Пэтнод Бертран М.

Большое шоу в Бололенде. Американская экспедиция по оказанию помощи Советской России во время голода 1921 года

На разрушенные города и опустевшие деревни по всей мрачной, унылой степи опустилась тяжелая пелена черного несчастья, безжизненного отчаяния. В эту атмосферу фаталистической безнадежности пришли представители этой далекой невероятной земли — Америки.

Гарольд Фишер, «Голод в Советской России», 1927 г.

Предисловие

Когда в 1921 году на Советскую Россию обрушился опустошительный голод, Соединенные Штаты ответили масштабной двухлетней кампанией помощи, которая боролась с голодом и болезнями и спасла миллионы жизней. К лету 1922 года американские кухни кормили почти одиннадцать миллионов советских граждан в день. В то время американская спасательная операция была названа «величайшей операцией двадцатого века». Сегодня об этом почти забыли.

Американская экспедиция состоялась, когда еще тлели угли русской революции 1917 года. Почти 300 американских работников гуманитарной помощи, большинство из которых ветераны Великой войны, были первой группой иностранцев, прорвавшихся через изоляцию России и ставших свидетелями и зафиксировавшими последствия революции. Они сделали это самым замечательным образом. Проникая в центр страны в долине Волги и за ее пределами, обладая неограниченной мобильностью и доступом, эти молодые люди ежедневно контактировали со всеми классами общества, от обедневших бывших аристократов до беднейших крестьян. Они также были первыми, кто на постоянной основе ознакомился со странным новым феноменом русского большевизма, известным американской публике по ужасающим и сенсационным газетным статьям.

В настоящем томе рассказывается об этой эпической истории, действие которой происходит в экзотическом Бололэнде, как любили называть большевистскую Россию работники гуманитарной помощи. Книга состоит из четырех частей. Часть расположена в хронологическом порядке, главы рассказывают основную историю голода и оказания помощи. Далее следуют три тематически организованных раздела, в которых рассматриваются — главным образом, но ни в коем случае не исключительно — в части II личные триумфы и трагедии работников гуманитарной помощи и их бенефициаров, в Части III политическое противостояние между этими эмиссарами американского капитализма и большевистскими комиссарами, которые изо всех сил пытались получить контроль над своими операциями, и в Части IV американо-российская культурная встреча, вызванная миссией гуманитарной помощи.

Воскрешая этот экстраординарный эпизод, эта книга рассказывает более широкую историю Русской революции и обнажает корни американо-советского соперничества, которое будет доминировать во второй половине двадцатого века.

Пролог. Корпуса будущего

В начале декабря 1921 года двадцатидевятилетний американец по имени Уилл Шафрот поселился в деревне недалеко от российского города Самара на реке Волга. Там он наткнулся на группу крестьян, копавших большую яму. Он отметил, что мужчины устали и «часто отдыхали во время своей работы», что не показалось ему чем-то необычным, поскольку он знал, что они голодают. Самара оказалась в эпицентре самого смертоносного голода в современной европейской истории, и многие жители долины Волги вели отчаянную борьбу за выживание. Будучи русскими, большинство из них были ветеранами той борьбы, но в 1921 году ее размах и интенсивность были ничем в памяти живущих. Мужчины, работающие в своей яме, как и очень многие люди в охваченном голодом регионе, обходились заменителями пищи — травой, сорняками, желудями, ветками, корой, корнями и кое-чем похуже.

В воздухе витали слухи о поедании трупов. Количество подтвержденных случаев будет расти в течение зимы, когда городские власти Самары закроют десять мясных лавок за продажу человеческого мяса. Одно сообщение об откровенном каннибализме, которое оказалось необоснованным, было особенно сенсационной историей, получившей огласку в европейской и американской прессе. В нем утверждалось, что руководитель американской миссии помощи пострадавшим от голода в Самаре был убит и съеден каннибалами. Имя жертвы не называется, но, судя по должности, это мог быть только Уилл Шафрот.

Именно Шафрот вместе с командой из нескольких десятков соотечественников-американцев прибыл в Россию в качестве работника по оказанию гуманитарной помощи в конце лета 1921 года после того, как из Москвы поступил призыв о помощи в борьбе с бушующим голодом на Волге. Он взялся за это задание в качестве члена Американской администрации помощи, широко известной АРА, под председательством Герберта Гувера. После окончания боевых действий во время Великой войны АРА Гувера успешно провело масштабную кампанию продовольственной помощи в Центральной и Восточной Европе. Шафрот служил в миссиях АРА в Германии, Чехословакии и Польше. Но трудности, над облегчением которых он там работал, не шли ни в какое сравнение с ужасами, свидетелями которых он стал в Советской России. Он считал себя довольно «прожаренным», пока не столкнулся со страданиями голодающих детей Самары, с их ножками-зубочистками и раздутыми «от голода животами». Самым ужасающим были изможденные, постаревшие лица. Войдя в так называемые детские дома — пункты сбора детей, брошенных родителями, — он был потрясен, обнаружив там высохших стариков и женщин, большинству из которых не исполнилось и десяти лет.

Именно этих несчастных американцы пришли спасти, их миссия состояла в том, чтобы прокормить миллион детей зимой 1921-22 годов. Но вскоре после прибытия в поволжские провинции в начале сентября бойцы АРА отправили сообщение в московскую штаб-квартиру о том, что массовый голод в России был катастрофой таких масштабов, что сокрушило бы даже грандиозное начинание АРА. Шафрот и его четверо соотечественников-американцев в Самаре в течение короткого времени руководили штатом из почти восьми тысяч местных жителей и действовали по всей провинции размером примерно в четыре пятых штата Нью-Йорк с населением, оцениваемым почти в 2,8 миллиона человек. К середине декабря самарские американцы достигли максимального уровня в двести тысяч детских обедов в день, которые подавались примерно на девятистах кухнях АРА.

По словам Шафрота, во время инспекционной поездки в начале декабря по деревням к югу от Самары было тревожно очевидно, что этих усилий будет недостаточно, чтобы остановить волну голода. Недавние снегопады затруднили поиск заменителей пищи, и крестьяне потребляли своих последних тягловых животных, чтобы остаться в живых. Во многих деревнях этого региона почти всех лошадей вскоре забили бы в пищу, как и коров, многие из которых к тому времени стали слишком слабыми, чтобы служить каким-либо другим целям.

По южной части Самарской губернии, куда сейчас направлялся Шафрот, верблюды выполняли обязанности вьючных животных. Он был удивлен, обнаружив верблюдов в сердце России, у него они всегда ассоциировались с «жаркими странами» — и все же они были здесь, «эти неуклюжие животные, с их медленным, почти педантичным шагом, тянущие тяжело груженные сани по снежному наст». Независимо от того, насколько заслуженной была их репутация выносливости, даже верблюдам требуется корм, чтобы продолжать идти; и поэтому они тоже теряли силу, а их численность сокращалась.

По пути следования Шафрот пришел в деревню с населением около трех тысяч жителей, в которой насчитывалось всего девять верблюдов и восемь лошадей. Коров было 150, но их забивали со скоростью десять в день. Жители-люди также быстро исчезали. Из 400 домов в деревне 175 были заброшены, жители умерли или ушли в поисках пищи. Шафрот заметил, что те, кто остался, вели себя так, словно были приговорены к смерти: «Усталость и безнадежная покорность крестьян были очень удручающими. Видя, как умирают более слабые члены сообщества, они сказали в своей фаталистической манере: «Еды больше нет. Мы тоже должны умереть. Спасутся только наши дети, которые едят на американских кухнях».

К настоящему времени в большинстве этих деревень мертвых было так много, что их хоронили в общих могилах. «Я видел груды совершенно обнаженных трупов, замороженных в самых гротескных позах, со следами того, что на них охотились бродячие собаки. Я видел эти тела — и это зрелище я никогда не смогу забыть — двое мужчин схватили их и бросили, как поленья в зияющую яму». В других местах трупы «просто складировали на складах, чтобы они гнили и разлагались». И были «ужасные истории», «рассказанные и часто подтвержденные», о людях, которые приходили в эти места ночью и отрезали конечности, чтобы съесть.

Возможно, такие кошмарные образы поддерживали усталых крестьян, которых Шафрот нашел копающими большую яму. С места происшествия пропал покойный, чьи похороны, предположительно, объединили этих людей в их общем предприятии. Он спросил их об этом, и они сказали ему, что готовят братскую могилу для будущих умерших: «Мы боимся, что у нас не хватит сил сделать это позже, поэтому сейчас мы пытаемся подготовить место для захоронения будущих трупов».

Вот мрачное свидетельство факта, который преследовал Шафрота на протяжении всей его инспекционной поездки: без срочного и экстремального вмешательства в долине Волги сотни тысяч российских детей и гораздо больше взрослых наверняка погибли бы к концу зимы. Казалось вероятным, что среди жертв будут некоторые из крестьян, которые боролись в яме до него. На самом деле, это казалось неизбежным. «Когда я смотрел на них, мне стало интересно, думал ли кто-нибудь из этих мужчин, что, возможно, он сам роет себе могилу».

Часть первая. Поле битвы при голоде. Кризис в России и реакция Америки

ГЛАВА 1. ВСТУПЛЕНИЕ

Послевоенные борцы с голодом в Америке, как правило, были хорошо образованными бывшими колобками лет двадцати с небольшим, и Уилл Шафрот соответствует этому грубому профилю. Сын бывшего губернатора штата Колорадо, он окончил Мичиганский университет в 1914 году и получил степень юриста в Калифорнийском университете в 1916 году. У большого числа гуманитарных работников учеба в бакалавриате была прервана призывом к войне. Шафрот поступил на службу в армию США в звании второго лейтенанта в августе 1917 года, через четыре месяца после того, как президент Вильсон втянул страну в Великую войну. В июне 1918 года капитан Шафрот отправился во Францию с Американскими экспедиционными силами (AEF), приписанными к Семьдесят восьмому полевому артиллерийскому полку Шестой дивизии.

Для AEF это была короткая война. В ноябре наступило перемирие, и солдаты Першинга приступили к различным оккупационным обязанностям. Назначение Шафрота привело его в Венгрию, где он в течение трех месяцев служил во внутренней военной миссии. Демобилизованный после подписания Версальского мирного договора в июне 1919 года, он присоединился к Американской администрации помощи (АРА). Это означало отложить его возвращение в Штаты и карьеру юриста, но, как и многие другие колобки, Шафрот подсел на Европу и предпочел продолжить Великое Приключение. И служба с ребятами Гувера была, пожалуй, самым великолепным способом добиться этого. Как сотрудник АРА он проработал месяц в Гамбурге, а затем десять месяцев в Праге, прежде чем его перевели в польскую миссию со штаб-квартирой в Кракове. Именно здесь он находился в августе 1921 года, когда пришла телеграмма с инструкциями готовиться к переводу в Россию.

Шафрот направился в Ригу, столицу Латвии, которая лишь недавно стала независимой страной, будучи отделенной от Российской империи во время войны. АРА кормила людей по всей Прибалтике с момента заключения перемирия, и поэтому теперь она могла рассчитывать на сотрудничество латвийских властей в реализации своего грандиозного российского проекта. Передовой отряд из семи американцев, все ветераны АРА, собрались в Риге в последнюю неделю августа и в спешном порядке готовились к своей экспедиции.

Людьми руководил Филип Кэрролл из Худ-Ривер, штат Орегон; то есть Худ-Ривер был тем местом, которое он заполнил в графе «домашний адрес» в своей анкете персонала АРА. Для большинства из этих странников к 1921 году дом был где-то давно и далеко. В свои тридцать шесть Кэрролл был примерно на десять лет старше среднего работника по оказанию помощи. Выпускник Вест-Пойнта в 1908 году, он вступил в армию в 1917 году, получив звание майора. Его биографический очерк АРА не содержит подробностей о его деятельности в AEF, но может многое рассказать о его опыте оказания продовольственной помощи, который был значительным. В 1919 году он служил в миссиях союзников, базирующихся в черноморских портах Новороссийск, Батум и Константинополь, а затем был начальником операций АРА в Сербии в 1919-20 годах, прежде чем возглавить гамбургское подразделение АРА. Кэрролл считался в организации ведущим кандидатом на то, чтобы возглавить любую будущую миссию АРА в России — большевистскую или постбольшевистскую, — для которой ему было поручено разработать планы действий на случай непредвиденных обстоятельств в 1920 году. Пока, хотя он должен был возглавить авангард в Москве и заложить основу русского подразделения, он не должен был быть его начальником.

Перед отправлением Кэрролл, Шафрот и другие ознакомились с последними отчетами об условиях в России от американских сотрудников по оказанию гуманитарной помощи, размещенных в Риге, а также от дипломатов и журналистов, проживающих в этом городе. С 1918 года информационная блокада сделала невозможным регулярное получение достоверных свидетельств из первых рук о событиях внутри большевистской России. В то время Рига служила Западу основным «постом прослушивания» в этой запретной стране. Как оказалось, географическая близость не давала никаких преимуществ тем, кто вел прослушивание. Город стал основным источником сенсационных историй об ужасах большевизма в Красной России, причем в самых стенах Кремля. Часто сообщалось, что большевики наконец-то отстранены от власти или вот-вот отстранятся, и такие слухи регулярно публиковались как факты в самых респектабельных европейских и американских газетах. Теперь, в 1921 году, блокада прессы была близка к падению, поскольку иностранным корреспондентам, не прошедшим проверку Кремлем на предмет их симпатий к большевизму, должно было быть разрешено въезжать в Россию и сообщать миру о голоде и других темах.

Какие бы выводы они ни почерпнули из своих брифингов в Риге, как только Шафрот и его коллеги из АРА пересекли границу и у них было несколько недель, чтобы увидеть все своими глазами, они поняли, насколько сложно пытаться понять, не говоря уже о том, чтобы донести правду о России. До конца своих дней они никогда больше не будут принимать газетные репортажи о Советском Союзе, не в последнюю очередь репортажи московских репортеров, за чистую монету.

Однако они позаимствовали у Риги несколько устойчивых выражений. Одним из них было прозвище большевиков, модное в благотворительных и дипломатических кругах Восточно-Центральной Европы: Боло. Шафрот был знаком с этим со времен своего пребывания в Кракове, и теперь у всего передового отряда это вошло в привычку. Вскоре после своего пребывания в стране боло американцы превратили это слово в непочтительно экзотическое название для большевистской России: Бололенд.

Что также запомнилось, так это термины, которые латыши в Риге использовали для поездки в Россию, «входя», и для выезда из нее, «выходя» — фразы, которые предполагали что-то смутно зловещее в этом действии. Сотрудники гуманитарной помощи использовали бы эту терминологию для обозначения своих собственных посещений Бололенда и выезда из него, хотя двое из них никогда бы не вышли оттуда.

Команда Кэрролла вылетела из Риги в Москву в 22:00 вечера в четверг, 25 августа. По словам коллеги, позже представившего себе тот момент, это было «Путешествие в Россию — и со спокойной надеждой и убежденностью, что как представители АРА они «сделают шоу успешным». На следующий день около 13:30 пополудни они прибыли в город Себеж, расположенный на границе с Россией. Здесь их задержали на четыре часа, задержку, которую они не могли объяснить, поскольку их документы от латвийских властей и советского представительства в Риге освобождали их от таможенного досмотра. Нервное нетерпение узнать, что находится на другой стороне, заставило их расхаживать по платформе, но на самом деле, сами того не осознавая, они уже начали процесс открытия. Через несколько дней они поймут, что задержки, нетерпение и разочарование были неизбежными чертами российской действительности. К тому времени их четырехчасовое ожидание на границе было очень старой историей. Следующим летом Шафрот охарактеризует это как «четыре часа ничегонеделания в обычной занятой славянской манере».

Их стремление продолжить миссию усиливалось тем фактом, что ветераны АРА, такие как Шафрот, ожидали этого момента более двух лет. Нельзя сказать, что привлекательность России была присуща только американским работникам гуманитарной помощи, поскольку многим европейцам также было очень любопытно заглянуть туда. Даже до потрясающих событий 1914 года и леденящих кровь историй о большевизме, рассказываемых на Западе в течение предыдущих четырех лет, поездка в Россию считалась чем-то вроде приключения жителями «цивилизованного» мира. Фанфары, сопровождавшие проводы вечеринки АРА, усилили это впечатление, как указал Шафрот в своем первом письме матери: «С нами был «киношный» человек из Universal News, он снимал нас по очереди на латвийской границе и отправлял обратно фотографии, чтобы мы могли появиться на экране. Огромное количество людей в Риге, которые хотели поехать с нами, волнение при подготовке и отъезде, специальные автомобили и киноман — все это придало этому мероприятию великолепную атмосферу приключений».

Задержка дала новым знаменитостям возможность оценить момент в перспективе. Они были первой полуофициальной делегацией американцев, прибывшей в большевистскую Россию за два с половиной года — то есть, если не принимать во внимание несколько тысяч незваных солдат американского экспедиционного корпуса, которые высадились на российском севере и дальнем востоке в 1918 году, задержавшись в Сибири на полтора года. Это беспрецедентное вмешательство в истории отношений между двумя странами на протяжении десятилетий впоследствии будет служить символом американо-советской вражды.

Такого печального поворота в американо-российских отношениях нельзя было предвидеть в марте 1917 года, когда династия Романовых рухнула неожиданно и без особого кровопролития — событие, известное как Февральская революция, потому что российский календарь в то время отставал от Западного на тринадцать дней и приходился на этот месяц. Февральская революция началась с протестов рабочих против нехватки продовольствия, которые затем переросли в промышленные забастовки и переросли в массовые политические демонстрации против войны и самодержавия. Отказ петроградского гарнизона стрелять по толпам протестующих ознаменовал конец имперской власти. Царь Николай II, вернувшийся в столицу после своего личного командования рушащимися военными усилиями России на фронте, был вынужден отречься от престола в пользу своего брата, который отказался от престола. Совершенно неожиданно Россия перестала быть абсолютной монархией.

В Вашингтоне это стало очень хорошей новостью для Вудро Вильсона, который стремился преодолеть изоляционистские настроения среди американской общественности и оправдать втягивание Соединенных Штатов в войну в Европе. Российское самодержавие с последних десятилетий прошлого века становилось все более непопулярным среди американцев из-за своих деспотических методов и вряд ли вызвало бы энтузиазм в качестве потенциального союзника в военное время. Теперь, когда царь устранен — не говоря уже об императрице Александре немецкой крови и, несколькими месяцами ранее, нелепой фигуре Распутина, — Вильсон может объявить Россию «подходящим партнером лиги чести» в борьбе против кайзера. Был расчищен путь для идеалистического изображения войны Уилсоном как борьбы за то, чтобы «сделать мир безопасным для демократии».

На более практическом уровне официальные лица США и союзников полагали, что эта недавно освобожденная Россия, избавленная от репрессивного и неэффективного самодержавия, а также от немецкого влияния и интриг при дворе Романовых, проведет более эффективную борьбу на поле боя, которую искренне поддержит русский народ, который теперь сам контролирует свою судьбу. Уилсон многое сделал для поощрения такого мышления среди американцев, делая несдержанные публичные высказывания о якобы демократической природе русского народа, как будто имперский режим не имел законных корней в России. Однако такой оптимизм был неуместен, и после Февральской революции страна быстро развалилась.

Временное правительство, пришедшее на смену самодержавию, состоявшее поначалу из консервативных и либеральных деятелей старого режима, оказалось неспособным установить свою власть над страной. Изолированный в Петрограде, он не смог организовать местные ветви власти, поскольку политические и социальные структуры России просто развалились. Что значительно усложняло дело, так это то, что в Петрограде власть Временного правительства с самого начала была оспорена Советом рабочих и солдатских депутатов. Петроградский совет состоял из членов социал-демократических и радикальных партий и группировок, представлявших рабочие и солдатские гарнизоны столицы. Они отказались взять власть в свои руки, предпочитая вместо этого следить за деятельностью Временного правительства. Это противостояние, получившее название «двоевластие», вылилось в восьмимесячную нервную дуэль. Вскоре по всей стране возникли другие советы — советы рабочих, солдатских, а позже и крестьянских.

В Петрограде в 1917 году наблюдалось прогрессирующее ослабление предварительной власти Временного правительства в серии кабинетов, все более склоняющихся влево, каждый из которых, в свою очередь, был подорван своей неспособностью обратить вспять поражения русской армии на фронте и справиться с экономическим кризисом, связанным с продолжением войны, особенно с углубляющимся продовольственным кризисом. Рабочие и солдаты становились все более радикализированными по мере того, как российская политика в целом скатывалась влево. Пошатнулось, а затем пошатнулось в августе, когда генерал Лавр Корнилов развернулся и двинул свои войска на Петроград, вынудив премьер-министра Александра Керенского заручиться поддержкой радикалов и даже снабдить их оружием для защиты столицы. Корнилов так и не добрался до Петрограда, но дни Керенского и Временного правительства были теперь сочтены.

Наибольшими выгодоприобретателями от дела Корнилова были большевики Ленина. Несмотря на незначительное влияние в начале революции, в июле их перспективы казались мрачными после того, как их нерешительная попытка захватить власть привела к аресту Троцкого и других большевиков и отправила Ленина скрываться в Финляндию. Наступление Корнилова на Петроград изменило их судьбу, лишив их статуса вне закона и позволив красной гвардии вооружиться. Обещания большевиков о «Земле, хлебе и мире» и ленинский лозунг «Вся власть Советам» помогли им завоевать растущую поддержку среди рабочих и солдат. В сентябре Партия получила большинство в Петроградском совете и продолжала набирать политическую силу в других городских советах.

Теперь Ленину этого было более чем достаточно. Из своего финского убежища он призывал своих партийных помощников свергнуть Временное правительство. Некоторые из них сопротивлялись этому призыву к революции, но в ночь с 6 на 7 ноября, после блестящего выступления Троцкого, большевики захватили власть от имени Съезда Советов, который собрался в столице. Эта Октябрьская революция — еще одно обозначение, определенное старым календарем, — не встретила особого сопротивления в Петрограде, где Партия, по выражению Ленина, «обнаружила власть, лежащую на улицах, и просто подобрала ее». «Штурм» Зимнего дворца на самом деле был решительно неромантичным событием, и перед его началом Керенский обратился в бегство и покинул страну. Большевистская революция увенчалась успехом в других городах с большим трудом, а в Москве — со значительным насилием и потерей нескольких сотен жизней. Ленин провозгласил образование первого рабочего государства — «диктатуры пролетариата» — и призвал трудящихся всего остального мира объединиться и свергнуть своих капиталистических угнетателей.

Сначала большевики правили в непростой коалиции с левым крылом популистской партии социалистов-революционеров, известной как Левые эсеры. Этому соглашению было суждено просуществовать недолго. Перерыв наступил весной 1918 года и привел к насилию летом, когда большевики двинулись на подавление левоэсеровского восстания. Непосредственной причиной раскола с левыми эсерами были разногласия по вопросам внешней и аграрной политики, но разрыв был неизбежен, потому что партия Ленина в любом случае была идеологически и программно предрасположена к однопартийной диктатуре. В январе большевики отменили Учредительное собрание, на тот момент самый демократически избранный национальный орган России, в котором они занимали лишь меньшинство мест. Собрание было разогнано на второй день своего существования. К лету 1918 года большевики устранили своих соперников за власть с помощью репрессивных мер, которые переросли в Красный террор после 30 августа, даты, когда пуля наемного убийцы тяжело ранила Ленина. Партия была высшим правящим органом, хотя она предпочла осуществлять власть через механизм советов, на местном уровне и в центре, где были сформированы правительственные министерства. Троцкий присвоил им подрывной ярлык «Народные комиссариаты».

На Западе все это было встречено выражениями ужаса и насмешливого недоверия. Мало кто ожидал, что эксперимент продлится дольше нескольких дней или недель, после чего к власти в России придут разумные люди. Но кошмар продолжался.

Большевики пришли к власти, осудив «империалистическую» войну и призвав к миру. В первый день своей революции они издали Декрет о мире, который призывал к прекращению военных действий без аннексий и контрибуций и который фактически положил конец участию России в войне. Чтобы продемонстрировать, что у них не было намерения играть по установленным правилам, они приступили к публикации секретных договоров между Россией и союзниками.

Худшие опасения Альфи не оправдывались до марта 1918 года, когда советское правительство подписало сепаратный мир с немцами, Брест-Литовский мирный договор. Идея Ленина— которая победила, несмотря на ожесточенное сопротивление внутри партийного руководства, заключалась в том, что такой мир был необходим для того, чтобы предотвратить наступление Германии и спасти революцию, дав ей «передышку». В конце концов, большевистская авантюра в обмен на пространство и время окупилась, хотя в краткосрочной перспективе Советская Россия заплатила очень высокую цену, пожертвовав примерно третью территории Европейской России, включая Украину, прибалтийские провинции и российскую Польшу, и примерно половиной промышленного потенциала имперской России и производства продуктов питания. И с этого момента большевистские обсуждения будут проходить в Кремле: наступление Германии на Петроград помогло ускорить перенос резиденции правительства в Москву 10 марта.

В течение нескольких недель после Брест-Литовска белые армии организовывались на периферии, а в России назревала гражданская война. В конце лета Соединенные Штаты и Великобритания отправят экспедиции на российский север, в Архангельск и Мурманск, а также в Сибирь. Связь между Гражданской войной в России и интервенцией союзников была источником разногласий среди историков.

Высадка союзников на севере была вызвана опасениями, что военное снаряжение, которое было отправлено добольшевистским правительствам России и хранилось там, может попасть в руки немцев. Таким образом, операция не была антибольшевистской по своему происхождению — действительно, изначально между союзными войсками и советскими властями в Мурманске существовало открытое военное сотрудничество, хотя вскоре оно стало таковым. Самые серьезные бои произошли в Архангельске, где 4 сентября 1918 года сорок пять сотен американцев высадились на берег под британским командованием и вступили в столкновение с советскими войсками. Великая война закончилась 11 ноября, но погодные условия сделали невозможным немедленный вывод войск, и совместные американо-британские силы продержались всю морозную зиму. Американцы ушли к июлю 1919 года; британцы — к сентябрю. В общей сложности в Архангельске от различных причин, связанных и не связанных с битвой, погибло около пятисот британцев и американцев.

В ходе сибирской интервенции было гораздо меньше жертв, но политические последствия, которые она вызвала, были гораздо большими. Джордж Ф. Кеннан посвятил себя тщательному изучению сложной череды событий, приведших к решению о вмешательстве в Сибирь; как он сказал бы, это история, которая не поддается краткому описанию. Здесь, как и на севере, первоначальная мотивация союзников — или, по крайней мере, главных государственных деятелей в Вашингтоне — была антигерманской, основанной на страхе, что немецкие и австрийские военнопленные в России могут каким-то образом вызвать беспорядки на бывшем восточном фронте. Для последующих поколений это может показаться подозрительным, даже смешным, но только потому, что мы знаем, чем обернулась война и как мало у немцев осталось сил для борьбы.

Фактическим толчком к интервенции союзников в Сибирь стал кризис с участием чехословацкого легиона численностью около тридцати пяти тысяч человек, который был отрезан от антигерманской борьбы после закрытия восточного фронта и который теперь пытался покинуть Россию через Сибирь. Чехословацкие солдаты были растянуты вдоль Транссибирской магистрали от Волги до Сибири, когда в мае они попали в передрягу с войсками Красной Армии, пытавшимися разоружить их. Военные действия вспыхнули на большом участке Транссиба, который чехословацкий корпус, по сути, захватил, поставив большевиков перед военным кризисом как раз в тот момент, когда начиналась Гражданская война.

Каким бы невероятным это ни казалось, непосредственной причиной американского решения вмешаться в Сибирь было желание прийти на помощь этим воюющим чехословакам, не в последнюю очередь потому, что это соответствовало представлению Вильсона о том, что Америка встанет на защиту «малых народов» Европы — во всяком случае, избранных. Конечно, это было не единственным соображением президента. Официальные лица в Вашингтоне также были несколько обеспокоены тем, что японцы могут попытаться воспользоваться нестабильным моментом и распространить свое влияние на российский дальний Восток. Другие государственные деятели, американские и особенно европейские, несомненно, с самого начала имели в виду использовать кризис чехословацкого легиона как предлог для вмешательства и восстановления восточного фронта. И если для этого требовалось отстранить большевистский режим от власти, то тем лучше.

Невозможно оценить относительный вес, который Уилсон придавал каждому из этих соображений в какой-то момент в своем перегруженном и непостижимом уме. Сложность обоснования того, что американское вмешательство носило антинемецкий характер, связана с календарем. Решение о вмешательстве в Сибирь было принято в первую неделю июля, а американские войска высадились во Владивостоке в августе. К ноябрю Германия была разгромлена, однако почти семь тысяч солдат Американского экспедиционного корпуса оставались в Сибири полтора года и ушли оттуда только в апреле 1920 года. Очевидно, что интервенция стала антибольшевистским предприятием, хотя в какой именно момент и в какой степени это произошло, является предметом научного спора.

Сам Уилсон с самого начала был невольным интервентом. Физически нездоровый и умственно озабоченный Версальским миром и своими планами относительно Лиги Наций, он был убежден британцами пересмотреть определение Сибирской экспедиции и оказать американскую поддержку Белой армии адмирала Александра Колчака, когда она добилась военных успехов против красных весной 1919 года. АЭФ также якобы осталась, чтобы выполнить обязательство по оказанию помощи межсоюзническому комитету в эксплуатации Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог, но сегодня мало кто попытается извлечь из этого большую пользу.

Какими бы ни были мотивы отправивших их официальных лиц, американские солдаты на местах практически не участвовали в боевых действиях, участвуя лишь в нескольких стычках с большевистскими войсками. Более серьезной заботой было поддержание мира с бандами местных казаков и ведение деликатной дипломатии с британскими и японскими офицерами. В конце концов, военный эффект интервенции был незначительным, но политически ее влияние было пагубным. Это позволило советскому правительству сплотить патриотическую поддержку России Красному делу, забив тревогу против иностранного захватчика, и в течение десятилетий после этого это служило Кремлю пропагандистской дубинкой против империалистов за то, что они пытались задушить младенческую революцию в ее колыбели.

Настоящие действия, Гражданская война красных против белых, были жестокой борьбой, которая длилась почти два года. Наиболее ожесточенные бои происходили с середины 1918 по конец 1919 года. Большевики ответили на вызов Белых, создав изначально разношерстную Красную Армию под сильным руководством харизматичного Троцкого, который привлек к этому делу бывших офицеров царской армии, находившихся под бдительным присмотром политических комиссаров. В начале наступления мало кто дал бы этой наспех созданной армии шанс на сражение, но белые силы никогда не были такими грозными, какими казались, на поле боя действовали три отдельные армии — колчаковская, наступающая из Сибири, Деникинская с Украины и Юденичевская с северо-запада — каждая соперничала за политическое господство, и каждой в большей или меньшей степени мешало в тылу периодическое сопротивление крестьян, которые не желали видеть возвращения помещиков и старых порядков. Троцкий, как военный комиссар, наилучшим образом использовал эту разобщенность белых и советское господство над консолидированным географическим образованием с Москвой в центре. Белая волна была повернута вспять осенью 1919 года, и окончательная победа была одержана к концу года, хотя спорадические бои продолжались еще долго в 1920 году.

Последним значительным военным эпизодом революционного периода была русско-польская война 1920 года. Польша стала независимым государством в Версале, ранее она была разделена между Россией, Австрией и Германией. Поляки начали военные действия в апреле 1920 года, когда маршал Пилсудский перешел в наступление, взяв Киев 7 мая. Но польская армия переусердствовала, и наступление Пилсудского было обращено вспять к июню, когда Красная Армия начала наступление на запад, достигнув окраин Варшавы в июле. Это вскружило головы в Кремле, прежде всего Ленину, поскольку реалист из Брест-Литовска теперь был опьянен возможностью спровоцировать революцию по всей Европе, установив советскую власть в Польше. На этот раз настала очередь Красной Армии выйти из-под контроля, что открыло путь для успешного польского контрнаступления. К октябрю война закончилась, и граница Польши с Россией значительно сместилась к востоку от того, что предлагали дипломаты союзников в Версале.

К концу 1920 года Советская Россия больше не находилась в состоянии войны. Ей удалось вернуть себе восточные территории вплоть до Тихого океана, и в начале 1920-х годов благодаря напряженной политической работе и некоторому наращиванию военной мощи она реинкорпорировала южные территории старой империи. На западной границе большевикам удалось отменить большую часть унижения, нанесенного Брест-Литовским соглашением, вернув Украину, которая была полем непрерывных сражений в течение трех лет и теперь кишела антисоветскими партизанами. В противном случае Россия потеряла бы свои польские владения, а Прибалтийские государства получили бы независимость, а Бессарабия перешла к Румынии. С возвращением этих земель пришлось бы подождать до окончания следующей мировой войны.

Вот почему в августе 1921 года Шафрот и другие американские работники гуманитарной помощи предавались беспокойным размышлениям на железнодорожной платформе в городе Себеж на латвийско-российской границе.

Люди из партии ара работали на периферии Русской революции. Из всего, что они слышали об этом, они не могли не испытывать некоторого беспокойства. Боевые действия прекратились, но, по-видимому, не прекратились операции печально известной ЧК, политической полиции, проводившей Красный террор. Предполагалось, что дни террора закончились, но кто мог сказать наверняка?

На данный момент самым тревожным объектом в поле их зрения был шерстяной головной убор с верблюжьей козырьком, который служил каской солдату Красной Армии. В Себеже и на всех других станциях по пути следования они обнаружили многочисленные следы войск Троцкого. Во плоти краснокожие воины оказались совсем не похожими на внушительные фигуры западных мифов: их форма была поношенной, плохо сидящей и часто неполной; их винтовки, казалось, давили на их костлявые плечи; большинство из них казались простыми мальчишками. Но чтобы обратить внимание на эти детали, нужно было выйти за рамки отвлекающего головного убора. Шафрот описал его как «остроконечную шляпу типа авиаторского шлема с подвернутыми ушанками и большой красной звездой над козырьком, дизайн которой молва приписывает Троцкому». На некоторых вид этого Боло-нововведения произвел комический эффект. Гарольд Фишер, официальный историк АРА, который приехал в Россию несколько месяцев спустя, сказал, что это выглядело «для всего мира как неэффективно замаскированный ночной колпак».

После задержания на границе путешественники снова отправились в путь, вглядываясь в окна своих железнодорожных вагонов в поисках признаков голода, который привел их сюда. Шафрот отметил, что крестьяне были немного более оборванными, чем он привык видеть в Польше, что скота было мало и что на полях работали в основном женщины. Но пока не было никаких указаний на условия голода в сельской местности; напротив, на каждой железнодорожной станции они находили фрукты, хлеб и овощи для продажи.

Однако именно на этих же станциях передовой отряд столкнулся с первыми признаками трудностей, включая голод, в виде поездов с жалкими беженцами, направляющимися из России. Каждый поезд состоял из двадцати-тридцати товарных вагонов, битком набитых оборванными, умирающими от голода людьми. Однако они не были беженцами, спасающимися от голода. Этими несчастными были поляки, литовцы, латыши, эстонцы и другие, которые бежали в глубь России перед наступлением немецкой армии и которые теперь возвращались домой после пяти лет, проведенных на юго-востоке России в качестве изгнанников — сначала внутренних, затем иностранных. Сказать, что они были репатриированы, не совсем точно, поскольку на момент их отъезда их страны не существовали как независимые государства. Какими бы несчастными они ни были в своем нынешнем состоянии, некоторым, должно быть, было мучительно любопытно, что стало с их родиной, не говоря уже об их домах, в их отсутствие.

Американцы прослушали переводы отдельных рассказов о горе. Один поезд находился в пути из Туркестана со 2 июля, и этот факт заставил американцев задуматься о состоянии российского транспорта на дальнем конце Москвы. Кэрролл отметил, что поезда и оборудование, используемые на линии Рига-Москва, предположительно одни из лучших из имеющихся, оказались сильно изношенными, что не предвещало ничего хорошего для условий внутри страны. Поездка из Риги в Москву была примерно такой же, как из Нью-Йорка в Кливленд, пятнадцатичасовое путешествие по Соединенным Штатам в те дни. В довоенной России поездка занимала около двадцати двух часов, тогда как передовой отряд АРА — как оказалось, вовремя, даже с задержкой на границе — прибыл в Москву почти через два дня после отправления, в субботу вечером, 27 августа, около 6:00 вечера.

По прибытии на московский Виндавский (Рижский) вокзал Кэрролла и его людей встретили два неизвестных советских чиновника, один из которых представлял Народный комиссариат иностранных дел, другой — комитет помощи голодающим советского правительства. Хозяева заметили, что на вечеринке было семь американцев, и отметили, что они подготовились к приему только троих: жилье было доступно не сразу для всех. Это было, как минимум, убедительное знакомство с ужасающей нехваткой жилья в Москве. Однако гораздо более тревожным было то, что это, казалось, предвещало будущее сотрудничество между АРА и советскими властями. В связи с этим экстраординарным событием — прибытием в большевистскую Россию американских работников по оказанию помощи пострадавшим от голода, которым было поручено спасти миллион детей от голодной смерти, более чем трем спасителям не хватило спальных мест.

Виндавский (Рижский) вокзал

Кэрролл сказал этим чиновникам, что это вопрос «все или ничего» и что вся партия АРА останется в своем железнодорожном вагоне еще на одну ночь и решит вопрос с жильем на следующий день. В этот момент официальные лица напомнили Кэрроллу, что следующий день — воскресенье. Поскольку это выходной день, даже в столице безбожного коммунизма, ничего нельзя было сделать, чтобы обеспечить размещение американских гостей до понедельника.

Сообщается, что в нескольких сотнях миль к востоку от Москвы бушевал голод, затронувший почти тридцать пять миллионов человек. Эти американские борцы с голодом очень спешили продолжить борьбу. У советских чиновников было другое представление о том, что значит спешить.

Их прием выбил часть духа из американцев. Кэрролл, Шафрот, Джон Грегг, Ван Арсдейл Тернер, Джон Лерс, Коламба Мюррей и Гарри Финк могли только качать головами и гадать, не было ли это самой ужасной вещью, о которой они когда-либо слышали. Возможно, так оно и было, но им было суждено пережить более странные вещи в предстоящие месяцы.

Вынужденный день отдыха дал американцам возможность осмотреть Москву. Шафрот никогда не был в России, поэтому его день был наполнен первыми впечатлениями туриста, например, от византийских луковичных куполов русских православных церквей. Безвкусный храм Василия Блаженного на Красной площади, по его мнению, был похож на Кони-Айленд или Луна-парк. Кремль выглядел во многом так, как его описывал Бедекер: хотя одна башня была покрыта строительными лесами, на его стенах из красного кирпича не было никаких признаков повреждений от революции. Москва пострадала не столько от уличных боев, сколько от запущенности и экономических трудностей. В то время как основные административные здания были в приличном состоянии, многие офисные и жилые строения находились в плохом состоянии. Некоторые из них сгорели уже несколько лет назад; другие были снесены или потрошены на топливо; во многих не было окон.

Улицы города были в удручающем состоянии. Ходили троллейбусы, но уличных фонарей было мало, что придавало городу пустынный вид после наступления темноты. Москва в те дни была местом не страданий, а, скорее, серости и безнадежности, грязи и разложения. Прибывшие иностранные корреспонденты, которые обсуждали это между собой, согласились, что наиболее подходящим сравнением был Лилль после четырех лет немецкой оккупации. Повсюду были руины.

Осмотревшись, Шафрот написал своей матери, что Москва сегодня «самый депрессивный город в мире». Ему показалось, что обычные жители покинули мегаполис, и их места заняли крестьяне из окрестностей, «не имеющие понятия о чистоте или санитарии». Город, писал он, «кажется, снова встал на путь средневековой цивилизации». Американца, даже европейца, который никогда не был в России, деревенский вид москвичей в 1921 году мог легко ввести в заблуждение, поскольку Москва всегда была чем-то вроде большой деревни. Люди на улицах, одетые в «самую неописуемую одежду, которую только можно себе представить», и преобладание крестьянского типа, особенно женщин с шарфами, в сандалиях или идущих босиком — это напоминает московских пешеходов из рассказов путешественников до 1914 года.

Тем не менее, внешний вид изменился, одним из основных отличий является ярко выраженная военная нотка в одежде мужчин. Большинство из них не служили активно в Красной Армии, но были демобилизованными солдатами Императорской и Красной армий или другими гражданскими лицами, одетыми в форму этих армий или ее отдельные части: солдатскую фуражку здесь, бриджи и обмотки там, военную шинель там или какую-то их комбинацию. Даже «Гордость Троцкого», по словам Шафрота, была экипирована довольно броско: «И войска Красной Армии были повсюду. Их униформа такая же разнообразная, как и у врагов, с которыми они сражались последние три года».

По крайней мере, один из этих разношерстных экземпляров, ступающих по брусчатке Москвы, был частично одет в форму американской армии. На самом деле он был американским солдатом по имени Викорен, который двумя годами ранее отправился в Сибирь с американским экспедиционным корпусом, Тридцать первым пехотным полком. Когда он рассказывал Кэрроллу свою историю «после вечеринки», он не смог вернуться в свой полк. Похоже, это была прощальная вечеринка, но не такая, какую представлял себе Викорен, потому что Тридцать первый отплыл из Владивостока без него. Предоставленный самому себе, он решил пересечь Сибирь и прибыл в Москву шестнадцать месяцев спустя. Он выразил заинтересованность в возвращении домой.

Вечером воскресного отпуска Шафрот и его коллега поехали в конном экипаже к Большому театру и обратно. Им показалось странным, что они проехали полмили, прежде чем увидели кого-то в белом воротничке. «Не осталось среднего класса, не осталось буржуа. Есть только комиссары и народ».

В каком-то смысле он был прав. Революция привела к тому, что сложная социальная структура России рухнула в кучу, отбросив привилегированные классы на дно. Аристократия, духовенство и буржуазия перестали существовать как организованные образования, остались только рабочие, крестьяне и государственные бюрократы. Но, конечно, отдельные остатки некогда привилегированных классов все еще ходили по улицам в 1921 году. Бывшие зажиточные люди заложили свою старую одежду или иным образом пытались, в целях самосохранения, одеваться так, чтобы более или менее сливаться с трудящимися массами. Нетренированный глаз Шафрота пока не мог уловить разницу, но со временем он научился отличать людей от «бывших людей», как стали называть обездоленных.

Как и Шафрот, Кэрролл нашел московский пейзаж «самым удручающим». Он тоже отметил поношенную одежду, хотя жители Москвы оказались гораздо лучше накормлены, чем он ожидал. Возможно, он подумал так, потому что у него были такие низкие ожидания от участия. Мужчины АРА, сталкиваясь с трудностями по всей Центральной Европе, обнаружили, что худшие условия в городских центрах, не в последнюю очередь в столицах, где хлеба было меньше всего, в то время как в сельской местности, вообще говоря, было не так плохо. Таким образом, ситуация в России потребовала от этих работников по оказанию помощи некоторых психологических корректировок, начиная с того факта, что кризис перерос в полномасштабный голод, ударив непосредственно по фактическим производителям продовольствия. Сама Москва пока практически не пострадала, поскольку фактическое место катастрофы находилось в пятистах милях к востоку от столицы. Как только они прибудут на место происшествия, они обнаружат, что в большом количестве голодали те, кто обрабатывал землю, сами крестьяне, а не городские жители. Осознание этого произойдет достаточно скоро, но пока, наблюдая за относительной удовлетворенностью жителей Москвы — несмотря на гнетущую атмосферу города — бойцы передового отряда выразили легкое облегчение.

Реакция Кэрролла была бы совершенно иной, если бы он приехал в Москву и Петроград в 1919 году, когда царил настоящий голод, свирепствовала эпидемия холеры и люди падали замертво на улицах. Это произошло в самый напряженный период Гражданской войны, когда Красная Россия была отрезана от основных зерновых регионов, в результате чего запасы продовольствия в городах иссякли. Приоритетом большевистского режима было прокормить своих основных избирателей: солдат Красной Армии, заводских рабочих и быстро растущие легионы правительственных бюрократов. Почти все голодали во время смуты, но особенно уязвимыми были бывшие аристократы и представители среднего класса — торговцы, учителя, профессора, писатели, юристы, архитекторы, инженеры и другие. Хотя многие нашли работу в государственной бюрократии и, следовательно, могли претендовать на правительственный продовольственный паек, и хотя некоторые интеллектуалы с хорошими связями нашли благодетелей среди более просвещенных большевиков, такие люди погибли в непропорционально большом количестве во время Гражданской войны. Жертвы обычно медленно умирали от голода, холода и болезней во время того, что выжившие теперь помнят как черные годы с 1918 по 1920 год.

Москвичи стремились рассказать прибывающим американцам о своих страданиях в те мрачные дни, но, по их словам, в августе 1921 года они просто сильно недоедали, были больны и измучены. Кэрролл заметил: «Народ вялый в степени, даже большей, чем самые покладистые сербы». Вялый, но не безжизненный.

При наличии средств еду можно было приобрести, но не в обычных розничных магазинах, поскольку большинство из них были заколочены, то есть там, где доски все еще были на месте. На Кузнецком мосту, некогда главном торговом проспекте, Шафрот насчитал только один открытый магазин из каждых десяти или пятнадцати, большинство из которых были цветочными и парикмахерскими. Тот факт, что так много парикмахеров так быстро вернулись к работе, показался ему странным. На самом деле, немало из этих салонов были прикрытием для бутлегеров, но Шафрот отбыл на Волгу прежде, чем успел разгадать эту маленькую тайну.

Что касается продовольственных и других магазинов, которые открылись, то в большинстве случаев весь ассортимент их товаров был выставлен на витринах. Гораздо больше покупок и продаж происходило за пределами действующих магазинов. На Кузнецком мосту и на многих других улицах пожилые женщины и дети продавали вразнос маленькие корзинки с яблоками, грушами и сливами. Они сидели на корточках вдоль тротуара, по пять-шесть человек в каждом квартале.

На сегодняшний день большая часть торговли велась на рынках под открытым небом, которые иногда достигали размеров двух или трех городских кварталов и содержали сотни киосков. Здесь, в пределах видимости, если не всегда в пределах ценового диапазона, продаются хлеб, овощи, мясо, фрукты, яйца и другие деликатесы трудных времен. Еда — это не все, что предлагалось на этих базарах, которые напоминали огромные блошиные рынки. Люди приносили свои безделушки, безделушки, старую одежду — «практически все, что можно купить или продать», что означало все, что им удалось спасти от старых времен. Шафрот назвал большой рынок, под которым он, должно быть, имел в виду хорошо известную Сухаревку, «очень примечательным зрелищем».

Большая часть обмена осуществлялась в форме бартера, поскольку рубль практически полностью обесценился из-за инфляции. Обменный курс в тот конкретный день — а никогда нельзя быть слишком привязанным ко времени — составлял тридцать четыре тысячи рублей за доллар. Человек мог получить обед в одном из немногих открытых ресторанов за пятьдесят-шестьдесят тысяч рублей. Использование валюты означало ношение с собой толстой пачки тысячерублевых банкнот, которые обычно отсчитывались как «пять», «десять» или «двадцать», при этом подразумевалось «тысяча». То, как так много находчивых москвичей накопили такое большое количество бумажных денег, озадачивало американцев, как и многих россиян, но каким-то образом им это удалось. Правительство выплачивало большую часть заработной платы продовольственными пайками — в то время обычно черным хлебом и небольшим количеством сахара, — дополняемыми раз в месяц тоненькой тысячерублевой купюрой, на которой далеко не уедешь: на рынке 28 августа яйца стоили две с половиной тысячи рублей каждое, черный хлеб — семьсот рублей фунт.

Американцы задавались вопросом, откуда взялась эта еда во время голода и как она попала в Москву. Они смогли убедиться в этом сами после того, как вернулись со своей воскресной экскурсии и провели ночь в своем железнодорожном вагоне. По часам был поздний вечер, но поскольку на границе они перевели свои часы на три часа вперед, чтобы перевести себя на российское время, было еще светло. Это позволило им наблюдать незабываемую сцену, когда поезд подъезжает к станции и «идеальная толпа» мужчин, женщин и детей забирается в его пустые товарные вагоны, представляя собой «очень фантастическое зрелище в полумраке».

То, свидетелями чего стали сотрудники гуманитарной помощи в этой отчаянной схватке, было наглядным свидетельством почти полного краха российской системы распределения продовольствия. Фактически, годы потрясений почти полностью разорвали экономическую связь между городами и сельской местностью.

Продовольственный кризис в России начался уже во время войны, отчасти как следствие перемещения населения, вызванного мобилизацией военного времени, но также и из-за административной некомпетентности и коррупции царского правительства. Военная блокада портов на Балтийском и Черном морях Центральными державами остановила российский экспорт зерна и сырья, а также импорт промышленных и потребительских товаров, что привело к переизбытку продовольствия, которое у крестьян не было стимула продавать из-за низких цен на сельскохозяйственную продукцию и из-за того, что не на что было обменять свою продукцию. Это привело к острой нехватке продовольствия в городах, поскольку голод пришел в Москву и Петроград уже в 1916 году. В ответ правительство было вынуждено установить цены на продовольствие и принять меры, чтобы заставить крестьян сдавать зерно государству.

Еда была центральным фактором в начале и ходе революции 1917 года. Февральская революция, свергнувшая Романовых, началась как хлебный бунт, и нехватка продовольствия во многом способствовала политической радикализации в 1917 году. В своих собственных все более отчаянных попытках найти решение проблемы Временное правительство установило государственную монополию на зерно. Тем не менее, оно отказалось действовать по важнейшему, связанному с этим вопросу перераспределения земли, предпочтя дождаться созыва Учредительного собрания, чрезвычайного органа, целью которого было бы решение таких фундаментальных вопросов. Но революция в сельской местности не будет ждать обсуждений в демократически избранных органах. Крестьяне взяли дело в свои руки, разделив между собой поместья дворян и церковные земли, процесс, катализированный возвращением в деревни солдат-крестьян, дезертировавших с фронта, чтобы принять участие в том, что, по слухам, было мифическим «черным разделом» земли — для изголодавшегося по земле русского крестьянства это эквивалент пресловутого Святого Грааля.

Аграрная революция была уже в самом разгаре, затем, к моменту прихода большевиков к власти в ноябре, революция, которую их политика только ускорила. Советский декрет «О земле» провозглашал, что земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает, и крестьяне в глубине своей русской души всегда считали это правдой и поэтому не нуждались в поощрении, чтобы действовать в соответствии с ним. На данном этапе большевики просто плыли на волне революции, позволяя крестьянам добиваться своего в разграблении крупных земельных владений и разграблении господских домов. Популистский декрет «О земле», который обобществил землю и который большевики, по сути, исключили из программы своих временных союзников по левым социалистам-революционерам, «отдал» землю крестьянам в силу политической целесообразности. Только в феврале 1918 года правительство Ленина начало отстаивать свои марксистские принципы, национализировав всю землю, то есть предъявив законные права на нее государству. Конечно, это государство было еще неспособно предпринять какие-либо действия в связи с подобной бумажной национализацией, но февральский декрет обозначил направление, в котором намеревались идти большевики.

Нарастающая аграрная революция привела к значительному обострению продовольственного кризиса, что, в свою очередь, побудило советский режим предпринимать все более агрессивные действия. Этот дрейф в сторону государственного контроля начался не с большевиков, поскольку царское и временное правительства тоже были вынуждены заменить рыночные силы контролем и принуждением — как это делали, в большей или меньшей степени, все европейские правительства военного времени. Белые армии также будут применять методы принуждения на территориях, находящихся под их контролем, чтобы прокормить свои войска. Но большевики, будучи марксистами, отличались тем, что стремились создать коммунистическое общество, то есть в конечном итоге искоренить все элементы капитализма из российской экономики. Итак, хотя часто давление сиюминутных обстоятельств вынуждало их принимать все более радикальные экономические меры, тот факт, что их драконовская политика, по-видимому, ускоряла продвижение России по пути к коммунизму, вдохновлял их видеть неизбежность и возможности там, где другие видели простую целесообразность.

Советское правительство подтвердило государственную хлебную монополию и фиксированные цены на продовольствие, установленные Временным правительством. Когда в начале 1918 года в северных регионах, потребляющих зерно, начался голод, большевики перешли к более агрессивным методам сбора зерна, что помогло вызвать раскол с их партнерами по левоэсеровской коалиции и ускорило начало гражданской войны. Решающий поворот произошел в мае с установлением «продовольственной диктатуры», которая предоставила центральному правительству широкие полномочия по вывозу зерна из сельской местности. Рабочих и крестьян призвали объединиться в беспощадной борьбе против «богатых» крестьян, называемых кулаками — традиционный термин, используемый для обозначения более обеспеченных крестьян, но достаточно двусмысленный, чтобы быть нацеленным на любого, у кого есть излишки. Чтобы обеспечить соблюдение этой «диктатуры», правительство спонсировало формирование отрядов по реквизиции продовольствия, состоящих из членов партии и рабочих, набранных из регионов-потребителей. Ленин призывал к «хлебной войне», «крестовому походу» за хлеб, который он определял как «беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьян и других буржуа, скрывающих излишки зерна».

В следующем месяце правительство объявило о создании «комитетов бедных крестьян», члены которых должны были возглавить сбор зерна в обмен на долю добычи. Намерение состояло в том, чтобы вызвать «классовую войну» в сельской местности, натравив «бедных» крестьян на «богатых». Фактически, то, что произошло, было разграблением «имущих» «неимущими», ряды которых пополнились вернувшимися солдатами и голодными рабочими-крестьянами, покидающими фабрики. Результатом стало дальнейшее распространение разрушений и хаоса в сельской местности, так что в течение нескольких месяцев комитеты пришлось распустить, а всю кампанию свернуть. К лету началась Гражданская война, и для большевиков дальнейшее отчуждение основной массы крестьянства было бы равносильно катастрофе.

На данный момент это положило конец эксперименту классовой войны в деревне, но режим, тем не менее, счел необходимым продолжить давление на крестьянство в целом. По мере усиления Гражданской войны, чтобы прокормить Красную Армию и города, большевикам приходилось все больше полагаться на насильственную реквизицию зерна. Большая часть этой работы выполнялась вооруженными продовольственными отрядами, которые входили в деревни и обнаруживали «излишки» зерна под дулом пистолета или штыка, хотя к 1920 году, когда репутация этих подразделений за безжалостность распространилась повсюду, говорили, что одного их прибытия на место происшествия было достаточно, чтобы зерно «появилось». Ничто из этого не вызывало у большевиков угрызений идеологической совести. В конце концов, они установили «диктатуру пролетариата», и, несмотря на дух сотрудничества, подразумеваемый в символических серпе и молоте, крестьянство никогда не предназначалось для того, чтобы быть чем-то большим, чем младшим партнером в революционном предприятии.

В течение 1918–1920 годов советское правительство взяло на себя ответственность — по крайней мере, на бумаге — за обеспечение продовольствием всего городского населения Красной России и всех жителей северных провинций, потребляющих зерно. Но по мере того, как продовольствия становилось все меньше, режиму становилось все труднее обеспечивать достаточными продовольственными пайками даже своих союзников по классу в городах, несмотря на постепенное распространение своей хлебной монополии на все наиболее важные продукты питания, что также делало их предметом реквизиции.

Официальная версия заключалась в том, что реквизированное продовольствие было «ссудой» крестьян городам до тех пор, пока не появится достаточно промышленных товаров, чтобы расплатиться с ними. Дефицит таких товаров был вызван спадом промышленного производства, частично из-за последствий войны с Германией и Гражданской войны, но также в результате хаоса, вызванного введением «рабочего контроля» на фабриках на начальном этапе революции. В промышленности также двойные силы обстоятельств и идеологии способствовали тенденции к государственному контролю. В июне 1918 года правительство национализировало всю тяжелую промышленность, затем постепенно национализировало все остальные категории — легкую промышленность, оптовую и розничную торговлю и кооперативы, — пока ближе к концу 1920 года государственный контроль не был распространен на каждое предприятие, на котором работало не менее пяти человек. Таков порядок вещей, описанный в бумажных декретах, но на самом деле у правительства не хватало аппарата для национализации мелкой промышленности и розничной торговли, и в любом случае к 1920 году активной промышленности было мало, а крупномасштабной торговли не осталось, которую можно было бы взять под контроль. Однако, опять же, законы указывают направление экономической политики большевиков после Гражданской войны.

Таким образом, здесь было основное сочетание политики в сельском хозяйстве и промышленности, которое стало известно как Военный коммунизм, хотя только после того, как от них отказались в 1921 году. Этот термин создает впечатление программы, напечатанной синим шрифтом, хотя на самом деле экономическая система, существовавшая в конце 1920-х годов, была результатом последовательной реакции ad hoc на остроту гражданской войны, принятой с общей санкции марксистской идеологии. Тот факт, что правительство Ленина построило эту военную коммунистическую структуру под давлением войны, не ослабил энтузиазма большевиков по поводу конечного результата. Ибо чем была Гражданская война, если не классовой борьбой на поле боя? Таким образом, чрезвычайные меры, введенные во время борьбы, были не столько вызваны войной, сколько выкованы в огне войны, войны против классового врага в международном масштабе. Взятые вместе, они представляли собой ускоренный подход к «коммунизму», хотя и в неожиданном до революции героико-мученическом варианте. Как выразился один большевик в ноябре 1920 года, если кто и был виноват в этом, так это «социалистическая логика истории».

Судьба рубля иллюстрирует диалектическое взаимодействие идеологии и обстоятельств. Серьезная инфляция не была продуктом советского периода, она уже пришла в Россию во время войны, когда имперское правительство запустило печатные станки, чтобы покрыть свои расходы. Правительство Ленина, национализировавшее Государственный банк и все частные банки в 1917 году, также было вынуждено полагаться на эту практику, пока к концу 1920 года рубль почти не обесценился. Для большевиков подрыв национальной валюты, хотя это, возможно, и не было частью их краткосрочных замыслов, вписывался в их долгосрочные планы. Любой хороший марксист скажет вам, что в будущем коммунистическом обществе не будет места этому символу эксплуатации человека человеком. И поскольку к 1920 году коммунистическая утопия внезапно показалась действительно очень близкой — еще ближе из-за почти полного исчезновения рубля, — было высказано мнение, что денежным отношениям, включая все формы налогообложения, следует позволить угаснуть. Первому в мире социалистическому правительству вряд ли удастся спасти эти остатки старого порядка.

Однако военный коммунизм не привел к искоренению торговли. Хотя большевики были намерены полностью искоренить деятельность, которую они демонизировали как «спекуляцию», им пришлось терпимо относиться к мелкой частной торговле, чтобы избежать полного срыва распределения продовольствия. Одним из проявлений этой относительной терпимости был рынок под открытым небом, хотя его покупатели и продавцы время от времени подвергались зачисткам, проводимым ЧК или солдатами Красной Армии. Другим было соглашение, согласно которому жителям больших и невеликих городов разрешалось отправляться в зерновые регионы для закупки небольшого количества продовольствия. Размер пособия менялся: то полтора пуда, то два пуда, или около восьмидесяти фунтов. Людей, достаточно отчаявшихся, чтобы воспользоваться этой возможностью, называли мешочниками, или сэкерами, из-за мешков, которые они использовали для перевозки зерна, картофеля, сала или чего-то еще, что им удавалось раздобыть.

Большевики называли их «спекулянтами», но на самом деле большинство грабителей просто пытались выжить. Многие из них были крестьянами с севера, которые отправились на юг, в основном в Украину, чтобы обменять остатки своего имущества на еду. Это предполагало путешествие по железной дороге в течение длительного периода времени в ужасных условиях, включая суровую русскую зиму. Один ветеран оставил описание этих грабителей, которые, по его мнению, сталкивались с трудностями и опасностями, превосходящими «самые рискованные экспедиции в африканские джунгли или на Северный полюс».

Подвешенные между буферами вагонов с мешками на плечах, изъеденные вшами, эти разносчики тифа, люди погибали среди снежных заносов. Десятки и сотни трупов были сняты с крыш покрытых льдом поездов, которые ползли от одной станции к другой без какого-либо расписания: трупы несчастных «спекулянтов», чья спекуляция заключалась только в том, что они обменивали в какой-нибудь деревне свою последнюю рубашку, одеяло или кастрюлю на два, три фунта пшена или меру гороха.

В этих экспедициях принимали участие самые разные люди, принадлежащие к разным классам общества, всех профессий и всех возрастов, мужчины, женщины и дети: извозчик и композитор музыки, подмастерье и университетский профессор, старые [швеи] и школьники — все некогда порядочные люди теперь смешались в одну толпу голодных, оборванных попрошаек.

Такая деятельность ускорила ухудшение состояния железнодорожной системы России. За период с 1919 по 1921 год существует множество описаний движущихся поездов, перегруженных мешками, некоторые из которых были настолько нагружены, что издалека напоминали пчелиные рои. «Идеальная толпа», которую Шафрот и его коллеги из АРА наблюдали на московском вокзале, была одним из таких сборищ.

Холодной зимой 1920-21 годов, когда нормальные каналы распространения вышли из строя, sackers были важным связующим звеном между городом и деревней. Тем не менее, большевики, оседлав волну энтузиазма Военного коммунизма и все более отчаиваясь захватить сокращающиеся запасы продовольствия, решили пресечь подобную деятельность. Специальные отряды охраны, дислоцированные вдоль железнодорожных путей и основных магистралей, усилили конфискацию продовольствия, которое перевозили грабители, возвращающиеся домой из сельской местности. Эта крайне непопулярная практика сыграла немалую роль в разжигании политических беспорядков в январе-феврале 1921 года, которые на короткое время, казалось, поставили под угрозу само существование режима. К этому моменту большевики, продолжавшие отстаивать свой Военный коммунизм даже после окончания Гражданской войны, серьезно оторвались от настроений в стране.

С марта 1918 года, когда большевики сменили свое официальное название с Российской социал-демократической рабочей партии на Коммунистическую партию, часто можно было услышать, как крестьянин заявляет, что он «за большевиков» — его помнят как постановившего в 1917 году, что земля принадлежит крестьянам, — но «против коммунистов», которые с 1918 года реквизировали зерно. Однако в целом крестьянство могло многое терпеть от рук своих новых хозяев, пока Белые армии были на поле боя, угрожая восстановлению власти помещика. Однако, как только боевые действия прекратились, деревни встретили реквизиционные отряды ожесточенным сопротивлением, и вспыхнуло насилие, особенно в центральных губерниях и в Западной Сибири, где оно приняло форму крупномасштабных организованных восстаний.

Тем временем для жителей городов, измученных годами лишений, ситуация с продовольствием становилась все более отчаянной. Москве требовалось минимум 44 вагона зерна в день, чтобы прокормить себя, но в период с 20 января по 1 февраля среднесуточный приток составлял всего 33,4 вагона. В то же время, в разгар особенно суровой зимы в городе серьезно не хватало топлива. Минимальная потребность Москвы составляла 469 автомобилей топлива в день, тогда как к середине февраля ей приходилось обходиться всего 380 автомобилями. Математика была столь же плачевной в других городах, где правительства отреагировали сокращением продовольственных пайков и пресечением индивидуального самообеспечения жителей. Именно в ответ на эти меры рабочие Москвы и Петрограда выступили против своего самопровозглашенного коммунистического авангарда.

Большевики оправдывали совершение своей пролетарской революции в отсталой России, где 80 процентов населения составляли сельские жители, аргументом, что этот акт вызовет революцию по всей Европе, начиная с Германии. Но к 1920 году политическая стабильность вернулась в Центральную Европу, и до людей в Кремле дошло, что рабочие мира не собираются объединяться в ближайшее время. Пока Советской России придется действовать в одиночку. Неопределенное будущее первого социалистического государства было еще более омрачено тем фактом, что его относительно небольшой рабочий класс, который в 1917 году насчитывал от 3 до 3,5 миллионов человек из общей численности населения в 170 миллионов, к 1920 году сократился всего до 1,2 миллиона. Многие рабочие были призваны в армию, другие были призваны в партийную и государственную бюрократию, в то время как третьи растворились в сельской местности, поскольку промышленность практически остановилась. Исчезновение пролетариата отразило общее и столь же стремительное сокращение численности городского населения России: с начала смуты число жителей Москвы сократилось почти наполовину, а Петрограда — более чем на две трети.

Точно так же, как сократилось количество рабочих, снизилось и качество тех, кто остался на рабочем месте. Российские рабочие еще до революции были крестьянской массой, сохранявшей прочные связи с землей, которые были наиболее очевидны во время сбора урожая, когда многие возвращались в деревню, чтобы помочь собрать урожай. Массовый исход квалифицированных рабочих из рядов пролетариата во время Гражданской войны усилил это деревенское качество: эпитет «крестьяне на фабриках» был даже более уместен в 1920 году, чем в 1917 году.

Большевики не были в неведении об этих событиях, но, тем не менее, были застигнуты врасплох в первую неделю февраля 1921 года, когда московские рабочие начали принимать резолюции с требованием права заниматься свободной торговлей и перебивали партийных ораторов, даже самого Ленина в одном случае. Верующие в Партию, которые никогда не переставали мыслить идеологическими категориями, в ужасе отшатнулись и вслух возмутились, что российский пролетариат, во имя которого они совершили революцию, стал «деклассированным». То есть рабочие демонстрировали мелкобуржуазный, или крестьянский, менталитет. На самом деле все, чего хотели эти замерзшие и голодные люди, — это свободы пытаться прокормить себя, чтобы остаться в живых.

Толчок, вызванный этими шумными протестами, происходившими на фоне растущего насилия в сельской местности, убедил Ленина и ключевых партийных лидеров в абсолютной необходимости отступления в экономической политике. Однако, прежде чем они смогли начать действовать, в последние дни февраля произошло величайшее потрясение из всех в виде восстания матросов в Кронштадте, крошечном острове в Финском заливе, недалеко от Петрограда. Кронштадтские моряки оказали решающую поддержку большевикам в 1917 году и остались символом Красного Октября, и поэтому их дезертирство было особенно драматичным и знаменательным. Они тоже теперь были голодны и, поддерживая свои тесные связи с деревней, сами видели или слышали о работе отрядов по реквизиции продовольствия и охранных отрядов. Таким образом, их основным требованием было право на торговлю, но они на этом не остановились. Жутко перекликаясь с 1917 годом, они возродили революционный лозунг Ленина «Вся власть Советам», обратив это политическое оружие обратно против большевистского режима. Троцкий, который громко восхвалял кронштадтских матросов как гордость и славу Революции, приказал своим красноармейцам пересечь лед и подавить восстание, что было достигнуто лишь со значительными человеческими жертвами.

Даже когда Кронштадт был умиротворен, на второй неделе марта Ленин предпринимал шаги для удовлетворения главного экономического требования повстанцев. На Десятом съезде партии в Москве, преодолев сомнения и страхи собравшихся делегатов, он инициировал отход от военного коммунизма, протолкнув резолюцию о прекращении реквизиций зерна и разрешении ограниченной свободной торговли. Эта мера была предназначена лишь для того, чтобы дать крестьянам право продавать свои индивидуальные излишки на рынке, таким образом ограничивая торговлю формами местного обмена. Но как только дверь приоткрылась, частная торговля прорвалась наружу — «вырвалась на свободу», как выразился Ленин. В течение весны и лета рынок распространялся подобно лесному пожару, ведя себя «в соответствии с Марксом», по выражению члена Политбюро Льва Каменева.

Концессия на торговлю была всего лишь первым шагом в годичном переходе к первой в своем роде частичной рыночной экономике, называемой Новой экономической политикой, широко известной под аббревиатурой НЭП. Розничная торговля и мелкая промышленность остались без ограничений, в то время как государство сохранило контроль над «командными высотами» экономики: тяжелой промышленностью, железными дорогами, коммунальными услугами и внешней торговлей.

9 августа был преодолен важный порог, когда государственной промышленности было разрешено продавать часть своей продукции на рынке. К концу месяца, когда на место происшествия прибыли американские спасатели, Москва, по словам Шафрота, превратилась в «яму спекуляций». Тем не менее, Новая экономическая политика все еще была новой, и многие пока не решались выставлять свои товары на всеобщее обозрение из-за боязни конфискации. Границы дозволенного все еще не были определены. И — кто мог сказать? — НЭП сам по себе может быть, как шептались некоторые, хитроумной уловкой большевиков, направленной на то, чтобы вынудить людей вынести свои ценности из тайников.

Эти сомнения были в значительной степени развеяны осенью, когда Ленин произнес пару шокирующих публичных речей перед товарищами-большевиками, в которых он назвал военный коммунизм «ошибкой» и призвал всех членов партии научиться «осваивать торговлю» и готовиться к «переходу к коммерческим принципам» — другими словами, к дальнейшему отступлению в капитализм.

Что смутило многих наблюдателей в то время, так это то, что те же лидеры, которые провели революцию через ее самую радикальную фазу, теперь наблюдали за реакцией, как будто Робеспьер в 1794 году не терял головы и сам ввел Термидор. Ленин, крайний радикал 1917 года, превратился в Ленина, крайнего умеренного 1921 года. Вполне предсказуемо, что откровенные речи лидера большевиков о возвращении к капитализму посеяли смятение и разочарование внутри Партии, поскольку верующие изо всех сил пытались понять, почему они теперь должны терпеть частного торговца — спекулянта — после трех лет напряженной работы по ликвидации ему подобных. Казалось, что коммунизм сам по себе был в пределах досягаемости, но теперь можно было услышать, как Ленин классифицировал советскую экономику как «государственный капитализм», термин, который встретил резкое сопротивление в рядах, как и сами реформы НЭПа в некоторых кругах.

Именно в этот момент, когда большевизм панически отступал, АРА вошла в страну и начала развертывать свои операции на обширной территории в центре России. Конечно, само присутствие работников по оказанию помощи голодающим из передовой капиталистической страны мира только усугубило общее состояние тревоги Партии. С политической точки зрения, это было хуже, чем сам голод.

Великий голод 1921 года не был фактором, повлиявшим на решение большевиков отказаться от военного коммунизма, хотя, возможно, это было бы так, если бы правительство раньше и серьезнее обратило внимание на предзнаменования надвигающейся катастрофы. В начале января 1921 года писатель Владимир Короленко направил встревоженное письмо наркому культуры Анатолию Луначарскому и писателю Максиму Горькому, в котором он без обиняков предупредил, что «надвигается беспрецедентное бедствие, какого мы, возможно, не видели со времен царя Алексея».

Это было замечательное заявление, учитывая, что Алексей был царем в середине семнадцатого века и что с тех пор в России была богатая история голода. Эту историческую уязвимость объясняют несколькими факторами. Несмотря на обширную территорию, Россия имела ограниченные сельскохозяйственные угодья и относительно плотное население и, следовательно, значительный «земельный голод» в зерновых провинциях, который отмена крепостного права в 1861 году мало облегчила. Освобождение крестьянства также не привело к реформированию традиционной крестьянской общины, структура и условности которой приводили к изнурительной неэффективности в сельской местности и препятствовали развитию современных методов ведения сельского хозяйства. Вплоть до Революции большинство крестьян все еще обрабатывали свою землю в соответствии с древним трехпосевным севооборотом. К концу дня царское правительство, наконец, предприняло серьезные усилия по роспуску коммун и формированию класса независимых крестьян с крупными землевладениями, но этого было слишком мало, слишком поздно.

Результатом всего этого стало то, что российское сельское хозяйство легко давало самую низкую урожайность с единицы продукции среди всех европейских стран. Россия пользовалась репутацией крупного экспортера зерна, но большинство крестьян жили в бедности. Зерно, отправляемое за границу, поступало в основном из крупных поместий землевладельцев и нескольких богатых крестьян — другими словами, из тех, кто больше всего пострадает в результате революции.

Такое положение дел в сочетании с суровым климатом сделало Россию подверженной периодическому голоду. На памяти живущих были три серии крупных неурожаев — 1890-93, 1906-08 и 1910-11, — а также местный голод в 1898 и 1900-01 годах. Обычно крестьянин мог хранить запасы в течение одного года, но если подряд наступали два неурожайных года, он мог умереть с голоду.

Опустошительный голод 1921 года действительно был крупнейшим в современной российской истории — то есть до того времени. Его значение было затемнено столь же смертоносным, но политически более печально известным голодом 1932-33 годов, центром которого была Украина. Роберт Конквест назвал это бедствие «террором-голодомором» из-за его рукотворного характера, хотя степень вины Сталина и заслуживает ли это преступление названия «геноцид» являются предметом научных и эмоциональных дебатов. Голод 1921 года не несет такого политического багажа, хотя он тоже не был простым стихийным бедствием.

Корни катастрофы можно проследить в разрушениях, вызванных Великой войной, которая мобилизовала одиннадцать миллионов человек и два миллиона лошадей, оторвав их от сельскохозяйственного производства. Сочетание неизбежных экономических потрясений и неразумной продовольственной политики царского правительства снизило стимулы крестьян к выращиванию сельскохозяйственных культур, так что между началом войны и Февральской революцией посевные площади в Европейской России, по сообщениям, сократились на 25 процентов, на Украине — на 10 процентов и в Азиатской России — на 25 процентов. Эта тенденция к снижению продолжалась в годы революции в результате аграрного переворота 1917-18 годов, Гражданской войны, которая велась на большей части наиболее плодородных сельскохозяйственных районов страны, а также военного коммунизма в сельской местности.

Крестьяне ответили на большевистские продовольственные реквизиции масштабной «забастовкой», сократив обрабатываемую землю до абсолютного минимума, достаточного, чтобы прокормить себя, и, если они хотели рискнуть, немного больше для того, чтобы найти безопасное убежище. Было подсчитано, что площадь посевных площадей в северных провинциях-потребителях сократилась на 18 процентов с 1917 по 1921 год, в то время как в регионах-производителях сокращение составило 33 процента.

Когда разразилась катастрофа, многие крестьяне, что неудивительно, поспешили обвинить правительство, горько жалуясь, что «большевики умеют брать, но не умеют отдавать». Однако, как правило, когда дело доходило до указания пальцем, те же самые крестьяне были склонны целиться в небо. Как они понимали, Бог навлек на них засуху 1920-21 годов. Как рассказывает Фишер, «Весна [1920 года] была жаркой и почти без дождей, а земля во время весенней посадки была слежавшейся и сухой. Лето сопровождалось скудными дождями, зерновые созрели раньше положенного срока, и урожай был далек от удовлетворительного. Осенью, опять же, было недостаточно дождей, и озимые культуры были посеяны в почву, слишком сухую, чтобы обещать плодоношение». Зима принесла лишь небольшой снег, а весной 1921 года осадки были незначительными, и рано установилась жаркая погода. К тому времени Россия была в эпицентре сильной засухи, наиболее серьезно затронувшей бассейн Волги, азиатскую границу и южную Украину. Засуха привела ко второму подряд неурожаю, что означало массовый голод.

Конечно, большевики не могут нести ответственность за стихийные бедствия. Тем не менее, в вопросе о засухе они виноваты в том, что не смогли принять своевременных мер перед лицом безошибочных признаков опасности, которые должны были быть очевидны еще осенью 1920 года даже читателям советской прессы. Хуже того, реквизиции зерна, которые должны были закончиться в марте 1921 года, продолжались в некоторых особенно уязвимых районах долины Волги все лето. Только к началу лета правительство, наконец, осознало масштабность проблемы и начало действовать, хотя потребовалось еще больше времени, чтобы прийти к решению запросить помощь извне. Необходимость обращаться за продовольственной помощью из-за рубежа была бы достаточно неловкой для любой великой державы в eclipse, но для правительства-парии в Кремле такая перспектива была в высшей степени унизительной.

Первое официальное признание кризиса появилось в «Правде» 26 июня, в нем описывался голод похуже, чем в 1891 году, затронувший около двадцати пяти миллионов человек, общее число которых позже увеличилось до тридцати пяти миллионов. Впоследствии, 30 июня, «Правда» сообщила, что началось массовое бегство из охваченных голодом регионов. Количество подобных статей увеличилось в июле, когда они были подхвачены европейской прессой; осведомленность американцев о катастрофе доходила медленнее.

Первоначально большевистские публицисты открыто презирали идею обращения к западным правительствам за помощью и утверждали, что в лучшем случае рассчитывают на вклад международного пролетариата. Но руководство понимало, что рабочие всего мира были не в состоянии спасти Советскую Россию от голода и что любая значительная помощь из-за рубежа должна была бы спонсироваться империалистическими правительствами. В первую неделю июля из Москвы поступили два обращения: одно от Патриарха Русской православной церкви Тихона, а другое, гораздо более важное, от Максима Горького.

Горький, у которого к тому времени были длительные и сложные отношения с Лениным и большевиками, с 1917 года служил своего рода ходатаем интеллигенции при режиме, и этой роли способствовал его личный доступ к советскому лидеру. Это вовлекало его в ситуации политической и моральной двусмысленности, достаточные для того, чтобы нажить ему недоброжелателей и врагов среди антибольшевиков. Он лишь недавно сыграл важную роль в получении официального разрешения на создание доморощенного комитета помощи голодающим, возглавляемого бывшими «буржуазными» политическими деятелями, эксперименту, которому было суждено продлиться недолго. Его неоднозначный политический статус подходил ему для работы по обращению к внешнему миру от имени Советской России.

Обращение Горького «Ко всем честным людям» было опубликовано на Западе в конце июля. В типично сухой прозе его автор объявил, что неурожай, вызванный засухой, угрожает жизням миллионов россиян. Он сослался на общее культурное наследие европейцев и американцев. «Мрачные дни настали для страны Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова, Мусоргского, Глинки и т. д». Другими словами, забудьте на время имена Ленина и Троцкого: «Я прошу всех честных европейских и американских людей о немедленной помощи русскому народу. Дайте хлеб и лекарства».

ГЛАВА 2. ЕДА И ОРУЖИЕ

Обращение Горького прочитали миллионы людей на Западе, но только один человек был в состоянии справиться с чрезвычайной ситуацией, которая его вызвала. Проходит время, и тем более озадачивает открытие, что Герберт Гувер, чье имя навсегда связано в сознании американцев с образами Великой депрессии, в прежние времена считался дома и за рубежом великим гуманистом своего времени. Миллионы голодающих детей и взрослых в разоренной войной Европе получили поддержку благодаря продовольственной помощи, которую он организовал и руководил. Горький был вполне осведомлен об этом, и теперь он, должно быть, задавался вопросом, какое влияние окажет его тревога по поводу голода в России на эту выдающуюся фигуру, которая к тому же была известным антибольшевиком.

Гувер добился известности, преодолев свое скромное происхождение бедного сироты из Айовы и достигнув огромного богатства и международной известности как горный инженер. У него была репутация в мире бизнеса технического новатора, умелого распорядителя денег и блестящего администратора. Его история «из грязи в князи» звучит типично по-американски, однако к 1914 году большую часть своей взрослой жизни он был занят за пределами Соединенных Штатов из-за добычи полезных ископаемых, и именно его действия за границей подтвердили его репутацию гуманиста.

Начало Великой войны, которое застало Гувера в лондонской штаб-квартире его горнодобывающей компании, катапультировало его на мировую арену. Августовские выстрелы 1914 года выбросили на берег почти двести тысяч американских туристов, которые собрались в Англии с истощающимися ресурсами и без средств вернуться домой. Посол США в Великобритании попросил Гувера приложить все усилия для решения их затруднительного положения, что он и сделал, организовав выделение им средств на чрезвычайную случай и транспортировку в Штаты.

Оказав таким образом помощь своим соотечественникам, Гувер самостоятельно готовился к отплытию домой, когда в декабре его услуг попросили помочь справиться с гораздо более серьезным кризисом: судьбой голодающих бельгийцев, живущих в условиях немецкой оккупации. Был ли Гувер готов задействовать свои международные контакты и деловые таланты, чтобы облегчить их участь? Его решение принять этот вызов глубоко изменило ход его жизни. Это привело его к созданию нейтральной комиссии по оказанию помощи в Бельгии, CRB, которая с удивительным успехом предприняла кормление граждан оккупированной Бельгии в условиях британской блокады и многочисленных политических и дипломатических минных полей. Вскоре CRB приобрела атрибуты независимого государства: она плавала под собственным флагом, выдавала собственные паспорта и управляла собственным флотом грузовых судов под иммунитетом, согласованным всеми воюющими державами. Собственные американские агенты Гувера распространяли продовольствие CRB на территории Бельгии до вступления Соединенных Штатов в войну, после чего операции на местах были переданы нейтральному испано-голландскому комитету.

CRB ознаменовал открытие уникального бренда гуманитарного предприятия, который вскоре стал привычным для европейцев и американцев, хотя и не всегда был понят и оценен по достоинству. Гувер проводил свои программы помощи в том же духе, что и в горнодобывающей промышленности, используя те же креативно агрессивные стратегии финансирования, строгие методы бухгалтерского учета, эффективное администрирование и даже коммерческие принципы. CRB действовал за счет финансирования правительств Великобритании, Франции и Соединенных Штатов, из частных источников и скромной прибыли от собственной коммерческой деятельности, в основном от продажи продуктов питания. За четыре с половиной года своего существования она предоставила помощь на сумму более 880 миллионов долларов.

Это было началом брака по расчету между филантропией и бизнесом, созданного и поддерживаемого непревзойденной находчивостью «Шефа», как называли Гувера люди, служившие под его началом. Гувер не был членом комитета. Во имя эффективности исполнительной власти он сохранял высшую власть над CRB, хотя операции были децентрализованы, а людям на местах предоставлялась большая свобода действий в рамках общих принципов, установленных Гувером. Центральный аппарат комиссии состоял в основном из бывших и нынешних деловых партнеров, в то время как несколько десятков сотрудников по оказанию помощи были в значительной степени набраны из числа почти ста стипендиатов Родса, обучавшихся в Оксфорде, которым не терпелось увидеть что-нибудь о войне. Эти добровольцы CRB развили в себе острое чувство преданности Шефу — еще одну отличительную черту любого предприятия Гувера, — и некоторые из них отправились в Советскую Россию в 1921 году как бойцы АРА.

В мае 1917 года, через месяц после вступления Соединенных Штатов в войну, Гувер прибыл в Вашингтон, где его приветствовали как «спасителя Бельгии». Уилсон назначил его главой нового Продовольственного управления, возложив на него ответственность за снабжение страны продовольствием в военное время, что означало как военное, так и гражданское население, а также снабжение союзных стран. Как продовольственный администратор, Гувер использовал смесь принуждения и призывов к добровольному нормированию, чтобы стимулировать консервирование продуктов питания. Американцы провели «постные» и «пшеничные» дни и подверглись увещевательным и моралистическим рекламным кампаниям, построенным на теме «Еда победит в войне».

Имя администратора продовольственной службы было настолько тесно связано с его программой, что глагол «пылесосить» на какое-то время почти заменил «экономить» в американском словаре. Гувер отказался от ярлыка «продовольственный диктатор», который навешивали на него как сторонники, так и критики, но его манера руководить Управлением по контролю за продуктами питания принесла ему этот значок. Он наживал врагов в администрации Вильсона и за ее пределами, обычно в результате зависти, порожденной не столько его высоким статусом, сколько яростным инстинктивным стремлением к бюрократическому контролю.

Когда война закончилась, Гувер сопровождал Вильсона в Париж, чтобы выступить в качестве советника американской делегации на мирной конференции, его основные обязанности включали отправку американской помощи Европе. Таким образом, войдя через дверь с продовольствием, Гувер присоединился к рядам государственных деятелей, ответственных за установление мира и формирование послевоенного порядка.

В Париже Гувер продолжал работать администратором отдела продовольствия, хотя у него были и другие звания. В ноябре 1918 года он был назначен генеральным директором по оказанию помощи правительствам союзников, по сути подтвердив свой статус администратора продовольствия союзников, а в январе 1919 года он был назначен главным исполнительным директором Высшего экономического совета союзников. Как бы к нему ни обращались, он чувствовал себя обязанным сохранить американский контроль над распределением продовольствия, сопротивляясь посягательствам этих «булавочных головок бюрократической Европы», как он их называл. Поскольку у Соединенных Штатов была еда, Гувер смог добиться своего. Он вел себя не как избранный союзниками представитель для оказания помощи Европе, а как администратор продовольственного отдела США, работающий в парижском филиале. И он сделал это в истинно гуверовском стиле, предприняв экономическую реконструкцию Европы с тем, что биограф Дэвид Бернер называет его «типичной холодной агрессивностью». Европейские государственные деятели в ужасе отшатнулись от эффекта, произведенного крепкими американскими пальцами Гувера на клавишах пианино дипломатии старого света.

В январе 1919 года по предложению Гувера Вильсон попросил Конгресс выделить 100 миллионов долларов на помощь Европе, что и было предоставлено 25 февраля. Для управления этими фондами Гувер договорился с президентом о создании отдельного правительственного агентства, Американской администрации помощи, с Гувером в качестве генерального директора. Он сформировал штат сотрудников из числа ветеранов CRB и Управления продовольствия и привлек к работе на местах около полутора тысяч офицеров армии и военно-морского флота США, демобилизованных во время службы в АРА.

В течение девяти месяцев после перемирия Гувер организовал распределение гуманитарной помощи на сумму более 1 миллиарда долларов, что выражается в более чем четырех миллионах тонн продовольствия и других припасов, доставленных детям и взрослым по всей Европе вплоть до непостоянных границ большевистской России. За исключением части, приобретенной на средства, выделенные Конгрессом, эти огромные объемы помощи, которыми управляет АРА, были предоставлены через Управление по контролю за продуктами питания США.

Это краткое изложение истории продовольственной помощи только в период перемирия. После подписания Версальского мирного договора, 28 июня, срок действия Продовольственного управления истек по закону. Три дня спустя, когда АРА завершила распределение выделенных Конгрессом 100 миллионов долларов, Гувер создал частного преемника этого государственного агентства: Европейский детский фонд Американской администрации помощи, A.R.A.E.C.F., хотя его полное название и инициалы использовались только на бумаге и внутри организации. Все знали это как АРА.

В течение следующих двух лет квазичастная АРА поставила детям в двадцати одной стране центральной, восточной и юго-Восточной Европы и Ближнего Востока продуктов питания на сумму более 150 миллионов долларов, действуя либо самостоятельно, либо совместно с другими частными организациями по оказанию помощи. Его операции требовали пристального участия в вопросах транспорта и связи. Это, конечно, было неизбежно на континенте, раздираемом войной, но Гувер умел извлекать из этого максимум пользы, как описывает Бернер:

Гувер координировал распределение продовольствия и средства финансирования его закупки, восстановил работоспособность речных судов и подвижного состава, взял на себя управление — или пытался это сделать — портами, каналами и движением на Рейне, Эльбе, Висле, Дунае, восстановил телеграфную и почтовую связь, возобновил добычу угля для жилых домов и промышленности, ликвидировал многие заразные болезни, включая тиф, и организовал бартер, при котором продовольствие нельзя было транспортировать никаким другим способом. Он координировал деятельность Конгресса, Казначейства, Совета по судоходству (где мог), вооруженных сил и своих собственных продовольственных агентств. Любой, кто хотел общаться между европейскими странами, должен был делать это через Гувера.

АРА наняла во всех этих странах лишь ограниченный штат американцев для надзора за гораздо большим количеством местных граждан. Философия, лежащая в основе ее метода работы! цель заключалась в том, чтобы поощрять инициативу населения, подчеркивать идею самопомощи, а не благотворительности, и в то же время поддерживать накладные расходы на как можно более низком уровне. Американские работники по оказанию гуманитарной помощи, занимавшиеся раздачей продовольствия во время сильного голода, пользовались исключительной властью. Они пользовались доступом к высшим правительственным чиновникам и значительным влиянием в политических вопросах, в то время как их «паспорта Гувера» служили им пропусками в точки на карте, недоступные обычным смертным. В тандеме с работниками по оказанию помощи в Польше, Австрии, Чехословакии и Югославии действовали группы неофициальных американских «технических советников», которые консультировали правительственных чиновников по вопросам восстановления экономики с упором на возрождение транспорта. Их второстепенной целью было продвижение коммерческих интересов США в этих странах — соображение, которое всегда занимало место в переполненном сознании Гувера.

Генерал Першинг назвал Гувера «мировым регулятором пищевой промышленности». Уилсон по-прежнему настороженно относился к нему, считая его услуги незаменимыми. Президент был предупрежден полковником Хаусом, сторонником Гувера, который написал Вильсону в апреле 1917 года, что спаситель Бельгии — «такой человек, который должен полностью контролировать ситуацию, чтобы делать ее хорошо». Переписка Гувера с главами государств и правительств, а также с другими политическими, военными, религиозными и деловыми лидерами передает ощущение движущей энергии, которую он прилагал к вопросам продовольственной помощи и к обеспечению контроля Америки — и, следовательно, своего собственного — над ее администрацией. Достижения Гувера принесли ему вечную благодарность миллионов; его методы взъерошили не меньше перьев.

Властный голос этого агрессивного корреспондента разительно не соответствует застенчивой, неуклюжей фигуре из безмолвной кинохроники, единственному Гуверу, известному большинству американцев последующих поколений. Для них 35-миллиметровый президент Гувер выглядит явно непрезидентски, поскольку он стоит там, смущенный, неловко моргая в камеру. Конечно, изображение страдает от неизбежных ассоциаций с тяжелыми временами и от неизбежного неудачного контраста с лицом его заклятого врага, кандидата Рузвельта, с его свирепой улыбкой и выступающим подбородком, излучающими уверенность в каждом кадре. Гувер однажды написал: «Мне никогда не нравился шум толпы. Я крайне не люблю поверхностные социальные контакты… Меня терроризировали в начале каждой речи». Кино было недобрым по отношению к нему; телевидение было бы еще недобрее. Но на бумаге, в прежние и лучшие времена, он мог перевернуть мир. Возможно, не совсем мир: был небольшой вопрос о России.

В период перемирия и после Версаля в большевистскую Россию не поставлялось никаких американских продуктов питания, но большевистская Россия была в центре истории послевоенной американской помощи Европе.

Благотворительность Америки, организованная Гувером, была вдохновлена сочетанием взаимосвязанных мотивов. Наиболее очевидным был чистый гуманизм, который к тому времени стал своеобразным призванием американцев. Центральным также было стремление ускорить экономическую и политическую реконструкцию Европы, не в последнюю очередь для того, чтобы оживить рынок американских товаров. Менее возвышенным, но не незначительным было желание разгрузить значительные излишки сельскохозяйственной продукции в Америке, накопление которых в значительной степени было связано с политикой продовольственного администратора Гувера. Неотделимой от этих соображений и придававшей распределению продовольственной помощи дух крестового похода была решимость, как выразился Гувер, «остановить волну большевизма».

Непосредственную озабоченность вызывали обездоленные народы Центральной Европы — термин, используемый в ту эпоху для обозначения участка территории от Рейна до западной границы Красной Руси. Экономическая и политическая нестабильность этих в основном молодых государств, восставших из пепла старых империй, сделала их уязвимыми для распространения с Востока «болезни большевизма», согласно популярной концепции того времени. Обычно предполагалось, что это заболевание было вызвано голодом. Таким образом была поставлена оценка самой Русской революции — безусловно, Гувером, который свел ее к «продовольственному бунту». Неспособность решить проблему нехватки продовольствия в течение 1917 года расчистила путь к власти чудовищным Ленину и Троцкому. Таким образом, большевизм был тем, что происходило, когда хорошие люди голодали, даже инстинктивно демократические русские из воображения Вильсона.

«Большевизм, «писал Гарольд Фишер в 1927 году о первых послевоенных годах, «в сознании большинства представлял собой не политическую или экономическую теорию, а разрушение общественного порядка, конец всякой безопасности личности и собственности, господство кровавого насилия». Такое упрощенное понимание явления привело здравомыслящих людей к мысли, что, если Центральная Европа станет жертвой большевизма, будет трудно спасти остальную Европу от той же участи. Таким образом, 25 апреля 1919 года, в разгар кризиса, Гувер писал: «Конечно, главной целью Соединенных Штатов в борьбе с голодом в Европе является спасение жизней голодающих людей. Второстепенной целью, однако, и едва ли менее важной, было победить Анархию, которая является служанкой Голода». Показательно, что в те первые дни слово «анархия» использовалось как синоним слова «большевизм». Гувер был в курсе сложных теоретических основ советского эксперимента, но, как и большинство людей, он понимал, что какой бы массовой привлекательностью он ни пользовался, это могло быть только результатом нищеты и нарушения порядка.

Все предполагали, что большевики в России прилагают все усилия для распространения этой анархии. С момента своего октябрьского переворота они предсказывали неминуемую мировую революцию, заявляя, как истинные марксисты, что это неизбежно, но также, как истинные ленинцы, что это необходимо в краткосрочной перспективе для выживания большевистского правления в России. Таким образом, любое правительство, созданное не по советскому образцу, считалось нелегитимным, не говоря уже о том, что по своей сути было опасным, и должно было быть свергнуто. Организационным механизмом, созданным для координации этих усилий, был Коммунистический интернационал, Коминтерн, в состав которого входили все коммунистические партии, но который базировался в Москве и находился под властью и контролем большевиков. Самым тяжелым оружием Коминтерна на сегодняшний день была пропаганда, которую он нацеливал в основном на Германию, считавшуюся лучшей и стратегически наиболее важной перспективой социалистической революции.

«Большевизм неуклонно продвигается на запад, захватил Польшу и отравляет Германию», — телеграфировал Вильсон лидерам конгресса из Парижа в январе 1919 года. «Это нельзя остановить силой, но это можно остановить едой». Это убеждение не относилось к самой русской мекке, где Уилсон, по-видимому, пришел к убеждению, что болезнь можно победить силой оружия. В противном случае Американский экспедиционный корпус не был бы втянут в Гражданскую войну в России. В дебатах по поводу вмешательства союзников Гувер выступал за продовольственное противоядие — возможно, предсказуемо для того, кто командовал не солдатами, а работниками по оказанию помощи. В меморандуме Вильсону от 28 марта 1919 года он утверждал, что было ошибкой посылать войска в Россию, тем самым давая большевикам оправдание их неудачам. Если их не потревожить, они сами по себе устроили бы достаточно большой беспорядок: «В мир не может прийти большего счастья, чем то, что у этих глупых идей где-то появится возможность обанкротиться».

Также по этой причине он выступал против экономической блокады России союзниками, введенной в качестве военной меры летом 1918 года, чтобы предотвратить сотрудничество между Германией и Россией, а затем поддерживался в качестве санитарного кордона в течение года после заключения мирного договора. По мнению Гувера, лучше «приоткрыть завесу над этим экономическим экспериментом».

В своей докладной записке Вильсону от 28 марта, которая представляла собой расширенное эссе об Америке и большевизме, он писал, что если случится так, что Кремль предпримет военный крестовый поход с целью продвижения коммунизма на запад, то Соединенные Штаты должны быть готовы сражаться, и по тем же причинам, по которым они вступили в войну против Германии. Однако в отсутствие такого предприятия, [мы] не должны ввязываться в то, что может оказаться десятилетним военным противостоянием в Европе. Американский народ не может сказать, что мы собираемся настаивать на том, чтобы какое-либо данное население решало свои внутренние социальные проблемы в соответствии с нашей конкретной концепцией демократии. В любом случае, у меня есть самые серьезные сомнения в том, что внешние силы, вступающие в такое предприятие, могут принести что-то иное, кроме бесконечного вреда, поскольку любая большая волна эмоций должна закипать и распространяться под давлением. При качании социального маятника от крайних левых обратно к правым он найдет точку стабилизации, основанную на расовых инстинктах, которые никогда не могли быть установлены вмешательством извне.

Аналогия с маятником была излюбленным приемом Гувера для объяснения политических событий в Центральной Европе. Он счел неудивительным, что радикализм, который был «основан на реальном социальном недовольстве», получил распространение в тех странах, где когда-то правила реакционная тирания. «Если прошлые революции в невежественных массах являются каким-либо ориентиром, маятник все же качнется обратно в какое-то умеренное положение, когда горький опыт научит экономическим и социальным безумствам нынешних навязчивых идей». Вмешательство союзных армий в России может послужить остановке или даже обращению вспять качания маятника.

С другой стороны, не может быть и речи о том, чтобы Соединенные Штаты предоставили политическое признание «этой убийственной тирании» в Москве, шаг, который только послужил бы стимулу «акционистского радикализма» в Европе. Гувер имел в виду именно то, что происходило в тот момент в северной Германии, на арене радикально-социалистических беспорядков, включая неудавшееся восстание Спартистской лиги в Берлине. Однако его идея сокрушить этот «зарождающийся большевизм» путем импорта продовольствия шла вразрез с общественными настроениями в Европе и Америке, которые выступали против оказания помощи побежденному врагу, особенно свирепым гуннам. Такая помощь была четко ограничена в ассигнованиях конгресса в размере 100 миллионов долларов в январе 1919 года, что вынудило Гувера импровизировать с ее финансированием до июня, когда подписание Версальского мирного договора упростило сбор средств непосредственно для оказания помощи Германии и Австрии.

Северная Германия была не единственной ареной революционной активности в первой половине 1919 года. В Венгрии советский режим был установлен в марте при Беле Куне и пережил неспокойные четыре месяца, прежде чем был свергнут вторгшимися румынскими войсками при поддержке союзников. В апреле в Баварии произошло восстание левых, за которым последовало провозглашение Баварской Советской Республики, просуществовавшей всего несколько недель. В Вене в середине июня была предпринята попытка коммунистического восстания, которая вскоре была подавлена.

В конце концов, многие считали, что американская еда предотвратила превращение этого периода кризиса в европейский «Октябрь». Гувер никогда не стеснялся ставить себе в заслугу Соединенные Штаты. Несколько лет спустя в частном письме он написал, что «мы никогда не думали иначе, как о том, что европейская помощь в 1919 году была величайшей битвой, когда-либо проведенной против большевизма». Однако, пока шла битва, такого рода разговоры были приглушены в пользу более воодушевляющего послания о спасении детей Европы от голодной смерти. Антибольшевизм Гувера заставил людей в то время, как и с тех пор, усомниться в подлинности его гуманизма. Если целью американской помощи было остановить волну большевизма, то все трогательные слова о голодающих детях Европы не могли быть полностью к месту. Другими словами, у Великого гуманиста была политическая повестка дня. Но для понимания мотивов Гувера бесполезно настаивать на разделении гуманизма и антибольшевизма. Для Гувера, так же как для Вильсона и большинства западных государственных деятелей того времени, большевизм был симптомом бедственного положения людей; таким образом, борьба с большевизмом была гуманной.

Гувер выделяется на фоне остальных типично мускулистым способом, которым он воплощал свои идеи. Просто использовать еду для сдерживания большевизма было недостаточно; его мозг сверхурочно работал над способами применения оружия на территории противника. Среди нескольких предложений по решению российской проблемы, обсуждавшихся дипломатами в Париже, было одно, выдвинутое Гувером в марте 1919 года, о создании нейтральной комиссии для оказания продовольственной помощи внутри большевистской России наравне с миссией военного времени в Бельгии. План предусматривал прекращение боевых действий в ходе Гражданской войны в России и прекращение большевиками своей «пропаганды» на Западе. Поскольку военные действия приостановлены, комиссия возьмет под контроль все распространение и транспортировку Red and White по территории России. Возглавить эту работу Гувер предложил Фритьофа Нансена, норвежского исследователя, ученого и гуманиста — человека, который считался приемлемо нейтральной фигурой для большевиков, — хотя не было сомнений в том, кто должен был стать движущей силой за кулисами. Уилсон одобрил план и представил его другим главнокомандующим союзных войск для принятия к действию.

Трудно понять, как Гувер и Вильсон могли поверить, что советское правительство может счесть такое соглашение приемлемым. Кеннан характеризует план как попытку добиться прекращения Гражданской войны на выгодных для союзников условиях, используя «продовольствие в качестве оружия». Пользователь излагает свои условия и оставляет за предполагаемым бенефициаром право принять их или отказаться от них. В революционной России, где еда была распределена в пользу классовых союзников, понятие ее «справедливого» распределения обязательно означало кормление классовых врагов. На самом деле в предложенной комиссии не было ничего нейтрального. Это был план вмешательства самого крайнего рода, равносильный приказу большевикам прекратить революцию.

Тем не менее, «Большая четверка» одобрила план 17 апреля, и в этот день они подписали письмо на имя Нансена, в котором излагались некоторые детали. Распределение продуктов питания в России должно было находиться под контролем местных продовольственных комитетов, состоящих из граждан, отобранных в каждом сообществе, — система, используемая АРА во всех своих европейских операциях. И все же Россия была не такой, как где-либо еще, что должно было стать очевидным даже при беглом знакомстве с событиями с 1917 года. Вся схема поражает Кеннана абсурдностью: «Интересно, был ли когда-нибудь больший абсурд, чем этот любопытный документ с подписями Орландо, Ллойд Джорджа, Уилсона и Клемансо?.. Само предложение о подобной акции местного сообщества отражало ужасающую наивность относительно того, какой на самом деле была Россия того времени». Идея комиссии, вряд ли нужно об этом говорить, ни к чему не привела.

Показательно, что, выдвигая свое предложение, Гувер неоднократно ссылался в качестве прецедента на Комиссию по оказанию помощи в Бельгии, где нейтральные работники по оказанию помощи кормили граждан страны с разрешения ее иностранных оккупантов. И CRB проводил свои операции, не признавая власти Германии в Бельгии в качестве законного правительства. То, что Гувер — и, действительно, Большая четверка — предположили такую параллель, подчеркивает тот факт, что они находились в серьезном заблуждении относительно значения Русской революции.

Вскоре после этого Гувер был вовлечен в проект помощи русским совсем другого рода, поставляя продовольствие белым армиям в Гражданской войне. В период перемирия АРА снабжала армию Деникина в кредит по просьбе Высшего военного совета. Что имело еще большее потенциальное значение, по указанию Госдепартамента США летом и осенью 1919 года к тому времени уже частный АРА обеспечивал продовольствием Северо-Западную армию Юденича, когда она продвигалась через Прибалтику к Петрограду. Это американское продовольствие было оплачено временным правительством Колчака, и его распределение координировалось главой АРА в Прибалтике Джоном Миллером с конечной целью доставки продовольствия жителям Петрограда, как только войска Юденича войдут в этот город. Они так и не добрались туда, дойдя только до окраины. В критический час октября, когда Ленин был готов покинуть колыбель революции, на сцену прибыл Троцкий, чтобы сплотить красные силы и оттеснить Юденича — во многом в стиле, как нельзя не представить, одного из героико-революционных плакатов Мура.

Как бы вызывающе Гувер ни гордился своей ролью в борьбе с большевизмом, он никогда не признавался в своем участии в неудавшемся наступлении Юденича. Впоследствии он неоднократно заявлял, что АРА кормила только мирных жителей в тылу Северо-Западной армии. Тем не менее, он прекрасно понимал, что даже если бы такова была буква плана, выполнить его было бы невозможно, поскольку людей Юденича нельзя было бы побудить атаковать Петроград на голодные желудки, в то время как обильные запасы продовольствия подтягивали тыл. В официальной истории АРА Фишера за 1927 год нет ни слова ни об этом эпизоде, ни о том факте, что в августе 1919 года Гувер призвал Государственный департамент предоставить оружие и припасы Юденичу, что он и сделал, хотя и не повлиял на исход событий на Балтийском фронте. Это несколько ослабляет силу предостережений Гувера против использования военной силы для победы над большевизмом, хотя в данном случае настоящие боевые действия вели сами русские. Тем не менее, можно с уверенностью сказать, что, если бы наступление Юденича прорвалось, изменив ход Гражданской войны и даже свергнув большевистский режим, история этого триумфа была бы неотделима от роли, которую сыграла американская еда. Шеф позаботился бы об этом.

Начало русско-польской войны летом 1920 года предоставило Гуверу возможность по-другому отнестись к России. В августе, ближе к концу конфликта, когда контрнаступление Красной Армии привело ее на запад, на польскую территорию, он приказал двум своим сотрудникам по оказанию помощи, дислоцированным в этом районе, оставаться на месте, пока красные войска продвигаются вперед, а затем сопровождать польскую делегацию сторонников перемирия в Минск. Оттуда Советы разрешили двум американцам проследовать в Москву, где они провели переговоры с официальными лицами Народного комиссариата иностранных дел. Их целью было получить официальное разрешение на продолжение операций по вскармливанию детей на территориях восточной Польши, только что оккупированных большевиками, а также изучить возможность оказания помощи АРА в центральных городах Европейской России. Эти переговоры ни к чему не привели, когда большевики оговорили, что продовольствие должно распределяться через их собственный механизм помощи и что Государственный департамент США должен официально связаться с советским правительством. Цель требования такого контакта, конечно, заключалась в том, чтобы использовать его для получения политического признания. Год спустя кремлевские лидеры были бы не в состоянии выполнить ни то, ни другое условие.

В Вашингтоне в середине 1920-х годов об идее дипломатического признания советского режима все еще не могло быть и речи, даже несмотря на то, что к тому времени все американские войска официально покинули территорию России и дело белых было проиграно. Так получилось, что как раз в то время, когда эмиссары Гувера направлялись в Москву, правительство США сделало первое четкое заявление о своей политике в отношении России со времен Революции. Это было в форме дипломатической ноты государственного секретаря Бейнбридж Колби, в которой было представлено четкое и энергичное изложение причин, по которым Соединенные Штаты не будут устанавливать официальные отношения с нынешними правителями России. Это не имело никакого отношения, заявил Колби, к внутренней политической или социальной системе Советской России. Скорее, проблема заключалась в том, что «существующий режим в России основан на отрицании всех принципов чести и добросовестности, а также всех обычаев и конвенций, лежащих в основе всей структуры международного права». Советские представители много раз заявляли, что «они понимают, что само существование большевизма в России, сохранение их собственного правления зависит и должно продолжать зависеть от возникновения революций во всех других великих цивилизованных странах, включая Соединенные Штаты». Было невозможно поддерживать официальные отношения с мужчинами, «полными решимости и обязанными участвовать в заговоре против наших институтов».

Это недвусмысленное принципиальное заявление не оставило советской дипломатии места для маневра. Люди в Кремле задавались вопросом, может ли позиция США смягчиться при новой администрации Хардинга, хотя назначение Гувера министром торговли не было хорошим предзнаменованием. Вскоре после инаугурации Хардинга в марте 1921 года Советы предприняли попытку в форме письма номинального президента СССР Михаила Калинина Конгрессу и президенту с призывом пересмотреть политику Америки в отношении России. Правительство Ленина недавно воодушевилось подписанием 16 марта торгового соглашения с Великобританией, которое предусматривало обмен торговыми представителями и фактически означало признание Великобританией советского правительства. Другие правительства последуют примеру Лондона, и до конца 1921 года Москва достигнет аналогичных соглашений с Германией, Норвегией, Австрией и Италией.

Но новая администрация была полна решимости стоять на своем. Государственный секретарь Чарльз Эванс Хьюз дал жесткий отпор советскому зондажу, заявив, что Соединенные Штаты не могут вступать в отношения с Советской Россией, пока большевики не сделают определенных вещей, а именно: согласятся выплатить внешние долги России до октября 1917 года, от которых они отказались; урегулировать претензии граждан США на имущество, конфискованное после революции; и прекратить свою революционную пропаганду. Другими словами, лидеры России должны начать вести себя цивилизованно.

Это должно было стать основной позицией Вашингтона, с различными акцентами, на следующие три года. Но риторика администрации ознаменовала переход от озабоченности общими принципами международного права в записке Колби к особому акценту на неортодоксальности советской экономической системы. Хьюз, как известно, назвал Советскую Россию «гигантским экономическим вакуумом», восстановление которого не могло начаться до тех пор, пока она не примет нормальные экономические принципы, не в последнюю очередь введение надлежащих юридических гарантий частной собственности и неприкосновенности контрактов. Новый тон частично был отражением давления, вызванного англо-советским торговым соглашением, а также влиянием министра торговли. Гувер делал заявления, в равной степени пренебрежительно относящиеся к «глупой» советской экономической практике. Хотя они адресовали свои требования нынешним обитателям Кремля, и Хьюз, и Гувер в 1921 году все еще верили, что возвращение к экономическому здравомыслию, которого они требовали, каким бы неизбежным оно ни было, было невозможно при большевистском правлении.

Основной причиной немедленного акцентирования внимания администрации на экономических принципах было то, что одновременно с инаугурацией Хардинга большевики начали свою Новую экономическую политику. Даже очень ограниченный возврат к капитализму, предусмотренный первоначальными указами, открыл перспективы для внешней торговли и бизнеса в России. И в течение 1921 года одной из целей Ленина, когда он расширял и углублял реформы, пытаясь идти в ногу со взрывным распространением рынка, было привлечение западного капитала к участию в реконструкции советской промышленности. Не то чтобы автор Великой Октябрьской социалистической революции отказывался от пути к коммунистической утопии: это был просто новый ход, сделанный в духе приписываемого ему, возможно, апокрифического утверждения о продаже капиталистам веревки, на которой они могли повеситься. Тем не менее, многие сторонние наблюдатели увидели в новой политике постоянное обращение к здравому смыслу.

Однако из Вашингтона исходили из того, что введение НЭПа было признаком не того, что большевики пришли в себя, а просто того, что они были в отчаянии. НЭП был паническим ответом на народную оппозицию режиму, которая достигла критической точки во время Кронштадтского восстания, события, которое привлекло внимание официальных лиц США, которые задавались вопросом, может ли это, наконец, послужить сигналом к началу конца. Таким образом, говорить о торговом соглашении с Москвой не имело смысла. Для Гувера это был вопрос о том, что маятник в России наконец-то начал поворачиваться вспять: зачем останавливать ее прогресс, облегчая бремя большевиков?

Сначала слухи, затем достоверные сообщения о массовом голоде еще больше усилили ожидания. Внутренняя переписка АРА в штаб-квартире в Нью-Йорке и за ее пределами в то время показывает, что руководители готовились к возможности крупной русской экспедиции, перспективу, которую Гувер обсуждал с Хьюзом в середине июня. Американская гуманитарная помощь в Европе в настоящее время сворачивается, хотя операции все еще продолжаются в десяти странах, оказывая поддержку трем с половиной миллионам детей. По состоянию на июль у АРА было где-то от пяти до семи миллионов долларов, доступных для миссии в Россию.

Именно при таких обстоятельствах призыв Горького о помощи получил огласку на Западе. Обращение Горького и то, которое он запросил у Патриарха Тихона, были написаны 6 июля или около того и отправлены вместе в одной телеграмме Нансену в Норвегию, который получил их 13 июля. Обращение Тихона было направлено как к британскому народу через архиепископа Кентерберийского, так и к американскому народу через архиепископа Нью-Йоркского. Нансен, похоже, передал послание Тихона предполагаемым адресатам, и оно попало в американскую прессу до 21 июля, согласно New York Times, которая опубликовала его 31 июля.

14 июля Нансен телеграфировал Горькому, что только американцы могут оказать существенную помощь и что ему лучше сосредоточить свои усилия на этой аудитории. В то же время Нансен передал обращение Горького американскому министру в Норвегии, который переправил его в Государственный департамент, куда оно поступит 29 июля — только после того, как будет опубликовано в Соединенных Штатах. Гувер видел обращение Горького или его описание в газетах 22 июля или ранее, и в этот день он написал Хьюзу записку с просьбой разрешить ответить на него, которая была предоставлена.

Эти детали превращают в бессмыслицу стандартную версию рассказа, в которой говорится о «телеграмме Горького Гуверу». Эта упрощенная и более убедительная реконструкция событий была создана Гувером и предназначалась для достижения политических целей, которые еще не были очевидны в конце июля.

В любом случае, 23 июля Гувер отправил Горькому длинную и важную телеграмму. Хорошо известные связи Горького с большевистским руководством заставили некоторых поверить, что, составляя свое обращение, он действовал как конь-преследователь советского правительства, что Гувер, отвечая на него, воспринял как должное. В его сообщении утверждалось, что АРА, «полностью неофициальная организация», готова предложить помощь, но что предварительным условием для любого обсуждения помощи голодающим является немедленное освобождение всех американских граждан, удерживаемых в плену в России.

Эти американцы вызывали теплые чувства в Вашингтоне почти год, причем накал страстей время от времени повышался из-за газетных статей о предполагаемом жестоком обращении с ними в советских «застенках». Гувер сам наводил справки об их обстоятельствах и о возможностях снабжения их продовольствием — справки, которые он наводил через американских квакеров, которые сохраняли небольшое присутствие в Москве. Подтвержденное число американских заключенных составляло восемь, хотя высказывались предположения, что в заключении или в бегах могут быть и другие. Эти несчастные восемь человек были арестованы за различные формы шпионажа. Этот термин использовался довольно свободно в России в 1921 году, хотя на самом деле ЧК поймала на крючок нескольких настоящих шпионов, среди них the Baltimore Sun? Маргарет Харрисон, агента военной разведки США.

Если вопрос с заключенными будет решен, Гувер проинформировал Горького, АРА была готова раздать еду, одежду и медикаменты миллиону российских детей. Однако, прежде чем это могло произойти, «московским советским властям» пришлось бы подать прямое заявление в АРА. Помимо этого, АРА будет настаивать на том, чтобы были согласованы определенные условия, прежде чем она приступит к работе в российской миссии, те же самые, которые соблюдались во всех двадцати одной стране, в которых она служила. Основная договоренность, предложенная Гувером, заключалась в том, что советское правительство предоставило бы АРА свободу организовывать свои операции по оказанию помощи так, как оно сочтет нужным, в то время как АРА пообещала бы кормить беспристрастно и держаться подальше от политики. Фактически это было основой соглашения, которое две стороны вскоре подпишут, хотя время покажет, что ни одна из сторон не сможет выполнить свою часть такой сделки, потому что Советская Россия и отдаленно не была похожа ни на одну из этих двадцати одной страны-бенефициара.

Телеграмма Гувера была получена в России 26 июля, а два дня спустя Горький телеграфировал ответ Гуверу, который включал текст официального принятия предложения АРА членом Политбюро Львом Каменевым, действующим здесь в качестве заместителя председателя официального советского комитета помощи. Каменев предложил, чтобы представитель АРА прибыл в Москву, Ригу или Ревель — позже, в Таллинн — для проведения переговоров.

Гувер остановил свой выбор на Риге, оперативной базе АРА в Прибалтике, и направил туда своего начальника европейских операций Уолтера Лаймана Брауна, который должен был сыграть центральную роль в истории с российским рефинансированием, в основном из штаб-квартиры в Лондоне. Именно там он в течение предыдущего года познакомился с Каменевым, который, должно быть, нашел американца приятным, поскольку советский лидер предложил его именно на эту роль.

Брауну помогали Сирил Куинн, глава польской миссии АРА, Миллер из Балтийской миссии и Кэрролл из немецкой миссии. Советское правительство в Риге представлял Максим Литвинов, помощник народного комиссара иностранных дел, выдающийся талант к ведению переговоров с большим опытом игры слабой рукой.

Переговоры начались в Риге 10 августа, в тот же день, когда семеро американских пленников были освобождены из России. Несмотря на неоднократные напоминания министра торговли о частном статусе его АРА, с самого начала переговоры неизбежно носили характер межправительственного мероприятия, восприятие которого советская сторона стремилась поощрять. Так будет в течение следующих десяти дней, а затем и следующих двух лет: АРА изо всех сил старается подчеркнуть свой технически неофициальный статус, а большевики используют любую возможность, чтобы отождествить организацию Гувера с правительством США.

Браун начал с того, что представил Литвинову проект соглашения, подготовленный Гувером на основе пунктов, изложенных в его телеграмме Горькому. Литвинов выдвинул несколько возражений, и игра началась. Каждая сторона поддерживала тесную связь со своей базой: Чичерин и Ленин консультировали и поощряли Литвинова из Москвы, а Гувер, этот неустанный микроменеджер, инструктировал Брауна из Вашингтона.

Самые острые разногласия были связаны со свободой действий АРА: ее правом выбирать свой американский и российский персонал и то, где она могла действовать внутри России. Обсуждение обоих вопросов указывает на понятную тревогу советского союза по поводу неминуемой перспективы того, что агенты Гувера окажутся на свободе в России. Литвинов потребовал наложить советское вето на отбор американцев, которое Браун отклонил, как и советское предложение ограничить их число сотней.

Абсолютная свобода инспектировать и иным образом действовать во всех регионах целевой страны была условием каждой предыдущей миссии АРА, и Гувер настаивал на этом для России, территориально безусловно крупнейшей из всех. Советское правительство, с другой стороны, опасалось, что большой контингент иностранцев, особенно буржуазной американской разновидности, обосновается в Москве и Петрограде и просто в любом другом месте по своему выбору. Таким образом, Литвинов предложил, чтобы в соглашении основной сферой деятельности АРА был указан Поволжский регион. Браун и компания сопротивлялись, подозревая, что Советы позже воспользуются этим пунктом, чтобы ограничить американское присутствие в Москве и Петрограде. Эти подозрения, подпитываемые ошибочным предположением о том, что столицы России станут ареной наибольших трудностей, были несколько неуместны. Фактически, стремясь включить это ограничение в соглашение, СОВЕТЫ имели в виду в первую очередь другие территории, хотя американцам это стало очевидно только после завершения миссии.

Накопились спорные моменты. Гувер хотел, чтобы любое российско-советское соглашение оградило его сотрудников по оказанию помощи от ареста. Американская сторона пообещала бы удалить тех сотрудников, которые, как могли продемонстрировать власти, были вовлечены в советскую политику. Литвинов утверждал, что его правительство должно иметь возможность выдворять любых иностранных граждан, которых оно пожелает, включая американских гуманитарных работников, точно так же, как оно имеет право высылать всех иностранных дипломатов — другими словами, что это вопрос суверенитета. Аналогичным образом Литвинов потребовал от своего правительства права на обыск в квартирах американцев, сославшись на возможность того, что российский персонал АРАс хранил там контрабанду. Позже, когда их глубочайшие подозрения развеялись, советские официальные лица признали, что некоторые из них опасались, что американцы могут импортировать оружие вместе с продовольствием, и вполне возможно, что именно это было на уме Литвинова.

Еще более проблематичным был дух АРАСА по продвижению самопомощи и местной инициативы путем создания комитетов местных граждан для оказания помощи. Это была самая нереалистичная особенность предложенной Гувером в 1919 году комиссии по оказанию помощи России и та, которую Кеннан счел ужасающе наивной. Гувер не изменил своей точки зрения с тех дней в Париже, но теперь, два года спустя, правительство Ленина было не в состоянии полностью отмахнуться от причудливых идей каждого капиталистического государственного деятеля, этого в особенности. Итак, это был экстраординарный момент. Ни в одной стране Европы не было такой масштабной социальной революции, как в России. С 1917 года большевикам удалось сковать все ранее независимые общественные организации. Приближалась очередь церкви, возможно, единственного ограниченного исключения. Тем не менее, Гувер и АРА, считая само собой разумеющимся дальнейшее существование, более того, жизнеспособность гражданского общества в России, теперь выступают и требуют права создавать независимые комитеты из русских под американским контролем.

Интересно, какие мысли приходили в голову Литвинову, когда Браун пытался заверить его, что АРА наполнит свои комитеты «нейтральными» людьми и будет питаться «беспартийно». Сдерживая свое раздражение, опытный дипломат терпеливо попытался объяснить своему серьезному собеседнику, что в предельно политизированном российском обществе не может быть такого понятия, как беспартийная продовольственная помощь.

Именно в этом контексте Литвинов, который, по словам одного из сотрудников АРА, свободно говорил по-английски с «семитским акцентом кокни», впервые произнес коронную фразу конференции, между неизбежными затяжками сигаретой, инструктируя своих американских коллег дидактическим тоном и отчетливо шепелявя: «Джентльмены, еда — это оружие». Или, как американцы передают это фонетически, «Еда — это виппон». Конечно, Литвинов, как большевик, исходил из многолетнего опыта своего правительства по использованию этого оружия среди собственного народа.

Из нескольких нерешенных вопросов на переговорах этот стал нерешенным: желание АРА создать независимые продовольственные комитеты, само существование которых советская сторона рассматривала как контрреволюционную угрозу. Литвинов возразил, что у советского правительства был свой собственный механизм распределения, который комитеты АРА просто дублировали, создавая тем самым «параллелизм» — богатый термин в советском контексте, двоюродный брат нацистской Gleichschaltung (синхронизации). Если бы такие комитеты должны были быть сформированы, добавил Литвинов, то его правительство потребовало бы контроля за отбором их участников. Браун в ответ привел доводы в пользу надежности АРА, как будто это был вопрос доверия.

Доверие к Брауну было подорвано, а советская паранойя усилена появлением серии статей в апрельском, майском и июньском номерах журнала The World's Work за 1921 год, опубликованных одним из лейтенантов АРА Гувера, Томом Грегори, под эпическим названием «Сдерживание волны большевизма». Капитан Грегори очень подробно рассказал о том, как он и Гувер использовали продовольственное оружие в Венгрии, чтобы вызвать падение советского режима Белы Куна летом 1919 года. На момент публикации эти статьи вызвали возмущение либералов и радикалов в Америке. С тех пор работа Грегори регулярно цитируется как неопровержимое доказательство того, что Гувер не был невинным гуманистом, за которого он всегда себя выдавал.

Среди своих коллег по оказанию помощи Грегори считался кем-то вроде ковбоя — в целом чертовски хороший сотрудник АРА, но по темпераменту далеко не идеальный кандидат для достоверного, не говоря уже об осмотрительности, отчета о достижениях Шефа, не говоря уже о его собственных, в Венгрии или где-либо еще. Итак, в штаб-квартире АРА в Нью-Йорке несанкционированное вторжение этого ковбоя в журналистику вызвало вздохи раздражения.

Гувер действительно повлиял на исход революционных событий в Венгрии, в основном путем прекращения поставок продовольствия в страну, пока Кун был у власти. Однако, как отмечает историк Бернер, его самым ярким вмешательством в Венгрию было практически единоличное свержение реакционного эрцгерцога Габсбургов Иосифа, который пришел к власти в результате государственного переворота после того, как Кун бежал в Москву. В критический момент и с разрешения «Большой четверки» Гувер телеграфировал в Будапешт сообщение, которое Грегори должен был передать эрцгерцогу, уведомив его, что союзники не признают его власть. Грегори выполнил инструкции, а затем проинформировал Гувера о результатах в зашифрованной телеграмме: «Арчи на ковре в 19:вечера, прошел через обруч в 19:05 вечера» Дома левые редакторы The Nation приветствовали: «Браво, мистер Гувер!» — это был один из немногих случаев, когда им пришлось аплодировать председателю АРА.

Какова бы ни была правда, стоящая за этим, версия событий Грегори укрепила решимость большевистских лидеров ограничить передвижения и деятельность потенциальных Грегори, собирающихся въехать в Советскую Россию. В то же время спор, который сейчас разгорается вокруг роли Гувера в венгерских событиях, укрепил переговорные позиции большевиков по отношению к АРА во время Рижских переговоров и значительно позже. Литвинову был предоставлен идеальный предлог для отклонения заявления Брауна — упоминания о предыдущих договоренностях АРА в Центральной Европе, когда он настаивал на ужесточении основных правил, регулирующих ее российскую миссию.

Даже в отсутствие эпизода с Грегори среди ведущих большевиков было значительное беспокойство по поводу вступления на путь, лежащий перед ними. Запись показывает, что Политбюро изначально было склонно принять каждое из условий Гувера, чтобы неспособность достичь соглашения не погубила всю правительственную кампанию по оказанию продовольственной помощи иностранным государствам. Тем не менее, обнаружив определенную мягкость в позиции АРА, советские лидеры заняли более жесткую позицию. Ленин, например, был довольно пугливым. Он полагал, что видит связь между Рижскими переговорами и одновременным обсуждением проблемы голода в России Верховным советом союзников в Париже. Второго августа, на второй день переговоров, он отправил Литвинову послание с предостережением быть вдвойне бдительным, поскольку американцы сотрудничают с Верховным советом. В тот же день он написал взволнованную записку в Политбюро, предупреждая, что ведется «чрезвычайно сложная игра» с участием обмана Америки, Гувера и Лиги Наций, под которой он подразумевал Верховный совет Союзников. Было абсолютно необходимо, писал он, назначить специальную комиссию Политбюро для решения повседневных вопросов оказания иностранной помощи. «Гувер должен быть наказан, ему должна быть дана публичная пощечина, чтобы это видел весь мир, а также Совет Лиги».

Болезнь Ленина, на которую он жаловался в многочисленных письмах в течение этого периода, должно быть, обострила его нервозность, усугубив как чувство личной уязвимости, так и путаницу в его сознании относительно того, чем именно занималась АРА в Риге. «Необходимы деликатные маневры», — сказал он Политбюро. «Ряд мер, особенно строгих. Гувер и Браун — наглые батончики». Что касается работников гуманитарной помощи, «Мы должны установить сверхстрогие условия: за малейшее вмешательство во внутренние дела — высылка и арест».

Пока Ленин с больной головой лихорадочно перебирал варианты, ему пришло в голову, что, возможно, есть способ свести количество агентов Гувера в России к минимуму и при этом пользоваться преимуществами американской кухни. 13 августа Ленин и Каменев поручили Литвинову предложить Брауну, чтобы советское правительство внесло АРА гарантийный депозит — сделанный в Нью-Йорке золотом — в размере 120 процентов от стоимости месячного запаса продовольствия, в обмен на который АРА полностью передаст распределение своего продовольствия в руки Советов. Американские работники по оказанию помощи будут иметь право на инспекцию и контроль, осуществляемые совместно с советскими правительственными чиновниками. Литвинов сделал такое предложение Брауну, но он, должно быть, знал, что оно будет немедленно отклонено.

Результатом этого и других признаков неуверенности в Кремле стало то, что Браун удвоил свои усилия, чтобы продемонстрировать, что АРА не намеревалась вмешиваться в советскую политику. Он показал Литвинову телеграмму от Гувера, датированную 9 августа, в которой говорилось, что любой американец, который займется политикой в России, будет немедленно отозван из миссии.

Суть в том, что Гувер играл совершенно откровенно. Мысль о том, что его сотрудники по оказанию помощи сами должны пытаться влиять на российскую политику, была для него неприемлема. Гувер действительно намеревался использовать продовольствие в качестве оружия в России, но не так грубо, как представляли его враги в Москве и критики дома. Его план состоял в том, чтобы достичь политических целей в России не под видом помощи голодающим, как они подозревали, а скорее с помощью этого. Гувер верил, что, если бы он только смог утолить голод русских, они образумились бы и восстановили физические силы, чтобы сбросить своих большевистских угнетателей. Пример энергии и эффективности АРА сам по себе послужил бы дальнейшей дискредитации «глупой» советской системы в глазах людей и послужил бы катализатором неизбежного процесса политического оздоровления. Все, что нужно было Гуверу, — это развернуть свою операцию внутри страны, цель, которая теперь была так мучительно близка.

Тем не менее, к 17 августа рижские переговоры угрожали сорваться, поскольку Литвинов и особенно Браун совещались по телеграфу со своими соответствующими начальниками в поисках пространства для маневра. У сторон не было четких сроков, но пока они вели переговоры, миллионам россиян грозила голодная смерть. Растущему давлению с требованием скорейшего урегулирования способствовала суета за пределами зала переговоров. Представители иностранных правительств и благотворительных организаций были рядом, чтобы следить за развитием событий, в то время как репортеры из Америки и со всей Европы прибыли в город, чтобы осветить это необычное дипломатическое мероприятие, некоторые надеялись стать одними из первых корреспондентов, которые отправятся в Россию и расскажут правдивую историю о голодоморе.

Команда АРА чувствовала себя явно более неуютно в центре внимания. По мере распространения слухов о патовой ситуации Литвинов смог задействовать свой потрясающий талант в том, что позже назовут spin control. Он использовал прессу, чтобы набрать очки против Брауна и подготовить почву на случай, если переговоры провалятся. Как он уже неоднократно заявлял американским участникам переговоров, Литвинов сказал журналистам, что стороны страдают от «отсутствия доверия с одной стороны и подозрительности с другой». Брауну он объяснил, что это означало недоверие АРА к советскому правительству и подозрительность большевиков к АРА, но теперь он сказал прессе: «Если вы примените мое замечание к любой из сторон, вы не будете неправы».

Поскольку исход был в подвешенном состоянии, Литвинов, казалось, преуспевал, хотя его позерство не принесло ему поддержки со всех сторон. Корреспондент «Манчестер Гардиан» охарактеризовал свое отношение как «смотрящий в зубы дареному коню, жалующийся на остроту его зубов и предполагающий, что у него неуравновешенный характер».

Пока накалялись основные разногласия, участники переговоров затронули два менее деликатных, связанных вопроса. Одним из них был размер предлагаемой компенсации. План Гувера предусматривал, что АРА будет выдавать дополнительный паек, как это было стандартной практикой в других его операциях по кормлению детей: большинство детей получали один прием пищи в день, обычно в полдень. Вопрос к России был такой: «дополняющий к чему?» Каким-то образом Гувера и Брауна заставили поверить, что все советские граждане, даже крестьяне, получали от правительства ежедневный паек, примерно равный пайку Красной Армии — предположение, которое показывает, насколько шокирующе невежественными могли быть предположительно информированные посторонние о фактическом положении дел в Советской России. Дело в том, что даже в разгар Военного коммунизма большая часть сельского населения никогда не включалась в рацион питания. Пайки, раздаваемые городским жителям, редко бывавшие столь многочисленными и щедрыми, как указывали официальные указы и, казалось, рекламировала большевистская пропаганда, теперь быстро истощались под воздействием нэповской экономии.

Позиция АРА была встречена с раздражением в Москве, где Ленин предложил направить в Ригу советского чиновника по снабжению продовольствием, чтобы просветить дезинформированных американцев. Вместо этого комиссар иностранных дел Георгий Чичерин просил их принять во внимание тот факт, что если бы большинство россиян получали эквивалент пайка Красной Армии, то не было бы никакого голода, о котором стоило бы говорить. Браун прозрел и привлек Гувера к ответственности, и окончательное соглашение содержало защитную формулировку о том, что ни один получатель продовольственного пайка АРА не должен быть лишен таких местных запасов продовольствия, которые были доступны остальному населению.

Связанный с этим спор касался того, возьмет ли АРА на себя обязательство прийти на помощь определенному числу россиян. Литвинов хотел взять на себя обязательство прокормить миллион детей — цифру, которую Гувер использовал в своей телеграмме Горькому. Но Гувер написал в общих чертах о предоставлении миллиону детей еды, одежды и медикаментов, заявление, основанное на его предположении, что вся продовольственная помощь будет дополнительной. Это было не то же самое, что обещание «накормить» — в смысле поддержать — миллион детей. Это звучит как разумный ответ, но Литвинов не сдавался. Он сказал Брауну, предположительно по секрету, что основной причиной его настойчивости в письменном обеспечении цифры в миллион было то, что это позволило бы Ленину оправдать перед радикальными элементами внутри большевистской партии подписание соглашения, предоставляющего такие широкие полномочия внутри России организации, которой руководит враждебно настроенный Гувер.

В ближайшие месяцы эта история должна была стать знакомой работникам гуманитарной помощи: большевистские «умеренные» обращались к АРА за той или иной уступкой во имя удержания «радикалов» от причинения ей гораздо больших неприятностей и, возможно, даже от постановки под угрозу всей миссии по оказанию помощи. В большинстве случаев, таких как этот, опасения умеренных были отчасти искренними, но пройдет совсем немного времени, и вожди АРА утратят терпение в ответ на многочисленные просьбы доброго полицейского. Здесь Литвинову пошли навстречу: в окончательном соглашении зафиксировано, что Гувер в своем ответе Горькому «предположил», что АРА предоставит «дополнительную помощь» «примерно миллиону детей в России».

Таким образом, сторонам удалось достичь соглашения по нескольким нерешенным вопросам, хотя по более деликатным они оставались далеко друг от друга. 18 августа, после того как он пошел на компромисс с советскими правами на обыск помещений АРА и устранение неугодных американцев, Литвинов заявил, что Кремль не позволит ему отступать дальше, что подтверждается советской документацией. В Москве Чичерин составил защитный меморандум, чтобы обнародовать его на случай, если переговоры провалятся. Повторяя все пункты рижских дискуссий, в нем утверждалось, что требования Гувера были направлены на нарушение суверенитета и независимости России. Советское правительство не могло признать «экстерриториальность» АРА и позволить ей «создать внутри Советского государства свое собственное независимое государство».

Это точное описание того, что Гуверу сходило с рук повсюду в Европе. Но опять же, как теперь обнаружил Гувер, Советская Россия не была похожа ни на что другое. Хотя большевистское правительство остро нуждалось в помощи голодающим, у него был явно более низкий уровень терпимости к назойливости посторонних. И Россия отличалась для Гувера еще одним аспектом. Его антибольшевистские убеждения, недавно подкрепленные появлением статей Грегори, теперь возлагают на него особое бремя — демонстрировать честную игру по отношению к советскому правительству. Провал Рижских переговоров из-за спора о контроле над АРА, в результате которого миллионы детей умирают от голода, несомненно, вызвал бы бурю споров в Америке.

Таким образом, в любой переговорной игре преимущество было у Литвинова. Сидя прямо напротив него, Браун мог видеть это яснее, чем Гувер, которого он убедил уступить по нескольким существенным пунктам. Ключевой компромисс позволил советскому правительству быть представленным в местных продовольственных комитетах АРА. Американцы были удивлены тем, как внезапно оппозиция Литвинова плану их комитета рухнула, как только он был уверен в представительстве большевиков. Однако, проведя всего несколько недель на земле в России, они поймут, почему его мгновенное обращение имело смысл.

Тупиковая ситуация с привилегированным статусом, которого Браун добивался для американских работников гуманитарной помощи, была преодолена с помощью искусно двусмысленной прозы. Члены АРА будут пользоваться иммунитетом от личного обыска и ареста, хотя любой, кого поймают за политической или коммерческой деятельностью, будет отозван из миссии по требованию «Центральных советских властей» после того, как они представят причины и доказательства соответствующему руководителю АРА, у которого, предположительно, будет возможность вынести суждение о правдивости обвинений. Кроме того, советские власти имели бы право произвести обыск в помещениях АРА, если бы у них были определенные доказательства нечестной игры и если бы они проводили свой обыск в присутствии должностного лица АРА. Если такое расследование не выявило ничего компрометирующего и, таким образом, было доказано, что оно было необоснованным, советский чиновник, инициировавший обыск, должен был быть наказан.

Что касается вопроса об одобрении советским Союзом американского персонала, то соглашение заключалось в том, что любые неамериканцы или американцы, которые были задержаны в России с 1917 года, должны быть допущены советским правительством к участию в миссии. Что касается свободы американцев передвигаться по стране для проведения своих расследований, то здесь тоже была найдена приемлемо двусмысленная формулировка. В пункте 26 соглашения говорится, что АРА «будет продолжать свою деятельность там, где сочтет, что ее помощь может быть оказана наиболее эффективно и обеспечить наилучшие результаты. Его основная цель — оказать помощь пострадавшим от голода районам Поволжья». События продемонстрируют важность для сотен тысяч украинцев, среди прочего, решимости АРА сохранять свои возможности открытыми.

В остальном Рижское соглашение, как оно называлось, представляло собой стандартную договоренность АРА. Не делая исключения для ужасающего экономического положения России, за исключением массового голода, это обязывало советское правительство нести все расходы по операции — транспорт, оборудование, припасы и так далее — за исключением стоимости гуманитарной помощи в порту и прямых расходов американского персонала. Браун и Литвинов согласовали окончательную формулировку своего документа из двадцати семи пунктов, объявили о своем согласии 19 августа и подписали его на публичной церемонии 20 августа.

Это был неловкий контракт между благотворительной организацией, изо всех сил старавшейся не быть воспринятой как правительственное учреждение США, и режимом, еще больше старавшимся быть признанным законным правительством Советской России. При составлении соглашения Браун старался не упоминать «советское правительство», используя вместо этого юридически нейтральные «советские власти». Этого было более чем достаточно, чтобы позволить Литвинову переступить порог. Хотя для большевиков, несомненно, было глубоким унижением принимать иностранную продовольственную помощь, соглашение с квазиофициальной американской организацией дало советским лидерам возможность настаивать на легитимности своего правительства. На церемонии подписания, обращаясь к толпе журналистов, Литвинов попытался придать этому событию политическое значение, отметив, что Соединенные Штаты вольны рассматривать Рижское соглашение как американо-советское торговое соглашение. Браун, за которым следует обливание этого гамбита холодной дипломатической водой.

Когда все закончилось, Куинн из американской команды оценил Литвинова как «чрезвычайно умного человека и очень способного переговорщика — если советским режимом руководят люди его типа, легче понять их кажущийся бездушным ум». Браун написал Гуверу неделю спустя: «Я думаю, что прежде чем мы закончили, мы лично убедили Литвинова в том, что мы честны, но это потребовало некоторых усилий, что понятно, если учесть, что даже в странах, где мы работаем последние два года, этот этап не всегда понимают». Чего Браун пока не понял, так это того, что, даже прямая как стрела, АРА представляла значительную опасность для Кремля. В разгар переговоров Литвинов телеграфировал в Москву: «Сложилось впечатление, что АРА обращается к нам без скрытых мотивов, но доставит нам много хлопот».

Лоббируя в АРА включение в соглашение цифру в миллион детей, Литвинов привел в качестве дополнительного соображения тот факт, что это помогло бы советскому правительству избежать необходимости предоставлять те же привилегии другим, гораздо более мелким организациям по оказанию помощи, которые также подали бы заявки на работу в России. Однако опасения Литвинова по поводу длинной очереди претендентов оказались необоснованными.

Две инициативы исходили из Европы. Пока шли рижские переговоры, объединенный комитет, представляющий Международный Красный Крест и Лигу обществ Красного Креста, созвал встречу различных национальных ассоциаций помощи на 15 августа в Женеве, где более ста делегатов, представляющих двадцать две страны и тридцать организаций, встретились, чтобы обсудить помощь России. Конференция учредила Международный комитет помощи России, верховным комиссаром которого Нансен был назначен 18 августа. Предполагалось, что верховных комиссаров будет двое, но Гувер, верный своему принципу избегать всех ненужных европейских осложнений, отклонил кандидатуру.

Нансен немедленно отправился в Москву, где разработал соглашение, регулирующее деятельность того, что впоследствии стало называться миссией Нансена. Это соглашение оставляло контроль над поставками продовольствия в руках советского правительства, что вызвало шумиху в европейских благотворительных и политических кругах. По сравнению с контрактом АРА это казалось плохой сделкой, но Нансен не приехал в Москву с предложением помочь миллиону детей. Его миссия внесла бы лишь скромный вклад в усилия по оказанию помощи голодающим, в то время как она невольно послужила пропагандистским подспорьем советскому правительству.

Тем временем Верховный совет союзников, обсуждения которого так взволновали Ленина, создал Международную комиссию по оказанию помощи России, в которой были представлены основные союзники. 30 августа он провел свое первое заседание в Париже, на котором Браун представлял правительство США, хотя и только в качестве неофициального наблюдателя, в соответствии с отчужденностью Америки. Делегаты призвали к тому, чтобы расследование условий голода возглавил Жозеф Ноуленс, французский дипломат, чьи действия во время Русской революции вызвали у него вечную ненависть большевиков. Как и следовало ожидать, Москва осудила саму идею создания комиссии Ноуленса по расследованию, но в любом случае из этого не могло получиться ничего существенного, поскольку Европе не хватало экономических ресурсов для проведения крупномасштабных усилий по оказанию помощи.

Итак, Гувер держал все карты на руках — или собирался это сделать. Как только стало ясно, что арабо-советское соглашение будет достигнуто, он быстро сосредоточил всю американскую помощь под своим контролем. Он помог себе, включив второе «принимая во внимание» Рижского соглашения, которое создало миф о том, что Горький «подал апелляцию через мистера Гувер — американскому народу». За два дня до того, как Браун и Литвинов подписали свое соглашение, Гувер добился, чтобы Хардинг назначил АРА единственным средством оказания американской помощи России, мотивируя это тем, что такая договоренность обеспечит наилучшее использование средств под эгидой Рижского соглашения и, что не случайно, помешает Советам натравливать американские агентства друг на друга. Госсекретарю было поручено выдавать паспорта в Россию только лицам, состоящим на службе АРА. Затем 24 августа Гувер созвал в Вашингтоне собрание американских гуманитарных организаций, включающих Европейский совет помощи, орган, который он сформировал осенью 1920 года для координации финансирования американской помощи и восстановительных работ в Европе, председателем которого он был.

Прошлой зимой Европейский совет помощи собрал около 30 миллионов долларов. Помимо АРА, наиболее важными организациями, представленными в совете, были Американский Красный Крест, Объединенный еврейский распределительный комитет, или JDC, и Комитет обслуживания американских друзей, известный просто как Друзья или квакеры. «Джойнт» и «Друзья» внесли значительный вклад в послевоенную помощь Европе, работая как самостоятельно, так и совместно с АРА, и распределяли небольшое количество продовольствия в городах России после войны, почти непрерывно до весны 1921 года.

На конференции 24 августа было решено, что каждая из организаций-членов должна иметь представителя в штате директора АРА в России, и что АРА будет иметь окончательный контроль над распределением персонала этих организаций. Впоследствии другие американские общества милосердия присоединились к этому соглашению, доведя количество «филиалов» до десяти. На практике, за исключением «Джойнта» и квакеров, их программы в России были фактически поглощены АРА.

Гуверу удалось расчистить поле для себя и своего АРА, которое в конце концов вошло в большевистскую Россию. Браун написал Гуверу: «Это будет, безусловно, самая крупная и трудная работа, за которую мы когда-либо брались, и потенциал у нее огромный, но я думаю, мы справимся».

Немногие пока понимали его истинные возможности, потому что сам по себе голод был намного хуже, чем большинство людей на Западе понимали в тот момент, несмотря на мрачные прогнозы, содержащиеся в призывах о помощи. Первый нефильтрованный взгляд американской общественности на голод среди русских был представлен известным американским военным корреспондентом Флойдом Гиббонсом. Этот бесстрашный охотник за заголовками приехал в Ригу во время переговоров и вынудил Литвинова выдать визу, очевидно, угрожая нелегальным въездом в Россию самолетом. Он носил черную повязку на отсутствующем левом глазу, награду, которую он заработал во время войны и которая, должно быть, помогла убедить Литвинова в том, что человек, сидящий перед ним, не блефует. Гиббонс первым добрался до Волги и первым разослал по телеграфу рассказы, которые считались величайшей газетной сенсацией со времен войны.

АРА не включало доступ западной прессы в Россию в достигнутое соглашение, но Гувер попросил Брауна намекнуть Литвинову, что в интересах его правительства впустить журналистов. Если АРА проведет публичный призыв о выделении средств, у него будет больше шансов на успех, если американцев проинформируют об условиях голода журналисты, от которых нельзя будет отмахнуться как от «сочувствующих большевикам». Литвинов согласился с этим, возможно, по наущению Гиббонса, по пути которого к Волге вскоре последовала еще дюжина искателей славы.

Окончание блокады прессы и тот факт, что десятки иностранных гуманитарных работников должны были прибыть в Советскую Россию, ознаменовали открытие страны впервые с 1918 года. Огненный занавес, опустившийся между Россией и Западом в самые зажигательные дни Революции, теперь должен был быть поднят.

ГЛАВА 3. КОРОЛЕВСТВО ГОЛОДА

Как только телеграмма Гувера Горькому была обнародована, офисы АРА в Нью-Йорке, Лондоне и Париже были завалены заявками на участие в предполагаемой российской миссии. Уже 3 августа, за неделю до переговоров в Риге, Фрэнк Пейдж из нью-йоркской штаб-квартиры заметил руководителю отдела рекламы АРА Джорджу Барру Бейкеру: «Все ваши друзья, мои друзья, друзья рассыльного и друзья всех остальных хотят получить работу в России». Так оно и казалось; фактически, к 18 августа количество заявок, полученных на 42 Broadway, составило 450.

Естественно, во главе очереди стояли ветераны-спасатели АРА, некоторые из которых все еще работали в Европе. Они были самыми квалифицированными кандидатами и, безусловно, самыми нетерпеливыми. Россия была, по словам одного из тех, кто служил в польской миссии, «романтической целью всех старожилов». Они считали это «непревзойденным шоу».

Это слово «шоу» было незаменимо в повседневном лексиконе человека из АРА, свидетельствуя о его службе в Американском экспедиционном корпусе во Франции. Солдаты называли рейды по траншеям «шоу» и «трюками», а когда боевые действия прекращались, бывшие солдаты часто использовали эти слова для обозначения даже самых безобидных действий.

Саму Великую войну они по-прежнему называли «шоу» или «Большое шоу». Ответ Дос Пассоса на вопрос, почему он пошел туда, был: «Черт возьми, я хотел посмотреть шоу». Другие были менее определенны по этому поводу. В романе Дос Пассоса «Три солдата» 1921 года один из них замечает, когда его спрашивают, почему он записался в армию: «Я был таким беспокойным. Думаю, я хотел увидеть мир. Меня не волновала эта чертова война, но я хотел посмотреть, как обстоят дела здесь». Историки подтверждают, что это довольно хорошо отражает привлекательность Европы военного времени для большинства американских солдат. Среди них не было недостатка в убежденных идеалистах, но большинство шли на это не столько ради дела, сколько ради приключений, чтобы увидеть войну и мир.

После окончания шоу сотни тысяч американских солдат остались в Европе, назначенные на оккупацию после перемирия, регистрацию могил и продовольственную помощь. Многие из этих людей считали, что с них хватит Европы и приключений, и после подписания Версальского мира стали проявлять нетерпение, когда нехватка транспортных судов задержала их отправление в Штаты. Другие, однако, были полны страсти к путешествиям и ненасытной жажды новых впечатлений. Эти люди были серьезно привязаны к Европе или, возможно, к своему привилегированному положению американских солдат в Европе — трудно сказать.

Очень многие колобки были родом из маленьких городков на родине, и, увидев «Paree», они воспротивились перспективе остаться на ферме.

Итак, после Версаля тысячи американцев, некоторые из которых все еще были хотя бы частично одеты в военную форму, скитались по Европе, участвуя в достойных и менее достойных предприятиях. Одним из занятий, которое позволяло удовлетворить тягу к открытиям и приключениям, была работа по доставке продуктов питания. На пресс-конференции после перемирия в Париже трое солдат Дос Пассоса рассуждают о том, уйдет ли Вильсон с Мирной конференции. Один из них воображает, что если он это сделает, то признает советское правительство. «Я за миссию Красного Креста, которая отправляется спасать голодающую Россию».

Новобранцы АРА были в основном рядовыми и, как и Шафрот, офицерами, которые пошли работать на Гувера сразу после AEF, не вернувшись домой. К 1921 году те, кто все еще работал, называли себя «ветеранами-кормилицами», хотя они были относительно молоды. Двадцатидевятилетний Шафрот был на несколько лет старше среднего сотрудника по оказанию помощи в российской миссии, когда она вошла в курс дела. Несколько «старожилов» начали свою службу продовольственной помощи в Бельгии военного времени. Эти ветераны присоединились к АРА в 1919 году в том же духе приключений, в который они завербовались в США. Армия в 1917 году. Незадолго до того, как они стали работниками гуманитарной помощи, их вдохновило чувство преданности делу АРА. Большинство из них никогда не встречались с Гувером, но их упоминания о нем в частной переписке в течение этих лет и много лет спустя свидетельствуют об искренней преданности «Шефу».

Имя Гувера стало ассоциироваться в Соединенных Штатах с идеей «служения», и записи, оставленные высоколобыми людьми из АРА, ясно показывают, что они выполняли свои обязанности с сознанием того, что оказывают услугу человечеству. Конечно, подобные утверждения могли просто звучать умиротворяюще, особенно в письмах к родным на родину — хотя даже там возвышенные чувства должны были уступить место романтическим судьбоносным образам. Верность Гуверу, служение человечеству, стремление к новым приключениям — все это было частью того, что двигало человеком из АРА, и сомнительно, что какой-либо сотрудник по оказанию помощи действительно понимал особую смесь своих собственных мотиваций в любой данный момент.

У российской миссии был значительный резерв опытных кандидатов, на которых можно было опереться, хотя этого было бы недостаточно, чтобы удовлетворить спрос, поскольку даже первоначально предполагавшийся контингент в сто человек сделал бы эту экспедицию АРА крупнейшей на сегодняшний день. И поскольку европейские операции, хотя и были свернуты, все еще продолжались, российскому подразделению пришлось бы привлекать других сотрудников из других источников: в основном ветеранов миссий по оказанию помощи, не связанных с АРА, но также бывших рядовых Службы регистрации Могил, не прошедших испытания; также были бы и другие необученные рекруты, присланные из Штатов.

АРА придерживалась двух правил комплектования российского подразделения, то есть помимо общеизвестных ограничений, согласованных в Риге. Первое, исключение женщин, применялось ко всем предыдущим миссиям. Здесь пришлось бы сделать частичное исключение, потому что АРА не могла разумно требовать, чтобы квакеры лишили их опытного штата работниц-рефери; в противном случае Россия считалась неподходящим местом для женщин. Второе ограничение, которое имело особое значение для России, заключалось в том, что АРА не должна нанимать на работу представителей еврейской «расы», выражаясь тогдашним языком. Это было основано на вполне обоснованном предположении, что в случае полного нарушения порядка начнутся крупномасштабные погромы, которые в России в смутные времена были особенно жестокой версией облавы на обычных подозреваемых. Погромы стали частью американского образа России в последней четверти прошлого века, вызванные волнами еврейских иммигрантов. Широко распространено мнение, что большевики в стране и за рубежом были преимущественно евреями; правда это или нет, кто мог сказать, какую ужасную кровавую бойню среди невинных людей могло вызвать их падение?

Конечно, дискриминация по признаку «расы» была не таким простым вопросом, как по признаку пола. Как бы то ни было, и здесь АРА пришлось пойти на компромисс, когда в 1922 году Объединенный еврейский распределительный комитет создал полуавтономное подразделение на Украине, и американские евреи частично укомплектовали персонал для этой операции. Помимо их участия, сам факт отдельного присутствия «Джойнта» вызвал бы предсказуемые антисемитские настроения среди местных граждан и официальных лиц, что осложнило бы ситуацию на Украине, в Москве и Нью-Йорке.

Кэрролл и передовой отряд знали, что им предстоит подготовить почву для того, чтобы за ними последовали десятки спасателей. И поэтому, возвращаясь в свой железнодорожный вагон после первого дня пребывания в Москве, они, должно быть, задавались вопросом, как им удастся обеспечить достаточное количество штаб-квартир и жилья для стольких людей, когда советскому правительству было трудно разместить команду из семи человек. Их первоначальные подозрения о том, что это может быть чисто отражением официального негостеприимства, быстро испарились, поскольку их собственные поиски рабочего и жилого помещения выявили ужасающие жилищные условия в столице.

В течение предыдущих двух с половиной лет в Москве не было водопровода и, следовательно, возможности для парового отопления. Также не было достаточного количества дров для топки больших изразцовых печей, которые можно найти в больших зданиях. Разделение домов на множество отдельных, часто однокомнатных квартир создает еще большую нагрузку на скудные запасы топлива. Жильцы соорудили самодельные грубые печи в каждой комнате — по нескольку на комнату, если того требовало пространство, — сжигая любое топливо, которое им удавалось раздобыть в городе или за его пределами. Вентиляция была организована путем пропускания печной трубы через отверстие в окне или пробивания трубы в стене. Большинству людей этого было достаточно, чтобы не замерзнуть насмерть. В 1921 году москвичи рассказали Уолтеру Дюранти из «Нью-Йорк таймс», что в самые мрачные дни Гражданской войны крах водоснабжения и канализации в большей степени, чем голод и холод, сделали жизнь почти невыносимой.

Несмотря на резкое сокращение населения Москвы, жилищный кризис в городе после Гражданской войны был острым. Одна из причин заключалась в том, что, как только весной 1918 года город стал столицей, ему пришлось освободить место для большой и раздутой бюрократии центрального правительства, которая реквизировала отборные офисные и жилые здания. В то же время дома, брошенные их обитателями, часто не разобрали на дрова. Американцы смогли сами убедиться в этой практике, поскольку она все еще продолжалась зимой 1921-22 годов.

Таким образом, сотрудникам по оказанию помощи придется потратить больше времени и энергии на обустройство, чем они ожидали. Для здания штаб-квартиры Кэрролл выбрал бывшую резиденцию богатого москвича. Это был квадратный особняк из серого камня по адресу Спиридоновка, 30, недалеко от Арбата в центре города. В свое время, когда еще правил царь, это было неплохое место; но в последние годы его тридцати комнатам пришлось пережить множество арендаторов, а в последнее время они служили рабочим клубом, что объясняло наличие всевозможного реквизита, импровизированных студий и сцен. Кэрролл обнаружил, что он находится в «абсолютном состоянии грязи», водопровод — «всего лишь воспоминание», электричество — «на забастовке». Он нанял команду рабочих для проведения ремонта, в то время как его люди обустроили частично офис, частично резиденцию, что придало этим первым неделям ощущение «кемпинговой вечеринки».

Шафрот был им весьма увлечен, несмотря на его изношенное состояние. Он написал своей матери, что после двух ночей, проведенных в их спальном вагоне, он и его коллеги переехали во «дворец… с его мраморными лестницами, салонами с расписными потолками и тому подобными вещами». Предполагается, что Кэрролл сказал одному из американцев, прибывших со вторым контингентом АРА, об этом внушительном сооружении: «Оно должно быть способно выдержать длительную осаду», — замечание, которое может отражать мрачную атмосферу тех первых дней или быть просто проявлением черного юмора.

Спиридоновка, 30, в конечном итоге, должна была служить исключительно штаб-квартирой АРА, поэтому оставалась проблема с поиском достаточного жилого пространства. Поиски затянулись, и через несколько недель Кэрролл озвучил угрозу, едва ли правдоподобную, посадить своих людей на поезд и вернуться в Ригу. Это побудило Литвинова предложить, возможно, более серьезно, чтобы они переехали в Петроград, где было достаточно жилья.

Преимуществом Петрограда было то, что он избавился от центрального правительства, виновника стольких заторов в Москве, но это было единственное преимущество, которое он получил от такого поворота событий, ускорившего его упадок и решившего его судьбу. Петроград, который стал новой столицей России вскоре после своего основания в 1703 году, был основан как Санкт-Петербург, а не обычным способом возникновения и процветания мегаполисов, то есть за счет торговли. Петр Великий построил свой город на болотах вдоль реки Невы с целью дать России «окно на Запад», как говорится в этой избитой фразе. Таким образом, это было самое неестественное творение. Как только правительство Ленина покинуло город и он перестал быть столицей, он был в некотором смысле обречен. Поскольку в ходе Революции торговля и промышленность города постепенно были парализованы, его жители покинули город в еще большем количестве, чем москвичи из новой столицы, эвакуация правительственных и партийных бюрократов усилила массовый отток.

Шафрот проезжал по Петрограду весной 1922 года и ощутил эту невосполнимую потерю: в городе не было «такого оживленного воздуха, как в Москве, и на его широких улицах витала атмосфера величия, которое ушло, чтобы не вернуться снова». Конечно, Петроград снова станет, как Ленинград, промышленным центром и переживет Вторую мировую войну, испытание похуже, чем в 1918–1920 годах. Но без центрального правительства России, которое придало бы смысл его величественной имперской архитектуре и компенсировало бы ее пограничное расположение, вторая столица никогда не восстановила бы свою былую духовную жизнеспособность. Восемьдесят лет спустя, снова став Санкт-Петербургом, он, хотя и сохранил большую часть своей первоначальной жуткой красоты, отмечен той же атмосферой утраченного величия, которую Шафрот заметил в 1922 году.

В любом случае, Литвинов знал, о чем говорил. Хотя в Петрограде было снесено около пяти тысяч зданий, использовавшихся в качестве топлива, резкое сокращение населения более чем компенсировало исчезновение архитектуры. Итак, вопрос жилья не волновал американцев, прибывших в Петроград в последние дни августа, как раз перед посадкой 1 сентября первого корабля с продовольствием «Феникс». Глава АРА Петроградского района Карлтон Боуден, бывший стипендиат Родса, работал в Комиссии по оказанию помощи в Бельгии и АРА в Венгрии. Прибыв по железной дороге прямо из Ревеля, он предпринял быстрые действия, прочесав город в поисках подходящего помещения для кухонь, подобрав местный персонал для их обслуживания, наняв клерков, секретарш, шоферов и других сотрудников для своего штаба и выполнив целый ряд других задач, связанных с организацией операции по оказанию продовольственной помощи.

Боуден был одним из тех, кто берет на себя ответственность в АРА, неизлечимо нетерпеливый и не вполне удовлетворенный, если только он не руководил собственным шоу. В его первом послании в Лондон после того, как он осмотрел город, говорилось: «Мы определенно пришли по адресу». 6 сентября он открыл первую кухню АРА в Советской России — в школе № 27 на Мойке, 108, — хвастаясь, что «любые сомнения, которые могли быть у советских властей относительно того, имели ли люди Гувера серьезные намерения, были развеяны быстротой, с которой механизм был приведен в движение.

На этих американских кухнях, которые вскоре начали появляться тысячами в сотнях городов Советской России, предлагались сбалансированные блюда, состоящие из определенного сочетания белого хлеба, кукурузной крупы, риса, свиного сала, молока, какао и сахара. Через четыре дня после Петрограда Москва открыла свою первую и самую большую кухню — достаточно большую, чтобы называться пунктом кормления детей, — в бывшем ресторане «Эрмитаж», известном до революции месте сбора, где состоятельные люди экстравагантно ели и танцевали под цыганскую музыку по-русски.

Боуден был отправлен на старт скаковой лошади. В течение пары недель его команда местных врачей обследовала около ста тысяч детей, приняв сорок две тысячи на питание в 120 кухнях АРА с намерением увеличить общее количество до пятидесяти тысяч, как только поступит достаточное количество еды. Тем временем в Москве рассчитывали накормить сто тысяч детей в сентябре месяце. В столицах, без сомнения, было серьезное недоедание, даже были случаи, когда дети умирали от голода. Этим городам, в частности Москве, приходилось справляться с растущим числом беженцев, прибывающих поездами, спасаясь от голода.

Боуден понимал, что основное прокормление должно осуществляться в крупных городах, где в нем больше всего нуждались, что крестьяне неплохо обеспечивали себя до начала голода и прекрасно справятся сами. Конечно, он не мог знать об этом из первых рук, поэтому, должно быть, получил нагоняй от петроградской интеллигенции и бывших состоятельных людей. Каким сильным потрясением, должно быть, было для него тогда, ближе к концу сентября, когда московское главное управление приказало ему сократить количество булочек «Петроградская кухня» до пятнадцати тысяч штук для детей. План изменился. Первые американские сообщения поступили с Волги, где разведывательный отряд АРА столкнулся с массовым голодом.

Через пять дней после того, как Кэрролл прибыл в Москву, он отправил на Волгу первую команду спасателей — тройку в составе Шафрота, Джона Грегга и Фрэнка Голдера. Грегг был родом из Портленда, штат Орегон, и окончил Стэнфорд в 1913 году. Во время войны ему присвоили звание лейтенанта, после чего он служил в АРА в Прибалтике и Польше.

Голдер был не благотворителем, а историком из Стэнфордского университета, который приехал в Россию собирать книги и документальные материалы для Военной коллекции Гувера, созданной Гувером в Стэнфорде в 1919 году. Он занимался этим сбором около года, используя добрые услуги АРА в различных столицах Центральной Европы для приобретения и отправки в Стэнфорд материалов, которые были частью необычных коллекций того, что позже стало известно как Архив Гувера. Тогда он уже был знакомой фигурой для многих старых сотрудников АРА. Наибольшая слава как коллекционера пришла к нему в течение следующих двух лет в России, но на данный момент его необычное прошлое сделало его ценным для дела помощи голодающим. Гольдер родился недалеко от Одессы в 1877 году в семье немецко-еврейских родителей и покинул Россию, когда ему было восемь лет, после погромов, вызванных убийством в Санкт-Петербурге царя Александра II. Он получил степень доктора философии по истории России в Гарварде и посетил Россию в 1914 году и в 1917 году во время революции. Его знакомство с Россией и свободное владение языком побудили Кэрролла воспользоваться его услугами, чтобы помочь Шафроту и Греггу на Волге.

Троих американцев сопровождали постоянный представитель советского правительства и русский шофер за рулем Ford camionette, который они привезли из Москвы на платформе. Их заданием было изучить условия на Волге и как можно скорее телеграфировать о своих выводах московским начальникам, которые затем могли бы направить первые эшелоны с продовольствием в зону голода и сообщить Лондону и Нью-Йорку о любых необходимых корректировках программы.

Их первым пунктом назначения был город Казань на севере Волги, расположенный примерно в 650 милях непосредственно к востоку от Москвы, который им удалось преодолеть за весьма приличное время — около тридцати шести часов. После революции Казань стала столицей Автономной Татарской Советской Республики, одной из федеративных республик РСФСР, Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Это новое, послереволюционное образование по территориальной конфигурации было очень похоже на старую Казанскую губернию. Действительно, это то, что американцы обнаружили в большинстве мест России: советское правительство, по сути, приняло старые административные единицы царской России — хотя и с многочисленными незначительными корректировками границ и несколькими изменениями названий — и сделало их составными частями федеральной структуры, более децентрализованной теоретически, чем фактически. Татарская республика была названа так в рамках политики удовлетворения стремления к самоопределению этнических групп старой империи, в данном случае татар, которые составляли около 60 процентов населения республики, а остальную часть составляли в основном русские. В более широкой большевистской схеме вещей такое национальное самоопределение до поры до времени допускалось, даже поощрялось к процветанию, с пониманием того, что в конечном итоге оно вымрет и будет заменено классовой солидарностью, федерализм неизбежно уступит место социалистическому унитаризму.

Американские следователи впервые увидели реальные условия голода на Казанском вокзале, который был переполнен беженцами, большинство из которых лежали на полу и ждали — многие теперь неделями — поезда, который доставит их в «некую мифическую страну хлеба и меда», по язвительному выражению Шафрота. Некоторые впервые покинули свои дома в 1915 году, покинув территории на русско-германском фронте и поселившись в деревнях Казанской и Уфимской губерний; теперь их вынудил к переезду голод. Шафрот сообщает, что на железнодорожных станциях они наткнулись на «ужасно жалкий лагерь беженцев», у обитателей которого не было никакого убежища, кроме кладбища разлагающихся товарных вагонов, под которые они заползали ночью или спасаясь от дождя. Эти люди участвовали в панической миграции летом 1921 года, спасаясь от голода. Они распродали всех сельскохозяйственных животных и полевой инвентарь, которые у них еще оставались, и двинулись в сторону железнодорожных и речных вокзалов. Некоторые намеревались направиться на запад, в Москву, многие другие на восток, в Сибирь или на юго-восток, в Туркестан, а другие вниз по Волге, а затем на Украину.

Голдер заметил, что эти несчастные существа были «сбиты в плотные массы, как колония тюленей, матери и детеныши тесно прижаты друг к другу». Большинство из них были маленькими детьми, чьи родители бросили их или умерли по дороге в Казань или после того, как достигли ее. Местные чиновники сообщили американцам, что этот конкретный пункт приема беженцев находится под контролем, что они эвакуировали семьдесят две тысячи человек из Казанского региона, хотя они предположили, что, вероятно, такое же количество уехало без регистрации.

Сцена на вокзале вызвала первый шок, и трио собралось с духом, чтобы въехать в город, недавнее вырождение которого мог в полной мере оценить только опытный глаз Голдера. «Какая перемена, какой призрак прежнего «я»! Ржавые рельсы и оборванные провода указывают на то, что когда-то в городе было движение трамваев, а ветхие вывески над разрушенными зданиями рассказывают историю банков, театров и магазинов, которых больше нет». На улицах встречались «жалкого вида фигуры, одетые в лохмотья и выпрашивающие кусок хлеба во имя Христа».

В компании местных чиновников американцы приступили к инспектированию городских больниц и детских домов. Самыми отвратительными из них были чрезвычайные учреждения, известные как «коллекторы» или «дома-приемники», куда помещались дети-беженцы, осиротевшие или брошенные своими родителями. Здесь Шафрот и Грегг стали свидетелями сцен ужаса, не похожих ни на какие, с которыми они сталкивались в Центральной Европе. Шафрот рассказывает о «истощенных маленьких скелетиках, чьи изможденные лица и ножки-зубочистки, вокруг которых развевались лохмотья, свидетельствовали о правдивости сообщения о том, что они ежедневно вымирали дюжинами». Вонь в этих комнатах была тошнотворной. Около трети казанских детей кормились в государственных домах и на кухнях скудным рационом, состоящим в основном из черного и ржаного хлеба, но чиновники сообщили посетителям, что вскоре они будут вынуждены сократить размер пайка и количество получателей. Шафрот написал в отчете о своей поездке: «В Польше нет детей, доведенных до такой степени голода».

Больницы были в ужасном состоянии, в них не хватало самых элементарных лекарств, таких как хинин, аспирин, касторовое масло и рыбий жир. Были зафиксированы многочисленные случаи туберкулеза и цинги, а также большое количество случаев малярии и дизентерии. Тиф, причина такого ужаса предстоящей зимой, еще не был диагностирован, хотя несколько пациентов были изолированы в связи с подозрением на заболевание.

Это для города Казань. Поездка Ford в сельскую местность показала, что ситуация в деревнях значительно хуже, чем ожидали американцы. На самом деле, когда они ехали по холмистой равнине, пейзаж опровергал сообщения о массовом голоде. Шафрот увидел «самую плодородную черноземную почву, какую я когда-либо видел». Но он также отметил примитивные методы ведения сельского хозяйства, которые помогли вызвать нынешнюю катастрофу: «Если бы они использовали сухое земледелие или ирригацию, неурожаи были бы невозможны, но они даже не знают, как пахать, и обычно только царапают поверхность каким-нибудь самодельным орудием. Севооборот или использование летнего пара — это неслыханно. «Войдя в деревни, американцы быстро осознали отчаянное положение жителей. Запасы продовольствия были практически исчерпаны, и казалось невозможным, что крестьяне смогут продержаться зиму.

Предполагалось, что местные власти будут распределять два пуда, около восьмидесяти фунтов, семенного зерна на каждую десятину, около 2,7 акра, вспаханной земли. Грегг узнал, что, несмотря на свое затруднительное положение, крестьяне сажали, а не ели это семя, хотя было сомнительно, что они сами продержатся до сбора урожая, если ничего не предпринять для их спасения. Некоторые из этих крестьян уже умирали, другие готовились присоединиться к переселению. Многие страдали от отеков, вздутия живота, вызванного употреблением травы, сорняков и различных других заменителей пищи.

Эти заменители были свидетельством стойкости кишечника русского крестьянина. То, что выдавалось за пищу, обычно напоминало черный или зеленый хлеб и обычно содержало лишь небольшое количество муки, если таковая имелась, остальное было травой или каким-то подобным ингредиентом. Зимой в меню стали входить такие деликатесы, как измельченная в порошок и запеченная солома с крыш крестьянских хижин, древесина, измельченная в опилки, навоз крупного рогатого скота и кости от разлагающихся туш. Умирающие от голода лошади отказались бы от таких подношений, как и другие домашние животные, даже несколько оставшихся собак и кошек. Очень популярным источником средств к существованию был сорняк под названием лебеда, который растет среди ржи и напоминает овес. Однако, в отличие от любого из этих злаков, оно могло вызывать вздутие «живота от голода», отек иногда поражал ноги. Особенно уязвимы были дети. Вещества, которые могли поддерживать здоровье взрослых, могли убить их маленькое потомство. Северное Поволжье, в отличие от юга, было покрыто лесами, и как только выпал снег и скрыл корм, крестьяне отправились в леса, чтобы перекусить корой деревьев.

После своей удручающей экскурсии по сельской местности американцы проехали на лодке около сорока миль вниз по Волге до места под названием Богородск, где они увидели то, что Шафрот называет «еще одним незабываемым зрелищем»: более четырех тысяч беженцев, большинство из которых татары, расположились лагерем на берегу реки «в ужасающем состоянии нищеты». Каждая семья соорудила свое собственное импровизированное убежище с крышей из одеял, ковриков, циновок, всего, что было под рукой. «Шел небольшой дождь, который делал зрелище их плачевного состояния еще более удручающим». Официальные лица заявили, что они кормят детей и начнут эвакуировать их со скоростью пятьсот человек в день в Туркестан в течение недели. Около четверти от их общего числа составляли дети.

Голдер назвал это место «кошмаром». Он обнаружил, что большинство изгнанных были «в состоянии ступора, безразличные к тому, что с ними происходит», но он также записал, что «Женщины окружили нас и оплакивали свою несчастную судьбу и смерть своих детей». Некоторые из беженцев из Богородска пробыли там четыре недели. И, как говорили, было много других речных станций, похожих на эту, с пляжами, покрытыми человеческими плавниками. Среди них было мало признаков паники; большинство сидели и ждали, либо когда придет судно и заберет их, либо смерти. «Мы зашли в больницу и увидели крошечных малышей, лежащих по четверо в кроватке, и бедняжки были просто скелетиками, в которых еще теплилась жизнь».

Три дня, проведенные в таких ужасах, оставили свой след в памяти следователей. Грегг не сомневался: «Потребность в помощи в этой стране превосходит все, что я когда-либо видел». В его первой телеграмме в московскую штаб-квартиру, отправленной из Казани 5 сентября, подчеркивалась срочность ситуации: «Скорость имеет первостепенное, повторяю, первостепенное значение, поскольку, без преувеличения, дети умирают от голода каждый день». На следующий день с помощью своих коллег он составил полный отчет, отправленный в Москву с курьером, в котором пытался донести до начальства серьезность кризиса: «Если Петроград и Москва не проявят большей нужды, чем это было замечено в Москве, это будет не в соответствии с нашими принципами — кормить в любом месте». Грегг посоветовал Москве нанять опытных гуманитарных работников из других миссий АРА для немедленной службы на фронте борьбы с голодом. «Мы повторяем, скорость жизненно важна».

Шафрот написал в своих путевых заметках, что планируемого выделения миллиона пайков для «Волги» будет недостаточно, чтобы прокормить даже половину детей, нуждающихся во внимании. Он считал, что пятьсот тысяч должно быть минимальным количеством только для Казанской губернии, что запланированного выделения двухсот тысяч «совершенно недостаточно для покрытия потребностей». Вместе с Греггом он придавал большое значение необходимости быстрых действий: «Скорость — суть нашей проблемы… Продовольствие должно быть доставлено в страну с наименьшей возможной задержкой; но тем временем ни в коем случае нельзя забывать о необходимости увеличения количества пайков, и следует использовать любую возможность, чтобы донести это до Нью-Йорка, поскольку дальнейшее расследование подтверждает истинность этого вывода — и мы уже уверены, что так и будет».

И действительно, так и будет. Тройка продолжила путь на юг по железной дороге до Симбирска, преодолев расстояние в 150 миль за три с половиной дня. Почему они решили не плавать по Волге, неясно, но, вероятно, это было связано с опасностями плавания по реке, в которой годами не проводили углубленных работ. Тем не менее, в пути они, должно быть, передумали. Поскольку прямой линии не было, их вагон несколько раз пересаживали с одного медленного поезда на другой. В какой-то момент они прибыли слишком поздно, чтобы их прицепили к поезду, который попал в аварию на линии, в результате чего погибли десять пассажиров и все железнодорожное движение было задержано на целый день.

Остановки на станциях дали путешественникам возможность продолжить свои исследования. В городе Канаш Голдер и Шафрот отправились на рынок и обнаружили, что еды в изобилии, хотя и дорого. Мясо было дешевле хлеба, что указывало на наличие голода. Они привлекли небольшую толпу местных жителей, в том числе двух ополченцев и красноармейца, жаждущих высказать свои многочисленные обиды, которые добросовестный автор дневника Голдер послушно записал: «Они показали нам и дали нам кусок хлеба, который они пекли для себя из травы и желудей, который был похож на кусок конского навоза». Далее по маршруту, в деревне Красный Узел, два длиннобородых крестьянина сказали Греггу и Голдеру, что у людей достаточно картофеля и капусты, чтобы продержаться еще два-три месяца; затем им придется забить свой скот для пропитания.

Прибыв в Симбирск, где железнодорожная станция снова стала лагерем беженцев, американцы обошли детские дома и больницы и обнаружили условия еще хуже, чем в Казани. Их первая остановка была в одном из страшных приютов для брошенных детей. Сколько из шестисот заключенных потеряли своих родителей от голода, угадать было невозможно; даже если бы они знали, многие были слишком малы, чтобы сказать. Голдеру сказали, что матери «довольно часто» оставляют своих малышей на рыночной площади или на пороге детского дома. «Мы видели один жалкий случай с двумя татарскими детьми, примерно пяти и трех лет, которые ни слова не понимали по-русски, и когда медсестра, не умевшая говорить по-татарски, попыталась разнять их, чтобы накормить, они прижались друг к другу и жалобно заплакали, как будто она причиняла им вред». Здесь, как и в обычных детских домах, единственный прием пищи в день состоял из небольшого ломтика черного хлеба и тарелки водянистого супа.

В городе Симбирске, как и в Казани, и повсюду в России, повсюду была огромная грязь, практика уборки улиц к настоящему времени стала далеким воспоминанием. Кое-что еще в этой неспокойной стране поразило американцев не менее сильно: поддержание того, что казалось абсолютным законом и порядком. Это было совсем не то, что они ожидали найти, и это принесло явное облегчение, как позже вспоминал Шафрот: «После историй, которые мы слышали о неорганизованных толпах крестьян, сжигающих деревни и продвигающихся к большим городам, и об анархии и беззаконии, которые существовали в провинциях, было невозможно не впечатлиться абсолютной властью местных органов власти и их полным контролем над людьми». Только голод вышел из-под контроля.

На машине американцы въехали в сельскую местность Симбирска, в город Сенгилей в одном из самых неблагополучных районов провинции, где им показали шестнадцать сортов «хлеба», приготовленного в основном из травы, но также из желудей, листьев и других заменителей. В течение нескольких недель выпадет первый снег и прекратится потребление травяного хлеба; лошади также окажутся отрезанными от своих запасов продовольствия, и их придется зарезать и употребить в пищу.

После двух с половиной дней пребывания в Симбирской губернии группа погрузилась на грязный двадцатипятифутовый пароход и направилась на юг, в сторону Самары. Это было их первое длительное путешествие по Волге, самой длинной реке в Европе, которую крестьяне называли Матушкой Волгой, или малой матерью России, и, как говорили, считали священной или обладающей сверхъестественными способностями. Посетители не могли поспорить с суевериями, но и особого энтузиазма по поводу природной красоты реки они не проявили, что разочаровало даже такого опытного специалиста, как Голдер: «Здесь не так уж много пейзажей, от которых можно было бы трепетать». Частично это произошло из-за медленного течения реки и необычайной ширины, что придавало ей вид узкого озера. Шафрот и Грегг начали размышлять о том, как этот естественный факт может усложнить их миссию. На участке от Симбирска до Самары Волга местами имела милю в поперечнике; ниже Самары она обычно имела ширину в две мили, пока у Саратова постепенно не расширилась так, что к моменту прибытия в Царицын растянулась на три мили. Сколько времени, спрашивали они себя, пройдет, прежде чем маленькая матушка Россия замерзнет и остановит речное движение?

После тридцати шести часов плавания по ленивым водам, два из которых они провели на мели, мужчины прибыли в Самару, до войны самую богатую зерновыми провинцию в долине реки, а теперь очаг волжского голода. Пляж возле пристани для лодок был заполнен крестьянскими семьями, надеявшимися добраться до Украины или Туркестана. Голдер говорит, что они «имели лишь очень слабое представление о расстоянии». Они находились в одном и том же месте в течение нескольких недель, питаясь арбузными и тыквенными корками и отвлекаясь на бесконечные упражнения по обливанию себя и своих соседей.

Самара была железнодорожным узлом на Транссибирской магистрали, и железнодорожные станции были переполнены беженцами. Некоторые направлялись в Москву, еще больше — в Сибирь — опять же, без особого представления о реальном расстоянии — и, конечно, была обычная квота, предназначенная для Украины, пресловутой житницы России. Это была сцена, подобная многим другим, полная горя, страданий и грязи, но по масштабу и жестокости превосходящая все, чему они были свидетелями до сих пор. Э. А. Маккензи из Chicago Daily News, который вскоре после этого побывал в этом месте, пострадавшем от землетрясения на планете, описал то, что он увидел:

Здесь были парни, изможденные и высокие, худые за пределами любого представления западного человека о худобе, покрытые лохмотьями и грязью. Здесь были старые женщины, некоторые из них сидели на земле в полубессознательном состоянии, ошеломленные голодом, нищетой и несчастьем. Маленькие дети слабо играли вокруг. Некоторые потеряли своих родителей. Другие женщины пытались, как могли, немного поухаживать за ними. Здесь были бледные матери, пытавшиеся покормить умирающих младенцев из своих безмолочных грудей. Если бы среди нас появился новый Данте, он мог бы написать новый Ад после посещения одной из этих железнодорожных станций.

Люди вымирали ежедневно десятками, возможно, сотнями; «Дети умирали как мухи».

Когда поезда прибывали на станции, происходили печальные сцены. Люди бросились к дверям вагонов третьего класса. Вскоре все места были заняты, каждое свободное место заполнено, коридоры забиты, платформа переполнена. Детей разлучили со своими родителями, чтобы они никогда их больше не увидели; стариков оставили умирать. Некоторые пытались взобраться на буфера или крыши. Охранники отбили их. В вагоне остались только самые сильные и удачливые. Когда поезд тронулся, люди побежали за ним, цепляясь за ступеньки, пытаясь тащиться вместе с ним. Затем раздался крик, скорбный крик женщин, оставшихся позади.

Самара была заметно изуродована армиями вторжения во время Гражданской войны. По мнению Голдера, «город превратился в развалины, тень самого себя», оценка, которая в чем-то была обязана его воспоминаниям о предыдущих посещениях, хотя доказательства были очевидны любому посетителю, приехавшему впервые. «Повсюду грязь и руины; окна разбиты; улицы разорены и завалены мусором и мертвыми животными. Отели, которые когда-то считались лучшими в Европе, сегодня превратились в пустые оболочки; церковные шпили превращены в станции радиосвязи, а роскошные дома — в казармы». Здесь, как и везде в России, на иностранного гостя оказывали давление представители всех классов, на мгновение останавливаясь в нескончаемых поисках хлеба насущного, чтобы удовлетворить особое любопытство: «Что мир думает о нас?» Он думает, что мы сумасшедшие или кучка диких дикарей?»

Точно так же, как тяжелое положение беженцев было более тяжелым в Самаре, такими же были условия в детских приемных пунктах. Шафрот и его коллеги посетили шесть из этих «адских дыр», одну из которых он описал как «кошмар грязи, отсутствия оборудования, невероятной перенаселенности и преступного отсутствия самых элементарных санитарных мер». В другом, бывшем детском доме на шестьдесят человек, в настоящее время находилось 630 сморщенных тел. Испытывающие отвращение американцы ходили по тесным, «мерзко пахнущим» комнатам, изучая этих жалких созданий, «их тощие ноги свисали с края деревянной койки, на которой они обычно лежали втроем или вчетвером, на их бледных и истощенных лицах застыло страдальческое выражение».

Восемь месяцев спустя Шафрот уехал из России, но не смог оставить эти снимки позади: «Я никогда не забуду достопримечательности, которые увидел в сентябре в Самаре».

Время расследований закончилось. Действительно, был великий голод, «величайший в России со времен Бориса Годунова в шестнадцатом веке», по мрачной оценке Шафрота.

Как только отчет следователей из Казани достиг Москвы, первые эшелоны с продовольствием были отправлены в Казань, Симбирск и Самару в сопровождении работников гуманитарной помощи, которые должны были работать в этих районах. Трое американцев не знали этого и, не получив никаких инструкций по телеграфу и не будучи уверенными, что их собственные сообщения дошли, решили, что Греггу следует немедленно отправиться в Москву. Вскоре после его отъезда из штаба пришла телеграмма, в которой Шафроту предписывалось остаться в Самаре в качестве руководителя округа. Наконец-то ему предстояло руководить собственным шоу в самом сердце России, хотя в Кракове он и представить себе не мог, что сама по себе эта работа окажется таким захватывающим приключением.

Грегг прибыл в Москву, полный историй о катастрофе на Волге, только для того, чтобы испытать новое потрясение: штаб-квартира АРА на Спиридоновке, 30 была захвачена группой враждебных сил — и это были не Боло.

Сразу после того, как Шафрот, Голдер и Грегг уехали из Москвы на Волгу, Кэрролл получил телеграмму, в которой сообщалось, что большая компания американцев направляется в Россию из Соединенных Штатов. Их возглавлял полковник Уильям Н. Хаскелл, который должен был руководить миссией АРА. Эта новость не была неожиданной, поскольку выбор Хаскелла уже был определен до Рижских переговоров и был обнародован сразу после них.

Хаскелл прошел квалификацию для назначения в Россию, пройдя путь, заметно отличающийся от пути ветеранов АРА. Выпускник Вест-Пойнта 1901 года выпуска, он был кадровым солдатом с выдающимся послужным списком. В 1912 году его отправили на Филиппины, где он провел три года в составе Четырнадцатого, Восьмого и Седьмого кавалерийских полков, служа адъютантом Седьмого, старого полка Кастера. Впервые он привлек к себе внимание всей страны, когда, будучи отдан в аренду национальной гвардии Нью-Йорка в 1916 году, был назначен полковником знаменитого ирландского 69-го нью-Йоркского полка во время войны с Мексикой в 1916-17 годах. Во время Великой отечественной войны он был линейным офицером в Сент-Михельском наступлении, прежде чем стать заместителем начальника штаба и начальником оперативного отдела Второго армейского корпуса США на британском фронте.

Это лишь частичный отчет о впечатляющих заслугах Хаскелла как солдата. В качестве работника по оказанию помощи у него тоже был, как раньше говорили, большой опыт. После подписания перемирия Гувер назначил его главой американской миссии помощи Румынии, операции Управления продовольствия США, а впоследствии, в июле 1919 года, он был избран Шефом — хотя формально Верховным советом Союзников — верховным комиссаром союзников в Армении, где он также служил генеральным директором всех американских и европейских агентств помощи в Закавказье. Среди американских проектов они включали Ближневосточную организацию помощи и Американский Красный Крест, а также АРА, которые, по сути, поглотил его собственный проект.

Кампания в Армении длилась около года, и это звучит так, как будто это было напряженное, сложное и в целом неприятное время. Хаскеллу приходилось координировать свои отношения, среди прочего, с представителями Американской комиссии по мирным переговорам, американским вице-консулом в Тифлисе и верховным комиссаром США в Константинополе, а также с представителями Белых армий России и правительств Франции, Великобритании, Италии, Греции, Турции, Грузии, Азербайджана и Армении — последние три были новыми образованиями, возникшими в результате распада Российской империи. На самом деле, сама Армения была особым случаем, как ясно дал понять Хаскелл в письме из Тифлиса, столицы Грузии, в феврале 1920 года: «Что касается Армении, я взял ситуацию в значительной степени в свои руки, поскольку вся страна просто существует в результате наших усилий». Это лишь несколько преувеличено, поскольку фактически молодое государство содержало нейтральные зоны, где не признавалась никакая установленная власть и где верховный комиссар практически осуществлял суверенные полномочия. Работая в этом дипломатическом вихре, Хаскелл не мог не стать противоречивой фигурой во многих кругах.

Это действительно был большой опыт оказания помощи, и это была служба под руководством Гувера, но это было не то же самое, что проведение операции АРА по выкармливанию детей. Одним из отличий было то, что миссии в Румынии и Армении оказали помощь как взрослым, так и детям. Другим, гораздо более важным, было то, что обе миссии, возглавляемые Хаскеллом, были в значительной степени укомплектованы кадровыми офицерами армии США.

Выбирая Хаскелла для руководства российской миссией, Гувер главным образом беспокоился о том, что Советы будут возражать против назначения хорошо известного военного, поэтому он телеграфировал Брауну, чтобы тот должным образом ознакомил Литвинова с новостями, подчеркнув, что Хаскелл имел образцовый послужной список сотрудничества с местными властями и держался подальше от политики. Браун был обеспокоен тем, что, несмотря на выдвижение Хаскелла, большевики будут обеспокоены тем фактом, что большинство членов АРА — и большинство других потенциальных кандидатов для службы в России — были солдатами на войне. Тем не менее, они уже давно были демобилизованы; Хаскелл, с другой стороны, был бы просто взят напрокат армией. Тем не менее, по какой-либо причине Литвинов не оказал сопротивления выбору полковника.

Аудитория, о которой Гуверу следовало больше всего беспокоиться, была, однако, не большевиками, а его собственными работниками по оказанию помощи. Вопрос, который они зададут себе в ближайшие месяцы, заключался в том, почему Шеф не дал добро опытному человеку из АРА возглавить самую крупную из всех миссий АРА. Гувер обосновал свой выбор в частном порядке внутри организации, указав на тот факт, что российское шоу будет в центре внимания общественности. Поскольку позитивная реклама сыграла бы жизненно важную роль в завоевании поддержки — финансовой и иной — американской общественности, было важно, чтобы главой миссии был человек престижный. Это обязательно означало выбор мужчины старше относительно молодого набора АРА, то есть человека с более зрелыми суждениями. 13 августа Хаскеллу исполнилось сорок три; Кэрроллу было тридцать шесть.

Другими словами, Гуверу нужен был крупный человек для выполнения крупнейшей и политически наиболее опасной миссии АРА. Репутация Хаскелла, избегающего политических интриг везде, где это возможно, была вполне заслуженной, поскольку за время своего пребывания на Кавказе он сумел оттолкнуть практически каждую партию на сцене. Его эго было в значительной степени нетронуто, однако этот рассудительный, чопорный и неразговорчивый солдат по темпераменту совсем не походил на неудержимого Тома Грегори. Их пути пересеклись в Триесте весной 1919 года, и полковник счел капитана невыносимым: «Он произвел на меня впечатление человека, пораженного великой властью, которой он обладал в данный момент, и произвел впечатление на всех, кто встречался с ним, как на преемника династии Габсбургов».

Эти факторы при выборе Хаскелл, независимо от порядка их важности, можно почерпнуть из внутренней переписки АРА. Возможно, на Гувера повлиял также тот факт, что с самого начала он спокойно ожидал расширения российской операции, включив в нее кормление взрослых, что обычно не входит в обязанности АРА.

Хотя в документации нет ни намека на это, выбор Хаскелл может что-то сказать о том, как, по мнению Гувера, могла развиваться политическая ситуация в России. Сообщения о том голодном лете на Волге, по-видимому, указывают на то, что большевистский режим, возможно, наконец-то расходует последнюю из своих многочисленных жизней. Если власть рухнет, было бы выгодно иметь на сцене американского солдата-ветерана, имеющего некоторый опыт управления политическими потоками в несостоявшемся государстве.

Каким бы взвешенным ни было решение Гувера, внутри АРА номинация Хаскелл была воспринята как пощечина. 30 июля Браун из Лондона написал в нью-йоркский офис, чтобы выразить свои оговорки, что указывает на тревожное состояние души ввиду того факта, что он был близок к тому, чтобы совершить немыслимое: открыто выступить против важного решения Начальника. Он предположил, что Советы будут возражать против выбора Хаскелла, потому что он служил в армии США, что автоматически ассоциировало его с вмешательством союзников в Гражданскую войну в России. Он также поинтересовался, не может ли то, что полковник служил верховным комиссаром в Армении, придать российскому подразделению нецелесообразный официальный ореол. Более того, Браун выразил опасения по поводу того факта, что Хаскелл, не будучи сотрудником АРА, не был «в достаточной степени одним из нас», чтобы обеспечить бесперебойную и эффективную работу в России.

Это все еще не совсем объясняет фундаментальную причину несогласия Брауна, деликатность которого помешала ему заявить об этом прямо, но которую он, безусловно, имел в виду, утверждая, что директором в России должен быть «один из нас». Хаскелл был офицером регулярной армии, назначенным принять командование группой бывших нерегулярных сотрудников. Насколько Браун знал, такая договоренность была, мягко говоря, проблематичной. Решающее значение для опыта американского солдата в Первой мировой войне имела вражда между рядовыми и унтер-офицерами, с одной стороны, и офицерами регулярной армии, с другой. Вообще говоря, все нерегулярные игроки недовольны кастой и привилегиями в AEF. Безусловно, рядовые тоже были отчуждены от офицеров, отчасти из-за того, что эти начальники также улучшали их образование и социальное положение. Но отношения были гораздо более напряженными с сержантами, потому что такие офицеры были их ровесниками по социальному положению, даже превосходя их по званию в форме. Со своей стороны, офицеры-контрактники были раздражены необходимостью выполнять приказы своего менее образованного и социально неполноценного начальства Регулярной армии.

Даже Генри Стимсон, бывший и будущий военный министр, стал раздражительным, служа штабным офицером во Франции, жалуясь в своем дневнике: «Я немного устал заигрывать с постоянными солдатами только потому, что они постоянные».

Антипатия американского солдата к дисциплине и иерархии армейской жизни станет темой разочаровывающей художественной литературы 1920-х годов. Бейкер из нью-йоркского офиса, только что записавший «Трех солдат» Дос Пассоса, был вдохновлен разослать копии нескольким друзьям. Среди них был Чарльз Филд из журнала Sunset в Сан-Франциско, которому Бейкер написал в сопроводительной записке 26 сентября, через пять дней после прибытия Хаскелла в Москву, что новая книга была «одновременно изысканным литературным произведением большого очарования и, между прочим, тонким анализом состояния ума и тела того, кто служил под началом неграмотного и безответственного сержанта». Один из трех солдат с одноименным названием использует гранату, чтобы избавиться от своего сержанта.

Через два года после Версаля кто-то вроде Гувера, который, возможно, был лишь смутно осведомлен о зажигательной психодинамике, действующей внутри AEF, вспоминал Великую войну не так. Браун, однако, сразу понял, что назначение Хаскелла было похоже на поджигание предохранителя.

Только на этом фоне можно понять, почему воздух был наэлектризован враждой, когда Хаскелл и его группа из двадцати одного человека прибыли в Москву 21 сентября. Прием в штаб-квартире компании «Кэрролл и компания» был ледяным. Люди, которые уже были на месте, были заранее предупреждены о том, что полковник будет их начальником, но что было неожиданным, так это сильный военный колорит его отряда, в который входили, считая Хаскелла, семь постоянных сотрудников: полковники Лонерган, Телфорд, Уинтерс, Белл и Бьюкс, а также майор Додж. Из них Лонерган, Телфорд и Додж служили под началом Хаскелла на Кавказе.

С самого начала было неясно, кто из этих людей был действующим офицером, о чьих услугах Хаскелл просил военного министра, и сколько из них были уволены из армии. Военнослужащие, проходящие действительную службу, были без формы, в то время как остальные сохранили свои воинские звания, что затрудняло различие между ними. Грегг насчитал «трех армейских офицеров в отряде, и еще около четырех, которых друзья и соотечественники называют майорами и капитанами», но в то время он был расстроен и, возможно, ошибался на этот счет. Среди тех, кто присоединился к группе Хаскелла, был Джон Клэпп, ветеран миссий АРА в Париже, Триесте, Белграде, Бухаресте, Праге и Вене. Клэпп, получивший чин капитана в Корпусе связи, записал в своем дневнике в эти дезориентирующие первые дни: «Служба в Москве очень военная… Корпоративный дух не очень хорош. Постоянно всплывают вопросы относительного ранга».

Вопрос о жилплощади для тех, кто уже находился в Москве, еще не был решен, и это ничуть не облегчило приезд еще двадцати одного человека — армейского или иного — в Москву. Сначала новоприбывшие были вынуждены использовать свои железнодорожные вагоны в качестве жилых помещений, точно так же, как это сделал передовой отряд месяцем ранее. Окружению Кэрролла это могло показаться справедливым обращением, но с точки зрения Хаскелла тот факт, что американские хозяева не нашли для них места, был особенно мелким проявлением их неприкрытой враждебности к новоприбывшим. Джон Сейлардс, один из злоумышленников, заметил, что некоторые из людей Кэрролла занимали отдельные комнаты, но человеку, который должен был руководить миссией, места не предложили.

Четыре ночи, проведенные на железнодорожных станциях, похоже, застряли у полковника в горле, хотя в то время он не упоминал об этом в официальной переписке. 30 сентября он написал Брауну, что, прибыв на место, обнаружил, что Кэрролл и его команда «многого достигли»; однако, как он вспоминал об этом десять лет спустя, они «смогли добиться очень немногого в плане предварительной организации и не преуспели в получении достаточного жилого помещения для нас». Таким образом, отсутствие удобств было воспринято как послание, и с гораздо большим основанием, чем более раннее обвинение Кэрроллом советского правительства в негостеприимстве.

С самого начала, по словам Селлардса, существовали «две разные фракции». Кэрролл и ветераны АРА рассматривали Хаскелла и его людей с Кавказа как тайросов в работе по вскармливанию детей; Хаскелл, с другой стороны, считал, что опыт Армении больше соответствует обстоятельствам в России, чем предыстория в АРА. Хаскелл открыто высказал это десятилетие спустя в своих неопубликованных мемуарах, в которых он отметил, что только в Армении были реальные условия голода, тогда как в Европе АРА предоставляла всего лишь дополнительные пайки; только в Армении американцы обнаружили, что механизм распределения полностью разрушен, а местные власти, там, где они существовали, отказываются сотрудничать. Этот более или менее негласный спор о том, кто более квалифицирован для руководства российским шоу, подпитываемый внутренней враждой между army и АРА, поддерживал напряженность в московской штаб-квартире.

По предварительной договоренности, как только Хаскелл принял командование, Кэрролл занял пост начальника отдела снабжения. Это была жизненно важная работа, но она по-прежнему оставляла Кэрролла в подчинении у Хаскелла, и оба мужчины, похоже, с первого момента поняли, что их отношениям суждено плохо закончиться. Хаскелл сразу почувствовал, что Кэрролл был невольным подчиненным. В своих первых письмах в Лондон и Нью-Йорк он не мог не упомянуть, как трудно было «старым членам АРА». приспособиться к его руководству и системе, что им потребуется время, чтобы занять достойное положение. Что касается Кэрролла: «Я бы хотел, чтобы он немного приободрился. Ему довольно сложно сосредоточиться на части дела, которым он руководил в целом». 5 октября Хаскелл сообщает, что все идет хорошо, что все «играют в игру» и что он полностью доволен Кэрроллом — хотя, если Кэрролл хочет «отдельное независимое шоу», он надеется, что Браун попытается найти ему такое. Возможно, полковник надеялся, что АРА планирует продвижение в Китай или дальше на восток. На данный момент Хаскелл в своей переписке занял позицию решительного давления, пообещав 28 сентября Эдгару Рикарду, генеральному директору АРА в Нью-Йорке, что «работа будет выполнена в отличной форме».

Вот как обстояли дела, когда Грегг вернулся с Волги в последние дни сентября и обнаружил, что «тщательно выстроенные планы Кэрролла взлетели выше воздушного змея». Именно так он описал это в довольно взвинченном письме Шафроту, в котором объявил, что «удар обрушился со всей силой». Ударом, конечно, стало прибытие Хаскелла и его свиты: «Она — какая-то вечеринка, и я готов к Польше, если бы не Шеф и Лондон». Грегг указывает, что двое мужчин ожидали такого вторжения: «Мы были абсолютно правы, предполагая, что там будет большая толпа новых людей с новыми идеями, которые, по их мнению, в точности совпадают с нашими, и с армейскими манерами и дисциплиной, которые делают каждый отдаваемый ими приказ скорее обузой»; тем не менее, «Это хуже, чем мы себе представляли, и это уже кое-что значит».

Они были высокомерны, эти аутсайдеры, с их разговорами о «наведении порядка из хаоса», как будто те, кто предшествовал им, просто топтались на месте. «Мы с Кэрроллом оба испытываем отвращение, и мне кажется, что вечеринка вот-вот закончится для нас грандиозным финалом отставок». Люди АРА привыкли к свободной, децентрализованной организации; Хаскелл намеревался навязать им централизованную систему военного типа. Они избегали перерыва, говорит Грегг, надеясь, что ситуация улучшится, но перспективы были неутешительными: «Кэрролл и я можем отправиться в путь в любой момент, так что готовьтесь к новостям и будьте готовы переехать, если пожелаете. Это крутая компания, и их очень много».

Это было нечто большее, чем просто неудачное начало, потому что 7 октября Грегг, хотя и все еще в Москве, звучит еще более взволнованно. План операции Хаскелла, как он подтверждает Шафроту, «чужд всем нашим идеям». К настоящему времени в миссии было сорок девять американцев, большинство из которых собрались в Москве. «Здесь собралась масса людей, которые имеют мало или вообще ничего общего с оказанием помощи детям, а благодаря сильной армейской атмосфере мы могли бы поверить, что вернулись во Францию». Среди прочего, Грегг имел в виду назначение Хаскеллом начальника штаба, через которого должны были вестись все дела между директором и его подчиненными — армейская договоренность, совершенно чуждая АРА. Более того, Хаскелл и его адъютант передавали свои инструкции, как устные, так и письменные, в отрывистой, безошибочно военной манере, то есть так, как если бы они отдавали приказы. Помимо того факта, что все это противоречило обычному способу ведения дел АРА, по-настоящему взбесило то, что это, упор на иерархию и дисциплинарный тон, было именно тем, с чем, как думали спасатели АРА, они навсегда покончили после демобилизации. Это оживило воспоминания об их бесславных днях в учебном лагере.

Без этого контекста вспышки Грегга казались бы просто театральными. «Мы определенно убеждены, что Шеф продал нас». Это шокирующее заявление, исходящее от одного из выдающихся исполнителей в организации, идеал которой предполагает беспрекословную лояльность Начальнику. Сам Шафрот, возможно, был удивлен, прочитав это, хотя, возможно, срочное дело по спасению десятков тысяч голодающих и бесчисленные практические детали, которые оно включало — размещение складов, обустройство кухонь, организацию продовольственных комитетов, наем персонала и так далее — возможно, эти отвлекающие факторы не позволили ему оценить значение потока взволнованных предложений Грегга. Однако один отрывок, должно быть, заставил его задуматься: «Перейдем к делу: если дело дойдет до шоу, определимся, будет ли это армейское шоу или A.R.A. покажите, мы дадим вам знать коротким сообщением, например, «возможно, сможем уйти» или чем-то подобным, указывающим на то, что, насколько нам известно, все в порядке и мы в пути».

Конечно, угроза дезертировать с миссии была еще далека от реальности. Но запись указывает на то, что дело могло бы дойти до открытого перерыва, если бы не прибытие в Москву Вернона Келлога утром 2 октября, как раз в тот момент, когда крышка была готова сорваться. Келлог сопровождал первый продовольственный поезд до Волги и провел собственное расследование голода, прежде чем вернуться в Москву, а оттуда отправиться в Лондон и Соединенные Штаты, где он проинформировал руководителей АРА и самого Гувера о ситуации в России.

Келлог, профессор энтомологии в Стэнфорде и давний друг и соратник Гувера, руководил бельгийской службой помощи из Брюсселя в качестве своего первого заместителя в 1915-16 годах, затем стал его помощником в Управлении продовольствия с 1917 по 1919 год, прежде чем служить в АРА в Европе, некоторое время возглавляя миссию в Польше. Еще до выхода на поле он предвидел, что впереди будет плохая погода. Из Лондона 8 сентября он написал Гуверу о беспокойстве среди сотрудников Брауна по поводу Хаскелла, который в тот момент находился на корабле, направлявшемся в Англию. «Я буду в России, когда приедет Хаскелл и его группа, увижусь с ним и постараюсь, чтобы он понял наш метод работы… Я знаю Хаскелла и могу говорить с ним откровенно. «Так получилось, что именно откровенный разговор Келлога спас ситуацию в первые дни октября, поскольку он смог наладить взаимопонимание между фракциями.

Плохое настроение в Москве, которое улеглось лишь временно, усугубилось в те первые недели огромным напряжением, связанным с организацией операции по оказанию помощи в стране, где все казалось разрушенным, люди были вялыми, и было невозможно действовать так, как привыкли действовать американцы. То, что работникам по оказанию помощи приходилось держаться в такой тесноте, делу не помогло. После четырех ночей, проведенных в железнодорожных вагонах, Хаскелл перевел свою группу в тесные помещения, где большинство мужчин были расквартированы по типу общежития и питались в одной переполненной столовой. Хаскелл сообщил Нью-Йорку через неделю после прибытия, что «такие вещи, как ванны, неизвестны, и ни у кого не было настоящей ванны с тех пор, как они покинули Лондон». Грегг назвал штаб-квартиру «сумасшедшим домом».

Обеспечение более просторных помещений считалось настолько приоритетным, что Хаскелл сам взял на себя ответственность. Советские чиновники привезли его осмотреть несколько потенциальных кандидатов на заселение, включая очень большой дом. Женщина, которая когда-то владела им, бывшая аристократка, близкая к придворным кругам Романовых, теперь жила в подвале, остальные комнаты были переоборудованы в отдельные квартиры, в каждой из которых жила семья рабочих. Этот факт жизни во время революции позже станет знаком миллионам кинозрителей по сцене, в которой доктор Живаго возвращается домой после долгого отсутствия и обнаруживает, что у него появился странный набор новых соседей — живущих в его собственном доме. Хаскелл вошел и обнаружил, что здание достаточно просторное, чтобы соответствовать целям АРА, но в неприемлемом аварийном состоянии. В каждой из комнат была своя самодельная печь с вентиляционной трубой, проходящей через внешнюю стену. Здание было ужасно грязным, и потребовались бы недели, чтобы привести его в порядок. Кроме того, реквизиция здания повлекла бы за собой неприятную процедуру выселения его обездоленных арендаторов из числа рабочего класса, что является непривлекательной перспективой даже для этого представителя капиталистической Америки.

Таким образом, структура была непригодна для АРА, но что-то заставило Хаскелла колебаться. У входа в свою полуподвальную квартиру стояла бывшая владелица дома, за ее спиной стояли ее дети, тщательный уход семьи резко контрастировал с убогим окружением. Мать, прямая и бесстрашная перед советскими официальными лицами, умоляюще смотрела вслед Хаскеллу. Не было произнесено ни слова, но он понял, что она хотела, чтобы он присвоил здание, что означало бы безопасность и пропитание для нее и ее детей, а также восстановление ее дома. Полковник помедлил, разглядывая потолок, стены, пол, следы от ботинок, пытаясь представить удовлетворительное решение этой неожиданной дилеммы. Но такового не нашлось.

Это был выбор, с которым американцы будут сталкиваться снова и снова в течение следующих двух лет, многие из которых были гораздо более душераздирающими, чем тот, который сейчас тестировал Хаскелл. Компания покинула здание, женщина все еще стояла на посту в дверях. Четыре месяца спустя Хаскеллу все еще не удавалось забыть об этом эпизоде. Посетивший Москву американец обнаружил, что он одержим этой темой, возвращаясь к ней «по крайней мере раз в день» во время еды, и «он снова касался ее почти каждый вечер».

Разведывательная миссия Хаскелла показала, что единственными зданиями, пригодными для немедленного заселения, были те частные дома, которые были национализированы и преобразованы в государственные музеи и чьи интерьеры сохранились в первозданном виде, включая мебель, картины и предметы искусства. Эти музеи были открыты для публики, чтобы люди, получившие новые полномочия, могли прийти и посмотреть не только на произведения искусства, но и на реликвии образа жизни, отправленные на свалку истории. Хаскелл попросил, чтобы АРА разрешили захватить два из этих зданий. Его просьба была отклонена мадам Троцкой, в чьи обязанности входило управлять подобными культурными учреждениями, но ее решение было отклонено по одному из двух, которые были переданы в ведение АРА в обмен на обещание гарантировать сохранность коллекции произведений искусства. Это просторное здание располагалось в районе Арбат, в десяти минутах ходьбы от штаб-квартиры. В течение трех недель появилось еще три дома, и загруженность АРА уменьшилась.

Попытка попробовать свои силы в сфере московской недвижимости ускорила знакомство Хаскелла с трудностями выполнения задач в России. Выполнение даже незначительных задач, казалось, занимало вечность, создавая у американцев ощущение, что они стоят на месте. Предстояло многое сделать, но правительство, казалось, было неспособно к действию или даже тянуло время; даже когда оно сотрудничало, приказы, отдаваемые ответственными должностными лицами, казалось, по словам Кэрролла, «растворялись в воздухе, как только выходили за пределы офиса». Хаскелл имел в виду это невдохновляющее представление, когда писал в нью-йоркский офис 28 сентября: «Вся ситуация в России в настоящее время, похоже, такова, что все старое, сломанное, изношенное, выпотрошенное, ничего не работает, и все, кажется, слоняются в полубессознательном состоянии с единственной мыслью в голове, то есть где они собираются раздобыть еду, кров и одежду».

Во всяком случае, это был вид из Москвы, но из того, что рассказали ему Грегг и Келлог, он знал, что положение москвичей было несравненно лучше, чем положение жителей долины Волги, которую он представлял как «другую Армению 1918–1919 годов, увеличившуюся в размерах и населении до еще не определенной степени». Итак, наведя порядок из хаоса в Москве, Хаскелл отправился лично взглянуть на королевство голода.

К настоящему времени масштаб проблемы в столицах и на Волге, по крайней мере, на участке к северу от Самары, был примерно определен. Паек, установленный на октябрь, составлял: Казань — 150 000; Самара — 150 000; Симбирск — 75 000; Саратов — 75 000; Москва — 20 000; и Петроград — 15 000. Эти общие данные должны были быть доведены, по мере поступления запасов продовольствия, до максимального целевого показателя в один миллион. Но, как указал Хаскелл, географические границы массового голода еще не были подтверждены. Советское правительство определило «зону голода», что означает территорию, пострадавшую от засухи, как территорию, охватывающую примерно 800 миль в длину, от Вятки на севере до Астрахани на Каспийском море, и 350 миль в поперечнике в самом широком месте, между Пензой и Уфой. Это означало, что засуха поразила большую часть так называемого черноземного региона, охватывающего самые плодородные почвы в России, где производство продовольствия в 1921 году составляло уже менее половины от того, что было в 1913 году, и который также был самой густонаселенной частью страны.

На данный момент правительство ничего не говорило о ситуации на юге Украины, где десять миллионов человек столкнулись с таким же сильным голодом, как и на Волге. Сотрудники Хаскелл по оказанию помощи не знали об этом и не имели представления о серьезности ситуации к востоку от Волги, источника тысяч беженцев, бегущих на запад. Программа помощи пострадавшим от голода в Америке могла превратить этот массовый исход в паническое бегство, а это означало, что для АРА было важно определить масштабы проблемы на востоке и решить, следует ли проводить там операции по оказанию помощи.

Хаскелл должен был иметь возможность визуализировать предстоящую работу и предоставить Гуверу отчет из первых рук. Он покинул Москву 5 октября и совершил короткую поездку через Самару в Уфимскую область в Уральских горах, затем обратно — поездка туда и обратно должна была продлиться девять дней. В его компании, когда он покидал столицу, был Линкольн Хатчинсон, профессор экономики Калифорнийского университета, который был призван в качестве специального следователя для российского подразделения. Хатчинсон был до и после войны торговым атташе США и служил в АРА в Праге. Его пригласили на борт российской миссии, чтобы он работал главным экономистом и статистиком в стране заведомо ненадежной статистики, чему он сам научился во время длительного визита в 1913 году.

В Самаре Хатчинсон отделился от Хаскелла и объединился с Голдером, который теперь также получил звание специального следователя. В следующем году эта пара станет двумя американцами, которые чаще всего путешествовали по Советской России, поскольку они пересекали зону массового голода по железной дороге, собирая статистику у местных властей и записывая свои наблюдения и интервью с официальными лицами и гражданами, большая часть которых описана в их книге 1927 года «По следам российского голода».

Ближе к концу их совместных странствий Голдер указал в частной переписке, что, несмотря на весь их общий опыт, он едва узнал своего попутчика. Во время их бесконечных поездок на поезде между ними проходили долгие периоды молчания. Голдер назвал его «осторожным экономистом и статистиком», и чтение отчетов Хатчинсона за осень 1921 года показывает, что Голдер, на самом деле, знал, о чем говорил. Непосвященных легко заставить поверить, что Хатчинсон и Шафрот ходили по разным землям. «Настоящего голода пока нет», — написал Хатчинсон Брауну из Самары 13 октября. «Существует нехватка продовольствия и много страданий и болезней, но примерно девять десятых этого происходит из-за неэффективности и безразличия властей». Продовольствие было доступно в России; проблема заключалась в том, что система распределения вышла из строя. Как следствие, люди голодали в точках, расположенных менее чем в пятидесяти милях от районов изобилия. Корень проблемы заключался в том, что тем, у кого было зерно, не за что было его продать. Еды, безусловно, было гораздо больше, чем указано в отчетах местных чиновников, потому что крестьяне, верные своему «восточному» характеру, скрывали это.

Хатчинсон посоветовал АРА сосредоточить свою энергию на возрождении дистрибуции, обратиться к советскому правительству за разрешением импортировать несколько партий потребительских товаров и сельскохозяйственных припасов, чтобы обменять их на продовольствие, которое затем можно было бы использовать для снабжения голодающих. 9 ноября, вернувшись в Москву после своего первоначального расследования, он заверил Брауна, что голода пока нет, «если мы подразумеваем под «голодом», что запасы продовольствия исчерпаны»; вместо этого был «просто панический страх, что голод наступит до окончания зимы, плюс реальные лишения и, в определенной степени, настоящий голод со стороны тех, у кого либо нет средств для покупки продуктов питания, либо кто живет слишком далеко от регионов с избытком, чтобы иметь такую возможность»… чтобы получить то, что им нужно».

Конечно, если бы кто-то захотел собрать «слезливые фотографии», можно было бы составить целую коллекцию, но «внутренняя ситуация вселяет надежду». Кризис, повторил он, был кризисом распределения продовольствия, а не производства: «Факт в том, что вся коммунистическая система обмена рухнула. Это то, что я видел везде, где я был; вряд ли можно сказать, что торговля в нашем обычном смысле этого слова вообще существует». Он снова рекомендовал АРА получить одобрение Совета на концессию на торговлю хлебом, что позволило бы ей «накормить все нуждающееся население района, охваченного голодом».

Хатчинсон должен был стать известен среди своих коллег в российском подразделении как «профессор», что правильно отражает его титул, но должно было подразумевать — как это часто бывает — определенную отчужденность, удаленность от реальности и, конечно, рассеянность. В случае Хатчинсона конкретным объектом этого хихиканья была его одержимость статистической информацией и экономическим анализом такого рода, которые временами казались далекими от реальных проблем, которые они должны были помочь решить. Его диагноз экономического беспорядка в России, возможно, был здравым, но его продвижение коммерческого решения вместо простой филантропии, хотя и очень в духе Гувера, вряд ли было реалистичным рецептом для решения возникшей чрезвычайной ситуации.

Тем не менее, даже анализ профессора допускал, что голод вряд ли обрушится на русских, которых, по его оценке, пятнадцать миллионов. «Необходимо будет что-то предпринять, чтобы доставить в зону массового голода в течение следующих нескольких месяцев откуда-либо из других частей России или из-за рубежа от трех четвертей миллиона до миллиона тонн продовольствия».

К Голдеру и Хатчинсону в Самаре присоединился Джеймс П. Гудрич, третий специальный следователь — специальный по причинам, совершенно отличным от остальных. Гудрич, бывший губернатор штата Индиана от республиканской партии, был банкиром и республиканцем с хорошими связями, отчасти благодаря своей личной дружбе с президентом Хардингом. Гувер заручился его услугами в АРА для проведения независимого исследования масштабов голода. Вызванный в Вашингтон для интервью Гудрич сослался на незнание России, на что Гувер ответил, что именно поэтому он хочет видеть его на этой работе. Что может быть лучше, чем видеть, как красноречивый американец, не запятнанный никаким предыдущим контактом с Россией или большевизмом, едет и лично видит полную глупость советской экономической системы и отчитывается перед американским народом? Но у Гувера был гораздо более важный и практичный мотив для отправки такого относительно невиновного человека, как губернатор, в большевистскую Россию: он предвидел ценность публичных показаний о голоде в Поволжье от очевидца, пользующегося доверием американского народа и, что еще более важно, влиятельного в официальном Вашингтоне.

Гудрич добрался до Москвы в первую неделю октября и, потратив несколько дней на осмотр местности, направился к Волге. Из Самары он отправился на юг с Хатчинсоном и Голдером в Саратов, где отделился от пары и в сопровождении советского гида и переводчика пошел по следам голода. Похоже, что на Гудрича повлияли мнения, высказанные профессором в течение нескольких дней, проведенных вместе в дороге. В любом случае, как и Хатчинсон, он оказался неизменно хладнокровным наблюдателем. Это качество более неожиданно для губернатора, который был новичком как в России, так и в массовом голоде. Он был в Штатах, когда в газетах появились первые репортажи Гиббонса с Волги; теперь, оказавшись на месте событий, он согласился с Хатчинсоном в том, что эти статьи сделали массовый голод сенсацией.

В своем первом меморандуме Гуверу, датированном первым ноября, Гудрич заявил, что у крестьян на самом деле был избыток зерна; фактически у них был четырех- или пятимесячный запас продовольствия, а может быть, и больше, для всего населения. Никакая статистика, предоставленная местными чиновниками, не привела бы его к такой оценке; скорее, он в значительной степени полагался на свою личную наблюдательность, которой придавал большое значение. Он описал для Гувера сорта, количество и цены продуктов питания на базарах Самары, Саратова и близлежащего Маркштадта. Изобилие рынка, по его мнению, было справедливым показателем продовольственного снабжения России; у детских домов и государственных учреждений сложилось искаженное представление о ситуации.

Это суждение прямо противоречило мнению опытных работников по оказанию помощи, которые понимали, что во время голода изобилие еды на рынке было ложным признаком процветания — особенно изобилие мяса, которое обычно означало, что забивали тягловых животных, либо потому, что их мясо теперь было разницей между жизнью и смертью, либо из-за нехватки корма. Некие Шафрот или Грегг согласились бы, что детские дома действительно были местом самых тяжелых страданий, но они также знали, что инвентаризация продуктов питания, продаваемых на рынках, не спасет этих детей.

Таким образом, Гудрич склонен считать кубок наполовину полным. В своем отчете для Гувера он написал, что пришел к общей оценке положения в России, не полагаясь исключительно на правительственную статистику, или свои инспекции базаров, или свои визиты в детские дома, но только после того, как лично побывал в деревнях и поговорил с крестьянами, сверился с их записями, осмотрел их кухни и больницы, «спал в их домах и ел их хлеб». Он утверждал, что провел эту процедуру в пяти деревнях Самарской губернии и двенадцати в Саратове. Это начинает звучать так, как будто он месяцами подряд разбивал лагерь среди туземцев, хотя то, что он сам допустил, было «поспешным расследованием», длившимся всего две недели. Тем не менее, там, где его эмпирические исследования не увенчались успехом, он полагался на дедуктивную логику, чтобы сделать радикальные выводы. Это позволило ему удивительно быстро изучить менталитет российских крестьян: «Они говорят вам, что скрытых поставок нет. Я сомневаюсь в правильности этого, поскольку это противоречит человеческой природе и полу-восточному характеру голодающих провинций». Эхо профессора.

Как и Хатчинсон, Гудрич не был слеп к страданиям окружающих его людей, особенно многих тысяч беженцев, которых он видел на своем пути. Он набросал для Гувера несколько отборных сцен лишений и заметил, что в деревне Баро Саратовской области из каждой собаки сделали сосиски. «Я мог бы рассказывать вам эти вещи до тех пор, пока у вас не заболело бы сердце, как у меня, когда я увидел их, но это не улучшило бы ситуацию и не помогло бы в решении проблемы». Его рекомендации не выходили за рамки филантропии. Он призвал увеличить количество пайков до 1,5 миллионов и включить в программу питание взрослых.

Даже когда он писал эти строки 1 ноября и задолго до того, как они легли на стол Гувера, в Вашингтоне и Нью-Йорке разрабатывался гораздо более амбициозный план по оказанию американской помощи России.

Вернувшись в Москву, 20 октября Хаскелл отправил Гуверу свой первый телеграфный отчет об условиях в России. Он согласился со своими следователями в одном: «Газетные статьи преувеличивают нынешнее общее состояние, а фотографии взяты из худших случаев». Фактическое число пострадавших составило не двадцать пять миллионов, а ближе к шестнадцати миллионам. «Голодание присутствует, но еще не повсеместное; пик наступит в декабре-январе и продолжится в августе… Питание взрослых по программе наибольшей потребности ограничено злаками… По оценкам, разумно распределяемые две тысячи тонн муки в день, начиная с первого января, будут соответствовать требованиям Volga». Это и программа посева, добавил он в телеграмме от 5 ноября, и «в августе в России будет избыток».

Вскоре после получения первой телеграммы Хаскелла — хотя и не как прямое следствие этого — Гувер предпринял тщательно продуманный шаг по расширению миссии. Когда именно было принято это решение, определить невозможно. Призыв Хаскелла к кормлению взрослых был необходимым шагом, но Гувер рассматривал эту возможность еще до начала переговоров в Риге; он также обсуждал это с Хаскеллом перед миссией, так что рекомендация полковника фактически была подсказана. Поддержка идеи была обеспечена отчетами Грегга и Шафрота, которые были переданы в Нью-Йорк и Вашингтон. Еще раньше возвращение Келлога из России на второй неделе октября, вероятно, решило вопрос. Гувер полностью доверял суждениям своего коллеги, основанным на их многолетней совместной работе в сфере оказания гуманитарной помощи от Бельгии до Польши. Суть послания, которое Келлог привез в Вашингтон, отражена в недатированной дневниковой записи из его сентябрьского путешествия вдоль Волги, в которой он задается вопросом: «Можем ли мы прекратить кормить детей в одиночку, пока их естественным защитникам (матери и отцу) позволено умирать?»

Это был единственный стимул, в котором нуждался Гувер, чтобы продвигаться вперед с планом обеспечения взрослого населения достаточным количеством корма, чтобы дотянуть до урожая 1922 года, и программой посева, чтобы дать этому урожаю шанс. 27 октября он телеграфировал Брауну в Лондон, что программа АРА в том виде, в каком она была задумана, неадекватна и что европейские страны вряд ли смогут восполнить разницу. «Поэтому единственная реальная надежда заключается в широком отклике населения США». Под этим он имел в виду через своих избранных представителей; другими словами, пришло время обратиться в Конгресс за ассигнованиями для помощи России. Брауну было поручено передать Хаскеллу, что, как только Гудрич сможет убедиться в масштабах массового голода, он должен вернуться, чтобы помочь с приготовлениями в США. Таким образом, решение о расширении было принято еще до того, как Гудрич сел за составление своего первого меморандума от России. Но тогда роль губернатора заключалась не столько в страданиях на Волге, сколько в политике на Потомаке.

До того, как советский телеграф стал надежным, телеграммы Хаскелла на этом раннем этапе операций — и наиболее секретные из них на время миссии — отправлялись курьером в Ригу, а оттуда зашифрованными в Государственный департамент, где госсекретарь передавал их Гуверу в форме близкого пересказа. Гувер, а на самом деле Хьюз и другие государственные и коммерческие чиновники ждали анализа политической ситуации в России от Хаскелла, их любопытство достигло пика после недавних газетных сообщений из Москвы о дальнейшей фазе радикальной экономической реформы, инициированной Лениным. Телеграмма Хаскелла от 20 октября подтвердила общую тенденцию: «Быстрый отход от коммунистических идеалов, о чем свидетельствует недавняя свобода торговли, разрешение на аренду, тарифы на автомобили и так далее».

Реформы, казалось, вышли на международную политическую арену ближе к концу октября, когда дипломатическая нота, выпущенная Чичериным, указала на готовность советского правительства признать свою ответственность по выплате довоенного внешнего долга России и предложила созвать международную конференцию для переговоров по соглашению. Что еще более поразительно, именно в последние две недели октября Ленин шокировал своих товарищей-большевиков своими резкими заявлениями, опубликованными в советской прессе, заявив, что героический военный коммунизм был ошибкой и что Советской России необходимо освободить больше места для капитализма.

Записка Чичерина и «удивительно смелые» речи Ленина повлияли на тон телеграммы Хаскелла в Вашингтон от 5 ноября: «Правительство сейчас озабочено устранением причиненного вреда, спасением крестьян и сохранением их собственных рабочих мест любой ценой. Едва ли день проходит без какой-нибудь новой уступки частной собственности и праву на торговлю». Формулировка Хаскелла, возможно, поощряла принятие желаемого за действительное в Вашингтоне, что власть большевиков быстро ослабевает. В своем предыдущем отчете он даже использовал формулировку «Полный экономический крах». Тем не менее, там он также категорически заявил, что большевики прочно контролируют ситуацию. «Бюрократия, действующая под диктовку группы еврейских оппортунистов, столь же суровая, как имперский режим… Ошеломленное население спокойно воспринимает ситуацию».

Для Гувера и Хьюза это, помимо подтверждения ускоряющегося экономического отхода от коммунизма, было критическим посылом сообщений Хаскелла из Москвы: большевики не собирались отстраняться от власти. Фактически, писал полковник, советское правительство «мертвой хваткой держало Россию», хотя ему «не хватало поддержки и доверия людей. Ни одна оппозиция не осмеливается поднять голову». В своей телеграмме от 20 октября он назвал две конкурирующие большевистские фракции: умеренных сторонников Ленина и радикалов Троцкого. В то время это было распространенным предположением и совершенно безосновательным. К 5 ноября его анализ продвинулся дальше этого: «Советский контроль завершен, и никто не выступает против него. Никаких признаков серьезного раскола в рядах коммунистов, хотя очевидно, что должно быть некоторое недовольство поворотом дел». Итак, в конце концов, не было никакой надежды на то, что товарищ Троцкий застрелит товарища Ленина и, наконец, положит конец всему большевистскому проекту в пароксизме саморазрушительного насилия.

Все отчеты следователей соглашались с Хаскеллом в том, что российский эксперимент по построению коммунизма закончился. Гудрич проинформировал Гувера, что, хотя Ленин уверял своих коллег, что НЭП был всего лишь стратегическим отступлением, это означало «такой полный отказ от основополагающих принципов коммунизма, что мне все равно, как они это называют, тактикой или нет, это знаменует полный крах коммунизма». Его коллеги из АРА были единодушны в этом вопросе. Ленин «сорвался с катушек» на сленге, излюбленном работниками благотворительной организации, которые читали переводы газетных сводок его октябрьских выступлений. В то же время все могли видеть, что большевики оставались, по излюбленному выражению арабов, «крепко в седле».

Это было странное и неудовлетворительно противоречивое послание. Коммунизм умер, но коммунистическая власть была неоспорима. В будущем России больше не было кронштадтских восстаний. Революционных радикалов не постигла та же участь, что и их жертвы, подобно тому, как самого Робеспьера в конечном итоге сопроводили на гильотину. Предполагалось, что все обернется не так.

Совет Хаскелла заключался в том, что Соединенные Штаты должны воспользоваться открытием путем «конструктивных действий». Хатчинсон в частном письме Брауну мог позволить себе быть более прямым: Соединенные Штаты должны признать советское правительство фактическим правительством России. «Сейчас, в свете заявлений Ленина и Чичерина, складывается впечатление, что настоящее время, возможно, является психологическим моментом и для этого шага». Гудрич, вернувшись в Вашингтон, начал излагать то же самое.

Но Гувер и Хьюз сопротивлялись, не в силах представить, что власть большевиков сохранится. По аналогии Гувера, это все еще был вопрос неизбежного продвижения маятника. Смешанная экономическая система, подобная НЭПу, была неестественным созданием, которому суждено было развиться в настоящий рынок. Вашингтон мог бы способствовать этой эволюции, поддерживая политику настороженного ожидания, вынуждая большевиков отступать еще дальше, постоянно повторяя требования о том, что советские власти должны признать свои внешние долги, восстановить национализированную собственность, прекратить свою пропагандистскую кампанию и вернуться к нормальной экономической системе, основанной на правовой защите собственности. Предполагалось, что правительство Ленина не сможет удовлетворить эти требования и сохранить свою политическую власть. Столь бдительное ожидание, по сути, означало ожидание падения большевиков. Поскольку организация АРА в настоящее время действует в России, у правительства США был специальный инструмент, который позволял ему отслеживать эти события — и, возможно, действовать, когда придет время.

ГЛАВА 4. ЗАПУСКАЕМ ШОУ

Работники по оказанию помощи на фронте борьбы с голодом понятия не имели о предстоящем расширении своей миссии, и большинство из них оставались в неведении, пока это не стало реальностью в январе 1922 года. Как бы то ни было, у мужчин на местах было полно дел с огромной задачей прокормить миллион детей в течение зимы.

Поезда с продовольствием прибывали в Казань, Самару, Симбирск, а к середине октября — в Саратов, за которыми в конце месяца последовал Царицын, расположенный на нижней Волге, где река поворачивает налево к Каспию. Это были поволжские «округа», как АРА называла свои административно-территориальные единицы. Они примерно совпадали с соответствующими российскими губерниями, которые были названы в честь своих столиц. АРА скорректировало границы кое-где, когда практические соображения, такие как расположение склада или штраф на железнодорожную магистраль, приводили доводы в пользу отнесения того или иного провинциального региона к смежному округу.

Сами по себе пять приволжских округов составили бы значительную миссию, однако, как подтвердили американские расследования, популярное выражение «голод на Волге» преуменьшало масштабы российского кризиса. К концу октября АРА образовала два обширных округа на востоке. Один из них был с центром в Уфе, на западных склонах Уральских гор, и включал большую часть Башкирской автономной Республики. Кормление детей в Уфе началось 16 ноября, были предоставлены запасы продовольствия на пятьдесят тысяч человек. Последующие расследования показали, что голод в регионе носил эпидемический характер, поэтому в следующем месяце этот надел был увеличен до семидесяти тысяч. Это было только начало: в течение нескольких месяцев Уфа станет крупнейшим районом АРА, как территориально, так и по объему помощи, обеспечивая ежедневным питанием более 1,6 миллиона детей и взрослых.

Другим заволжским округом был Оренбург, столица Киргизской Автономной Республики, расположенный на юго-восточной окраине Европейской части России, где южные хребты Уральских гор переходят в заросли степи, которые в то время были Бесплодными землями России. В отличие от Уфы, Оренбургская область не была включена в официальную советскую зону массового голода.

Обе окружные столицы находились почти в тысяче миль от Москвы, что создало бы особые проблемы, возможности и приключения для расквартированных там людей. Для всех участников проблема расстояния усугублялась разреженностью и плачевным состоянием транспортных и коммуникационных систем России. (См. Карту, стр. 200.)

Сеть железных дорог, ведущих к Волге и вдоль нее, была достаточной, но дальше на восток она значительно редела. Город Уфа находится на Транссибирской магистрали, которая пересекает Волгу у Самары; но в республике Башкирия, которая составляла большую часть Уфимского района АРА, в те дни не было железной дороги и только одна судоходная река — и то всего на несколько недель весной. Город Оренбург был расположен на однопутной линии, которая отходила от Транссибирской магистрали к востоку от Самары. В Оренбурге линия разветвлялась, одна ветка шла на юго-восток к далекому Ташкенту, другая тянулась на восток на 150 миль вглубь Киргизской республики, где заканчивалась тупиком. В противном случае человек путешествовал по реке или дороге или, чаще, по равнинам.

Плачевное состояние российских железных дорог, о котором впервые сообщил Кэрролл по прибытии в Москву, было наглядно передано в телеграмме Хаскелла в Вашингтон от 20 октября: «Железные дороги срослись, дорожное полотно не отремонтировано, сошедшие с рельсов вагоны выброшены в кювет. Тысячи вагонов разрушаются на подъездных путях, где из-под них были удалены рельсы и шпалы. «Как и опасался полковник, такое положение дел сильно осложнило доставку гуманитарной помощи, особенно после того, как начал выпадать снег. Это также затрудняло передвижение персонала АРА, американцев и советов, внутри их округов, а также между округами и в Москву и обратно. Путешествовать зимой было опасно, даже рискованно. Наиболее уязвимыми были набранные на местах курьеры АРА, которых недоедали, они были в нижнем белье и вынуждены передвигаться в неотапливаемых товарных вагонах, где они становились добычей тифозной воши и подвергались опасности замерзнуть до смерти, если в двигателе их поезда кончится топливо или они застрянут в снежную бурю у черта на куличках.

Эти курьеры были основным средством связи между Москвой и округами, особенно в начале XX века, когда телеграф был медленным и ненадежным. Осенью 1921 года телеграмме из Москвы обычно требовалось пять дней, чтобы дойти до Казани, Симбирска или Самары; до Царицына — пятнадцать дней; до Оренбурга — четырнадцать. Международное сообщение поначалу также было медленным: телеграмма из Москвы в Лондон занимала шесть или семь дней. Только к лету 1922 года это стало круглосуточным сообщением.

Удаленность от Москвы осложнила выполнение сложной задачи по созданию окружного штаба. Хотя столицы провинций претерпели свою долю физических разрушений, работники по оказанию чрезвычайной помощи не испытывали особых трудностей с размещением, даже если им часто приходилось затрачивать значительные усилия на ремонт своих новых офисов и резиденций. Пустые склады также было легко найти, поскольку на них не было ни зерна, ни товаров, которые можно было бы занять, и главной проблемой было их ужасающее аварийное состояние. Это были предметы первой необходимости — мебель, инструменты и оборудование, канцелярские принадлежности и тому подобное, — которые оказалось труднее достать в провинции, чем в столицах. За их предоставление отвечали местные чиновники, не каждый из которых мог вполне понять, почему вдруг стало таким срочным делом найти, скажем, пишущую машинку только потому, что какой-то взволнованный американец появился на месте происшествия и потребовал ее.

И борьба за пишущую машинку была только началом. Как писал Фишер, «Потребовались постоянные придирки, упреки и поиски, чтобы раздобыть надлежащие замки для кладовых, весы или меры для кухонь, бумагу и ручки для ведения кухонных счетов, чайники и топливо». К чему, недоумевали местные жители, была такая спешка? «Русские, для которых голод был привычной катастрофой, естественно, не могли понять нервную импульсивность молодых американцев, которые, казалось, думали, что если все не будет сделано с головокружительной скоростью, все будет потеряно, в то время как местные жители знали, что на следующей неделе, через неделю и в следующем году будет голод, которого нужно накормить».

Американцы попытались преодолеть инерцию, объяснив местным властям, почему АРА пришла в Россию, скольких детей она надеется спасти от голодной смерти и так далее. Если это не произвело желаемого эффекта, они напомнили тем же чиновникам об их обязательстве по Рижскому соглашению помогать работникам по оказанию помощи в обеспечении безопасности всех помещений и оборудования и — возможно, добавив для пущей убедительности — уважать свободу АРА нанимать своих сотрудников и создавать свои продовольственные комитеты. Этот аргумент не только не возымел действия, но и привел в замешательство местных вождей, многие из которых, как оказалось, имели лишь смутное представление о приходе АРА, и мало кто из них, казалось, даже слышал о Рижском соглашении. На данный момент, должно быть, был по крайней мере один особенно озадаченный Боло, пытающийся понять, какую возможную связь видел тупой американец перед ним между своим требованием купить пишущую машинку и недавно завоеванной Латвией независимостью.

Следует учитывать душевное состояние этих местных чиновников, партийных и советских, на данном этапе Революции. Вот уже несколько месяцев Кремль издает еретические указы, сначала прекращающие реквизиции зерна, затем разрешающие свободную торговлю и возрождающие другие формы адского капитализма. Совсем недавно товарищ Ленин выступил с заявлением и назвал экономическую политику Военного коммунизма ошибкой. Для многих коммунистов мелкой сошки — большинство из которых, присоединившись к делу только с 1917 года, знали только революционно-героическую разновидность большевизма — это было почти чересчур. Фишер сравнил этот эффект с игрой в «щелкни кнутом»: чем дальше по линии — в данном случае удален от политического центра, — тем сильнее толчок. Некоторые провинциальные чиновники сочли возврат к рынку настолько невероятным или просто неприемлемым, что они обычно предпочитали игнорировать ранние указы о реформе, которые задерживали внедрение НЭПа в глубинке.

Затем, в этот момент ужасающего замешательства, даже паники, из Америки, оплота капитализма, прибыла армия так называемых благотворителей с претензиями на то, что они действуют независимо от диктатуры пролетариата. После четырех лет упорной борьбы за разгром империалистических армий и классовых врагов и за пресечение всей частной организованной деятельности, внезапно некоторым наглым американцам было разрешено свободно разгуливать по стране и предъявлять наглые требования советской власти.

Первоначальная реакция местных властей на АРА редко была откровенной враждебностью, а просто рефлексивным подозрением и вызывающим неверием в то, что полномочия этих буржуазных благотворителей действительно были такими обширными, как они утверждали. Никто из американцев не покидал Москву с дубликатом Рижского соглашения, и поэтому стандартным запросом в первоначальных телеграммах из поволжских округов в офис Хаскелла были заверенные копии документа — телеграмма из Саратова добавляла просьбу о печатной машинке с латинским шрифтом.

Районы, которые открылись позже, смогли перенять этот опыт, хотя результаты не всегда были удовлетворительными. Москва отправила Фредди Лайона в Оренбург, вооружившись английской и русской версиями Рижского соглашения. Однако простое чтение священного текста местным жителям, как он обнаружил, не произвело ожидаемых чудес. Собственное выступление Лайона перед собранием оренбургских чиновников и жителей было встречено полным молчанием. «Принимая во внимание», поскольку «поскольку» и «следовательно» совершенно сбили их с толку, и я уверен, что ни один присутствующий человек полностью не понял этот документ — если бы они поняли его, нужно было бы положить его на музыку и спеть им». Овладев языком, члены местного комитета по борьбе с голодом зачитали вслух длинное контрпредложение, описывающее их собственный план организации иностранной помощи. Лайон утверждает, что прервал это упражнение, предложив им либо сформулировать свое предложение, либо сжечь его.

Призванный из регистрационной службы Грейвса, Лайон не имел абсолютно никакого опыта в сфере продовольственной помощи, и в его обязанности входило просто наладить операции в Оренбурге до тех пор, пока их не займет опытный человек. В Симбирске среди американцев не было опытных кормильцев, в то время как Казанью, Самарой и Царицыном руководили старые рабочие руки, а в Саратове заправлял ветеран армянской экспедиции. Главный американец в каждом округе назывался окружным надзирателем, и в пределах своей компетенции он был верховным. Другие сотрудники по оказанию помощи выполняли различные обязанности в окружном или подрайонном управлении или на дороге в качестве инспекторов. В каждом округе американцев изначально насчитывалось всего несколько человек, к концу года их было не более полудюжины, и даже на пике активности, летом 1922 года, никогда не было больше дюжины.

Несмотря на усилия московских начальников по обеспечению организационного единообразия во всех округах, миссия развивалась так быстро, персонал был таким разнородным, а расстояния, которые предстояло преодолеть, были настолько велики, что, помимо соблюдения основных принципов АРА, каждый округ в конечном итоге импровизировал с деталями. Порядок командования и разделения ответственности в подчинении районного руководителя различался, отчасти в зависимости от вовлеченных личностей и качества сотрудничества на местном уровне.

Особенностью, общей для всех округов, в большей или меньшей степени, было центральное участие местного населения, отличительной чертой АРА. Полномочия по принятию решений по жизненно важным вопросам — где кормить, в каком количестве и так далее — были сохранены американцами, которые контролировали предоставление помощи нанятыми местными жителями. Как следует из названия организации, люди из АРА должны были быть настоящими «администраторами» чужой работы. Таким образом, их численность оставалась низкой, а большая нагрузка ложилась на гораздо большую группу местных жителей. Моделью для такого механизма была Польша, где на пике в июне 1920 года всего двадцать четыре американца контролировали работу 27 890 польских граждан по кормлению 1,3 миллиона детей.

Советские граждане, которые стали работать на предприятии, были двух видов: обычные сотрудники АРА, которые выполняли канцелярскую работу, управляли кухнями и складами, а также служили курьерами, инспекторами и так далее; и неоплачиваемые добровольцы, входившие в продовольственные комитеты, которые отбирали детей для питания.

Американцы, естественно, были склонны набирать сотрудников из числа «бывших людей» Советской России — выходцев из старой аристократии, буржуазии и так называемой интеллигенции, гибкий термин, который благотворители обычно использовали для обозначения образованных классов советского общества в целом, в отличие от более узкого понятия «интеллектуалы», такого как профессора, писатели, художники и т. п.. Часто это были наиболее квалифицированные кандидаты для трудоустройства, благодаря их знакомству с офисными системами, если не опыту в них, и их способностям, фактическим или только предполагаемым, в английском, французском и немецком языках. Помимо соображений эффективности, американцы, естественно, испытывали определенную симпатию к этим невольным обитателям исторической свалки, которые появлялись на сцене, репетируя свои рассказы о трагедии и горе. Для них прибытие АРА было находкой.

Неудивительно, что оказалось относительно проще укомплектовать штаб-квартиры в Москве и Петрограде, где было большое количество кандидатов из бывших профессиональных слоев, многие из которых работали до революции в коммерческих конторах, а с тех пор, возможно, и в государственной бюрократии. Недостатка в клерках, чей опыт высоко ценился АРА, организацией, с гордостью основанной на принципах ведения бизнеса и, следовательно, неизбежно одержимой бумажной работой, не было. У Боудена из Петрограда не было претензий: «Персонал нашего офиса выгодно отличается от всего, что я видел в Европе».

В провинциальных городах, где АРА в значительной степени опиралась на услуги беженцев из столиц, ситуация была более скудной. В черные годы 1919-20 годов учителя, художники, профессора, инженеры, бывшие торговцы и другие люди в большом количестве бежали в провинцию. Некоторые в конечном итоге заняли ключевые административные должности в местных органах власти. Теперь, в 1921 году, когда в поволжских губерниях начался голод, несмотря на улучшение условий в Москве и Петрограде, многие из этих перемещенных граждан строили планы вернуться домой. Но не все: некоторые были слишком обездолены, чтобы решиться на переезд, других отговаривали удручающие перспективы на другом конце, а третьим было запрещено уезжать, поскольку их таланты стали считаться незаменимыми для местных властей.

Боло по понятным причинам возражали против сильной зависимости АРА от врагов народа, многие из которых имели явно антибольшевистское прошлое, что означало принадлежность к одной из запрещенных политических партий или службу в одной из Белых армий. 22 сентября, реагируя на советские протесты, Хаскелл разослал окружным руководителям циркулярное письмо с рекомендацией укомплектовать свои офисы русскими разного происхождения, чтобы местные власти не стали рассматривать штаб-квартиры АРА как рассадники антибольшевизма.

Местный персонал, занимающий наиболее важные должности в каждом округе, должен быть хотя бы минимально приемлемым для властей, если операция будет успешной. Это было особенно верно в отношении «российской исполнительной власти», названной в честь американского супервайзера главной исполнительной властью округа, по крайней мере теоретически, поскольку полномочия ее обладателя фактически сильно различались в зависимости от округа. Эта должность была еще одним сомнительным наследием от европейских операций. В любой стране это было деликатное назначение; в большевистской России — чрезвычайно деликатное.

Шафрот намеревался наделить российского руководителя в Самаре подлинными полномочиями, и его рассказ о трудностях, с которыми он столкнулся при назначении, поучителен. Он обсудил эту должность с главой провинциального совета, которого он называл «губернатором», на их первой встрече, и тогда двое мужчин согласились, что кандидатура будет выдвинута Шафротом и одобрена советом. Однако на последующем заседании, состоявшемся в присутствии исполнительного комитета совета, Шафроту сообщили, что после тщательного обсуждения этот авторитетный орган выдвинул двух кандидатов на эту должность: один из них — глава транспортного департамента, другой — директор местного государственного транспортного кооператива. Это было, конечно, совсем не то, что имел в виду Шафрот.

Возможно, предвидя сопротивление, губернатор настоял на том, чтобы выбор был сделан немедленно, поскольку уже прибыла еда и нужно было спасать жизни. Шафрот выразил согласие с важностью быстрых действий, позже отметив, «что до этого времени мои неоднократные просьбы о мебели и оборудовании для дома и офиса, которые были нам предоставлены, встречались только с задержками и отговорками». Он поблагодарил исполнительный комитет за имена выдвинутых им кандидатов и пообещал, что они получат должное внимание.

После этого настроение губернатора испортилось, и он надавил на Шафрота, чтобы тот выбрал одного из двух предложенных кандидатов на пост главы российской исполнительной власти, прежде чем покинуть заседание. Это поддержало американца, и «в течение минуты ситуация была очень напряженной». Позже он вспоминал, что члены исполнительного комитета, сидевшие вокруг большого стола, наблюдали за тем, какой эффект произведет на него заявление губернатора: «но, несмотря на это, мне было трудно сохранять самообладание». Сохранить это он, однако, спокойно заверил ассамблею, что примет свое решение после тщательного обсуждения, после чего уведомит губернатора, которому затем будет предложено высказать свое мнение. «Это вызвало некоторое удивление, поскольку правительство не привыкло, чтобы его желаниям противоречили, и собрание разошлось спонтанно».

Теперь Шафрот полностью осознал, что ему нужно было придумать грозную фигуру, такую, которая превзошла бы навязываемых ему советских кандидатов. Он проконсультировался с ректором Самарского университета, ведущими врачами города и несколькими другими людьми «с хорошей репутацией» — по крайней мере, в прежние времена — прежде чем выбрать идеального кандидата: доктора Андрея Глассона, директора больницы общего профиля в Самаре, хирурга с большим опытом работы на руководящих должностях и человека сильной личности, которого высоко ценят во всей провинции.

Шафрот выполнил свою домашнюю работу, поэтому, возможно, он не был удивлен, когда советское руководство не высказало никаких возражений против Глассона. Конечно, выбор в пользу врача был неслучайным. Американцы во всех округах быстро пришли к выводу, что из всех профессионалов, с которыми они сталкивались в России, врачи, как правило, были людьми необычайно сильного характера. Возможно, отчасти это было следствием исключительно благоприятных обстоятельств, поскольку их опыт был непроницаем для влияния марксистско-ленинской идеологии, а их профессиональная практика была невосприимчива к вторжениям большевистской политики, по крайней мере, на данный момент. Какую бы роль на самом деле ни сыграла рука Гиппократа, большинство работников благотворительной организации согласились бы с Джеймсом Сомервиллем из Симбирска в том, что врачи были «настолько независимо мыслящими, насколько можно ожидать от любого гражданина Советской России».

Помимо Глассона, Шафрот укомплектовал свой штаб бывшим инспектором кооперативной организации, юристом, полковником Красной Армии, который когда-то занимал такое же звание при царе, бывшим главным бухгалтером крупнейшего банка Самары, переводчицей из одной из старейших и богатейших семей провинции, русскоязычной американкой, приехавшей сюда из Сибири, и, поначалу, полудюжиной других. Конечно, он в значительной степени опирался на «бывших людей» и не нанимал большевиков, хотя и утверждал, что потенциальных сотрудников никогда не спрашивали об их политической принадлежности или мнении. «Скорее, интеллигенция увидела в нашей работе шанс снова жить и, возможно, найти какую-то связь с внешним миром, и они устремились к нам в поисках работы». Самарским чиновникам этого показалось недостаточно, они потребовали, чтобы АРА обратилась в государственное бюро по трудоустройству за своим персоналом, и вопрос был решен только после того, как Шафрот телеграфировал в московскую штаб-квартиру и смог добиться от центрального правительства одобрения его толкования соответствующего пункта Рижского соглашения.

Опыт Шафрота достаточно репрезентативен для опыта его коллег-районных контролеров. Местные чиновники, как правило, самым решительным образом возражали против набора священников для службы либо в штате АРА, либо в ее продовольственных комитетах, и работники по оказанию помощи действовали здесь осторожно. Однако не в Царицыне, где АРА наняла двух православных священников и, наряду с обычным количеством юристов, врачей и других, также нескольких большевиков, что привело в замешательство как Боло, так и общественность.

В дополнение к этим желающим и относительно способным кандидатам из интеллигенции, была вторая, радикально отличающаяся группа кандидатов на трудоустройство. Это были бывшие эмигранты в Америку, которые вернулись в Россию после революции. Хотя их было меньше, они оказались гораздо важнее для укомплектования миссии, чем ожидало АРА. Некоторые из них были вовлечены в радикальную политику, находясь в Штатах; привлеченные миражом коммунистической утопии, они прибыли в большевистскую Россию, ожидая «найти рай, но нашли только ад», по словам одного из работников благотворительной организации. Некоторые благополучно попали в советский истеблишмент, но другие обнаружили, что, будучи идеологически более близкими к объявленным вне закона анархистам, к ним относились с подозрением. Большинство из них были евреями — причина, по которой они в первую очередь покинули Россию, — и большое количество из них было точно описано грубым эвфемистическим эпитетом, который люди АРА применяли ко всем вернувшимся российским евреям: «бывшие жители Нью-Йорка разновидности ист-Сайда».

Кэрролл был первым, кто рассматривал их для трудоустройства, мгновенно осознав их потенциальную ценность для российского подразделения. Во-первых, они хорошо владели английским — и не тем, что почерпнули из викторианских романов, а практическим американским английским. Многие посещали курсы в коммерческих школах в Соединенных Штатах и, таким образом, были более квалифицированы для выполнения офисной работы, требуемой АРА. Более того, поскольку они жили и работали в Америке, они понимали, какое значение американцы — особенно того времени — придавали энергии и эффективности и что подразумевалось под американскими методами работы. Это дало им решающее психологическое преимущество перед соперничающими кандидатами на работу. Кроме того, они были в целом моложе претендентов из числа интеллигенции, и довольно многие из них только недавно вернулись в Россию, поэтому их стойкость и дух не были подорваны чрезвычайными трудностями лет Гражданской войны. Большевикам было не особенно приятно видеть, что американцы нанимают таких неуклюжих персонажей, но они вряд ли могли помешать, поскольку ничто в Рижском соглашении не запрещало АРА нанимать их.

Даже когда американцы поспешили собрать свой персонал, их главным приоритетом было наладить работу кухонь. Первым шагом было получение от провинциальных властей самых последних статистических данных об условиях голода в каждом уезде — советской административно-территориальной единице, которую АРА называла подрайоном. С этим на руках окружной инспектор распределил продовольствие по районам и приготовился к его доставке. Американцев отправили в основные города подрайона, которые служили региональными базами для соседних деревень. Сотрудник по оказанию чрезвычайной помощи отправляется из штаба округа с поездом или лодкой с продовольствием, достаточным для снабжения подрайона в течение одного месяца. Хотя весть о его приезде была передана телеграфом заранее, его прибытие в город могло спровоцировать безумную гоголевскую возню по поиску складов и кухонь и организации продовольственных комитетов — и все это в течение недели, потому что нетерпеливому американцу предстояло выполнить множество других обещаний.

Чем дальше от столицы провинции, как правило, тем более обременительным было предприятие. Складов становилось все меньше, а после долгих лет заброшенности они еще больше разрушились. Найти квалифицированный персонал было намного сложнее. Почти всего остального было в дефиците, вплоть до кухонной утвари, которая, когда была доступна, была более примитивного вида. Десятичных весов, которые АРА считала необходимыми, поскольку все продукты питания должны были быть точно отмерены, было крайне мало в небольших городах и деревнях.

Самой деликатной и трудоемкой задачей странствующего американца была организация продовольственного комитета подрайона, в обязанности которого входило составлять списки нуждающихся детей, имеющих право на американское питание, и контролировать его транспортировку и распределение. Большое внимание пришлось уделить выбору комитета и размещению его в здании, отдельном от штаб-квартиры исполнительного комитета совета, который, естественно, в этом случае больше всего стремился продемонстрировать свое гостеприимство.

Также было критически важно нанять надежных инспекторов для мониторинга операций АРА в регионе. Поскольку в большинстве подрайонов не предполагалось постоянного присутствия американцев, эти инспекторы отвечали за соблюдение правил и информировали о нарушениях в случае нечестной игры. Им также было поручено организовать продовольственные комитеты в тех небольших городах и деревнях, посетить которые у спасателей не было времени.

Открытое противодействие провинциальных советских руководителей самой идее продовольственных комитетов АРА не предвещало ничего хорошего для их устойчивой независимости в глубинке. Опять же, опыт Шафрота был довольно типичным. На заседании президиума исполнительного комитета Совета Федерации он и двое американских коллег представили свой план создания комитетов в городе Самара, а также на уровне районов и деревень. «Было высказано возражение, что мы проводим параллель с уже существующей организацией, что в то время у правительства в каждой деревне был комитет по борьбе с голодом, который мог прекрасно выполнять функции, делегированные нашим комитетам, и что транспортные органы правительства были точно приспособлены для распределения продовольствия среди этих комитетов».

Эхо Риги. Кэрролл проинформировал Шафрота об этих переговорах, так что он, должно быть, ожидал подобных неприятностей. В ответ он объяснил, что предыдущие операции АРА продемонстрировали мудрость назначения просвещенных людей в городах и деревнях в независимые продовольственные комитеты, которые будут подчиняться непосредственно АРА. Это заявление «было воспринято молча», что побудило Шафрота обратить внимание своей ошарашенной аудитории на соответствующие пункты Рижского соглашения, воспользовавшись случаем, чтобы освежить их в памяти о тех разделах, которые дают АРА право на бесплатное использование государственных складских помещений и транспорта, а также на прямой контроль над всеми закрепленными за ней складами и всеми перевозчиками, перевозящими американское продовольствие.

Эти американцы, безусловно, выдвинули много требований. Самарские вожди решили обсудить это между собой, затем организовали вторую встречу, на которой, решив принять вызов, они выступили «довольно решительно» против плана АРА. «Губернатор выразил мнение, что мы не имели права организовывать наши собственные комитеты, и только после довольно резкого телеграфного сообщения с Москвой, для чего нам были предоставлены все возможности, он признал, что это право было предоставлено нам Рижским соглашением». Именно так обстояло дело в других округах и подрайонах: первоначальное сопротивление правительства могло перерасти в открытую оппозицию, которая вызвала бы телеграфные обращения к вышестоящим властям, что неизбежно привело бы к официальному молчаливому согласию.

Однако это оказалось всего лишь вступительным боем. Споры преследовали процесс отбора отдельных членов комитета, что было еще более щекотливым занятием, чем наем сотрудников, потому что кандидаты должны были пользоваться доверием своих сообществ, но при этом не вызывать полного недовольства властей. Как и во многих других деталях, ветераны АРА в российском подразделении имели необоснованные ожидания успеха, основанные на их практике в Центральной Европе полагаться на помощь неполитичных «выдающихся граждан». В Советской России этот вид был практически вымершим.

Некоторые бежали или были сосланы за границу; из тех, кто остался, многие не выжили, а большинство тех, кто выжил, были не в состоянии заниматься филантропической деятельностью. Во время Революции утонченных людей, которым никогда не приходилось выполнять физический труд, заставляли сметать снег с железнодорожных путей, расчищать леса, убирать кучи мусора — делать все, что требовалось, чтобы получить продовольственный паек и остаться в живых. Поиски хлеба были всем. Теперь, в 1921 году, они были одними из первых, кто обратился к АРА за помощью. Сомервилл описал эту ситуацию из Симбирска:

Американцам, привыкшим к большому классу людей с приличными доходами и большим количеством свободного времени, для которых добровольная социальная работа является развлечением, трудно представить, что в России процесс нивелирования последствий войны и революции полностью покончил с любым таким классом — большинство из тех, кто занимался такой работой раньше, теперь сами стали самыми нуждающимися объектами благотворительности.

Те, кто мог бы внести свой вклад, должны были взвесить риски, связанные с ассоциацией себя с иностранной «буржуазной» организацией.

Создание комитетов в деревнях, как правило, было менее сложным, потому что сельская политика и общество, как правило, были менее запутанными. Типичные сельские комитеты состояли из школьного учителя, врача или ученика врача, представителя деревенского комитета по борьбе с голодом, возможно, священника и, как было согласовано в Риге, представителя сельского совета. В случае, если бы кто-либо из этих типов был признан недостающим, их места должны были быть заполнены либо путем избрания теми членами комитета, которые уже были выбраны, либо по назначению инспектора АРА.

Как только комитеты были созданы на деревенском, городском, региональном и провинциальном уровнях, АРА намеревалась дополнить эту структуру национальным комитетом в Москве, который объединил бы видных россиян, которые руководили бы всеми аспектами программы помощи. Национальный комитет, как и местные версии, должен был действовать независимо от правительства, с американскими работниками по оказанию помощи, которые находились там в основном для надзора за работой и выполнения задач инспекции и контроля. Теоретически таков был план, в какой сфере ему суждено было остаться.

Моделью для российских операций должна была стать миссия АРА в Польше с ее PAKPD, польской аббревиатурой польско-американского комитета помощи детям, учрежденного постановлением польского правительства летом 1920 года. PAKPD на самом деле была целой сетью продовольственных комитетов, организованных по всей стране работниками по оказанию помощи при содействии местных мэров, католических священников и других уважаемых граждан в каждом сообществе. Комитеты отвечали за отбор детей для питания и надзор за вопросами транспорта, кухонь, обслуживающего персонала и так далее. Другие подобные органы координировали работу на провинциальном уровне, в то время как в Варшаве центральная PAKPD, состоящая из общественных деятелей, хорошо известных по всей стране, руководила операциями на национальном уровне.

На бумаге работа американцев в Польше заключалась в обеспечении распределения продовольствия АРА без учета политики, «расы» или религии, сохраняя при этом окончательный контроль над всеми поставками гуманитарной помощи. Аналогичные национальные организации были созданы в Австрии и Чехословакии. Система комитетов была успешной отчасти потому, что она мобилизовала граждан, пользующихся хорошей репутацией в своих сообществах, особенно врачей и учителей и даже значительное число государственных служащих. Однако на практике даже флагманская миссия в Польше работала не так, как было задумано: американцам пришлось играть активную роль не только в качестве сторожевых псов или даже администраторов, но и в распределении продовольствия.

Какими бы неоднозначными ни были результаты дальше на запад, принципы PAKPD были совершенно непрактичны для России в 1921 году, не в меньшей степени, чем двумя годами ранее, когда Гувер выдвинул свое предложение в Версале. Работникам гуманитарной помощи потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к реальности, что Россия — это не Польша, что нет смысла говорить о возложении большой ответственности на русских, свободных от «политических замешательств», потому что в стране Боло таких людей не существовало. Литвинов сказал правду в Риге, предупредив Брауна, что в его стране «нет нейтралов». В среде, насквозь пропитанной политикой, представление о том, что возможно организовать «независимые» продовольственные комитеты, невосприимчивые к советским манипуляциям, было опасным заблуждением.

Как рассказывает Фишер, «После нескольких месяцев работы в России русское подразделение АРА сочло бы фантастическим предложение о том, чтобы в России последовал прецедент западной Европы, но в те первые дни они простодушно не подозревали о коварной работе правительства при пролетарской диктатуре».

В те первые дни центральное большевистское руководство сотрудничало с АРА в создании местных продовольственных комитетов, услужливо привлекая к ответственности своенравных провинциальных чиновников по просьбе американцев; АРА выполнила свою часть сделки, разрешив представителю правительства заседать в каждом комитете. Однако большевики отказались от предложения АРА о создании национального комитета, или центрального RAKPD, русской аббревиатуры российско-американского комитета помощи детям, который должен был стать адаптацией польского прецедента, но который не был прописан в Рижском соглашении. Каменев, ответственный сотрудник Политбюро по вопросам помощи Америке, настаивал на том, что только правительственные чиновники должны заседать вместе с руководителями АРА в центральном комитете, что об участии русских-некоммунистов не может быть и речи. Элмер «Томми» Берланд, принимавший участие в обсуждениях RAKPD, заметил в Лондоне 11 сентября, что «Советское правительство в энной степени подозрительно» относится ко всем организациям, не находящимся под его прямым контролем.

Этого объяснения было достаточно, хотя Бурланд, возможно, не знал о влиянии совсем недавних событий на судьбу предложения RAKPD. В июле, в рамках попытки привлечь иностранное внимание, большевики предприняли неортодоксальный шаг, разрешив создать в Москве квазинезависимую национальную организацию помощи, Всероссийский комитет помощи голодающим. Идея была задумана группой социалистов и либералов, не являющихся большевиками, от имени которых Горький ходатайствовал перед Лениным, который дал свое одобрение. Хотя Каменев был председателем этого комитета, в который входили другие видные большевики и сам Горький, большинство из его шестидесяти трех членов были беспартийными общественными деятелями, что часто означало, что в тот или иной момент после Октябрьской революции они были открыто настроены против власти большевиков.

Политбюро, очевидно, придя в ужас от перспективы позволить таким омерзительным персонажам вновь появиться на исторической сцене, одобрило проект с большой неохотой и только по настоянию Ленина. Пытаясь успокоить особенно озлобленного коллегу, Ленин цинично заверил, что комитет будет использован для привлечения «пары вагонов» продовольствия с Запада, а затем распущен. Когда в конце июля советское правительство, наконец, опубликовало свое собственное официальное обращение из Берлина о помощи голодающим, оно сослалось на существование этого комитета как на свидетельство своей добросовестности.

За свой очень короткий срок существования Всероссийский комитет помощи голодающим пользовался значительной свободой действий по меркам Советской России 1921 года — по крайней мере, в соответствии с его письменным мандатом. Он имел право собирать средства, издавать собственную газету, создавать местные отделения и подавать заявки на продовольствие за границу. Возможно, неизбежно, что эмигрантские и другие западные издания всех мастей свободно рассуждали о том, что этот комитет по борьбе с голодом может стать ядром постбольшевистского правительства в России. В ретроспективе такие надежды кажутся бессмысленными мечтами, но, учитывая ход событий в то мрачное лето, кто мог сказать? По словам Виктора Сержа, даже Горький верил, что это новое создание может стать «зародышем завтрашнего демократического правительства».

Подобные разговоры могли только ускорить неизбежный конец. После подписания Рижского соглашения дни комитета общественной помощи были сочтены, поскольку он выполнил свою пропагандистскую функцию и, таким образом, изжил себя. На самом деле его дальнейшее существование может оказаться опасным. Нансен был в Москве, предлагая связать свою миссию по оказанию помощи с комитетом, американцы вот-вот должны были прибыть в столицу, а комитет готовился отправить делегацию за границу. 26 августа встревоженный Ленин отправил Сталину записку для распространения среди всех членов Политбюро, в которой признавал, что небольшой эксперимент был ошибкой или вот-вот станет таковой. «Больной зуб» пришлось удалить без промедления.

Ленин приказал распустить комитет, а его небольшевистских членов арестовать под различными предлогами и, в некоторых случаях, выслать из Москвы — и все это под аккомпанемент надлежащим образом организованной пропагандистской кампании. Действительно, на следующий день, 27 августа, всего за несколько часов до того, как Кэрролл и авангард вошли в Москву, правительство издало указ о роспуске комитета. Когда некоторые из его членов, не являющихся большевиками, собрались на заключительное собрание, туда прибыл отряд ЧК, производивший аресты и выносивший смертные приговоры. Та же участь постигла членов местных отделений комитета.

Председательство Каменева в этом злополучном «общественном» комитете стало причиной некоторой путаницы, потому что он также был связан с официальным советским органом помощи, Центральной комиссией помощи голодающим, известной под русской аббревиатурой Помгол. Когда в июле через Горького он телеграфировал официальный советский ответ Гуверу, он подписал его как заместитель председателя этого органа. Именно Помгол и его местные органы имели в виду большевики, когда выступали против создания «параллельных» комитетов АРА. Однако так получилось, что Помгол в конечном итоге функционировал в основном как агентство по сбору средств, и его фактический вклад в помощь голодающим даже отдаленно не соответствовал тому, какое внимание ему уделялось в советской прессе.

Несостоявшийся Всероссийский комитет по борьбе с голодом не имел никакого отношения к намерению АРА создать RAKPD. Тем не менее, эпизод с этим злополучным комитетом оказался весьма актуальным для судьбы предлагаемого RAKPD. Во-первых, его пример показал большевикам опасность экспериментов с «буржуазными» национальными органами. Кроме того, это практически исключило любую возможность того, что уважаемые россияне-некоммунисты согласятся войти в центральный совет RAKPD. Кэрролл и его коллеги взяли интервью у известных москвичей, включая ведущих профессоров Московского университета, каждый из которых «вежливо, но твердо» отказался от участия.

Томми Берланд сообщил в Лондон 9 сентября, что за отказом московских профессионалов входить в состав RAKPD стояли два фактора: опасение, что американская помощь может поддержать советский режим — что означало, что их сопротивление представляет собой «мягкую форму саботажа» — и основательное запугивание интеллигенции. Второй пункт был достаточным объяснением для Фишера, который написал, что «Террор, этот безжалостный паровой каток» подавил любое стремление к государственной службе. Это может привести к тому, что вы окажетесь во внутренней ссылке, как несчастные члены комитета общественной помощи, или даже к тому, что вас убьют, подобно группе из шестидесяти одного общественного деятеля в Петрограде всего несколькими неделями ранее, обвиненных в членстве в «контрреволюционной» организации и расстрелянных.

Американцы обратились к Горькому, полагая, что его вступление на пост председателя центрального комитета RAKPD обеспечит достаточное политическое прикрытие, чтобы побудить других подписаться. Горький отклонил предложение. Он мог достоверно сослаться на плохое состояние здоровья, но в любом случае он знал, что из проекта ничего существенного не выйдет. Вскоре он уедет из России в Берлин, где его ждет выздоровление, которое превратится в восемь лет эмиграции.

К тому времени, когда Хаскелл прибыл на место происшествия, АРА уже отступила от своего первоначального плана, согласившись с тем, что, хотя формирование местных комитетов будет проходить по плану, центральный комитет RAKPD будет состоять исключительно из представителей советского правительства и АРА. Однако вскоре стало ясно, что даже в таком измененном виде система RAKPD непригодна для России. Местные комитеты АРА оказались неспособными действовать независимо. Хуже того, у властей не возникло особых трудностей с фальсификацией их членства, в результате чего многие из них были «столь же очевидно переполнены, как на любом съезде в Таммани», по словам сотрудника службы помощи в Казани. Таким образом, они угрожали стать чем-то большим, чем просто помехой, средством государственного контроля над операциями АРА.

Поэтому для русского подразделения было приятной новостью, когда в начале ноября Гувер распорядился отказаться от названия RAKPD и проводить миссию строго в рамках операции АРА. Продовольственные комитеты должны были рассматриваться просто как аффилированные органы АРА, и не создавалось впечатления о совместных российско-американских усилиях. Аргументация Гувера заключалась в том, что обстоятельства в России сильно отличались от тех, что были в Польше, где значительное финансирование американской помощи осуществлялось на местном уровне, а польские граждане были жизненно важными участниками — и, таким образом, АРА была готова «заслонить наш свет».

Но инструкция Гувера сводилась лишь к изменению номенклатуры. Передавая сообщение Шефа в Москву, Браун проинструктировал Хаскелла приступить к «исключению R.A.K.P.D. из нашего словаря», не более того: «Конечно, речь идет только о названии, тип организации остается прежним». Хаскелл, однако, уже убедился в необходимости операции более радикальной, чем простое удаление некоторых неудобных инициалов.

Полковник объяснил свои соображения Гуверу в меморандуме от 14 ноября, в котором он использовал провал схемы RAKPD в качестве дубинки, с помощью которой можно победить Кэрролла и ветеранов АРА, хотя и не называя их имен. Когда он впервые прибыл в Москву, писал Хаскелл, он обнаружил, что у ответственных людей были определенные идеи о том, как реализовать «российское предложение». Они пытались применить методы, которые использовали в Польше, которые, как мог понять любой, обладающий хоть каплей здравого смысла, были совершенно неуместны для России. Если бы он позволил этому продолжаться, это поставило бы АРА в положение передачи американского продовольствия советскому правительству в портах и отказа от всякого контроля над его распределением. Он признал, что сначала позволил уговорить себя согласиться с планом создания комитетов районного уровня, но вскоре увидел в этом ошибку.

Осознав опасность, Хаскелл отправил окружным надзирателям конфиденциальное циркулярное письмо, в котором приказал им «принять необходимые меры для уничтожения всей Полиции Р.А.К., взять весь российский персонал непосредственно под свое командование и самим руководить всем шоу». Все плакаты и печатные материалы были соответствующим образом переработаны, и «RAKPD», которое американцы окрестили «Rockpud», было заменено на «АРА», которое русские произносили как одно слово «Ахра». К сожалению, — рассказал полковник, — у россиян возникли определенные ожидания, но «в конечном итоге им скажут, что такая организация невыполнима для России, и это фактически невыполнимо по той простой причине, что в России нет необходимых людей, способных и добросовестных выполнять эту работу так, как они делают в других странах, даже если бы сама схема была приемлемой в остальном, что, на мой взгляд, не так».

У Хаскелла, похоже, сложилось впечатление, что набор местных граждан в продовольственные комитеты был изобретением Кэрролла и Польской миссии, хотя на самом деле это была общая черта всех операций АРА и, как он должен был знать, была поднята Брауном за столом переговоров, а затем прописана в Рижском соглашении. Более того, по раздраженному тону полковника никто не мог догадаться, что отступление из RAKPD было коллективным и спонтанным со стороны большинства спасателей, как только они осознали его невыполнимость. Даже Боуден, факелоносец старой гвардии АРА, переведенный из Петрограда в Царицын, написал в одном из своих первых сообщений Хаскеллу в начале ноября, что Каменный бутон был «досадной ошибкой»; он призвал Хаскелла уничтожить его, «пока мы не слишком ослабили наши позиции».

Некоторые комитеты были полностью упразднены. Другим было разрешено продолжать свою деятельность в качестве почетных органов, за вычетом ярлыка RAKPD, и помогать в составлении первых списков детей, имеющих право на получение американской помощи.

Хотя АРА должна была питаться в основном на собственных кухнях, в интересах экономии времени она также намеревалась, особенно на ранних этапах, раздавать еду через государственные детские дома. Его единственным условием было то, что администраторы этих заведений поддерживают разумные стандарты чистоты и что местные органы власти прилагают все усилия для проведения всего необходимого ремонта помещений. Когда, как это иногда случалось, АРА решало, что эти требования не выполняются, оно могло приостановить поставки продовольствия. Однажды Шафрот был вынужден прекратить поставки во все детские дома в Самаре, что побудило власти немедленно обратить внимание на вопросы санитарии. Такое использование американской еды в качестве рычага воздействия, помимо средств к существованию, позже было приписано за то, что оно привело к заметному улучшению общей работы этих учреждений, тем самым подняв моральный дух их персонала и еще больше укрепив здоровье детей.

Продукты питания и медикаменты, направляемые непосредственно в детские дома и больницы, которые в совокупности называются «закрытыми» учреждениями, обеспечили бы гораздо больший процент общей помощи в течение второго года работы миссии, когда операции были радикально сокращены. Однако, пока свирепствовал голод, АРА полагалась в основном на свои собственные кухни, называемые «открытыми» заведениями. Они появлялись во многих вариантах, от самого большого обеденного зала на несколько сотен мест, расположенного в бывшем московском ресторане «Эрмитаж», до самой скромной крестьянской хижины в глубине русского интерьера.

В городах и поселках в операции участвовали центральные пекарни АРА, обслуживающие от нескольких до более чем дюжины кухонь. Посуда, используемая для приготовления, подачи и употребления пищи, обычно имелась в наличии. Американские грузовики осуществляли доставку со складов в пекарни и кухни. Детям, обратившимся за помощью, были выданы продуктовые карточки, дающие право на ежедневное питание.

Только в городских центрах, и то только в самом начале, АРА внедрила метод, который она использовала в Центральной Европе для выявления наиболее нуждающихся детей: так называемую систему Пелидиси. Это было творение венского врача, профессора Клеменса Пирке, который занимал пост председателя австрийского аналога RAKPD. Пирке разработал формулу для определения степени недоедания у детей в возрасте до пятнадцати лет. Измерение представляло собой кубический корень из десятикратной массы тела, деленной на рост этого человека в сидячем положении. Для взрослых среднее значение составило бы 100, для детей 94,5 — все, что ниже этого, указывает на недоедание. В Австрии использовалась предельная цифра 94; в России, где голодали десятки миллионов человек, стандарт пришлось снизить до 92, а в некоторых местах и меньше.

Здесь было еще одно применение предыдущей практики АРА, которая плохо переводилась в российских условиях. Возможно, отчасти это было связано с различием между голодом и умерщвлением от истощения, потому что, в то время как система Пирке, по-видимому, достаточно хорошо работала в Центральной Европе, работники по оказанию помощи в городах Поволжья жаловались, что она оказывалась точной только в половине случаев. Другие возражали, что это слишком обезличенный метод обращения с голодающими детьми, даже для деловой АРА. В любом случае, острая нехватка времени, персонала и весов не позволила широко внедрить систему Пелидиси в России.

Операции по оказанию помощи в деревнях, по необходимости, были менее стандартизированы и регламентированы, чем в АРА. Во-первых, нехватка десятичных шкал означала, что измерение отдельных порций пищи было менее точным. С другой стороны, в таких маленьких сообществах, где каждый был известен всем остальным, не было необходимости вычислять кубический корень из чего бы то ни было, чтобы определить, кто заслуживает американской еды. Продуктовые карточки также не были доступны для использования в деревнях, хотя здесь они опять же не послужили бы никакой полезной цели, поскольку менеджеры кухни лично знали всех детей.

Большие деревенские кухни часто устанавливались в зданиях школ, и в этом случае сами учителя часто брали на себя роль распорядителей. Поскольку многие школы к тому времени прекратили свое функционирование, такое устройство не только спасало учителей и учеников от голодной смерти, но и дети могли оставаться на уроки после полуденного приема пищи. В небольших деревнях кухни устраивались в хижинах, опустевших после смерти или отъезда их жителей. Поскольку в большинстве деревень не было автомобилей, съестные припасы перевозились на крестьянских телегах. Хлеб для каждой кухни готовили на территории. Посуды повсюду не хватало, и детей могли попросить принести свои тарелки во время приема пищи.

Блюда АРА состояли из белого хлеба, риса, свиного сала, кукурузной крупы — каша по-русски — молока, сахара и какао. Меню корректировалось в течение недели в зависимости от наличия этих продуктов и ради разнообразия. «Серьезное дело» — прием пищи — происходило в тишине. Фишер, сам свидетель подобных сцен, свидетельствовал: «Вид этих неровных рядов худых тел, отчаянно сосредоточенных, несомненно, был величайшим источником вдохновения для спасателей». И не только работники по оказанию помощи: российский профессор истории, нанятый АРА в Симбирске, заметил: «Едва можно было удержаться от слез, когда эти маленькие люди, дрожащие всем телом от пронизывающего зимнего ветра, закутанные в свои лохмотья, почти босые, набирали в свои жалкие глиняные горшки дымящееся какао и кашицу и приносили их в столовую, держа в другой руке ломтик хлеба».

Не все первоначальные свидетельства столь трогательны. Со всего Самарского округа поступали сообщения о том, что некоторые дети не могли проглотить пищу; другие страдали от диареи и дизентерии.

Распределение продуктов питания в стране, охваченной голодом, было особенно чувствительным делом, поэтому кухни АРА регулировались строгим набором правил, направленных на обеспечение надлежащего питания детей. Сотни россиян были наняты в качестве инспекторов, чтобы помочь обеспечить соблюдение этого режима. Шафрот указывает, что в его Самарском округе к весне 1922 года была группа из сорока разъезжающих инспекторов, которые постоянно объезжали деревни и докладывали о своих находках американцам в штаб-квартире округа. Сами работники гуманитарной помощи часто принимали участие в этой работе, совершая выезды в сельскую местность для проведения необъявленных инспекций кухонь АРА.

Основными задачами инспекторов были проверка булочек для кормления на наличие мертвых душ и проверка качества продуктов, таких как консистенция какао и крупы — другими словами, поиск доказательств взяточничества со стороны руководителей кухни и обслуживающего персонала. Им также было поручено пересматривать и, при необходимости, корректировать состав продовольственных комитетов. Полномочия этих местных инспекторов варьировались в зависимости от района. В обширной Уфе, где работники по оказанию помощи были разбросаны очень незначительно, нанятые местные рабочие имели право закрывать провинившиеся кухни без предварительного одобрения Америки. В других местах они могли передавать свои находки только в штаб-квартиру.

Читая их отчеты, большинство из которых являются утомительно рутинными, возникает ощущение поразительного сочетания полномочий и остракизма, которое характеризовало повседневную жизнь этих инспекторов. Советские чиновники и кухонные менеджеры вызывали одинаковое негодование, тем более что из-за своего в целом превосходного образования они были одними из тихих героев русской миссии. Американец из Царицынского района вспоминал, как «Они бродили от деревни к деревне в любую погоду — и во всех видах одежды и обуви — с или без — занимаясь своим делом». Текучесть кадров среди них была высокой, многие из них заболели и умерли.

Взяточничество было не единственным объектом расследования инспектора. Неприятности часто проявлялись в форме, описанной следователем из Саратова, который обнаружил в одной деревне, что какао «больше похоже на красную воду для мытья посуды», что хлеб не пропекался и что «по большей части еду забирают домой, и я не знаю, что мне делать и как я должен бороться с этим злом».

Инспектор был взволнован, потому что он не мог обеспечить соблюдение одного из самых строгих правил АРА: вся еда должна готовиться и съедаться на кухне; никому не разрешалось приносить домой какие-либо части еды, и еду нельзя было доставлять тем детям, которые были слишком больны, чтобы выходить из дома. Это оказалось самым непопулярным из всех правил АРА, особенно с наступлением холодной погоды, когда детям не хватало надлежащей одежды, особенно обуви, для похода на кухню. На самом деле во многих отчетах инспекторов подчеркивалась эта вопиющая потребность в одежде и обуви. С точки зрения АРА, было неразумно разрешать детям приносить еду домой, где ее, вероятно, разделили бы между голодными родителями, братьями и сестрами, таким образом, распределяя питание слишком скудно. Более клиническим языком одного из работников службы помощи: «Рацион АРА научно предписан и содержит точно необходимое количество калорий для содержания одного ребенка, поэтому будет видно, что необходимо знать, что он потребил все это».

Но повседневная жизнь в долине теней вряд ли подлежала научному предписанию, и, как указывает жалоба саратовского инспектора, запрет на питание вне кухонь часто игнорировался, особенно в деревнях. Усилия по обеспечению соблюдения могут вызвать громкие протесты как со стороны бенефициаров, так и со стороны должностных лиц, и в условиях сильного мороза русской зимы районные надзорные органы были осаждены призывами изменить или отменить это бессердечное ограничение. В большинстве округов американцы пошли на уступки, разрешив приносить домой еду в сыром виде детям в нижнем белье или больным детям. Строго говоря, все исключительные случаи должны были подтверждаться справкой врача, но это предполагало присутствие врача. Было выявлено немало случаев, даже в Петрограде, когда члены семьи прятали мертвое тело дома в течение нескольких дней, чтобы они могли употреблять доставленный на дом рацион питания недавно умершего.

Таковы были препятствия и трудности, которые пришлось преодолеть работникам гуманитарной помощи, чтобы наладить свою российскую операцию. К ноябрю на кухнях во всех районах Поволжья подавали американскую еду. К первому декабря АРА была более чем на полпути к достижению миллионной отметки: каждый день 568 020 детей получали сбалансированный рацион в 2997 пунктах питания, созданных в 191 городе и деревне в регионах наибольшей потребности, от Петрограда на Балтике до Астрахани на Каспии, к середине месяца. Все еще впереди было значительное расширение миссии, но пока, выражаясь языком АРА-мена, шоу было в разгаре.

Продовольствие может спасти сотни тысяч детей от голодной смерти, но такое же количество может быть унесено болезнями, связанными с голодом. Чтобы противостоять этой опасности, АРА предприняла крупномасштабную медицинскую помощь — одну из двух крупных дополнительных программ, которые она осуществляла в России.

АРА не проводила медицинскую программу ни в одной из своих предыдущих миссий, но этого требовали российские условия. Миллионы людей были не только уязвимы перед опасными для жизни заболеваниями, но и российская медицина была крайне недостаточно оснащена для реагирования на чрезвычайные ситуации, до такой степени, что АРА говорила о «медицинском голоде». В царские времена Россия приобретала большую часть своих лекарств и медицинского оборудования из-за границы. Великая война прекратила эти поставки в то же время, когда разрушительные последствия войны резко увеличили спрос. Революция привела к нарушению элементарных санитарных условий в городах и сопутствующему появлению эпидемических заболеваний. Кровавая бойня Гражданской войны привела к серьезной перегрузке медицинского персонала в стране и нехватке запасов.

Тем временем ряды российских врачей неуклонно редели. Некоторые бежали из страны. Другие погибли, ослабленные голодом, болезнями и деморализацией. Сотрудники службы помощи зафиксировали несколько случаев, когда врачи с долгой и выдающейся карьерой в качестве директоров больниц и местных отделов здравоохранения были после революции заменены ветеринарами, имеющими соответствующие коммунистические удостоверения. Фишер, используя военную аналогию, оценил героизм тех врачей, которые остались на своих постах: «Сотни встретили смерть, сражаясь с болезнями, без оружия, с тем же упорным мужеством, с каким русские солдаты, без боеприпасов, встречали смерть, пытаясь остановить немецкое наступление».

В октябре 1921 года работникам по оказанию помощи в некоторых регионах, охваченных голодом, сообщили, что смертность врачей за последние годы составила почти 50 процентов. Этот и другие симптомы медицинского голода были шокирующе очевидны для вновь прибывших американцев. В больницах не хватало даже предметов первой необходимости. Не было хлороформа или эфира, поэтому операции проводились без анестезии. Поскольку бинтов не было, раны и разрезы пришлось закрывать газетой. Губернатор Гудрич посетил больницу к северу от Казани, крупнейшую в регионе. В этом учреждении на восемьсот коек было всего два термометра и не было самых необходимых лекарств. Лучший врач больницы, «которому недоплачивали, его недоедали и он переутомлялся, не в силах выносить эту работу», покончил жизнь самоубийством за день до приезда Гудрича. Как и любой другой американец в России, Гудрич был поражен силой духа и мужеством врачей и фельдшеров, их помощников, которые продолжали работать в, казалось бы, невозможных условиях. Боуден считал их «отличными людьми», что соответствовало его опыту работы в других странах: «Если бы не врачи и школьные учителя в Европе, можно было бы почти полностью потерять веру».

Основой медицинской программы АРА стало соглашение, заключенное с Американским Красным Крестом 21 сентября 1921 года, по которому последний обязался предоставить российскому подразделению припасы и средства на общую сумму 3 миллиона долларов, позже сумма была увеличена до 3,6 миллиона долларов. Медицинский отдел начал работу в ноябре 1921 года в Москве, Петрограде, Казани и Самаре, а в декабре расширил свою деятельность на Симбирск, Саратов, Царицын и Оренбург, затем в январе — на Уфу. Программой руководил из Москвы армейский врач в отставке, полковник Генри Бьюкс.

За каждым округом был закреплен американский врач, главной обязанностью которого было контролировать распределение 1222 видов медицинских принадлежностей, импортируемых АРА. То есть участковые врачи должны были быть бюрократами, а не заниматься медицинской практикой, если только их профессиональное внимание не требовалось работнику по оказанию помощи больным. Большинству быстро наскучила вся эта монотонная бумажная волокита. Что обычно делало работу интересной, а иногда и приносящей удовлетворение, так это возможность наблюдать за работой своих российских коллег и благоприятно влиять на них. Окружной врач Казани Уильям Дир, который был бесконечно очарован ежедневными триумфами и трагедиями российской медицины, отмечает, что медицинские лаборатории в регионе были бы совершенно бесполезны, если бы не оборудование, предоставленное АРА: «Что стало с оборудованием, которое раньше существовало в этих больницах и лабораториях, я не могу сказать. В ответ на вопросы всегда говорилось, что они были «похищены». Кем и с какой целью, похоже, никто не знал. Я точно знаю, что то оборудование, которое из прежнего оборудования оставалось под рукой, почти всегда было устаревшим и изношенным».

Дорогой и другие американцы в зоне массового голода взяли на себя инициативу в решении другого аспекта медицинского голода. В течение многих лет российские врачи были не в состоянии самостоятельно ознакомиться, не говоря уже о применении, достижений научных исследований в своих областях специализации, и теперь индивидуально обращались к своим благотворителям за наиболее важной новейшей медицинской литературой. Округа передали эти просьбы в московское управление, и к весне 1922 года АРА начала справляться и с этим видом голода. В Киеве наиболее интересные и важные статьи из таких журналов были переведены и переизданы на местном уровне, и были организованы конференции для обсуждения их результатов.

Первоочередной задачей была проверка заболеваний, связанных с голодом. В годы Гражданской войны в городах России наблюдались эпидемические вспышки тифа, рецидивирующей лихорадки, холеры, оспы и брюшного тифа. К 1920 году они в значительной степени прекратились. Брюшной тиф и дизентерия, последние часто являются результатом употребления заменителей пищи, все еще были широко распространены, как и рецидивирующая лихорадка, в то время как холера почти полностью исчезла к тому времени, когда АРА появилась на сцене. Туберкулез, тем временем, продолжал вести войну на истощение, которую начал в 1914 году. Малярия была широко распространена, и многочисленные случаи были хроническими, потому что не было хинина для ее лечения. Также наблюдался заметный рост авитаминозных заболеваний, особенно среди детей, включая рахит, цингу, отеки от голода, а также различные психические заболевания.

Голод предвещал вторую, гораздо более смертоносную волну эпидемии. Холера представляла самую непосредственную угрозу, но гораздо большую озабоченность вызывала неизбежная и надвигающаяся эпидемия тифа, которая фактически должна была стать главной целью медицинской программы АРА.

Другое крупное дополнительное направление деятельности АРА — доставка продуктовых наборов — оказалось гораздо сложнее запустить. Здесь прецедентом стала программа продовольственного призыва, организованная АРА для Центральной Европы в 1920-21 годах, в рамках которой донор, проживающий за пределами пострадавшей страны, мог приобрести продовольственный призыв, то есть купон, в продаже во многих американских банках и в европейских офисах АРА. Затем благотворитель, чаще всего кто-либо, проживающий в Соединенных Штатах, отправлял купон по почте предполагаемому получателю, который приносил его на ближайший склад АРА и обменивал на одну или несколько продуктовых упаковок, точное количество зависит от суммы чека. Для того, чтобы система работала, было необходимо поддерживать разветвленную сеть таких складов, на каждом из которых хранилось нужное количество необходимых продуктов, действующих по всей стране-бенефициаре; таким образом, внутреннее обозначение АРА для программы food draft — «складская система».

Поскольку АРА закупала продукты оптом, она могла продавать донорам по оптовым ценам. Рыночная стоимость продуктов в продуктовых упаковках часто в три раза превышала ту сумму, которую за них заплатил донор. Поскольку цены были настолько выгодными, АРА смогла получить небольшую прибыль с каждой проданной упаковки продуктов питания стоимостью 10 долларов, вырученные средства она использовала для расширения своей деятельности по кормлению детей. Все, кто покупал продуктовые наборы, были проинформированы об этом «коммерческом» аспекте своего благотворительного акта.

В целом, в Центральной Европе в 1920-21 годах АРА поставила продуктовых наборов на сумму 8,3 миллиона долларов. Выгоды от программы были больше, чем сумма выгод, полученных непосредственно отдельными получателями. Операция принесла прибыль в размере 2,5 миллионов долларов, все из которых пошли на покупку дополнительного питания для детей. Более того, большой объем продуктов питания, доступных в этих упаковках, помог стабилизировать цены и ускорить общее восстановление экономики. Программа продовольственного призыва была неотъемлемой и очень популярной составляющей деятельности АРА в Центральной Европе, где благодарные правительства работали над ее облегчением. Однако в случае с большевистским правительством этого не произошло.

С самого начала советские чиновники сопротивлялись идее доставки продуктовых наборов. Браун пытался включить это в Рижское соглашение, но Литвинов отстранил его, сказав, что этим можно будет заняться в Москве, как только миссия будет завершена. Литвинов и его коллеги-комиссары знали, что программа продовольственного призыва, в отличие от программы кормления детей, почти не оставит им влияния на выбор получателей помощи, и они могли предположить, что большинство получателей помощи, скорее всего, не будут из числа трудящихся масс — отсюда их инстинктивная враждебность.

Работа Томми Берленда заключалась в разработке складской системы для России, а затем в ее внедрении. Бурланд, который разработал общую схему работы RAKPD, ранее разработал и руководил программой продовольственного обеспечения австрийской миссии. Его план для России должен был учитывать особые обстоятельства этой страны. Он признал, что операция по доставке продуктов питания может полностью сорваться в России, где доставка почты, а также системы связи и транспортировки находятся в состоянии перебоев, особенно учитывая большие расстояния. Более того, многие люди в России были перемещены с 1915 года, а это означало, что, вероятно, будет большой процент возвратов за недоставленные посылки.

Для того, чтобы программа посылки продуктов питания имела какие-либо шансы на успех, само АРА должно было бы сохранять определенную степень контроля над процессом уведомления и не зависеть полностью от почты России. Решением, таким образом, была программа денежных переводов продуктов питания, которая работала следующим образом: родственники, друзья и другие благотворители могли внести деньги за посылку в штаб-квартире АРА в Нью-Йорке или в одном из ее европейских офисов. Затем курьером АРА в штаб-квартиру в Москве будет отправлена платежная ведомость, которая, в свою очередь, свяжется с соответствующим окружным офисом, где ответственный американец отправит по почте или с курьером карточку-уведомление предполагаемому получателю. Этот удачливый человек или семья могли получить одну или несколько стандартных продуктовых наборов на одной из многочисленных станций доставки АРА, разбросанных по районам.

На второй неделе октября Берланд представил это предложение официальным лицам советского правительства, которые восприняли его, как заметил американец в Москве, как французский суд поступает с предполагаемым преступником: виновен, пока не доказана невиновность? Главным в сознании большевиков был неприятный факт, что многие покупатели обязательно были лицами, бежавшими из России во время Революции. Таким образом, получатели их благотворительной помощи по определению были бы враждебны советской власти. Инженер Берланд разработал систему, нацеленную на максимальное увеличение объема импортируемого продовольствия и эффективность его доставки, в то время как Боло, инженеры другого сорта, рассматривали его схему как потенциальное средство контрреволюции.

Еще одним предубеждением Советов против предложения о денежных переводах продовольствия был тот факт, что, как и его предшественник, он содержал встроенный механизм получения прибыли — другими словами, он был, как писал Фишер, копируя коммунистическую идиому, «бесстыдно капиталистическим в своих методах».

Несмотря на беспокойный прием, после одной изнурительной недели переговоров соглашение между АРА и советским правительством о создании продовольственной программы было завершено и подготовлено к подписанию. 18 октября этот документ, который был предложен в качестве дополнения к Рижскому соглашению, был распространен среди членов Политбюро для парафирования. Среди опрошенных Сталин заметил, что, поскольку это, в конце концов, вопрос торговли, а не филантропии, советское правительство должно требовать оплаты за транспортировку продуктов из портов на склады. Надпись самого Ленина отвергла это предложение, указав, что, даже если это действительно было вопросом торговли, советское правительство должно было получить прибыль в виде дополнительного продовольствия для голодающих. В любом случае, соглашение давало правительству полный контроль над программой и право прекратить ее по истечении трех месяцев. Помимо того, что Ленин заверил своих коллег в этом, он призвал их воспользоваться этой возможностью, чтобы приобрести «опыт» у американцев — это в духе его наставления коллегам-большевикам «учиться торговать».

Одно из опасений, выраженных большевистскими участниками переговоров, заключалось в том, что большое количество посылок попадет в руки спекулянтов, поэтому в соглашении оговаривалось, что в случае, если АРА получит заказы более чем на пять продуктовых наборов для одного получателя, советское правительство будет иметь право прекратить поставки, если оно считает, что продукты будут продаваться на рынке. Ленин поручил Политбюро назначить человека для наблюдения за программой продовольственного обеспечения в штаб-квартире АРА.

Политбюро одобрило соглашение 19 октября. Денежные переводы начали поступать немедленно, особенно в Риге, где большая часть благотворительных средств была направлена жителям Петрограда. После того, как покупатель внес свои деньги, АРА было обязано найти указанного получателя в России и доставить уведомление о посылке. Если это лицо не могло быть найдено и посылка была передана в течение девяноста дней, АРА должна была полностью возместить стоимость покупателю. Первые поставки продуктовых наборов были осуществлены 21 ноября в Москву.

Точное содержимое упаковок время от времени корректировалось в зависимости от наличия определенных продуктов питания и рыночного спроса на них, но стандартная упаковка АРА в течение первого года миссии состояла из следующего: мука — 49 фунтов; рис — 25 фунтов; чай — 3 фунта; жиры — 10 фунтов; сахар — 10 фунтов; молочные консервы — 20 однофунтовых банок общим весом 117 фунтов. При получении этой посылки на одной из станций доставки АРА получатель подписывал дубликаты квитанций, одна из которых отправлялась покупателю.

Хотя денежная стоимость посылки менялась с течением времени, в первые месяцы содержимое одной посылки обходилось АРА в 6,75 доллара; цены на транспортировку в Россию, страховку и накладные расходы добавили еще 1,00 доллара, в результате чего общая стоимость составила 7,75 доллара, в результате чего осталось 2,25 доллара на кормление ребенка. Программа денежных переводов на продукты питания также может быть использована для групповой помощи, в рамках которой отдельные лица, организации и сообщества в Соединенных Штатах могут приобрести большое количество пакетов для определенных профессиональных или других групп в России. Аналогичным образом, общества милосердия, связанные с АРА, могли приобретать пакеты оптом для распространения их представителями на территории России.

Кроме того, деятельность АРА по упаковке продуктов питания в России была адаптирована к местным условиям. В Европе различные представительства получали продуктовые наборы в собранном виде; в Россию из-за масштабов операции и состояния российского транспорта отдельные компоненты продуктовых наборов ввозились отдельно оптом. Хотя продукты для детского питания можно было перевезти в Москву без выгрузки из товарных вагонов, все запасы продуктовых наборов необходимо было переупаковывать перед отправкой в районы. Это означало, что московскому штабу пришлось закупать контейнеры для продуктов питания, а именно мешки и жестяные банки, а также такие предметы, как бумага, бечевки и гвозди, которых в 1921 году в России не было в наличии. В конце концов, количество продовольствия, поступающего в страну, стало огромным, и Москва, не в силах идти в ногу со временем, решила переложить ответственность за создание индивидуальных упаковок из массовых поставок на районы. И на этом издержки не всегда заканчивались: некоторые пункты выдачи продуктов питания были вынуждены требовать от получателей предоставления собственных контейнеров. Иногда случалось, что из-за нехватки емкостей задерживалась партия упаковок.

Другой особенностью, разработанной российским подразделением, было печатание и распространение в России около 1,5 миллионов карточек с призывами, почтовых карточек с напечатанным призывом о продуктовых наборах, которые советские граждане могли отправлять потенциальным благотворителям на Западе. Это нововведение было вызвано большим перемещением русских с 1914 года, что увеличило вероятность того, что семьи и друзья за пределами страны предоставят АРА неверные адреса. По оценкам, от шестисот до семисот тысяч таких открыток были отправлены из России АРА через свою курьерскую службу по адресам в Европе и Америке, в то время как неопределенное количество было отправлено из России обычной почтой.

Операции по переводу продуктов питания были затруднены с самого начала, почти окончательно, из-за плачевного состояния транспортной системы России. Конечно, это затрудняло выполнение всех этапов миссии, но поскольку правительство не придавало особого значения доставке продуктовых наборов, оно не приложило особых усилий для обеспечения порожних вагонов, необходимых для доставки готовых посылок из Москвы в районы. Вскоре до россиян, живущих в крупных городах, начали доходить слухи о том, что их близкие приобрели для них пакеты помощи. Эта информация могла быть передана по почте, но немало встревоженных граждан, должно быть, просто выступили, исходя из предположения, что о них не забыли. Следует также учитывать неизбежную долю блефующих.

Каким бы ни было содержание их петиций, растущее число ожидающих получения пособий полагало, что их обманули, и они приходили на пункты денежных переводов АРА, требуя, чтобы им вернули то, что им принадлежит. Опыт нескольких предыдущих лет вызвал бы у них естественные подозрения, что какой-то чиновник — в Москве, на складах АРА или где-то посередине — жирел на муке, рисе, чае, сале, сахаре и молоке, предназначенных для них. Каким-то образом об их жалобах стало известно тем, кто приобрел пакеты, и в декабре эти люди начали являться в офисы АРА, гневно требуя вернуть свои деньги. В течение нескольких недель ситуация была напряженной. К январю АРА готовилось возместить убытки и пригрозило советскому правительству ликвидацией программы денежных переводов, если оно не предоставит необходимые поезда. Этот ультиматум возымел желаемый эффект, побудив власти к действию, и кризис миновал.

АРА заключила специальную договоренность с советскими почтовыми властями о доставке продуктовых посылок, но голодной зимой 1921-22 годов мало кто решался доверить безопасную доставку своих спасительных посылок полуголодному почтальону, предпочитая вместо этого забрать посылку лично. Это может означать преодоление значительного расстояния в обе стороны или отправку агента вместо них. По прибытии на станцию доставки они обнаружили, что вряд ли были одиноки в своих поисках и что, фактически, чем ближе они подходили к достижению своей конечной цели, тем более напряженной становилась их борьба. Джон Эллингстон, служивший в русском подразделении в Саратове и Москве, где к концу миссии он написал обзор операций по переводу продуктов питания, описал разнообразие социальных типов, которые собирались в очередях в русском стиле у касс по переводу денег:

Они происходили из всех классов, профессий, возрастов, сведенные к одному общим уравнителем — голодом и страхом перед ним. Большинство из них знали, что посылки были отправлены им из-за границы, многие только надеялись, а другие знали только, что «АРА». означает еду. Крестьянин из деревни пришел зашитый в свою громоздкую, грязного цвета, овчинную шубу, длиннобородый, изможденный, с тяжелыми движениями тружеников земли, сбитый с толку суматохой. Пришли бывшие буржуа, мужчины, которые были генералами, губернаторами, профессорами, юристами, врачами; и жены этих людей, женщины с вытянутыми лицами, отмеченные поношенной чистотой. Еврейские раввины толкали локтями священников русской церкви; тайный спекулянт боролся за место в очереди с совершенно обездоленными, одетыми в грязные лохмотья.

Казалось, что все зависит от того, попадет ли оно на прилавок. Одной упаковки было достаточно, чтобы прокормить трех человек в течение месяца. Ложный слух может вызвать волну паники в толпе, и «дух безумия доведет их до небольшого бунта». Когда, как это часто случалось, было объявлено, что запасы продовольствия временно исчерпаны, многие заявители предпочли остаться на месте, переночевав вне дома, если необходимо, чтобы утром быть возле входа.

Однако обращение к этому счетчику не всегда приносило облегчение. Американцы в Елизаветграде, на Украине, зафиксировали совершенно неожиданное осложнение: «поразительное» сходство имен бенефициаров. «Были случаи, когда не только имена и отчества лиц были одинаковыми, но и два человека с точно такими же именами жили в одном доме и на одной улице и никоим образом не были связаны друг с другом. В течение нескольких дней два «Герша Финкеля» стояли перед окошком идентификации, каждый пытался заверить клерка, что он является надлежащим получателем груза».

Хотя большинство из них, вероятно, никогда не были поставлены в известность об этом, все получатели, подписывая квитанции за свои посылки, согласились не продавать их содержимое на рынке. Конечно, у АРА не было практического способа обеспечить выполнение этого контракта, и, похоже, значительное количество американских товаров было продано по бартеру, некоторые из них попали на базары и в витрины магазинов. Однако это никогда не становилось источником беспокойства, позиция АРА заключалась в том, что все, что приносило больше товаров на рынок и тем самым снижало цены на продукты питания, облегчало бремя каждого. В любом случае, большая часть торговли американскими продуктами питания была такого рода, что только оперативники осмелились бы квалифицировать ее как спекуляцию: у многих получателей не было средств перевезти 117—фунтовую продуктовую упаковку — не говоря уже о двух или трех — и им просто приходилось продавать часть своего приза по дороге, чтобы вернуться домой с оставшимся.

Большинство получавших продуктовые наборы были бедными евреями, чего американцы могли предвидеть. За две недели до подписания соглашения о денежном переводе нью-йоркский офис телеграфировал в Москву, сообщив, что в 40 процентах всех запросов, направленных в АРА относительно продуктовых посылок, Украина была указана в качестве пункта назначения. Первоначальные отчеты о продажах денежных переводов в Соединенных Штатах и Европе подтвердили, что на сегодняшний день наибольшее число получателей будет на Украине, а также в Белой России и соседних с ней провинциях — регионах, которые, вместе взятые, в царские времена составляли большую часть еврейской черты оседлости, главного источника эмиграции из России во время смуты и сейчас все еще являются домом для наибольшего числа российских евреев.

Для АРА это означало, что пункты доставки продуктов питания придется открывать в главных городах этих регионов, даже если они находятся за пределами того, что обычно считалось зоной массового голода. Технически это не должно было вызвать никаких проблем, поскольку Рижское соглашение позволяло АРА осуществлять свою деятельность в России везде, где она считала нужным. Или так оно и было? Этот вопрос лежал в основе одного из самых любопытных подзаголовков всей истории помощи.

В Риге не обсуждался вопрос о включении Украины в зону массового голода. В первые недели миссии сотрудники по оказанию помощи не обнаружили никаких свидетельств, указывающих на необходимость пересмотра статуса Украины. Действительно, советское правительство проинформировало американцев о том, что зерно доставляется из Украины жертвам голода на Волге. И многие из тысяч голодных беженцев, с которыми они столкнулись в голодающих регионах, отчаянно пытавшихся добраться до Украины, говорили о ней как о земле обетованной. Другими словами, там было мало намеков на ужасную реальность.

Даже по современным российским стандартам Украина только что пережила особенно смутные времена, захваченная в период с 1917 по 1920 год сменявшими друг друга армиями немцев, русских белых и красных, украинских националистов, а также различными бандитами и вне закона. Власть переходила из рук в руки от одиннадцати до тринадцати раз, в зависимости от того, из какого города вы считали. Фишер сравнил разрушения, причиненные за три года, с разрушениями во время Тридцатилетней войны. Затем наступила засуха 1920-21 годов, которая привела к неурожаю на юго-востоке Украины, а к лету 1921 года — к голоду.

Запуск программы денежных переводов продуктов питания в конце октября, которая обещала большое количество поставок в Украину, потребовал проведения исследования АРА о запасах продовольствия в регионе. Американское присутствие на Украине, вероятно, было неизбежным, поскольку примерно в это же время Объединенный распределительный комитет, чей нью-йоркский офис получал сообщения о массовом голодании там, попросил АРА поручить своему российскому подразделению разобраться в этом вопросе. В любом случае, в середине ноября Хаскелл обратился к советскому правительству с просьбой разрешить Голдеру и Хатчинсону проводить расследования в Украине.

В разрешении отказано. Московские чиновники недоумевали, какой в этом смысл, учитывая тот факт, что северо-западные украинские провинции Киев, Волынь, Черниговщина, Подолия и Полтава не только не испытывали нехватки продовольствия, но и производили совокупный избыток зерна, настолько большой, что могли позволить себе направить часть его на пополнение запасов в Поволжье. Нет, Украине не требовалась американская благотворительность.

Хаскелл настаивал, ссылаясь на права АРА по Рижскому соглашению, и после некоторой переписки было выдано разрешение на отправку Голдера и Хатчинсона в Украину. Пара прибыла 26 ноября в Киев, где местные власти направили их на восток, в Харьков, столицу Украинской Советской Социалистической Республики. Москва остановила свой выбор на этом городе как на резиденции власти республики, потому что «Мать городов», Киев, приобрела дурную славу благодаря своему ожесточенному сопротивлению большевистскому правлению, а также потому, что Харьков был центром украинской промышленности и, следовательно, имел более многочисленный пролетариат.

По прибытии в Харьков 30 ноября двое американцев встретились с исполняющим обязанности главы большевиков комиссаром Николаем Скрипником, чтобы изложить ему свои намерения. Здесь их встретили грубой встряской. Скрипник сообщил им, «к нашему большому удивлению», что официальных оснований для их расследований не было, поскольку Украинская республика не была стороной Рижского соглашения. Следователи объяснили, что документ, подписанный в Риге, применим ко всем федеративным республикам Советской России, и они указали, что это толкование поддержано центральным правительством в Москве, которое, в конце концов, санкционировало их поездку. Скрипник, этнический украинец, возразил, что Украина не была обычной федеративной республикой, что Россия и Украина фактически были политически равны и что украинская республика самостоятельно поддерживала международные отношения — и, повторил он, она не подписывала Рижское соглашение.

Голдер и Хатчинсон сначала предположили, что это просто бред захолустного комиссара, но аргумент Скрипника был полностью оправдан, по крайней мере, абстрактно. Правовые отношения Украинской республики, созданной в марте 1919 года, с РСФСР, с которой она была формально связана международным договором, были неоднозначными. Конституция Российской Федерации, которая, несмотря на название, не была по-настоящему федеральной структурой, была принята весной 1918 года, когда немецкие армии оккупировали Украину, а также Прибалтику, большую часть Белой Руси и Северный Кавказ. Когда Украина присоединилась к союзу год спустя, она, наряду с Азербайджаном, заняла место на вершине административной иерархии, поскольку пользовалась некоторыми привилегиями независимой государственности. В течение короткого времени дипломаты Украины представляли ее в Берлине, Праге и Варшаве, и украинским лидерам удавалось противостоять попыткам Кремля подчинить их внешнюю политику своей собственной. Неопределенность этого соглашения разрешилась бы только с образованием в декабре 1922 года Союза Советских Социалистических Республик, настоящей федерации России, Украины, Белой Руси и Закавказья. Но на данный момент Украина все еще была, во всяком случае технически, суверенным государством.

Однако большевики были федералистами лишь до определенного момента. Они приняли федерализм как политико-административное следствие их расчетливой поддержки самоопределения основных этнонациональных групп бывшей Российской империи. Их предположение состояло в том, что если позволить национализму расцвести, даже поощрять его, то он тем быстрее исчерпает себя и будет вытеснен классовой преданностью, что в конечном итоге приведет, по словам народного комиссара по делам национальностей Сталина, к «добровольному и братскому союзу трудящихся масс всех наций и народностей России». Это оказалось бы огромным просчетом. Так получилось, что советская федеративная система способствовала развитию этнонациональной идентичности, в некоторых случаях спасая ее от исчезновения. Семь десятилетий спустя иллюзорность большевистской «национальной» политики была бы драматично и окончательно подтверждена.

В Украине националистические настроения среди интеллигенции набирали силу за десятилетия до войны, что послужило катализатором этого явления и расширило его социальную базу. Создание оккупационными немецкими войсками независимого украинского государства еще больше пробудило этот дух национализма, как и последующее формирование московскими большевиками отдельной полувластной украинской «республики».

Однако никакая националистическая гордость не могла восполнить потребность Украины в помощи голодающим, которая была существенной. Скрипник сказал Голдеру и Хатчинсону, что ситуация была критической в южных регионах его республики, где более семи миллионов человек оказались под угрозой голода. Он обратился за помощью к АРА, но только при условии, что сначала будет согласовано и подписано отдельное соглашение АРА-Украина. Двое американцев, отчасти удивленные, отчасти раздраженные, отказались подыгрывать, отвергнув саму идею независимости Украины как «выдумку». По их словам, они приехали в Харьков не для того, чтобы обсуждать политику, а только для того, чтобы бороться с голодом. Но Скрипник ответил: «вы вмешиваетесь в политику, когда проводите различие между двумя республиками; когда вы сотрудничаете с одной и отказываетесь делать это с другой; когда вы рассматриваете одну как суверенное государство, а другую — как подчиненное государство». Обсуждение продолжалось в том же духе, пока американцы не заявили, что у них нет полномочий подписывать какие-либо соглашения, и не завершили встречу.

Перед отъездом следователи смогли ознакомиться с местной сельскохозяйственной статистикой. Они подтвердили, что северная Украина, более лесистая и благословленная нормальным количеством осадков в предыдущем году, действительно собрала хороший урожай, в то время как безлесные южные провинции, где степи спускаются к Черному морю, сильно пострадали от засухи. Вдобавок ко всему, югу приходилось принимать большое количество беженцев с Волги. Украина всегда была меккой для беженцев в трудные времена, и в последние годы наблюдалась череда волн мигрантов, начавшихся с прибытия польских военных эвакуированных в 1915 году и достигших кульминации в самом большом притоке из всех — толп оборванцев, спасающихся от голода.

Сдержанность правительства Москвы по поводу такого положения дел, наряду с его первоначальным прямым отказом в доступе в Одессу для импорта американских продуктов питания, указывала на решимость не допустить АРА в Украину. Когда его попросили объяснить, кремлевский чиновник ответил, что правительство предпочитает, чтобы АРА решительно победила голодомор в Поволжье, а не «разделяла свои силы», добавив, между прочим, что в Киеве введено военное положение. На самом деле в основе дела лежала политика. По всей Украине все еще тлели угасающие угли Гражданской войны, которые время от времени вспыхивали. Очаги вооруженного антибольшевистского сопротивления сохранялись, партизанские отряды все еще бродили по сельской местности, в то время как украинские крестьяне, по натуре вызывающе индивидуалистичные, которые вели ожесточенную борьбу с реквизициями зерна, оставались крайне враждебными. Только это может объяснить, почему печально известный лидер повстанцев-антибольшевиков Нестор Махно смог продержаться так долго, бежав из Украины в Румынию еще 28 августа 1921 года.

Гольдер был склонен приписывать подобную агрессивность, которую советское правительство пренебрежительно называло «бандитизмом», национальному характеру: «Украинец является потомком неуправляемого казака и до сих пор испытывает раздражение из-за дисциплины». Каковы бы ни были основания для этого, у Москвы были веские причины опасаться украинских крестьян и, следовательно, присутствия среди них американских работников гуманитарной помощи. Как минимум, эти посторонние узнали бы об ограниченности советской власти. Хуже того, предположим, что любознательные американцы вступили в контакт с бандитами того или иного толка? Почему, никто не мог сказать, какие неприятности может спровоцировать само присутствие этих иностранных буржуа.

Это было вполне понятно. Что Голдеру и Хатчинсону, а также последовавшим за ними американским работникам гуманитарной помощи показалось непонятным, так это тот факт, что в то время как десятки тысяч украинцев буквально умирали от голода, местные большевики, тем не менее, призывали людей прийти на помощь своим голодающим собратьям на Волге. В какой степени этот призыв был добровольно или невольно услышан, можно только догадываться. Согласно данным Помгола, Советского комитета по борьбе с голодом, с осени 1921 по август 1922 года северные провинции республики отправили в зону массового голода в общей сложности 1127 вагонов продуктов питания. Их отправили за сотни миль через всю страну к Волге, в то время как их отправка несколькими десятками миль южнее, в голодающую Одессу и Николаев, сэкономила бы по меньшей мере столько же пятерок и сделала бы это более эффективно.

Официальная советская статистика такого рода вызывает скептицизм, но помимо точности цифр, сам факт их публичной рекламы сам по себе примечателен. Одесской губернии, чей урожай осенью 1921 года составил всего 17 процентов от нормы, приписывали экспорт шестидесяти пяти вагонов продовольствия в качестве помощи голодающим; между тем, Николаев, где урожай оценивался всего в 4 процента от нормы, по сообщениям, отправил восемь вагонов голодающим на Волге. В отчете Помгола зловеще говорится: «Важно отметить, что даже голодающие провинции отправляли хлеб в Поволжье».

Еще в марте 1922 года бойцы АРА в регионе натыкались на призывные плакаты, такие как «Рабочие Николаева, помогите голодающим Поволжья». В то время три миллиона украинцев стояли перед угрозой голодной смерти, и в таких городах, как Одесса, трупы жертв, слишком многочисленные для немедленного захоронения в мерзлой земле, хранились как дрова. Тем не менее, пропаганда предполагала, что живых можно каким-то образом убедить помочь облегчить участь страждущих на Волге.

Логика, стоящая за этим, была непостижима для обычного американского работника по оказанию помощи, который задавался вопросом, почему правительство Украины, которое, в конце концов, так стремилось продемонстрировать свою независимость от России, отказывает в еде собственным голодающим, чтобы прийти на помощь нуждающимся россиянам. Одна из интерпретаций заключалась в том, что это был способ для Украины доказать свою состоятельность как «суверенного» государства. Но большинство американцев, присутствовавших на сцене, увидели руку Москвы за этими странными действиями. Разумная оценка Фишером отношения большевиков к голоду на Украине заключается в том, что Москва, во-первых, «осознавала благотворный эффект ужасного посещения и, во-вторых, была готова позволить Украине страдать, а не рисковать новыми восстаниями, которые могли последовать за контактами с иностранцами».

Этот вопрос остается особенно щекотливым в свете того факта, что десятилетие спустя, после тотальной коллективизации, Украина стала основным местом следующего массового голода в Советской России, основная ответственность за который была возложена на ворота Кремля. Украинцы гибли миллионами, возможно, до десяти миллионов, а режиму Сталина было предъявлено обвинение в «геноциде». Подтверждается ли это последнее суждение известными фактами или нет — это дискуссия, которой суждено продолжаться. Однако, что касается трагедии 1921-22 годов, худшее, что можно сказать о поведении советского правительства по отношению к Украине, помимо негативных последствий, вызванных его аграрной политикой Гражданской войны, заключается в том, что оно особенно медленно приходило на помощь жертвам голода там, по крайней мере, в той степени, в какой это препятствовало АРА делать это, и что в условиях продолжающегося голода оно перенаправляло потенциально жизненно важные продукты питания в другие регионы.

Их расследование было прервано, Голдер и Хатчинсон вернулись в Москву, где их начальникам в штаб-квартире к этому времени стало известно о споре между Москвой и Харьковом по поводу одностороннего решения советского правительства разрешить АРА въезд на Украину. Хаскелл, всегда нетерпеливый в вопросах политики, не понял сути. «Правительственные и дипломатические отношения слишком глубоки, чтобы мы могли их понять», — написал он Брауну. Никто из американцев в России не смог проявить ни малейшей симпатии к делу независимости Украины, которое показалось им довольно нелепым и которое, достойное или нет, теперь угрожало снизить эффективность их работы. Хаскелл свел это к «вопросу исключительно дипломатической гордости или привилегий» между двумя правительствами. Московские чиновники, несколько смущенные, сказали ему, что это был «просто семейный скандал», что Украина, хотя на самом деле всего лишь федеративная республика РСФСР, имела более высокий статус, чем другие республики, но насколько высокий, было не всегда ясно.

Американцы почти не сомневались, что ясность очень скоро будет наведена тяжелой рукой Кремля. Поэтому, когда власти в Москве пошли на попятную, это стало явным шоком. Они признали, что допустили ошибку, разрешив Голдеру и Хатчинсону отправиться в путешествие, предварительно не проконсультировавшись с украинскими официальными лицами. Более того, они признали правильность понимания Харьковом того, что Украина не была включена в Рижское соглашение. Как понимал Голдер, «Этот вопрос следовало решить в кругу семьи. Комиссары признают, что Украина находится в пределах своих прав, и сожалеют, что Украина имеет столько прав».

После некоторых колебаний АРА решила, что у нее нет другого выбора, кроме как согласиться с пожеланиями Кремля. В Москве последовала серия конференций с председателем Совета народных комиссаров Украины Кристианом Раковским — этническим румыном, — который терпеливо объяснял американцам, что Украина не просто какая-то автономная республика, а суверенное государство со своим собственным дипломатическим корпусом и правом заключать договоры с иностранными державами. Американцы вставили в текст рижского соглашения дополнительное «принимая во внимание» признание украинской «независимости» и добавили абзац, касающийся соглашения о передаче продовольствия от 19 октября. Это новое соглашение о соединении Рига-Москва, подписанное Раковским и Хаскеллом, вступило в силу 10 января 1922 года. Это имело первостепенное значение для АРА, поскольку расчистило путь для создания пунктов выдачи продуктов питания в Украине.

Тем временем Хатчинсону разрешили провести еще одно расследование в регионе, и в середине января он вернулся в Москву и проинформировал штаб о тяжелой ситуации на юге. В числовом выражении зона массового голода теперь должна была быть расширена на восемьдесят пять тысяч квадратных миль и включать еще десять миллионов человек. Хатчинсон рекомендовал АРА ввести программу кормления детей в Украине, сославшись на крайнюю нужду, но также и на что-то еще. Он полагал, что даже относительно небольшая сеть американских кухонь послужит «эффективным смазывающим средством» для программы продуктовых наборов, которую украинские чиновники восприняли так же прохладно, как и их товарищи в Москве.

События должны были подтвердить предположение Хатчинсона. Отношения между работниками гуманитарной помощи и украинскими официальными лицами в любом случае были несколько напряженными в ранний период из-за чувствительности местных жителей к статусу республики. По прибытии на свой пост в Киеве окружному инспектору Кеннету Макферсону сообщили, что его документы не в порядке: «Вы знаете, это не Россия, а Украина. Где находится ваша виза для въезда в эту страну?» Прием был намного более сдержанным из-за того, что АРА сначала объявила, что намерена ограничить свою деятельность в регионе исключительно работой по переводу продуктов питания. Первому американцу в Екатеринославе, Тому Барринджеру, чиновник сказал, что АРА стало большим разочарованием, потому что его продуктовые наборы помогали «только спекулянтам». Дело в том, что большинство посылок предназначалось обездоленным евреям, но спорить с этим было бесполезно. Как только начали открываться американские кухни и началась программа медицинской помощи, отношения с украинскими властями заметно улучшились.

Использование АРА кормления детей для смазки механизмов передачи продовольствия было еще более заметным в Белой России и соседних Гомельской и Витебской губерниях, которые, хотя и были, безусловно, голодными, в значительной степени не были затронуты голодом. Правительство Белой России сначала подняло некоторый шум по поводу необходимости заключения своего собственного отдельного соглашения с АРА, но сделало это без видимой убежденности. В отличие от Украины, Белая Русь не имела законных притязаний даже на самый ограниченный суверенитет, и, что отчасти объясняет этот факт, местный национализм был слабой силой.

В ближайшие месяцы АРА расширит свою деятельность на юг, в Крым, и на юго-восток, в Донской, Кубанский и Ставропольский края. Весной 1922 года, когда ситуация была наиболее тяжелой, АРА осуществляла скромные поставки продовольствия и медикаментов в кавказские республики — Грузию, Азербайджан и Армению — через агентство помощи Ближнему Востоку.

Этой быстро развивающейся операцией руководили из московской штаб-квартиры на Спиридоновке, 30, а позже также на Спиридоновке, 32 и 17, где персонал был распределен между различными административными «подразделениями», каждое из которых отвечало за выполнение определенного набора обязанностей, присущих стандартной миссии по кормлению детей, в дополнение к двум дополнительным подразделениям: доставке продуктов питания и медицинскому обслуживанию. Из отделов, занимающихся программой питания, наиболее важными были отдел снабжения и дорожного движения.

Служба снабжения, возглавляемая Кэрроллом, отслеживала перемещение продовольствия АРА с момента его выхода из американских портов до доставки на кухни в зоне массового голода. Когда поезда с продовольствием прибыли в Москву, их доставили на станцию Бойная, бывший район животноводства и мясного бизнеса, где АРА владела огромным складом, расположенным на железнодорожной станции и способным принимать несколько сотен вагонов в день. В обязанности отдела снабжения входило закупать продовольственные поезда и определять их грузы и пункты назначения. Кроме того, необходимо было обеспечить, чтобы каждый округ был обеспечен достаточными запасами всех продуктов, чтобы можно было подавать сбалансированные рационы, и чтобы районные надзорные органы могли оперативно расширять свои программы питания с разрешения офиса Хаскелла. Районные начальники снабжения координировали эти вопросы с Москвой и регулировали распределение продовольствия ниже районного уровня.

Работа отдела дорожного движения заключалась в том, чтобы следить за тем, чтобы поезда прибывали — в конечном итоге, если не по расписанию — в пункт назначения, которым были районные склады, где местные начальники дорожного движения брали управление на себя и организовывали сквозные перевозки на подрайонные склады.

Бухгалтерский отдел регистрировал множество финансовых и других деловых операций подразделения. Его основной заботой было документировать расходование всех продуктов питания и медикаментов. С этой целью работники по оказанию помощи на местах были обязаны получать квитанции от всех продовольственных комитетов, общественных организаций и учреждений, служащих конечными пунктами распределения для отдельных бенефициаров. Поскольку это был «бизнес по оказанию помощи», американцы очень серьезно относились к вопросам бухгалтерского учета, что вызывало нескончаемое удивление и подозрения как у советских чиновников, так и у граждан.

Отдел автомобильного транспорта отвечал за отслеживание большого парка легковых и грузовых автомобилей, которые АРА ввезла в Россию — транспорта, оказавшегося бесценным для операций по оказанию помощи, — и за обслуживание примерно дюжины транспортных средств, которые американцы содержали в Москве.

Отдел связи был создан для облегчения отношений между АРА и советским правительством. Инспекционный отдел просуществовал недолго в самом начале, когда предполагалась центральная роль в структуре комитета RAKPD. Этот отдел должен был быть возрожден как инспекционный и контроль в течение второго года миссии, когда большое количество продовольствия распределялось через советские учреждения, что потребовало усиления американского надзора. В январе 1922 года был создан отдел коммуникаций для обеспечения рекламы АРА в советской прессе и западных корреспондентах в Москве. Наконец, в июле 1922 года, когда миссия, казалось, подходила к концу, был сформирован исторический отдел с целью сбора и сохранения записей подразделения, функции которого оно продолжало выполнять после того, как было принято решение продолжить операции еще на второй год.

Организационную структуру русского подразделения венчал офис директора Хаскелла, персонал которого в московской штаб-квартире к весне 1922 года насчитывал около пятидесяти американцев, еще 150 были размещены в различных округах или служили курьерами. Их поддерживал штат местных жителей, общее число которых достигло максимума примерно в 120 000 человек. Только благодаря таким мерам Россия была, безусловно, крупнейшей из гуманитарных миссий Гувера.

Однако любой очерк административного аппарата российского подразделения был бы неполным, если бы в нем не учитывался вклад советского правительства. Это приняло форму теневой организации, целей которой было несколько: якобы оказывать помощь, по сути контролировать, максимально присвоить себе заслуги и в идеале получить контроль над американскими операциями.

ГЛАВА 5. «БУТЫЛОЧНОЕ ГОРЛО»

В своем телеграфном отчете Гуверу от 20 октября Хаскелл так отзывался об официальном советском сотрудничестве с АРА: «Отношение правительства в основном дружелюбное и услужливое, но постоянные усилия вносят правительственный механизм в наши операции по оказанию помощи под предлогом более эффективного и быстрого проведения; цель — создать впечатление у простых крестьян о государственной операции. ЧК тщательно следит за каждым нашим шагом. Наши телеграммы визируются. За нашими агентами ведется постоянное наблюдение. Доверенные большевики настоятельно рекомендовали нас для работы, другие дискредитированы».

Никто в Вашингтоне не нашел бы в этом ничего примечательного. Никто не ожидал, что большевики дадут полную свободу действий внутри России иностранному агентству помощи, особенно тому, которым руководит Гувер. Даже если бы ведущие большевики верили, что АРА была «беспартийной» организацией, за которую себя выдавала, они все равно предприняли бы усилия, чтобы контролировать ее — или, по крайней мере, делать вид, что контролируют, — отчасти, как предположил Хаскелл, чтобы сохранить видимость перед советским народом. С этой целью в интересах правительства было преувеличить свои подозрения относительно мотивов АРА, разыграть пугало Тома Грегори, чтобы придать легитимность своей кампании за контроль. Однако, если отбросить подобные уловки, в первые недели миссии было немало искренних официальных опасений по поводу того, что люди Гувера вынашивали злые замыслы в России, даже более зловещие, чем доставка хлеба буржуазии.

Советская пресса начала бить в барабан во время рижских переговоров. 11 августа «Красная газета» опубликовала статью под названием «Греческий Гувер и его дары», в которой выражалось возмущение условиями, которые Гувер изложил в своей телеграмме Горькому. Автор настаивал на том, что, если советское правительство собирается принять подарки Америки, оно должно остерегаться, чтобы ни завтра, ни послезавтра брюхо деревянного коня из АРА не было набито «контрабандой». Единственной гарантией того, что работники гуманитарной помощи не будут вмешиваться в политические дела, было не какое-то обещание Гувера, а большевистский «контроль». Другие статьи в прессе критиковали план создания отдельного аппарата АРА, повторяя возражения Литвинова в Риге против введения «параллелизма».

За день до прибытия Кэрролла в Москву «Красная газета» проинформировала своих читателей о венгерских приключениях Грегори под вызывающим заголовком «Это была Венгрия, но это Россия». В то же время и на той же ноте Троцкий призвал все советские органы «проявить реальную бдительность, чтобы помешать авантюристам и мошенникам использовать голод для организации попытки контрреволюционного переворота в России». Несколько дней спустя он произнес речь в Москве, в которой сказал, что Америка, цитадель капитализма, всегда выступала против большевистской революции и что теперь она стремится «отбелить свои запачканные руки мукой и молоком». Через неделю после этого, в речи в Одессе, он заверил свою аудиторию, что «Капитан Грегори» АРА будет встречен всей мощью ЧК. В этом, как и в большинстве других официальных советских заявлений, АРА была представлена как официальная организация правительства США.

Между тем, нервное расстройство, охватившее Ленина во время Рижских переговоров, не утихало. Через три дня после подписания соглашения с Гувером он написал в Политбюро, призывая, чтобы в ожидании приезда в Советскую Россию «большого количества американцев» была сформирована комиссия для организации наблюдения за этими иностранцами через ЧК. «Главное — выявить и мобилизовать максимальное количество коммунистов, знающих английский, ввести их в комиссию Гувера и для других форм наблюдения и разведки». Две недели спустя, реагируя на сообщение о подозрительном поведении отдельных работников гуманитарной помощи, Ленин написал Чичерину, что «что касается гуверовцев, мы должны следить за ними изо всех сил». Самых сомнительных из них пришлось скомпрометировать, создав вокруг них скандалы. «Это требует жестокой, продолжительной войны».

На самом деле ничего подобного не требовалось, как Ленин и его коллеги довольно скоро поняли. Работники гуманитарной помощи были заняты кормлением голодающих детей и проявляли поразительно мало интереса к советской политике. В статье «Правды» от 2 сентября говорилось об этом с нескрываемым облегчением. Там была обязательная ссылка на Венгрию 1919 года и утверждение, что американцы типа Грегори действительно приехали в Россию; «но все же, «администрация» пока ведет себя строго лояльно, аполитично. На все попытки белой партии, которые остались здесь под разными флагами, они не отвечают, но делают свою необходимую и великую работу, не глядя ни направо, ни налево».

Тем не менее, это не было поводом для празднования. «Без радости и довольства мы принимаем дары американских благотворителей. Хлеб подаяния не сладок.

«Мы это хорошо знаем: вы больше всего платите на благотворительность».

И это не было поводом для самоуспокоения. Сами работники гуманитарной помощи, возможно, «пока» вели чистую игру, но можно было ожидать, что различные «белые», работающие на них, будут использовать АРА в качестве прикрытия для своей антисоветской деятельности. Кроме того, существовала вероятность того, что громкие операции этой единственной в своем роде неправительственной организации могут натолкнуть людей на опасные идеи в то время, когда идеологические принципы, казалось, рушились, как кегли. Более того, как указал автор «Правды», необходимость принимать американскую благотворительность была унижением, прежде всего для большевистского правительства, которое оказалось в крайне неловком положении, когда его выручала милостыня международного классового врага.

По всем этим причинам, независимо от того, насколько «аполитично» могли вести себя сами работники гуманитарной помощи, по мнению большевиков, само присутствие АРА в России было сопряжено с опасностью, и это нельзя было оставлять без внимания. Несмотря на лихорадочный призыв Ленина к жестокой войне, на самом деле была необходима тихая агрессивная политическая операция, которая позволила бы советскому правительству оказывать свое влияние на АРА и эффективно доминировать над ней.

Осложнял дело тот факт, что большевики расходились во мнениях между собой — на самом деле, внутри самих себя — относительно того, какой должна быть позиция советского правительства по отношению к АРА. Большевики вряд ли были той жестко контролируемой партией, о которой мечтал Ленин и о которой писали во многих дезинформированных учебниках истории, хотя уже в 1922 году были созданы институты для установления единоличной диктатуры Сталина. Предполагалось, что Советская Россия будет диктатурой пролетариата, которой сейчас управляет его авангард, Партия большевиков. Но авангарду нужен был авангард, и партийная политика, которая якобы определялась на периодических партийных съездах и конференциях, на которых присутствовали делегаты со всей страны, на самом деле определялась наверху Центральным комитетом и все чаще его исполнительным органом из пяти членов, Политбюро.

Эта иерархия партийных органов была параллельна иерархии советского правительства, механизму, с помощью которого Партия управляла страной. В его основе лежал Всероссийский съезд Советов, состоящий из представителей местных советов, который созывался ежегодно для обсуждения и утверждения политики, уже выработанной на партийных собраниях. На вершине структуры советского правительства находился Совет народных комиссаров, «кабинет Ленина», состоящий из ведущих большевиков.

Партия имела политический контроль, но ей не хватало ни численности, ни ноу-хау. Число членов выросло с менее чем 25 000 в 1917 году до, по некоторым подсчетам, 775 000 в 1921 году, и в этот момент первая в истории чистка — бескровная — проредила ряды почти на треть. Итоговая цифра составляла менее 1 процента от общей численности населения и была недостаточно велика, чтобы позволить Партии укомплектовать центральную государственную бюрократию, которая чрезвычайно разрослась после революции. Помимо цифр, Партия не располагала опытом для самостоятельного управления правительством и промышленностью и, таким образом, была вынуждена полагаться на беспартийных экспертов, чтобы поддерживать вращение административных колес. Важным соображением было наличие надежных большевиков, которые либо занимали ключевые посты, либо следили за теми, кто не был большевиком. Наиболее известным примером такого сочетания красных и экспертов была Красная Армия, где Троцкий, вынужденный прибегнуть к услугам бывших офицеров императорской армии для командования своими войсками, прикрепил к ним политических комиссаров: партийных лоялистов, которым было поручено проводить наиболее важный вид политического контроля качества.

Таким образом, хотя в советской конституции ничего не говорилось о руководящей роли партии, Советская Россия фактически была партийным государством. По замыслу Фишера, Политбюро было для мнимого правительства России тем же, чем корова со сломанным рогом была для дома, который построил Джек:

А это корова безрогая,

Лягнувшая старого пса без хвоста,

Который за шиворот треплет кота,

Который пугает и ловит синицу,

Которая часто ворует пшеницу,

Которая в тёмном чулане хранится

В доме,

Который построил Джек.

Именно такой она представлялась ему в начале 1920-х годов. По прошествии десятилетия другое подразделение Центрального комитета, Секретариат, созданный сразу после Октябрьской революции, стал доминирующей политической силой. Секретариат, который вскоре должен был возглавить генеральный секретарь, отвечал за управление собственной расширяющейся партийной бюрократией, и он будет использовать свою власть в отношении назначения кадров для достижения контроля над всем партийным — и, следовательно, государственным — истеблишментом. Это было главным образом делом рук того величайшего интригана, Сталина, которого Ленин назначил первым генеральным секретарем в 1922 году. К концу десятилетия ему удастся сместить Политбюро в качестве дублера диктатора пролетариата. В конце концов он и его приспешники основательно терроризировали ряды партии-государства, которое построил Ленин.

То, где находилась власть в Советской России в 1921 году, было легко очевидно прибывающим американцам, как в центре, так и в провинциях. Чайлдс из казанской АРА, который все еще был угрюм из-за прошлогодних выборов президентом США скучного Уоррена Г. Хардинга, сухо заметил: «Нет особых сомнений в том, что именно коммунистическая партия контролирует все выборы в России, причем так же эффективно, как выборы в Нью-Йорке контролируются Таммани Холлом или как американские кандидаты в президенты подстраиваются под избрание Пенроуза или Смута на национальном съезде».

С введением НЭПА несколькими месяцами ранее Партия предприняла шаги по ужесточению дисциплины в своих рядах, наложив запрет на внутренние фракции. Большевики питали слабость к бесконечным полемическим спорам, что является пагубной привычкой для любой правящей политической партии, но что грозило иметь фатальные последствия для этой однопартийной диктатуры, когда отвлекало внимание и энергию руководства от быстро нарастающего политического и экономического кризиса зимы 1920-21 годов и начинало дробить партию. Теперь, когда началось опасное отступление, награда должна была быть сделана за единство партии.

Но принятый в марте 1921 года запрет на фракции не смог предотвратить возникновение разногласий внутри партии по поводу мудрости, ограничений и теоретической интерпретации Новой экономической политики. Партийные журналы отразили глубокое чувство разочарования среди многих верующих в связи с гибелью революционной романтики. После четырех лет разгрома буржуазии — сметания капиталистов революционной метлой в образах пропагандистского плакатного искусства того периода — теперь некоторые из этих самых буржуа должны были быть приглашены обратно за стол. И быстро стало очевидно, что это повлекло за собой нечто большее, чем реабилитацию свергнутых руководителей завода. К осени Москва и Петроград стали свидетелями возвращения кафе-шантанов, ночных клубов и казино, где так называемые нэпманы, нувориши, нажившие свое состояние непостижимым образом, занимались настоящей спекуляцией в больших масштабах. Перед лицом этого правоверные большевики вслух задались вопросом, не была ли Октябрьская революция совершена напрасно. Казалось, что весь коммунистический эксперимент зашел в тупик и, что еще хуже, вот-вот будет затоплен возрождающейся капиталистической волной.

Голдер был настроен на дилемму Партии: «Бедные Боло столкнулись с этим. Они израсходовали свои ресурсы, свое золото, свою пропаганду, свои уловки; они больше не могут натравливать одну иностранную державу на другую. Они даже не могут обратиться к пролетариату с призывом подняться и сбросить ярмо капиталистов, ибо они сами сейчас надевают это пальто». Неуклюжие попытки Ленина сказать чистую правду о необходимости уступить с таким трудом завоеванные позиции, в то же время предлагая надежду на будущее, казалось, только углубили замешательство, даже посеяли панику в рядах. Его ярлык для НЭПа, «государственный капитализм», был отвергнут ведущими идеологами партии, а его попытка изобразить это как простую «передышку» и «стратегическое отступление», как обнаружил Голдер, не убедила. «Как бы они ни старались, трудно убедить среднестатистического коммуниста в том, что Новая экономическая политика ведет к Утопии, а не к капитализму».

Хаскелл был прав, сообщив Гуверу, что внутри большевистского правительства существовало существенное единство. Однако, как он вскоре осознал, ударные волны, вызванные НЭПом, привели к заметному, хотя и нечеткому, разделению ортодоксальных членов партии на два типа: используя американскую терминологию, «умеренные», включая Ленина и Троцкого, более терпимо относились к реформам, в то время как «твердолобые» или «радикалы» слева демонстрировали в лучшем случае неохотное принятие буквы НЭПа, но оставались конституционно неспособными соблюдать его дух. В своих усилиях по поддержанию единства партии и морального духа Ленин иногда придавал своей риторике более резкий оттенок, чтобы удовлетворить радикалов, которых также можно было успокоить, подбрасывая политическое красное мясо, такое как показательный судебный процесс 1922 года над остатками партии социалистов-революционеров.

Это грубое разграничение жесткой и мягкой линии в отношении НЭПа отразилось на отношении большевиков к АРА, присутствие которого в России, в конце концов, было бы немыслимо, если бы драматический компромисс с капитализмом уже не состоялся. Твердолобые, которых больше среди кадров среднего и низшего звена, как правило, были более открыто враждебны к АРА и более склонны усложнять жизнь работникам гуманитарной помощи, видя в них носителей политической заразы, если не хуже. Ленин, с другой стороны, после преодоления своей первоначальной паранойи по поводу замыслов Гувера в России, был склонен думать об американской миссии как о возможности, то есть помимо собственно продовольствия и медикаментов, которые она поставляла в Россию.

Одним из основных обоснований реформ НЭПа было осознание того, что после того, как перспективы революции на Западе потускнели, Советская Россия не сможет возродить свою промышленную базу — и, следовательно, построить социализм — без привлечения внешней торговли, кредитов и инвестиций. Большевики в Кремле понимали, что Соединенные Штаты были единственной страной, вышедшей из Великой войны в каком-либо состоянии для привлечения значительных капиталовложений в Россию. Арабо-советский контракт, конечно, не был торговым соглашением — несмотря на подталкивающий комментарий Литвинова, — но Ленин пришел к выводу, что это шаг к официальным торговым отношениям с Соединенными Штатами и, возможно, даже к политическому признанию: в конце концов, Гувер был министром торговли США.

В записке Чичерину от 16 октября Ленин настаивал именно на этом — «Гувер — настоящий плюс», — что он повторил несколько дней спустя: «Соглашения и уступки с американцами для нас чрезвычайно важны: с Гувером у нас есть нечто стоящее». Именно в это время он противопоставил ограниченному совету Сталина относительно предложения АРА о передаче продовольствия аргумент о том, что большевики, стремящиеся овладеть торговлей, могли бы извлечь выгоду, наблюдая за действиями американцев. Более того, сотрудничество с АРА в рамках такой программы было способом продемонстрировать американцам и Западу в целом, что большевики способны к сотрудничеству в «коммерческих» предприятиях. Это именно то, на что рассчитывала Хаскелл и компания: чтобы укрепить свои добросовестные отношения с западными правительствами и бизнесом, советское правительство приложит все усилия для налаживания эффективного и дружественного сотрудничества.

Однако это оказалось бы невозможным. В то время как более «просвещенные» большевики обычно стремились поддерживать стабильные отношения с АРА, они часто не могли контролировать деструктивные наклонности радикально настроенных подчиненных. Помимо этого, сами умеренные оказались неспособными придерживаться последовательной линии сотрудничества по отношению к АРА. Опасаясь вызванной ими капиталистической волны и будучи раздраженными медленным продвижением своих усилий по привлечению внешней торговли и признания, «друзья» АРА из Боло не побрезговали разгромить сторонников Гувера, чтобы сплотить верующих, и в надежде привлечь и запутать Государственный департамент США. В конце концов, какими бы убедительными ни были аргументы в пользу демонстрации терпимости и доброй воли, склонность большевиков к подозрительности и контролю часто брала верх. Советское правительство по своей сути было неспособно к сотрудничеству в духе Рижского соглашения.

Источником наибольшего напряжения в отношениях АРА и СССР была группа комиссаров, которых большевики назначили играть на стороне красных перед экспертами АРА. Несмотря на призыв Ленина к войне против американских работников гуманитарной помощи, этот механизм контроля создавался немного медленно, возможно, потому, что американцы неожиданно быстро начали. Любопытно, что АРА сама невольно помогала правительству в его назойливых замыслах.

Кэрролл и авангард ошибочно предположили, что их главным контактом в правительстве будет Каменев, официально в качестве заместителя председателя советского комитета помощи голодающим, хотя на самом деле из-за его статуса члена Политбюро. АРА привыкло иметь дело с высшими эшелонами руководства в различных государствах Европы, поэтому казалось вполне разумным предположить, что администрация будет иметь ежедневный доступ к одному из пяти самых влиятельных людей в Кремле. Это ожидание было привлекательным еще и потому, что Каменев во плоти совсем не походил на изображение кровожадного большевика в западных газетах. В нем не было ничего «пролетарского», за исключением, конечно, отрывков из его статей и речей, напечатанных в «Правде». Как и большинство представителей старой гвардии большевиков, он был человеком мелкобуржуазной внешности и вкуса, который выглядел бы как дома в столицах Западной Европы — как, впрочем, и в течение многих лет своего политического изгнания. Его вступление в партию до 1917 года сделало его одним из так называемых Старых большевиков, тех, кто пережил превратности революционного подполья. Таким образом, они были психологически лучше подготовлены к тому, чтобы справиться с головокружительной «революцией» НЭПа, чем подавляющее большинство их товарищей-коммунистов, вступивших в их ряды после «Красного Октября».

Каковы бы ни были точные ожидания Кэрролла, факт остается фактом: Каменев был слишком занят делами в центре советской политики, не говоря уже о своих обязанностях в качестве администратора города Москвы и провинции, чтобы заботиться о повседневных потребностях иностранной благотворительной организации. Как минимум, Кэрролл предположил, что кто-то из офиса Каменева будет выполнять функции связующего звена правительства с АРА, ускоряя и упрощая ее операции.

В тот же вечер по прибытии в Москву Кэрролл передал Каменеву письмо с просьбой предоставить АРА представителя правительства, который помог бы ему координировать и управлять его отношениями со всеми многочисленными советскими бюро. Это должно было быть лишь первым из нескольких подобных заявлений, которые становились все более нетерпеливыми, отражая растущее разочарование неэффективностью государственной бюрократии. 2 сентября Кэрролл снова попросил Каменева назначить «офицера связи» для оказания помощи АРА, «кого-то, обладающего достаточной властью для достижения результатов». Две недели дальнейшей волокиты с советской бюрократией, и петиция Кэрролла теперь пропитана сарказмом: требовался человек, «обладающий достаточными полномочиями, чтобы заставить среднестатистического мелкого государственного служащего осознать, что мы здесь не для игр, а для выполнения большого дела по кормлению детей, в котором скорость имеет жизненно важное значение».

Наконец, 24 сентября советское правительство назначило Иоганна Палмера полномочным представителем в АРА. Эффект от этого шага был незначительным, поскольку Палмер обладал лишь небольшим политическим авторитетом и не обладал той личной силой характера, которой требовало назначение. Его письменный «мандат», однако, был далеко идущим, хотя неясно, обратили ли американцы на это большое внимание. Это дало ему, среди прочего, полномочия назначать своих представителей в каждом из округов и, с их помощью, действовать в качестве посредника между АРА и всеми правительственными учреждениями и обеспечивать, чтобы АРА привлекала только приемлемый местный персонал. Таким образом, на бумаге полномочия полномочного представителя были значительными; все, что требовалось, — это сильный человек, чтобы занять эту должность.

Этот человек появился на второй неделе октября, когда Палмера сменил Александр Эйдук, носивший титул «полномочный представитель Российской Социалистической Федеративной Советской Республики при всех иностранных гуманитарных организациях», что, по сути, означало АРА. Он привнес в работу необходимые политические и личные качества, которых не хватало его предшественнику. Эйдук — латышское имя, произносится как Ай-дук — был членом коллегии ЧК и, соответственно, имел репутацию кровожадного революционера. Несмотря на недавние экономические реформы, в 1921 году ЧК — русская аббревиатура от «Чрезвычайной комиссии» — все еще была очень страшным учреждением. В своей телеграмме Гуверу от 20 октября Хаскелл, противореча самому себе, охарактеризовал компанию как «всемогущую, склонную выходить из-под контроля, но все еще контролируемую» — формулировка, указывающая на ее неудобное место в России времен НЭПа.

Чрезвычайная комиссия переживала, условно говоря, трудные времена. Прошли времена ничем не сдерживаемого Красного террора. Приоритетом осени 1921 года было создание климата, благоприятствующего развитию внутренней торговли и частного предпринимательства и, что не менее важно, привлечению иностранных инвестиций и политическому признанию. Это означало обуздание бесчинств ЧК, немедленное прекращение практики арестов, казней или иного терроризирования лиц, виновных в совершении преступления «спекуляция». Теперь это было технически легально и называлось «торговля», слово, лишь немного менее отталкивающее ухо большевика. Поскольку экономическая политика была скорректирована с учетом присутствия растущего рынка, стало очевидно, что для того, чтобы избавиться от образа беззакония, Советской России необходимо было установить надлежащие правовые кодексы, защищающие неприкосновенность частной собственности. ЧК, с ее собственными судами и тюрьмами, ее произволом и менталитетом «стреляй первым», понимала только «революционную законность». В любом случае, независимо от того, насколько серьезно он мог пытаться приспособиться к новому духу времени, его запятнанная кровью репутация была несмываемой.

Неизбежный шаг — упразднение ВЧК — был сделан почти через год после начала НЭПа, в феврале 1922 года, когда большая часть его обязанностей была передана Народному комиссариату внутренних дел, где было сформировано новое «государственное политическое управление» — ГПУ, в русских инициалах — для выполнения функций тайной полиции, в то время как квазисудебные полномочия ВЧК были переданы обычным судам.

Мало кто из советских граждан находил утешение в том, что казалось немногим большим, чем смена номенклатуры. В конце концов, начальником нового ГПУ был глава-основатель ЧК и само олицетворение Красного террора Феликс Дзержинский, который на своей новой работе окружил себя опытными чекистами. Пока АРА находилась в стране, большинство россиян продолжали называть политическую полицию ЧК, даже несмотря на то, что старые недобрые времена казней барабанщиков остались в прошлом.

Как чекист-ветеран, Эйдук по определению был твердолобым. И он, и Каменев были ортодоксальными большевиками, но помимо этого у них было мало общего. Каменев принадлежал к числу партийных интеллектуалов в костюмах-тройках; Эйдук был одним из крутых парней в кожаных куртках. Таким образом, его личный «переход к НЭПу», должно быть, был более неприятным. Он был известен как «палач», талант, который вряд ли будет востребован в новую эпоху «государственного капитализма». Этот термин, возможно, звучал для его ушей как профессиональный смертный приговор. Его отсрочка пришла в форме призыва поддержать буржуазных благотворителей АРА.

Первоначально руководители АРА были воодушевлены его назначением. То, что они увидели в Эйдуке — который сейчас переводит свой многочисленный штат сотрудников в штаб-квартиру на Спиридоновке, 30 — с его грубыми манерами и устрашающей репутацией, было человеком, который положительно терроризировал чиновников-обструкционистов из-за их летаргии и неэффективности. Что было еще более многообещающим, он сразу же начал назначать в различные районные штабы АРА своих собственных агентов, которым было поручено исключительно ускорить решение вопросов оказания помощи. Да, Эйдук собирался сдвинуть дело с мертвой точки. Американцы могли бы обращаться к нему за всеми своими потребностями, от складов и жилых помещений до железнодорожного и водного транспорта, топлива, припасов и ремонта — и работа по оказанию помощи России была бы налажена в полном порядке. По словам Фишера, «Это казалось — как оказалось — слишком хорошим, чтобы быть правдой».

Неожиданно, к октябрю российская часть остро нуждалась в деньгах. Это было нечто совершенно непредвиденное, но инфляционная политика Военного коммунизма была заменена духом строгости и финансовой ответственности. Центральное правительство находилось в процессе финансового ослабления местных советов, вынуждая их самим заботиться о себе в новых условиях постоянной оплаты. Это поставило стесненные в средствах местные органы власти в положение, когда им пришлось покрывать эксплуатационные расходы АРА, как того требовало Рижское соглашение от «советских властей».

Ненадежность этого соглашения стала очевидной для спасателей вскоре после их прибытия в районы. Провинциальные чиновники развели руками, когда американцы потребовали выделить средства для оплаты персонала, транспорта, услуг и оборудования, необходимых для доставки продовольствия с железнодорожных станций столиц провинций в конечные пункты распределения. Неоплачиваемые рабочие начали отказываться разгружать припасы, а некоторые из собственных сотрудников АРА пригрозили уволиться, если не получат свою зарплату. В телеграммах в штаб-квартиру в Москве от районных руководителей говорилось о их бедственном положении и содержалась просьба о срочной помощи, но сами руководители АРА в центре не могли получить удовлетворения.

Итак, появление на сцене Эйдука, человека действия — или, скорее, на данный момент, обещаний действия — вдохновило московских американцев на видения железнодорожных вагонов, груженных наличными деньгами, которыми управляют его бесстрашные подчиненные, направляющиеся в районы. Фактически люди Эйдука появились без средств и без особых реальных возможностей выжать что-либо из местных органов власти. По замыслу, эти люди обычно были не из регионов, к которым они были приписаны. Большинство из них имели опыт работы в ЧК или Красной Армии, как и агенты, которых они, в свою очередь, назначали в подрайоны. Почти в каждом случае их прибытие в штаб округа было явно нежеланным для сотрудников по оказанию помощи, большинство из которых сразу поняли в спутниках Эйдука то, что московские начальники не сразу поняли в самом Эйдуке: роль полномочного представителя заключалась в такой же степени в контроле, как и в помощи.

Несколько окружных американцев, очевидно, по подсказке своих русских служащих, полагали, что вдохновением для назначения Эйдука и его «полномочных представителей» в АРА послужило назначение Троцким политических комиссаров Красной Армии. В данном случае целью было оградить сравнительно неопытных местных чиновников, партийных и советских, «от тонкого яда контакта с этими невозрожденными буржуазными демократами», как выразился Фишер, затрагивая большевистский стиль. Он считал, что создание системы полномочных органов было уступкой влиятельным большевистским противникам Рижского соглашения. Может быть, и так, но это был также совершенно правильный ленинизм.

Трудно точно определить, когда московские американцы, наконец, должным образом оценили Эйдука. Фишер говорит, что первое сообщение о проблемах поступило через несколько дней после его появления, когда Хаскелл представил ему план программы медицинской помощи АРА. Великий Экспедитор тянул время, сначала утверждая, что Народный комиссариат здравоохранения вполне способен самостоятельно распределять американские припасы, а затем, когда этот штраф в защиту не сработал, утверждая, что медицинская программа потребует дополнения к Рижскому соглашению. Еще большую тревогу вызвал его откровенно враждебный прием предлагаемой программы продуктовых наборов, хотя в конечном итоге оба проекта получили одобрение правительства.

20 октября Эйдук сообщил руководителю аппарата Хаскелл, что он хотел бы иметь право голоса при отборе сотрудников в московскую штаб-квартиру, чтобы «избавить АРА от любых неожиданных проблем». Право полномочного представителя участвовать в найме персонала было частью первоначального мандата Палмера; теперь Эйдук намеревался действовать в соответствии с ним, а также поручить своим агентам предоставлять аналогичные рекомендации американцам в округах. Это было не то предложение, от которого АРА могло просто отказаться, и оказалось, что это был первый шаг в борьбе за контроль над местным персоналом администрации помощи, который продлится, на более жестких и более мягких этапах, на протяжении всей миссии.

Очевидно, чувствуя, что его щедрость не была оценена по достоинству, Эйдук сделал предупредительный выстрел в форме декларации, названной Приказом № 17. В этом документе из восьми пунктов излагалась программа АРА и обязательство местных властей оказывать ей всяческую помощь — строго под руководством товарища Эйдука, конечно. Его наиболее примечательной особенностью было сообщение, адресованное местным сотрудникам АРА, которых оно предупреждало не злоупотреблять своим положением ни для личного возвеличивания, ни для ведения антибольшевистской пропаганды. Если бы они это сделали, они были бы «привлечены мной к ответственности самым беспощадным образом». Эйдук напомнил этим потенциальным преступникам, что в конечном итоге они несут ответственность не перед АРА, а перед советским правительством. Между тем, населению в целом было настоятельно рекомендовано проявлять бдительность и сообщать о любых ненадлежащих действиях районным представителям Эйдука или телеграфировать ему непосредственно в Москву по адресу: Спиридоновка, 30.

В приказе № 17 четко указывалось, что Эйдук выполнял работу в основном полицейского. Это было бы достаточно тревожно, даже если бы он оправдал ожидания американцев, обеспечив эффективность посредством террора, но этому не суждено было сбыться. Именно желание избежать бюрократической волокиты побудило Кэрролла в первую очередь обратиться за услугами офицера связи, но на самом деле сама полномочная система Эйдука оказалась бюрократическим узким местом. Его сателлиты запрещали прямые сделки между АРА и местными правительственными ведомствами, требуя, чтобы все дела велись через них, таким образом распространяя на районы соглашение, которое Эйдук и его сотрудники внедрили в Москве. Тем не менее, в округах, как и в центре, полномочные представители, казалось, были неспособны что-либо предпринять, и работники по оказанию помощи, все больше разочаровываясь, неоднократно просили разрешения работать напрямую с местными чиновниками.

Хаскелл достиг предела своего терпения не ранее ноября n, даты, когда он подписал меморандум для Эйдука, содержащий длинный список претензий, который, по мнению полковника, убедительно доказывал, что советские власти отказываются от своих обязательств по Рижскому соглашению. «Было бы невозможно перечислить все невыполненные обещания и препятствия, поставленные на пути прогресса в нашей работе официальными лицами советского правительства». Хотя Хаскелл направил большую часть своей критики на «подчиненных в различных бюро», он упрекнул московских сотрудников Эйдука в неспособности обеспечить АРА надлежащими жилыми помещениями в столице, за плачевное качество железнодорожного транспорта, предоставленного в распоряжение спасателей, за неспособность должным образом осветить миссию в советской прессе — «Я мог бы продолжать бесконечно…».

Это невыносимое положение дел, упоминается в служебной записке Хаскелла, было «обескураживающим, разочаровывающим и приводящим в уныние американцев». Он указал, что, хотя в Соединенных Штатах разрабатываются планы расширения российской программы помощи, учитывая плохую репутацию советского сотрудничества на данный момент, он не склонен поощрять это. «Если для выполнения нашей нынешней программы требуется столько просьб, написания писем и задержек, я с большим сомнением отношусь к способности российского правительства осуществить любую программу помощи, которая могла бы удвоить, утроить или учетверить сотрудничество, необходимое в настоящее время».

Тем временем аналогичные драмы разыгрывались в округах, причем сюжетные линии были вписаны в сценарий для местных партийных и советских чиновников, чье негодование по поводу чужаков, присланных Эйдуком из Москвы, вдохновило одних встать на сторону американцев, а других бросить вызов обеим сторонам конкурса.

Шафрот рассказывает, что когда человек Эйдука в Самаре, Карклин, занял свой пост, он приказал переделать все приготовления, сделанные до его прибытия, включая создание кухонь в Самаре. По мнению Шафрота, если бы советская система была организована лучше, полномочный представитель мог бы сыграть полезную роль в устранении неполадок; при существующем положении дел присутствие Карклириса только усилило бюрократию. Его препятствия стоили самарским американцам драгоценного времени при составлении официальных меморандумов и протоколов, жизненной силы советского официоза. «Более того, этот конкретный представитель счел своим долгом не просто следить за выполнением моих просьб, но и контролировать порядок проведения шоу. Хотя он дважды в неделю отказывался от этой идеи, он всегда возвращался к ней на следующей встрече».

Критическая точка была достигнута 4 ноября, когда Карклин арестовал одного из ключевых сотрудников Шафрота в России, что стало вторым подобным инцидентом за два дня, за которым на следующий день последовал арест инспектора АРА. Через несколько дней после этого были арестованы два сотрудника АРА в Казани: менеджер российского офиса и главный кухонный инспектор города Казани. В Саратове это был менеджер главного склада. В Симбирске человек Эйдука пытался добиться отзыва районного инспектора Эдди Фокса в Москву. Несколько недель спустя российский руководитель царицынского управления был посажен в тюрьму. Эффект всего этого на моральный дух местного персонала штабов каждого округа, как и предполагалось, был пугающим.

Новости об арестах, которые оказались лишь первой такой волной, достигли Москвы как раз в тот момент, когда вожди потеряли всякое терпение по отношению к Эйдуку, и это спровоцировало Хаскелла на энергичный письменный протест. В письме от 20 ноября Эйдук сухо ответил, что служба в АРА не дает ее местным сотрудникам права на иммунитет от ареста и что администрация допустила ошибку, завербовав слишком много представителей бывшей буржуазии, элемента, по своей сути враждебного тем самым детям, которых они были наняты кормить. К настоящему времени стало ясно, что Эйдук имел в виду, когда ранее предложил помочь АРА избежать «неожиданных неприятностей».

Три дня спустя в письме, составленном от имени Хаскелла и адресованном Каменеву, было выдвинуто самое суровое обвинение советского правительства в его нежелании сотрудничать с АРА. В документе были перечислены все многочисленные жалобы российского подразделения, каждая жалоба была отнесена к конкретному пункту Рижского соглашения, в нарушении которого обвинялось советское правительство. Возглавлял список Хаскелла актуальный сейчас вопрос об арестах местных служащих, но смело выделялась вторая статья импичмента: сам Эйдук, или, скорее, полномочный представитель. АРА, утверждалось в письме, не должна была ограничиваться проведением своих операций по оказанию помощи «посредством и после одобрения» какого-либо одного представителя правительства. «Фактически, я могу откровенно добавить, что деятельность АРА не может быть подвергнута надзору со стороны какого-либо лица или какой-либо правительственной организации, включая саму Чрезвычайную комиссию. Это условие существует в настоящее время и является явным нарушением пункта XII Рижского соглашения!

К какому именно арабо-советскому кризису могло привести это подробное изложение, должно оставаться в сфере предположений, потому что оно так и не было представлено, по крайней мере официально. Однако, похоже, что Эйдуку, возможно, разрешили прочитать копию или каким-то другим способом заставили почувствовать жар; иначе трудно объяснить публикацию в «Известиях» 30 ноября статьи, на удивление проараской, приписываемой ему. В нем восхвалялась американская миссия за то, что она полностью оправдала ожидания советского Союза в оказании помощи голодающим и тем самым подтвердила подписание Москвой Рижского соглашения. Но в нем содержалась резкая критика слабой работы в вопросах оказания помощи со стороны советских официальных лиц, включая даже некоторых собственных агентов Эйдука в округах. Особенно одиозными были те туповатые бюрократы, «погрязшие в волоките», которые либо не относились к работе АРА с должной серьезностью, либо не понимали ее, либо даже не слышали о ней. Многие так и не смогли избавиться от своих рабочих привычек, существовавших до НЭПа, оставаясь погрязшими «в бумажной рутине, вечных комиссиях, бесконечных встречах». В результате были случаи, когда американская еда простаивала в одном месте, в то время как люди поблизости умирали от голода. АРА заслуживает активного сотрудничества, «а не вдумчиво-мечтательного отношения».

Это был действительно неожиданный и долгожданный взрыв. Одной из обычных жалоб АРА была неспособность советского правительства должным образом предать огласке свои операции по оказанию помощи, как того требует Рижское соглашение, но это, безусловно, был большой шаг в правильном направлении — как и аналогичный материал Эйдук для «Известий» от 8 декабря, который снова представил АРА в позитивном свете: «Есть реальная еда, есть реальная помощь».

Независимо от того, удалось ли этим статьям разжечь огонь среди равнодушных местных чиновников, полномочные представители Эйдука продолжали вмешиваться. Большая часть их энергии, казалось, была направлена на создание впечатления, что АРА была совместной советско-американской операцией. Хотя это и должно было оставаться источником напряжения на протяжении всей миссии, в начале основным полем битвы за присвоение заслуг был RAKPD. Хотя в конце ноября Хаскелл отдал приказ округам ликвидировать это неблагонадежное учреждение, по крайней мере, стереть его название, люди Эйдука и некоторые местные чиновники сочли выгодным сохранить его в живых.

Невежество местных сыграло им на руку. «Русскоязычный американец» в «RAKPD» должен был признать вклад в усилия по оказанию помощи десятков тысяч местных граждан. Но с самого начала «российско-американский» широко понимался как равная доля контроля АРА и советского правительства, что неизбежно дало бы последнему преимущество. В Симбирске, где ликвидация RAKPD была особенно затянувшимся делом, американцы были сбиты с толку тем фактом, что обычные люди просто не могли представить себе существование государственного органа, в котором советское правительство не было контролирующим фактором. Для них, сообщает Сомервилл, «русский» в «русско-американском» могло означать только правительство, «ибо кто мог подумать, что русский относится к чему-то настолько устаревшему, как русский народ!»

Партийные и советские чиновники могли знать или не знать лучше, но в любом случае они не собирались отпускать такую хорошую вещь, не оказав сопротивления. В Симбирске, как и везде, нейтрализовать RAKPD предполагалось так же просто, как изменить его название на АРА. Однако, по словам Сомервилля, удалить «пять вызывающих беспокойство букв» было легко только в теории, поскольку «на практике от них оказалось так же трудно избавиться, как от пресловутой кошки с девятью жизнями. Они всплывали бы самыми неожиданными и раздражающими способами».

Боуден из Царицына пожаловался Хаскеллу, что его усилиям по ликвидации RAKPD препятствовали махинации двух мужчин, каждый из которых утверждал, что является полномочным представителем Эйдука: «Сейчас я столкнулся с необходимостью избавиться от комитета, который был убежден, что его полномочия и достоинства должны быть очень велики. Это осложняется присутствием двух представителей Центрального правительства в Москве, которые, похоже, считают, что функции АРА должны ограничиваться инспекцией и контролем». К этому моменту времени — середине осени — институциональное взаимодействие между АРА и советским правительством в Москве полностью отличалось от того, что планировали руководители в Соединенных Штатах и Лондоне при организации и укомплектовании российского подразделения. Человеком, нанятым для ведения этих отношений для АРА, был начальник отдела связи Арчибальд Кэри Кулидж, который был необычной фигурой в московской штаб-квартире. Кулидж был выдающимся профессором истории в Гарварде, где Голдер был одним из его аспирантов, и директором университетской библиотеки. Он много путешествовал по царской России, где в 1890-91 годах в течение шести месяцев служил исполняющим обязанности секретаря американского представительства в Санкт-Петербурге. Гувер сам телеграфировал Кулиджу в Кембридж, чтобы тот заручился его услугами в русском подразделении в качестве его «политического советника и дипломатического посредника» с советскими властями. Кулидж понимал, что это означает, что он будет главной политической фигурой миссии, чего, вполне возможно, изначально хотел Гувер. Однако вскоре после прибытия в Москву Кулидж понял, что ему уготована второстепенная роль. За это были ответственны два человека: Хаскелл и Эйдук.

Сразу после встречи с Хаскеллом Кулидж почувствовал, что это тот человек, которому нужно полностью командовать. Личные отношения между ними, по-видимому, всегда были сердечными и на самом деле начинались особенно хорошо, Кулидж с облегчением обнаружил при их первой встрече в Нью-Йорке, что Хаскелл не соответствовал репутации кадрового армейского офицера. «Он понравился мне, поскольку показался ясным, умным, энергичным. Я думаю, он чрезвычайно способный. Он был очень дружелюбен, и я не обнаружил ни капли высокомерия, которое так часто можно встретить в офицерах нашей регулярной армии определенного типа». Но незадолго до этого Кулидж заметил в частном порядке, что полковник не склонен прислушиваться к советам — «это его шоу» — и что вопреки тому, во что Кулиджа заставили поверить, начальник отдела связи был переведен в подчинение директора миссии, как и другие руководители подразделений.

Помимо личности и административного стиля Хаскелла, само существование советской системы связи само по себе отвлекло бы Кулиджа, поскольку Эйдук намеревался иметь дело непосредственно с начальниками различных подразделений АРА и с Хаскеллом. Это привело к значительному сокращению роли Кулиджа и его сотрудников, в основном это была работа по репатриации американских граждан, проживающих в России. Это была беспрецедентная деятельность для АРА, которая выпала на ее долю из-за отсутствия официальных американо-советских отношений и того факта, что пункт 27 Рижского соглашения обязывал советское правительство содействовать выезду из России всех американцев. Их количество не было незначительным из-за присутствия такого большого количества бывших русских эмигрантов в Соединенных Штатах. Таким образом, штаб-квартира АРА взяла на себя функции консульского учреждения, координируя свою деятельность по репатриации с американской миссией в Риге. Отдел связи был еще более маргинализирован созданием в январе 1922 года отдела коммуникаций для решения вопросов рекламы.

К тому времени Кулидж уже паковал чемоданы для возвращения в Гарвард, где в течение года, во многом вдохновленный своим опытом в Советской России, он собирался выпускать журнал Foreign Affairs. Так что в каком-то смысле потеря российского подразделения была нашим приобретением. Тем не менее, в некотором смысле жаль, что его роль была вычеркнута из сценария, потому что мы можем только представить, как разыгралась бы драма АРА, если бы этот практик дипломатии старого света столкнулся с этим символом дивного нового мира антидипломатии, Эйдуком. Один был утонченным джентльменом, другой — «крутым парнем и убийцей», как оценил его американский работник гуманитарной помощи. Сам Кулидж писал о латышке: «При некоторой добродушности и приятной улыбке у него жестокий рот и определенная скрытая жестокость, которая довольно легко проявляется».

И все же этот бостонский брамин был не в своей тарелке среди молодых людей и солдат в штаб-квартире АРА. Одним из невероятных проявлений этого были его удивительно мягкие суждения об Эйдуке и о власти большевиков в целом. Кулидж оказался гораздо более терпимым политически, чем его коллеги. Он не был автором письма Хаскелла от 23 ноября, в котором сама система связи называлась нарушением Рижского соглашения — напротив, он составил жесткое опровержение этому.

По мнению Кулиджа, Эйдук «энергично помогал нам» и при выполнении своей работы сталкивался с гораздо большими трудностями, чем признавали американцы. Да, главный полномочный представитель также был намерен установить контроль над АРА; тем не менее, система связи была важна для американской операции и не должна быть отменена. Повторяя доводы Кэрролла в пользу запроса о таком соглашении в первую очередь, Кулидж отметил, что это избавило АРА от необходимости поддерживать отношения с различными правительственными ведомствами, разбросанными по всей Москве, позволив ей вместо этого сконцентрировать всю свою энергию на Эйдуке, «горлышке бутылки».

Также не имело бы смысла заменять Эйдука каким-нибудь простым секретарем, поскольку только авторитетная фигура могла добиться результатов от правительственной бюрократии, как совершенно ясно показало пребывание Палмера. Кулидж также не согласился с широко распространенным в штаб-квартире АРА мнением о том, что Каменев был решением их проблем: «Каменев, возможно, готов пожертвовать Эйдуком лично, но у него, вероятно, нет желания, чтобы мы постоянно доставали его, и не исключено, что он сам придумал идею создания полномочного представителя».

Ничто из того, что Кулидж наблюдал в течение следующих шести недель, не заставило его изменить свою позицию. Незадолго до своего отъезда из России он написал, что в целом главный полномочный представитель выполнил почти все, о чем его просила АРА, а это было очень много. «Он проявил большой интеллект; его критика была проницательной, его собственные требования разумными, он был быстр в принятии решений и умел отличать главное от несущественного… В конце концов, если бы у нас мог быть человек получше, с которым мы могли бы иметь дело, у нас легко мог быть человек похуже». Эта оценка поразительно расходилась с оценкой его американских коллег, как в московском штабе, так и в округах, которые Кулидж не посещал за время своего пребывания в России.

Это кажется нелогичным, если предположить, что социальный класс Кулиджа и его старшинство предрасполагали его к чувству враждебности по отношению к революционерам, оккупировавшим Кремль. Объяснение кроется в его знакомстве с Россией при старом режиме. Там, где его коллеги обнаружили преднамеренный обструкционизм со стороны Эйдука и других советских чиновников, Кулидж был склонен видеть простую неэффективность. А неэффективность, как он понял по долгому опыту, была качеством, укоренившимся в русском национальном характере, как бы сильно она сейчас ни подчеркивалась советской системой, которая давала лояльным большевикам власть над политически ненадежными экспертами. Большая часть бюрократической волокиты, с которой приходилось бороться АРА, существовала до революции: «Иногда я задаюсь вопросом, не были ли препятствия, с которыми мы сталкиваемся, тогда такими же большими, как сейчас, несмотря на весь беспорядок и деморализацию, ставшие следствием нынешней революции».

Что касается обвинения Хаскелла в том, что развертывание советским правительством полномочных представителей представляет собой нарушение обязательств, данных им в Риге, это было сомнительно. «Рижское соглашение, хотя и обязывает их помогать нам, не предписывает, что они должны подчинять свое решение нашему в таких вопросах».

Невозможно с уверенностью сказать, продолжал бы Кулидж проповедовать подобную терпимость, если бы остался в России на время кукурузной кампании АРА следующей весной, когда кризис железных дорог обострил отношения между Хаскеллом и Эйдуком. Независимо от его мнения, его совет, вероятно, не оказал бы большого влияния на руководителей АРА. К ноябрю он не имел никакого политического влияния на полковника, который исключил его из важных совещаний с Эйдуком. По собственной инициативе Кулидж совещался с некоторыми крупными Боло, в частности с Чичериным и особенно с Карлом Радеком, пересказывая эти дискуссии в частных письмах государственному секретарю и сенатору Генри Кэботу Лоджу. Хаскелл не знал о такой переписке, пока не пришло сообщение из офиса Гувера в Вашингтоне, в котором сообщалось, что такой фрилансер ставит шефа в неловкое положение.

Хаскелл лишь недавно, в середине ноября, обратился к Гуверу с просьбой разъяснить статус Кулиджа, заявив, что было трудно найти для него какое-либо занятие, которое «профессор считает достаточно важным»: он предпочитает оставить детали репатриации подчиненным, «пока проводит конференции с главами российского правительства».

Последней каплей для Кулиджа, похоже, стал тот факт, что соглашение АРА-Украина от 1 января было заключено без его ведома. К тому времени, по словам американца, работавшего с ним бок о бок, в АРА «сильные мира сего» относились к нему с «удивленной терпимостью». Он служил в русском подразделении, но покинул Москву в феврале 1922 года, так и не приняв участия в шоу.

Фармер Мерфи, один из подчиненных Кулиджа в отделе связи, более точно отражал коллективное настроение в штаб-квартире. По его мнению, «все остановлено и закупорено на горлышке бутылки, которой является Эйдук». Из-за этого, по его мнению, АРА мало-помалу теряла свою независимость:

Хотя мы многое делаем, несмотря на это бюрократическое препятствие, я не могу избавиться от ощущения, что они постепенно опутывают нас своими щупальцами, и если в ближайшее время не будут предприняты какие-либо энергичные, мастерские действия, они полностью заполучат нас в свою власть и сделают из нас посмешище. Я также чувствую, что мы в состоянии делать энергичные заявления, потому что большие люди в правительстве хотят от нас прежде всего признания, а также финансовой и коммерческой помощи, так что они не могут позволить себе не угодить нам.

Жалоба Мерфи, которую разделяет все большее число работников гуманитарной помощи, заключалась в том, что руководители АРА, вместо того чтобы использовать этот политический рычаг для обеспечения необходимого сотрудничества со стороны советского правительства, позволяли помыкать администрацией. Посмотрите на реакцию на недавний арест российского секретаря в его офисе: Мерфи хотел «энергичного» ответа; вместо этого:

«Кулидж написал еще одну записку по этому поводу Эйдуку, но пока безрезультатно. Это было отличное замечание, если вы имели дело с цивилизованными людьми, а не с кучкой головорезов вроде шайки Эйдуков». Пришло время самому Шефу взвесить ситуацию. «По моему убеждению, хороший и решительный намек Гувера на то, что дальнейшие выгоды будут зависеть от поведения российских представителей в их отношениях с АРА в России, вот-вот должен быть получен. Толпа Эйдуков с каждым днем становится все самоувереннее».

Сарказм Мерфи, возможно, был направлен против Кулиджа, но его обвинение в том, что АРА не в состоянии противостоять Боло, было косвенно направлено против крутого солдата, ведущего шоу. Растущее разочарование поведением Хаскелла в отношении того, что работники по оказанию помощи называли «отношениями с правительством», было готово разжечь тлеющую вражду между ветеранами АРА и их начальством Регулярной армии.

ГЛАВА 6. ХАСКЕЛЛ В «ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ»

Среди воплей протеста, доносившихся из районов по поводу посягательств сторонников Эйдука, одним из тех, что, возможно, разозлили Хаскелла, было письмо, отправленное ему Боуденом из Царицына в январе 1922 года. Боуден писал в связи с Приказом Эйдука № 84, только что опубликованным в местной газете, в котором говорилось, что все мандаты, подписанные американскими представителями АРА, недействительны и что лица, использующие их, подлежат судебному преследованию. Целью Эйдука было потребовать от российских инспекторов АРА получить официальные советские мандаты. Боуден сообщил Хаскеллу, что в Царицынском округе есть районы, где любой, пойманный с советским мандатом, будет «немедленно и жестоко предан смерти». Это заявление, которое было технически правдивым, должно было привлечь внимание читателя, но именно прощальный выпад Боудена мог спровоцировать полковника: «Неужели вы не можете еще немного держать Эйдука в узде?»

Боуден был одним из Старых бойцов АРА в подразделении, и как таковой он привык добиваться своего с правительственными чиновниками любого ранга. К январю в округах находилось более дюжины таких ветеранов АРА, как он, и они больше, чем другие работники по оказанию помощи, были склонны приписывать влияние Эйдука неспособности офицера-ветерана, возглавлявшего их миссию, защищать интересы кормильцев на фронте борьбы с голодом. Их огорчение от того, что военнослужащий Регулярной армии навязывает военную марку власти операции АРА, было достаточно сильным. Сомнительно, однако, что этот несчастливый брак оказался бы таким зажигательным, если бы старая гвардия АРА поверила, что Хаскелл противостоит Боло. В отличие от грубого вторжения в военную культуру, почтение полковника к советским властям было совершенно неожиданным, потому что это казалось нехарактерным для этой культуры и особенно для репутации полковника как человека жесткого.

Штабы в Нью-Йорке и Лондоне по-прежнему обеспокоены состоянием морального духа внутри российского подразделения, которое они пытались отслеживать по официальной переписке Хаскелла и по частным письмам, которые мужчины отправляли из России коллегам АРА в Европе и Америке. Действительно, учитывая масштабность и сложность самой операции по оказанию помощи, удивительно, сколько времени и умственной энергии руководители потратили осенью 1921 года, пытаясь понять, где они допустили ошибку при формировании российской команды и какие шаги им следует предпринять, чтобы гарантировать, что эта крупнейшая и последняя миссия АРА не потерпит краха и не запятнает весь гордый послужной список гуманитарных достижений Гувера со времен Бельгии.

У Эдгара Рикарда, генерального директора АРА в Нью-Йорке, должно быть, возникло тревожное чувство дежавю, когда он читал поступающие сообщения о холодном приеме, оказанном Хаскеллу, сначала в Риге Миллером, затем в Москве Кэрроллом. Ибо это то, что произошло в июле 1919 года, когда полковник приступил к выполнению своего задания верховного комиссара союзников в Армении. Его прибытие на Кавказ не понравилось, среди прочих, главе тамошней миссии АРА майору Джозефу К. Грину, офицеру, который на тот момент фактически стал подчиненным Хаскелла. Эти двое мужчин, очевидно, никогда не ладили. Шесть месяцев спустя ситуация ухудшилась до такой степени, что Хаскелл почувствовал себя вынужденным направить Рикарду пространный меморандум в защиту своего поведения на посту верховного комиссара. Среди нескольких неназванных объектов его неудовольствия была заметная фигура майора Грина. Полковник написал, что он может легко понять, почему некоторые люди, находящиеся в его подчинении, могут полагать, «что офицер Регулярной армии, прибывший со значительными полномочиями, может, по их мнению, быть абсолютно неспособным продолжать работу без их квалифицированной помощи и советов».

Какими бы ни были жалобы на него, слухи о якобы высокомерном обращении Хаскелла с АРА распространились по европейским офисам организации, где работники по оказанию помощи были готовы поверить в худшее о солдате из Вест-Пойнта. Таким образом, еще до своего назначения главой российской миссии Хаскелл пользовался дурной славой в организации. Один из членов русского подразделения вспоминал в 1930-е годы: «мы слышали истории о нем из грузинской России, истории, которые нам не нравились».

Проблему усугубляли сплетни, ходившие вокруг руководства Хаскеллом годом ранее миссией помощи в Румынии. Бывший начальник подразделения АРА в Польше просветил начальство в Нью-Йорке относительно пагубности этого румынского штамма вируса и способов его передачи: «Теперь несколько рассеянных членов этого бывшего румынского персонала время от времени путешествуют по Европе с 1919 года и за чашками кофе или бокалами сливовицы много сплетничали о полковнике, его способностях, его методах и определенных личных характеристиках, очевидных, по крайней мере, во время пребывания в Румынии». Точные обвинения остаются неясными, но презумпция виновности, без сомнения, проистекает из военной родословной обвиняемого.

Таким образом, приняв командование российской миссией, Хаскелл столкнулся не только с неизбежной враждебностью рядового к регулярным военнослужащим, но и с тенью, бросаемой на его прошлую деятельность в качестве администратора продовольственной помощи.

То, что все это было источником глубоких опасений среди должностных лиц АРА в Европе, задокументировано в замечательном письме, написанном Хаскеллу одним из его сотрудников, полковником. Джеймс А. Логан. Во время войны Логан был главой представительства Соединенных Штатов в Париже, где он служил в 1919 году неофициальным представителем США в Комиссии по репарациям, одновременно руководя там штаб-квартирой АРА. Он хорошо знал Хаскелла и приложил руку из Парижа к улаживанию кавказской путаницы. Выбор Хаскелла главой российской миссии вдохновил его вышестоящего офицера, все еще находящегося в Париже, дать совет в письме от 9 сентября, когда Хаскелл направлялся в Европу, чьи предостережения указывали на прошлые трудности и нынешние опасности.

Как кадровый военный и инсайдер АРА, Логан оказался в уникальном положении, чтобы откровенно поговорить с недавно назначенным директором российского подразделения. В организации Гувера был создан «великолепный моральный дух», проинструктировал он Хаскелла; как было бы «очень жаль», если бы сейчас она пришла в упадок. Тем не менее, нынешние обстоятельства создавали потенциал именно для такого развития событий. Он напомнил Хаскеллу, что большое количество бойцов АРА, когда-то бывших офицерами-добровольцами, пережили много неприятных событий во время службы в AEF под командованием офицеров регулярной армии: «Вы знаете класс офицеров регулярной армии, о котором я говорю, а также знаете, что существует слишком много таких людей. Эти гражданские лица, хотя и подчинялись их приказам, во многих случаях были их интеллектуальными начальниками». В результате у них развилось «довольно инстинктивное недоверие к офицерам регулярной армии и методам регулярной армии. «Конфиденциально и в целом я разделяю их взгляды». Такие люди, как Кэрролл, Миллер и Куинн, поначалу испытывали подобные чувства к Логану, но «я считаю, что к этому времени я доказал, что я человек».

Ветераны АРА, завербованные для российской миссии, предупредил Логан Хаскелла, поначалу будут относиться к нему с недоверием, и ему придется заслужить их доверие.

Поэтому я рискну предложить следующий список того, чего нельзя делать, а именно:

Не носите форму сами и не позволяйте никому другому носить ее.

Не используйте свое воинское звание — называйте себя «мистер».

Не используйте военную форму письма или военный язык в своих письмах или инструкциях.

Не занимайте военную позицию в обращении со своими людьми (я знаю, что вы все равно этого не сделаете, но это очень важное «Не делай», о котором нужно помнить).

На совершенно другой ноте Логан предупредил, что «будет большой ошибкой вывозить каких-либо женщин, включая семью, в Россию, и в этом вы должны подавать пример». Придавать такое значение такому, казалось бы, тривиальному пункту кажется неуместным, но на самом деле его включение также было вызвано плохими воспоминаниями и предвещало будущие неприятности.

Логан закончил с выразительной припиской: «Подводя итог, ты ЧЕРТОВСКИ ХОРОШИЙ СОЛДАТ, но забудь об этом, пока ты в России, и будь ЧЕРТОВСКИ ХОРОШИМ МИСТЕРОМ. Я бы не стал писать вам таким образом, но я ваш хороший и верный друг и заинтересован в том, чтобы вы делали как можно больше в России».

Невозможно сказать наверняка, но, возможно, если бы это предупреждение действительно было доставлено, оно включило бы переключатель в голове Хаскелла, и АРА, возможно, была бы хотя бы частично избавлена от предстоящих неприятностей. Однако на самом деле письмо Логана было передано на попечение Брауна, который, хотя вполне мог заказать его, решил, что его снисходительный тон может оттолкнуть полковника, поэтому он скрыл его. Он раскрыл этот факт Рикарду, отправив ему копию документа несколько недель спустя, когда те самые неприятности, которые он должен был предотвратить, угрожали нанести вред российскому подразделению.

Если быть точным, на тот момент ветераны АРА в Москве относились к Хаскеллу менее враждебно, чем к полковнику. Том Лонерган, его начальник штаба. Лонерган принадлежал к тому непривлекательному «классу офицеров регулярной армии», который так раздражал Логана: в нем было много высокомерия и мало такта. Его циркуляры и инструкции, многие из которых были выпущены за подписью Хаскелла, были составлены в стиле военных приказов. Полковник. Чего НЕ МОГ ДЕЛАТЬ Логан, того не мог делать полковник. Лонерган. И поскольку мужчины в округах и даже в столице не всегда могли разглядеть руку исполнительного помощника в подписанных сообщениях директора, положение Хаскелла среди старой гвардии АРА было еще хуже из-за этого. Армейские офицеры также не прониклись симпатией к Лонергану: было сказано, что у него «нет друга в шоу».

Истории о недовольстве внутри российского подразделения распространились среди миссий АРА в Европе и бывших бойцов АРА в Соединенных Штатах. Грегг из Саратова регулярно переписывался с Филом Болдуином в Варшаве, который написал У. Пармеру Фуллеру, бывшему главе польской миссии в Сан-Матео, Калифорния, что в России совершается та же ошибка, что и в Красном Кресте после перемирия: а именно, что «шоу проводится слишком «по-военному». Можно было бы подумать, что российское шоу — это вторая оккупационная армия».

Спустя много времени после того, как все плохие предчувствия успели развеяться, в 1929 году информационный бюллетень АРА для выпускников напечатал под заголовком «Нестатистические заметки АРА» цепочку многозначительных фраз, которые с юмором и для непосвященных загадочно описывали обстановку и обстоятельства различных миссий. Среди нескольких десятков статей, посвященных российскому подразделению, была заметка: «Это что, армия США?»

Помимо оскорбительных манер ее владельца, должность помощника руководителя сама по себе была неприятна ветеранам АРА, которых возмущало наличие фильтра между директором и начальниками подразделений и округов, и которые в остальном были недовольны централизованным управлением русским подразделением Хаскелла. Способ действия! «Помощь Гувера», начиная с миссии в Бельгии, была менее упорядоченной организацией, в соответствии с которой люди на местах должны были следовать общей политике, установленной наверху шефом, но, по словам Брауна, им была предоставлена «относительная свобода действий до тех пор, пока они справляются». Именно такого рода операцию Кэрролл разрабатывал в ранний период, и именно это имел в виду Боуден, когда приступал к организации Петроградского округа.

Еще со времен своего пребывания в Бельгии Боуден пользовался значительной свободой в вопросах оказания помощи. Однако в России, как только Хаскелл и компания прибыли в Москву, он, похоже, вознамерился еще больше расширить эту независимость, инициировав серию корреспонденций «Петроград-Лондон», что удивило лондонский офис. Возможно, это отражало простое непонимание реальной цепочки командования внутри российского подразделения, но более вероятно, это была сознательная попытка Боудена обойти Москву. Как бы то ни было, когда Хаскелл пожаловался на это, Браун решил приписать поведение Боудена чрезмерному энтузиазму — «Он всегда упорно боролся за свое любимое шоу, каким бы оно ни было» — и недвусмысленно поддержал полковника: «Мы каждый раз говорили ему, что Петроград — это просто часть русского шоу, и всегда отсылали его к вам».

В этом, как и в других подобных случаях, Браун приложил особые усилия, чтобы Хаскелл почувствовал, что он пользуется твердой поддержкой начальства, неоднократно поздравляя полковника с его «тактом», «справедливостью» и «здравым смыслом». Но эти выражения поддержки, а также обнадеживающие заявления, которые он адресовал Нью-Йорку о том, насколько хорошо Хаскелл «вел игру», маскировали растущее беспокойство Брауна по поводу состояния дел на Спиридоновке, 30. 9 ноября он поделился своими опасениями с Билли Поландом в письме на адрес 42 Broadway. «Работа, безусловно, «продвигается», и я верю, что она, безусловно, будет продолжаться», но, как выразился корреспондент одной газеты, который хорошо нас знает: «сейчас это больше похоже на Красный Крест, чем на шоу АРА».; а именно: «все выполняется по военному заказу». Что было самым удручающим, так это то, что старые мастера АРА, такие как Кэрролл и Борланд, утратили свой пыл.

Удивительно прекрасный дух преданности и служения под вдохновением Шефа был создан в нашей компании здесь. От них не требовалось ничего лишнего, не было слишком долгих часов, и они отдавали работе все лучшее, что в них было, из любви к ней и идеалам, которые она выражала. Кое-что из этого ушло, и это то, что имеет тенденцию распространяться и, несомненно, распространяется на другие миссии, кроме России. Вернуть это будет непростой борьбой.

Тем временем в Москве Хаскелл был достаточно смущен разобщенностью в рядах, чтобы решить довести этот вопрос до сведения Гувера. Он поручил Гудричу подготовить пространный меморандум от 14 ноября, в котором рассматривались вопросы, которые губернатор должен обсудить с шефом по возвращении в Вашингтон. Несколько пунктов касались неприемлемого поведения и отношения со стороны персонала, включая тот факт, что неназванные «подчиненные» выражали свои индивидуальные взгляды по вопросам политики корреспондентам за пределами России, и тревожные свидетельства того, что некоторые из мужчин спекулировали бриллиантами и мехами.

Центральным элементом этой памятной записки была боевая защита административной организации российского подразделения, которая одновременно стала наступательным ударом по старой гвардии АРА. Некоторые члены московского штаба, как сообщил Хаскелл Гуверу, все еще пребывали в заблуждении, что Россия ничем не отличается от Австрии, Венгрии, Польши, Бельгии «и других высокоорганизованных стран меньшего размера», где миссиями помощи могло управлять относительно небольшое количество американцев. «Необходимо четко понимать, что русское предложение полностью отличается от других операций». Каждый округ в России сам по себе был размером с большую страну, и «в настоящий момент мы действительно сталкиваемся с этим из-за надлежащего американского надзора за нашими поставками. Идея создания такой организации, как Польша или Австрия, с горсткой американцев в стране, является полной бессмыслицей, и такая идея должна быть немедленно пресечена по всей линии».

Меморандум Хаскелла, дополненный любыми личными наблюдениями и комментариями, которые Гудрич, возможно, внесла в устной форме, спровоцировал шефа издать громоподобный указ, «Адресованный всем, кого это может касаться». Гувер заявил, что российской миссии требовалось «определенное руководство» и «полностью централизованное руководство», которое включало полномочия регулировать личную корреспонденцию, отправляемую через курьера АРА, — прерогатива, которая кажется совершенно непрактичной. Оригинальная копия этого карт-бланша вместе с сопроводительным письмом Хаскеллу, уполномочивающим его использовать его по своему усмотрению, находятся в папке АРА collection в архиве Гувера. Каждая страница разорвана на четыре части одинакового размера, слово «Уничтожить» написано от руки в верхней части мандата. Кто-то в вашингтонском или нью-йоркском офисе, должно быть, счел его нынешнее состояние достаточно разрушенным.

В любом случае, как и несколько других потенциально значимых сообщений в истории помощи России, оно осталось недоставленным. Тем не менее, оно сохранилось как свидетельство того факта, что Гувер и другие высшие должностные лица АРА, такие как Гудрич, достигли предела своего терпения из-за того, что казалось актами почти неподчинения со стороны членов российской миссии. Рикард чувствовал, что некоторые из Старых членов АРА демонстрируют «нелояльность Вождю, и мы не можем этого терпеть». Он привел в качестве доказательства такие замечания, как «Вождь уже не тот, что раньше».

Рикард, очевидно, прочитал содержание писем, отправленных мужчинами из России коллегам на Бродвее, 42. Взятые вместе, они нарисовали бы ужасающую картину деморализации и разобщенности внутри русского подразделения. Фармер Мерфи написал руководителю отдела рекламы Baker в Нью-Йорке 12 декабря, что «машина по-прежнему сильно скрипит», что всем было известно, но затем он добавил этот макиавеллиевский поворот: «В настоящее время между Лонерганом и Хаскеллом почти открытый разрыв, и каждый, кажется, пытается укрепить себя с помощью других элементов организации. Всегда будут такого рода интриги и «кухонные шкафчики», где устраивается небольшой суд и кто-то пытается играть в короля». Больше никто в Москве, кажется, даже не намекал на борьбу за власть между двумя полковниками, но независимо от того, были сплетни Мерфи пустыми или нет, для Бейкера это была еще одна веская причина совершить визит в Москву, который он планировал на следующий месяц.

Браун доберется туда первым, из Лондона. В тот момент, когда все шоу, казалось, вот-вот развалится, и с неизбежностью выделения конгрессом средств на помощь России, он отправился в Ригу на второй неделе декабря, чтобы встретиться с Хаскеллом, чтобы решить вопросы персонала и политики и предложить общее решение кризиса АРА, которое он рассматривал в течение некоторого времени. К настоящему времени ситуация еще больше обострилась в результате некоторого деликатного вопроса, связанного с более священной лояльностью, чем армия или АРА; а именно, недавнего визита в Москву миссис Хаскелл.

АРА установило закон, по которому женам гуманитарных работников не разрешался въезд в Россию, но это не помешало бесстрашной Уиннифред Хаскелл приехать в Москву навестить своего мужа. Руководство АРА было обеспокоено, во-первых, тем, что этот акт вызовет негодование среди мужчин и, во-вторых, тем, что это вдохновит подражателей. Прибыв в Ригу, непосредственной задачей Брауна было убедиться, что миссис Хаскелл совершила свое последнее подобное пребывание в России. Он и Хаскелл битый час боролись с проблемой, очевидно, не сумев прийти к решению. Осажденный полковник, на которого оказали давление, чтобы он сократил ее визит, объявил, что предпочел бы сражаться с АРА двадцать дней, чем со своей женой двадцать лет.

В этом новом раунде рижских переговоров приняли участие Браун, Хаскелл, Кэрролл и, из Рижской миссии, Миллер, к которому полковник никогда не испытывал симпатии, и наоборот. После этого Браун почувствовал, что все прошло хорошо. «Это выглядело как Ике в старые добрые времена — видеть, как они обсуждают вопросы политики в процессе работы». Затем он сопровождал сотрудников в Москву, где ему удалось добиться от Хаскелла рекомендации привлечь Сирила Куинна в качестве второго исполнительного помощника, дополняющего Лонергана. Имя Куинна упоминалось в подобном контексте с того самого момента, как Лондон впервые узнал о недовольстве внутри российского подразделения. У него был большой опыт работы в организации, в том числе в качестве помощника Брауна в лондонском офисе, а с июля 1921 года — в качестве главы представительства в Польше. Таким образом, он был хорошо известен большинству людей с опытом работы на европейском театре военных действий, которые в целом любили и уважали его. Куинн был наделен определенными личными качествами, которых не хватало Лонергану, самое главное — способностью управлять единомышленниками. Что имеет решающее значение, капитан Куинн служил под командованием Хаскелла во время Великой войны, и полковник высоко ценил его способности.

Таким образом, Куинн обладал уникальной квалификацией для преодоления разрыва между армией и АРА и сплочения российского подразделения. Еще 15 октября Браун предложил Рикарду идею назначить Куинна на должность помощника руководителя. «Если бы он мог занять место Лонергана, я был бы совершенно удовлетворен тем, что шоу будет идти так, как мы хотим». В то время считалось нереалистичным думать, что Хаскелл согласится заменить своего начальника штаба. Однако к декабрю, возможно, измотанный бесконечными интригами, полковник был готов к смене персонала, и достижением Брауна стало то, что он представил ему это таким образом, чтобы это выглядело как его собственная идея.

Браун был чрезвычайно доволен назначением Куинна. Вернувшись в Лондон 16 декабря, он написал Рикарду, что это стало «большим шагом в сторону от военной организации». О том, чтобы избавиться от самого Хаскелла, не могло быть и речи, но Куинн, возможно, сможет повысить качество операции до стандартов администраций. «Наша функция — сделать так, чтобы шоу проходило как работа АРА на 100 %, если это возможно».

Как оказалось, твердая рука Куинна сыграла решающую роль в конечном успехе русской миссии, но эта фаза истории могла развернуться только после того, как Кэрролл и Лонерган практически одновременно покинули сцену, каждый из которых был повержен в результате грандиозных актов саморазрушения.

Длинный фитиль, ведущий от этой бомбы, был подожжен неким Томасом Дикинсоном посредством письма, которое он направил Гуверу из Риги 7 января, сразу после своей отставки из русского подразделения. На единственной машинописной странице Дикинсон сделал несколько шокирующих заявлений о ситуации, которую он оставил после себя в России, среди них о том, что миссия АРА находится во власти Эйдука и его полномочных представителей; что следствием американской помощи стало укрепление советской власти; и что голод в России был «экономическим», а не «естественным», что означает, что он был вызван политикой советского правительства и подразумевает, что она все еще в силе.

Гувер счел содержание этого отчета достаточно тревожным, чтобы оправдать принятие экстраординарных мер. Он поручил Брауну организовать запрос подписанных заявлений членов московского штаба — «не только мнений Хаскелла» — о том, как обстоят дела в отношении помощи России. «Если заявления доктора Дикинсона правдивы, то все заверения, которые мы дали американской общественности, необоснованны».

Дикинсон получил степень доктора философии по английскому языку в Университете Висконсина, был автором двух пьес и трех книг о театре в Америке и Великобритании и отредактировал несколько томов пьес, прежде чем, в возрасте сорока лет, использовать свои писательские таланты на службе Управления продовольствия США в Вашингтоне в 1917 году. Оттуда он продолжил работать, с 1919 по 1921 год, в парижской, а затем нью-йоркской штаб-квартире АРА, где в 1920-21 годах написал пятитомную историю европейских операций АРА. Это исчерпывающе подробное исследование, подготовленное к публикации компанией Macmillan, дошло до стадии проверки, прежде чем было отозвано АРА, предположительно по политическим причинам, возможно, из-за пыли, поднятой собственным издательским подвигом Тома Грегори. Новым заданием Дикинсона было написать историю российской операции, что объясняет его назначение в отдел связи в Москве.

Человек, способный подготовить такую колоссальную рукопись, не собирался ограничиваться одностраничным письмом на столь взрывоопасную тему. Дикинсон более подробно осветил это в «Кратком обзоре операций российского подразделения A.R.A. в России», десятистраничный меморандум, который он заранее отправил в нью-йоркский офис из Европы. Его кардинальным моментом было то, что раскол между офицерами Регулярной армии и старыми бойцами АРА, последние из которых считались более высокого калибра, наносил неизмеримый вред российской миссии. Ни одна из сторон намеренно не пыталась саботировать другую, «но пропасть настолько глубока, что ее невозможно преодолеть».

Впервые в официальном документе АРА Хаскелла обвинили в недостатке твердости в его отношениях с советским правительством. «Директор российского подразделения с самого начала взял на себя бремя доказательства того, что Администрация политически респектабельна. Это привело к появлению чрезмерной осторожности и стало создавать эффект робости. Я считаю, что это было ограничивающим фактором для воображения и адаптации администрации к российским потребностям». Хаскелл не смог понять разницу между «политической агрессивностью, которая была табу, и агрессивностью в облегченном виде». Он должен был проводить политику «дружеской смелости в готовности помочь», но вместо этого позволял правительству запугивать АРА.

Российское правительство с самого начала нанесло удар американцам. С тех пор они держат американцев с поднятыми руками. Политика заключалась в том, чтобы относиться ко всему с подозрением, давать мало и ни за что не быть благодарным. Поступая таким образом, они постоянно ставили Администрацию в положение просителя… Скрытым оружием в набедренном кармане российского подразделения был вывод войск, скрытым оружием, которое носило советское правительство, были «суммарные действия», которые смутно предполагали «высылку». Из двух нет сомнений, что первое было лучшим оружием. Набросившись на директора с самого начала, правительство показало, что он боится применять свое оружие. С тех пор советское оружие всегда было наполовину на виду, и советская позиция стала более провокационной.

Лозунг Хаскелла: «Мы не можем уволиться ради Гувера» — соответствовал оборонительной позиции, в то время как обстоятельства требовали настроя на наступление. Боло рано обнаружили, что могут позволить себе быть «грубыми, скупыми на сотрудничество и похвалу, назойливыми, подозрительными, высокомерными в отношении… Потому что они считают, что американцы боятся уходить».

Дикинсон считал, что Кремль был настолько «остро чувствителен к общественному мнению в Европе и Америке», так стремился «доказать свою респектабельность», что АРА одержала верх. «Отзыв АРА по вопросу, связанному с благосостоянием российского народа, если бы этот вопрос был четко сформулирован и задокументирован, был бы фатальным для советской власти. Но они бы не допустили возникновения этой проблемы. Они бы не допустили ухода». Этот анализ преувеличил чувство уязвимости большевиков, неверно истолковал их политические приоритеты и в любом случае упустил из виду их склонность к поведению, наносящему ущерб их собственным интересам. Более того, в нем не было учтено политическое давление, оказываемое на АРА в американском тылу. Дикинсон, однако, только разогревался.

Эйдук и его комиссары, по его свидетельству, превратились в «машину для совместного управления». Первой ошибкой было разрешить главному полномочному представителю иметь офис в том же здании, что и директору АРА. С тех пор это коммунистическое создание обвивало своими щупальцами нервный центр организации. «Все, что требуется Администрации, должно поступать через офис Полномочного представителя, будь то книжный шкаф, стул, коробка гвоздей, билеты на трамвай для московского персонала, командировочные приказы, распоряжения об инспекционных поездках и разрешение на проведение расследований и фотосъемку».

Еще хуже была ситуация в округах, где каждый руководитель, перегруженный работой, находился во власти агентов Эйдука: «одинокий американец, окруженный людьми, которые в совершенстве знают свою область».

Ответственность за это плачевное положение дел лежала на Хаскелл, политике которой не хватало «той широты инициативы, той щедрости предложений и советов, той гибкости ресурсов», необходимых для успеха такого масштабного предприятия. По какой-то причине Дикинсон предпочел не называть обвиняемого по имени. «Режиссер бесцветен. Он не имеет отношения к правительству и российскому народу. Его влияние не ощущается в его собственной организации».

В то же время было заявлено, что на Лонергана, обозначенного только как «глава исполнительной власти», «возложили слишком много ответственности. Трудолюбивый, временами вспыльчивый и невоздержанный в личных привычках». Точный смысл сказанного Дикинсоном здесь подсказывается прямым утверждением, найденным на той же странице: «В группе в целом (понимаются явные исключения) слишком много пьют. Московское подразделение производит впечатление вечеринки». Это подтверждается замечанием о том, что «старая группа A.R.A. во всех отношениях намного лучше, чем военная группа».

Неясно, было ли это скандальное мнение показано Гуверу, но, несмотря на это, личное письмо Дикинсона привлекло его внимание, и он хотел получить ответы на некоторые вопросы. Браун передал Хаскеллу инструкции Гувера по опросу мнения московского персонала по ряду деликатных тем, и хотя никаких объяснений этой необычной просьбы дано не было, люди на Спиридоновке, 30, сразу догадались, что за этим стоит. Хаскелл телеграфировал Брауну в ответ: «Я надеюсь, что вы не основали свое беспокойство на каких-либо заявлениях, сделанных доктором Дикинсоном, чьи многочисленные особенности и общее отношение во время пребывания в России убеждают меня, что он некомпетентен в непредвзятом и точном отчете о ситуации. Он покинул Россию в угрожающем настроении».

Говорили, что Хаскелл чувствовал себя униженным и обиженным из-за того, что Дикинсона воспринимали всерьез, потому что он знал, что это косвенно ставило под сомнение его суждения. В свою защиту он привел показания московского лоялиста, который решил, что «ни один полностью здоровый человек» не мог вызвать у Шефа полиции таких опасений. Таким образом, они бросали тень на психическое здоровье Дикинсона, что является проверенным временем методом дискредитации своего врага, хотя в данном случае обвинение, возможно, не было полностью необоснованным. Моуэтт Митчелл из лондонского офиса был в Москве несколько недель спустя и услышал достаточно, чтобы убедить себя в том, что Дикинсон действительно перегнул палку. Из того, что он сказал Брауну, складывается впечатление, что бывший драматург все-таки не совсем отказался от театрального искусства:

Кстати, здесь ходит много историй, которые доказывают, что Дикинсон был немного параноиком — у него были приступы плача, он садился на пол и устраивал истерику в кабинете Хаскелла, потому что он не получал лечения, на которое, по его мнению, имел право, нецензурно выражался с одним из мужчин в Самаре, в результате чего его опрокинули на спину, и так далее. Неудивительно, что присутствующие здесь люди обижены на его критику — и они сразу же определили источник телеграммы Шефа.

Независимо от того, был Дикинсон сумасшедшим или нет, Гувер нуждался в подтверждении того, что его утверждения не имеют под собой оснований. Браун решил отреагировать на опасения шефа, телеграфировав ему напрямую 5 февраля. Да, он верил, что, спасая жизни, американская помощь голодающим оказала неизбежный эффект стабилизации советского правительства. Что касается того, контролировало ли это правительство АРА:

«Тенденция передавать управление в руки россиян, по-видимому, верна и, возможно, когда-то была в значительной степени верна и почти наверняка была направлена на это». Тем не менее, российскому подразделению теперь удавалось держаться самостоятельно, и не было никаких сомнений в том, что «наши основные рабочие места — кормление детей и денежные переводы продуктов питания — продвигаются вперед, и что мы сейчас выполняем эту работу и будем продолжать это делать».

Браун предположил, что голод был вызван «экономическими причинами в прошлые годы в сочетании с нынешними естественными причинами». Вопрос Гувера о происхождении голода был далек от чисто академического. Он, очевидно, понял использование Дикинсоном слова «экономический» как означающее, что нынешняя катастрофа, которая была вызвана не просто прошлыми действиями большевиков, была увековечена продолжающейся политикой, такой как конфискация зерна, даже когда АРА импортировала продовольствие в страну. Браун возразил, что, по крайней мере, на бумаге налог московского правительства на крестьян составлял всего лишь стандартные 10 процентов от их продукции — что и близко не соответствует масштабам военных реквизиций коммунистов.

Хаскелл в своей первой телеграмме Гуверу в октябре недвусмысленно заявил, что голод был в первую очередь результатом правительственной эксплуатации крестьянства, отвергая как «нелепое» предположение о том, что в значительной степени виноваты засуха или военные операции. Но в телеграмме от 15 февраля, отправленной по запросу инквизиции Гувера, он утверждал, что голод был вызван главным образом «естественными» факторами, усугубленными экономическими. В других вопросах тон полковника был вызывающим. Он отверг идею о том, что АРА находится под каблуком у большевиков, и заявил, что советское правительство «абсолютно» придерживается Рижского соглашения. Ни Хаскелла, ни его сотрудников не попросили ответить на вопрос о том, способствует ли американская помощь укреплению советской власти, поскольку Лондон счел этот вопрос слишком деликатным, чтобы передавать его в Москву телеграммой.

Для того, чтобы опросить американский персонал в соответствии с требованиями Начальника, Хаскелл распространил анкету среди всех начальников подразделений и районных руководителей. Позже лондонский офис выразил сомнение относительно ценности этого опроса, посчитав, что вопросы были сформулированы в наводящем ключе. Что касается важнейших вопросов, то большинство респондентов согласились с Хаскеллом в том, что массовый голод был вызван в основном естественными причинами, и большинство объяснило отсутствие помощи советского правительства нехваткой продовольствия и хаосом, а не недоброжелательностью. Один только Кэрролл отказался участвовать в упражнении, утверждая, что вопросы были несправедливыми, потому что «они предполагают комментарии подчиненных за подписью о работе директора». Он воспользовался случаем, чтобы замолвить словечко за RAKPD, что звучит странно извращенно, учитывая тот факт, что каждый второй американец в России задолго до этого признал, что структура комитета опасно неподходящая для России.

Когда профессор Кулидж прибыл в Вашингтон, у него состоялся разговор с Гувером о деле Дикинсона. Позже, 9 марта, он телеграфировал Хаскеллу, заверяя его, что шеф полностью доверяет ему и его работе: «запрос относительно заявления Дикинсона сделан не для того, чтобы поразмышлять над вами, а в рамках подготовки к защите здесь против невротика». Такая интерпретация имеет определенные преимущества. Дикинсон был известен в организации как человек темпераментный; в течение предыдущих двух лет он периодически увольнялся из организации. Чиновники АРА, похоже, нервничали из-за того, что он распространит свои замечания о российском подразделении и создаст пиар-катастрофу.

Так получилось, что он опубликовал серию колючих, но в целом безобидных статей в New York Herald Tribune, которые были одобрены специалистами по рекламе на Бродвее, 42. Он покинул АРА 1 марта, его сменил на посту официального историка русской миссии Гарольд Фишер, в чьей солидной книге ничего не говорится об опасных разногласиях внутри подразделения, театральности Дикинсона или скандальном поведении многочисленных борцов с голодомором.

Чему бы еще это ни послужило, дело Дикинсона впервые выдвинуло на первый план вопрос о том, противостоял ли Хаскелл большевикам. Факт, однако, в том, что любой, кто командовал операциями по оказанию помощи в России, был бы ограничен репутацией Гувера — и, следовательно, АРА — как антибольшевика. С самого начала российское подразделение было автоматически переведено в оборону, обремененное необходимостью постоянно демонстрировать советскому правительству, а также бдительным американцам, что оно играет честно.

Полковник и его сторонники защищали свою сдержанность как благоразумный реализм. Хотя некоторые из его сотрудников неоднократно убеждали его обратиться через голову Эйдука к Ленину, Троцкому, Чичерину или, по крайней мере, к Каменеву, он решил, что, поскольку сомнительный латыш способен причинить АРА большие неприятности, имеет смысл действовать через него и обращаться к вышестоящему руководству только по жизненно важным вопросам. В противном случае режиссер оказался бы в действительно затруднительном положении, оказавшись в «плачущем волке».

Единственным, кто пришел к определенному мнению по этим вопросам, был Митчелл, которого отправили из Лондона в Москву на третьей неделе февраля, чтобы оценить ситуацию внутри российского подразделения после взрыва в Дикинсоне. К тому времени первая американская кукуруза уже почти достигла Волги, и становилось критически важным сплотить ряды до того, как кукурузная кампания начнется всерьез. Митчелл, который лично знал всех руководителей миссии, отправлял Брауну пространные отчеты во время своего длительного пребывания в России — лаконично написанные информативные отчеты о игре личностей в московской штаб-квартире. В конечном итоге они достигли заядлого, хотя и ограниченного круга читателей в штаб-квартире в Нью-Йорке, откуда несколько экземпляров были незаметно переданы бывшим членам АРА к западу от Гудзона.

Конечно, у Митчелла был отличный материал для работы, начиная с непостоянной миссис Хаскелл, которая снова стала объектом споров: она собиралась вернуться в Россию, и Митчеллу пришлось убедить ее мужа запретить ей повторный визит. Полковник, похоже, предпочел бы разобраться со всей ЧК. «Мне действительно наплевать, придет она или нет — я выставил ее однажды и больше не стал бы спорить с ней на эту тему ни за какие принципы в мире».

Это была первая поездка Митчелла в Россию и, следовательно, его первый взгляд на АРА-шоу, проводимое Хаскелл. Он очень быстро понял точку зрения Дикинсона о неэффективности режиссера в сдерживании большевиков, как он объяснил Брауну 23 февраля. «С тех пор, как я здесь, я накапливаю атмосферу мешающего действия этой системы связи». Хаскелл, по его мнению, был слишком склонен верить советским людям на слово и «недостаточно склонен оказывать постоянное давление, которое является единственным способом добиться достижений». Он, похоже, не понимал, что «он может получить все, что захочет, если только будет настаивать на этом». Способ АРА заключался в том, чтобы давить и упорствовать — «агрессивность в облегчении» Дикинсона — но это явно был не способ Хаскелла.

Чем дольше я здесь, тем лучше понимаю, с чем приходилось мириться таким людям, как Берланд, Грегг и Кэрролл — людям, которые всегда выходили вперед, требовали и получали то, что хотели, — в вопросе того, что им казалось неэффективностью и отсутствием удара. Их постоянный крик о том, что они могут получить все, что захотят, если им только будет позволено стремиться к этому.

Несколько дней спустя Митчелл признал, что российское подразделение не смогло бы обойтись без какого-либо офицера связи типа «Эйдук»; проблема заключалась в том, что Хаскелл не контролировал главного полномочного представителя, что, по мнению Митчелла, было подчеркнуто результатом последнего спора между двумя мужчинами. Возможно, под влиянием присутствия Митчелла Хаскелл решил обойти Эйдука и обратиться со своим делом непосредственно к Каменеву, которому он показал черновик телеграммы, адресованной Гуверу, в которой содержалась просьба уполномочить Шефа свернуть всю дальнейшую деятельность по оказанию помощи ввиду отсутствия сотрудничества со стороны правительства. По словам Митчелла, Каменев закатил истерику, умоляя Хаскелла не передавать его сообщение и обещая удовлетворить все невыполненные просьбы АРА, в том числе об улучшении связи с черноморскими портами и о другом месте жительства для американского персонала в Москве. Успех этого акта принудительной дипломатии, который предвосхитил решающее противостояние, которое состоится через шесть недель, нисколько не удивил Митчелла.

Так было каждый раз, когда он выходил на поле боя, и моя основная критика полковника заключается в том, что у него есть те же недостатки, что и у многих армейцев — вместо того, чтобы настаивать на полном и немедленном выполнении всегда и всячески, даже в мельчайших деталях, и таким образом гарантировать, что о более крупных вещах позаботятся как о само собой разумеющемся, он склонен пускать мелочи на самотек, а крупные накапливаться, пока не возникнет большая пробка, и тогда он впадает в «похоть» и начинает раскачиваться во всех направлениях, а затем снова их исправляет, но с большой суетой и большим расходованием бранных слов и энергии, в то время как небольшое постоянное давление помогло бы делу двигаться гладко. Он не так внимательно следит за деталями шоу, как мог бы, и в результате в каком-то отделе дела могут пойти совсем плохо, прежде чем он что-либо узнает об этом, и тогда он поднимает скандал.

По мнению Митчелла, самой большой проблемой АРА в России была не ее репутация антибольшевика, а ограниченные способности ее директора.

Митчелл случайно оказался в Москве, когда Кэрролл и Лонерган встретили свой конец, падение каждого из них было смягчено демоническим алкоголем. Похоже, что Лонерган устроил большую рождественскую вечеринку после того, как Хаскелл уехал из России на праздники. Как Митчелл узнал на месте преступления, которое стало известно как «рождественский инцидент», сильно пьющий исполнительный помощник «несколько раз в течение той исторической недели находился в состоянии комы».

Дикинсон послушно передал эту информацию Гуверу, побудив шефа направить Хаскеллу служебную записку от 16 февраля, в которой он выразил свою глубокую озабоченность сообщениями о неприемлемом поведении персонала, включая «отчет о запоях со стороны некоторых наших сотрудников в Москве». Мысль о том, что газеты заполучат такой материал, «вызывает у меня крайнюю тревогу», поскольку публикация истории такого рода запятнала бы всю репутацию американских усилий в России до такой степени, которую я не могу описать». Поэтому было «практически обязательным», чтобы Лонерган был освобожден от своих обязанностей и чтобы Куинн стал единственным адъютантом.

И еще одна вещь беспокоила Шефа: в штате Хаскелла преобладали католики. «У меня нет никаких предубеждений ни в каких религиозных вопросах, как вы знаете, но если мы хотим, чтобы в Соединенных Штатах был мир, нам нужно каким-то образом привлечь к работе немного протестантов». Так говорил Магистр чрезвычайных ситуаций.

Гувер доверил это письмо Гудричу, который собирался возвращаться в Россию. Пока губернатор не прибыл в Москву, Хаскелл понятия не имел, что Лонерган был обречен. Тем временем полковник сам был очень озабочен вопросом выпивки и русским подразделением, хотя особым объектом его пристального внимания был его заклятый враг Кэрролл. Месяцем ранее, 16 января, Хаскелл отправил Брауну конфиденциальную записку, касающуюся размещения Кэрроллом заказов на большое количество спиртных напитков, которые он импортировал вместе с товарными запасами комиссариата АРА. Посылки были отправлены в Москву на имя Кэрролла; на принимающей стороне он выполнял заказы коллег из АРА и получал платежи от них, очевидно, с незначительной прибылью, если таковая вообще была. Исключительное внимание Хаскелла к московскому персоналу указывает на то, что он был в неведении относительно обильных запасов виски и джина, регулярно поставляемых в районы, также, по-видимому, благодаря добрым услугам начальника отдела снабжения.

Хаскелл мог сослаться на параграф 27 Рижского соглашения, в котором говорится, что АРА «не будет импортировать алкоголь при поставках гуманитарной помощи», однако в Риге Литвинов дал неофициальное согласие на импорт спиртных напитков для личного потребления работниками гуманитарной помощи. Присутствовавший при этом Кэрролл, должно быть, сразу оценил виртуозные дипломатические способности советского комиссара — позже он скажет в свою защиту: «Я весь ара, но наполовину ирландец».

Осенью Хаскелл приказал прекратить использование московского магазина для импорта спиртных напитков, которые он хотел исключить из бухгалтерии АРА, но в середине января что-то или кто-то сообщил полковнику о том, что эта практика продолжается. Он считал, что это, как он сказал Брауну, настолько сложная тема, что это создаст огромное количество проблем и замешательства, если какие-либо критики захотят извлечь из этого негативный капитал. Вы можете себе представить, что бы мы все почувствовали, прочитав однажды утром в нью-йоркских газетах, что ограниченный транспорт России использовался для доставки «выпивки» американским чиновникам по оказанию помощи в Москве, в то время как дети голодают в долине Волги, а у умирающих не хватало лекарств из-за нехватки транспортных средств.

В тот момент Хаскелл только что вызвал Кэрролла в свой офис и сказал ему, чтобы он продавал свой ром любым способом, кроме как через АРА. Однако было бы неплохо, если бы кто-то, приехавший из Лондона, пожелал принести бутылку для коллеги внутри, замечание, которое выдает шокирующее невежество директора относительно грандиозного потребления спиртных напитков, происходящего во всем российском подразделении. В любом случае, полковник потребовал, чтобы все дальнейшие заказы спиртных напитков из Лондона были отменены, и Браун полностью поддержал его.

Истории о подвигах Кэрролла, включая примечательное выступление во время рождественской «той исторической недели», не оставляют сомнений в том, что его участие в бизнесе импорта спиртных напитков было чем-то большим, чем просто проявлением вежливости по отношению к коллегам по оказанию помощи. Независимо от того, повлияло ли выпивка на его эффективность на работе, все видели, что он сдает. Митчелл совершенно неожиданно сообщил Брауну, что, к сожалению, вынужден сообщить, что Кэрролл сильно оступился, настолько сильно, что, когда в следующем месяце он уйдет в отпуск, у него не будет работы, на которую он мог бы вернуться. Будничный тон этого заявления указывает на то, что Митчелл считал такое наказание заслуженным, а это значит, что Кэрролл, должно быть, действительно достиг дна, потому что двое мужчин были лучшими друзьями.

Итак, дни Кэрролла в российской миссии были сочтены. Примерно в это же время, 9 марта, Гудрич прибыл в Москву с письмом, которое решило судьбу Лонергана. Гудрич — не случайно печально известный синекожий в глазах американского персонала — получил новую информацию во время своей остановки в Риге, которую он почувствовал настоятельную необходимость передать Гуверу, прежде чем возобновить свое путешествие. Оказалось, сообщил возмущенный губернатор, что Кэрролл тоже был замешан в этих рождественских попойках; на самом деле он выпил даже больше, чем неутолимый Лонерган, но сумел удержаться на ногах или, по крайней мере, в сознании, поскольку «казалось, что он способен нести более тяжелый груз, чем некоторые другие». Хаскелл по-прежнему понятия не имел о том, что произошло в его отсутствие на Рождество, Гудрич проинформировал шефа, и Куинн не чувствовал, что сможет довести это до сведения полковника после его возвращения в Москву из-за «своеобразной иерархии» в штаб-квартире.

Все это и многое другое Гудрич выяснил в Риге как у тамошних сотрудников АРА, так и у гуманитарных работников, которые недавно были в России. Что касается Лонергана, губернатор узнал, что он также виновен в том, что поддерживал незаконные отношения с русской женщиной, содержал ее в квартире недалеко от своей резиденции в АРА. Затем был случай с Сондерсом из Петрограда, который часто напивался и общался с проститутками в штаб-квартире АРА. Кроме того, Шеф должен знать, что один из солдат Хаскелла напился на вечеринке, устроенной Эйдуком, и попытался причинить физический вред профессору Кулиджу. Кроме того, он должен быть в курсе многочисленных слухов о том, что несколько сотрудников службы помощи были вовлечены в спекуляции.

Этот сборник откровений лег в основу официального меморандума специального следователя Гудрича председателю Гуверу — и это еще до того, как губернатор прибыл в Гоморру.

Без сомнения, Гудрич услышал достаточно, чтобы захотеть настаивать на отлучении от церкви Кэрролла, а также Лонергана, но он был избавлен от хлопот, прибыв в Москву через шесть дней после того, как начальник снабжения достиг конца пути. Хаскелл, Куинн и Митчелл обдумывали, как лучше понизить в должности или сместить своего своенравного коллегу, когда он сам решил проблему, открыто раскритиковав обращение директора с Эйдуком в присутствии сторонника армии. Этот человек обратился прямо к Хаскеллу, который «полностью взорвался» и сразу же уволил этого неподчиняющегося. Чтобы сделать это официальным, полковник издал Специальный меморандум № 66:

В связи с его неспособностью понимать обязанности, связанные с его должностью в штате Директора в России, и, кроме того, из-за сохраняющейся некомпетентности в ведении Отдела снабжения, несмотря на неоднократные сокращения объема его работы, г-н Филип Х. Кэрролл освобожден от дальнейших обязанностей в Американской администрации помощи в России и отправится первым попавшимся транспортом в Лондон.

Хотя к тому моменту все пришли к пониманию, что Кэрролл должен уйти, особенно строгая манера его увольнения ошеломила руководителей АРА. Митчелл написал Брауну, что формулировка приказа Хаскелла неприемлема и нельзя допустить, чтобы она испортила заслуживающий уважения послужной список Кэрролла в АРА. В письме Бейкеру в Нью-Йорк Браун подтвердил, что освобождение Кэрролла было оправданным, но, о Господи! это могло быть сделано совсем по-другому, учитывая прошлую службу и лояльность этого человека и экстраординарные условия начала работы, о которых мы говорили «до тошноты». Это похоже на случай двух несовместимых душ, которые не смогли сойтись вместе, учитывая этот фон; но к этому можно было подойти гораздо более великодушно и непредвзято.

Рикард назвал специальный меморандум Хаскелла «жестоким приказом», который затруднил бы АРА привлечение Кэрролла к работе в других подразделениях организации: «я не понимаю его душевного состояния, когда он публикует более или менее публичный документ такого рода».

Затем настала очередь Лонергана. Как только Гудрич представил цензорное письмо шефа, у Хаскелла не было выбора, кроме как уволить своего невоздержанного руководителя. Когда 12 марта Лонергану сообщили эту новость, он тяжело воспринял ее, особенно учитывая тот факт, что она была вызвана чем-то, что произошло двумя с половиной месяцами ранее и детали чего он, вероятно, мог припомнить лишь смутно. Оценка Митчелла заключалась в том, что Лонерган «привык периодически напиваться всю свою жизнь, и вина Хаскелла в том, что он привел его и оставил ответственным, больше, чем в том, что он просто вел себя естественно».

«Уборка дома» Хаскелла, которая наделила разностороннего Куинна значительным авторитетом, будет иметь большое значение для преодоления разрыва между армией и АРА в российском подразделении. И хотя ему не удалось изгнать дух Бахуса из миссии, он, по крайней мере, позволил Гуверу утешиться этой иллюзией. Беспокойство шефа о том, что личное поведение его сотрудников по оказанию помощи в России может вызвать у него большие неприятности в Соединенных Штатах, было вполне обоснованным. Американская сцена фактически стала благодатной почвой для скандала вокруг АРА.

ГЛАВА 7. «ТЫЛ»

Поскольку среди должностных лиц АРА по обе стороны Атлантики росло беспокойство по поводу тревожных разногласий внутри российского подразделения, Браун написал Билли Поланду в нью-йоркский офис: «Шеф назначил Хаскелла, который хорошо известен в Америке, вокруг него была создана большая шумиха, и мы ни в коем случае не можем допустить возникновения каких-либо трений или каких-либо действий, которые могли бы вызвать комментарии или скандал в отношении АРА в Америке».

Польше не нужно было ничего из этого сообщать. Со своего наблюдательного пункта на Бродвее, 42 он прекрасно понимал, что негативная огласка поведения американских работников гуманитарной помощи в Москве может легко перерасти в кошмар по связям с общественностью для АРА дома. Гувер и его миссии по пересмотру решений в прошлом подвергались изрядной общественной критике, но эта операция не была похожа ни на одну другую, потому что в ней были задействованы два громоотвода — Россия и большевизм.

В течение последних двух десятилетий девятнадцатого века, после более чем столетия сердечных, хотя и отдаленных российско-американских отношений, у американцев начало формироваться особое отвращение к царскому правительству, поскольку они познакомились с проявлениями его авторитарного характера. Доказательства прибыли к американским берегам в виде десятков тысяч российских евреев, которые бежали со своей родины, спасаясь от погромов после убийства царя Александра II в 1881 году. Официальные отношения соответственно ухудшились до такой степени, что в 1911 году США Конгресс в одностороннем порядке отменил свой торговый договор с Россией, заключенный в 1832 году?

Те американцы, которые хоть как-то задумывались над подобными вопросами, возлагали вину на деспотическую политическую систему России, а не на страдающие массы, которые это пережили. Это восприятие состояния России было, пожалуй, наиболее ярко сформулировано вскоре после падения дома Романовых в марте 1917 года, когда президент Вильсон сделал свои опрометчивые замечания о том, что демократический «естественный инстинкт» русского народа вот-вот проявит себя теперь, когда чужеродная автократия «сброшена»; что новая Россия будет «подходящим партнером лиги чести» в войне за «обеспечение безопасности мира для демократии». Такие ожидания, как бы широко они ни разделялись американской общественностью, были жестоко и совершенно разочарованы, поскольку политическая власть в России распалась, Восточный фронт рухнул, и большевики пришли к власти, подписав сепаратный мир с Германией.

Это было незадолго до того, как большевизм стал Невыразимой вещью для американцев, которые были шокированы сенсационными газетными статьями о национализации женщин и массовом внебрачном рождении детей, а также леденящими кровь рассказами о Красном терроре и варварствах Гражданской войны. Все это происходило там, но вскоре выяснилось, что американцы поверили, что столкнулись с призраком русского большевизма в своих собственных городах. Страх, который это вызвало, и чрезмерные действия правительства, которые это спровоцировало, дошли до нас как Красная паника 1919-20 годов.

Его прологом стали растущие промышленные волнения зимой 1918-19 годов, кульминацией которых стала всеобщая забастовка в Сиэтле в первую неделю февраля. Затем последовала серия публичных слушаний продолжительностью в месяц, проведенных в феврале-марте судебным подкомитетом Сената США по расследованию «большевистской пропаганды», которые на 1200 страницах опубликованных свидетельских показаний и других свидетельских показаний документируют душевное состояние официального Вашингтона, пытающегося разобраться в Красной угрозе. «Большевистский», «анархист», «радикал», «социалист», «коммунист», «красный» — ярлыки применялись беспорядочно пятью ничего не понимающими сенаторами и большинством из двух десятков свидетелей, некоторые из которых недавно покинули Красную Россию, которые свидетельствовали о природе большевистского зверя и угрозе, которую он представлял для «цивилизации» в Америке. Сенаторы задавались вопросом, могло ли это произойти здесь?

Паника как таковая началась с обнаружения так называемых первомайских бомб, всего тридцати шести, отправленных по почте из одного источника различным действующим и бывшим правительственным чиновникам. Дозвонились только двое: одно было доставлено в офис мэра Сиэтла, другое, единственное сработавшее устройство, прибыло в дом бывшего сенатора в Атланте, где его открыла горничная, потерявшая при взрыве обе руки. Впоследствии в местных почтовых отделениях были обнаружены еще тридцать четыре бомбы в посылках.

Первомай сам по себе был необычайно активным, поскольку массовые собрания, митинги и шествия привели к беспорядкам, когда участники шествия, поднявшие красный флаг, спровоцировали антирадикальное насилие. 2 июня было особенно насыщенным событиями. Поздно вечером анархисты устроили взрывы в общественных зданиях и частных домах федеральных судей, бизнесменов и политиков — наиболее впечатляюще в Вашингтоне, округ Колумбия, в резиденции генерального прокурора А. Митчелла Палмера, лидера антикрасного крестового похода. Спровоцированный таким образом генеральный прокурор начал так называемые «рейды Палмера» против подозреваемых радикалов. В Нью-Йорке законодательное собрание штата учредило комитет Ласка, который провел свои собственные антирадикальные расследования и организовал серию сенсационных рейдов, в первую очередь на советское бюро в Нью-Йорке.

В декабре 249 самых отъявленных радикалов, схваченных в ходе этих операций, включая «Красную королеву» Эмму Голдман, были препровождены в гавань Нью-Йорка и погружены на армейский транспортный корабль, получивший название «Советский ковчег», который отплыл в Ханго, Финляндия, откуда изгнанники могли отправиться на родину большевизма. Таким образом, самые американские гражданские свободы подверглись жесткой критике во имя «100-процентного американизма».

«История красной паники» Роберта К. Мюррея 1955 года имеет подзаголовок «Исследование национальной истерии, 1919–1920», который, похоже, был вдохновлен антикоммунистическим бредом, охватившим страну, когда он писал свою книгу. Поскольку, как понял Мюррей, по сравнению с событиями, связанными с неким сенатором от Висконсина, предыдущий эпизод имел второстепенное значение. В the Red Scare просто не было особого страха; и, как показывает Мюррей, в the red spectre в 1919 году не было особого смысла.

Выделяется одна нить преемственности. В 1919 году Палмер назначил Дж. Эдгара Гувера главой нового Отдела общей разведки Бюро расследований Министерства юстиции. Мюррей говорит нам, что Красная паника «создала» бюро, положив начало его эволюции в направлении ФБР современной эпохи. Следователь Гувер, в задачу которого входил сбор информации о деятельности радикалов в Америке, все еще был бы на месте в 1950-х годах, чтобы питать фантазии сенатора Маккарти, как он питал фантазии генерального прокурора Палмера.

Что касается другого Гувера, возглавлявшего крестовый поход против распространения большевизма в зарубежных странах, то он даже не попал в указатель в книге Мюррея. Председатель АРА расценил все это дело как вызывающее замешательство неамериканское. Можно видеть, что его суждение было подытожено Фишером, который написал, что волнение, вызванное Красным Испугом, было «таким же гротескным, как ужас слона при виде мыши…».

К 1921 году популярное американское отношение к русским эволюционировало до такой степени, что продвигать их Уилсону как инстинктивно демократических было бы трудно. Фишер отмечает, что «русский и большевик были терминами, которые быстро приобретали одинаковый оттенок» в сознании американцев. Большевистский режим продержался у власти четыре года, достаточно долго, чтобы его можно было сравнить с его недемократическим царским предшественником, и некоторые американцы, похоже, пришли к выводу, что русский народ, в конце концов, получил такое правительство, какого он хотел и, следовательно, заслуживал. Фишер говорит нам, что «русские зверства теперь были так же дороги любителям сенсаций в прессе и на трибуне, как и немецкие зверства несколькими годами ранее».

Это стирание грани между правителями России и управляемыми помогает объяснить неприятие помощи голодающим, проявляемое явным меньшинством американцев, которые задавались вопросом, почему их страна должна обеспечивать, по выражению дня, «суп с орехами». Другие, возможно, убежденные в жизненно важном различии между режимом и народом, обеспокоены тем, что американская помощь России, хотя и даст средства к существованию невинным детям, в то же время послужит легитимизации, укреплению или даже спасению морально, политически и экономически обанкротившегося советского правительства.

Некоторые из этих обеспокоенных американцев обратились по этому вопросу непосредственно к Гуверу, среди них бостонский бизнесмен по имени Джеймс Макнотон, который считал, что Соединенные Штаты должны дать большевикам понять, что «мы вмешаемся с применением военной силы, если они не будут вести себя так, как ведет себя цивилизованный мир». Ответ Гувера был таким, который он чувствовал себя вынужденным повторять неоднократно в течение первого года миссии: «Мы должны проводить некоторое различие между русским народом и группой, захватившей правительство».

У. Хьюм Логан, президент Dow Co., жаловался Гуверу в мае 1922 года из своей штаб-квартиры в Луисвилле, что у Америки нет причин отправлять продовольствие на миллионы долларов в Россию, когда эта страна «приглашает незамужних женщин стать матерями» и содержит большую постоянную армию. «Мне кажется, помогая России, мы усиливаем опасного врага». Гувер мягко проинструктировал: «Я думаю, вам нужно будет мысленно отделить 200 000 коммунистов в России от 150 000 000 русских людей». Такие предупреждения были бы оправданы, утверждал он, если бы целью АРА было восстановление российской экономики или стабилизация политической ситуации в интересах большевиков, тогда как фактически ее единственной целью была помощь голодающим.

Фактически, к тому моменту — через три месяца после предупреждения Дикинсона о том, что американская помощь укрепляет советское правительство, — Гувера, должно быть, начали одолевать собственные сомнения, хотя он, похоже, все еще верил, как, возможно, и большинство американцев, что кормление русских в конечном итоге приведет к ослаблению их привлекательности и, что еще лучше, их терпимости к большевизму. Время покажет. В любом случае, в отличие от мистера Логана, мало кто из американцев был обеспокоен тем, что самый опытный антибольшевик страны играл на руку красным в Кремле. Гувер был застрахован от подобных подозрений точно так же, как полвека спустя безупречные антикоммунистические качества Ричарда Никсона однозначно позволили ему совершить исторический президентский визит в Красный Китай.

Несколько недоброжелателей усомнились в искренности гуманизма Гувера. Самым громогласным из них был капризный сенатор Томас Э. Уотсон, демократ от Джорджии, сторонник Гувера и АРА, которую он регулярно осуждал как организацию «профессиональных благотворительных брокеров», которая в очередной раз вводит в заблуждение Конгресс США и американский народ.

Человеком, ответственным за парирование ударов таких, как сенатор Уотсон, был Бейкер, возглавлявший отдел рекламы АРА в Нью-Йорке. После нескольких лет работы в спорном бизнесе по оказанию помощи голодающим АРА приобрела большой опыт в области связей с общественностью. Непрерывный поток пресс-релизов, сгенерированных в Москве и Нью-Йорке, вдалбливал в сознание американского народа мысль о том, что их сотрудники по оказанию гуманитарной помощи были на высоте, раздавая жизненно необходимые продукты питания многим тысячам голодающих российских детей с типично американской эффективностью. Тем временем местные газеты разместили ободряющие тематические материалы о вкладе их конкретных мальчиков на фронте борьбы с голодом.

Управление рекламой, естественно, подразумевало недопущение попадания в газеты определенных историй. Нельзя допустить, чтобы что-то взбаламутило американский банк. Как только началась кукурузная кампания, руководящим принципом стало преуменьшение ужасающих историй о голоде и продвижение освещения спасательной операции. С этой и другими целями сотрудники Baker's в Москве тщательно подбирали иностранных корреспондентов. Одним из результатов этого стало соглашение, согласно которому репортеры согласились не предавать огласке непростые отношения АРА с советскими властями, истории о которых могли настроить общественное мнение дома против миссии и, таким образом, поставить под угрозу жизни миллионов детей.

Привлечь к сотрудничеству московских корреспондентов во многом помогла щедрость АРА. Хаскелл разрешил, по крайней мере, американцам среди них, использовать обычно безопасную курьерскую почту АРА для отправки статей в свои европейские или домашние бюро, что позволило им обойти советскую цензуру. Дополнительные рычаги воздействия были получены за счет предоставления доступа к американскому магазину, где можно было приобрести такие ценные товары, как еда, сигареты и — неофициально — спиртные напитки, а также за счет распространения приглашений на общественные мероприятия, спонсируемые АРА, охватывающие широкий культурный спектр — от частных выступлений балерин Большого театра до рождественского шоу Lonergan's blowout. Таким образом, распространение информации о внеклассной деятельности гуманитарных работников в России противоречило бы личным интересам американского корреспондента — более того, вполне могло бы свидетельствовать о самообвинении.

В Соединенных Штатах бесплатная и желанная реклама была создана артистическим сообществом русских эмигрантов, в основном в Нью-Йорке, где выступал частично восстановленная «Летучая мышь», пел Шаляпин, а Павлова танцевала на бенефисах АРА. Такие мероприятия способствовали скорее благоприятным отзывам в прессе, чем скромному количеству собранных ими долларов.

Несмотря на регулярность критических замечаний сенатора Уотсона, нью-йоркский офис АРА потратил гораздо больше времени на борьбу с политически окрашенными обвинениями и инсинуациями либеральной и особенно радикальной прессы. Многие либеральные критики Гувера, такие как критики из New Republic, считали, что продовольственная помощь России — это способ взрастить силы политической умеренности в этой стране. Гувер, конечно, видел это так же, хотя и с той фундаментальной разницей, что он представлял себе эти силы, возникающие извне большевистского режима, что заставляло либералов подозревать, что у АРА была конкретная политическая программа в России.

Радикальные критики Гувера, с другой стороны, не сомневались, что его основные мотивы в России были политическими, прикрытием для которых служил его гуманизм. Это было сочтено причиной для тревоги в радикальных кругах во время Рижских переговоров, когда власть большевиков считалась ненадежной. Если большевики действительно сдавали позиции, можно было ожидать, что Гувер займет позицию, необходимую для того, чтобы дать им толчок, и, похоже, он это и делал, сначала выдвигая условия для начала Рижских переговоров, а затем заключая тщательно продуманное юридическое соглашение, которое обеспечило его организации экстерриториальные права внутри России — поведение, которое вызвало громкую критику со стороны левых. Однако, как только миссия началась и существенная стабильность советского режима больше не вызывала сомнений, трудно понять, что, по мнению радикалов, Гувер мог на самом деле предпринять, чтобы подорвать авторитет большевиков, помимо распространения враждебной пропаганды среди бенефициаров АРА. С момента появления статей о Грегори все должно было казаться возможным, и не было никакого вреда продолжать звонить в набат.

Некоторые из самых резких критических замечаний прозвучали в The Nation, чьи передовицы не без основания изображали АРА как ассоциацию убийц-большевиков. В письме редактору Освальду Гаррисону Вилларду от 17 августа 1921 года Гувер поддержал обвинение в антибольшевизме:

Я рад сказать, что, насколько я понимаю, вся американская политика во время отмены перемирия заключалась в том, чтобы сделать все возможное, чтобы предотвратить превращение Европы в большевистскую или захват ее их армиями. Я считаю, что этот вклад был одной из величайших услуг, оказанных американцами миру, о чем свидетельствует сравнительная ситуация в Европе с ситуацией в России сегодня.

Что касается предстоящей экспедиции в Россию, то ее целью было «спасти жизни нескольких детей от большевизма», а не вмешиваться в политическую систему.

В том же духе 5 сентября Гувер написал Герберту Кроли, редактору the New Republic, защищая свои предварительные условия в Риге как полностью соответствующие практике прошлой администрации и, безусловно, важные ввиду того факта, что рассматриваемая страна была страной, в которой «неограниченный террористический коммунизм находится под контролем». Что касается дела Грегори, Гувер отрицал ответственность за падение Белы Куна и его советского режима, но открыто выразил свое удовлетворение таким исходом.

Что касается российской политики, то вы знаете, что я тот, кто с самого начала утверждал, что большевизм — это русская лихорадка, которая должна выгореть сама по себе в России, и что я постоянно выступал против любого давления на нее. Я настаивал на этом не только потому, что такое давление унесло много человеческих жизней, но и потому, что я не сомневаюсь, что рано или поздно это зрелище обанкротит социалистическую идею, несмотря на всех ее апологетов.

Это почти верно. Записи показывают, что даже Гувер на некоторое время поддался искушению попытаться повлиять на ход событий внутри России, как путем поставок продовольствия, так и путем лоббирования Вашингтона с целью обеспечения Белых армий боеприпасами. Также не следует приписывать Гуверу исключительные способности к прогнозированию за его твердое предсказание о том, что советский социализм дискредитирует себя «рано или поздно»: семьдесят лет — это на целых два поколения позже, чем на самом деле имел в виду Гувер.

Количество времени, которое Гувер тратил на выступления со своими критиками, просто поразительно, если учесть, что в качестве министра торговли и председателя АРА он действительно был очень занятым человеком. Это тем более примечательно, когда обнаруживаешь, что так много его энергии было потрачено на участие в битве с незначительными фигурами, людьми во главе радикальных благотворительных организаций, которые привлекли внимание, если не финансовые взносы, главным образом, очерняя АРА.

Среди этих необычных личностей был Пакстон Хиббен, секретарь Российского Красного Креста, которого Гувер и компания регулярно обвиняли в снабжении американских радикалов боеприпасами против АРА. Далее слева был Д. Х. Дубровский, который заменил неофициального советского представителя в Вашингтоне Людвига Мартенса после его депортации в январе 1921 года. Дубровский организовал организацию «Друзья Советской России», которая создала сеть агентств по сбору помощи для русских, нацеленных на американскую рабочую силу. Часть выручки использовалась для поддержки пропагандистского периодического издания под названием «Советская Россия». Фирменный бланк ясно указывал, в чем заключается его лояльность: «Наш принцип: мы обращаемся с призывом к рабочему классу. Жертвуйте не только для того, чтобы накормить голодающих, но и для спасения российской рабочей революции. Давайте, не навязывая империалистических и реакционных условий, как это делают Гувер и другие».

Также на пробольшевистской окраине был Уолтер Лиггетт, который вместе с Дубровски организовал Американский комитет помощи голодающим в России, тонко замаскированную советскую организацию. Этот комитет собрал очень респектабельный консультативный совет, в который вошли десять сенаторов, восемь конгрессменов, тринадцать губернаторов, два бывших губернатора, один кардинал и двадцать три епископа. Когда они подписывались на проект, они не знали, что он был направлен не столько на спасение жертв голода, сколько на объединение усилий по рекламированию и борьбе с Гувером, многие из этих благонамеренных личностей, как говорили, были удивлены и смущены, узнав правду — и это откровение фактически положило конец комитету Лиггетта.

Тяжеловесная переписка между Гувером и Лиггеттом широко цитируется в «Истории Фишера», чье пристальное внимание к таким маргинальным персонажам и раздражениям, которые они причиняли Шефу, является ничем иным, как навязчивой идеей. С такого расстояния все это кажется ниже достоинства человека, организовавшего великое предприятие, которое тогда осуществлялось в России. Вспоминается предостережение самого Фишера о слоне и мыши. Многое объясняется заметностью личных нападок на Гувера, который был наделен довольно тонкой кожей. В частном порядке, как и в феврале 1922 года, он горько жаловался на то, чего ему стоила его работа.

Русский проект: «С личной точки зрения, у меня есть все основания сожалеть о том, что я когда-либо касался ситуации, которая настолько полна грязи и личного поношения со всех сторон, как это представляется». Возможно, так все выглядело изнутри в неудачный день, но общая картина рассказывала совершенно иную историю. Судя по репортажам и редакционным репортажам в основной прессе, безусловно, большинство американцев с энтузиазмом поддерживали работу АРА в России, которую они рассматривали как решительное подтверждение их представления о себе как о филантропической нации.

В конце концов, окончательное суждение относительно зацикленности Гувера на его радикальных критиках вынесла Бесси Битти, она же Лиззи Бах, бывшая радикальная журналистка из Сиэтла и свидетельница русской революции, которая жила в Петрограде, когда приехал Боуден и пригласил ее руководить первой кухней АРА, открытой в России. В мае 1922 года она вернулась в Соединенные Штаты, остановившись на Бродвее, 42, где выслушала Бейкера на эту тему, которая, по его словам, звучала «примерно так»:

Я хотела бы знать персонал АРА в Нью-Йорке и Вашингтоне достаточно близко, чтобы вести себя с ними как мать. Что бы я сделала в первую очередь, так это отшлепала мистера Гувера. Он возглавляет величайшую организацию в мире, и его организация делает лучшую вещь в мире, и, следовательно, ему никогда не следует беспокоиться о каких-либо булавочных уколах, таких как Хиббен, Дубровски, Лиггетт и т. д. и т. п. Поэтому, когда я вижу, что вы все принимаете эти вещи близко к сердцу, я чувствую, что вы просто немного устали, довольно чувствительны и нуждаетесь именно в том, что я предложил.

Гораздо более интересным и проливающим свет, чем эти эпистолярные перепалки, была продолжающаяся за кулисами ссора Гувера с американскими квакерами, тема, на которую книга Фишера могла только намекать, настолько деликатной она была в то время.

Комитет обслуживания друзей Америки (AFSC) совместно с квакерскими организациями других стран, в частности Великобритании, проводил работу по оказанию помощи в России в небольших масштабах с 1916 года с перерывом в пятнадцать месяцев в 1919-20 годах. В течение этого периода квакерская помощь распространялась почти исключительно через существующие институты советской власти.

АРА работала совместно с AFSC в Европе с 1919 года, и Гувер был ответственен за направление миллионов долларов на деятельность квакеров под общим флагом американской помощи. В январе 1921 года он предложил выделить 100 000 долларов на продовольственную помощь России, которая будет осуществляться через Друзей, если советское правительство согласится освободить всех своих примерно дюжину американских заключенных. Из этого предложения ничего не вышло, но Гувер тогда пожаловался AFSC на то, что оно недостаточно настойчиво обращалось с московскими властями, настаивая на праве кормить заключенных американцев. Защита друзей заключалась в том, что, хотя они в принципе не были против принятия на себя такой ответственности, ввиду того факта, что, очевидно, не все заключенные были невиновны по предъявленным им обвинениям, сильная демонстрация заинтересованности в их судьбе со стороны AFSC могла бы сделать организацию открытой для обвинения во вмешательстве в советскую политику.

Друзья относились к Гуверу настороженно, как мышь к слону. Они признали, что проведение операций в непосредственной близости от АРА — не говоря уже о начале совместных действий с ней — означало бы практически полную неизвестность в ее тени. Это беспокойство было настолько велико, что, когда в августе 1921 года стало очевидно, что АРА вторгается в Россию, AFSC решил вообще не проводить никаких операций. Этот вариант, должно быть, казался еще более привлекательным, когда Гувер настоял на том, чтобы «Друзья» полностью разорвали свои связи с британскими квакерами внутри России — это для соблюдения принципа Гувера «единого фронта», одобренного президентом Хардингом, который требовал, чтобы ради безопасности и эффективности и во имя патриотизма вся американская помощь осуществлялась через АРА под эгидой ее Рижского соглашения.

Друзья неохотно подчинились. Как и всем «аффилированным организациям» АРА, AFSC не разрешалось вступать в прямой контакт с советскими властями; однако, как и только Объединенному еврейскому распределительному комитету, ему было разрешено сохранять свою идентичность в России как отдельному подразделению, действующему в специально отведенном районе долины Волги, где он мог использовать свои собственные методы оказания помощи, пока они соответствовали принципам, согласованным в Риге.

Другой причиной нежелания Друзей быть связанными с Гувером было ожидание, что это будет стоить им финансовой поддержки либеральных и радикальных групп, которые в противном случае могли бы пожелать внести средства в AFSC в силу его независимости от АРА. Считалось, что привлекательность отдельной миссии AFSC была бы необычайно сильна среди либералов, некоторые из которых испортили отношения с АРА после «разоблачений» статей Грегори. В циркулярном письме от сентября 1921 года, распространенном внутри организации, выражалось сожаление по поводу того, что из-за невольной связи с АРА перспективы AFSC по сбору средств значительно уменьшатся, поскольку «Практически все сочувствующие Советскому Союзу настроены против мистера Гувера».

Особой силой Друзей был их успех в проведении публичных призывов о выделении средств, однако, как только АРА попала в поле зрения российских сми, такие призывы были невозможны, пока американцы ожидали, что Гувер организует собственное общенациональное движение — то, чего многие ожидали в августе 1921 года. Однако, когда через несколько недель после начала миссии Гувер заявил, что в свете экономических трудностей дома и прошлой щедрости американцев АРА не будет обращаться с подобным призывом, но что другие организации по оказанию помощи могут это сделать, это заявление фактически исключило такую возможность. Затем, в декабре, Конгресс выделил 20 миллионов долларов на помощь России, масштабы которой, казалось, исключали возможные пожертвования от частных лиц и большинства организаций. Однако это не положило конец рассмотрению апелляции, и это несколько раз вызывало споры между Гувером и сотрудниками AFSC в Филадельфии весной 1923 года.

Одних этих различий было достаточно, чтобы создать напряженность в отношениях АРА и AFSC, но ситуация еще больше осложнилась из-за возражений Гувера против «розовой» политической компании, поддерживаемой AFSC. Его собственное квакерское воспитание сделало Гувера особенно чувствительным к этому вопросу. «Если есть что-то, в чем я безоговорочно уверен, так это в здравомыслии людей, с которыми я родился и вырос», — написал он 21 сентября 1921 года председателю Friends Руфусу Джонсу, протестуя против принципиальной неправомерности AFSC в отношении России.

Гувер был разгневан, когда редакционные статьи в изданиях либерального и левого толка клеветали на честность АРА в невыгодной манере, сравнивая ее с AFSC. Он пожаловался Джонсу, что Друзья не только примкнули к радикальной толпе, но и не смогли выступить с опровержениями, когда «красные» газеты оклеветали его, обвинив в имперском поведении по отношению к AFSC. «Пропаганды в Новой Республике и Красной прессе достаточно, чтобы вызвать некоторое беспокойство по поводу того, что из-за таких интриг может возникнуть конфликт между американскими организациями и нанести бесконечный вред всему делу спасения жизни в России». Джонс стоял на своем: «Я не связан с красными или розовыми и не склоняюсь к ним». Но поскольку это было явно не так, неприятности должны были продолжаться. В феврале 1922 года, когда Гувер в очередной раз подвергся критике со стороны AFSC и его левых сторонников за отказ поддержать публичный призыв о помощи русским, он написал Джонсу: «Я не могу представить себе большего отрицания всего, за что выступают квакеры, чем режим, на знаменах которого написано: «Религия — это опиум для народа».

И это не было пределом разногласий. Презрение Гувера к методам помощи AFSC всегда угрожало стать проблемой. Подразделение Друзей дислоцировалось в Сороченском, одном из наиболее пострадавших регионов зоны голода, где менее дюжины квакеров отвечали за округ размером примерно со штат Индиана. Хотя женщинам не разрешалось служить в русском подразделении, Гувер не мог настоять на том, чтобы «Друзья» оставили позади свой единый корпус опытных женщин-гуманитарных работников. Их присутствие на «Волге» подчеркнуло имидж AFSC как сторонников более традиционного, «мягкого» бренда помощи, в отличие от обезличенной, деловой версии АРА.

«Друзья в России» не подчинялись директивам штаб-квартиры АРА в Москве, но это не помешало Гуверу давать советы их начальству в Филадельфии. 1 ноября он сообщил Джонсу, что, судя по ранним сообщениям из России, операция Друзей представляет собой «помощь от дома к дому»; он предложил им не распылять свой вклад и сосредоточиться на спасении определенного количества людей. «В противном случае речь идет о том, чтобы накормить человека завтраком и позволить ему умереть до ужина». Гораздо лучше прокормить десять тысяч человек, пока они не встанут на ноги, чем неделю кормить миллион человек и смотреть, как они умирают.

Гувер, должно быть, устал от борьбы. В феврале 1922 года он поручил Хаскеллу побудить главу AFSC в Москве предложить Филадельфии отделиться от АРА и объединиться с британскими квакерами, действующими в соседнем Бузулуке. Это было началом бракоразводного процесса. Реорганизация вступила в силу только 1 сентября, когда начался второй год работы миссии.

Вот и все о разногласиях между Вашингтоном и Филадельфией. Напрасно будут искать свидетельства параллельной борьбы на месте массового голода. На самом деле, хотя контакты между Друзьями и членами АРА в Самарской губернии были нечастыми, отношения были добрыми. Возможно, наиболее примечательный факт, о котором следует сообщить, заключается в том, что работники гуманитарной помощи из других районов, проезжавшие через Самару, выразили желание взглянуть на этих девушек-квакерок, которые, как говорили, носили брюки. После своего отделения от АРА «Друзья на Волге» были недовольны своим новым соглашением, жалуясь Филадельфии на несовместимость американских и британских методов оказания помощи, ссылаясь на «неэффективность» британских квакеров и «разницу в темпераменте двух подразделений» и называя разделение АРА-AFSC ошибкой. Квакер из Западного филиала оценил бы иронию, заключенную в этом.

Причины сопротивления Гувера идее публичного обращения за помощью к России менялись со временем, но в 1921 году первостепенным соображением для него было состояние американской экономики, которая через год погрузилась в экономический спад. Фишер кратко описывает проблему: «Америка расширила производство, чтобы удовлетворить потребности Европы во время войны. Окончание военных действий и последующий крах европейского рынка с болезненным акцентом продемонстрировали, что кварта не войдет в состав пинты». Число банкротств увеличилось, а безработица достигла пяти миллионов в сентябре 1921 года. Цены на сельскохозяйственную продукцию резко упали или обвалились — событие, за которое Гувер как администратор продовольственной службы был частично ответственен, поскольку он поощрял увеличение производства, создавшее большие излишки, для которых теперь не было выхода на рынок.

Поэтому неудивительно, что Гувер, министр торговли, не был склонен взять на себя инициативу по организации публичного обращения за помощью к России. Более того, после трех лет американской благотворительности за границей наступил момент, когда стали слышать, что «благотворительность начинается дома» — это чувство было выражено в письмах председателю АРА во время рижских переговоров. Сбор средств для Европейского совета помощи под председательством Гувера принес к февралю 1921 года почти 30 миллионов долларов. Были основания полагать, что еще одно подобное обращение не увенчается успехом, что американцы почувствовали, что они выполнили свой долг. И, в конце концов, это было о России, тема, которая не вызывала самых благотворительных порывов у всех американцев. Кроме того, даже если бы успех общенациональной акции был гарантирован, все равно возникла бы проблема времени: сбор средств для европейской помощи занял более трех месяцев; чрезвычайная ситуация в России, подтвержденная расследованиями АРА в октябре 1921 года, требовала более срочных действий.

Единственной альтернативой общенациональному обращению было добиться выделения средств от Конгресса, и этот курс действий Гувер, похоже, имел в виду еще до начала миссии. Его назначение губернатором Гудричем в качестве специального следователя является убедительным косвенным доказательством этого. На выбор Хаскелла, возможно, также частично повлияла эта перспектива, и не только из-за его репутации выдающегося солдата войны и мира. Во время слушаний по вопросу о помощи России Бейкер указал, что имя Хаскелла оказало большую помощь в завоевании поддержки в Конгрессе из-за его «огромного числа сторонников» в Национальной гвардии и его «большого влияния на высокопоставленных и могущественных римских католиков», которые ранее были «безразличны к нашей работе или настроены категорически враждебно».

Намерение Гувера состояло в том, чтобы заставить Конгресс выделить средства, оставшиеся в казне Зерновой корпорации США, на общую сумму около 20 миллионов долларов, которые были бы использованы для закупки продовольствия у американских фермеров для помощи России в рамках расширенной программы АРА, которая охватывала бы питание взрослых. Таким образом, были бы накормлены не только голодающие россияне, но и американские фермеры были бы частично избавлены от своих непригодных для продажи культур. Считалось, что это будет стимулировать покупки другими, особенно иностранными, покупателями, тем самым повышая стоимость фермы. Это, в свою очередь, побудило бы фермеров увеличить закупки промышленных товаров, придав импульс развитию промышленности и помогая снизить уровень безработицы.

Дело Гувера, которое он сейчас представил Конгрессу США и общественности, таким образом, заложило прочный фундамент личных интересов под возвышенным призывом к американскому альтруизму. Фишер использовал дихотомический набор образов, обычно используемых в то время, чтобы продемонстрировать взаимный характер предприятия: «Таким образом, государственные ассигнования косвенно положили бы конец трагической аномалии, когда фермеры одной части мира использовали продовольственное зерно в качестве топлива, в то время как фермеры другой части мира голодали. И благотворительность, «как за границей, так и дома, будет оказана». И председатель АРА, и министр торговли каждый смогут добиться своего.

Политические колеса начали вращаться в конце октября, но первый официальный и публичный шаг был сделан 6 декабря, когда президент, действуя организованно Гувером, обратился к Конгрессу с просьбой выделить сумму, достаточную для снабжения АРА десятью миллионами бушелей кукурузы и одним миллионом бушелей семян для оказания помощи России. Гувер ожидал сопротивления со стороны Конгресса, хотя, учитывая экономическую обоснованность предложения и в свете относительно спокойного прохождения законопроекта, его пессимизм, по-видимому, был необоснованным. Он был особенно обеспокоен дебатами в Палате представителей, где он надеялся добиться слушания в Комитете по путям и средствам, но вместо этого узнал, что ему придется столкнуться с членами Комитета по иностранным делам, которые, по общему мнению, менее симпатизируют ему. С другой стороны, Гудрич, вернувшийся из России, чтобы предоставить законодателям на Капитолийском холме достоверные свидетельства очевидцев о массовом голоде, был примером оптимизма. Он был уверен, что оппозиция в Конгрессе будет незначительной.

Возможно, кто-то напугал Гувера, сообщив ему о результатах более раннего подобного эпизода в конгрессе во времена голода в России 1891-92 годов. Президент Бенджамин Харрисон настаивал на принятии совместной резолюции, внесенной в Конгресс 5 января 1892 года, разрешающей ВМС США перевозить в Россию гуманитарную помощь, уже собранную частным образом — и в конечном итоге на сумму более 700 000 долларов, — которую железные дороги согласились доставить бесплатно на восточное побережье. Сенат принял резолюцию, приложив поправку, ограничивающую ассигнования 100 000 долларами, после чего Палата представителей отвергла предложение, воспользовавшись случаем, чтобы осудить авторитарные методы царского правительства, в частности его преследование евреев.

Были некоторые очевидные параллели с ситуацией 1921 года. Советское правительство, как и его царского предшественника, можно обвинять в политике, вызвавшей массовый голод, в неспособности принять меры по борьбе с ним достаточно рано и в подавлении неправительственных инициатив по оказанию помощи внутри страны. Но контрасты были более заметными, и они работали в пользу начинания Гувера. В отличие от 1892 года, в 1921 году был убедительный аргумент США. экономический эгоизм; был также гордый трехлетний послужной список американской филантропии в Европе, на котором можно было основываться; и, что не менее важно, был сам Гувер, лицо этой филантропии и, за кулисами, ее непревзойденный политический импресарио.

Через два дня после письма Хардинга Конгрессу и по предварительной договоренности Хаскелл отправил Гуверу телеграмму, которая была немедленно обнародована, в которой в ужасающих выражениях описывалась чрезвычайная ситуация в России: где-то от пяти до семи миллионов человек, более половины из которых дети, должны умереть, если они не получат помощь извне. «Как христианская нация мы должны приложить больше усилий, чтобы предотвратить эту трагедию. Не могли бы вы попросить тех, кто уже помог этой организации спасти более восьми миллионов детей от голода в других частях Европы, снова откликнуться в меру своих возможностей?»

1 декабря законопроект «Об оказании помощи страдающему народу России через Американскую администрацию помощи» был внесен в Палату представителей и передан в Комитет по иностранным делам, где 13 и 14 декабря состоялись слушания. Гувер предстал перед комитетом, как и Гудрич и Келлог, чьи специальные расследования в России теперь принесли сторицей плоды. Первоначальный законопроект предусматривал выделение 10 миллионов долларов, но Гудрич сказал комиссии, что этого будет недостаточно, и призвал удвоить предполагаемую закупку десяти миллионов бушелей кукурузы и одного миллиона семян, увеличив ассигнования до 20 миллионов долларов. В своих показаниях Гувер подсчитал, что максимально возможной программой было бы от двадцати до двадцати двух миллионов бушелей, поскольку транспорт России не смог бы перевезти больше. Он предложил использовать эти средства для закупки, помимо кукурузы и семян, молочных консервов для российских детей. Хардинг одобрил эти поправки, и Комитет по иностранным делам одобрил законопроект в Палате представителей 14 декабря.

Дебаты в Палате представителей состоялись три дня спустя. Среди критиков законопроекта большинство считали плохой идеей тратить деньги на иностранную помощь в то время, когда сами американцы в ней нуждались; некоторые утверждали, что использование денег налогоплательщиков в интересах неамериканцев неконституционно, аргумент, услышанный в 1892 году; третьи выражали опасение, что помощь послужит поддержанию или, по крайней мере, санкционированию большевистского режима. К концу дня к законопроекту были внесены три незначительные поправки, и он был принят Палатой представителей с перевесом 181-71 при 175 воздержавшихся — голоса сильно разделились по партийному признаку, республиканцы высказались «за».

Сенат обсудил эту меру 20 декабря. Здесь также была поставлена под сомнение его конституционность; сенаторы добавили поправки о выделении средств ветеранам Первой мировой войны и безработным; а сенатор Уотсон произнес знакомые слова о том, что АРА «благотворительность» служит маской для бизнеса. Пока законопроект принят без поименного голосования. На конференции Палата представителей-Сенат поправки Сената были отклонены, и законопроект был возвращен в Сенат, где он был одобрен в таком виде 22 декабря. Хардинг подписал его в тот же день, а два дня спустя издал распоряжение, определяющее, как будут распределены ассигнования в размере 20 миллионов долларов.

Исполнительным распоряжением, подготовленным Гувером и подписанным Хардингом 24 декабря, была создана Комиссия по закупкам для помощи России, в которую вошли Гувер, Рикард, Гудрич и контролер АРА Эдвард Флэш, которым было поручено осуществлять надзор за закупкой, транспортировкой и доставкой в Россию всех товаров, закупаемых за счет ассигнований, при этом Зерновая корпорация США выступала в качестве финансового органа комиссии. АРА была назначена единственным агентством, уполномоченным распространять на территории России товары, приобретенные для нее комиссией. Вскоре после того, как эти договоренности были приняты, Браун и советский дипломат и торговый представитель Леонид Красин подписали в Лондоне документ, расширяющий Рижское соглашение для охвата этой расширенной программы помощи.

Оставалась последняя сделка с участием Конгресса. Ранее осенью Гувер начал предпринимать шаги, чтобы добиться от Военного министерства передачи большого излишка медицинских и больничных принадлежностей для использования АРА. Сенат принял законопроект на этот счет 6 декабря, но инициатива была приостановлена, когда в тот же день Хардинг направил свое послание Конгрессу с просьбой о гораздо более крупных ассигнованиях. Когда все было готово, 17 января Конгресс одобрил закон, позволяющий Военному министерству и любым другим соответствующим правительственным учреждениям пожертвовать АРА медицинские излишки на сумму до 4 миллионов долларов. Таким образом были собраны ресурсы для масштабной кукурузной кампании, которая должна была стать центральным элементом российской миссии АРА. Выбор кукурузы не был бесспорным. С самого начала в программу детского питания АРА была включена кукуруза в виде крупы. Услужливый руководитель компании «Тетя Джемайма Миллс» написал Гуверу в августе 1921 года с предложением расфасовать кукурузу и предоставить рецепты. Этот, как и некоторые другие советы по вопросам питания от заинтересованных граждан, возможно, были не совсем бескорыстными. Кто-то из упаковочной компании Quitman предложил АРА использовать консервированный сладкий картофель для русской помощи. Известный владелец ранчо в Монтане сообщил Гуверу, что в его собственном и близлежащих штатах на пастбище пасется миллион голов лошадей, «жирных, как масло»; он предложил законсервировать этих диких животных и отправить их в Волгу.

Представитель компании «Тетя Джемайма» сказал, что он выступил с заявлением из опасения, что русские, не знакомые с кукурузой, не будут знать, как ее готовить, в результате чего многое будет потрачено впустую. Рекомендации относительно того, как голодающие русские на Волге могли бы максимально использовать подарок Америки, поступили из неожиданных источников. Президент издательской компании Phelps Publishing Co. из Спрингфилда, штат Миссури, чей авторитет в кулинарных вопросах не может быть проверен, написал Гуверу, чтобы предложить поощрять россиян к приготовлению тортилий, для которых не нужно измельчать кукурузу, просто вымачивать ее и жарить или выпекать тесто.

Из Москвы по каналам АРА пришло сообщение, что советские официальные лица сочли кукурузу «непригодной» для употребления в России, потому что крестьяне отказывались ее есть. Они предложили желтый горошек, гречневую крупу, рожь в качестве ржаной муки, пшеничную муку, пшеничную крупу или пшено — любое из них было бы лучше кукурузы. Говорили, что Гувер был поражен тем, что советское правительство проявило такую щепетильность в разгар массового голода. Если этот факт станет широко известен среди американцев, предупредил он, это вызовет сомнения относительно серьезности кризиса в России.

На самом деле, Гувер не мог быть полностью удивлен: он столкнулся с подобным сопротивлением несколькими годами ранее, когда бельгийцы изначально отказались есть крупы Great American, заявив, что они пригодны только для крупного рогатого скота.

Компания Хаскелл в отчете от 14 октября перечислила наиболее востребованные злаки для России в порядке важности: ржаная мука, пшеничная мука, кукуруза, ячмень и просо. Но Гувер должен был учитывать интересы Америки, и он решил, что оптимальным использованием ассигнований конгресса будет покупка кукурузы из-за ее исключительно низкой цены. Объявление вызвало протесты со стороны других сельскохозяйственных организаций, в частности производителей пшеницы.

Уильям К. Эдгар, редактор Northwestern Miller, написал президенту 12 декабря, чтобы предупредить, что выбор кукурузы был серьезной ошибкой ввиду того факта, что в России нет мельниц, оборудованных для ее помола, что она может испортиться при транспортировке и хранении, что она не подходит в качестве ежедневного рациона питания, что она вызывает расстройства желудка и что трудности, связанные с обучением русского народа приготовлению кукурузы, «непреодолимы». Русские хотели и нуждались в пшеничной муке, которой было много в избытке. «Я отправился на поезде с кукурузной мукой в Россию во время голода 1892 года. Эксперимент провалился».

Два года спустя Эдгар опубликовал в своем журнале статью под названием «Кукуруза старого короля оправдана», в которой он добродушно признал, что был неправ относительно нецелесообразности импорта кукурузы в Россию, но в декабре 1921 года он выступал от имени крупной и влиятельной фермерской группы.

Гувер защищал свой выбор кукурузы в ответе сенатору от штата Мэриленд Джозефу Франсу, одному из своих самых ярых критиков в отношении российских дел: «Основная причина использования кукурузы вместо пшеницы заключалась в том, что в кукурузе можно получить почти вдвое больше пищевых продуктов, чем в пшенице за те же деньги». Кроме того, «Кукуруза не является чем-то неизвестным во многих частях России. В любом случае, все они знакомы с неклеевыми злаками, такими как гречка и пшено, приготовление которых в домашних условиях идентично многим блюдам из кукурузы». Здесь Гувер немного растянул свои аргументы. Дело в том, что кукуруза, как ее называют русские, была в те времена практически неизвестна жителям долины Волги.

Выбор семян обязательно был менее субъективным, поскольку необходимо было учитывать климат и почву. Советы отдавали предпочтение семенам пшеницы, и эту просьбу поддержал Хаскелл, который сообщил Нью-Йорку, что американская кукуруза не может расти на почве северных районов зоны голода, включая Казанскую область. В данном случае Комиссия по закупкам закупила семена пшеницы и кукурузы, отобранные в северо-западных штатах, где климатические условия приближены к климатическим условиям центральной России.

Что касается семян, то мнение советского правительства имело больший вес, потому что оно оплачивало большую часть счетов. Это соглашение было заключено незадолго до утверждения Конгрессом, но только после длительных переговоров, которые начались в августе прошлого года. В течение недели после подписания Рижского соглашения Гувер направил Брауна в Лондон, чтобы тот запросил Красина относительно достоверности сообщений о том, что Кремль владеет золотом и платиной на несколько миллионов долларов. Гувер предположил, что эти активы могли быть использованы для закупки излишков зерна на Балканах, что помогло бы убедить американский народ в том, что советское правительство прилагает усилия для оказания помощи своему собственному народу. «Мы хотим заставить их внести свой вклад в питание взрослых» — так он сформулировал вопрос для Брауна. Большевики, — писал он Хаскеллу, — «едва ли могут ожидать, что остальной мир пойдет на жертвы, пока они не исчерпают свои собственные ресурсы».

На свой запрос Браун получил ответ, что, хотя слухи о запасах платины были необоснованными, советское правительство заинтересовано в обсуждении вопроса о расходовании нескольких миллионов долларов золотом на закупку продовольствия в Соединенных Штатах. Переговоры с Крассиным затянулись до конца октября, после чего Гувер телеграфировал Брауну о своем намерении обратиться за финансированием в конгресс. В борьбе с этим и с целью смазать политические колеса, он теперь настаивал на том, чтобы советское правительство «убедительно продемонстрировало самопомощь» в виде закупки продовольствия на 10 миллионов долларов, утверждая, что помощь правительства США будет зависеть от этого. Действительно, Красина заставили поверить в это, и он проинформировал об этом свое правительство вплоть до объявления о выделении средств. Тем не менее, переговоры продвигались медленно, и соглашение было достигнуто только по 30 декабря, слишком поздно, чтобы повлиять на слушания в Конгрессе. Советское правительство согласилось закупить продовольствия на 10 миллионов долларов, которые оно предпочло приобрести в виде семян. Украинская Республика подписала аналогичный контракт 1 февраля на сумму 2 миллиона долларов. После этого Гуверу оставалось позаботиться о том, чтобы обе закупки были согласованы с государственным ведомством и Министерством финансов в качестве исключения из эмбарго США на советское золото.

Эти советские расходы, которые ограничили финансирование расширенной российской миссии помощи, иллюстрируют особый талант Гувера заручаться поддержкой со всех сторон, чтобы разработать программу максимального масштаба. Многие с энтузиазмом следовали за ним, некоторых нужно было подбадривать, и всегда были те, кого требовалось убедительно убедить. В каждом случае Гувер не сомневался, кому принадлежит заслуга. В меморандуме, который он написал в 1925 году относительно официальной истории российского подразделения, работа над которым тогда еще продолжалась, он возражал против того, как Фишер составил раздел, посвященный советской семенной программе. Да, большевики вложили деньги, допустил он, но нужно было помнить, что АРА выдвинула им «ультиматум» и, таким образом, заслужила признание. «Другими словами, оказывает ли вам мужчина помощь из благотворительности или вы заставляете его делать это под дулом пистолета, не имеет значения для оценки оказанной помощи».

Неудивительно, что его собратья-квакеры были духовно так далеки от Гувера. Как много лет спустя написал о нем хроникер усилий Друзей по оказанию помощи России: «Очевидно, что Герберта Гувера нельзя подводить итоги за блюдом с грушами».

Таким образом, Гувер подготовил почву для грандиозной драмы, основной сюжетной линией которой была гонка за тем, чтобы вовремя перевезти десятки тысяч метрических тонн кукурузы и семян со Среднего Запада Америки в сердце России, чтобы спасти миллионы людей от голодной смерти. Прежде чем перейти к рассказу об этой эпической истории в том виде, в каком она разворачивалась в России, Фишер сделал паузу, чтобы воздать должное тем, кто был ответственен за успех американской кукурузной кампании: «людям, опытным в крупных делах и сведущим в деталях управления ими. Они применили к этому филантропическому предприятию умы и энергию, накопленные при создании крупных промышленных и коммерческих предприятий, и воплотили в реальность видение, которым они поделились со своим руководителем». И они оказали эту услугу, не привлекая внимания:

Никакой гламур, никакой яркий элемент человеческого интереса не присущ трезвому бизнесу по закупке зерна, фрахтованию судов и ведению счетов. Эти мероприятия кажутся скучными по сравнению с историями о политических маневрах, горячих спорах и приключениях на российских аванпостах; тем не менее, они сыграли жизненно важную роль в успехе АРА, и способ их проведения был характерной чертой международного гуманизма, примером которого является АРА.

Теперь мужчины, дислоцированные на российском театре военных действий, должны были восполнить жизненно важные усилия своих соотечественников в тылу.

ГЛАВА 8. ЗАВЕРШЕНИЕ РАБОТЫ

Большинство работников по оказанию помощи в зоне массового голода и понятия не имели, что работы по расширению велись более двух месяцев. С приближением Рождества Пит Хофстра вернулся в Уфу, завершив экскурсию по внутренним районам. 27 декабря, через пять дней после того, как президент Хардинг подписал ассигнования, ничего не подозревающий Хофстра написал в отчете о своей поездке в Москву: «Вопрос поднимается на всем протяжении маршрута: «Что собирается сделать Америка, чтобы дать нам семена и прокормить взрослых особей?» Я сам тоже поднимаю этот вопрос. Будет ли что-нибудь сделано в течение следующего года?»

Работники по оказанию помощи в каждом округе задавали один и тот же вопрос, включая Шафрота, который недавно вернулся в штаб-квартиру из своей инспекционной поездки в низовья Самары, где он наблюдал, как группа крестьян выкапывала большую могильную яму в ожидании будущих захоронений. Сгущались черные тучи, вспоминал он позже, «А затем во всепроникающем мраке этой ситуации, подобно лучу света, появилось рождественское послание от мистера Гувера». В деревнях Самары быстро распространилась новость о том, что американцы обещают поставлять кукурузу взрослым. «Хотя было известно, что это продовольствие не сможет дойти до Волги раньше марта, объявление вселило дух в крестьян, которые уже научились доверять нашему слову».

Крестьяне, возможно, и верили, но большое количество работников по оказанию помощи — некоторые после первоначального всплеска безудержного энтузиазма — не были уверены, что на этот раз они действительно смогут выполнить свое обещание. Потому что стоявшая перед ними задача казалась Геркулесовой: перевезти двадцать миллионов бушелей кукурузы, не говоря уже о неопределенных тысячах тонн семян, по железной дороге из портов в зону голода, затем с железнодорожных станций в деревни, и сделать это вовремя для весеннего сева. Внезапно над миссией нависло плачевное состояние российских железных дорог. По прибытии в Россию в августе прошлого года АРА сочло железнодорожный кризис серьезным, как и ожидалось, но беспокойство было смягчено относительно скромным размером первоначальной программы помощи. Теперь, перед лицом резкого увеличения этой программы — причем такого рода, которое зависело от успешной гонки вопреки сезонным часам, — появились основания для серьезных опасений.

Война с Германией, Революция, Гражданская война и Польская война нанесли огромный ущерб железным дорогам России, в то время как с 1914 года подвижной состав, рельсы или дорожное полотно ремонтировались редко. Американские работники гуманитарной помощи с инженерным складом ума с ужасом и восхищением фиксировали свидетельства этого разрушения.

Железнодорожная сеть страны, как они, не колеблясь, скажут вам, была справедливым показателем уровня ее «цивилизации», а России был нанесен сокрушительный удар.

Конечно, по этим меркам цивилизация никогда не проникала очень глубоко в Россию, даже до смутного времени. В 1914 году страна, в несколько раз превышавшая по размерам Соединенные Штаты, имела менее одной шестой длины железнодорожного пути; по европейским стандартам ее железные дороги занимали последнее место по общему количеству миль и техническим стандартам. За исключением наиболее важных маршрутов Unes — Москва-Рига, Москва-Данциг, Москва-Ростов и Москва-Нижний Новгород — вся сеть состояла из однопутных линий. Это сделало время движения относительно медленным до войны, но еще намного медленнее к 1921 году, когда поездам приходилось осторожно проезжать по многочисленным неровным участкам пути. В Европейской части России все еще использовалось не более трети путей, проложенных до 1914 года, многие второстепенные линии были задолго до этого закрыты, а обслуживание на основных и более крупных действующих ответвлениях было крайне сокращено.

К 1921 году в эксплуатации находилось только около 20 процентов довоенного подвижного состава, что частично объяснялось потерей Россией Эстонии, Латвии, Литвы, Финляндии и Польши, каждая из которых унаследовала часть вагонов и локомотивов императорской России. Многое из того, что Советской России удалось сохранить для себя, сейчас находилось на продвинутой стадии разрушения из-за требований и разрушений войны и прогрессирующего разорения российской промышленности, в результате чего многие двигатели и автомобили погибли от безделья, воздействия стихии и предприимчивости мусорщиков.

Во время путешествия на поезде работники гуманитарной помощи слушали рассказы проводников о Гражданской войне о том, как солдаты, красные и белые, взяли на себя задачу разбить каждое оконное стекло и содрать ткань с каждого сиденья в каждом вагоне каждого поезда. Человек из АРА, который ненадолго приехал в Киев в июне 1920 года, во время русско-польской войны, подробно описал этот дух разрушения: «Любимым развлечением «Боло», похоже, был старый трюк из кинофильма: поставить два поезда лицом к лицу и отпустить их, чтобы увидеть крушение. У некоторых двигателей были сильно погнуты передние части и рамы, а красивые большие российские легковые автомобили были телескопическими и гнулись во всех направлениях». В те дни советское правительство отменило тарифы для пассажиров, что усугубило переполненность поездов и, таким образом, ускорило износ вагонов.

Год спустя журналист Халлингер наблюдал «мили этих убогих товарных вагонов на запасных путях, их стены и полы частично или полностью исчезли, колеса покраснели от ржавчины, они стояли там, как ряды скелетов на фоне заснеженной степи». На железнодорожных станциях Европейской России, особенно в окрестностях Москвы, можно было наткнуться на «кладбища локомотивов», ряды ржавых и обветшалых локомотивов, которые годами не использовались, их тендеры отсутствовали, поршневые штоки были сняты, а котлы открыты, «покоящиеся там беззвучно, как спящие чудовища».

Неизбежным сопровождением этого физического уничтожения стал кризис морального духа среди железнодорожного персонала, хотя спасатели и иностранные журналисты щедро хвалили железнодорожных специалистов, многие из которых были пережитками старого режима, оставленными советским правительством, потому что их опыт был незаменим. Американцы приписывают самоотверженности этих людей предотвращение полного краха системы. Тем не менее, никакая преданность и личная порядочность не позволили бы железным дорогам поддержать надвигающуюся кукурузную кампанию. Завершение работы потребовало мобилизации всей железнодорожной системы и администрации, включая ремонт дорожного полотна и подвижного состава, предоставление рабочей силы и топлива, улучшение управления движением и тесную координацию с АРА. Такая перспектива казалась утопической в тот момент, когда спасатели узнали, что корабли с американским зерном направляются в сторону России.

Хаскелл отправился в Лондон, чтобы обсудить это с Брауном, оставив московских сотрудников размышлять о тревожных перспективах. Голдер выразил общую озабоченность в письме коллеге из Стэнфорда от 29 декабря: «Хоть убей, я сейчас не понимаю, как транспортировка позволит позаботиться обо всем зерне, которое может поступить». День спустя его разум отягощен накоплением тревожных деталей:

Наши друзья в Нью-Йорке немного торопят события. Вчера или позавчера пришла телеграмма, что корабли с зерном уже в пути или вот-вот отправятся. Не было принято никаких мер для разгрузки или транспортировки, не было принято никаких мер для помола, для расфасовки в мешки, для десятка и одной вещи, и это серьезный вопрос, можно ли перемалывать зерно и так далее. В газетах хорошо звучит, что на следующий день после того, как Конгресс выделил деньги, зерно было отправлено.

На самом деле, хотя ни один американец, не видевший этого собственными глазами, не мог себе представить положение дел на русской стороне, сотрудники 42 Broadway думали наперед. В целях оперативности было решено закупать и отгружать кукурузу оптом, а не ждать, пока ее измельчат и отправят в Америку. Осознавая, что российские порты были плохо оборудованы для перевалки кукурузы навалом и что многие российские грузовые вагоны были не в состоянии ее перевозить, нью-йоркский офис организовал перевозку первыми судами с кукурузой большого количества мешков с зерном, а также пиломатериалов, гвоздей, строп и брезента — предметов, которые были дефицитными в России. Идея заключалась в том, что вся кукуруза будет разграблена в портах перед отправкой по железной дороге, но округа были уведомлены о том, что на пике кампании может возникнуть необходимость осуществлять оптовые поставки и производить разграбление в конце округа — что действительно оказалось бы так. Кукуруза должна была поставляться целиком, если только в пунктах раздачи не было оборудования для помола.

Среднее расстояние по железной дороге от порта до конечного пункта назначения составляло тысячу миль; одним из самых дальних регулярных маршрутов был участок протяженностью в тысячу сто миль от Новороссийска на Черном море до Уфы. Билл Келли прибыл туда в Первый день Нового года после поездки по железной дороге, которая запомнилась больше всего изнурительным десятидневным отрезком Рига-Москва. После недели пребывания на своем посту он сообщил своему корреспонденту в Штатах о предстоящем расширении АРА, которое, как он понимал, будет включать в себя крупномасштабное распределение пшеницы. Уфимский район должен был получать 350 тонн в день в течение шести месяцев, что означает двадцать машин в день по сравнению с текущим средним показателем в две.

Зная состояние российских железных дорог, как это делаем мы (а я являюсь специалистом по дорожному полотну Рига-Москва), невозможно представить, что по дорогам можно перевозить такое огромное количество пшеницы. Нет ни малейших сомнений в том, что нашему району требуется 350 тонн в день и больше, но смогут ли они когда-нибудь доставить это нам или нет, это большой вопрос. Даже если эти ежедневные поезда прибудут в Уфу, каким-то образом — Бог знает как — сможем ли мы перевезти эту пшеницу во внутренние деревни на санях, запряженных лошадьми, которые сейчас почти не держатся на ногах? Некоторые из наших деревень находятся в 60 и даже ста милях от железной дороги. Разве это не ужасная задача?

Неделю спустя его пессимизм ничуть не уменьшился: «вся железнодорожная система может рухнуть от напряжения».

Келли был бы обеспокоен еще больше, если бы прибыл в Россию на корабле и скептически взглянул на один из российских портов, который, как и железные дороги, пострадал от последствий войны, заброшенности и бессмысленных разрушений. Были веские основания сомневаться в том, что порты Балтийского и Черного морей будут обладать совокупной пропускной способностью для приема судов с зерном, оборудованием для обработки и хранения грузов или адекватными железнодорожными средствами для эвакуации припасов вглубь страны.

Из северных портов Петроград был в лучшем состоянии, но он был оборудован для экспорта, а не импорта зерна. АРА переоборудовала свой экспортный зерновой элеватор для уплаты импортных пошлин на время использования порта, которое было непродолжительным, поскольку лед запер порт на зиму в начале декабря. Из других, нероссийских, балтийских портов Ревель — нынешний Таллин — был лучше всего оборудован для целей АРА, но столкнулся с проблемами нехватки складских площадей и необходимости охранять подвижной состав от эстонцев, которые сопротивлялись идее отправить свои драгоценные вагоны в черную дыру большевистской России. Это были те же основные недостатки Рижского порта, который имел большую потенциальную ценность для АРА, поскольку грузы из Риги можно было отправлять напрямую в Москву, а оттуда перегружать без разгрузки в приволжские районы. Два других латвийских порта, Виндава и Либава, имели определенные преимущества — особенно первый, поскольку он был свободен ото льда, — но имели и серьезный недостаток: оккупационные немецкие войска изменили ширину железнодорожной колеи в Польше и большей части Латвии, чтобы она соответствовала более узкой ширине континента, и это потребовало разгрузки и перегрузки припасов в российские вагоны в Риге — точно так же, как грузы из Данцига приходилось перегружать в Столпце на польской границе.

Пока ситуация на Балтике. Перспективы портов Черного моря были более радужными, поскольку Новороссийск предлагал лучшие удобства и ближайшую близость к голодающим районам нижней Волги. Феодосию, единственный крымский порт с адекватным железнодорожным сообщением, также можно было использовать, хотя и в минимальном объеме из-за плохого состояния подводных путей, идущих на полуостров. Одесса, находящаяся в наихудшем состоянии и расположенная дальше всего от зоны массового голода, должна была использоваться главным образом для приема избыточных грузов из двух других черноморских портов, которые оказались бы значительными.

Балтийские порты должны были снабжать Казань, Симбирск и часть Самары, в то время как порты Черного моря отвечали за остальную Самару плюс Саратов, Царицын, Оренбург и Уфу. Что касается семян, закупленных Советами через АРА, по прибытии в порт они должны были быть выгружены, отправлены и распространены под исключительным контролем и надзором правительства.

Решающее значение для портовых операций на Черном море будет иметь вклад ВМС США в облегчение передвижения американских судов снабжения. Вопрос об участии военно-морского флота в программе помощи сначала считался вопросом некоторой деликатности. В сентябре 1921 года госсекретарь Хьюз сообщил военно-морскому министру, что присутствие американских эсминцев в советских портах «может привести к нежелательным осложнениям или быть предметом серьезных неправильных толкований ввиду отсутствия официальных отношений между этим правительством и советскими властями и склонности большевиков приписывать скрытые мотивы американской деятельности по оказанию помощи». Главной заботой Госдепартамента было то, что официальные контакты Америки с советскими властями могут каким-то образом скомпрометировать США. до сих пор непреклонная позиция правительства о непризнании Советской России. Хьюз разрешил привлекать военно-морской флот только в «чрезвычайных чрезвычайных» ситуациях.

Однако этот режим пришлось смягчить, когда миссия была расширена и выяснилось, что нет приемлемой альтернативы тому, чтобы американские военно-морские суда выполняли жизненно важную функцию координации импорта крупных партий продовольствия в порты Черного моря. Итак, американские эсминцы под командованием контр-адмирала Марка Бристоля, верховного комиссара США в Константинополе, доставляли приказы о выходе в море американским кораблям, направлявшимся в порт. В то же время был построен эсминец для использования в качестве корабля-станции в Новороссийске с целью поддержания радиосвязи с Константинополем, Лондоном и, несколько позже, Москвой.

При выполнении этих услуг военно-морской флот доказал свою незаменимость в портовом завершении операций по переоборудованию, хотя это и не входило в сферу его деятельности. Офицеры военно-морской разведки, воспользовавшись случаем, прослушивали беспроводные передачи, включая дипломатические сообщения советского правительства, содержание которых передавалось в Вашингтон. Советское правительство в лице Эйдука периодически выражало свое недовольство тем или иным поведением военно-морского флота, чаще всего властным поведением сильно пьющих моряков в порту, но политические осложнения, которых Хьюз изначально опасался, так и не осуществились.

Это было на Черном море, куда 6 февраля в Новороссийск прибыл первый корабль с зерном «Виннебаго». Южные порты смогли обрабатывать свои грузы так хорошо, как ожидалось, но на севере возникли проблемы, превосходящие многие из уже ожидавшихся. Зима 1921-22 годов в Балтийском регионе была самой холодной за последние пятнадцать лет. Спасательные суда оказались скованы льдами в Кильском канале и Скагерраке. Подходы к гавани Ревеля замерзли, и лед заблокировал порты Риги и Петрограда, которые были закрыты до конца апреля. 26 февраля Куинн размышлял: «Похоже, Господь испытывает особую неприязнь к русскому народу; Он прекращает дождь летом и замораживает Балтийское море зимой». Как бы в доказательство его неправоты, как раз в это время наступила оттепель, и корабли помощи смогли продвинуться к портам, хотя это означало, что они прибывали группами, а не в шахматном порядке, тем самым усложняя задачи по эвакуации и хранению зерна.

Так получилось, что хранение кукурузы в порту было более насущной проблемой из-за острой нехватки порожних вагонов для ее транспортировки вглубь страны. В начале января советское правительство пообещало АРА поставлять в порты 400 порожних вагонов в день, что позволило бы перевозить 150 000 тонн кукурузы в месяц, но оно не смогло выполнить свое обязательство и почти сразу же начало отступать от этой цифры. В феврале компания обязалась поставлять в порты Балтии 80 вагонов в день, но поставляла в среднем менее 15. Для портов Черного моря было обещано 236 автомобилей, но в среднем доставлено только 58.

Провальная программа car угрожала сорвать всю кукурузную кампанию. Хаскелл настаивал на принятии правительством чрезвычайных мер, в результате чего в начале марта была сформирована чрезвычайная комиссия для урегулирования транспортного кризиса. Человеком, выбранным для руководства усилиями, был Красин, недавно переехавший из Лондона, и его назначение воодушевило руководителей АРА, которые ценили его дипломатические способности и были осведомлены о его репутации эффективного администратора и о его инженерных знаниях, приобретенных при старом режиме. Браун знал его лучше, чем любого другого чиновника АРА, по нескольким месяцам переговоров в Лондоне; тем не менее, он продолжал сомневаться, написав в Нью-Йорк, что большевики, как говорят, настроены оптимистично в отношении поставок легковых автомобилей, «и они еще могут одурачить нас. Но мне оно на это не похоже».

Самому Красину не очень понравилось, как обстоят дела, и он сразу признался Хаскелл, что правительство не смогло выполнить первоначальную программу в 400 автомобилей в день. Двое мужчин договорились о сокращенной программе из 250 автомобилей, хотя даже этого количества надолго не хватит.

Одной из причин нехватки порожних вагонов было количество времени, которое требовалось поездам с кукурузой и другими продуктами АРА и припасами в зону голода, чтобы добраться до места назначения — если им вообще удавалось туда добраться. Некоторым поездам с продовольствием из Петрограда требовалось до месяца, чтобы добраться до Москвы, расстояние, которое пассажирские поезда преодолевали за четырнадцать часов. Первому кукурузному поезду из Одессы, состоящему из 43 вагонов, потребовался месяц, чтобы добраться до Симбирска, расположенного менее чем в полутора тысячах миль. В основном виноват изношенный рельсовый путь, но также и пришедший в негодность подвижной состав, который теперь прогибался под нагрузкой. Топлива не хватало, а то, что было в наличии, было низкого качества. Уголь, заказанный из Англии специально для кукурузной кампании, прибыл с опозданием из-за того, что в балтийских портах, забитых льдами, имелись резервные запасы, и часто лучшим подручным топливом были замороженные бревна.

Человеческий фактор также был одним из факторов. Когда в первую неделю марта в Уфу из порта Новороссийск прибыл первый поезд с зерном, Келли узнал от красноармейцев, которым было поручено сопровождать поезд, что, по его заключению, их путешествие длилось несколько недель и они пересекли большую часть Европейской части России. Они были разорены и голодны, проведя предыдущие три дня без хлеба. Келли дал руководителю советского отряда два миллиона рублей, которых хватило на покупку одного пуда, около 40 фунтов, черной муки. «Эти конвои из Южной России похожи на итальянские. Мне нравятся их драматические рассказы о путешествии. Проследив маршрут первого поезда, я телеграфировал в Новороссийск, чтобы снабдить будущие конвои картой мира и компасом. «Раскопки Келли, вероятно, потеряли большую часть своей силы к тому времени, когда его телеграмма прибыла в Новороссийск два месяца спустя.

Фишер сравнивает отправку продовольственных поездов вглубь страны с «выстрелами в темноте». Он рассказывает, что, когда 18 из 32 вагонов продовольственного поезда АРА не прибыли в Казань, сотрудник службы помощи выехал из Москвы, чтобы найти их. В нескольких милях от столицы он наткнулся на первую из них и обнаружил остальные недалеко от линии, некоторые были отклонены от курса из-за горячих ящиков. Отчеты АРА показывают, что из вагонов, отправленных к востоку от Москвы в октябре 1921 года, 11 процентов не достигли места назначения; к декабрю количество неисправных вагонов увеличилось до 23 процентов; а к концу января оно возросло до 35 процентов.

В пункте назначения возникли дополнительные сложности. В Саратове основная база снабжения округа находилась за Волгой, в Покровске, где в январе месяце для обслуживания железнодорожных станций был доступен только один локомотив, поэтому для перемещения вагонов АРА приходилось использовать верблюжью силу. Поездам из Покровска потребовалось целых семнадцать дней, чтобы добраться до Пугачева, расположенного в самом сердце долины теней, на расстояние менее 150 миль.

Еще до того, как кукуруза начала поступать на Волгу на третьей неделе февраля, транспортный кризис дважды чуть не вынудил АРА прекратить работу службы денежных переводов продуктов питания и угрожал заморозить программу кормления детей голодом. В январе и феврале из подрайонов в штаб округа и из округов в штаб Москвы поступали отчаянные телеграммы с предупреждениями о том, что операции придется приостановить, если поставки продовольствия не начнутся. В Уральске, на восточной окраине Саратовского округа, Джону Клэппу через несколько дней пришлось закрыть все американские кухни в регионе, когда по настоянию местных властей он убедил командира бронепоезда Красной Армии перевезти его в Покровск на поиски пропавших вагонов с продовольствием АРА, которые вскоре были обнаружены простаивающими на промежуточной станции.

На Волгу поезда, казалось, прибывали в большом количестве или не прибывали вообще, что приводило к чередованию периодов, в буквальном смысле, пира или голода. Дальше на восток, в Оренбург, в основном царил голод, потому что в течение почти пяти недель с февраля по март прошла только одна машина — шестнадцать тонн — с продовольствием. В Уфе окружной инспектор Белл на какое-то время перевел детские кухни на половинный рацион, а когда прибыла первая кукуруза, он перенаправил часть ее в программу детского питания, распорядившись, чтобы ее измельчали и подавали в виде крупы. После продолжительной засухи в Оренбурге сделали то же самое, предложив меню из кукурузной крупы с салом и молоком и сократив рацион детей до двух третей, пока не поступит достаточное количество продуктов.

К середине марта, по данным АРА, в пути находилось 6828 вагонов с более чем ста тысячами тонн кукурузы и других гуманитарных грузов. Точное местонахождение многих из этих вагонов оставалось все более загадочной. А еще там были таинственные подзаголовки. Хаскелл получал сообщения из Самары и Симбирска о том, что некоторые порожние вагоны отправлялись не обратно в порты, а дальше в Сибирь, что, если это правда, было тревожной новостью: учитывая еще более плачевное состояние железнодорожных линий на востоке, это было равносильно отправке этих вагонов с обрыва. Тем временем в портах продолжало скапливаться американское продовольствие. К концу марта в пустых вагонах ожидало около шестидесяти тысяч тонн гуманитарной помощи.

Еще одним тревожным признаком было то, что советское правительство, похоже, проявляло больший интерес к поставкам закупленных семян, несмотря на договоренность с АРА о том, что семена должны следовать за кукурузой, чтобы их не съели голодающие плантаторы. В идеале seed должен был финишировать вторым в гонке за сельской местностью, но из различных портов и железнодорожных узлов в центр доходили слухи, что советские власти отдают приоритет поездам с семенами.

Из московской штаб-квартиры стало казаться, что весь российский проект стремительно разваливается. Эти ужасные обстоятельства вылились в полномасштабный кризис в результате откровения, сделанного в неожиданном месте, столице Украины Харькове. Именно там, однажды днем на третьей неделе марта, солдат Красной Армии, голодный и измученный, вошел в штаб АРА и рассказал неверующим американцам фантастическую историю. Он был одним из отряда солдат, которые в течение предыдущего месяца проходили через Харьков, сопровождая поезд с зерном из Одессы, направлявшийся на Волгу. Продвигаясь к северо-востоку от Харькова обычным ползком, их поезд прибыл к разъезду в Балашове, примерно в 160 милях к западу от Саратова, где остановился среди множества других поездов АРА. Три недели спустя он все еще стоял во дворах Балашова, не в состоянии двигаться ни вперед, ни назад.

В течение этого времени поезда останавливались позади и рядом с ним, пока дворы и подъездные пути не были забиты поездами на несколько миль. У каждого была своя колонна Красной Армии, и у всех заканчивались продовольственные пайки. Солдат, который притащился в офис АРА в Харькове, был завербован своими товарищами, чтобы вернуться и предупредить американцев.

На самом деле, примерно в это же время двое американских работников гуманитарной помощи случайно наткнулись на Балашовскую пробку. Джо Дрисколл и Джон Фой отбыли из Царицына 16 марта, сопровождая поезд с зерном из двадцати пяти вагонов в Николаевск на Волге, проделав трехсотмильный путь по железной дороге. Три дня спустя они въехали в Балашов и стали частью проблемы. Дрисколл отправил письмо контролеру Боудену в Царицын, в котором сообщил, что задержка, которая, по оценкам начальника станции, составляла тридцать поездов АРА, была вызвана срочной эвакуацией кукурузы из Одессы и пристрастием, проявленным к поездам с семенами.

Сообщая эту новость, Дрисколл никак не указывает на то, что понимает огромное значение того, что он обнаружил. Однако он проявляет живой интерес к солдатам, оказавшимся на мели вместе со своим грузом — бывшим автоколоннам, сведенным к простой охране. Они были, по его словам, «в тяжелом положении»; более того, их настроение ухудшалось, и «несколько толп конвоиров с голодным видом произносили передо мной длинные речи, размахивая бумагами в руках. Джон сказал, что они были голодны, и, просмотрев бумаги с помощью Джона, я им скорее верю. «Одна группа из семи человек покинула Одессу первого марта с пятью миллионами рублей на четырнадцатидневный паек, будучи уверенной, что они вернутся в Одессу пустыми поездами в течение этого периода времени. Это было 22 марта, и они застряли во многих милях к западу от Волги. Дрисколл, как и Келли и другие работники гуманитарной помощи, высоко оценил выдержку и неподкупность этих людей и призвал, чтобы они были лучше одеты и снабжены для своих длительных путешествий.

Дрисколл прошелся по дворам, проверяя пломбы на вагонах с кукурузой и убедившись, что все они в порядке. Беседа с начальником станции показала, что в рабочем состоянии находятся всего два локомотива и что его инструкциями было отдавать предпочтение начальным поездам. Дрисколл убедил его прицепить свои вагоны к еженедельному пассажирскому поезду в направлении Николаевска, и 24 марта, после того, как они сообщили о ситуации в Москву, он и Фой смогли выбраться из трясины.

Срочная телеграмма от американцев из Харькова достигла Москвы первой, и за ней последовали сообщения о похожих пробках: одна в Козлове, перекрестке почти в 200 милях к северо-западу от Балашова, и другая примерно в 150 милях к северу, в Пензе. Ни одно из трех мест не находилось в пределах административной досягаемости АРА, и немедленным ответом Хаскелла было направление американских диспетчеров в эти «перегруженные пункты подразделения», несмотря на возражения Эйдука о том, что его собственные люди все держали под контролем. В то же время он дал указание районным инспекторам установить свои собственные контрольные пункты движения в «стратегических точках» вдоль железных дорог.

Наиболее серьезные заторы были в Балашове и Козлове. Проблема началась с задержания — по неясным причинам — нескольких поездов с кукурузой, которые Фишер сравнил с плавучими бревнами, «удерживаемыми препятствием», запрудившими реку. В Козлове 5 марта было девять поездов; 16 марта — тринадцать; 21 марта — двадцать; а 3 апреля — двадцать шесть, в дополнение к еще четырнадцати, «задержанным в непосредственной близости». Пробка в Балашове была еще хуже: с восьми поездов на 5 марта по 22 на 16 марта, и сорок шесть 26 марта. Здесь были излишки кукурузы нового сорта.

По мере того, как росло беспокойство, Хаскелл несколько раз со все возрастающей настойчивостью ходатайствовал о встрече с Каменевым, но безуспешно. Тот факт, что контакты АРА в Политбюро станут редкими как раз тогда, когда казалось, что вся кукурузная кампания вот-вот пойдет ко дну, теперь был предметом некоторых спекуляций на Спиридоновке, 30.

Слух о джемах в Балашове и Козлове был доведен до Лондона, где Браун почувствовал, что его худшие опасения становятся реальностью. Вдобавок ко всему 27 марта из Риги пришло сообщение от Миллера о том, что Красная Армия готовится к войне. Создавалось впечатление, что тлеющий спор между Финляндией и Россией по поводу спорного пограничного региона Карелия вот-вот перерастет в вооруженный конфликт. Говорили, что в этом районе собираются советские войска, и даже ходили слухи о мобилизации Красной Армии вдоль всей западной границы. Хаскелл, который ненавидел Миллера, презрительно отверг его информацию, но лондонские начальники отнеслись к ней серьезно: мобилизация Красной Армии отвлекла бы драгоценный подвижной состав от поставок кукурузы АРА.

Одним из доказательств того, что военные действия действительно могут быть неизбежны, был текст речи Троцкого перед Московским советом 12 марта, в которой он предостерегал финнов от подстрекательства к карельскому восстанию и предлагал пессимистическую оценку советских отношений со странами Балтии и Румынией, изображая их враждебными и даже склонными к войне. В своем обращении Троцкий высказал несколько благодарственных слов в адрес АРА, хотя он также обвинил ее в субсидировании сил белого генерала Врангеля. Ввиду того факта, что Врангель был в изгнании, а его армия вымерла, Троцкий мог иметь в виду только разрозненные остатки бывшей Белой гвардии, которые сейчас находятся на службе у АРА. Московский совет принял резолюцию в поддержку АРА, но в то же время призвал к бдительности в отношении контрреволюционных элементов, которых она укрывала.

На самом деле, бдительность была усилена во время принятия решения конгрессом, что было расценено как неоднозначное благословение в большевистских кругах. Как раз в тот момент, когда законопроект был одобрен Конгрессом, Эйдук выступил вперед, чтобы предупредить советское руководство в письме от 21 декабря, что план Гувера по введению питания взрослых вполне может поставить под угрозу правительство, поскольку это означало бы значительное увеличение местного персонала АРА — «кучки белогвардейцев» — и, таким образом, привело бы к недопустимому росту антибольшевистской активности. Кроме того, «согласно моим источникам», АРА на самом деле является «секретным акционерным обществом», ответственным перед своими предпринимателями-акционерами, что могло означать только то, что советское правительство, выделив ему 10 миллионов долларов золотом на покупку семян, должно было заключить выгодную сделку. Эйдук рекомендовал отклонить выделение средств конгрессом. Однако в том случае, если советское правительство сочтет необходимым принять предложение АРА, Рижское соглашение должно быть подвергнуто фундаментальному пересмотру.

Ленин, конечно, отверг совет полицейского, но разделял его паранойю в достаточной степени, чтобы рекомендовать распространить его письмо среди Политбюро в качестве справочного материала для обсуждения этим органом 31 декабря «политических мер в связи с АРА». Результатом этих обсуждений стало секретное формирование чрезвычайной тройки в составе заместителя главы ВЧК, секретаря Центрального комитета и Эйдука — под руководством Каменева «для выработки специальных мер предосторожности на случай расширения аппарата АРА и привлечения в него ненадежных элементов».

Ни один из этих фактов не был известен АРА, и в любом случае в течение последующих двух месяцев не произошло ничего, что указывало бы на изменение советской политики нежелательного сотрудничества. Затем, в разгар железнодорожного кризиса, прокатилась волна арестов ключевых местных сотрудников в округах, все по политическим обвинениям, а некоторые — при непосредственном участии полномочных представителей Эйдука. Когда сигналы бедствия от надзорных органов достигли Москвы, Хаскелл обратился с этим вопросом к Эйдуку, который объяснил, что советское правительство арестовывает всех членов несуществующей Партии социалистов-революционеров в рамках подготовки к тому, что летом того года станет первым показательным судебным процессом в СССР. Сотрудники по оказанию помощи на местах, которые в целом презирали политику и которые поэтому не ценили ценность для большевиков такого политического театра, могли только предположить, что аресты были направлены на подрыв эффективности их операций.

Именно в это время Эйдук, который изначально отмахнулся от сообщений о серьезности кукурузного затора, внезапно сменил тактику и сказал Хаскеллу, что он поддерживает предложение железнодорожных чиновников в Балашове и Козлове выгрузить кукурузу АРА на тамошние склады, чтобы освободить порожние вагоны для отправки в порты и уменьшить заторы. Хаскелл, способный представить, что неприятностям не будет конца после того, как кукурузу выгрузят из опломбированных вагонов АРА, отверг эту идею. Затем Эйдук предложил, чтобы поезда на этих двух узлах были перемещены в разных направлениях подальше от перегруженных пунктов, и снова Хаскелл отказался, опасаясь, что наступит хаос. Однако, поскольку лучшего решения не представилось, полковник с большой неохотой согласился разрешить временное хранение содержимого тысячи ста вагонов на советских складах в Балашове и Козлове. Но прежде чем этот план смог быть завершен, телеграфные провода вызвали еще одну серию толчков: железнодорожники в разных местах начали захватывать вагоны с кукурузой.

С самого начала миссии АРА периодически сталкивалась с трудностями при перемещении своих припасов в портах, на железнодорожных станциях и складах, потому что советские рабочие отказывались работать, пока им не заплатят. Правительство, больше не имея возможности вернуться к печатному станку, чтобы покрыть свои долги, на несколько месяцев отстало с выплатой заработной платы своим работникам, и в числе наиболее нуждающихся были железнодорожники: в феврале 1922 года многие все еще ждали выплаты зарплаты за ноябрь прошлого года. И все же они были здесь, им было поручено перевозить эшелоны с продовольствием, импортируемым в пользу других людей, в основном крестьян. В декабре Эйдук попросил Хаскелла выделить часть гуманитарной помощи стивидорам и железнодорожникам, но полковник отказался. Однако, когда Эйдук снова поднял этот вопрос в феврале, железнодорожный кризис стал достаточно серьезным, чтобы Хаскелл согласился на небольшой заем кукурузы для рабочих в Козлове, балтийских портах и Новороссийске. Договоренность, оформленная в виде контракта, требовала, чтобы советское правительство внесло в АРА в Лондоне восстановительную цену на кукурузу, общий объем которой составлял сорок пятьсот тонн, позже дополненную еще четырьмя тысячами тонн.

Таким образом, небольшая часть американской кукурузы фактически была зарезервирована для советских транспортников, но то, что произошло в первые дни апреля, выходило за рамки этого соглашения. Уокер из Петрограда телеграфировал в Москву, что офис Эйдука, очевидно, дал указание местным железнодорожным чиновникам конфисковать первые сорок вагонов с кукурузой, прибывших из Ревеля; он хотел знать, был ли этот акт санкционирован АРА. Затем пришла телеграмма от Шафрота с известием, что самарские власти реквизировали тридцать четыре вагона кукурузы АРА в Русаевке, пятьдесят в Балашове и еще одиннадцать в Пензе — и все это в пользу железнодорожников. У Шафрота на руках были копии телеграмм, разосланных из администрации Московской железной дороги с разрешением на эти изъятия, которые он передал Хаскеллу.

Полковник в ответ дал указание должностным лицам АРА в портах прекратить доставку кукурузы на железные дороги. В то же время АРА подала еще одну заявку на конференцию с Каменевым, и снова пришло сообщение, что он занят государственными делами. Это, без сомнения, было правдой, но вопрос о кукурузе АРА сам по себе вот-вот должен был оказаться в центре политической сцены.

Эйдук отправил своего заместителя по железной дороге в Петроград для расследования случаев изъятия кукурузы, и этот человек, осмотревшись, предпринял странный шаг, приказав железнодорожным чиновникам конфисковать еще одиннадцать вагонов кукурузы. Хаскелл направил Эйдуку письменный протест против этого «вопиющего нарушения Рижского соглашения» и предупредил, что в свете таких событий ему будет трудно рекомендовать АРА в Америке направлять любые дальнейшие поставки продовольствия в Россию. Фишер предположил, что Эйдук был «невосприимчив» к протестам полковника, но фактически два дня спустя он проинформировал Политбюро о том, что железнодорожный кризис, в котором он обвинил Народный комиссариат транспорта, поставил под «серьезную угрозу» всю программу помощи голодающим и, следовательно, многие тысячи жизней. Он призвал к «чрезвычайным мерам», используя письмо Хаскелла в поддержку своего дела.

Тем временем центральные железнодорожные власти, пытаясь разгрузить поезда с кукурузой, распорядились разгружать сорок четыре вагона в день и размещать их на складах в Петрограде, а пятьдесят два вагона, следующие из Петрограда в Казань, перенаправлять в Рыбинск — непосредственно к северу от Москвы, у истоков Волги, — и разгружать там, как и все дальнейшие поставки из порта Ревель. Хаскелл в принципе согласился на разгрузку и хранение кукурузы на советских складах, но только в Балашове и Козлове, и в любом случае полковник воздержался от окончательного утверждения этого плана, узнав об изъятии кукурузы. Тем не менее, железнодорожные чиновники в Козлове, где по предварительному соглашению предусматривалось хранение четырехсот вагонов кукурузы, все равно приступили к разгрузке вагонов, и когда отправленный туда американец, Алонсо Дарра, попытался предотвратить взлом пломб АРА, ЧК ненадолго арестовала его.

В своем письме в Лондон от 1 апреля с подробным описанием этих событий Куинн написал: «По какой-то необъяснимой причине мы не смогли добиться интервью с мистером Каменевым, несмотря на то, что запрос был сделан по крайней мере десять дней назад». Позже в тот же день Хаскелл решил, что стало необходимым привлечь внимание Каменева более радикальными средствами — действительно, настало время форсировать столкновение с Боло.

Полковник предъявил молчаливый ультиматум советским властям в форме телеграммы Гуверу, переданной тайно по советской телеграфной связи 1 апреля. Обычной практикой АРА было отправлять все секретные телеграммы сначала курьером в Ригу, а оттуда шифром в Лондон или Нью-Йорк, но поскольку основная аудитория по этому поводу находилась всего в миле или около того отсюда, в Кремле, мерами секретности намеренно пренебрегли. В своем сообщении Хаскелл проинформировал Гувера о фактах транспортного кризиса, ситуации, которая «заставляет меня серьезно сомневаться в способности российских железных дорог реализовать нашу программу». Более того, отношение советского правительства к АРА «становилось все более безразличным и неприятным» в предыдущие две недели до такой степени, что официальные лица санкционировали конфискацию американской кукурузы. Пока это происходило, Каменев, по-видимому, был слишком занят политическими вопросами, чтобы предоставить чиновникам АРА аудиенцию. «Я могу положительно рекомендовать, чтобы к нашей существующей программе не добавлялось ни одного фунта гуманитарной помощи, и я рекомендую прекратить все незавершенные поставки из Америки сверх фактических текущих обязательств до тех пор, пока я не увижу и не смогу сообщить, как здесь преодолеваются нынешние трудности и проявляются ли искренние усилия по сотрудничеству с нами».

Так совпало, что в момент получения телеграммы Хаскелла Гувер был втянут в спор дома о том, достаточно ли он делает для помощи России. На слушаниях в Конгрессе в декабре прошлого года Гувер подсчитал, что объем американского зерна на 20 миллионов долларов — это максимальный объем, который может выдержать транспортная система России. Его критики утверждали, что он намеренно недооценивал пропускную способность российских портов и железных дорог, а в марте и апреле его обвинили в преувеличении масштабов железнодорожного кризиса, чтобы ограничить финансирование других благотворительных организаций, в частности «Друзей». Радикалы обвинили Гувера в том, что он «саботировал» помощь России.

Теперь шеф призвал сотрудников АРА предать гласности информацию о засорении портов, заторах на железнодорожных узлах и плохом состоянии дорог в России; однако единственный документ, который мог бы решить его дело, телеграмма Хаскелла, так и не была обнародована. Также, несколько недель спустя, не был опубликован компрометирующий «строго конфиденциальный» меморандум, выпущенный в апреле Народным комиссариатом транспорта, который кто-то в Москве передал российскому подразделению. В этом документе критикуются железнодорожные чиновники в различных регионах за неэффективность и несанкционированную реквизицию кукурузы АРА и предупреждается, что они будут привлечены к ответственности за свои действия. Некоторые сотрудники АРА в Нью-Йорке хотели отправить копии в The Nation и the New Republic, даже несмотря на то, что факт их владения АРА мог свидетельствовать о поведении сотрудников гуманитарной организации в России в стиле Грегори. Какими бы ни были политические расчеты на Бродвее, 42, официальная позиция, заявленная Фишером пять лет спустя, заключалась в том, что публикация телеграммы Хаскелла была бы ниже достоинства АРА, которая «занималась спасением человеческих жизней».

Тем не менее, публикация телеграммы Хаскелла, какими бы ни были последствия в Москве, прояснила бы ситуацию и мгновенно вывела Гувера из-под подозрения. Уолтер Липпманн, приняв приглашение из штаб-квартиры в Нью-Йорке изучить внутреннюю переписку АРА, касающуюся всего дела, объявил читателям New York World 14 мая, что обвинение Гувера в саботаже помощи России было «жестоким абсурдом». Председатель АРА заслужил самую высокую оценку за свои огромные достижения в России. Однако был один аспект его выступления, который не остался незамеченным для критики.

Мистер Гувер обладает всеми великими способностями государственного деятеля, за исключением искусства политика. Я думаю, он был прав во всех спорах о рельефе, но его суждения о психологии своих критиков были плачевными. Он совершенно недооценил силу страстей, вызываемых словом «Россия». Он никогда не давал себе труда достаточно ясно объяснить, почему он делал одно, а не другое, что кажется более очевидным.

Гувер, по мнению Липпманна, должен был представить общественности четкое объяснение своего несогласия с национальным призывом в то время, когда свирепствовал один из самых страшных голодоморов в истории. Поскольку он этого не сделал, здравомыслящие граждане поверили самым возмутительным обвинениям, выдвинутым против него. «Он не должен удивляться, если люди, которые глубоко обеспокоены, неправильно поймут».

Вот и все за мастерство АРА в области связей с общественностью.

Тем временем в Москве телеграмма Хаскелла произвела желаемый эффект. Для правительства Ленина это был бы особенно неподходящий момент, чтобы быть обвиненным главой АРА в России в недобросовестности и некомпетентности. Генуэзская конференция проходила, и большевики стремились произвести хорошее впечатление. Генуя была первой дипломатической конференцией, на которую было приглашено советское правительство. Конференция была созвана для обсуждения экономической ситуации в Европе в целом, хотя ее конкретной задачей, помимо дальнейшего раунда агонии по поводу немецких военных репараций, было найти решение нескольких взаимосвязанных вопросов: денежный долг Советской России перед Западом за добольшевистский период, имущественные претензии к советскому государству со стороны западных правительств и бизнеса и обращение большевиков за западными кредитами, а также их собственные претензии к союзникам за вмешательство в Гражданскую войну. В конце концов, конференция не разрешила бы ни один из этих вопросов, хотя и стала бы поводом для взрыва скандальной шумихи в форме Рапалльского договора, соглашения, предусматривающего экономическое сотрудничество между двумя изгоями Версальского мира, Советской Россией и Германией.

Генуя положила конец дипломатической изоляции России, но за потоком триумфальной пропаганды по поводу прорыва в Рапалло в Кремле почти не праздновали. Результаты «Дженоа» были ничем по сравнению с чувством ожидания, которое возникло в январе, когда было разослано приглашение. Большевистское руководство было убеждено, что это было доказательством признания Западом того, что он не сможет оправиться от послевоенного экономического спада без России. Однако энтузиазм резко упал 8 марта, когда госсекретарь Хьюз официально отклонил приглашение США принять участие в конференции. Это стало ударом по Ленину и его коллегам, потому что Соединенные Штаты рассматривались как ключ к промышленному возрождению России, а Советы превыше всего желали восстановления экономики, рассматривая дипломатическое признание всего лишь как средство достижения этой цели. Идея Генуи сразу же потеряла значительную часть своего блеска.

Когда конференция только началась, наблюдение за ее повседневной работой и дипломатическое руководство советской делегацией было главной заботой большевистских лидеров, особенно больного Ленина, и из-за этого Каменев действительно, как сообщалось, был занят административными обязанностями больше обычного. Хаскелл заметил, что он «кажется, в настоящее время управляет всем правительством». Тем не менее, его недоступность для АРА, возможно, была рассчитана. На своей предыдущей встрече с полковником он ответил на несколько жалоб, касающихся советского обращения с АРА, замечанием о том, что, поскольку Соединенные Штаты не признали Советскую Россию, АРА не имела права на свободу действий, которой она требовала. У большевиков была привычка вымещать свое недовольство администрацией Хардинга на АРА, идея заключалась в том, чтобы послать Вашингтону сообщение о том, чего в краткосрочной перспективе будет стоить отсидка в Генуе и, в более общем плане, непризнание. Таким образом, скудоумие Каменева на том этапе могло быть преднамеренным.

На самом деле, однако, именно у Хаскелла была карта Дженоа. Как он выразился в то время: «Я, конечно, не забыл, что проходила Генуэзская конференция и что психологический момент для решения этого вопроса был близок». Воспользовавшись этим моментом, он сочинил свою телеграмму Гуверу как «последний удар, чтобы навсегда установить американский контроль и неприкосновенность наших поставок».

Через несколько часов после передачи Эйдук позвонил Хаскеллу и сказал, что Каменев очень хочет увидеться с ним на следующий день. Их конференция, длившаяся два с половиной часа, оказалась самым приятным эпизодом для присутствующих американцев. Каменев, очевидно, был удивлен многим из того, что полковник рассказал ему, и он обвинил Эйдука в том, что тот держал его в неведении относительно серьезности железнодорожного кризиса. Когда Хаскелл сообщил ему о захвате вагонов с кукурузой, Каменев заявил: «Здесь есть что-то криминальное, и я удивлен, что мистер Эйдук оставил это дело на десять дней, не предпринимая серьезных мер». Каждый раз, когда Эйдук пытался вставить объяснение, Каменев заставлял его замолчать.

Каменев пообещал предоставить к следующему дню письменные заявления от железнодорожных властей с изложением программы поставок кукурузы, но Хаскеллу этого было уже недостаточно, и он заявил: «Дело не в обещаниях. Единственное доказательство, которое у меня есть, — это прибытие продовольствия в долину Волги». Каменев предложил возобновить советское обязательство поставлять АРА 250 порожних вагонов в день, на что Хаскелл ответил, что, поскольку ранее обещанные 250 вагонов не были реализованы, новое минимальное требование составило 450 вагонов. Затем Каменев предложил провести конференцию между АРА и железнодорожными властями, и Хаскелл с готовностью согласился. Таким образом, по крайней мере, когда дело дошло до железных дорог, Эйдук больше не был горлышком бутылки.

Используя свое преимущество, Хаскелл выдвинул обвинения против аппарата правительственных уполномоченных. Каменев, выступающий за крайнее умиротворение, пригрозил уволить весь персонал Эйдука — что могло подразумевать, а могло и не подразумевать угрозу самому главному полномочному представителю — и он пообещал предоставить письменное заявление, разграничивающее полномочия окружных сателлитов Эйдука, и выдать им новые инструкции, которые Хаскеллу будет разрешено прочитать и одобрить. Была затронута тема арестов сотрудников АРА, и Эйдук, которому разрешили высказаться, объявил, что он только что приказал своим местным агентам больше не производить арестов без его предварительного согласия.

Эйдук был разгромлен, хотя бы на время. Каменев завершил встречу выражением благодарности за щедрую гуманитарную работу АРА в России, но полковник был не в настроении: «Я слежу за результатами, и как только я их получу, я сообщу своим людям дома».

Сразу после конференции Хаскелл телеграфировал Гуверу, характеризуя свою встречу с Каменевым как удовлетворительную, но настаивая на том, что до получения результатов он не может отменить свою рекомендацию АРА приостановить все дальнейшие поставки гуманитарной помощи. Тем не менее, этот момент ознаменовал поворотный момент в кукурузной кампании, поскольку результаты действительно были налицо.

Одним из вопросов, поднятых Хаскеллом на конференции, была неспособность советского Союза обеспечить АРА достаточную огласку в прессе, что является условием Рижского соглашения. Каменев поклялся исправить это, и на следующий день в печати появилась информационная статья об американской помощи, которая несколькими неделями ранее была передана в «Известия» фермером Мерфи. Мерфи, размышляя о плодах конференционной дипломатии АРА на той неделе, приложил немало усилий, чтобы осмыслить поведение советского правительства с точки зрения его личных интересов. Он считал, что если бы Боло вежливо относились к иностранцам, особенно к работникам по оказанию помощи голодающим, они бы уже были признаны ведущими державами законными правителями России. Конечно, они это понимали. Месяцем ранее Троцкий и Чичерин публично заявили, что бойцы АРА вернутся домой и доведут до сведения американской общественности, что большевики, в конце концов, не были фигурами дьявола и что это окажет смягчающее воздействие на политику США в отношении Советской России. Почему же тогда советское правительство, казалось, намерено испортить впечатление, которое оно произвело на этих потенциальных послов доброй воли?

Я все ломал голову над этим, почему таким простым, очевидным и эффективным средством завоевания доброй воли мира следует пренебрегать. Я никогда не мог найти удовлетворительного ответа, пока не пришел к выводу, что большинство тех, кто сейчас у власти, — это кучка мерзавцев и головорезов, которые не продержатся и десяти минут после установления контакта с цивилизованным миром, и что единственный способ сохранить свою работу, которая для них что-то значит, — это использовать те же методы наглости и терроризма, которые привели их к власти. Только так можно объяснить их наглость здесь, в тот самый момент, когда их государственные деятели (?) находятся в Генуе, пытаясь обеспечить себе место среди других наций.

Примерно так смотрело на этот вопрос большинство московских американцев из АРА, ранних советологов-любителей. Они почувствовали, что несколько просвещенных Боло, таких как Каменев, могут достаточно хорошо видеть общую картину и понимать, что нужно сделать, но что основная масса меньших светил, в большинстве своем твердолобых, таких как Эйдук, которые, в конце концов, были против даже принятия подарка в виде американской кукурузы, стояли на пути хороших отношений и разумной эффективности. Профессора Кулиджа больше не было в Москве, чтобы напомнить своим коллегам о весомости российских традиций в этих вопросах.

Встреча с Каменевым привела к конференции 12 апреля между АРА и железнодорожными властями, и это означало, что самое главное, с Феликсом Дзержинским, народным комиссаром транспорта, хотя гораздо более известным как глава-основатель ВЧК. Каменев и Эйдук также присутствовали на этом собрании, которое в отчете АРА описывается как «три часа борьбы». Дзержинский начал с того, что объяснил изъятие кукурузы недопониманием между ним и Эйдуком. Хаскелл принял это объяснение, и это позволило сторонам продолжить обсуждение насущной проблемы с затрудненными поездами кукурузы.

К этому моменту в Балашове скопилось 56 поездов, которые эвакуировались со скоростью два в день, столько же, сколько прибывало ежедневно. Новые поезда, груженные зерном и продуктами для детского питания, были в пути из портов, и у советского правительства в пути находилось около 330 поездов с семенами. Дзержинский утверждал, что единственным решением было поместить часть кукурузы на хранение и эвакуировать порожние вагоны, и Хаскелл согласился с этим, разрешив выгрузку 1100 вагонов кукурузы — 500 в Козлове, где 400 уже были выгружены вопреки тщетному протесту Даррага, и 600 в Балашове — на склады, находящиеся под наблюдением американцев, при том понимании, что порожние вагоны, необходимые для перевозки этой кукурузы, будут предоставлены 15 мая или ранее.

Дзержинский заключил железное соглашение о предоставлении 160 порожних вагонов в день в порты — гораздо более скромное, чем уже сокращенное обещание Красина в 250, — и АРА рассчитывала, что автор Красного террора сдержит свое слово. Действительно, в течение двух недель поезда двигались, в портах появлялись пустые контейнеры, и Хаскелл смог уведомить Гувера о том, что транспортный кризис миновал, и рекомендовать возобновить поставки продовольствия из Соединенных Штатов. Только после сбора урожая железные дороги действительно смогли бы наверстать упущенное и удовлетворить потребности АРА в портах, но ситуация изменилась.

Железнодорожный кризис был самым большим препятствием, которое необходимо было преодолеть, чтобы доставить продовольствие и семена бенефициарам, но на этом пути были и другие препятствия. Как только поезда с зерном прибывали по железной дороге в конечные пункты назначения, их содержимое должно было быть доставлено с железнодорожных станций в деревни. Большая часть кукурузы была навалом и должна была быть расфасована — и в большинстве случаев была перемолота — перед распределением, за поставку мешков отвечало АРА. Представители деревень и продовольственных комитетов должны были организовать необходимые транспортные средства, которые в основном подразумевали телеги или сани и тягловых животных.

Тогда речь шла о преодолении дорог, которые были редкими и примитивными. Фишер, имевший в те времена некоторый опыт работы в российской глубинке, отмечает, что из-за сочетания характера почвы, суровости климата и материалов, использованных при их строительстве, дороги центральной России едва ли заслуживали этого названия.

Большинство из них представляют собой пыльные зигзагообразные маршруты, петляющие по степи, без каких-либо признаков дороги, кроме начала и конца. В некоторых частях страны есть военные дороги, «шоссеи», которые вымощены булыжником и, следовательно, настолько неровны, что даже русский крестьянин, который может спать на своей телеге практически при любых обстоятельствах, спит прерывистым сном во время движения. Таким образом, шоссе служат главным образом блестящими примерами того, какой не должна быть дорога, и путеводителями по следам от повозок, которые крестьяне проложили по обе стороны.

Именно на этом этапе путешествия стихия представляла самую серьезную угрозу. Главным беспокойством была не легендарная русская зима, а приход весны, потому что с наступлением оттепели дороги становились непроходимыми. Изменение могло быть резким, как понимал Фишер: «Холодная погода прекращается; затем наступает несколько жарких дней; снег тает; и вся страна превращается в море черной, вязкой грязи, которая в течение двух недель или месяца препятствует коммуникациям так же эффективно, как наводнение».

Неудивительно, что погода — которая в Старой России редко была просто опорой для разговора, даже в обычные времена — была особой навязчивой идеей жителей и работников по оказанию помощи в зоне массового голода с того момента, как они узнали об ассигнованиях конгресса. К концу февраля, когда начали прибывать зерновые, настроение было напряженным. 28 февраля Боуден телеграфировал в Москву из Царицына: «В кои-то веки люди в этом районе, молящиеся о том, чтобы поздняя весна позволила добиться эффекта АРА». В России слово «молиться» означало буквально.

Сообщение Боудена было получено в Москве как раз в тот момент, когда погода в северной Европе смягчилась, что позволило судам с кукурузой заходить в порты Балтии. Это была хорошая новость для порт-энда, но в той части света, где жил Боуден, это предзнаменование ранней весны грозило не только превратить всю долину в море грязи, но и растопить лед на Волге и тем самым затруднить переправу припасов через реку. Единственным исключением стал Казанский район, где ранняя оттепель способствовала бы ускорению доставки помощи вдоль многих малых рек региона. В остальном, вверх и вниз по Волге теплилась надежда, что это всего лишь ложный источник, как это и оказалось на самом деле. Гудрич, который сейчас вернулся в Россию и зону массового голода, чтобы возобновить свои расследования, смог сообщить Брауну в письме от 16 марта: «Зима здесь, в России, снова ужесточилась. Сейчас очень холодно. За последние два дня выпало еще больше снега, и он покрывает страну повсюду, от железнодорожных вокзалов до коммун». Пять дней спустя Келли передал хорошие новости из Уфы: «Признаки весны исчезли. Снег продолжает падать, и порывы ветра определенно холодные». Пейс Куинн, на этот раз Господь решил дать русским передышку.

Холодная погода продолжалась до апреля. Только на юге, в Царицыне, на нижней Волге, лед начал ломаться еще до того, как была завершена раздача кукурузы. Когда река стала небезопасной для лошадей, мужчины вызвались перевозить припасы с помощью длинных шестов, чтобы продвигать ручные сани, установленные значительно впереди них.

В Оренбурге в критический момент вывоза кукурузы и без уведомления АРА местные власти снесли мост через реку Сакмарская, единственное транспортное средство, пересекающее территорию Башкирской республики. Это была обычная практика каждый год накануне весеннего половодья, но лед еще не успел растаять — и в любом случае даже известные своей тупостью бюрократы, управляющие Оренбургом, могли бы подумать, что обстоятельства в этом году были иными. Как следствие, АРА отправила гонцов в деревни, где были мобилизованы все доступные животные, сани и повозки для перевозки большого количества кукурузы по жидкой поверхности реки.

Помимо погодных и дорожных условий, ощущалась острая нехватка рабочего скота для обеспечения заключительного этапа доставки кукурузы. По разумным оценкам, с довоенных времен поголовье лошадей сократилось почти вдвое, причем наибольшее сокращение произошло в регионах, где в настоящее время наблюдается голод. Потери всех тягловых животных, по-видимому, составили около 40 процентов. Многие из тех, кто еще оставался в живых, были, как и все человечество, настолько ослаблены, что были непригодны для длительного напряженного труда. Более того, большинство самых выносливых лошадей принадлежали зажиточным крестьянам, которые не были заинтересованы в том, чтобы предлагать своим упряжкам выполнять работу, не приносящую им прямой пользы. Годом ранее, до НЭПа, правительство могло бы просто мобилизовать этих лошадей — фактически реквизировать труд крестьян, которым они принадлежали, — но теперь об этом не могло быть и речи.

Даже если бы можно было каким-то образом удовлетворить личные интересы этих состоятельных крестьян, засуха и голод вызвали такую нехватку фуража, что они в любом случае крайне неохотно использовали бы своих ослабленных животных для выполнения по существу опасной для жизни работы по перевозке тяжелых грузов на большие расстояния. АРА совместно с миссией Нансена организовало для советского правительства закупку нескольких тысяч тонн овса в Эстонии. Затем этот овес использовался в качестве магнита, хранился на районных складах вместе с запасами кукурузы и был доступен только тем представителям крестьян из деревень, которые приезжали за своей кукурузой или кормами для детей на транспорте с животными.

Наряду с лошадьми и гораздо менее многочисленным скотом использовались верблюды, которых насчитывалось тысячи в округах Царицына, Самары и Оренбурга, где их тянули в санях или повозках в зависимости от сезона. В городе Уфа голод и резня практически уничтожили их, хотя, как вскоре узнал Келли, они все еще выживали в некоторых районах округа. Впервые он увидел их на окраине города Кустанай, где обнаружил упряжку верблюдов, с трудом взбирающихся по склону. В этой сцене было мало романтики. «Верблюдов ведут с помощью железного кольца, продетого у них в носу, но это нелегко, и на этом склоне было пролито много крови».

Американцы не ожидали встретить этих экзотических вьючных животных в центре России, и это открытие, казалось, укрепило в их умах мысль о том, что они действительно приземлились за пределами «цивилизации». Дадли Хейл писал из глубинки Самарской губернии 5 марта: «Самое поразительное в Самаре — это вид огромных мохнатых верблюдов, волочащих по снегу маленькие сани, нагруженные товарами, которыми управляют огромные мохнатые крестьяне в самых устрашающих головных уборах типа казачьих с картинками». Многое было сделано из их легендарной выносливости, которая во времена голода приобрела жизненно важное значение. Маккензи из Chicago Daily News подтвердил, что «Верблюд может жить там, где умирает лошадь. Он выкапывает траву из-под снега. Он будет питаться чем угодно. Осенью лошади массово пали по всей Самаре из-за нехватки корма. Верблюды все еще были живы». Оказалось, что репутация верблюда за упрямство также была вполне заслуженной, в чем Келли убедился сам и как сообщил своему отцу Джордж Корник из Царицына после наблюдения за караванами верблюдов, пересекающими талую Волгу: «Это действительно превосходит любой цирковой парад, который вы когда-либо видели, поскольку верблюды вообще не любят ходить по воде и срезают всевозможные каперсы».

Все свидетельства об их неуправляемом индивидуализме, казалось бы, делают понятие каравана верблюдов оксюморонным, но на самом деле это был и остается единственным романтическим образом кукурузной кампании, возможно, всей миссии АРА. Это встречается в многочисленных письмах и отчетах, написанных работниками по оказанию помощи, и сохранилось на нескольких десятках фотографий. Наиболее впечатляющими являются колонны транспорта, запряженного верблюдами и санями, которые исчезают из виду в снежных просторах степи. Некоторые снимки сделаны в позе, когда караван на мгновение остановился. Шерстистые существа на переднем плане, рядом с началом колонны, кажется, стоят терпеливо, сотрудничая друг с другом, как будто они осведомлены о цели упражнения. Тем не менее, в любой позе они кажутся не в своей тарелке, их пышные пальто — всего лишь сезонная адаптация, напоминающая огромные головные уборы их сменщиков.

Их мобилизация в таких масштабах была столь же экстраординарной, как и цель, для которой они были призваны. Это подтверждает российский инспектор АРА, который присутствовал в деревне Царицын, когда местные жители получили сообщение о том, что американцы ждут, когда они придут на пункт раздачи и заберут свою первую месячную норму кукурузы, стандартные тридцать фунтов2 — около двадцати семи фунтов — на человека. В течение часа обоз был в пути.

Это всегда впечатляющее зрелище — транспортный поезд, груженный американскими припасами. В свое время в Царицыне было загружено 2500 вагонов и отправлено в Ленинск. Для перевозки использовались все доступные животные, в основном верблюды. Несмотря на необъятность степей, разглядеть начало или конец этого поезда было невозможно. Даже самые старые и опытные погонщики признавались, что никогда не видели подобного зрелища.

Там, где не хватало тягловых животных, потребность восполнялась человеческой силой, как записал Хейл 24 апреля из Самары: «На днях триста человек пешком прибыли к нашим кукурузным складам, каждый с мешком. Они прошли двадцать пять миль пешком из-за отсутствия конного транспорта и те же двадцать пять миль прошли обратно пешком, каждый с сорокафунтовым мешком кукурузы за спиной».

Прием, оказанный этой спасительной кукурузе голодающими русскими, ни в коем случае не был всеобщим воодушевлением, хотя, возможно, неизбежно, именно вдохновляющие рассказы остаются неизменными. «Нью-Йорк Ньюс Литтер», внутренний орган дома 42 по Бродвею, проявил слабость к мелодраматизму: «Нет ничего прекраснее в истории, чем картина мужика, который ждет, ждет, ждет, а затем поднимается, чтобы воскликнуть: «Они идут! Американцы идут!» В пресс-релизах АРА предпочтение отдавалось сценам эмоциональной благодарности, свидетелями которых были американские спасители. Тем не менее, появление кукурузы не везде вызвало волнующий отклик, столь дорогой ястребам рекламы АРА.

Генри Вулф вполне может быть наиболее убедительным летописцем АРА, рассказывающим о непосредственном воздействии появления кукурузы на бенефициаров. В то время он находился в инспекционной поездке по Мелекесскому району Самарской области. Мелекес был в отчаянном положении, и по пути следования Вулф записывал истории — а вскоре и доказательства — о трупоедстве и каннибализме. Первый поезд с зерном прибыл в город Мелекес 18 апреля. «Сказать, что было большое ликование, — это мягко сказано. Новость быстро распространилась по городу и уезду. Сначала люди отказывались в это верить, а потом, когда стало известно, что кукуруза действительно прибыла, их радость и благодарность невозможно описать должным образом».

Когда кукуруза наконец стала реальностью, мельница заработала и продолжала вращаться всю ночь, так что к утру было произведено большое количество муки очень тонкого помола, которая была готова к раздаче. Местные комитеты из деревень, имея возможность получать кукурузу или муку, в каждом случае просили муку. Дороги рядом с мельницей были забиты людьми, повозками и лошадьми, которые были истощены и, казалось, шли с большим трудом. Большинство получателей были русскими, но были также татары, калмыки и мордва. Ввиду общего волнения и недостаточной подготовленности Вульф был удивлен скоростью и точностью проведенной операции.

Он был одним из многих работников гуманитарной помощи, отметивших неожиданное ощущение спокойствия и порядка, которое сопровождало раздачу кукурузы. Это было совсем не похоже на сцены яростного хаоса, которые они представляли себе в предыдущие месяцы. Замечание Фишера по этому поводу было также тонким комментарием к политической культуре России старого и нового режимов: «Когда помощь действительно пришла, в великой решающей борьбе с голодом была большая степень сотрудничества, единства в общем деле, чем знали российские города за многие годы; возможно, большая, чем они когда-либо знали. Под руководством политически незаинтересованных иностранцев люди всех классов могли присоединиться и присоединились к выполнению в высшей степени трудной задачи».

Вулф отметил, что с каждым мешком муки обращались с предельной осторожностью, «как мать обращается с младенцем». Или, выражаясь менее мягко, «Ни один скряга никогда не берег свое золото с большей заботой, чем эти изголодавшиеся крестьяне берегли свою муку». Там, где не хватало лошадей, зерно перевозили на костлявых плечах мужчин, женщин и детей. Так было в деревне Якушский, где все лошади были съедены. При известии о появлении кукурузы каждый сельский житель, способный пройти пешком десять миль до города — от маленьких детей до стариков — пришел в движение. Добравшись до места назначения и нагрузившись мукой, они повернулись, чтобы идти домой. «Рассматривая этот подвиг, следует иметь в виду, что эти люди голодали в течение нескольких месяцев. Они физически неполноценны, и для людей в их состоянии это достижение можно охарактеризовать только как замечательное».

Вулф, как и большинство работников по оказанию помощи пострадавшим от голода, с готовностью согласился бы с оценкой Фишера о том, что «Доставка зерна в деревни — это в основном рассказ о мужестве крестьян. Те крестьянские качества, которые в прошлом делали российские армии сильными в сражениях, возродились и под руководством американцев и местных жителей принесли победу в таких грозных условиях, как война». У ветеранов АРА будет возможность поразмыслить о стойкости поволжских крестьян два десятилетия спустя, во время Сталинградской битвы.

Председатель местного продовольственного комитета Ново-Майны нанес визит Вулфу в Мелекесе и сообщил ему, что американская кукуруза спасла жизни пятнадцати тысяч жителей его волости. «Когда в поле зрения деревни показались повозки, все люди, способные ходить, потащились за остальными. Люди опустились на колени, перекрестились и поблагодарили Бога и Америку за это избавление из могилы. По его словам, многие люди плакали». Перед уходом он попросил у Вулфа лист бумаги, на котором тот написал краткую дань уважения, которая позже была переведена на английский:

АМЕРИКАНСКОМУ НАРОДУ

Великая Земля, Великие Люди,

Приветствую вас с края могилы;

Только в тебе мы нашли нашего Спасителя,

И на краю могилы ты спас нас.

E.V.D.

Символизм избавления был усилен тем фактом, что во многих городах и деревнях раздача зерна сопровождалась звоном церковных колоколов в честь празднования Пасхи. Клэпп, например, писал из Уральска: «Люди всегда будут связывать звон пасхальных колоколов с желтой американской кукурузой, которая появилась в тот сезон 1922 года и спасла им жизнь».

Русские так культурно устроены, что даже без совпадения с Пасхой они, скорее всего, восприняли бы свое спасение как деяние Божье. В отчете российского инспектора АРА в Пензе описывается растущее напряжение среди голодающих крестьян, ожидающих спасения, достигающее апогея: «Но затем наступил долгожданный день, 27 апреля, и прибыли пять вагонов с зерном; но здесь не было лихорадочного восторга, а только единый молитвенный экстаз: те, кто, подобно скелетам, стоящим на краю могилы, возносили молитвы, крестились и говорили: Хвала Господу, пришло избавление от голодной смерти для нас и наших детей».

Многие, очень многие другие, однако, держали подобные мысли при себе, если это действительно были их мысли. Когда отдел коммуникаций в Москве потребовал от сотрудников на местах убедительных рекламных материалов о раздаче кукурузы, не все смогли с готовностью согласиться. Из Оренбурга Коулман написал, явно имея в виду киргизов: «Это самый флегматичный, стойкий и недемонстративный клан, который я когда-либо встречал». В Уфе, по словам Келли, кукуруза была разбросана таким тонким слоем на огромной площади, что местные выражения благодарности были относительно сдержанными.

В «Истории района Казан АРА» говорится, что «Никто, кому было разрешено наблюдать за первой раздачей кукурузы в деревне, охваченной голодом, скорее всего, не забудет это зрелище, какой бы долгой жизнью он ни был благословлен». Тем не менее, автор отмечает, что в целом получатели помощи проявляли заметно мало внешних эмоций. «Очевидно, голод после определенного периода милосердно ослабляет нервы человека».

Казанский округ на тот момент занимал территорию размером со штат Огайо, с населением до 3,5 миллионов человек, из которых более 350 000 получали кукурузу. Учитывая, что эта значительная территория находилась под управлением всего шести американцев, которые могли быть свидетелями поставки лишь небольшого процента кукурузы, должно быть, произошло много эмоциональных эпизодов, невидимых американским глазам. Хотя, возможно, их не так много. Участковый врач Уильям Дир находился в маленькой деревне Норкеевской волости, когда прибыла первая кукуруза. К его удивлению, событие не вызвало особого ажиотажа.

Эти люди вынесли так много, что их эмоции давно исчерпаны. Вопреки распространенному представлению, о появлении кукурузы не возвещал звон церковных колоколов, а она медленно ползла по деревне, запряженная усталыми лошадьми, управляемыми серьезными мужчинами. Когда я сообщил группе водителей и кладовщиков, собравшихся вокруг волостного склада, что должны прибыть другие грузы и что им будет гарантирована постоянная охрана, они восприняли новость с апатией и, казалось, восприняли это как должное.

В деревне соседней волости он замечает в толпе плачущую женщину, «живой скелет, желтый и истощенный». Он узнает, что она — единственный выживший член семьи из пяти человек, все они погибли от голода. Она плачет, сжимая свой двадцатидневный паек кукурузы. «Это замечательное проявление эмоций у человека, так далеко зашедшего в сторону долины теней, было действительно необычным».

Его странствия в конце в одном эпическом предложении Dear размышляет о грандиозности российского начинания:

Проехав по волостям одного из этих кантонов, пожив в деревне и поговорив с людьми, чьи надежды на жизнь строились на возможности получения американской кукурузы, невозможно удержаться от мысли об огромной административной и физической цепочке, которая выстраивалась звено за звеном на протяжении тысяч миль от американских элеваторов на Среднем Западе, где кукуруза использовалась в качестве топлива, к побережью через Атлантику, в порты Черного и Балтийского морей, а оттуда тянулась на поврежденных двигателях в сломанных вагонах по многим заснеженным милям пришедшей в упадок железнодорожной системы., укомплектованный и охраняемый полуголодными бригадами для обслуживания деревень, подобных тем, через которые я прошел, где жизнь и надежда почти угасли.

В некоторых местах кукуруза прибыла слишком поздно, чтобы оказать максимальное воздействие, и в ряде регионов это привело к тому, что в гонке между кукурузой и семенами кукуруза проиграла. Оренбургу в этом плане особенно не повезло. К тому времени, когда кукуруза достигла зоны голода, ташкентскую магистраль, единственную артерию, соединяющую район с Волгой, занесло снегом, и, таким образом, большую часть кукурузы, предназначенной для Оренбурга, пришлось перенаправлять в Самару и Уфу. Только тридцати вагонам с зерном удалось въехать незадолго до того, как весенняя оттепель размыла дороги, и большую его часть пришлось использовать для кормления детей. Когда семена прибыли в Кунель, пункт пересечения Ташкентской магистрали с Транссибирской, Коулман потребовал, чтобы их задержали и отправили кукурузу первой, чтобы у голодающих крестьян не возникло соблазна съесть семена. Советские власти согласились сделать это, но фактически не сделали, в результате чего большое количество семян, которые дошли до крестьян, так и не попали в землю.

Сотрудничество АРА и Советского союза улучшилось в Симбирске, где ситуация в апреле была очень напряженной, потому что большая часть семян хранилась на складах и была готова к распространению за две-три недели до появления кукурузы, которая затем появилась в последний момент, оставив «очень небольшой запас прочности». Наконец, Сомервилл ликовал: «кукуруза больше не миф». Даже когда случилось так, что кукуруза действительно была доставлена вскоре после посева, симбирские крестьяне, как говорили, поверили слову АРА и начали сев.

Вопрос о надлежащей последовательности действий никогда не стоял перед жителями злополучного Пугачевского района Самарской области, «чумного места на Волге», куда и кукуруза, и семена прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить гибель многих тысяч человек — бедствие, которое один из сотрудников службы помощи, находившийся на месте происшествия, назвал «холокостом». Результат для Самарского округа в целом был намного лучше, и 5 мая Шафрот смог сообщить, что «Во многих местах американская кукуруза прибыла как раз вовремя, чтобы спасти семена, которые были розданы вскоре после этого, от съедения». В Царицыне инспекция АРА установила, что, хотя кукуруза поспела вовремя, часть семян все же была использована в пищу: «Многие голодающие не смогли устоять перед искушением». Полковник Белл подсчитал, что 25 процентов семян в Уфимском округе прибыло слишком поздно для посева.

Советский комитет по борьбе с голодом установил, что в целом 65 процентов семян было распределено вовремя для посева, и это утверждение, какой бы точной оно ни было, оставляет без ответа вопрос о том, какой процент этих семян мог оказаться в желудках крестьян.

Как оказалось, опасения, вызванные в Соединенных Штатах перспективой того, что американская кукуруза поставит в тупик голодающих россиян, были преувеличены. Там, где в пунктах раздачи можно было помолоть, большинство представителей деревень просили, чтобы их наделы были измельчены — что имеет смысл, поскольку крестьяне знакомы с мукой, а не с кукурузой. Но поскольку в деревнях было ограниченное количество мельниц, многие крестьяне получали свою долю в виде цельной кукурузы. Насколько могли судить сотрудники гуманитарной помощи, русские более или менее успешно импровизировали с ее приготовлением. Шафрот говорит, что в одном крестьянском доме, который он посетил, кукурузу очень мелко нарезали и долго варили, в результате чего получилось «очень вкусное» блюдо.

Бакли из Оренбурга сказал, что, как правило, те, кто ест цельную кукурузу, склонны к ее недовариванию, что может нанести вред их пищеварительной системе. Он отметил несколько случаев смерти, вызванных употреблением сырой кукурузы, что было одним из кошмарных сценариев, обсуждавшихся в Соединенных Штатах в декабре прошлого года. В истории Саратовского АРА записано, что «многие семьи», получив свою первую порцию кукурузы, «смешивали ее с водой и небольшим количеством соли и съедали столько, сколько могли выдержать, становясь сильно больными». В Новороссийске Хатчинсон увидел человека, сидящего на обочине дороги и жующего, как лошадь, полный фартук сырой кукурузы. Обычно любознательный профессор, очевидно, не стал ждать, чтобы изучить эффект.

В целом, кукурузная кампания, которая продолжалась после кризиса до лета 1922 года, была успешной. «Кукуруза — король» в России, провозглашали американские газеты, хотя на самом деле она так и не стала по-настоящему популярной у россиян, которые начинали жаловаться на ее вкус, как только худшее оставалось позади. Тем не менее, главный факт заключается в том, что американская кукуруза обеспечила урожай 1922 года, и это было высшим достижением АРА в России. Кукуруза достигла этого не только за счет предотвращения расхода семян и питания почвообрабатывающих агрегатов. АРА сама была агентом по импорту и распространению семян, и стремление поставлять кукурузу стало движущей силой возрождения портов и железных дорог, что позволило собрать критическую массу семян вовремя для посева. Согласно российским и американским свидетельствам, многие крестьяне использовали саму кукурузу АРА для расширения посевных площадей, увеличивая свои рационы, в то время как они продолжали выживать на заменителях пищи.

Другие эффекты кукурузы, помимо ее прямой питательной ценности, были ощутимы сразу, и наиболее значимой была ее роль в том, чтобы повернуть вспять волну движения беженцев. На самом деле, появление кукурузы изначально усугубило проблему, ускорив бегство беженцев в города и другие пункты распределения. Но по прибытии туда всем беженцам было приказано возвращаться в свои деревни, где их собственные продовольственные комитеты выдадут им кукурузу, хотя отчаянным случаям были предоставлены пайки, достаточные для того, чтобы прокормить их на обратном пути домой. В течение короткого времени был запущен встречный поток беженцев.

На местных рынках объявление о поступлении кукурузы вызвало снижение цен на продукты питания и привело к еще большему увеличению общего предложения продовольствия, поскольку теперь появились скрытые запасы, которые часто выставлялись на продажу.

Непредвиденное применение кукурузы было в качестве вознаграждения за кампании по весенней уборке, спонсируемые АРА в округах. Кукурузные пайки служили зарплатой для «кукурузных банд», мобилизованных для очистки городских улиц от грязи, которая накопилась за предыдущие пять лет и теперь обнажилась из-за таяния снега. Кукурузные банды, обычно состоящие из беженцев, использовались для различных проектов, включая ремонт железных и шоссейных дорог и зданий, а также строительство мостов и плотин. Эти проекты протообщественных работ были организованы в столицах провинций и городах-подрайонах. Кукурузные банды города Оренбурга на пике обеспечили работой около тысячи беженцев.

Это конкретное использование кукурузы не было вдохновлено центральной директивой из московской штаб-квартиры; скорее, нескольким районным руководителям идея пришла в голову независимо примерно в одно и то же время. Главной целью было содействие санитарии и, таким образом, предотвращение эпидемических заболеваний, но конечным результатом также стало улучшение психологического здоровья.

Все это происходило под эгидой кукурузной кампании АРА, работы, «поставленной на широкую ногу», на языке работников гуманитарной помощи. Они гордились его ролью в возрождении российской экономики, но больше удовлетворения получили от того, что отметили его влияние на дух народа. В середине августа 1922 года Бакли осмотрел место действия в Орске, своем подворье в округе Оренбург, и задумался о трансформации, вызванной подарком Америки.

Последствия кукурузы превратили Орск из мертвого города с далеким траурным видом в город счастливых людей, которые живут естественно для обычных людей, которые поют, прогуливаясь вечером небольшими группами по улицам, которые танцуют в парке по ночам, когда играет оркестр, которые, короче говоря, делают все, что делали в лучшие дни.

Царь Голода был побежден королем Кукурузы, и он не вернется еще в течение десяти лет.

ГЛАВА 9. «ДАРЕНЫЙ КОНЬ»

Путешествие Фрэнка Голдера из Москвы на Кавказ привело его в Новороссийск поздно вечером 6 февраля 1922 года, всего через несколько часов после швартовки первого судна с кукурузой «Виннебаго», которое, как он узнал, «было встречено духовым оркестром, отдано салют военной ротой и встречено видными гражданами речами». 7-го числа он наблюдал за разгрузкой зерна, которая привлекла к причалу несколько греков, жаждущих помочь самим себе и возмущенных, узнав, что это было запрещено. «Они не единственные, кто требует зерно»: железнодорожные служащие на всем пути следования Голдера предполагали, что получат свою долю, «и список других, которые думают, что имеют на это право, бесконечен». Одной мысли об этом было достаточно, чтобы довести его до отчаяния.

АРА выполнила самую большую и тяжелую работу за все время своего существования, и я вздохну с облегчением, когда наша организация покинет эту страну. Он работает против почти непреодолимых препятствий, против подозрительного правительства, против железнодорожных чиновников и служащих, которые думают, как бы побольше украсть для себя, против транспортной системы, которая находится на последнем издыхании, против нечестности, обмана, деморализации, некомпетентности, апатии, голода, тифа и т. д. Да поможет нам всем Бог.

Вопрос о том, как долго АРА останется в России, был оставлен открытым в начале миссии. Гувер давно стремился организовать гуманитарную экспедицию внутри страны, и в тот момент, когда это стало возможным, казалось, что американское присутствие вполне может послужить катализатором перехода к постбольшевистской России, настолько уязвимым казалось правительство Ленина. Однако, как только Хаскелл и российское подразделение проинформировали Вашингтон о прочности большевистской власти, и после нескольких месяцев общения с советскими чиновниками на фронте борьбы с голодом и с критиками левого крыла дома, возник вопрос, сколько времени пройдет, прежде чем АРА сможет разумно уйти из России.

К тому времени, когда кампания по заготовке кукурузы и семян была в самом разгаре, Гувер и его люди в Вашингтоне и Нью-Йорке считали, что как только голод будет сломлен, а урожай 1922 года обеспечен, работники по оказанию помощи смогут быстро и без лишних хлопот эвакуироваться. Завершение столь масштабной и сложной операции требовало заблаговременного планирования, поэтому уже в марте, когда поставки кукурузы были еще на начальной стадии, руководители начали обдумывать вопрос об отъезде. 15 марта Рикард сообщил Брауну, что нью-йоркский штаб «с полной решимостью» работает над «ликвидацией» к 1 сентября — термин АРА, заимствованный у армии США. Согласно этому графику, продажа продовольствия должна была закончиться к 30 апреля, а все медицинские грузы должны были прибыть в российские порты не позднее 15 июня.

Браун, похоже, не понял сообщения Рикарда, ответив, что независимо от того, насколько успешным будет сбор урожая, если не АРА, то какая-нибудь благотворительная организация должна была действовать в России всю зиму 1922-23 годов с целью вынашивания более трех миллионов детей. Конечно, мысль о том, что АРА останется еще на год, была «трудной для рассмотрения, и это вопрос политики и ресурсов, который должен быть передан Шефу, и который я не хочу рекомендовать. Я просто хочу прояснить, что в интересах человечества компетентная организация должна быть подготовлена к еще одному году интенсивной работы в интересах детей в России в больших масштабах». Несмотря на все дипломатические хождения на цыпочках, Браун решительно выступал против вывода АРА.

Сама идея о том, что АРА просто уйдет из России после ликвидации чрезвычайной ситуации, не соответствовала собственной философии организации по оказанию помощи. Каждая из его европейских операций включала в себя значительный этап «реконструкции», который выходил за рамки непосредственной задачи по борьбе с голодом и касался содействия экономическому возрождению страны-бенефициара. Нигде аргументы в пользу такой помощи не были более убедительными, чем в Советской России, но Россия отличалась тем, что ею управляло идеологически отвратительное правительство, которому Гувер не имел желания помогать экономически. Лучше отстраниться от врага и вернуться к чистой политике выжидания. Тем не менее, политические соображения не могли служить обоснованием прекращения оказания помощи России; только по гуманитарным соображениям быстрое прекращение было бы трудно оправдать американской общественности.

В начале апреля на Спиридоновке, 30, когда начали просачиваться слухи о том, что Нью-Йорк всерьез рассматривает возможность закрытия шоу по завершении программы «Кукуруза», специалист по рекламе Луптон Уилкинсон счел перспективу скандальной, заявив Бейкеру, что такой поспешный уход «был бы поразительным поступком». При всем нашем рассмотрении российской проблемы необходимо помнить, что мы должны создать новый набор ментальных ценностей и стандартов». Подходящей моделью для России, по мнению Уилкинсона, была Польша, где программа восстановления АРА имела важное значение для окончательного успеха миссии.

Резкое прекращение нашей работы в России этой осенью было бы абсолютным нарушением принципа постепенного перехода на самообеспечение, примером которого является наша деятельность в других странах Европы. С точки зрения чистой гуманности, предлагаемое прекращение продажи денежных переводов на продукты питания в конце этого месяца, например, не менее чем ошеломляет того, кто видел невероятную и душераздирающую ценность, придаваемую этим посылкам даже в таком процветающем месте, как Петроград.

АРА может покинуть свой пост в сентябре, но «масштабные страдания и чудовищная, прискорбная трагедия российских детей, страдающих от недоедания, наверняка не прекратятся».

Другие члены российского подразделения, особенно те, кто работал в поле, испытывали меньшее чувство долга, оставаясь после сбора урожая. Их количество увеличится с приближением лета, поскольку кукуруза остановит голод, цены на хлеб упадут, а надежды на осенний урожай возрастут. Они предположили, что в следующем году в России будет голод, местами даже массовая смерть от голода. Но Россия есть Россия, голод будет всегда. АРА не был разработан для решения постоянных проблем, и где-то нужно было провести черту.

Склонность к отказу была вызвана откровенным оптимизмом советского правительства, которое весной поспешило объявить о победе над массовым голодом, а летом излучало уверенность в урожае. Официальный энтузиазм подогревался желанием произвести впечатление на западное мнение, в первую очередь на дипломатов Гаагской конференции, преемницы Генуэзской, которая открылась 15 июня и продолжалась до июля. Больше, чем когда-либо, стремясь привлечь внешнюю торговлю и капиталовложения, большевики хотели дать понять, что массовый голод полностью позади и что Россия находится на пути к полному экономическому восстановлению.

Учитывая их источник, такие обнадеживающие прогнозы, по-видимому, предоставили Гуверу достаточное прикрытие, чтобы оправдать закрытие российского представительства во время сбора урожая. Тем не менее, либерально-радикальные настроения в Соединенных Штатах призывали к продолжению программы American relief еще на год, а критики Гувера обвиняли его в намеренной недооценке необходимости. Радужные советские прогнозы никак не ослабили подобные настроения, которые время от времени подогревались мрачными прогнозами, сделанными прессе независимыми американскими «наблюдателями» после летных поездок по бывшей зоне массового голода. Конечно, любому американцу, впервые приезжающему в Россию, поволжская сельская местность даже на стадии постаминного восстановления может напомнить тот или иной круг Дантеса. Тем не менее, даже Нансен, которому следовало бы знать лучше, выступил с паническими публичными заявлениями о надвигающейся катастрофе, объявив 20 июля, что урожай был неудачным — через одиннадцать дней после того, как «Правда» объявила его успешным.

АРА пришлось самостоятельно оценить размер урожая и перспективы голода после сбора урожая. С этой целью Хаскелл вызвал руководителей округа в Москву на конференцию в середине июня, чтобы обсудить будущее миссии. Некоторые из этих людей не видели столицу с момента своего прибытия в Россию прошлой осенью, и приглашение Хаскелла теперь предоставило им возможность стать свидетелями замечательного оживления, произошедшего за прошедшие месяцы. На самом деле, уже к январю 1922 года произошло резкое улучшение, если судить по показаниям Чайлдса, который служил в Казани с сентября. Для него уличная жизнь Москвы теперь выгодно отличалась от жизни Лондона или Парижа: дороги многолюдные, люди хорошо одеты, магазины с хорошим ассортиментом. «Это было такое зрелище, что заставляло протереть глаза и задаться вопросом, как иначе, чем при трении лампы джинна Аладдином, это превращение произошло так внезапно».

Шафрот проезжал через город в мае, когда увольнялся с миссии. Его отец умер прошлой зимой, и по окончании кукурузной кампании он собирался встретиться со своей матерью, которая путешествовала по Европе. После девяти месяцев в Самаре он обнаружил, что Москва радикально отличается от города, который он исследовал с членами авангарда в августе прошлого года. «Унылый, усталый, безнадежный взгляд исчез, и на его месте была суета оживленного мегаполиса. Тротуары, заполненные людьми, магазины, в которых действительно есть на что посмотреть, сравнительно небольшое количество незанятых магазинов, множество автомобилей, гудящих на высокой скорости, гораздо меньше людей с мешками, гораздо больше хорошо одетых». Конечно, метаморфоза не имела отношения ни к чему столь потустороннему, как лампа джинна. «Коммерция восстановила умирающее торговое заведение и снова превратила его в сообщество наших дней».

У районных руководителей, прибывших сейчас, в середине июня, была такая же восхищенная реакция, и подсознательно это, вполне возможно, вдохновило их дать более оптимистичные оценки экономического состояния своих регионов, чем обычно. От Соединенных Штатов к ним присоединились Рикард, Гудрич и Кристиан Хертер, помощники Гувера, а от Лондона — Браун. Хаскелл председательствовал на двухдневной конференции.

16 июня каждого из восьми присутствующих руководителей попросили составить отчет. Большинство жаловалось на отсутствие сотрудничества со стороны правительства. Усталость и разочарование после великой кампании были явно заметны, и не только среди мужчин, служивших в полевых условиях. Голдер написал коллеге из Стэнфорда 1 июня: «Наши люди потеряли интерес к работе, и лучшие увольняются. Полковник Хаскелл не желает оставаться, Куинн намерен уйти в отставку, на самом деле с наших самых надежных людей было достаточно, и они не хотят оставаться на работе, чтобы довести ее до конца».

Присутствующие четверо поволжских контролеров — Царицын присутствовать не смог — подтвердили, что голод в их районах закончился и что перспективы на урожай хорошие, в то время как Белл из Уфы и Коулман из Оренбурга, округов, где семенная программа в значительной степени провалилась, предупредили, что голод вернется в их регионы предстоящей зимой. Коулман, однако, был настолько сыт по горло обращением с ним со стороны оренбургских Боло, что в любом случае предпочел досрочный уход. Когда Хаскелл задал им этот вопрос, все руководители, за исключением неутомимого Белла, проголосовали за прекращение помощи к первому сентября.

Однако, когда его спросили о продолжении после сентября сокращенной программы, четверо из восьми руководителей выразили поддержку этой идее. Все были против попытки установить крайний срок — первое января, когда в регионе начнется нехватка продовольствия и вывод войск станет политически невозможным. Полковник, который, похоже, был самым решительным из всех, кто стремился убраться из России, затем выразил мнение, что если удастся доказать, что Европейская Россия может прокормить себя, АРА следует вывести войска как можно скорее. В отчете указано, что все руководители согласились с этим двусмысленным утверждением.

На следующий день обсуждение перешло к будущему программы денежных переводов продуктов питания. Стоимость продуктовых наборов неуклонно падала, и в некоторых местах уже приблизилась к сумме рыночных цен на составляющие их товары. Хаскелл предложила немедленно прекратить поставки, чтобы поставки могли быть завершены к первому сентября. Все мужчины округа согласились, за исключением Реншоу из Москвы, чей отдел денежных переводов с трудом справлялся с делами и который настаивал на продолжении программы до тех пор, пока АРА остается в России.

Затем слово было предоставлено Хатчинсону, который представил свой экономический прогноз на предстоящий год, основанный в основном на центральной и местной официальной советской статистике и, таким образом, предполагающий, по его словам, значительную «работу наугад». Он подсчитал, что урожай 1922 года превысит урожай предыдущего года где-то от 333 до 480 миллионов пудов — пуд эквивалентен примерно сорока фунтам — и отметил, что вся иностранная помощь за предыдущий год составила около 120 миллионов пудов. Он пришел к выводу, что, хотя впереди, несомненно, будут трудные времена, в целом бывшие голодающие регионы смогут сами о себе позаботиться.

Догадки или нет, этого было достаточно для Хаскелла, хотя, как он затем объяснил собравшимся, окончательное решение должен был принять Шеф, и это означало проведение дальнейшей конференции в Соединенных Штатах. Тем не менее, мужчины из округа ушли, думая, что конец близок. Затем Хаскелл, Гудрич, Рикард, Хертер, Браун и Куинн встретились на отдельном заседании, и после этого Хаскелл телеграфировал Гуверу свой отчет.

Этот любопытный документ отражает противоречие между решимостью полковника завершить шоу до сбора урожая и его неспособностью поручиться за достаточность поставок продовольствия в Россию после этого момента. Хаскелл передал, что, по его словам, офицеры АРА, присутствующие в Москве, пришли к единому мнению, что урожая хватит только примерно до февраля, после чего Казанская, Уфимская, Оренбургская, возможно, Самарская области и изолированные районы в других местах будут испытывать локальный голод, если поставки не поступят из южных частей России или из-за рубежа. На какой информации был основан этот прогноз, неясно, но он был намного менее оптимистичным, чем оценка Хатчинсона.

Казалось бы, это послужило основанием для продолжения American relief, но на Хаскелла больше произвел впечатление другой набор соображений. Он сообщил Гуверу, что ситуация АРА станет невыносимой в постфаминной России, особенно если она продолжит сокращенную программу. Хаскелл предсказал, что продление миссии втянет американцев в «постоянную борьбу за сохранение контроля». Он также был убежден, что после сбора урожая правительство посредством налогообложения вывезет из сельской местности количество продовольствия, примерно эквивалентное количеству продовольствия, завезенному АРА.

Хаскелл посоветовал Гуверу, что было бы невозможно уйти в середине зимы, когда возникла бы нехватка продовольствия, и поэтому выбор был между уходом после сбора урожая или продолжением до следующего. Учитывая все это, и особенно в свете «отличного» урожая на полях и того факта, что любые случаи местного голода зимой были бы напрямую связаны с неэффективной советской администрацией, Хаскелл рекомендовал прекратить сбор урожая. Это, добавил он, было единогласным решением руководителей, собравшихся в Москве. График, приложенный к его отчету, был близок к тому, чтобы подорвать содержащуюся в нем собственную рекомендацию: прекращение всех мероприятий по оказанию помощи к 15 октября, затем шесть недель на ликвидацию, а затем окончательный вывод войск к 1 декабря.

В любом случае, шизофреническая телеграмма не могла решить проблему, и Хаскелл, Рикард, Браун и Хертер уехали из Москвы в Нью-Йорк, где к ним позже присоединился Гудрич. Тем временем другие иностранные, особенно американские, благотворительные организации объявляли о своих намерениях остаться в России еще на год, что усилило ожидание предстоящего решения Гувера, поскольку считалось, что полный вывод АРА особенно затруднит для этих агентств успешное проведение призывов по сбору средств. Сотрудникам в Москве и Нью-Йорке было рекомендовано хранить молчание до тех пор, пока вопрос не будет решен на совещании с Шефом.

Гудрич, будучи в некотором роде свободным агентом и привыкнув быть в центре внимания, не так-то легко сдерживался, и это грозило перерасти в проблему. Рикард и Браун заранее телеграфировали из Лондона в Нью-Йорк, сообщив, что губернатор делает публичные заявления, слишком оптимистичные по поводу восстановления России, что может поставить в неловкое положение АРА, в зависимости от ее окончательного решения. После московской конференции Гудрич отправился в Казань, чтобы осмотреться. В отчете Хатчинсона было подсчитано, что регион соберет урожай, достаточный для того, чтобы продержаться, по самым оптимистичным прогнозам, десять с половиной месяцев. Татарские власти сообщили Гудричу, что еды в округе хватит на восемь месяцев. Но оптимизму губернатора не было предела: «Мое собственное мнение после поездки по худшему кантону в республике таково, что они соберут достаточно денег, чтобы продержаться весь год, и у них будет фактический профицит».

После дальнейшей поездки в Самару он покинул Россию и направился в Вашингтон, где 15 июля опубликовал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Если имеющееся зерно и предстоящий урожай будут распределены должным образом, то этой зимой в России не будет голода».

Как Гудрич, должно быть, уже понял, в России условная фраза «при правильном распределении» оставляла достаточно места для опустошительного голода. Немногие работники по оказанию помощи на местах были настроены столь оптимистично. Чайлдс, например, не был готов объявить об окончании голода в Казани; возможно, в Татарской Республике, самой большой территории округа, но «мы только начали изучать поверхность этого в Перми и Забайкалье». Он беспокоился, что предстоящей зимой условия в Казани будут такими же плохими, как и в прошлом году. Барринджер, базирующийся в Екатеринославе, сообщает, что американцы там «со странными эмоциями прочитали заявления правительства. Гудрич о том, что голод закончился и на Украине все хорошо», когда на самом деле запасов продовольствия в Екатеринославе было недостаточно, чтобы продержаться после декабря.

Гудрич прибыл в Нью-Йорк вовремя, чтобы присутствовать на внеочередном заседании исполнительного комитета и должностных лиц АРА, которое Гувер созвал 30 июля с целью принятия решения о будущем российской миссии. В книге Фишера нет ни малейшего намека на это, но фактически вплоть до последнего момента Гувер искал политически приемлемый способ свернуть операции на жатве. За два дня до конференции он написал Хьюзу письмо в развитие их недавнего разговора относительно предложения Гувера американскому Красному Кресту взять на себя ответственность за проведение всей дальнейшей «благотворительной деятельности» в России. Такая передача полномочий имела смысл. «Американская администрация помощи во всем ее зарождении, характере ее организации и персонала — это организация, борющаяся с голодом. Великий голод в России закончился с нынешним урожаем».

Верно, Гувер допускал, что российское подразделение выполняло значительную программу медицинской помощи, но медицинская и санитарная работа была чужда АРА; типичная миссия Красного Креста гораздо лучше подошла бы для проведения крупномасштабной операции, необходимой для борьбы с инфекционными заболеваниями. Красный Крест мог бы также организовать дополнительную программу по обеспечению продовольствием многих тысяч детей-беспризорников, переживших голод. Более того, у него была организационная сеть по всей территории Соединенных Штатов, способная в любое время провести специальный призыв о выделении средств. Это помогло бы уберечь американцев от преследования благотворительных организаций «коммунистического вдохновения».

Такая договоренность была бы не только разумной, но и справедливой: «Американская администрация помощи, являющаяся добровольческим органом, выросшим после войны, состоящим из профессионалов и бизнесменов, которые отдали много лет добровольной службе, имеет право сейчас сложить свое бремя, имея дело в то или иное время с более чем двумястами миллионами людей».

Предложенное решение Красного Креста, какими бы ни были его реальные обещания, было аннулировано два дня спустя решением Нью-Йоркской конференции обязать АРА оставаться в России по сокращенной программе до сбора урожая 1923 года. Поскольку нет протокола обсуждения, невозможно с уверенностью сказать, что именно убедило Гувера сделать выбор в пользу продолжения. В объявлении, опубликованном в конце сессии 30 июля, говорилось о необходимости оказания медицинской помощи для борьбы с болезнями и дальнейшего пополнения запасов продовольствия для беспризорников и городских детей в целом, а также подчеркивалась важность продолжения программы денежных переводов продуктов питания как способа защиты будущего российской культуры. Эти соображения сами по себе оправдали бы продление миссии, но в заявлении указаны еще два негативных стимула: «Если АРА отставка вызвала бы сильный шок от заброшенности и потери высокой оценки американских идеалов, которая воспитывалась в российском народе в течение последнего года, и открыла бы поле для добычи нечестных, неопытных и пропагандистских организаций, призывающих американскую общественность к выделению средств на помощь».

Таким образом, не было и намека на то, что, возможно, было самым решающим фактором, стоящим за решением оставить АРА на поле, которое имело отношение к мнению на внутреннем фронте. Учитывая все разговоры, не говоря уже о реальной возможности возобновления массового голода предстоящей зимой, эвакуация России в тот момент вызвала бы немалые споры — и значительный скандал в том случае, если бы сбылись самые мрачные прогнозы.

Другими словами, Гувер, преуспев в проникновении в Россию, теперь обнаружил, что у него нет политически приемлемого способа выбраться.

Эта новость не должна была стать приятной для многих работников гуманитарной помощи в России, которые уже привыкли к мысли о возвращении домой. Фишер, который был в Москве 3 августа 1922 года, до того, как стали известны результаты Нью-Йоркской конференции, рассказывает, что в воздухе витал слух, что операции будут продолжаться еще год, что, если это правда, нанесет «тяжелый удар по некоторым ребятам, которые все настроены убраться отсюда как можно скорее». Два дня спустя Барринджер написал из Екатеринослава: «Американский персонал немного утомлен всем этим шоу, но если АРА пожелания будут действовать до окончания нашей деятельности». А 10 августа, после того, как слух подтвердился как факт, Голдер сообщил, что это было «большим разочарованием для мужчин здесь и на поле боя». Тем не менее, будучи «лояльными к Шефу и организации», они останутся на своих постах «до тех пор, пока не прозвучит сигнал».

Объявление было сделано как раз в тот момент, когда АРА достигла пика своей деятельности: 199 американцев обеспечивали питанием 10,5 миллионов взрослых и детей, взрослые получали ежедневные порции кукурузной крупы, а детям ежедневно подавали сбалансированное питание.

Программа денежных переводов на продукты питания также достигла своего апогея тем летом, о чем свидетельствует количество доставленных индивидуальных продуктовых наборов, а также распределение «общих» или «специальных» пакетов помощи. Всеобщая помощь продвигалась медленно, потому что советское правительство, которое никогда не питало теплых чувств ко всему предприятию по переводу продовольствия, понимало, что среди его основных бенефициаров будут люди, которых оно в тот или иной момент назвало врагами народа. Таким образом, когда осенью 1921 года АРА направило властям предложение Фонда Харкнесса выделить 250 000 долларов в виде продуктовых наборов для помощи интеллигенции, подозрения взяли верх, и правительство отклонило это предложение.

Более длительные переговоры начались в марте следующего года, когда Фонд Содружества Нью-Йорка предложил выделять 50 000 долларов в месяц на общую помощь профессорам и студентам университетов. Фонд хотел получить письменные гарантии контроля АРА над распространением посылок. Советское правительство уклонялось от ответа, что усугубило напряженность во время весеннего транспортного кризиса. На встрече 11 апреля Каменев сообщил Хаскеллу, что в новой России есть два класса студентов: один состоит из сыновей и дочерей «бывших людей», а другой — из детей крестьян и рабочих. Должно быть справедливое распределение между двумя группами, — сказал он полковнику, — чего можно достичь только путем формирования антисоветского комитета для определения конкретных бенефициаров. Хаскелл не смог принять такую договоренность, и вопрос продолжал оставаться открытым до июля, после чего проект был свернут.

Однако эта неудача не сильно помешала оказанию помощи интеллигенции, поскольку АРА решила просто действовать без письменных соглашений с правительством. В декабре 1922 года Мемориальный фонд Лоры Спелман Рокфеллер пожертвовал 230 000 долларов на помощь интеллигенции, которые были распределены без вмешательства властей. В феврале 1923 года Фонд Рокфеллера сделал еще один подарок в размере 600 000 долларов, большая часть которого была направлена на помощь учителям средней школы, особенно нуждающимся и достойным людям. Это потребовало заключения специального соглашения с правительством, которое, учитывая массовый голод и слабое влияние АРА, смогло договориться о соглашении, которое дало ему большинство голосов при выборе бенефициаров. В итоге фонд Рокфеллера пожертвовал более 1,1 миллиона долларов в поддержку такой помощи. Среди индивидуальных жертвователей крупнейшим пожертвователем был Уильям Бингхэм-младший, чей подарок стоимостью 95 000 долларов предоставил продуктовые наборы российским врачам. Другими бенефициарами пакетов общей помощи были медсестры, профессора, школьные инспекторы, нотариусы, судьи, художники, музыканты, писатели, балетные школы, религиозные организации и неклассифицируемые лица, такие как семьи священников, находящихся в тюрьме, и другие несчастные.

Показания многочисленных работников по оказанию помощи подтверждают утверждение Эллингстона о том, что ничто во всей операции не доставляло им такого большого удовлетворения, как раздача этих посылок на усмотрение, что не могло не оказать глубокого влияния на жизнь получателей. Американец в Ростове рассказывает, как местная русская, ответственная за организацию общей помощи, женщина французского происхождения, часто плакала, составляя устные отчеты по отдельным случаям. «Американский жертвователь, благодаря щедрости которого стала возможной эта помощь, никогда по-настоящему не узнает — никогда не сможет представить — того огромного облегчения, которое он оказал этим людям, их достоинства и их благодарность».

В течение всего лета продолжались кампании «весенней уборки» с использованием кукурузы, направленные в основном на ремонт и реконструкцию общественных объектов. Среди множества предпринятых проектов было строительство дороги из Одессы в Николаев, восстановление сельскохозяйственной опытной станции в Самаре, а также ремонт и оборудование больницы в Киеве, которая стала домом для беспризорников. Как и прежде, основной упор в этих кампаниях делался на санитарию, что соответствовало целям медицинской программы АРА.

Профилактика заболеваний была первоочередной задачей, и с этой целью АРА провела активную программу прививок. Используемая вакцина была разработана для иммунизации против холеры, брюшного тифа, паратифа и дизентерии. Как и следовало ожидать, это «изобретение дьявола», как назвали его некоторые крестьяне в Уфе, вызвало у населения подозрения, а там, где неповиновение привело к тому, что выдача пайка кукурузы была поставлена в зависимость от получения укола, — негодование.

Медицинская программа предоставляла районам свободу импровизации. В Оренбурге в марте 1922 года АРА открыла аптеку, где нуждающиеся могли бесплатно получать лекарства. Это заведение оказалось невероятно популярным, из-за наплыва чересчур ретивых клиентов иногда было невозможно войти в дверь. В августе, когда аптека работала семь дней в неделю, оренбургская аптека обслуживала около 320 покупателей в день. В Казанском районе открылся бесплатный венерологический диспансер, а на берегу Волги — большой санаторий для детей, больных туберкулезом.

Несколько округов начали спонсировать бесплатные бани — услугу, субсидируемую за счет кукурузных пайков. Россиян, желающих принять участие, снабдили мылом, а их одежду простерилизовали во время купания. Бонусом здесь, который, во всяком случае, был отмечен американцами, стало заметное улучшение атмосферы в театре, где, как говорили, коллективный запах зрителей стал терпимым.

Русская миссия на второй год должна была стать гораздо менее авантюрным делом милосердия. Как говорится в объявлении АРА от 30 июля, «великая битва с голодом закончилась, и теперь проблема заключается в устранении последствий голода». Резко сокращенная программа на второй год вступила в силу 1 сентября. Центр помощи теперь переместился с деревень на городские районы, при этом особое внимание следует уделять детям-беспризорникам, бродящим по городам стаями, как дикие животные, проблема настолько острая, что она будет сохраняться на протяжении десятилетия.

По плану АРА должна была оказать помощь примерно одному миллиону детей, что было первоначальной целью в начале миссии, в то время как питание взрослых должно было быть прекращено почти полностью, за исключением ограниченного числа пациентов больниц. Фактически, количество откормочных рулетов АРА было сокращено с 10,5 миллионов в августе до чуть менее миллиона в сентябре, хотя эта цифра снова начнет резко расти, начиная с поздней осени. Распределение медикаментов, которое ранее было ускорено в ожидании осеннего вывода войск, теперь замедлилось, поскольку медицинская программа должна была быть продлена на второй год, как и продажа денежных переводов на продукты питания.

Столь же радикальным, как и резкое сокращение объемов питания, было изменение в способах работы миссии. В соответствии с «проверенной временем политикой АРА по созданию местных учреждений», как говорится в заявлении от 30 июля, работники гуманитарной помощи будут продолжать использовать американские кухни только до тех пор, пока местные учреждения, такие как больницы и детские дома, не смогут получать и подавать американскую еду, пока, в конечном итоге, все питание не будет осуществляться через такие государственные учреждения. В рамках нового соглашения размер американского рациона был уменьшен, чтобы прокормить как можно больше детей.

Поскольку предполагался постепенный переход от «открытых» кухонь АРА к советским или «закрытым» учреждениям, было неизбежно, что работники по оказанию помощи будут иметь меньшее влияние на выбор бенефициаров. Все чаще их работой становилось обеспечение надлежащего управления этими советскими заведениями, использование американской еды в качестве рычага для обеспечения соблюдения санитарных стандартов АРА.

Новый акцент на инспекциях и контроле привел к созданию на Спиридоновке, 30 административного подразделения, носящего это название. Это должно было быть единственное подобное расширение после сентября 1922 года, целью которого было сокращение численности американского персонала в соответствии с сокращенной программой. Цель состояла в том, чтобы удержать шестьдесят сотрудников по оказанию чрезвычайной помощи в течение зимы, хотя 31 декабря, когда общее количество кормлений выросло до достижения пересмотренного целевого показателя в три миллиона детей, в России все еще оставалось 124 человека из АРА.

Также был сокращен географический размер миссии АРА: чтобы избежать чрезмерного распределения уменьшившихся поставок гуманитарной помощи, Москва закрыла Оренбургский округ и на мгновение задумалась о закрытии Уфы, крупнейшего района АРА, прежде чем пришла к выводу, что потребность там просто слишком велика. Царицынский район на Волге был объединен со станцией выдачи продовольствия в Ростове, которая стала штаб-квартирой этого нового Ростово-Царицынского района.

В Украине весенний план 1922 года по передаче американских операций в ведение Объединенного еврейского распределительного комитета, который затем сохранял бы там миссию после осеннего ухода Араса, был отменен после решения Гувера остаться. Таким образом, проблемному браку АРА и JDC было суждено продлиться еще один тяжелый год. Схема осталась прежней, с шестью украинскими округами, каждый из которых отдельно подчинялся Москве. Отношения между АРА и JDC, богатым сюжетом истории помощи, были напряженными из-за острого вопроса о том, какой административный контроль АРА должна сохранить за дочерней организацией, которая в конечном итоге внесет почти 5 миллионов долларов в российскую миссию; из-за напряженности между несектарскими принципами АРА и сектантскими целями JDC; из-за антисемитских настроений — как местного населения, так и, предположительно, некоторых американцев из АРА; и, неизбежно, из-за столкновений личностей, наиболее явно связанных с Хаскеллом.

Ключевым кадровым изменением, которое гарантировало, что отношения с правительством будут менее неприятными в течение второго года, стала замена 27 июня Эйдука Карлом Ландером. Как и Эйдук, Ландер был латышом с опытом работы в ЧК. В отличие от Эйдука, он не был одним из партийных кожаных пиджаков, войдя в революционную политику до 1917 года через дверь интеллигенции. Он был бывшим профессором фольклора в Рижском университете и бывшим учеником Толстого, с которым однажды обменялся перепиской. Ландер не был Толстым, но новый главный полномочный представитель, безусловно, был более образованным человеком, чем его предшественник, и это помогло бы сохранить тайну в ближайшие месяцы. Также не повредило делу то, что, в отличие от своего назойливого предшественника, он содержал свой офис отдельно от Спиридоновки, 30.

Все началось довольно неплохо. На следующий день после своего назначения Ландер издал инструкции всем своим представителям в округах, в которых были определены их обязанности и разграничены полномочия. Такой приказ был обещан Каменевым еще во время апрельского кризиса, и, как и было обещано, офису Хаскелла было предложено внести редакционные предложения при его составлении. Этот жест сотрудничества, казалось, предвещал новую эру гармонии в отношениях АРА и СССР, но его значение было значительно перевешено существенным фактом, что после победы над голодом и сбора урожая большевики больше не нуждались в АРА.

Чтобы усложнить ситуацию, большевистское руководство пребывало в дурном настроении после советских дипломатических неудач на Генуэзской и Гаагской конференциях. Это вдохновило Партию на проведение пропагандистского контрудара против НЭПа, негативной реакции, которая проявилась не в сфере экономической, а в политике. Летом в Москве состоялся шумный судебный процесс над социалистами-революционерами, хотя этот политический спектакль готовился уже несколько месяцев. Более показательным было изгнание за границу в августе и сентябре нескольких десятков представителей интеллигенции — в основном профессоров, инженеров и бывших политических активистов, не являющихся большевиками.

Этот всплеск антинэповской активности, проявившийся в более жесткой линии, проводимой в статьях советских газет, произошел как раз в тот момент, когда борьба за место больного Ленина была в самом разгаре. «Старик», как его называли в среде партийной элиты, сейчас был активной силой в кремлевской политике лишь урывками. В марте 1923 года частичный паралич и потеря речи положили конец его политической карьере; окончательный инсульт в январе 1924 года отправил отца большевизма на общение с Марксом и Энгельсом.

24 июля, когда механизм оказания помощи все еще работал, инспектор АРА Артур Рул заметил, что психология, сопровождавшая период острого голода, прошла, что «дареного коня подвергают довольно решительному зубоврачебному осмотру, и власти с нетерпением ждут того времени, когда они снова будут без помех управлять своим собственным шоу». Жатва была на носу, и уже «власти начинают, в переносном и буквальном смысле, ощущать свой овес».

Двумя днями ранее Грегг из Саратова заметил, что «величайшее оружие» АРА, ее запасы продовольствия, «значительно сократились» из-за прогноза обильного урожая. А через две недели после этого Куинн проинформировал Лондон о том, что работники по оказанию помощи испытывают растущие трудности в отношениях с властями, особенно в тех регионах, где начинается сбор урожая, что привело к выводу из строя «тяжелого вооружения» АРА. Куинн, тем не менее, предположил, что отношения с правительством существенно не ухудшатся, потому что Советы по-прежнему хотели добиться политического признания АРА со стороны Соединенных Штатов.

Отныне этот рычаг воздействия должен служить основным оружием миссии, поскольку округа радикально сократили свои программы. В Симбирске, например, 1 сентября ассигнования на питание детей сократились с 445 000 до 50 000, в то время как все 400 000 взрослых, которые получали ежедневный рацион кукурузы с начала апреля, были сокращены. Таким образом, сообщает Сомервилл, в одночасье АРА стала в глазах местных граждан и официальных лиц «просто обычной организацией по оказанию помощи». Он интерпретировал новое восприятие АРА как интересный комментарий к способности человеческого разума привыкать к чему угодно: если в ноябре 1921 года накормить 50 000 жителей Симбирска считалось замечательным достижением, то в сентябре 1922 года это считалось «почти скупостью». К декабрю их общее количество резко возрастет до 265 000, но никогда больше американские работники гуманитарной помощи не смогут восстановить свой статус идолов в Бололенде.

Привыкшие держать в своих руках власть над жизнью и смертью целых территорий людей; к возможности иметь дело с местными органами власти с огромным авторитетом и переговорной силой, которые давал этот факт, — поначалу было немного трудно привыкнуть к новой идее организации, освобождающей всего пятьдесят тысяч человек вместо восьмисот тысяч, и иметь дело с местными органами власти, которые были — или притворялись, что были — гораздо более впечатлены количеством рублей, которые они выплачивали на расходы A.R.A. Чем это было связано со стоимостью продуктов питания и медикаментов A.R.A. Он знал, что большая часть из пятидесяти тысяч, вероятно, на самом деле не голодала бы без помощи АРА; а что касается тех немногих, кто мог голодать, они не были важны. Американский гигант, спасший целое население, превратился в обычного человека, помогающего нуждающимся людям — нуждающимся индивидуумам. И согласно некоторым теориям общества, индивидуум не считается.

Привыкание к существованию в качестве простых смертных было достаточно удручающим, но работникам по оказанию помощи также пришлось приспособиться к новой практике передачи американских продуктов питания государственным учреждениям. В течение целого года они упорно боролись за сохранение полного контроля АРА над поставками гуманитарной помощи, но теперь они должны были ослабить хватку. Ожидалось, что советские власти, особенно местные чиновники, отчаянно нуждающиеся в наличных деньгах, будут довольны изменением политики, потому что это избавит их от расходов на содержание американских кухонь. Это предположение было правильным, но ожидаемая неожиданная выгода от него, а именно улучшение сотрудничества с правительством, оказалась иллюзорной, потому что большевики были склонны превратить отступление АРА в разгром.

8 сентября Каменев сообщил Хаскеллу, что ввиду изменений, внесенных в программу АРА, необходимо будет составить новое письменное соглашение. Полковник не мог быть полностью удивлен этим предложением. Еще на второй неделе мая, когда двое мужчин впервые сели за стол переговоров, чтобы обсудить вопрос о продолжении, Каменев призвал внести поправки в Рижское соглашение. В тот раз Хаскелл парировал, что АРА «слишком озабочена тем, чтобы уволиться», и что если бы она осталась в России после лета, это было бы на тех же условиях или не было бы сделано вообще. Каменев настаивал, выражая обеспокоенность тем, что, поскольку в меньшей программе основным компонентом будут денежные переводы продуктов питания, это вызовет недовольство левого крыла партии, потому что буржуазия предположительно выиграла от распределения продуктовых наборов гораздо больше, чем трудящиеся классы. Однако Хаскелл отказался сдвинуться с места, и Каменев оставил этот вопрос без внимания. Теперь, на их встрече 8 сентября, Хаскелл снова был тверд, а Каменев отступил, заявив, что он всего лишь пытался выяснить мнение полковника.

Итак, проблема, казалось, была решена, но это было только так, как казалось. Первого октября Хаскелл получил меморандум из офиса Ландера, в котором излагались определенные изменения в политике советского правительства в отношении всех иностранных гуманитарных организаций в свете улучшения ситуации с продовольствием. В документе говорилось, что после победы над голодом иностранные агентства теперь будут обязаны оплачивать те расходы на свою деятельность, которые ранее несло правительство. В конкретном случае АРА, ее открытые кухни должны были быть закрыты — не постепенно, а все сразу — и ее запасы продовольствия были переданы советским учреждениям в виде сухих пайков. Кроме того, АРА пришлось бы взять на себя ответственность за импортные и транспортные сборы в рамках своей программы продуктовых наборов и распространять все пакеты в тесной консультации с профсоюзными организациями — условия, которые, в случае согласия, аннулировали бы соглашение о передаче продуктов питания. Аналогичное положение касалось распределения медикаментов АРА. Ландер запросил быстрый и благоприятный ответ.

Хаскелл немедленно передал документ в Лондон, передав Брауну редакционную статью: «Вы можете сразу увидеть, что это попытка Коммунистической партии полностью нансенизировать АРА». Он поклялся быть твердым, полагая, что любое отступление от основ Рижского соглашения было бы «фатальной ошибкой». Анализ, проведенный в московской штаб-квартире, заключался в том, что выпад Ландера был частью усиленной кампании советской прессы против «буржуазной идеологии» и отражал связанный с этим рост влияния и воинственности профсоюзов, которые сейчас оправляются от первоначального шока НЭПа.

На следующий день Хаскелл жестко ответил Ландеру, заявив, что либо Рижское соглашение будет оставлено в силе, либо АРА уйдет из России. Российское подразделение всегда стремилось свести расходы советского правительства к минимуму, утверждал полковник, и с 1 сентября резко сократило количество своих открытых кухонь, поскольку оно перешло на стационарное питание. В целом, с августа операционные средства, требуемые АРА от правительства, были сокращены более чем на две трети. Однако, по-видимому, этого было недостаточно. «Я вполне понимаю, что, возможно, настало время, когда советское правительство больше не нуждается в помощи Американской администрации по оказанию чрезвычайной помощи. Если это время пришло, я должен быть официально уведомлен, чтобы я мог отменить заказы за границей и начать ликвидацию».

Хаскелл запросил конкретный ответ в течение двух дней: к полудню среды, 4 октября. Пять часов спустя Ландер отправил ответ, который был попыткой придерживаться своей директивы, настаивая при этом, что это не означает пересмотра Рижского соглашения. Хаскелл решил проигнорировать это сообщение, и в 11:00 утра утром 4 октября, за час до установленного срока, Ландер лично появился на Спиридоновке, 30, смущенный и несчастный — фактически, «очень скромный», по словам полковника. Он привез с собой документ, подготовленный после совещания с Каменевым, Дзержинским и Красиным, в котором утверждалось, что никто в правительстве не поднимал вопрос об отказе от Рижских принципов, и объяснял, что новые условия, изложенные в меморандуме от 1 октября, были направлены в первую очередь против других иностранных гуманитарных организаций.

Это был тот самый спуск, к которому стремился Хаскелл. Он хвастался Брауну: «Когда началось выяснение отношений и мы устояли, правительство решило, что лучше оставить нас в России, отказать профсоюзам и удовлетворить их каким-либо другим способом, чем заставить нас полностью уйти». Единственной морковкой, предложенной Хаскелл, была готовность пойти на компромисс по оплате стоимости доставки продуктовых наборов. В остальном: «Мы определенно взорвали их напыщенность идеями о том, что различные профессиональные союзы России будут руководить нашей политикой и поглотят администрацию американской администрации Помощи». Полковник объявил о полной победе.

Но празднование было преждевременным, как вскоре стало ясно из отчетов его полевых командиров. В начале ноября районные надзиратели все сразу начали засыпать московскую штаб-квартиру вопросами о предполагаемом новом соглашении между США и СССР, передающем контроль над американскими кухнями правительству. Источником проблемы был Комитет по борьбе с последствиями массового голода, или, в русской аббревиатуре, Последгол — недавний преемник Помгол. Оказалось, что 25 сентября, за пять дней до того, как Ландер опубликовал свой меморандум, Последгол, предполагая, что АРА уступит правительству, разослал циркулярное письмо своим местным филиалам, объявляя новый приказ фактом. Затем, очевидно, не впечатленный дипломатическим триумфом Хаскелла, Последгол 31 октября выпустил еще один циркуляр, подтверждающий пересмотренную договоренность. Вооруженные этой властью местные советские чиновники и полномочные представители Ландера поставили своей целью закрыть все американские кухни.

Чайлдс из Казана, обычно щедрый в своих похвалах местному сотрудничеству, с горечью написал Хаскеллу: «Конечно, мы все ожидали, что отношение правительства изменится сразу после сокращения наших операций, но я вряд ли был готов к почти зверской поспешности такого изменения отношения от «очевидной» благодарности к едва скрываемому раздражению». Хотя функционировали только четыре открытые кухни, местный полномочный представитель не был удовлетворен и настоял на дальнейшем закрытии. Чайлдс жаловался на «пустую трату нервной энергии в постоянных пререканиях и диспутах при предъявлении очередных ультиматумов». Тем временем местные чиновники Последгола требовали от властей отобрать детей, которых будут кормить на оставшихся открытых кухнях.

Работники благотворительной организации предположили, что основным стимулом для передачи всего продовольствия АРА советским учреждениям была возможность, которая позволила бы правительству осуществлять политическую дискриминацию при выборе бенефициаров, хотя официальные лица защищали свои действия, ссылаясь на ограниченные бюджеты. Действительно, в течение второго года НЭПа, когда Москва настойчиво выполняла задачу наведения порядка в финансовой системе России, местные органы власти, оказавшиеся финансово ослабленными центром, действовали на грани, если не в состоянии банкротства. Джон Грегг из Саратова сообщал весной 1923 года: «Нет ничего необычного в том, чтобы увидеть табличку перед офисом, информирующую его сотрудников о том, что зарплата за январь будет выдана 15 мая. И предоплата никогда не выплачивается». Правительственные ведомства теперь требовали предоплаты за услуги. «Деньги, деньги — это крик повсюду», — записал Голдер.

Пока в России царил Голод, а американская еда спасала жизни, местным властям в большинстве мест обычно удавалось каким-то образом раздобыть необходимую наличность для продолжения операций по оказанию помощи, хотя и не без постоянного давления со стороны АРА. Оренбургские американцы, проклятые компанией аппаратчиков-обструкторов, особенно пострадали от нехватки денег, даже когда кукуруза начала поступать в их район. Тем не менее, даже в Симбирске, районе, благословленном в целом сотрудничающим местным самоуправлением, нехватка средств преследовала АРА на протяжении всего голодного года. Царицынские архивы указывают на то, что уже к ноябрю 1921 года скупость правительства стала постоянным источником беспокойства для тамошних работников по оказанию помощи. Супервайзер Боуден, никогда не стеснявшийся давать советы Москве, написал Хаскеллу 10 марта 1922 года, призывая его поговорить с Эйдуком о финансовых затруднениях Царицынского района, которые он назвал нарушением Рижского соглашения.

Москва призывала к пониманию и терпению, но Боуден и его преемник Дорси Стивенс отказались верить, что это был просто случай несостоятельности правительства. Стивенс, который учился в Оксфорде вместе с Боуденом в 1915 году и принадлежал к той же школе высшего менеджмента, поделился с Куинном своей ношей 21 июля:

Я не могу согласиться с вами в том, что финансовый вопрос — это не тот вопрос, по которому мы можем вступать в полемику с правительством. Мой мозг, возможно, размягчается, но я абсолютно убежден, что предпринимается попытка деморализовать и дискредитировать нашу организацию (здесь у нас есть ежедневные доказательства этого), и, очевидно, один из лучших методов — закрыть или урезать зарплату нашим сотрудникам, чтобы заставить лучших из них уйти с нашей работы и посеять недовольство среди остальных… В связи с быстрым сбором нового урожая и временным прекращением голода мы смогли отметить решительное ужесточение враждебного отношения властей к нам (как я уже сказал, я считаю, что отказ платить нашим сотрудникам адекватно свидетельствует об этом отношении).

Стивенс писал после того, как кукурузный ажиотаж уже совершил свое чудодейственное действие, освободив местные власти от их зависимости от АРА и сделав их гораздо менее склонными тратить драгоценные рубли на поддержку деятельности иностранной благотворительной организации, меньше всего буржуазно-американского типа. Успешный сбор урожая и резкое сокращение программы АРА укрепили такую устойчивость. Затем, в октябре, было сделано официальное заявление об окончании массового голода, а вместе с ним и о резком сокращении ассигнований центрального правительства, выделяемых на операции по оказанию помощи иностранным государствам.

Джеймс Ходжсон обнаружил, что колодец пересыхает в сентябре, когда прибыл в Ростов, чтобы открыть штаб-квартиру недавно объединенного Ростово-Царицынского района. Получение средств от Ростовского совета, сообщил он Москве 22 сентября, было «похоже на поиск воды в Сахаре, только хуже». Когда он напомнил местным чиновникам, что они на три месяца задержали выплату заработной платы его российским сотрудникам, ему сказали, что если эти люди были в состоянии прокормить себя в течение такого длительного времени без государственной помощи, то такие пайки, должно быть, не нужны и, следовательно, больше не будут выдаваться. «Жизнь в Ростове с тех пор, как сюда приехал писатель, состояла всего лишь из одного проклятого ультиматума за другим».

Сетования Ходжсона повторялись другими людьми на местах в течение всего второго года миссии. Сами по себе ни одно из столкновений в отдельных округах, какими бы серьезными они ни казались в то время непосредственно вовлеченным американцам, не могли привести к серьезному кризису в арабо-советских отношениях. Учитывая высокие ставки и ослабленные переговорные позиции АРА, только нежелательная инициатива, открыто предпринятая самим Кремлем, могла бросить тень на будущее миссии. Так получилось, что такая угроза возникла осенью, когда советское правительство начало экспортировать зерно.

Еще в июле советские официальные лица предсказывали, что урожай будет достаточно обильным, чтобы сделать возможной продажу зерна за границу. Отчасти этот оптимизм был рассчитан, он был частью спланированной попытки убедить мир в полном восстановлении экономики России, в частности, в возвращении ей влиятельных позиций на мировом рынке зерна. Тем не менее, даже упоминание о возможности экспорта зерна подорвало позиции иностранных гуманитарных организаций, планирующих поставлять продовольствие в Россию после сбора урожая. Официальная советская позиция пыталась использовать оба пути, утверждая либо, что объем экспорта будет очень ограниченным, либо что правительство будет продавать за границу только то зерно, которое пока еще слабая внутренняя транспортная система не позволяет распределить нуждающимся дома.

В сентябре московский штаб начал получать сообщения от людей с мест, что волжская рожь вывозилась из Петрограда, украинская пшеница и ячмень — из Одессы, а кубанская пшеница и ячмень — из Новороссийска — трех портов, которые АРА использовала для импорта продовольствия нуждающимся россиянам. Это правда, что, за исключением муки для выпечки хлеба, продукты, которые АРА использовала для своих пайков, не дублировали товары, которые, как утверждалось, экспортировали Советы. Но именно в это время, в середине сентября, Хаскелл начал изучать с советскими властями возможность возобновления ежедневного кормления АРА целых 2,5 миллионов взрослых особей. Наиболее подходящими зерновыми для этой цели, по мнению американцев, были пшеница и рожь, два злака, которые правительство, по сообщениям, начало продавать за границу. Этот факт сделал бы практически невозможным для АРА сбор средств, необходимых для поддержки возвращения к программе помощи взрослым.

Говорили, что Гувер рассматривал возможность обращения к американской общественности с просьбой о выделении средств, пока его не остановили сообщения об обильном урожае и слухи об экспорте советского зерна. Вместо этого он составил письмо, адресованное бывшим участникам АРА, с просьбой сделать пожертвования российской миссии в меру своих возможностей. При распространении этого письма ожидалось разъяснение политики Кремля в области экспорта зерна, которая была центральной темой повестки дня следующей конференции Хаскелла-Каменева, состоявшейся 20 октября.

На этой встрече Каменев подсчитал, что к 1 ноября 4,3 миллиона россиян будут нуждаться в продовольственной помощи; к 1 января — более восьми миллионов. Правительство было бы в состоянии поддержать четыре миллиона, а другие иностранные организации по оказанию помощи могли бы рассчитывать на то, что они позаботятся об одном миллионе, таким образом, оставив три миллиона на благотворительность АРА. Узнав об этих расчетах, Гувер возразил. Ему показалось любопытным, что, хотя нынешняя оценка урожая Советами была на четыреста миллионов пудов больше, чем их июльский прогноз, когда их тон был безусловно оптимистичным, теперь они утверждали, что восемь миллионов россиян будут голодать без иностранной помощи. И хотя они умерили свой общественный энтузиазм, они, тем не менее, продолжали заявлять о способности экспортировать продовольствие.

Гувер телеграфировал Хаскеллу, что история Каменева не соответствует действительности — хуже того, она вызвала подозрение, что Советы «хотят обеспечить благотворительный импорт, чтобы реализовать экспортный бизнес». Он приказал полковнику проинформировать Каменева, что АРА расширит свою программу до кормления взрослых особей только в том случае, если Кремль пообещает прекратить экспорт зерна. Нельзя было бы справедливо просить американский народ жертвовать средства на помощь России, если бы советское правительство отказывалось прилагать все усилия для оказания помощи своему собственному народу.

На последующих встречах Хаскелла и Каменева, 6 и 8 ноября, сложилась более четкая картина советского мировоззрения. Зерно, которое экспортировало правительство, объяснил Каменев, было приобретено у крестьян с помощью продовольственного налога и других стандартных методов, большая часть его была взята в кредит у крестьянских кооперативов. Ожидалось, что это зерно будет продано за границу по меньшей мере на десять-пятнадцать миллионов долларов, деньги, которые должны были быть использованы для приобретения крайне необходимых сельскохозяйственных орудий и промышленного оборудования, недоступных в России. Зерно было единственным ресурсом, доступным советскому правительству, который позволял ему осуществлять такие закупки. Каменев сказал Хаскелл, что только в том случае, если правительство сможет получить иностранный заем в размере десяти-двенадцати миллионов долларов, оно сможет запретить экспорт всех зерновых на предстоящий год.

Другими словами, советское правительство говорило, как формулирует это Фишер, либо мы должны экспортировать зерно и оставить четыре миллиона наших людей зависимыми от иностранной благотворительности, либо АРА или какое-либо другое агентство должно помочь нам организовать иностранный заем, который мы до сих пор не могли получить путем прямых переговоров с иностранными правительствами.

Это более полное объяснение, по крайней мере, имело преимущество правдоподобия, но, похоже, вызвало у Гувера неподдельный приступ негодования, который он выразил Хаскеллу в телеграмме от 18 ноября:

АРА, являющаяся благотворительной организацией, занимающейся спасением человеческих жизней от голода, должна протестовать против бесчеловечной государственной политики экспорта продовольствия у голодающих людей, чтобы за счет такого экспорта она могла обеспечить оборудование и сырье для экономического улучшения выживших. Любое подобное действие возлагает прямую ответственность за гибель миллионов людей на государственные органы.

Взгляд советского правительства на эти вопросы, разумеется, радикально отличался. Его главным приоритетом в 1922 году было возрождение тяжелой промышленности, без чего не могло быть и речи о построении социализма в России. Ленин сказал делегатам Четвертого конгресса Коммунистического интернационала в Москве в ноябре 1922 года, что восстановление промышленности «необходимо» для Советской России. «Тяжелая промышленность нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, мы пропали как цивилизованное государство, не говоря уже о социалистическом государстве». Почти любое российское правительство установило бы такой приоритет, но идеологические императивы сделали дело большевиков неотложным. Идеология была в то же время главным препятствием на пути к его успеху. После неудачных попыток добиться торговых соглашений, займов и зачетов в Генуе и Гааге единственным выходом Кремля, помимо выполнения экономических и политических требований Запада, был экспорт зерна.

Гувер, со своей стороны, не хотел иметь ничего общего с субсидированием восстановления советской промышленности. В любом случае, его мышление по этим вопросам не ограничивалось приверженностью марксистским принципам, не говоря уже о чувствах русского национализма. Он считал, как писал в частном письме в марте 1923 года, что Россия должна отказаться от тяжелой промышленности и создать «низкосортное сельскохозяйственное государство, зависящее от обмена продовольствия с другими странами на промышленные товары первой необходимости».

Гувер, возможно, был удивлен, узнав, что большинство американских гуманитарных работников в России, включая Хаскелла, в конце концов согласились с советской позицией по экспорту зерна. Среди них был Эллингстон в Москве. После первоначальной вспышки негодования в стиле Гувера он стал самым последовательным защитником советской экспортной политики внутри миссии. В меморандуме Куинну от 23 января 1923 года он отверг идею о том, что в стране, экспортирующей зерно, не может быть необходимости в иностранной продовольственной помощи, а также аргумент о том, что АРА не имела права разгружать груз американской муки на одном причале, в то время как российское зерно загружалось для отправки на соседнем причале.

Этот аргумент неубедителен. Зерно не принадлежит правительству; это излишки богатого крестьянина; оно может находиться в руках правительства, но они заплатили за него в кредит или обещаниями и должны экспортировать и продавать, чтобы вернуть эти обещания. Экспорт неизбежен и, вероятно, имел бы место к полному осуждению советского правительства, если бы в стране не было ни грамма продовольствия.

На возражение Фишера о том, что, поскольку экспортируемое зерно принадлежало богатому крестьянину, он один будет получать от него прибыль, Эллингстон возразил:

Это не вопрос индивидуальной выгоды; это вопрос восстановления национальной экономики. Если богатый и предприимчивый крестьянин посадит вдвое больше зерна, чем в прошлом году, национальное богатство страны увеличится точно так же, как если бы три бедных крестьянина посадили столько же. Также бедняки выиграют из-за потребности в рабочей силе, которая будет означать увеличение посевных площадей. Чем больше он посадит, тем больше помощи понадобится богатому крестьянину. Не коммунистический, а разумный бизнес.

Действительно, не коммунистический. В брифинге Эллингстона от имени советского правительства подчеркивалась особенность НЭПа, которая с особой силой поразила работников по оказанию помощи: почти полный отказ большевиков от так называемых бедных крестьян, которых они защищали после «Красного Октября» как «авангард партии» в сельской местности. В те героические дни их называли деревенским «пролетариатом», союзниками советской власти в классовой войне против «капиталистических» крестьян, или кулаков — этот эластичный ярлык, применяемый по мере необходимости ко всем без исключения зажиточным или непокорным крестьянам. С введением НЭПа аграрная политика большевиков перешла к негласной ставке на этих самых кулаков, которые сейчас рассматриваются как лучшая надежда на возрождение сельского хозяйства.

Практические последствия нового консерватизма впервые стали очевидны работникам благотворительной организации во время весенней раздачи семян 1922 года, когда Москва распорядилась, чтобы семена были доставлены зажиточным крестьянам, на которых можно было рассчитывать при их посадке. Как заметил Сомервилл из Симбирска, «Даже коммунистическое государство оказывается вынужденным, в конце концов, вернуть к жизни истину, однажды сказанную: «Тому, кто имеет, это будет дано»». Сомервилл отметил, что крестьяне, которые пережили голод невредимыми, были теми, кто до Революции был бережливым, трудолюбивым человеком. «Этот урок не был полностью усвоен тем менее состоятельным классом, который воспринял Революцию как ниспосланную небом возможность жить, не работая, и, став основой государственной поддержки в деревнях, проводил время, посещая собрания, грабя дома помещиков и производя реквизиции у более состоятельных крестьян».

Несмотря на острую нехватку тяглового скота, власти отказались оказывать давление на состоятельных крестьян, чтобы те предоставили своих лошадей для перевозки зерна и других продовольственных товаров в деревни. Правительство также не было склонно использовать имеющееся у него зерно для оплаты таких услуг, даже несмотря на то, что наибольшую выгоду получали крестьяне-«пролетарии», которые совсем недавно служили в большевистских реквизиционных отрядах. В результате доставка продовольствия часто задерживалась, что приводило к тому, что один из работников гуманитарной помощи назвал «странной аномалией», когда «буржуазная» АРА выступала на стороне деревенского «пролетариата» против большевиков. Американцы призывали правительственных чиновников снова давить на богатых, в то время как коммунистические чиновники защищали свое право создать класс сильных крестьян.

Фишер заметил в мае 1923 года, что «бедняги, которых коммунисты впервые собрали для выполнения своей грязной работы, теперь остались ни с чем и, конечно, ничего не могут с этим поделать. Кулаки всегда говорили, что бедные крестьяне — это никчемный народ, которому лучше умереть, и теперь, похоже, коммунисты пришли к той же точке зрения».

Сомервилл уловил новый дух времени: «Появилось слово: «Каждый сам за себя, а дьяволу достанется самое последнее».

Итогом арабо-советского спора по поводу экспорта зерна стало то, что Гувер решил отказаться от любой идеи обращения за финансовыми средствами и отказаться от расширения программы помощи взрослым. Однако, основываясь на рекомендации Хаскелл, российскому подразделению было разрешено увеличить количество прикормок в течение зимы до трех миллионов детей и больных взрослых. Это решение устранило препятствие, которое угрожало сорвать всю миссию, но на этом неприятности не закончились.

Хотя Хаскелл успешно отразил попытку Ландера нансенизировать АРА в октябре 1922 года, «Боло не так легко победить», как выразился Эллингстон. Советское вмешательство заметно усилилось после того, как Хаскелл покинул Москву в конце ноября с продолжительным визитом в Соединенные Штаты. То, чего им не удалось добиться превентивно в октябре, большевики теперь стремились победить с помощью того, что исполняющий обязанности директора Куинн назвал «непрямыми действиями». Все началось с того, что Ландер сообщил Куинну, что количество железнодорожных вагонов, находящихся в личном распоряжении американцев, будет сокращено с тринадцати до пяти, что АРА придется платить за использование своих московских домов для персонала и что правительство больше не будет выплачивать зарплату российским сотрудникам, занятым в инспекционной работе. Куинн сослался на Рижское соглашение, но Ландер категорически заявил, что у него недостаточно денег для оплаты операций по оказанию помощи. Почему АРА не могла просто передать свои запасы правительству для распределения?

Сообщая об этом 28 декабря в нью-йоркский офис, куда Браун и лондонская штаб-квартира были переведены месяцем ранее, Куинн утверждал, что большевики просто использовали заявление о банкротстве как уловку для получения контроля над операциями АРА. Он рекомендовал твердо придерживаться Рижского соглашения. Предоставление концессий, по его словам, было бы «очень неудовлетворительной политикой».

31 декабря на совместном заседании Последгола и делегатов Десятого Всероссийского съезда Советов много говорилось о том, что ценность американской помощи не стоила затрат правительства на операции АРА. Как сообщалось в «Правде» 3 января, это собрание рекомендовало приложить усилия для закрытия американских кухонь и соответствующим образом пересмотреть Рижское соглашение. На следующий день Куинн телеграфировал в Нью-Йорк в связи с этим растущим давлением: «мы заставили правительство, использующее экономику как оружие, контролировать наше питание».

Куинн встретился с Ландером и объяснил ему, что 31 процент продуктов питания АРА уже распределяется по больницам и другим государственным учреждениям и что продолжающееся расширение американской помощи может осуществляться только через открытые кухни, поскольку в наиболее нуждающихся деревнях, как правило, нет созданных учреждений для этой цели. Куинн также указал, что сумма средств, полученных АРА от центрального правительства, составляла менее половины от того, что само российское подразделение выплатило своим местным сотрудникам, заработная плата которых, согласно Рижскому соглашению, должна была полностью выплачиваться советскими властями. Затем он привел цифры, доказывающие, что общие расходы правительства Казани, связанные с АРА, за предыдущий год — за вычетом транспортных расходов, которые были бы одинаковыми независимо от того, какое агентство доставляло продовольствие, — составили всего 3 процента от стоимости американской помощи. В Симбирске в сентябре 1922 года этот показатель составлял 2,3 процента. На чем, задался вопросом Куинн, советское правительство основывало свой недавний вывод о том, что его доля в расходах на американскую помощь была чрезмерной?

Обратившись прямо к источнику, Ландер продюсировал Романа Уэллера, в прошлом одного из лучших исполнителей Эйдука в Симбирске, а ныне ассистента в Последгол. Уэллер установил, что расходы правительства Самарской области на операции по оказанию помощи американцам составили 33 процента от стоимости самой фактической помощи. Именно на основе этой цифры совместная сессия Последгола и Съезда Советов призвала к отмене Рижского соглашения.

Куинн сообщил многообещающему советскому статистику, что тот где-то допустил ошибку. Вместе они поработали над математикой и, о чудо, пришли к цифре 3,3 процента, тогда как собственные 33 процента Уэллера были получены из-за неправильно поставленной десятичной точки.

Говорят, что Уэллер «сильно извинился», но в любом случае все упражнение вряд ли имело значение: как понял Куинн, в последнем розыскном розыске главное было отношение, а не арифметика. 6 января Гувер уведомил Нью-Йорк, что, поскольку российское подразделение уйдет в апреле или мае, для АРА лучше всего избежать конфликта из-за денег и, таким образом, взять на себя большую долю накладных расходов. Гувер телеграфировал Куинну 8 января, сообщив ему, что при условии согласия правительства Москвы с тем, что Рижское соглашение должно оставаться в полной силе, он уполномочен взять на себя некоторые расходы, которые до сих пор находились в ведении местных органов власти, включая заработную плату офисного персонала и инспекторов, но не кухонного, складского или транспортного персонала.

Гувер хотел подчеркнуть, что эта скромная корректировка не противоречит Рижским принципам: «Это не что иное, как вольное толкование второстепенных пунктов для соответствия меняющимся условиям, поскольку мы вступаем в период ликвидации усилий АРА».. Таким образом, АРА обязалась платить около 10 000 долларов в месяц, чтобы избежать драки и сохранить контроль над продуктами питания на сумму около семи или восьми миллионов долларов до закрытия операций.

Следовало предположить, что этот шаг волшебным образом не уладит отношения между правительством и АРА. Тем не менее, пройдя некоторый путь к удовлетворению советского требования о выплате заработной платы российскому персоналу, американцы в Москве, по-видимому, рассчитывали на определенную благодарность со стороны Боло; вместо этого они получили больше требований.

Центральные и местные власти теперь начали настаивать на том, чтобы американцы сами оплачивали свое жилье, автомобили и топливо, и оказали давление на АРА, чтобы она подписала коллективное соглашение со все более агрессивными советскими профсоюзами. Между тем, пакеты АРА courier были подвержены серьезным задержкам — и однажды их изъяли, а содержимое было раскрыто, что привело к скандальным результатам, публично обнародованным в советской прессе, — в то время как поступающий медицинский спирт, конфискованный таможенниками, задерживался на несколько месяцев, пока Хаскелл не сдалась и не заказала его обратную отправку. Сотрудник отдела связи, которого Советы сочли политически одиозным и который уехал в отпуск, на несколько недель застрял в Риге, ему было отказано в разрешении на повторный въезд в страну. Эти и другие подобные неприятности придавали арабо-советским отношениям в течение второго года ощущение затянувшейся вражды.

Вскоре после того, как Хаскелл вернулся в Москву в начале февраля, у него произошла довольно любопытная встреча с Михаилом Калининым, бывшим крестьянином, а ныне номинальным президентом СССР, который предложил полковнику то, что, по его словам, было видом на рельеф АРА из деревни. Он сказал, что крестьянин был благодарен за спасительную еду прошлого года, но что с окончанием голода он потерял всякий энтузиазм по поводу американской помощи. Он вырос на диете из черного хлеба и небольшого количества мяса и рыбы, поэтому ему не нравилось, что его дети потребляют белый хлеб, какао, кукурузную крупу, рис и так далее. Калинин сказал, что в глазах крестьян этот сбалансированный паек был «в целом слишком изысканным и ненужным», фактически сравнимым с «коробкой конфет», и что его возмущала необходимость платить налоги, чтобы покрыть расходы на его доставку.

Это был только вопрос времени, когда следующий финансовый кризис приведет к новой встрече Хаскелла-Каменева тет-а-тет, на этот раз 27 февраля, когда полковник произнес еще одну из своих к настоящему времени хорошо отрепетированных угроз отозвать миссию. Хаскелл был назначен верховным комиссаром Американского Красного Креста по Греции в декабре 1922 года и ему было поручено решить проблему беженцев, вызванную войной с Турцией. Независимо от того, насколько сильно он хотел посвятить время своему новому заданию, к настоящему времени ему не терпелось уехать из России. Таким образом, хотя он в очередной раз заявил, что советское правительство должно выполнять свои финансовые обязательства по Рижскому соглашению, с другой стороны, «Если правительство не может ясно видеть свой путь для выполнения минимальных обязанностей и расходов, которые оно все еще несет, и скажет нам об этом откровенно, попросив нас уйти, мы можем перенаправить продовольствие, которое сейчас поступает в Грецию, Германию или Турцию, и можем убраться из России без каких-либо обид».

Как и в предыдущих подобных случаях, Каменеву удалось произнести правильные слова — или, возможно, к настоящему моменту, с точки зрения полковника, неправильные, — что означало, что шоу должно продолжаться.

С целью удержать БОЛО от провокаций на заключительном этапе миссии, московский штаб решил, что ему лучше применять подход «по-детски» в отношениях с местными чиновниками. Новая политика, получившая название «самоварная дипломатия», была провозглашена в служебной записке Куинна окружным надзирателям от 22 января, в которой сотрудникам на местах рекомендовалось проявлять такт и сдержанность при выполнении своих обязанностей и подавлять любое стремление к высокомерию — качеству, которое, как известно, в изобилии присуще этим самоуверенным американцам от рождения. Они должны были поддерживать свои отношения с местными чиновниками в «духе справедливости и вежливости — хотя бы по той причине, что мы обязаны это сделать ради нашего собственного самоуважения. Мы обнаружили, что определенная доля «самоварной дипломатии» очень помогает, и что периодические неформальные обсуждения наших планов, страхов и даже надежд помогли избежать многих трудностей, которые в значительной степени вызваны непониманием и отсутствием сочувствия». Целью новой линейки было облегчить чистую «ликвидацию» операций АРА. «Это сложная задача, которая потребует энтузиазма и упорного труда от всех участников шоу».

Начальник инспекции Фил Болдуин обучал руководителей тонкостям самоварной дипломатии с помощью циркулярных и личных писем. Большая часть этой инструкции сводилась к тому, чтобы развлечь мужчин, как в этом отрывке из его послания екатеринославскому надзирателю от 19 февраля: ««Самоварная дипломатия» не всегда легка или приятна, когда представитель не наделен личной привлекательностью. Однако мы знаем, что вы четко понимаете нашу точку зрения, и там, где отношения с правительством можно улучшить, пожертвовав собой, например, подружившись с усатым хамом, вы с радостью принесете себя в жертву общему делу».

Сам Гувер фактически задал новый тон в январе 1923 года, когда согласился, чтобы русское подразделение взяло на себя больше собственных накладных расходов. Суть заключалась в том, что АРА должен был любыми средствами избегать втягивания в драку, когда она приближалась к финишу. Хаскелл прекрасно понимал, что поставлено на карту, посоветовав Брауну 28 февраля: «Если по какой-либо причине мы прервем бой до завершения нашей задачи, я уверен, что нас обвинят в том, что мы форсировали бой в последний момент». Как и Гувер, Хаскелл в конечном счете был озабочен тем, чтобы произвести должное впечатление на американскую аудиторию. «Я чувствую, что мы настолько близки к успешному завершению нашей работы, что можем выдержать почти все в течение нескольких оставшихся месяцев, вместо того, чтобы порвать с этими людьми и дать радикалам в Америке возможность напасть на нас за то, что мы бросили этих людей и вынудили их сражаться с ними».

В этом случае самоварная дипломатия действительно помогла сохранить мир в России, но это не уберегло АРА от разногласий в Америке. Начиная с января, Гувер подвергся некоторому давлению, в основном со стороны «розово-красных», как он их раскрашивал, с просьбой организовать призыв к помощи России, чтобы профинансировать питание взрослых, которое АРА рассматривало месяцами ранее. В частном порядке Гувер теперь рассуждал, что его руки были связаны в этом вопросе провалом переговоров с Каменевым в ноябре прошлого года по решению вопроса экспорта зерна в пользу АРА. Обдумывая способы ослабить позицию своих критиков, он ненадолго задумался о публикации телеграфной и другой переписки между ним и Хаскеллом по вопросу экспорта, что, по его гиперболизации, было бы «равносильно обвинению советского правительства в массовом убийстве». Обвиняющий и, по его мнению, осуждающий. Риск, связанный с этим шагом, как он, несомненно, понимал и на что поспешил указать Хаскелл, заключался в том, что это, вероятно, сделало бы ситуацию АРА в России невыносимой. Вместо этого московскому штабу было рекомендовано поощрять американских корреспондентов публиковать оптимистичные репортажи о грядущем советском урожае.

Выпуск не стал бы предметом споров, не говоря уже о скандале, если бы не оплошность на Бродвее, 42. Источником проблем была телеграмма Хаскелла Гуверу от 6 марта, в которой говорилось о неоспоримом факте, что, поскольку в России больше нет голода, этой стране требуется не продовольственная помощь, а кредиты или инвестиции для восстановления экономики.

Осуществляйте реконструкцию за пределами провинции АРА, но мы должны предоставить общественности правильную ситуацию, чтобы любая помощь в дальнейшем могла быть направлена на надлежащие цели.

Решение Советов, основанное на экспорте зерна, достигается вышеуказанными усилиями, но наращивание без иностранной финансовой помощи медленное и неэффективное и, несомненно, повлечет за собой страдания миллионов людей в течение долгих лет.

Каменев прочитал выше и согласен.

К этому времени Хаскелл стал сторонником официальных отношений Америки с Советской Россией, что кажется невероятным, учитывая все неприятности, которые он испытал на посту директора миссии. И все же полковник ни в коем случае не был исключительным случаем: большинство главных сотрудников АРА в Москве рано или поздно пришли к тому, чтобы призвать США в той или иной форме признать правительство Ленина — не из любви к Боло, а скорее как способ подтолкнуть их к дальнейшей экономической и политической умеренности и, в конечном итоге, в лучшем случае, к невольному политическому самоуничтожению.

Несмотря на это, сделав недвусмысленное заявление в пользу американской экономической помощи России, Хаскелл превысил свои полномочия как должностного лица АРА. Его телеграмма прибыла в Вашингтон в разгар нового раунда общественных дебатов о перспективах признания США, включая первое за два года официальное заявление госсекретаря Хьюза 21 марта по России: бескомпромиссное подтверждение политики непризнания администрацией, хотя и с новым акцентом на пороках советской пропаганды.

Другие сторонники признания АРА отстаивали эту точку зрения в частном порядке, но Хаскелл стал публично ассоциироваться с прорекогниционистами, когда 19 марта «Известия» опубликовали статью, подписанную Ландером, в которой полковник и сенатор Уильям Бора были названы американскими поборниками американо-российской дружбы. Это было преувеличением, но поскольку Хаскелл жил среди русских и регулярно вел переговоры лицом к лицу с большевиками, его имя придавало лагерю прорекламации тот непоколебимый авторитет, которого ему в противном случае недоставало. Более того, он был человеком Гувера. 6 марта Хаскелл написал Хертеру в Вашингтон:

По моим ощущениям, вопрос политики полностью устранен — форма их правления или его эффективность также для меня совершенно несущественны, и, хотя я понимаю, что это могут быть определяющие факторы, все же я знаю, что сто миллионов человек никогда не будут вытащены из грязи, пока не будут предприняты какие-то подобные действия. Когда день за днем созерцаешь постоянное ухудшение состояния ферм, транспорта и промышленности, и когда видишь ужасающую нехватку образования и ужасные условия жизни, в которых существует эта огромная масса людей, невозможно не пожелать, чтобы настал день, когда произойдет нечто, обещающее постоянное улучшение.

8 марта Гувер опубликовал заявление для прессы, в котором цитировалась телеграмма Хаскелла от 6 марта, но не отрывок, оправдывающий советский экспорт зерна и призывающий к внешней помощи в восстановлении России. К несчастью для Гувера, кто-то в штаб-квартире в Нью-Йорке, отвечая на запрос редакции The Nation, по неосторожности передал полный неотредактированный текст сообщения Хаскелла, и журнал вышел с ним в печать 21 марта под заголовком «Мистер Гувер наносит удар России». Помимо обнародования утаенных отрывков из телеграммы, The Nation сообщила, что Гувер в своем недавнем заявлении приписал Хаскеллу фразу, которая на самом деле не была его собственной: «Восстановление экономики находится за пределами компетенции АРА, которая является исключительно чрезвычайной благотворительной организацией для улучшения условий голода». Редакторы осудили Гувера за сокрытие информации и настояли, чтобы он прекратил использовать советский экспорт зерна в качестве аргумента против расширения американской помощи.

Это, безусловно, было причиной для смущения. Однако это было полностью затемнено десять дней спустя колоссальной ошибкой, допущенной в Москве, где советское правительство, выбрав этот самый неподходящий момент для проведения судебного процесса над католическим духовенством, приговорило к смерти польского монсеньора Константина Буткевича. Это был акт, который возмутил общественное мнение на Западе и отбросил дело признания Америкой Советского Союза на десятилетие. Гувер, возможно, и нанес удар Советской России, но Кремль в очередной раз выстрелил себе в ногу.

Так получилось, что АРА не смогла расширить свою программу в соответствии с графиком и придерживаться курса на весеннее прекращение. Самый низкий уровень помощи в течение второго года был отмечен в ноябре 1922 года, когда американскими пайками накормили 743 453 ребенка и 62 050 немощных взрослых. После этого общее количество неуклонно увеличивалось до июня 1923 года, когда на кормушках АРА было 2 767 598 детей и 142 227 взрослых. В ходе этого процесса Оренбургский округ был вновь открыт, и операции распространились на Республику Дагестан на Каспии, где по уникальной договоренности местным властям было разрешено распределять американские поставки после подписания соглашения о принципах их распределения.

Это расширение происходило в основном на открытых кухнях, управляемых американцами, что неизбежно усложнило процесс поэтапного сворачивания миссии. Однако на этот раз ничто не могло помешать выводу американских войск из России до следующего сбора урожая. Гувер снова направил Гудрича, чтобы подтвердить, что опасность повторного голода миновала. Хатчинсон представил еще одну оптимистичную оценку продовольственных перспектив России, и все районные надзорные органы высказались соответственно. Некоторые отметили, что перспективы урожая были хорошими, отчасти благодаря продолжающемуся присутствию АРА: поскольку американские продукты питания служили страховочной сеткой, крестьяне осмелели сажать больше зерна или использовать его для покупки лошадей, имея при этом гораздо меньшие запасы, чем обычно.

Конечно, не все было хорошо в бывшей зоне массового голода, но худшие опасения о возобновлении голода в 1923 году не оправдались, и для закаленных работников АРА по оказанию помощи это был вопрос о том, что голод уступил место простому голоду и нужде — тому, что было обычным явлением в России с тех пор, как там существовала Россия. Пришло время возвращаться домой.

Несмотря на предостережение Калинина по поводу коробки конфет, большинство крестьян не хотели, чтобы АРА уходила. Однако не каждый претендент был тем, кем казался, как узнал Ричард Бонневалле из Самары во время инспекционной поездки в первой половине апреля. Там он услышал крики крестьян: «Мы умираем с голоду», «Мы умрем». Жертва «голодной смерти», представленная ему как предзнаменование надвигающейся катастрофы, однако, оказалась той же самой, что была предложена Гарольду Флемингу двумя месяцами ранее. Далее Бонневалль столкнулся с татарином, который «клянется мне костями ислама», что у него не было хлеба, но после недолгих поисков скептически настроенный американец обнаружил у ревностного татарина четыре или пять пудов цельного проса и полпуда белой муки.

Дела шли плохо, но они больше не были необычно плохими. По данным Бонневалле, около 25 процентов населения региона питались заменителями пищи, но они были гораздо более питательными, чем в предыдущем году. Отныне случаи смерти, связанные с голодом, будут изолированными.

1 марта Хаскелл изложил Брауну свой план ликвидации миссии, мероприятие, которое полковник задумал как вывод войск. АРА будет ждать как можно дольше, чтобы объявить дату своего ухода, чтобы не дать советскому правительству возможности начать наступление против отступающих американцев. Сначала будет приостановлено распределение медикаментов, затем прекратится доставка продуктовых наборов. В отличие от предыдущего года, не может быть никаких аргументов в пользу продления продажи денежных переводов на продукты питания. К этому времени стоимость продуктовой посылки упала ниже совокупной цены отдельных продуктов в Соединенных Штатах, а это означает, что потенциальный покупатель мог бы лучше помочь предполагаемому получателю, отправив десять долларов, чем потратив ту же сумму на посылку.

После этого все кормления на открытых кухнях будут прекращены, после чего штаб-квартира в Москве будет как можно скорее переведена на Бродвей, 42.

Хаскелл заранее запросил одобрение Нью-Йорка на такую операцию, «потому что это похоже на мобилизацию, когда, начавшись в одном направлении, будет очень трудно развернуться или остановиться». Московский персонал был конфиденциально проинформирован о графике ликвидации 13 марта. Продажи продуктов питания и одежды денежными переводами были прекращены в Соединенных Штатах с 15 марта и в Европе с 1 апреля, на эту дату были закрыты офисы АРА в Варшаве, Вене, Париже, Константинополе, Праге и Гамбурге, единственной деятельностью которых были операции по денежным переводам продуктов питания для России. Планировалось покинуть Россию к 1 июня, хотя фактически окончательный вывод был отложен до середины июля.

Советские провинциальные чиновники, почувствовав благоприятную возможность, стали менее охотно помогать АРА доставлять свои припасы в подрайоны, полагая, что, если они будут тянуть достаточно долго, после отъезда спасателей можно будет конфисковать еще больше американского продовольствия. Чтобы ускорить ликвидацию, АРА в мае приняло решение распределить каждому советскому «закрытому» учреждению пропорционально оставшуюся долю продуктов питания. Идея заключалась в том, чтобы снабдить эти заведения количеством, достаточным для выполнения программы, рассчитанной примерно на три миллиона человек в период сбора урожая. Правительственный постфаминный комитет, однако, занял позицию, согласно которой все нераспределенные продукты питания должны быть возвращены ему, и это гарантировало, что арабо-советские отношения до самого конца были отмечены обычными неприятностями.

4 июня Хаскелл написал Каменеву, официально объявив о прекращении миссии АРА со сбора урожая. 13 июня в Ригу прибыла последняя партия продовольствия из Америки; 15 июня подразделение по переводу продовольствия прекратило свою деятельность, и в тот же день Хаскелл и Каменев подписали упрощенное соглашение о ликвидации, в котором отказывались от всех потенциальных американских и советских претензий и встречных исков.

К моменту завершения АРА, следуя своей стандартной практике, собрала массу статистических данных, документирующих типы и количества продуктов питания и медикаментов, которые она распространяла в России в течение почти двух лет. В приложении к книге Фишера многие детали представлены в виде тщательно составленных статистических таблиц. Здесь американская продовольственная помощь, измеряемая в метрических тоннах, представлена в разбивке по товарам, районам и количеству людей, которых кормят ежедневно в месяц в каждом районе; распределение медикаментов указано в количестве тюков, коробок и бочонков, ящиков и вагонов, по месяцам и типу поставляемого учреждения.

Фишер подсчитал, что в конечном итоге помощь России от АРА составила 61 566 231,53 доллара, хотя эта сумма включает более 11 миллионов долларов, потраченных Россией и Украиной, в основном на закупку семян. АРА продала частным лицам продовольственные переводы на сумму 9 305 300 долларов, что означает 930 530 индивидуальных посылок, из которых, как сообщалось, 99 процентов были успешно доставлены. В сочетании с суммой денежных переводов, проданных оптом другим организациям по оказанию помощи в России, общая сумма составляет 13 680 193 доллара, что составляет семьдесят пять тысяч тонн продуктов питания. От этих продаж АРА получила прибыль за свою деятельность по кормлению детей в размере примерно 3 600 000 долларов, суммы, достаточной для обеспечения питанием 3 600 000 детей в течение одного месяца.

Поскольку АРА придерживалась разумных принципов ведения бизнеса, она гордилась тем, что вела тщательный учет движения и распределения своих предметов первой необходимости, и, за исключением тревожных эпизодических свидетельств широко распространенных краж американских товаров, нет причин подвергать сомнению общую точность ее статистических данных. Однако некоторые факты о голоде не поддаются определению. Сколько жизней спасла АРА в России благодаря своей продовольственной и медицинской помощи? Здесь точные измерения недоступны даже статистическим гениям АРА.

Конечно, окончательная статистика голода — это количество смертей, связанных с голодом.

Для любого крупномасштабного массового голода диапазон оценок обычно значителен. Существенные расхождения в подсчетах жертв Великого голода в России — как очевидцев, так и экспертов — могут быть частично объяснены тем фактом, что некоторые наблюдатели занимаются исключительно голодным 1921-22 годом, в то время как другие принимают во внимание «постфаминный» 1922-23 год; что одни подсчитывают смерти только от голода, в то время как другие учитывают смерти, вызванные болезнями, связанными с голодом, в первую очередь холерой и тифом; и что некоторые ограничивают свои запросы Волжским и заволжским регионами, в то время как другие включают Украину и юго-восточные пограничные районы.

Тем не менее, неудивительно, что даже те, кто исследует одни и те же географические регионы за один и тот же период времени и использует одни и те же базовые критерии, могут получить сильно различающиеся итоговые данные — от многих сотен тысяч до многих миллионов. Американские работники по оказанию чрезвычайной помощи сами пришли к цифрам, разбросанным вверх и вниз по шкале. Келли, служивший в Уфе, подсчитал, что в период с сентября 1921 по сентябрь 1922 года голод и болезни вместе взятые могли унести до десяти миллионов жизней, в то время как его начальник, полковник Белл, летом 1923 года пришел к выводу, что АРА спасла от голодной смерти «более миллиона детей и взрослых» только в Уфе. Эллингстон, который сидел в основном в Москве, но несколько месяцев прослужил в Саратове, также назвал цифру в десять миллионов смертей. С другой стороны, Шафрот, навсегда покинувший Россию летом 1922 года, насчитал во всей России не более миллиона жертв голода, «вероятно, значительно меньше».

Большинство работников по оказанию помощи имели доступ к статистическим данным только о голоде в их конкретных районах, и оценки людей, работавших на местах, таких как Келли, Белл и Шафрот, были результатом набора визуальных образов голода, которые запечатлелись в их памяти и которые они затем спроецировали на всю зону голода. Среди тех, кто в Москве видит общую картину, по крайней мере на бумаге, был Гарольд Флеминг, изучавший экономику в Гарварде и стипендиат Родса в Оксфорде, опыт которого он позже принесет на Уолл-стрит в качестве аналитика по ценным бумагам, биржевого брокера и корреспондента Christian Science Monitor. Он подсчитал, что «Голод, вероятно, унес жизни полутора миллионов человек, и, если бы не своевременное прибытие американской кукурузы, потребовалось бы вдвое больше».

Флеминг присоединился к миссии только летом 1922 года, и его отсутствие в течение катастрофического года может объясняться его относительно консервативной фигурой. В любом случае, экстраполированным десяти миллионам очевидцев лучше доверять, чем полутора миллионам московских экономистов. Тем не менее, профессор Хатчинсон, который лично был свидетелем худших событий, подтвердил расчеты медицинского отдела АРА, согласно которым общее число смертей от голода и связанных с ним болезней за период с 1921 по 1923 год составило около двух миллионов.

Официальное советское издание начала 1920-х годов, основывающее свою оценку на сравнении частичной переписи населения осенью 1920 года с другой переписью населения в июне 1922 года, пришло к выводу, что в 1921-22 годах от голода и связанных с ним болезней погибло около пяти миллионов человек, и эта цифра соответствует изданию Большой советской энциклопедии 1927 года.

Западная литература после Второй мировой войны, как правило, отдавала предпочтение монументальной цифре в десять миллионов погибших, даже когда не приводилось ни одного заслуживающего доверия источника, подтверждающего это утверждение. Какой бы ни была общая точность, такое число вряд ли кажется экстравагантным после многих десятков миллионов жертв войны, голода и террора в двадцатом веке. Некоторые приписывают АРА спасение десяти миллионов жизней, хотя даже самому головастому работнику по оказанию помощи не пришло бы в голову делать такое заявление. К такой цифре легко прийти, взяв пиковое количество кормлений АРА в августе 1922 года и предположив, что съеденный обед — это спасенная жизнь. Такого рода размышления, очевидно, вдохновили Горького в письме, которое он написал Гуверу из Берлина 7 августа 1922 года, заявить, что АРА спасла три с половиной миллиона детей и пять с половиной миллионов взрослых от голодной смерти. Конечно, Горький знал лучше, но он убеждал Гувера оставить АРА в России еще на год, и лесть соответствовала его целям.

В июле 1922 года Новая Республика великодушно признала, что миссия Гувера спасла от пяти до десяти миллионов жизней. Возможно, именно это побудило руководителей АРА в Нью-Йорке примерно в то же время запросить московскую штаб-квартиру предоставить им приблизительную оценку числа смертей, связанных с голодом. Куинн выразил беспокойство по поводу этого задания, сославшись на расплывчатость термина «смертность от голода» и указав, что для многих отдаленных регионов России просто не было информации о причинах смертей, не говоря уже о показателях смертности. Тем не менее, он нанес своего рода удар в телеграфном ответе от 20 июля: «Наше лучшее предположение, основанное на других предположениях, о смертности от голода во всей России, включая Украину, от 1 000 000 до 1 250 000 человек.

Для того, чтобы прийти к такому «наилучшему предположению», требовалось ознакомиться с официальными правительственными данными, даже несмотря на то, что спасатели считали советскую экономическую статистику крайне ненадежной и обычно отвергали ее как «практически бесполезную», «заведомо бесполезную» и так далее. Келли назвал их «шуткой». На московской конференции руководителей АРА и районных инспекторов в июне, где в его обязанности входило прогнозировать продовольственные запасы России на предстоящий год, Хатчинсон обратился к обращенным с проповедью: «У меня есть множество цифр, ни одна из которых не является точной. Лучшие из них очень бедны. Даже при старом режиме статистика во многом лгала, как это происходит повсюду, так что мы не будем слишком полагаться на цифры. Лучшее, что мы можем сделать, это собрать все данные и высказать как можно более разумное предположение в данных обстоятельствах».

«Ложь, проклятая ложь и советская статистика», по-видимому. Даже Флеминг заметил, что «вся статистика в России составляется на основе интуитивной системы». Несмотря на его большой аппетит к экономическим данным, как АРА, так и советским, которые попадали на его стол, он признавал, что мог установить «истину, неподдельную статистике», только покинув Москву и отправившись в Поволжье, где можно было действительно наблюдать индивидуальные ежедневные драмы голода и помощи, воспринимать не поддающееся количественному измерению.

Моу Митчелл искренне согласился. Несмотря на то, что он жил в Лондоне, он провел достаточно времени с людьми в зоне массового голода во время своего длительного визита зимой 1922 года, чтобы понять, что правдивая история АРА в России должна быть пропитана анекдотическим, «то есть отдельной от холодных, неопровержимых фактов, цифр, тоннажа и т. д. Стороной, которая никоим образом не расскажет реальную историю».

Отчет Гарольда Фишера — это, конечно, гораздо больше, чем сборник статистических таблиц. Тем не менее, как официальный историк АРА, пишущий непосредственно после описываемых им событий, Фишер был ограничен необходимостью проявлять осмотрительность в политических и личных вопросах. В любом случае, он завершил свою работу, не воспользовавшись некоторыми важными документами, в частности личными письмами, дневниками и мемуарами большинства тех, кто служил. Эти ограничения, среди прочего, не позволили ему рассказать об американском опыте во время Великого голода в России с точки зрения работников по оказанию помощи, находящихся на фронте борьбы с голодом. Его книга мало рассказывает об их конкретных триумфах и трагедиях, об их моментах прозрения и абсурда, об их индивидуальных актах героизма, великодушия, романтики, высокомерия, глупости и безумия. Фишер также не смог отдать должное беспрецедентной американо-российской культурной встрече, вызванной миссией помощи.

Только выйдя за рамки повествования о голоде и помощи, «История АРА» в России может надеяться реализовать видение Митчелла о «самой превосходной, человечной истории шоу… которая послужит рекордом, когда все мы, у кого сейчас есть детали на кончиках пальцев, забудем их или будем мертвы».

Российские транспортные линии, используемые АРА

Герберт Гувер: председатель АРА.

Кухня АРА, Царицын.

Уолтер Лайман Браун

Пакет продуктов АРА

В детском доме, Царицынский район

Уилл Шафрот

Жертва голодной смерти

Полковник Уильям Н. Хаскелл, 1922

Филип Кэрролл

Вернон Келлог встречает двух беженцев на московской улице, сентябрь 1921

Деревенская кухня АРА, Царицын

Девочка-беженка, Мелитополь

Александр Эйдук

Штаб-квартира АРА на Спиридоновке, 30, Москва

Полковник Томас Лонерган

Прибытие поезда с кукурузой «АРА» в Симбирск

Хаскелл в московской штаб-квартире

Карлтон Боуден

Движение поставок АРА 1921-1922

Губернатор Джеймс П. Гудрич

«Железнодорожное кладбище»

Скопление поездов помощи на российских железных дорогах, апрель 1922 г.. Каждый блок представляет собой одну партию груза, обычно целый поезд. Оригинальная карта АРА

Караван с припасами АРА по замерзшей Волге, Саратов

Загрузка расходных материалов АРА, Казань

Караван АРА по замерзшей Волге, Царицын

Погрузка припасов АРА, Оренбург, 1922 г.

Карл Ландер

Транспортная колонна АРА на замерзшей Волге, Царицын

Вожди АРА собираются в Москве, июнь 1922 г.. Слева направо: Эдгар Рикард, Уолтер Лайман Браун, Уильям Хаскелл, Уильям Гроув, Кристиан Хертер, Сирил Куинн и Джон Мэнган

Беспризорники, Екатеринослав, 1922

Хаскелл и Куинн, Москва

Пункт прививок АРА

Часть вторая. Любовь и смерть на Волге. Драмы и отвлечения на голодном фронте

ГЛАВА 10. «ТЕАТРЫ ДЕЙСТВИЙ»

Во время Великого голода 1921 года считалось, что голод угрожает существованию миллионов людей в Советской России. Почти триста работников по оказанию помощи пострадавшим от голода, связанных с Американской администрацией помощи, строго говоря, не входили в число этих миллионов. Они могли выполнять свои обязанности, зная, что, если не произойдет какого-нибудь катастрофического человеческого просчета, они не умрут с голоду. По всей вероятности, они могли рассчитывать на возвращение домой, когда их миссия будет завершена.

Американцы, дислоцированные в зоне массового голода, в долине Волги и за ее пределами, а также на Украине, особенно хорошо осознавали свою относительную невосприимчивость к физическим страданиям, которым подвергались их бенефициары. Даже если многие чувствовали моральный долг остаться в России «на время», их участие в миссии АРА было добровольным, и в любое время они могли забрать все и вернуться к «цивилизации». Для большинства именно это чувство изоляции от окружающей среды делало их пребывание в России сносным.

В какой степени американские сменщики ментально полагались на свой особый статус, видно из личной переписки и дневников, которые они оставили после себя. Фрэнк Голдер писал домой своим коллегам из Стэнфорда, что «Во всех этих странствиях и через все неудобства меня посещает одна благословенная мысль: у меня есть другая страна, куда я могу отправиться. Вы даже не представляете, насколько это утешительно».

Эдвин Вейл, бывший студент Стэнфорда из Пасадены, был американским квакером, проживавшим в одном из самых голодающих районов Самарской области. В письме из России, в котором он отмечает чувство отстраненности, необходимое для душевного равновесия каждого работника по оказанию помощи пострадавшим от голода, Вейл указывает на преимущества, которыми пользуются американцы — не только физические удобства, но «прежде всего знание того, что мы можем покинуть эту ужасную землю и вернуться к уютным домам и друзьям». Он иллюстрирует свою точку зрения, используя пару ярких аналогий: «Это все равно что наблюдать великую трагедию на сцене, сидя на мягких сиденьях с коробкой шоколадных конфет на коленях, а лимузин ждет снаружи, чтобы отвезти тебя домой. Было бы не очень неприятно наблюдать за происходящим внизу, в аду, если бы у вас были перила, за которые можно держаться, и пропуск на лифте в небесные сферы, контролируемые святым Петром».

Поразительные образы, но ни одна из аналогий не подходит. Представление о борце с голодом как о зрителе, сидящем среди публики в затемненном театре, приходило в голову другим представителям АРА в России. Но оно уместно только в том случае, если сценарий драмы допускает участие зрителей, поскольку в течение двухлетней миссии многие американские работники гуманитарной помощи поднимались на сцену и брали на себя роли спасителей, жертв и злодеев, тем самым вписывая себя в великую трагедию России.

Проблема с сравнением голода в долине Волги с «операциями в аду» заключается в том, что в Советской России в 1921 году страдали невинные люди, миллионы из них, и это делало просмотр самым неприятным; фактически, это часто приводило к серьезным эмоциональным и психическим потерям у тех, кто был вынужден смотреть слишком долго. Американский врач по фамилии Эверсоул, не связанный с АРА, но направленный в Россию для оценки ее операций, был поражен этим. Глядя в лица американских работников гуманитарной помощи, дислоцированных в городе Оренбурге, он мог видеть, через что прошли эти люди.

Я взял на себя смелость спросить крупного сильного американца, почему он проявляет такие признаки страдания, когда у меня не было никаких сомнений в том, что у него была хорошая еда, теплое место для сна и хорошая кровать… Среди прочего он сказал… Как, черт возьми, настоящий мужчина может есть или спать с комфортом, когда он знает, что утром первое, что бросится ему в глаза, когда он выглянет в окно, будут трупы на улице?

Помимо подобных опасностей, Эдвин Вейл забывает, что, хотя работники гуманитарной помощи были застрахованы от голодной смерти, в работе были реальные физические опасности, от которых никто, даже крупный, сильный американец, не был неуязвим. Поездка на лифте в «небесные царства» никоим образом не была гарантирована.

Одному из первых американцев, прибывшему в долину Волги осенью 1921 года, было поручено пересчитать трупы в сарае. Сообщается, что в этом сарае грудами лежали сотни трупов; это невозможно проверить, но в нем должно было храниться по меньшей мере несколько десятков. Американец, личность которого неизвестна, досчитал только до цифры сорок восемь, и в этот момент что-то в его голове, должно быть, щелкнуло, потому что дальше он считать не мог. По ходу рассказа «Человек из АРА сошел с ума», повторяя вслух цифру сорок восемь «до конца дня», хотя на следующее утро, как говорят, он пришел в себя и смог вернуться к работе.

В то время как тон официальных отчетов и пресс-релизов АРА типично флегматичный, подчеркивающий хладнокровную американскую энергию и эффективность в «доведении работы до совершенства», в других местах, особенно в личных публикациях сотрудников АРА, нервы вибрируют: они «напряжены» и «истрепаны», и опасность «нервного срыва» кажется всегда неминуемой. Как выразился один американец: «практически все, чего мы добивались, требовало от нас больше нервной энергии и бодрости духа, чем потребовалось бы для работы в десять раз большего объема в любой другой стране». Другой написал, что «Ничто, кроме спасительного чувства юмора, не поддерживало нерв персонала». Голдер чувствовал, что его работа «чрезвычайно интересна», но «болезненна и отнимает у человека все нервные силы». Позже он замечает, что «Куинн руководит шоу довольно хорошо, но работает усердно, и я боюсь, что он может сломаться».

Когда прибывшему американцу впервые рассказали об ужасах голода и трудностях миссии, никто не мог сказать, как он отреагирует. Окружной надзиратель Запорожья в Украине перенес то, что было названо «нервным срывом», вскоре после того, как он открыл штаб-квартиру АРА. В Самарской губернии осенью 1921 года, когда американцы приступили к созданию программы помощи с использованием того, что один из них назвал «тихой американской энергией», американский и несколько российских инспекторов, как сообщается, «не выдержали нервного напряжения».

Даже участники миссии АРА, которые окажутся одними из самых стойких, могут на раннем этапе проявить нетвердость. Российский профессор истории, живущий в Симбирске, вспоминает в своих мемуарах, как доктор Марк Годфри после своего первого дня обхода местных больниц и детских домов плакал «как сентиментальная девушка». Профессор вспоминает об этом с явным удовлетворением: для него это подтвердило, что эти деловые американцы, в конце концов, были людьми. Были и другие случаи, когда эмоции американцев, по-видимому, помогли укрепить доверие к АРА. Президент Башкирской республики сказал работнику по оказанию помощи, что все его сомнения относительно гуманитарных намерений АРА исчезли, когда он стал свидетелем того, как Голдер сломался и рыдал над страданиями жертв голода.

Невозможно оценить стоимость миссии по натянутым, истрепанным и сломанным нервам американцев. Неясно даже, сколько военнослужащих АРА были преждевременно отправлены домой в результате. Хаскелл утверждает в своих неопубликованных мемуарах 1932 года, что «всех умных молодых американцев пришлось выслать из России с полностью расшатанными нервами или на грани безумия не только из-за ужасных страданий, свидетелями которых они были вынуждены стать, но и из-за вмешательства и раздражения, которым они были без необходимости подвергнуты со стороны тех самых советских чиновников, которые должны были быть их помощниками». Хаскелл, возможно, также упомянул то, что американцы считали пассивностью, фатализмом и врожденной неэффективностью людей, которых они пришли спасать — это тоже взволновало сбитых с толку и раздраженных американских работников по оказанию помощи.

Нервное напряжение российской миссии помощи испытывали не только мужчины, работающие в районах, охваченных голодом. Это стало ясно главе отдела рекламы АРА Бейкеру во время его визита в Москву в феврале 1922 года. Он был удивлен и, похоже, был немного обеспокоен реакцией американцев, дислоцированных в Москве, когда стало известно, что он в состоянии раздать пятьсот продуктовых наборов по своему усмотрению. Несколько мужчин напрямую просили разрешения раздать часть этих посылок знакомым из России. Бейкеру стало очевидно, что «у каждого из наших мужчин, похоже, бывают свои особые потрясения, у кого-то лучше, у кого-то хуже, в основном еще хуже». Позже он вспоминал, что проблема была решена, когда Хаскелл распорядился, чтобы ни одна из этих продуктовых наборов не распространялась среди людей в Москве. «Он сказал, что наши американские мужчины в районах массового голода в часы бодрствования сталкивались с ситуациями, намного более отчаянными, чем в Москве, что напряжение могло сломить их скорее, чем мужчин в Москве, у которых, по крайней мере, были американские связи, теплые комнаты и теплая вода».

Фактически, за месяц до визита Бейкера в Москву до руководителей АРА в Лондоне и Нью-Йорке начало доходить, насколько велико напряжение, испытываемое мужчинами в зоне массового голода. Это вызвало опасения, что, если некоторые из этих умных американцев останутся на местах слишком долго, качество их работы пострадает. Томас Дикинсон был первым, кто обратил на это внимание организации по возвращении в Соединенные Штаты из России в январе 1922 года. В своих составленных по телеграфу и распространяемых внутри страны «Заметках о голоде в России» он писал: «Один фактор, который следует учитывать при оказании помощи, никогда ранее не присутствовавший в подобной мере, — это психологический фактор работников по оказанию помощи в удручающих условиях. Это заслуживает такого же серьезного рассмотрения, как при исследовании Арктики или в турах по джунглям».

В штаб-квартире АРА в Нью-Йорке генеральный директор Эдгар Рикард, среди прочих, был особенно обеспокоен историями о российской миссии, которые попадали в американские газеты родного города. Источником для многих из этих статей послужила переписка работников гуманитарной помощи с родными и друзьями, оставшимися дома, тон которой не всегда соответствовал имиджу деловой эффективности АРА. Сколько тонн того или иного продукта было перевезено по российским железным дорогам, сколько голодающих было накормлено, улыбающиеся лица благодарных детей — вот элементы идеальной газетной статьи. Но письма домой с голодного фронта редко подходят под эту формулу.

В апреле 1922 года Рикард отправил телеграмму в штаб-квартиру в Лондоне, предупреждая, что «В отдельных письмах семьям и друзьям без исключения отмечается чрезмерное напряжение, а тон писем неизменно истеричный». Из этого неясно, что именно он подразумевает под «истеричным», и он не уточняет. На самом деле он и не мог этого сделать, поскольку, когда он составлял эту телеграмму, до его первой и единственной поездки в Советскую Россию оставалось еще три месяца. Далее он рекомендовал американскому персоналу сокращать смены и продлевать отпуск в Европе; в противном случае, как он опасался, стандарты АРА снизятся. В этом сообщении Рикард ввел новую фразу в словарь АРА: «Эта работа в России, если судить по полуофициальным личным рассказам, вызвала у рабочих, цитирую, голодный шок, которого мы не испытывали ни на каких других операциях, и который, очевидно, делает людей, превосходящих нас в других отношениях, недостаточными».

«Голодный шок», заимствованный из «контузии» времен Великой войны, вошел в довольно широкое употребление на языке АРА в течение первого года миссии. Похоже, никто не пытался дать определение этому термину, и фактически весной 1922 года его даже стали использовать как уничижительный термин, чтобы дискредитировать заявления некоторых вернувшихся американцев, чьи «истерические» истории о голоде угрожали подорвать самопроецируемый имидж АРА как организации, методично ставящей под контроль массовый голод в России.

Когда доктор Фрэнсис Роллинз, окружной врач Уфы, летом 1922 года уехал из России, он дал интервью рижскому изданию Rundschau, в котором изобразил зону голода как страну ужасов и беззакония. АРА проинформировало Государственный департамент о том, что Роллинз страдал от «голодного шока» и что его следует игнорировать. И когда весной 1922 года журналистка Нелли Гарднер, которая занималась рекламой АРА, представила несколько статей, в которых подчеркивалась опасность продолжающегося голода в России в то время, когда организация утверждала, что сломала себе хребет, о ней говорили, что она стала жертвой «голодного шока».

Аналогично использовалось слово «неврастеник». Российским служащим АРА, особенно тем представителям старой буржуазии и аристократии, чьи нервы были натянуты годами лишений, часто приписывали их неэффективность, знали они об этом или нет, «неврастении», например: «моя секретарша «чертовски неврастенична».

После миссии публикация АРА заявила, что «пять или шесть» американцев пострадали от «голодного шока», но это может означать только в очень узком смысле этого термина — возможно, те, чье состояние вынудило их преждевременно покинуть Россию. Было еще много людей, у которых проявлялись симптомы своего рода «голодного шока», и все же они оставались на работе. Свидетельство исходит от доктора Эверсола, который был свидетелем операций по оказанию помощи осенью 1922 года, когда наихудшие страдания были позади. Он обнаружил, что «мальчики из АРА были в действительно сверхнервном состоянии из-за тяжелой работы и воспоминаний об ужасах, над облегчением которых они трудились день и ночь прошлой зимой». Врач наблюдал эти симптомы раньше. «Этим американским мальчикам не было ни малейшей необходимости рассказывать мне, через что они прошли: я прочитал это в их глазах еще до того, как они произнесли хоть слово. Ту самую пустую, безрадостную улыбку, в которой глаза не принимали участия, я встречал у военнопленных после пяти лет тюремного ада, тифа, холеры, оспы, голода и замерзания».

Похожий отрывок есть в дневнике Эвелин Шарп, британской квакерши, которая написала по прибытии в деревню Бузулук Самарской губернии: «Мы сразу поняли, что добрались до сути — по лицам рабочих можно было сказать, на какие ужасы они смотрели, хотя они не подавали никаких признаков этого ни в взвинченных манерах, ни в речи».

Нет никаких сомнений в том, что чрезмерное употребление алкоголя мужчинами АРА в некоторых случаях объясняется психологическим стрессом, связанным с их работой. В литературе АРА есть несколько открытых ссылок на употребление алкоголя с целью снятия нервного напряжения. Не историку пытаться объяснить, что заставило окружного инспектора Дэвида Кинна напиться почти до смерти во время дежурства в Саратове зимой 1921 года, но давление, связанное с его работой, вполне могло стать основным непосредственным фактором. Холодный взгляд одного из его российских сотрудников, Алексиса Бабина, день за днем наблюдал за саморазрушением Кинна. Бабайн описывает развязку Кинна с клинической отстраненностью в дневниковой записи от 27 февраля 1922 года: «Кинн вчера отправил телеграммой заявление об отставке. Его нервы сильно расшатаны. У него не выдержало сердце, и прошлой ночью пришлось посылать за врачом, чтобы вытащить его».

Естественно, мужчины, размещенные в районах, охваченных голодом, несли службу в условиях наибольшего напряжения. Здесь американская кадровая мощь была незначительной, и ответственность, возложенная на плечи отдельных работников по оказанию помощи, была значительной. Те же обстоятельства, которые давали многим американцам порой опьяняющее чувство власти — их личная ответственность за жизнь и смерть сотен тысяч россиян, — были одновременно источником огромной тревоги. Повсюду были смерть и разруха, транспорт и коммуникации были выведены из строя, местные чиновники часто были неэффективны и откровенно препятствовали работе, а российский народ, казалось, не мог помочь себе сам; тем временем штаб-квартира в Москве ждала статистических отчетов и обследований, документирующих операции вашего округа по снабжению продовольствием и детализирующих его будущие потребности. Конечно, этого могло бы быть достаточно, как говорится, чтобы довести человека до пьянства.

В некоторых регионах, охваченных голодом, особенно в некоторых наиболее отдаленных подрайонах, американскому работнику по оказанию помощи приходилось выполнять свою работу, зная, что ситуация настолько отчаянная, что независимо от того, насколько в высшей степени эффективна его работа, независимо от того, насколько уместно каждое из его индивидуальных решений, многие тысячи людей в зоне его управления умрут.

Американским квакерам, которые работали как единое целое в одном из наиболее пострадавших регионов Самарской области, приходилось каждый день бороться с мыслью, что, кормя одних, как выразился один из них, вы фактически приговариваете остальных к «смертной казни». Другой квакер написал в ответ в Штаты: «Уверяю вас, американцу нелегко сознательно повернуться спиной к истощенному человеку, возможно, ребенку, с восхитительными умоляющими, терпеливыми глазами, просящему маленький кусочек хлеба, но мы делали это, сотни и сотни раз». Ничуть не легче было и британскому квакеру, работавшему на другом берегу Волги, который написал: «Нелегко находиться среди голодающего населения и иметь возможность прокормить лишь около 10 % из них».

Свидетельство еще одного квакера, Мюррея Кентуорти, главы Комитета помощи американским друзьям в России, указывает на наиболее логичное средство, доступное работнику по оказанию помощи: «Я видел зрелища, которые заставляют меня рыдать, но мне придется смириться с этим, потому что это будет смерть снова и снова в течение всего года, и с этим ничего не поделаешь».

«Закаляться». Если человек из АРА хотел выстоять, довести миссию до конца, ему пришлось бы стать нечувствительным ко всем страданиям; в противном случае работа быстро стала бы невозможной. Американцы были вполне осведомлены о своих внутренних метаморфозах. Некоторые с немалым увлечением отслеживали это неделю за неделей, документируя это в дневниках и письмах домой.

Джордж Корник, врач из Сан-Анджело, штат Техас, дежуривший в Царицыне, написал своим родителям, что «если бы не тот факт, что мы все стали невосприимчивыми к зрелищам, я уверен, что мы ничего не смогли бы сделать в плане работы по заботе о беднягах». Рассел Кобб, заместитель Джона Кинна в Саратове, признался своим родителям: «Я чувствую, что становлюсь жестким и бессердечным — Кинн чувствует то же самое… Нужно быть довольно грубым, готовым и почти жестоким. Один проповедник был шокирован Кинном и сказал, что мы должны сочувствовать людям — Кинн сказал «да», и пусть они голодают».

Этот комментарий от Кинна, вероятно, не был задуман как легкомысленный. Несколько американцев рассказывают, как, выполняя свою работу и наблюдая, как люди умирают «как мухи» или «как крысы», они задумались о том, стоит ли продлевать агонию, кормя людей, которых в конце концов все равно нельзя было спасти. Почему бы не сосредоточиться на тех немногих, у кого больше шансов сделать это, а остальным позволить отправиться в вечное и мирное место упокоения? Элвин Блумквист из Симбирска совершенно прямо заявил об этом в интересных небольших мемуарах, которые он составил в последние дни миссии АРА:

Честно говоря, несмотря на его веру в святость человеческой жизни и общепризнанную цель Администрации накормить страдающих от голода без учета расы, вероисповедания, цвета кожи — или экономической ценности — часто возникал соблазн задаться вопросом о цели спасения жизней многих людей, которые были и будут только обузой для самих себя и для государства, и чье самое милосердное облегчение будет от рук Смерти.

Этот ход мыслей повторяется в письмах Уильяма Келли, начальника отдела снабжения АРА в округе Уфа. Келли изучал журналистику в Пулитцеровской школе Колумбийского университета, прежде чем провести два года в Гарварде, где в 1917 году получил степень бакалавра. Он был принят на службу в августе того же года, а в январе следующего года присоединился к AEF в качестве офицера разведки, в этом качестве он был автором отчетов о военной ситуации в Германии и ситуации с продовольствием, а во время перемирия — об отношении немцев в оккупированной зоне к американской армии. После возвращения в Штаты он некоторое время работал репортером Associated Press в Вашингтоне и в конце концов, в августе 1921 года обосновался на Бродвее, 42, где выполнял рекламную работу для АРА в качестве помощника Бейкера. Итак, Келли кое-что знал о писательстве, и его корреспонденция из Уфы, безжалостно циничная, похоже, выполняла терапевтическую функцию, обычно предназначенную для личного дневника.

21 января 1922 года он находится в городе Челябинск, за Уралом, в одной из самых восточных точек операций АРА. Вместе с врачом АРА Фрэнсисом Роллинзом, получившим позже известность как «шок от голода», он инспектирует местную больницу.

Я бы не стал пытаться описать, как выглядят эти больницы. Вы никогда не увидите ничего подобного им или людям в них. Ни одеял, ни постельного белья, ни одежды, отвратительная еда, мало тепла, импровизированные постройки, все хуже, чем вы можете себе представить. Было бы гораздо лучше избавить их всех от страданий сразу. Во всем этом районе с населением более 2 000 000 человек работают всего 56 врачей. Никогда я не видел таких устрашающего вида представителей человечества, как вчера в этих больницах. Только дети выглядят как люди. Доктор Роллинсу это зрелище вызвало такое отвращение, что он отказался от прогулки по палатам.

26 января Келли возвращается поездом в Уфу и размышляет о масштабах трагедии, свидетелем которой он стал: «Сейчас я часто думаю о том, как люди в Нью-Йорке рассказывали мне, как они завидовали моей возможности увидеть так много интересного. Да, интересно, именно это слово. Да, очень интересно находиться среди людей, которым с первого взгляда кажется, что лучше быть мертвым, чем живым». 23 февраля он пишет: «Когда умрут двадцать, тридцать или сорок миллионов человек, возможно, наступит улучшение». В середине марта он размышляет о влиянии окружающей среды в России на его собственную личность:

В последние дни я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: «Правда ли, что я добросовестный ругатель?» Я не могу сказать вам, почему я так работал последние несколько дней. Я не ожидаю никакой похвалы — никто, кроме, возможно, моего переводчика, не будет знать, какого напряжения это стоило. Я совершенно лишен энтузиазма, поскольку знаю, что мы всего лишь продлеваем жизни людей, чья судьба предрешена. Меня не волнует мнение или благодарность русских. Теодор [переводчик] получил приказ не зачитывать мне никаких благодарственных писем от лиц, которым я выделил продуктовые наборы. И все же что-то заставляет меня отдавать работе все, что у меня есть. Интересно, впитал ли я идею военной дисциплины в армии больше, чем предполагал.

В апреле, когда раздают кукурузу, он чувствует, что прошел испытание. «Быть бессердечным, «пишет он 5-го числа, — значит быть эффективным в этой работе».

12 апреля он совершает инспекционную поездку в город Стерлитамак, где посещает два детских дома: «Я еду просто сообщить, что был там, потому что потерял всякий интерес к деталям страданий». Позже в тот же день он замечает: «Моя иммунизация прогрессирует. Сегодня я прошел мимо двух трупов, лежащих на улице. Я едва удостоил их второго взгляда». Неделю спустя он размышляет о своей внутренней трансформации: «Как, по-вашему, как этот опыт повлияет на меня? Я замечаю одну вещь: я становлюсь диктатором, как сам дьявол. Никто не предполагает, что знаком со мной. Я думаю, что у меня репутация жесткого человека».

Позже в том же месяце он пишет «G.L.H»., описывая, как он дистанцировался от страданий и прекратил все личные отношения с членами российского штаба АРА, которые, по его словам, воруют запасы продовольствия, и с местными советскими чиновниками, которые сговариваются получить контроль над американскими операциями.

Обычно ни общее несчастье, ни конкретные случаи страдания не затрагивают моих эмоций. Если бы я не сдерживал свои симпатии, пострадали бы моя работа и мое здоровье. Сотрудники считают меня суровым и отстраненным, меня трудно убедить в том, что в случае с каким-то человеком следует сделать исключение из наших правил.

Меня постоянно призывают защищать интересы 300 000 детей, которые не приходят в мой офис, от голодных взрослых, которые приходят… Не имея друзей и интереса к стране и считая недели до того момента, когда кто-то другой сможет занять мое место, я могу быть таким же добросовестным, как прусский функционер.

Я здоров; Я сильнее, чем думал, умственно и физически.

В середине мая, в один из самых напряженных периодов для американцев в Уфе, Келли заканчивает письмо так: «Я работаю ровно, без усталости или нервного перенапряжения. Теодор, который был на грани нервного срыва, когда приветствовал меня по возвращении из Стерлитамака, теперь благодарит меня за восстановление его самоконтроля. Я сказал ему подражать моему поведению, и он приобретет такое же ментальное отношение к работе, как у меня».

В июне Келли находится в Перми, северо-восточном форпосте АРА в устье реки Кама, примерно в двухстах милях от штаб-квартиры Уфы. Здесь он посещает приют для беженцев и находит происходящее совершенно удручающим.

Беженец представляет собой ужасное зрелище, когда вы видите его на открытом воздухе в окружении нескольких нормальных существ в пределах досягаемости, чтобы дать отдых глазам; но представьте, на что они похожи в тесном и темном здании, где нет ничего, что напоминало бы о нормальной человечности в пределах видимости! Когда я вошел в один большой коридор, вдоль которого стояли койки, я заметил пациента, который скатился на пол мертвым после последнего обхода санитара. Женщины и мужчины без разбора валялись на койках, без покрывал и вообще без каких-либо удобств. Поскольку у них не было одежды, которую можно было бы выдать, мытье было пустой тратой времени, так сказал мне дежурный. Миска с жирной водой была единственным признаком еды, который я заметил. Они сказали мне, что у них есть три грана аспирина в месяц для удовлетворения потребностей заключенных.

Они ни о чем меня не просили, и я ничего не обещал. У нас есть специальные ассигнования на питание беженцев, но я не могу заставить себя выдавать хорошее детское питание таким обреченным несчастным, как эти. Теперь их ничто не спасет.

В своих жестких письмах из России Келли часто выражает свое нетерпение одному из своих американских коллег в Уфе, Гарольду Блэнди. Блэнди родился и вырос на Манхэттене, в семье известного нью-йоркского адвоката. Он получил образование в школе Святого Павла в Гарден-Сити, в Поулинге, а затем в Йельском университете. В 1916 году он поступил на службу в Британский королевский летный корпус в Торонто и отправился в Англию сражаться в воздушной войне. После прекращения боевых действий он занялся бизнесом в Лондоне, где, когда началась миссия АРА в России, он написал своей матери с просьбой разрешить ему подписать контракт. При этом, как говорят, он рассказал ей о влиянии на него страданий и горя, которые он видел во время войны: он писал, что не может быть счастлив, в то время как другие страдают.

Это то, что написали газеты после его смерти. Фактически, Митчелл говорит нам, что Блэнди появился в лондонском офисе АРА «совершенно подавленным. Его одежда, драгоценности, фактически практически все его личные вещи были в порядке, и он всего на один шаг опередил судебных приставов, которых многочисленные кредиторы пустили по его следу». Он «очень любил ночную жизнь в стиле скромных салонов и имел довольно обширные знакомства в танцевальной среде здесь, в Лондоне», но его средства закончились, и он пришел просить работу в АРА. Митчелл взял его на работу. Через несколько недель после его присоединения к российскому подразделению московские начальники решили, что Блэнди и Москва плохо сочетаются, и отправили его в Уфу.

Там великодушный Блэнди полюбился своим русским переводчикам и многим бенефициарам. Келли, с другой стороны, демонстрировал безразличие к их вниманию. Лица двух мужчин, запечатленные на фотографиях, отражают контраст в их темпераментах. У Келли проницательный взгляд, и благодаря густым темным усам он хмурится перед камерой в общепринятой манере того времени. У Блэнди, который в тридцать три года был на шесть лет старше Келли, мягкие черты лица и глаза, излучающие чувствительность и оттенок меланхолии в каждой позе. Для современного наблюдателя у него трагический облик звезды немого кино.

В письмах Келли «бедный Блэнди» выглядит жалкой фигурой. Он часто находится в состоянии, близком к истерии, отчаянно пытаясь спасти жизни с помощью «случайных подачек» и «индивидуальной благотворительности», для чего держал запас еды в своей комнате в доме персонала. 15 февраля 1922 года Келли ужинал в резиденции, когда, как он описывает это, ему позвонил Блэнди с железнодорожной станции:

Выяснилось, что он видел шестерых детей, которых собирались отправить в четырехдневное путешествие. Он проверил их рационы и заверил меня полуистеричным тоном, что все они умрут прежде, чем доберутся до места назначения. Он хотел съесть всю разрозненную еду, которая была в доме. Я очень остро ощущаю тщетность бессистемной помощи, но согласилась, и он придержал поезд, пока я отправляла вниз три буханки хлеба и несколько подарочных печений, которые были практически всей приготовленной едой в доме. Пусть это принесет им хоть какую-то пользу.

Келли считал этот и другие подобные жесты «жалкими в своей бесполезности» и неоднократно отвергал Блэнди как «бесполезный» для АРА.

Неясно, до какой степени мягкие прикосновения Блэнди могли повлиять на его работу, или сам факт этого просто предвзято настроил Келли против него. Дух АРА ассоциировал идею «индивидуального облегчения» — и все, что подразумевало это выражение, позволяющее эмоциональному взаимодействию с жертвой взять верх — с неэффективностью. Большинство новичков в АРА, у которых могло быть иное представление о работе по оказанию помощи голодающим, быстро приспособились. Как рассказывает Блумквист., многие члены АРА, въезжая в Россию, несомненно, имели такое же смутное представление о методах процедуры, как и я. Возможно, они представляли себе существование в казармах, палатках или продуваемых насквозь домах; питание из передвижных кухонь; вытирание маленьких носиков и похлопывание по головкам. Только по прибытии в Москву все подобные иллюзии развеялись, и стали очевидны обезличенные, но полностью эффективные методы управления.

Тем не менее, он вспоминает, что вскоре после своего прибытия в Симбирск он предпринял собственную попытку «более или менее оказать индивидуальную помощь», когда он и врач АРА доставили некоторые предметы одежды в «некоторые пункты сосредоточения беженцев» недалеко от железнодорожного вокзала Симбирска. «В одном бараке без окон размером двадцать на тридцать футов мы обнаружили около восьмидесяти беженцев, истощенных, больных и замерзающих; целые семьи, прижавшиеся друг к другу, с их бесполезными узлами тряпья, служащими кроватями; несколько беженцев в бреду от тифа; одна маленькая слепая девочка; беременные женщины; недавние матери: настоящий ад человеческих страданий и отчаяния». Это было последнее подобное предприятие Блумквиста.

В Уфе определенные «процедурные методы» Блэнди еще больше отличали его от сотрудников АРА. Российский коллега, чей письменный английский изобилует сленгом его американских начальников, утверждает, что Блэнди никогда не вставал раньше полудня, постоянно жаловался на плохое самочувствие и был «мертвым грузом в организации», и что единственными вещами, которые его мотивировали, были его «инстинкт публичности» и его чудовищный аппетит к противоположному полу. «У Блэнди был только один интерес к АРА шоу, и это была раздача продуктовых наборов общей помощи получателям, в основном женского пола, которых он встречал во время своих конных странствий». Чувствительность Блэнди к страданиям жертв голода неоспорима, но ее не следует путать с брезгливостью по отношению к мертвым: в одном из писем Келли мы читаем о том, как Блэнди спустился в братскую могилу, чтобы позировать фотографу АРА и кинорежиссеру Флойду Трейнхэму, который с отвращением отвернулся.

В литературе ара, где повсюду разбросаны трупы, смерть означает избавление от страданий, и как таковое это часто желанное зрелище. Блумквист, все еще находящийся на Симбирском вокзале, рассказывает, как, когда поезд Российского Красного Креста прибыл в город, в одном из товарных вагонов были обнаружены трупы пятерых детей, «голых, худых и окоченевших, но счастливых, переживших страдания грядущего поколения россиян».

Чем больше было трупов, тем легче было мысленно дистанцироваться от мыслей о страданиях отдельных жертв. Большая куча трупов могла быть сведена к простому любопытству. В документации миссии есть немало описаний «штабелей» трупов. С большинства погибших сняли всю одежду, обнажив их как простые скелеты, обтянутые кожей. Иногда тела остаются целыми, иногда они были частично съедены собаками, волками или воронами. Сообщается, что нечасто они имеют голубоватый цвет; чаще всего они мертвенно-белые.

В архиве АРА есть серия фотографий жертв голода в Царицыне — детские трупы, загруженные в разные стороны в какой-то открытый транспорт, ожидающий, когда их увезут. У нескольких трупов широко открытые глаза с ужасающим выражением, что поначалу вызывает тревогу, потому что, кажется, указывает на продолжение страданий после смерти. Только после повторного просмотра они становятся не более чем трупами с открытыми глазами. Вполне вероятно, что именно эти фотографии имел в виду Рассел Кобб, когда сообщил своим родителям, что у него есть «ужасные снимки автомобилей, набитых обнаженными телами». Я видел много, очень много таких. В некоторых городах их складывают рядом с кладбищем, так как земля слишком твердая и ни у кого нет сил похоронить их. «На кладбище не было ничего необычного в том, что одного из умерших заставляли охранять трупы своих собратьев в качестве человеческого пугала».

Для рассказов о непогребенных мертвецах нет другого места, которое могло бы сравниться с городом Одессой. Здесь они представлены в различных позах и состоянии одежды, сидящие, лежащие или стоящие, поодиночке или парами, маленькими или большими группами, с семьями или без них. В холодную зиму можно было оставить мертвых там, где они упали, или спрятать их, пока живые боролись за выживание. Но весенняя оттепель угрожала распространением болезней, и пришлось проводить массовые захоронения. Если бы повышение температуры не было достаточным сигналом, запах разлагающегося трупа послужил бы предупреждением.

Командир корабля USS Williamson, пришвартованного в Одессе, записал в судовом дневнике за 13 апреля, как два профессора университета сообщили ему, что «в подвалах нескольких больниц Одессы мертвые сложены, как дрова». На следующий день он смог убедиться в этом сам:

В одной из крупных университетских больниц мы осмотрели помещение в подвале, где находилось около 200 трупов на различных стадиях разложения, беспорядочно сваленных в эту комнату. Из тех немногих, кто был одет, одежда состояла только из одного предмета одежды. В другом подвальном помещении той же больницы было 600 тел. Выйдя из этой больницы, я заметил груду тел у двери, ведущей в палату, которую мы только что осмотрели, и тележку, заваленную мертвыми телами, стоявшую на улице. Доставлять тела в больницу легче, чем нести их на кладбище, поэтому делается вот что. Даже если бы я пытался часами, я не смог бы нарисовать такую ужасную картину, какую увидел сегодня утром.

В Одессе весной 1922 года был принят закон, согласно которому человек должен быть похоронен в день истечения срока годности. Если кладбище или больница находились недостаточно близко, подходила местная церковь. Однажды священник зашел в штаб-квартиру АРА, чтобы пожаловаться на шестьсот трупов, скопившихся перед его дверью, и спросить, предпримут ли американцы что-нибудь по этому поводу.

С приходом весны улицы Одессы заполнились примитивными двухколесными повозками — на самом деле деревянными тачками, которые обычно использовались для перевозки еды или припасов, а теперь использовались как самодельные катафалки. Это позволило даже тем, кто сильно ослабел от голода, дотащить свой груз до самого кладбища. Командир «Уильямсона» описал уличную сцену:

Во время движения по улицам было замечено около дюжины похоронных процессий — если их можно так назвать —. Одна из процессий состояла из мужчины с трупом ребенка на плечах, за которым следовала женщина, но большинство этих процессий состояло из двухколесной повозки, которую тянули два или три человека, а за ними следовали еще несколько человек. Самый претенциозный из них состоял из повозки, запряженной лошадьми, за которой следовали около 20 человек. Три мертвых тела (одно — ребенка лет 6-ти) были замечены на боковой дорожке, а у входа на большое кладбище было около 20 тел, сваленных в одну кучу. С последних сняли всю одежду. Все, должно быть, умерли от голода, так как были очень истощены.

На кладбище офицер видел тела, частично съеденные собаками, некоторые почти полностью сожранные. Он заметил кровь, капающую из раны одной из жертв, когда ее снимали с тележки, и на запрос доктора Макэлроя из АРА ему сказали, что это еще не труп. «Из того, что я почерпнул, находясь здесь, из личных наблюдений и разговоров с другими, — написал он, — я считаю, что подобные вещи не очень необычны, если вообще существуют».

Недостатка в могильщиках, похоже, не было, возможно, потому, что в качестве заработной платы использовалась американская еда. Х. Л. Пенс, командир корабля USS MacFarland, пришвартованного в Одессе примерно в это время, сделал запись в судовом дневнике о посещении братского захоронения, где мужчины, производившие раскопки, казались незатронутыми работой. Они лишь изредка просили у русского доктора немного коньяка, в чем он им никогда не отказывал.

Возможно, это же место захоронения является местом, где Пенс позировал для фотографий с коллегой-офицером ВМС США и двумя бойцами АРА. На одной из них мужчины изображены на переднем плане; позади них небольшая кучка обнаженных трупов на фоне бесплодного пейзажа выглядит так, словно нарисована на холсте в студии фотографа. Другими словами, сцена выглядит нереальной. Это наводит на мысль о том, что Томас Дикинсон набросал в своих русских заметках, созерцая особенно живописную груду трупов: «Все ужасно истощенные и искаженные во всевозможных формах гротескной агонии. Когда видишь покосившиеся дома русских деревень, скрюченные, обтянутые кожей кости умерших от голода, улавливаешь доминирующие мотивы нового русского искусства. Нереальность этих трупов заставляла думать, что в их присутствии уместно обсуждать что угодно: кабаре, газировку и стихи футуристов».

В описании британской квакерши Мюриэл Пейн сарая, полного трупов, смерть, кажется, имитирует искусство: «Они были не просто свалены в кучу, а были довольно тщательно расставлены, как восковые фигуры — некоторые стояли, некоторые сидели, а некоторые повалились с наступлением оттепели. В руке у каждого был листок бумаги с именем человека и рекомендацией от священника Святому Петру пропустить их, когда у него будет время посетить мероприятие».

Эти трупы были настолько вездесущими, настолько склонными появляться в самых неожиданных местах, что они неизбежно должны были стать источником черного юмора среди американцев. В описании Джона Дрисколла о его поисках жилья в городе Николаевске, недалеко от Царицына, появление трупа превращает историю в фарс. Дрисколл отправился с местным чиновником инспектировать частный дом:

По дороге в отель он сказал мне, что если в номере что-то мне не понравится, он прикажет убрать то же самое. Когда он вошел в дом и сказал: «Это гостиная», он забыл сказать мне, что хозяин дома умер накануне вечером, и я был немного шокирован, обнаружив тело в гостиной. Мы прошли в спальню, и я небрежно поинтересовался, та ли это кровать, на которой скончался недавно ушедший, и он с улыбкой ответил, что да, как будто это была убедительная рекомендация в отношении кровати.

Конечно, худшим потрясением для Дрисколла было бы возвращение трупа к жизни. Это не так абсурдно, как звучит; у нескольких спасателей был подобный опыт. Наблюдатель видит перед собой то, что может быть только трупом — ничто из того, что выглядит так, не может быть живым, — но глаза обманывают, труп шевелится, и Лазарь восстает. Это не просто смерть, а смерть заживо. Наиболее запоминающиеся из таких встреч — это встречи с участием детей, с лицами сморщенных стариков и женщин, с ввалившимися щеками и глазными яблоками, туго натянутой кожей головы и лица. К счастью, один из них, похоже, избавился от своих ужасных страданий. Пока американский посетитель рассматривает этот экземпляр, внезапно, без предупреждения, его глаза открываются и встречаются с его собственными, наполняя его ужасом. Лицо искажается улыбкой, и картина совершенного ужаса становится полной.

Каким бы «закаленным» человек себя ни считал, посещение сущего ада детского дома — переполненного детьми-скелетами, у некоторых вздутый от голода живот, от всех пахнет смертью — может пробить чью-либо защитную оболочку. Несколько посетителей из Америки отметили жуткую тишину внутри, но не плачущие крики, которых можно ожидать от детей в таком состоянии; они просто молча смотрят.

Однако, похоже, это не делает визит менее неприятным. Дикинсон вспоминает, что «Вздутые животы у детей были настолько обычным явлением, что больше не вызывали замечаний. Характерным выражением детства в провинциальной России является выражение человека, «обиженного на Жизнь». Я научился бояться входить в комнату, полную детей. Они все смотрят на меня обвиняюще, с горечью, как будто я это сделал. Они родились с обидой в сердце». Автора дневников Макфарланда преследовали дети, которые «просто смотрят на тебя отсутствующим взглядом, как будто ничто не имеет значения, и они понимают, что конец близок». Просьба о хлебе — «Хлеб, хлеб» — могла бы быть предпочтительнее.

Даже Келли не был полностью застрахован. За три недели до своего отъезда из России, в июне 1922 года, он был в городе Троицк, на границе между Европой и Азией, путешествуя с недавно прибывшим американцем Конвеем Ховардом. Они вдвоем посетили детский дом, и Конвею, для которого это был первый подобный опыт, «очень рано это надоело». Келли признается, что образ из этого визита «остался со мной» — вид трехлетнего мальчика, лежащего на полу:

Очевидно, что он умирал, но никто не обращал на него внимания, поскольку женщины в этом заведении не знали, что для него сделать. Доктор посещает его регулярно, и не принято беспокоить его в перерывах. Мне пришло в голову, что кто-то мог бы позаботиться о том, чтобы отгонять мух от лица умирающего ребенка, но, несомненно, у них было полно дел с заботой о живых.

Даже тем детям, которых можно было спасти, не удалось заметно облегчить их страдания одним кормлением. Более одного американца выразили свое разочарование по поводу пустых взглядов, апатии и пассивности детей даже после того, как их вымыли и накормили. Доктор Эверсоул рассказал об этом в своих интервью изданию American relievers:

Один человек из АРА сказал мне, что прошлой зимой, когда он впервые приехал, его «достало» то, что тысячи детей были заперты в грязных зданиях, практически без одежды, грязные, кишащие паразитами, без тепла, умирающие от голода. Это его не так сильно беспокоило, но после того, как они были вымыты, накормлены и хотя бы частично одеты, видеть, как они сидят на краю кроватей, закрыв лицо руками, безжизненные часами, днями напролет, без духа, не осталось достаточно жизни, чтобы замечать или играть… Это было слишком.

Большинство бойцов АРА на фронте голода задокументировали по крайней мере одну совершенно душераздирающую сцену. Уилл Шафрот записал несколько записей, включая ту, на которую он наткнулся во время своего первого путешествия по Волге, в «татарском поселении» в Симбирской губернии, где его поместили в «маленькую однокомнатную хижину»:

С одной стороны комнаты было что-то вроде помоста, служившего кроватью. На нем стояли трое детей, таких худых, белых и истощенных на вид, что почти удивлялся, как они вообще могут стоять. У них были раздутые животы травоядных, и когда крестьянка показала нам «муку», из которой она пекла свой хлеб, она была зеленой. Эти дети умирали от голода. Они продержатся десять дней, две недели, может быть, дольше. Но если в ближайшее время не поступит пища с некоторым содержанием питательных веществ, они все умрут. Когда их мать посмотрела на нас, мы увидели, что она это знала. Она упала на колени и, рыдая, начала молиться нам. Мы отвернулись с болью в сердце. Тысячи маленьких детей умирали вот так. Это было немыслимо.

Ниже по реке, в Самаре, Шафрот зашел в детский дом, в котором 283 ребенка жили в трех комнатах, каждая размером примерно двадцать пять на сорок футов.

Они сидели на полу, и когда я спросил храбрую маленькую леди-суперинтенданта, которая изо всех сил боролась с превосходящими силами противника, где они спали, она указала на пол и сказала: «Там. У нас нет для них другого места». А потом она попросила этих маленьких голодных бездомных бродяг спеть для меня. Мне пришлось отвернуться. Это было больше, чем я мог вынести.

Среди самых трогательных историй были те, в которых участвовали матери и их дети, причем ни одна из сторон не обязательно осталась в живых. Повторяющийся образ — это отчаявшаяся мать, неспособная прокормить своих детей, бросающая их на рыночной площади или топящая в Волге, чтобы не быть свидетелем их медленной смерти от голода. Инспектор АРА из России прибыл в крестьянский дом, где дети были настолько истощены, что потеряли сознание. В течение семи дней они выли в агонии, но теперь они были тихими, почти без чувств. Их мать связала их и развела по разным углам, потому что они начали кусать друг друга за руки. Находясь на грани истерики, она умоляла, чтобы их не возвращали в состояние страдания — ведь кто будет кормить их завтра или через неделю? Она умоляла инспектора: «Уходите, и пусть они умрут с миром».

Русский врач, услышавший эту историю из другого источника, заметил, что в голоде переплелись, казалось бы, «полярно противоположные чувства высшей любви и самой крайней жестокости, высоты сострадания — и предела бессердечия». В такой атмосфере свидетельство человеческого достоинства в условиях осады может оказать ужасное воздействие. Дикинсон записывает свою реакцию на ужасное массовое захоронение детских трупов, но продолжает: «Уходя, я увидел зрелище, которое потрясло меня еще больше. Молодая женщина, закутанная в шали, тянула сани с маленьким деревянным гробом на них. Было ветрено, и путь был очень неровным. Санки натыкались на замерзшее препятствие, и гроб отрывался, и она ставила его снова, пытаясь удержать, когда тянула, как ребенка».

Широко распространенные случаи отказа от детей произвели глубокое впечатление на американцев, которые не понаслышке знали об ужасных условиях в детских домах: то, что родители бросили своих детей на произвол судьбы, было сильнейшим свидетельством их отчаянного душевного состояния. Иногда случалось, что на кухне АРА появлялся одинокий ребенок. На вопрос руководства о том, кто и где его родители, ребенок сквозь слезы повторяет слова, которые ему было велено произнести как вопрос его собственной жизни и смерти: «Я не знаю». «О страданиях крестьян, которые любят своих малышей, — писал английский писатель Филип Гиббс, «можно судить по ужасному дезертирству».

Другие рассказы более двусмысленны, например, о том, как Джордж Корник наткнулся на маленького мальчика, просящего еды и утверждающего, что он сирота. Корник был так увлечен ребенком, что почти решил привезти его домой, в штаб-квартиру АРА, в качестве «талисмана», когда мальчик проговорился, что его родители живут на ближайшей железнодорожной станции. Ему было приказано вернуться с едой или быть избитым.

Голдер смотрел на этот кошмарный пейзаж и размышлял: «Было бы так здорово лежать на зеленой траве и играть с чистыми, сытыми и счастливыми детьми. Я продолжаю говорить себе, что они действительно существуют».

И все же, хотя они часто мечтали о более комфортном существовании дома и, возможно, временами испытывали искушение попросить более легкое назначение, большинство работников по оказанию помощи, которые служили на фронте борьбы с голодом, не могли быть оторваны от работы. Вскоре после своего прибытия в Уфу, после того, как он стал свидетелем того, как мать двоих детей дважды упала на колени и попыталась поцеловать ноги полковника Белла, хладнокровный Келли был тронут, написав: «Вас удивляет, что я настолько привязываюсь к этой работе, что взбунтовался бы, если бы они попытались вернуть меня в Москву для работы в штабе?»

Пол Клэпп в конце очередного долгого, изнурительного дня оказания помощи голодающим в немецкой колонии Саратова записал в своем дневнике: «Иногда мне очень нужен отдых, я боюсь, что сломаюсь. Нагрузка нелегкая, но интенсивный человеческий фактор в работе поддерживает человека на плаву».

Вряд ли это слова простых зрителей в зале, присутствовавших при великой трагедии России.

ГЛАВА 11. ПОХОРОНЫ

Вероятно, самой большой угрозой физическому благополучию человека из АРА в России был сыпной тиф. Для защиты от других форм инфекционных заболеваний, таких как холера, эпидемия которой разразилась летом 1922 года, работники по оказанию помощи могли быть вакцинированы; но тиф был великим уравнителем.

Многие мужчины из АРА уже познакомились с тифозной вошью, получившей название «вши», во время Великой войны, но они не видели ничего подобного тому, что могла предложить российская обстановка. В руководстве по кормлению АРА прямо говорится об опасности, называя вошь «величайшим врагом человечества сегодня в России». На многочисленных изображениях беженцев на железнодорожных станциях, занимающихся взаимным обливанием, что не один американец назвал «любимым видом спорта в помещении и на открытом воздухе в России».

Хотя американцы из АРА и близко не были так подвержены опасности, как их бенефициары или даже их сотрудники, среди них страх заражения был постоянным источником беспокойства. Это не помешало the louse стать, как это было среди doughboys в последние годы, объектом черного юмора. Еженедельный информационный бюллетень АРА, выпускаемый в Москве, «Russian Unit Record», выявил добродушное расхождение во мнениях среди персонала относительно наиболее эффективных профилактических мер, позволяющих остановить вшу на месте: некоторые, получившие прозвище «гладкошерстные», выступали за ношение шелкового нижнего белья; остальные были «грубыми дорожниками».

Когда Бейкер вернулся из своего февральского визита в Советскую Россию, он опубликовал заявление для прессы о режиме работы «Русской воши». Как сообщается в АРА «New York News Letter», мистеру Лоусу потребовалось три рабочих дня, чтобы выполнить свою смертельную миссию. «В первый день он занимает свое положение в человеческом теле и посвящает себя изысканной и дьявольской медитации; на второй день он выпускает свой груз смертоносных соков и уединяется в своих мыслях до третьего, своего дня из дней, когда он хоронит свой отвратительный груз под эпидермисом своей жертвы». Мыло и вода, как говорили, были «любимыми мерзостями» сэра Воша, и было обнаружено, что частая смена нижнего белья препятствовала его прогрессу. «Сначала позвольте ему распутать пряди вашего балбриггана; затем выверните предмет одежды наизнанку, заставляя его повторить процесс закапывания. Постоянно переворачивая предмет одежды, М. Вошь совершенно выдохнется». Очевидно, Бейкер был «крутым наездником».

То, что вша проникла в сознание повседневной жизни даже в Москве, проиллюстрировано описанием Флемингом поездки в трамвае, средстве передвижения, которое одновременно является учреждением, предназначенным для распространения тифа. Сцена, о которой рассказывает Флеминг, включает в себя автомобиль, обычно переполненный пассажирами, не все из которых принадлежат к человеческому роду.

Теперь, втянув всех грязнуль в это средство общего общения, вы прижимаете их друг к другу так далеко, как только они могут, пока они не повиснут на наружных дверях, и заставляете их тереться друг о друга как можно сильнее. Хорошенько натерев их, вы затем требуете, чтобы они выходили из машины через переднюю дверь, а не через заднюю, через которую они вошли, а когда они колеблются, вы подталкиваете их вперед и говорите: «Идите туда и заразитесь!»

Американцы, дислоцированные в столице, могли бы позволить себе такое легкомыслие, поскольку по сравнению со своими коллегами в районах, охваченных голодом, им почти не грозила опасность заражения. Но как только они поднялись на борт поезда, отправляющегося из Москвы в провинцию, они оставили позади свою относительную неуязвимость. Русские, которые работали на АРА курьерами и чья работа заключалась в почти непрерывных поездках на поезде, стали массовыми жертвами, причем почти треть из них заразились в течение первого года миссии. Вновь прибывшие в Москву американцы осознавали опасность и с большим трепетом ожидали своего путешествия по железной дороге в зону массового голода. Корник, врач из Техаса, отправляясь из Москвы поездом в Царицын в канун Рождества 1921 года, признался в своем дневнике, что «полагался на порошки от насекомых, удачу и Всевышнего, которые защитят меня в этой поездке от тифа или возвратной лихорадки». Келли уехал из Москвы на Волгу на следующий день, и он разделял мою паранойю: «Прошлой ночью я отказался снять одежду. Я растянулся на фланелевой подкладке моего плаща, а само пальто служило прикрытием. Спальный принадлежности ограничены матрасом и подушкой, при этом весьма сомнительного вида. Я не осознавал, что спал очень долго, но утро наступило достаточно скоро».

Вскоре после того, как Фредди Лайон прибыл в Оренбург, чтобы открыть там штаб-квартиру АРА, он написал письмо московскому коллеге, в котором описал «испытания и невзгоды тоскующего по дому кормильца детей в дебрях азиатской границы». Поезд Лайона прибыл в Оренбург, который он называет «этой ужасной деревней», в 1:30 ночи, поезд некому встречать и некуда идти, «замерз, устал, голоден, и никто меня не любит», как сказала маленькая Ева». Он устроился на ночлег на вокзале, надеясь немного вздремнуть, но, как он рассказывает, местные жители отвлекали его, переступая с ноги на ногу и выплевывая ему в лицо шелуху от семечек. Все это убедило его в том, что русский крестьянин или киргизский казак обладает очень тонким чувством юмора и является настоящим комиком. Во всяком случае, они забавляли меня всю ночь своим туберкулезным кашлем и своими дикими, быстрыми и, я полагаю, точными выпадами после того, что я принял за тифозную вошь. Всякое желание поспать, которое у меня могло возникнуть, пропало после того, как я стал свидетелем дикой жестикуляции моих попутчиков в погоне за вездесущим насекомым, блохой или вошью.

На заставе Лайона в Оренбурге угроза была существенной: в свое время пострадало до четверти местных российских сотрудников АРА по всему округу.

Примечательно, что из трехсот американцев, участвовавших в миссии, только десять гуманитарных работников заразились тифом или рецидивирующей лихорадкой, находясь в России, и из них только один погиб.

Это было результатом не просто превентивных мер, принятых отдельными лицами, но и частично отражало образ действий АРА. Заразившийся тифом американец в регионе, охваченном голодом, считался серьезным заболеванием, последствия которого выходили за рамки здоровья конкретного человека. Силы американцев в районах, охваченных голодом, были на исходе, и потеря одного работника по оказанию помощи на несколько недель, особенно районного надзирателя, увеличила и без того огромную нагрузку на его коллег и поставила под угрозу эффективность операций АРА. Тем не менее, помимо этого, было еще кое-что. Американец, умерший от тифа, рассматривался в организации как угроза ее репутации как машины для бесперебойной работы. Обязанностью американца было принимать все профилактические меры, чтобы сохранить свое здоровье и работоспособность. Быть перехитренным мистером Лоузом означало не соответствовать званию умного и эффективного работника по оказанию помощи.

Вполне вероятно, что меры предосторожности, которые они приняли против тифа, способствовали репутации американцев как холодных и отчужденных людей. «Мы никогда не думаем о том, чтобы взять детей на руки или даже погладить их по головке, опасаясь заражения». Это Келли, пишущий об Уфе, но заявление вполне могло исходить практически от любого американца в зоне массового голода. Корник написал своим родителям 19 января 1922 года, описывая церемонии на открытом воздухе в Царицыне, посвященные «одному из больших церковных праздников», где «толпа стала слишком густой, а мы предпочитаем избегать скопления людей из-за грязи и паразитов». Он рассказывает, что в этот религиозный праздник считалось, что воды реки Волги обладают «целебными свойствами» и что «у каждого мужчины, женщины и ребенка было ведро, которым они набирали немного воды из этого общего проруби для купания и пили. Вместо того, чтобы лечить их, я, конечно, чувствую, что это поможет дальнейшему распространению тифа, холеры и дизентерии, но религиозные обычаи изменить невозможно».

Во время Пасхи Корник был удивлен, обнаружив, что советское правительство «сочло нужным провозгласить ее официальным праздником», начинающимся в пятницу в полдень и продлившимся до утра вторника, «но АРА не соблюдает строго указ, поскольку наша работа должна продолжаться». Он говорит своему отцу, также врачу, что он и его коллеги рассчитывают присоединиться в большом соборе ко «всем добрым русским», которые «после слов «Христос Воскресе» троекратно поцелуют всех своих спутников. «Если бы вы могли увидеть большинство россиян, вы бы поняли, что это звучит не очень интересно, но мы все равно собираемся противостоять опасностям и верим, что нас освободят от всех формальностей».

В Одессе, как только эти деревянные тележки доставили трупы к могильщику, впоследствии их часто видели на улицах города, перевозящими живых детей или пакеты с продуктами АРА, не заботясь о санитарных условиях.

Чайлдс стал первым известным заболевшим тифом АРА, когда Associated Press сообщило об этом в американских газетах в январе 1922 года, что, по его словам, привело его родителей «в отчаяние от беспокойства». В Казанской церкви в его честь был отслужен специальный молебен. Только через пять недель он смог подняться с постели и снова научиться ходить, прежде чем отправиться на выздоровление в Берлин. Беллу не повезло заболеть тифом в трех днях езды на санях от штаб-квартиры Уфы, и, как говорили, на обратном пути он был «не в себе».

Высокая температура у больного тифом продолжалась по меньшей мере несколько дней, большую часть этого времени он находился без сознания. Бред, вызванный некоторыми наиболее творческими видами галлюцинаций, не все из которых кажутся неприятными.

Чайлдс остался «полностью убежденным, что мои родители умерли во время рождественских каникул, и только после того, как я действительно получил от них письма, датированные январем, я мог быть уверен, что они живы».

Другой пострадавший, Джозеф Браун, находился в крымском порту Феодосия, где в радиусе сотен миль не было ни одного американского врача. Когда советский врач поставил предварительный диагноз «сыпной тиф», Браун почувствовал себя «как человек, получивший смертный приговор». Местные врачи сообщили ему, что в Крыму «абсолютно нет лекарств любого рода». Из Одессы был отправлен эсминец ВМС США с американским врачом на борту. Неясно, было ли известно Брауну об этом до того, как он потерял сознание, сгорев при температуре 105 градусов. Шестнадцать дней спустя он снова пришел в сознание. «В ушах у меня ужасно гудело, а голова была полна звуков котельной. Я обнаружил, что не могу пошевелить правой ногой, а когда заговорил, то едва ли громче шепота».

Верный странствующему духу персонала АРА, Браун не провел эти две недели без дела. «У меня было впечатление, что я упал с дирижабля, и это было причиной, по которой я был в постели; потому что в период моего бессознательного состояния я совершал регулярные кругосветные путешествия на большом дирижабле и высаживал пассажиров в таких местах, как Шанхай, Сан-Франциско, Чикаго, Нью-Йорк и Париж».

Анна Луиза Стронг, работавшая с американскими квакерами, также продуктивно использовала свой период бессознательного состояния, «сбежав из Самары на мягком, теплом самолете». В течение многих лет она путешествовала по миру, посетив Лондон, Чикаго, пересекая Полярный круг, пока, наконец, семь дней спустя, она благополучно не приземлилась обратно в Самаре.

Схватка Гарольда Блэнди с тифом длилась всего неделю, потому что это было все, что могло выдержать его сердце. Он умер в Уфе 17 мая 1922 года. В Москве советское правительство устроило ему что-то вроде государственных похорон. Об этом последнем событии есть отчеты нескольких журналистов, многочисленные фотографии, а также кинофильм.

Тело Блэнди было похоронено на Спиридоновке, 17. Гроб, предоставленный Московским советом, был задрапирован большим американским флагом и покрывалом из голубых незабудок и венков. Американский лютеранский священник доктор Дж. А. Морхед совершил богослужение, во время которого он зачитал вслух телеграмму, которую Блэнди отправил своей матери за несколько дней до своей смерти, сообщив ей, что не сможет вернуться домой, «пока не закончит свою работу». В своей надгробной речи Морхед сказал прихожанам, что Блэнди выполнял свою работу не только эффективно, но и с сочувствием. Мы знаем, что вторая часть этого верна из несимпатичного портрета Келли, но примечательно, что в контексте АРА на это нужно было указать. Возможно, в конечном счете, это погубило Блэнди.

За официальной церемонией последовало грандиозное шествие протяженностью семь миль и продолжительностью два часа по залитым солнцем улицам Москвы к железнодорожному вокзалу. Среди участников были местные американские и российские сотрудники АРА, а также большое количество любопытных москвичей. Гроб в сопровождении швейцаров в белых официальных костюмах везли на открытом белом катафалке, запряженном восемью впечатляющими лошадьми. «Должно быть, Москву обыскали, чтобы найти их», — написал иностранный журналист. Самолетам АРА Old Glory в России было запрещено летать, и появление звездно-полосатого флага на шкатулке придает еще большую дезориентирующую нотку сохранившимся изображениям того события.

На железнодорожном вокзале гроб погрузили в специальный поезд, направлявшийся в Ригу. Кинорежиссер Флойд Трейнхэм сопровождал тело Блэнди из Советской России.

Похороны Блэнди стали поводом для небольшой сентиментальной редакционной статьи в американских газетах. Редакторам «Нью-Йорк Уорлд» мероприятие продемонстрировало «жизнеспособность одной черты человеческой натуры, которая роднит даже советский мир с остальным… Эти русские, даже их большевистская часть, в конце концов, проявляют себя как человеческие существа». США пресса сообщила, что неграмотный рабочий из Златоуста, отдаленной деревни в Уральских горах, спроектировал скульптуру для матери Блэнди, изображающую кузнеца у его наковальни, с русской надписью, переведенной переводчиком АРА следующим образом: «Посвящается матери Блэнди в память о ее сыне, который встретил безвременную смерть на поле битвы с голодом на гранитно-сером Урале. Это дань уважения рабочим и местным властям».

После того, как тело Блэнди прибыло в Штаты, утром 14 июня в Нью-Йорке в церкви Любимого ученика на Восточной Восемьдесят девятой улице была проведена еще одна заупокойная служба, на которой присутствовали родственники и старые друзья Блэнди. Ектении были исполнены без сопровождения украинским хором из Русского кафедрального собора и квартетом Букетофф.

В сентябре американские газеты сообщили об основании в Уфе Мемориальной больницы Гарольда Блэнди, бывшей хирургической больницы, недавно отремонтированной российскими рабочими, получавшими кукурузный паек АРА. Также было объявлено о намерении установить мемориальный памятник Бланди на центральной площади Уфы.

Гувер направил телеграмму с соболезнованиями матери Блэнди, заверив ее, что ее сын принес величайшую жертву ради доблестного дела «на поле битвы голода». Президент Хардинг написал ей: «Он умер на службе Америке».

Насколько вид отличается от Уфы. Когда Блэнди умер, окружной инспектор Белл находился на пути из Екатеринбурга, прервав инспекционную поездку, чтобы поспешить обратно в Уфу. Он писал письмо в московскую штаб-квартиру, выражая свою озабоченность состоянием Блэнди, когда от Келли пришла телеграмма с новостями. Возможно, Белл чувствовал вину за то, что уехал из Уфы после того, как Блэнди слег с лихорадкой, которая в то время казалась тифом, но еще не была диагностирована.

Или, возможно, на работе было еще более глубокое чувство вины. Блэнди заболел тифом во время поездки в несчастный Стерлитамак, столицу Башкирской республики. По словам Келли, Блэнди был выслан из Уфы «с позором… убрать его с дороги», потому что он был «совершенно бесполезен для АРА, на самом деле хуже». Если Келли прав, возможно, совесть грызла Белла, когда он сидел в своем железнодорожном вагоне на обратном пути в Уфу.

В любом случае, новость о смерти Блэнди, похоже, искренне тронула Белла. «Хотя я очень боялся этого, «продолжал он свое письмо, «это большое потрясение, и я не могу в достаточной мере выразить свое глубокое сожаление».

Белл восхвалял Блэнди, напоминая о его «сильной отзывчивой натуре», за которую он был любим российским персоналом АРА и российскими гражданами по всему округу. Это подтверждается письмами, полученными АРА в Уфе в последующие дни. Российские сотрудники написали о Блэнди, что они «научились любить его за его чувствительное сердце, всегда готовое откликнуться на человеческое горе». В письме, подписанном «Бешевым», отмечалось, что Блэнди работал «не из страха, а из любви, даже не заботясь о своей жизни», и что «память о нем еще долго будет жить в сердцах башкирского народа». В письме, написанном переводчиком Блэнди Горином, говорилось о «большом сочувствии» Блэнди к голодающим людям, которым он «искренне и великодушно» помогал. Горин вспоминал, как Блэнди навещал больных, «никогда не думая о возможности заражения» — на самом деле он «часто смеялся над опасностью смерти от тифа».

Когда Блэнди заболел, он полностью осознавал серьезность своего случая и, возможно, предчувствовал — более того, приветствовал — то, что надвигалось. В крайне нелестном очерке о Блэнди, написанном одним из российских сотрудников, говорится: «В тот момент, когда Блэнди узнал, что у него тиф, он пал духом и решил, что обречен на смерть». Год спустя Белл оглянулся назад и пришел к выводу: «Нет никаких сомнений в том, что Блэнди был обречен. Нервное напряжение было для него слишком велико», и у него не было никаких шансов против экзантиматического тифа \ «Коллапс следовал за коллапсом, и было неизбежно, что результат будет фатальным».

Поскольку Белл был в отъезде, Келли пришлось позаботиться о захоронении тела Блэнди. Его рассказ об этих трудных днях, как и следовало ожидать, лишен всякой романтики.

Келли, вероятно, выполнял свою задачу, гораздо больше заботясь о собственном здоровье, чем он хотел показать своему корреспонденту. До того, как у Блэнди был диагностирован тиф, Келли имел с ним физический контакт, и поэтому в течение нескольких дней, в период инкубации, ему приходилось жить с неуверенностью в том, что он заразился страшной болезнью, хотя позже он признался, что испытывал лишь «легкие опасения». Беспокойство Келли стало бы еще более острым, если бы его совесть была обеспокоена тем, что он высмеял своего обреченного коллегу, что, возможно, не ограничивалось перепиской с третьими лицами.

Это были трудные дни для АРА в Уфе. На момент смерти Блэнди шестнадцать русских сотрудников города были заражены тифом. «В последнее время здесь были ужасные разрушения», — сообщил Келли. Когда Блэнди заболел, Пит Хофстра только приходил в себя после собственной схватки с болезнью. Хофстра заболел им вскоре после своего возвращения в первую неделю апреля из уфимской глубинки. Считалось, что он заразился в крестьянской хижине, где он и его переводчик Уиллиг были вынуждены остаться на ночь. Уиллиг заболел тифом одновременно с Хофстрой и рано умер во время болезни.

Случай Хофстры был тяжелым, и у врача АРА, Рэймонда Слоуна, было полно дел. В Самару была отправлена телеграмма с просьбой направить участкового врача на восток для оказания помощи Слоуну. По словам Белла, Хофстра «возвращался на землю», когда Блэнди заболел. Слоану помогали два лучших местных врача, но Блэнди ничто не могло помочь. Келли говорит нам, что Слоан был «очень огорчен потерей своего пациента», в то время как Хофстра «испытал настоящий шок от смерти Блэнди. Его выздоровление может замедлиться».

Уфа входит в число по-настоящему сложных должностей АРА. Позже в этом году два американских секретаря в отделе Уфы должны быть высланы из России с предварительным диагнозом туберкулеза.

Смерть Блэнди стала причиной какой-то нехарактерной неэффективности со стороны отдела рекламы АРА. Или, может быть, просто не повезло. Associated Press опубликовало историю Блэнди на следующий день после его смерти, а на следующий день она попала в американские газеты. Статья в газете состояла всего из нескольких строк; «Нью-Йорк Таймс» напечатала ее вместе с дополнением на семнадцатой странице:

Г. Ф. БЛЭНДИ УМИРАЕТ В РОССИИ

Сотрудник Американской администрации помощи был жителем Нью-Йорка.

Москва, 18 мая (Associated Press).

— Гарольд Ф. Блэнди, сотрудник Американской администрации помощи с Западной 121-й улицы, 221, Нью-Йорк, умер вчера от тифа в Уфе, согласно слухам, дошедшим сегодня до Москвы. Он первый сотрудник Администрации по оказанию помощи, скончавшийся в России.

Его тело будет забальзамировано и храниться до получения дальнейших указаний от его родственников.

По адресу на 121-й улице уборщик вчера вечером сказал, что мистера Блэнди там не знают.

Это уведомление появилось до того, как АРА в Лондоне — и, следовательно, в Нью-Йорке — получило известие о смерти Блэнди. Руководители АРА, похоже, были в ярости, когда забрали газеты. Сам Гувер телеграфировал Брауну в Лондон 20 мая, охарактеризовав ситуацию как «крайне неловкую» и потребовав немедленных объяснений.

АРА London объяснило проблему «неудачной случайностью», техническим сбоем при передаче сообщения из Москвы в Лондон, но на самом деле, похоже, что на Спиридоновке, 30, были проблемы с передачей более общего характера. Иначе невозможно объяснить, почему первоначальная телеграмма Келли в Москву из Уфы от 17 мая с сообщением о смерти Блэнди и просьбой дать инструкции оставалась непризнанной и без ответа в течение двух дней. Это разозлило Келли, поскольку он задавался вопросом, какие меры ему следует принять: «Правительственный цех работает сверхурочно над изготовлением металлического гроба, который обещан к завтрашнему дню. Я не решаюсь продолжить обсуждение вопроса о транспортировке, пока Москва не ответит на мой запрос. В конце концов, они могут захотеть, чтобы его похоронили здесь… ужасная мысль для меня».

Вопрос о гробе не был простой деталью. В Уфе, где количество трупов было велико, а материальных ресурсов мало, настоящий гроб был чем-то вроде предмета роскоши. Для изготовления герметичного футляра использовались «последние остатки олова», которые помещались в деревянный контейнер — «лучшее, что мы могли достать, — говорит Келли, — но шокирующе грубое по американским стандартам». Уфимский похоронный бюро также не соответствовал требованиям времени, и тело Блэнди пришлось бы повторно забальзамировать в Москве и снова в Нью-Йорке, прежде чем передать семье.

Жалкое состояние гроба, отсутствие официальной похоронной службы и довольно деловой тон, с которым сотрудники уфимской гуманитарной организации продолжали выполнять свои обязанности, хотя офис АРА был официально закрыт на один день, — все это вызвало критические замечания со стороны российского персонала по поводу небрежного поведения американцев в сложившихся обстоятельствах. Келли узнал об этом, но утверждал, что ему никогда не было «наплевать» на то, что местные жители думают о действиях АРА. «Для того, кто жаждет торжественных похорон, — заметил он, — Уфа — неподходящее место для смерти. У нас это обязательно тот случай, когда мертвые хоронят мертвых».

На самом деле вынос тела Блэнди из штаб-квартиры АРА на железнодорожный вокзал действительно представлял собой своего рода похоронную службу. Бескомпромиссно реалистичный рассказ Келли разительно контрастирует с описаниями достойной похоронной церемонии, устроенной несколькими днями позже в Москве.

Мы доставили Блэнди на станцию без происшествий. Только американский персонал сопровождал грузовик от Красного дома до грязной станции. Во время поездки я заметил стайку детей, бегущих рядом с грузовиком. Я думал, что это обычная толпа уличных мальчишек, но позже узнал, что они были из школы, которую Блэнди посещал несколько раз и в которой он показывал фокусы для детей. Станция представляла собой жалкое зрелище. Прямо перед входом лежали два трупа, матери и младенца. Беженцы лежали на поляне перед зданием, занимаясь саморазрушением. Один патриархальный джентльмен стоял совершенно голый у всех на виду и принимал ванну с помощью своей жены, которая наливала чай из чашки. Мы поспешили преодолеть этот беспорядок с задрапированным флагом гробом, пронесли его через несколько путей и поместили в товарный вагон. Большая толпа наших сотрудников была на станции, они стояли на пути и глазели на нас, когда мы пытались погрузить гроб в ящик, в котором ему предстояло совершить свое долгое путешествие. Мы поспешили установить ограждение и закрыть дверцу машины, чтобы не видеть собравшегося разношерстного сборища.

Почти плавно, с отступом всего в один абзац, Келли переносит нас на место массового захоронения. Эффект заключается в том, что из его рассказа о смерти Блэнди исчезают все остатки достоинства и индивидуальности:

Случайно мы забрели на другие похороны, если я могу использовать это слово для описания примитивных захоронений, когда сегодня вечером выходили проветриться в The Dodge. Наша дорога вела в открытое поле, где мы заметили несколько свежих холмиков. Мужчина и мальчик двигались среди них, очевидно, готовясь выгрузить тела из стоявшей неподалеку повозки. Мы подошли и встали на краю большой могилы, пока они снимали крышку с фургона и сбрасывали в землю шесть самых ужасных трупов. Пятеро были мужчинами и один ребенком. Все они умерли от голода и посинели от времени. В отличие от тех, что я отправил вам на открытке, они были одеты в несколько лохмотьев, но не для того, чтобы скрыть истощенное состояние их тел. Представьте себе четырнадцатилетнего мальчика, зарабатывающего себе на жизнь такой работой!

Тогда Блэнди, по сути, опускается в: «Вероятно, это было то же самое место захоронения, которое, насколько я помню, Блэнди с ужасом представлял в марте прошлого года после дня, проведенного с Трейнамом, киношником. Чтобы сделать снимок, он спустился в могилу и позировал трупам, в то время как Трейнам в ужасе стоял в стороне, не желая фотографироваться».

ГЛАВА 12. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

Предполагалось, что Джей Ти Блэнди мог заразиться во время обратного путешествия на лодке из Стерлитамака. Чайлдс заразился тифом в поезде Москва — Казань. Хотя мужчины АРА были особенно уязвимы к заболеваниям в дороге, организация и инспектирование помощи требовали частых поездок. Американцы использовали различные виды транспорта: железную дорогу, сани, лодку, автомобиль, а иногда и верблюда.

Одним из положений Рижского соглашения было то, что советские власти должны были предоставить специальные железнодорожные вагоны исключительно для использования АРА, идея которых заключалась в том, чтобы защитить работников гуманитарной помощи от болезней, грязи и холода. Но этот принцип оказалось трудно реализовать на регулярной практике, и доступ АРА к специальным автомобилям был непостоянным. В первые месяцы миссии у американцев, особенно у тех, кто вылетал из Москвы, были неплохие шансы заполучить вагон первого класса, обычно международного класса с подсветкой, что означало поездку в уединении и относительном комфорте. Альтернативой, которая со временем все больше становилась правилом, был российский вагон третьего класса. О вагоне второго класса phantom в документации АРА почти не упоминается.

Печально известный вагон третьего класса обычно не освещался и не отапливался. По словам Ларри Ру из Chicago Tribune, один американец сказал, что его отсеки напоминают «ряд полок в кладовой» — «три яруса деревянных скамеек, на которых пассажиры устраиваются насестом, как множество цыплят». В год массового голода работники по оказанию помощи могут оказаться в одном вагоне с толпой людей, в основном беженцев самого непривлекательного типа, которые сами перевозят множество других неоплачиваемых и нежелательных пассажиров. Особенно это касалось американских инспекторов, путешествующих по зоне массового голода. «Сама природа их работы», — уточняет один из них, исходя из собственного опыта, — привела их к контакту с кишащими паразитами, умирающими от голода людьми, и, говоря простым английским языком, американцы очень часто сами мерзли, чувствовали себя паршиво и были голодны. Россияне высшего класса, врачи и другие лица, часто подходили к товарным вагонам, в которых ехали американские инспекторы, и выражали им свои искренние сожаления по поводу того, что власти не смогли найти возможным предоставить им, американцам, более приличные условия. На самом деле американцы не так уж сильно возражали против этого, и очень часто, вероятно, не заметили бы, что они заключают «сырую сделку», если бы не явная озабоченность, с которой некоторые из самих русских высказывались по этому поводу. Все это время российские чиновники высокого и низкого ранга разъезжали по стране на комфортабельных автомобилях.

В Симбирске в начале миссии американский персонал имел в своем распоряжении специальную машину, «когда представителю правительства самому машина была не нужна», но эта договоренность «умерла естественной смертью», когда «машина отправилась в Москву и, как кошка, так и не вернулась». «Обстрел» писем и телеграмм не принес результатов, и симбирские американцы, по словам Сомервилла, «отказались от этой затеи как от плохой работы и, наконец, начали доверять свои жизни ужасам русского советского третьесортья».

Тем не менее, путешествие «с туземцами» оставило все интересным. Фредди Лайон не смог совершить свое путешествие из столицы в далекий Оренбург совсем так, как он себе представлял, и по прибытии сообщил об этом своему московскому коллеге Дональду Реншоу самым решительным тоном:

После того, как меня заверили в двухместном купе в поезде, носильщик сообщил мне, что нам троим — «Доку» Дэвенпорту, мне, переводчику и нашему пятитонному багажу, загруженному на грузовике, — выделено три места в вагоне. Можешь себе представить, черт возьми, Дон, если бы я мог наложить лапу на того, кто заказал для нас столик, я бы душил его до тех пор, пока он не стал бы похож на одного из моих монгольских комитетчиков. После долгих «пожалста-ний», «спасибо», «таваришинг» и т. д., мы, наконец, втиснулись в небольшую соирё и запер дверь — мы втроем с багажом заняли одно маленькое купе в вагоне-лит. О! такая приятная поездка. После такой экспедиции, Дон, я чувствую, что могу вернуться в Америку пассажиром третьего класса на скотоводческом судне и наслаждаться жизнью.

В отчетах миссии АРА есть многочисленные сообщения — на самом деле, слишком много — о безуспешных попытках американцев отправиться в путешествие по железной дороге. Попытка сорвана, потому что либо обещанный вагон не появляется, либо он появляется, но не пригоден для использования. Голдер рассказывает историю о том, как он пришел на железнодорожный вокзал в Москве и обнаружил, что выделенный ему автомобиль в течение предыдущих нескольких дней использовался для перевозки больных тифом и с тех пор не подвергался фумигации. Случилось так, что эти фальстарты с сопутствующими прощаниями повторялись каждую ночь в течение целых двух недель.

Заметно сглазили в этом отношении пробег Москва-Царицын. Дорси Стивенс пережил более недели «бесплодных прощаний», прежде чем решил обойти систему, сев на поезд до Самары, а оттуда поплыв вниз по реке до Царицына. Он уехал по расписанию, но поезд сломался в Рязани, примерно в ста верстах — около шестидесяти пяти миль — от Москвы, оставив Стивенса и двух коллег из АРА ждать ремонта. Это обрадовало редакторов «Russian Unit Record», которые сообщили, что телеграммы, полученные от оказавшихся в затруднительном положении американцев, «создают впечатление, что они не рекомендуют Рязань как место для проведения отпуска».

Продвижение обычно было медленным, иногда ползком. Остановки были частыми и могли длиться много часов подряд. Были долгие задержки, проведенные неподвижно на подъездных путях — в ожидании ремонта двигателя, заготовки дров на топливо, прохождения поезда с беженцами, еще неизвестно чего. Что касается конкретной причины конкретной задержки, то пассажиров часто оставляли в неведении, причем в буквальном смысле этого слова. Приходилось соответствующим образом упаковывать свои запасы еды, что случалось не всегда. Самый экстремальный случай касался Лонергана и Генри Бьюкса, которые отправились из Самары в Оренбург — в то время, в феврале 1922 года, это было четырехдневное путешествие — в компании журналиста Элеоноры Иган. По чьему-то недосмотру они вылетели из Самары вообще без еды. Согласно «Russian Unit Record», на местном рынке по пути они купили двадцать фунтов баранины, которую затем употребили «во всех кулинарных изысках, какие только могла изобрести человеческая изобретательность».

Письменные описания разочарований, пережитых американским путешественником на поезде в России, сами по себе являются жертвами скуки. Странствующий Голдер скрупулезно записывал неприятные подробности большинства своих неудачных запусков и задержек в пути — сколько часов занимало путешествие, сколько на это уходило до революции и так далее. Таким образом, хотя дневник Голдера часто увлекателен, он распадается на длинные разделы, такие же интересные, как расписание железной дороги. Суть понятна быстро.

Если поезд останавливался где-нибудь недалеко от нейтральной полосы, пассажиры становились жертвами отчаянных мольб «бедных голодных дьяволов снаружи, которые заглядывают внутрь». С наступлением темноты путешественнику приходилось слушать голодающих, «всю ночь стучащих в окно с жалобными воплями о еде». Во время одной из своих инспекционных поездок Келли сетует, что «спасения нет даже в этой машине, потому что мужчины и женщины подходят к двери, выпрашивая хлеб, а из окон машины слышно, как хнычут дети всякий раз, когда загорается свет».

Медленное продвижение американца по России может вызвать тревожный интерес в штаб-квартире. «Трое из бойцов АРА потеряны», — писал Голдер в январе 1922 года. «Они отбыли к месту назначения несколько дней назад, и с тех пор о них ничего не слышно. Жизнь в России не скучна». Не исключено, что в то время, когда Голдер писал эти слова, трое мужчин, о которых идет речь, довольно уютно расположились в купе, изрядно подкрепившись виски и погрузившись в игру в покер при свечах, ставки в которой исчислялись десятками миллионов рублей.

Повсеместной жалобой пассажиров поезда АРА в Советской России был отвратительный запах в вагонах. Американскому разуму было непонятно, почему русские предпочитают держать все окна поездов плотно закрытыми даже в теплую погоду, особенно учитывая тот факт, что многие российские поезда работают на дровах, а это означало, что открытое окно не вызовет неприятных последствий в виде угольных паров. Вместо этого американский пассажир часто оказывался на грани изнеможения от скопившихся внутри паров, в частности от «запаха туалета, столь характерного для российских автомобилей». Это может испортить поездку даже в самом особенном вагоне, как обнаружил Том Барринджер: «Вот мы и в одном из лучших спальных вагонов, которые только можно себе представить, — таком, которому позавидовал бы мистер Пульман, но ни один уважающий себя негр-носильщик не сунул бы в него ногу. Вентиляционные отверстия отполированы, но не открывались в течение четырех лет. Окна невозможно открыть, а устройство туалета неописуемо». Блумквист вспоминал о своей первой поездке из Москвы в Симбирск на «Swine Special», автомобиле, «атмосфера в котором была такой, что в знак протеста поднималась крыша».

Спасение от зловонного воздуха было для инспектирующих американцев большой достопримечательностью путешествий на санях, которые в любом случае были незаменимым способом зимних экспедиций в отдаленные города и деревни. Сами транспортные средства далеко не походили на великолепные тройки, которые можно увидеть скользящими по великолепным снежным пейзажам на картинах из старорежимной России; на самом деле типичные сани, имевшиеся в распоряжении спасателя, были немногим больше, чем «грубый деревянный ящик на полозьях» с выступающими с каждой стороны скобами, предотвращающими его опрокидывание. Поездка была соответственно тяжелой, но это была чистая поездка на свежем воздухе, без нежелательных попутчиков, таких как Исе и постельный клоп.

Основной опасностью путешествия на санях было воздействие непогоды. Несмотря на метель, низкие температуры могли сделать путешествие некомфортным. Для защиты американцы надели громоздкие русские шубы и шапки, которые они приобрели на месте. На внешних зимних фотографиях миссии мужчины из АРА, укутанные от снега и холода и щурящиеся на фотографа из-под мохнатых ушанок, часто напоминают исследователей Арктики. Альтернативой может быть отмороженный нос, ухо, щека или что-то похуже. Не обязательно было находиться на заставе голодающих, чтобы поделиться опытом. Джордж Таунсенд, личный секретарь полковника Хаскелла, пережил краткий момент ужаса, о котором он вспоминал спустя сорок лет после выполнения задания. Он и группа мужчин из АРА отправились на санях на окраину Москвы, чтобы послушать цыганское представление. «Отвечая зову природы», Таунсенд вышел на задний двор.

Несколько коротких шагов от дома, и я тут же заблудился. Свет в окне исчез. Звуки веселья оборвались с закрытием двери. Только темнота, вой ветра и ледяной смертоносный порыв из Арктики. Я бросился обратно к дому. Бурлящая темнота во всех направлениях. Полное замешательство. Я безнадежно заблудился. Холодно. В ужасе. Очевидно, я пошел не в ту сторону… Я повернул налево и вслепую рванулся вперед в новом направлении. Несколько шагов, и передо мной возникла размытая масса, затем слабый свет в окне. Я ворвался через дверь в тепло, свет и шум внутри. Казалось, меня не было целую вечность. Мои коллеги закричали: «Закройте дверь!»

Что оставляет открытым вопрос о том, действительно ли Таунсенд смог ответить на свой призыв к природе.

В безлесном ландшафте долины Волги передвижение на санях могло быть опасным. В случае метели опасность сбиться с пути была значительной. Луи Ланди отправился в санях из волжского города Пугачев в Ежов, расположенный примерно в шестидесяти милях отсюда. Он и его спутники взяли с собой провизию на два дня путешествия, но шторм задержал их в пути на пять дней, и за это время, по словам российского коллеги, «они чуть не умерли с голоду». Стивен Мартиндейл катался на санях, когда его тоже застигла метель. Через пятнадцать часов после отъезда он прибыл в деревню, которая оказалась всего в пяти милях от того места, откуда он отправился в путь.

Еще одной проблемой путешествия на санях было найти подходящее место для ночлега. Поскольку точное расписание поездки невозможно было составить заранее, путешествующий американец и его переводчик обычно прибегали к стуку в дверь крестьянской хижины, возможно, посреди ночи. Иногда процесс затягивался: крестьянин внутри, не убежденный в том, что человек по другую сторону двери был американцем из АРА, мог отказаться открывать ее. С другой стороны, быстрый осмотр хижины может убедить путешественников в том, что им стоит продолжить свое путешествие.

Одному из казанских американцев повезло больше, чем большинству, когда он приехал в деревню и был принят крестьянской семьей. Глава семьи торжественно преподнес ему единственное яйцо, которое, по его словам, он берег несколько недель, чтобы подарить первому американцу, посетившему его деревню. Возможно, эта информация неблагоприятно повлияла на аппетит американца, но отказ от этого приза мог расстроить ведущего. Итак, он приступил к поеданию драгоценного яйца, и пока он это делал, мужчина и вся его семья — жена, шестеро детей, петух, курица и коза — смотрели на это с восхищением. Когда американец затем предложил поделиться своим сахаром к чаю, «их удивление и восторг выразились в радостных возгласах, ведь это был их первый взгляд на сахар за четыре года».

У Чайлдса была другая история, которую он мог рассказать в этом ключе. Чтобы скоротать несколько часов в ожидании смены лошадей для саней, его отвели в крестьянскую хижину, которую он описывает как «один из самых грязных домов, в которые мне когда-либо приходилось попадать…. Я был измотан и хотел прилечь, но когда увидел ползающих по полу жуков, я передумал.

«Я занял свое место на скамейке у стены и собирался снять пальто и лечь поверх них на скамейке, когда бросил один взгляд на стену и почувствовал, как у меня по коже побежали мурашки при виде сотен насекомых, которые резвились у меня за спиной».

Некоторые путешественники взяли с собой раскладушку, решив таким образом одну проблему, хотя это никак не могло улучшить воздухообмен. После утомительного дневного путешествия единственным пристанищем Мартиндейла на ночь был коттедж, который был таким грязным и вонючим, что он забрался в сани и, укрывшись двумя меховыми шубами, уснул. Утром его переводчик обнаружил, что он наполовину замерз, и ему пришлось сделать массаж снегом, чтобы разморозить его. Хотя опыт Мартиндейла не был чем-то необычным, более типичным было то, что температура на улице опускалась до тридцати-сорока градусов ниже нуля, решение сесть в сани было принято только после нескольких беспокойных часов, проведенных в спертом воздухе крестьянской хижины, вызывая в воображении ужасающие образы невидимого переносчика тифа внутри.

В процессе игры заклятым врагом санного путешественника была не вша, а волк. Очевидно, русский волк также испытывал на себе последствия массового голода, поскольку местные жители сочли его гораздо более агрессивным, чем в предыдущие годы. Келли описывает поездку на санях, оснащенных колокольчиками, которые громко звенели над заснеженным пейзажем. Это, по его словам, заставило его занервничать, так как он опасался, что шум привлечет внимание бандитов, но ему сказали, что это напугает волков. Однако не в данном случае, поскольку он сообщает, что несколько человек преследовали его сани и что он «трогал моего кольта всякий раз, когда кто-то приближался».

Единственный по-настоящему близкий контакт с волком был у окружного врача в Казани Джона Кокса. Путешествуя на санях в инспекционную поездку, Кокс и его проводник были преследуемы стаей тощих волков, которые, как позже приукрасил американский коллега, время от времени останавливались, чтобы издать «протяжный дрожащий вой неподдельного восторга от перспективы полакомиться вкусным сочным американцем». Кокс был настолько уверен в том, что его конец близок, что нацарапал свою последнюю волю и завещание на обратной стороне жестяной столовой посуды, которую, к счастью для молодого врача, он смог вывезти из Советской России в качестве сувенира.

ГЛАВА 13. БОЕВИКИ

Можно спросить, почему доктор Кокс не взял с собой удочку для такого случая. Чайлдс в своем дневнике от ноября 1921 года рассказывает о путешествии на санях и совершенно случайно замечает: «Конечно, у всех у нас были револьверы, и мы были готовы к любым неожиданностям в облике волков, но за все время поездки мы никого не видели». В Москве американцы не чувствовали необходимости вооружаться, хотя и потратили много умственной энергии на вопросы самозащиты. Американский корреспондент сообщил, что российская столица в те дни была одним из самых свободных от преступности городов в Европе — «Жизнь пешехода на улицах Москвы после полуночи безопаснее, чем на улицах Нью-Йорка», — хотя некоторые свидетельства АРА за первый год работы миссии оспаривают это. В центре города не было волков, но было много воров. Часто слышно, как мужчины на Спиридоновке, 30, обсуждают, как лучше защититься от грабителя. Джордж Таунсенд вспоминает, что, во всяком случае, какое-то время московские работники по оказанию помощи ходили по ночам группами на дрожках по улицам города: сила в количестве. «У всех нас были трости. У меня была толстая клюшка с обычным белым бильярдным шаром наверху. Мне никогда не приходилось использовать ее в качестве оружия. Это, безусловно, делало мою позицию защиты неприступной».

Вновь прибывающих в Россию американцев регулярно предупреждали о необходимости проявлять бдительность. Сообщение, по-видимому, дошло до двух парней из Массачусетса, которые провели свой первый субботний вечер в Москве. Когда они поздно возвращались в дом персонала, они увидели, что дрожки впереди них остановились, а их обитатели вскинули руки в воздух. Неясно, следовали ли они совету какого-то ветерана АРА, отреагировав таким образом, но двое мужчин выскочили из своих дрожек и бросились наутек. Мимо них просвистели пули, и один американец упал с огнестрельным ранением в ногу. Оказалось, что «ворами» на самом деле были московские полицейские, проводившие обычное расследование на улице; когда они увидели убегающих двух мужчин, они сочли это достаточным поводом для открытия огня.

Джеймс Каллахан из Фолл-Ривер оставался в неведении об этих обстоятельствах до полудня следующего дня. Не сумев найти дорогу обратно в свою резиденцию, которую он смог идентифицировать только как «Коричневый дом», посреди ночи Каллахан забрел в казарму Красной Армии. Здесь несколько солдат Троцкого приняли его и раскрыли ему тайны русской водки. Когда он вернулся домой на следующий день, о нем говорили, что он был «напряжен как клещ».

В округах пограничные условия делали вопрос надлежащей обороны гораздо более насущным, а в некоторых местах ношение оружия было абсолютным требованием. Несколько человек, особенно те, кто прибыл в Советскую Россию в начале миссии, захватили с собой собственные револьверы: в конце концов, это была страна Боло, и никто не знал, чего ожидать. В его мемуарах 1929 года вы не можете это напечатать! у Американский газетчик Джордж Селдес написал, что «агенты Хаскелла» доставляли свои поезда помощи через Россию «под дулом револьверов». Захватывающий образ, но Селдес в лучшем случае обобщает один-два изолированных случая, ныне давно забытых.

Иногда случалось, что местные чиновники брали на себя обязательство поставлять американцам оружие. Запись в дневнике Алексиса Бабина от 23 февраля 1922 года включает следующее предложение: «Чтобы защитить американцев от нападений, пугачевские Советы выдали им револьверы с 25 патронами в каждом». Это было в Саратовской губернии.

В городе Оренбурге, согласно отчету АРА, «первым действием по прибытии нового человека было предъявление ему разрешения на ношение револьвера… Никто не отваживался выйти ночью на улицы Оренбурга без заряженного револьвера в правой руке, какой бы холодной ни была погода… Мужчины, встречающиеся на улице, кружили друг вокруг друга».

В Уфе в течение двух ночей подряд в двух шагах от штаб-квартиры АРА были убиты двенадцать человек, что побудило полковника Дж. Белл потребовал огнестрельное оружие у местных властей, которые, признав, что не могут контролировать городскую преступность, вывезли «огромное количество оружия». Уфа, похоже, является крайним случаем; здесь, по крайней мере, в рассказе Келли, постоянно достают револьверы. Его поучительная диссертация о распорядке дня американского работника гуманитарной помощи в Уфе заканчивается тем, что человек из АРА встает из-за стола, «похлопывает себя по карману пальто, чтобы убедиться, что его револьвер все еще там, и удаляется к себе домой». Сам Келли, собираясь куда-нибудь пойти вечером, заканчивает личное письмо с небольшим местным колоритом:

Я буду крепко держать правую руку на своем кольте 45-го калибра в течение всей прогулки. Возможно, в Уфе когда-то и происходили уличные драки, но я не вижу никаких свидетельств этого. Луна и снег обеспечивают такое освещение, какое есть в настоящее время. Сообщения о налетах настолько неприятно часты, что я решительно предпочитаю находиться посреди улицы, где ни один гражданин, независимо от того, насколько пусты его шкафы, не может направиться в мою сторону, не испытав серьезного потрясения. Если он выживет, кто-нибудь другой может спросить его на его родном жаргоне, чего он хотел. Должен признать, что до сих пор те немногие пешеходы, которых я встретил ночью, казалось, стремились держаться от меня как можно дальше. Несомненно, они не были готовы к неприятностям или не обладали утешительным иммунитетом от любого приставания и ареста, который лежит у меня в кармане.

Позже он замечает: «Я не хочу стрелять в какого-то беднягу, который только хотел спросить дорогу». Достаточно долгий путь, проведенный на краю Сибири, может привить определенные пограничные привычки. Неудивительно, что визит одного из этих вооруженных «провинциальных» парней из АРА в российскую столицу мог послужить источником немалого веселья для московских американцев.

У жертвы ограбления в России 1922 года было меньше шансов потерять свою большую пачку обесцененных рублей, чем у своей одежды.

Во время революции и гражданской войны, когда в России бушевала классовая борьба, старая аристократия и средние классы в столицах и провинциальных городах сбросили одежду, которая свидетельствовала об их социальном статусе в царской России. Иногда одежду прятали; чаще ее обменивали на еду, и таким образом выменивались целые гардеробные. Многие позаимствовали одежду своих слуг в попытке вписаться в толпу рабочих и крестьян, новых номинальных правящих классов России.

В документах Голдера о судьбе интеллигенции в русской революции одежда никогда не выходит из головы, особенно во время Гражданской войны, когда ночные обыски тайной полиции приводили к тому, что «неделями семьи ложились спать в одежде и лежали там, ежечасно ожидая страшного стука и обыска». Это было почти за два десятилетия до Большого террора Сталина.

К 1921 году в Советской России было трудно найти качественную одежду. Пешеход, идущий по улицам города, мог быть одет в свой единственный комплект одежды, возможно, единственной, которая была у него в течение нескольких лет. Теперь, с приходом НЭПа и неопределенным перемирием в классовой войне, «бывшие люди» могли бы снова начать хотя бы задумываться о том, чтобы одеваться как они сами. Разнообразие и вкус в одежде, какими бы скромными они ни были, снова стали иметь значение. Чайлдс вспоминает, как видел в Петрограде в 1922 году, наряду с «богато и чрезмерно разодетой новой буржуазией», мужчин и женщин, «одетых в одежду дореволюционного стиля». О том, с какой тщательностью они хранились, можно было судить по небольшим знакам внимания, которые их владельцы уделяли их одежде». Он наблюдал «волшебную», хотя и кратковременную, трансформацию одного из сотрудников АРА Russian в Москве:

Пять лет назад она танцевала с офицерами Императорской гвардии и носила жемчужное ожерелье на шее, где сейчас была цепочка из простых бус. И однажды воскресным днем, когда она появилась в платье из черного шелка, тулупа и красивых кружев, можно было бы представить себе придворный вид, который отличал ее совсем недавно, если бы не такая усталость в ее глазах и такая жалкая опущенность губ.

Справедливо будет сказать, что одержимость России одеждой после Гражданской войны превзошла только ее зацикленность на еде. Американским работникам по оказанию чрезвычайной помощи не потребовалось много времени, чтобы осознать это и необходимость следить за погодой в своей одежде. Таунсенд вспоминает, как по прибытии в Москву осенью и зимой 1921 года все американцы были «предупреждены о задержаниях, когда с жертв срывали одежду, а их обнаженные тела оставляли замерзать на снегу». Можно представить себе школьное ликование, с которым ветераны подразделения делали подобные наставления новичкам.

То, что подобные вещи происходили в дебрях долины Волги, было, конечно, вполне вообразимо. В дневнике Бабина за 9 февраля 1922 года приводится один пример: «В такой мороз людей раздевали грабителями прямо на улицах, без одежды и обуви, в одном нижнем белье, заставляли спешить домой изо всех сил. Моя подруга заболела пневмонией в результате такого жестокого обращения».

Но зачем вору останавливаться на нижнем белье, которое в постреволюционной России стало предметом роскоши? Пэт Вердон подсчитал, что добрая половина жителей города Ростова вынуждена обходиться без нижнего белья.

Через десять лет после миссии Хаскелл вспоминал, что «В ряде случаев небольшие группы американцев, возвращавшихся ночью в московскую штаб-квартиру, подвергались нападению групп хулиганов, и с них срывали каждый предмет одежды». Возможно, Хаскелл действительно верил, что он сообщал факты, но нет никаких убедительных доказательств того, что что-либо подобное когда-либо применялось к кому-либо из членов АРА. Представляется вероятным, что любой инцидент, в ходе которого у американца забирали всю одежду, особенно в центре Москвы, стал бы предметом многочисленных разговоров в АРА и получил бы, по крайней мере, косвенное и сатирическое упоминание в «Послужном списке российского подразделения».

Стоит только принять во внимание степень возбуждения, вызванного простой кражей предметов одежды у мужчин АРА — в отличие от их снятия с себя. Это, можно подтвердить, происходило довольно часто. Джеймс Уолш проснулся в своем вагоне третьего класса и обнаружил, что пропал спальный мешок, в котором лежала вся его лучшая одежда. В «Russian Unit Record» за 27 августа 1922 года потери оценивались в 150 долларов, или 630 000 000 рублей: «Совершенно новую пару обуви, которую Джим счел слишком хорошей, чтобы носить в России, будут носить здесь, но не Джим». В последующем выпуске «Record» мы узнаем, что «подлые воры» совершили налет на дом Брауна, унося «около полудюжины мужских костюмов». Среди жертв был Уолш, который, как говорили, «слегка возмущался этими неоднократными нападениями на его приданое».

Прежде всего, нужно было следить за своими брюками. Голдер рассказывает нам, что в Петрограде времен гражданской войны многие мужчины продавали брюки от своих парадных костюмов морякам, которые носили их как часть своей униформы. Избавиться от сюртуков было сложнее, и поэтому в 1922 году петроградские «бывшие люди» и «красная буржуазия» могли носить стильные пиджаки, но неподходящие брюки к ним.

Поэтому американским работникам гуманитарной помощи пришлось убедиться, что они не сняли штаны. Подпитывая их паранойю, раздел «Новости полицейского суда» в «Russian Unit Record» упивался сообщениями о случаях, когда с мужчин АРА «снимали одежду». Например, 9 июля 1922 года из Самары появилось следующее сообщение: «Доктор Кэффи ночью 3 июля лег спать, положив заряженный пистолет, часы и все свои рубли под подушку и тщательно заперев пальто и жилеты. Ночью проникли воры и унесли все его брюки, и с тех пор Доктор появляется на работе в пижаме Красного Креста».

В более позднем выпуске выяснилось, что «Профессор Мориарти из Самары» забрал брюки Генри Вулфа из его комнаты, пока тот спал.

Спасатели были особенно уязвимы для похитителей одежды, когда ехали в ужасном железнодорожном вагоне третьего класса. Здесь бесстрашный русский вор проявил незаурядный талант проникать в квартиру спящего американца и незамеченным красть одежду, которую мужчина из АРА снял перед отходом ко сну. Возможно, эти американцы просто крепко спали: говорили, что храп Уолша перекрывал шум его грабителей.

Степень страха, который сообщение о нескольких подобных случаях могло вызвать у путешествующего американца, очевидна из рассказа Голдера о поездке по железной дороге, которую он предпринял с Гарольдом Фишером в конце лета 1922 года через Украину, страну, легендарную своими пиратами в панталонах. Голдер описывает, как они с Фишером устраиваются на ночь в своем доме: «Судьба Максуини и его брюк была у нас в голове, так же как история о том, как Боген потерял свои штаны, а Розен — свои. Поэтому мы решили не снимать единственные панталоны, которые были на нас, чтобы не потерять их, и мы этого не сделали».

Ободренные этой безоблачной ночью, Голдер и Фишер осмелились снять штаны перед сном следующим вечером; когда они проснулись на следующее утро, «наши брюки все еще были с нами и вскоре были на нас». Возможно, они спали не совсем спокойно, однако на следующую ночь они «откладывали отход ко сну как можно дольше», прежде чем, наконец, решили установить барьер на входе в купе. Несмотря на эти меры предосторожности, они провели беспокойную ночь. Тем не менее, как Голдер с притворным триумфом написал Куинну в Москву: «благодаря нашей бдительности и предусмотрительности, сегодня мы не сняли штанов».

Замечание Голдера о «судьбе Максуини и его брюк» относится к самому знаменитому инциденту с брюками АРА. Без сомнения, это связано с популярностью в подразделении плутоватого Дениса Максуини, гордого ирландца и в свои пятьдесят лет одного из старейших сотрудников АРА в России. Реальные факты по делу Максуини навсегда утеряны под слоями дурачества АРА. Что мы знаем, так это то, что 8 июля 1922 года редактор «Russian Unit Record» Фармер Мерфи сообщил о получении следующей специальной депеши из АРА Kiev: «Максуини поспешно проехал через Киев прошлой ночью после наступления темноты по пути в Москву, забрав всю одежду. Пожалуйста, встречайте на станции с бочкой».

«Рекорд» отправил своего «криминального репортера» — несомненно, самого редактора — встречать поезд «в закрытом вагоне» и обнаружил Максуини, одетого в костюм-тройку трех разных моделей. Умелому репортеру удалось побудить Максуини раскрыть леденящие душу подробности своей истории. «Каждое выражение сочувствия подогревало его красноречие, и рассказ становился все пышнее и красочнее, пока не заставил бы устыдиться самого богатого воображением русского голодающего, который когда-либо жалобно кричал: «Хлиб, хлиб»». Если верить рассказу Максуини, проснувшись в своем купе и обнаружив кражу, он снова лег спать, одетый в единственную оставшуюся у него одежду, когда его снова разбудили, на этот раз кто-то пытался снять с его ног обувь.

Брюки оказались в центре скандала АРА, в ходе которого американец, как говорили, стал «посмешищем Петрограда». По словам Сэма Кини из YMCA, который вспоминал об инциденте шестьдесят лет спустя, этот конкретный человек из АРА, имени которого он не называет, любил ночные места в бывшей столице, которые он обычно посещал в компании своего бульдога. Однажды рано утром этот молодой американец вернулся в свою квартиру после ночи, проведенной в городе, и обнаружил, что его квартирная хозяйка заперла дверь. Прежде чем забраться внутрь через боковое окно, через которое он сначала поместил собаку, он снял свои белые брюки, чтобы не испачкать их — и это на виду у «большой толпы» веселых петроградцев, ожидающих трамвая. Как вспоминает Кини, «какой-то остряк написал об этом в газете… Русские покатились со смеху, и мы были унижены».

Более серьезной угрозой благополучию мужчин АРА, чем обычные воры, были «бандиты». Этот термин большевики использовали в качестве обозначения антикоммунистических крестьянских армий в центре страны, которые восстали против большевистской власти в 1920-21 годах. Небольшевики использовали термин «Зеленые», но это разрушало четкую симметрию красных и белых и подразумевало движение с некоторой организационной и, возможно, идеологической согласованностью и легитимностью, которую правительство не желало признавать. Хотя обычно считается, что последние боевые действия в Гражданской войне в России закончились к зиме 1920-21 годов, деятельность этих партизанских армий фактически держала власти в напряжении до следующего лета.

В российской истории самые известные крестьянские восстания связаны с именами их лидеров: Пугачева, Разина, Болотникова, Булавина. В 1920-21 годах в пантеон русских повстанцев были добавлены новые имена. На Украине «бандитизм» ассоциировался с фигурами Петлюры и особенно Махно. Самым кровавым из восстаний Зеленых в Тамбовской области, всего в нескольких сотнях миль к юго-востоку от Москвы, руководил Антонов. То, что Советы насмешливо называли Антоновщиной, началось в августе 1920 года и было насильственно прекращено весной 1921 года.

В долине Волги не было крупных сил такого масштаба, как «Антонов», а скорее несколько небольших отрядов. Это может объяснить, почему они смогли продержаться так долго после поражения от Антонова, даже пережив что-то вроде возрождения в начале 1922 года. В течение долгого времени коммунистические и советские учреждения и красноармейцы в небольших городах и деревнях Поволжья были уязвимы для нападений «бандитов».

Конечно, некоторые из этих банд были немногим больше, чем группами прославленных разбойников с большой дороги — другими словами, настоящими бандитами, — но не всегда было легко отличить их от Зеленых солдат, поскольку их внешний вид и методы, а именно грабежи и убийства, были довольно похожи. Тем не менее, были некоторые «бандиты», которые, казалось, вели себя как современные Робины Гуды, отбирая у коммуниста — обычно представляемого евреем — и отдавая русскому крестьянину. Члены АРА признавали различия между собой, но использовали термин «бандиты» без разбора и с определенным удовлетворением: американскому уху он вызывал романтические образы дикого Запада. Среди работников гуманитарной помощи наиболее высокомерные преступники пользовались репутацией, которая, по-видимому, в целом соответствовала действительности, за то, что уважали название АРА и оставляли ее припасы нетронутыми или, самое большее, забирали их из рук коммунистов.

У американских сменщиков было несколько возможностей воочию убедиться в этом иммунитете АРА. В ноябре 1921 года Карл Флит из Сан-Франциско находился в приволжском городе Пугачев, названном в честь крестьянина восемнадцатого века, который спровоцировал массовое восстание против Москвы Екатерины Великой, когда группа из восьмисот казаков верхом на лошадях напала на город, и завязалась ожесточенная битва. Когда все закончилось, поступило сообщение, что тридцать солдат Красной Армии и несколько казаков лежали мертвыми на улице и что офисы Коммунистической партии были разграблены, но что запасы АРА и штаб-квартира, в которой забаррикадировался Флит, не подверглись нападению.

«Closed call» Флита стал легендарным в кругах АРА. В «Russian Unit Record» его назвали «Безволосый Гарри, король бандитов». Сам Флит, однако, был не в том состоянии, чтобы оценить такое легкомыслие. Через несколько дней он был в поезде, направлявшемся в Ригу. Келли, который столкнулся с ним там, говорит, что он страдал от «нервного срыва», и, по словам другого свидетеля, хотя Флит остался невредимым, его «довольно сильно разнесло на куски».

На Украине, в окрестностях Екатеринослава, «бандиты», связанные с Петлюрой, были печально известны тем, что устраивали засады на поезда, чтобы, как говорилось, «расстреливать комиссаров и грабить богатых евреев». Однако местный представитель АРА засвидетельствовал: «Они никогда не посягали на поставки АРА и однажды даже дали нам квитанцию на деньги, взятые у одного из наших менеджеров склада».

Майер Ковальски, возможно, был ближе всех к тому, чтобы испортить безупречный послужной список АРА в борьбе с бандитами и разбойниками с большой дороги. Возвращаясь на автомобиле в штаб-квартиру в украинском городе Выборгиня в июле 1922 года, Ковальски и его водитель были настигнуты пятью вооруженными людьми. Для еврея, даже американского еврея, работающего на АРА, быть задержанным бандитами любого сорта в Украине было очень серьезным делом. Ковальски сразу понял, что ему грозит опасность, поскольку нападавшие ясно дали понять, что решили покончить с ним и реквизировать его автомобиль и шофера. Его состояние ужаса, должно быть, было почти невыносимым: позже он вспоминал, как «долго умолял сохранить мне жизнь», и признается: «Я был без сознания некоторое время после того, как произошел несчастный случай», что звучит как нервный срыв. Именно знание Ковальски русского языка — он знал ровно столько, но в данном случае не слишком много, — похоже, спасло ему жизнь. Пытаясь сослаться на свою неприкосновенность как члена АРА, он сообщил своим потенциальным палачам, что он является работником по оказанию помощи голодающим, который «ест маленьких детей». Говорили, что бандиты сочли это просто забавным, и, поскольку тон разбирательства был значительно смягчен, они забрали у американца деньги, золотые часы и браунинг, но отпустили его невредимым.

Самая известная «близкая схватка» АРА с бандитами рассказана в «захватывающей истории» о столкновении Маршалла Татхилла с печально известной бандой Иванова. Татхилл возвращался из Новоузенска в город Саратов в июне 1922 года. Этот участок степи к юго-востоку от Саратова был территорией, где свободно разгуливали бандиты, и их нападения постоянно нарушали транспорт и связь. По единственной железнодорожной ветке советские чиновники передвигались только в бронепоезде, по словам Татхилла, «ощетинившемся пулеметами и винтовками».

В день встречи с Ивановым Татхилл ехал в открытом «Форде» со своим водителем и переводчиком. В меморандуме полковнику. Хаскелл описал, что тогда произошло:

Мы проезжали через маленькую деревушку под названием Новая Яма, где все мило и тихо (за исключением Форда), когда меня вывел из мирной дремоты звук наших сильно изношенных тормозов, сопровождаемый пугающими криками нескольких свирепо выглядящих парней, надвигающихся на нас по правому борту в облаке пыли. Они низко склонились над шеями своих лошадей в самой живописной позе, по-деловому целясь из угрожающих винтовок в наши соответствующие Адамовы яблоки. Моему переводчику не было необходимости переводить их отрывистый приказ: «черт возьми, побыстрее и поднимите руки». Мы тотчас подчинились приказу.

Один из бандитов, обнаружив у Татхилла кольт 38-го калибра, издал «настоящий казачий вопль восторга и размахивал им по всей атмосфере, совершенно не обращая внимания на меры предосторожности, которые обычно предпринимают с заряженным пистолетом с открытым предохранителем». Во время исполнения этого «трюка Джесси Джеймса» переводчик Татхилла объяснил, что они являются представителями АРА, чему бандиты, похоже, не поверили. В этот момент галопом прискакал сам Иванов, «чтобы проконтролировать исполнение». «Они были очень живописны — особенно главарь. Он был одет в старинный казачий костюм — персидскую баранью шапку, длинную и широкую бордовую шинель с обычными патронными лентами, перекрещенными на груди, и газырями с серебряными наконечниками, Все они были вооружены до зубов и очень хорошо одеты — это для этой страны, где практически все, что можно увидеть, — это верблюжья сила».

Вскоре дело было раскрыто как случай ошибочной идентификации личности. Иванов объяснил, что его люди прятались за стенами городских глинобитных хижин без крыш — «освобожденных, как сказал Татхилл», по приказу старого джентльмена с косой, — ожидая засады на группу большевиков, которые должны были проехать на автомобиле. В этот момент Татхилл говорит, что оглянулся на главную улицу и увидел «полсотни» оружейных стволов, торчащих из дверных проемов и окон, сцена, достойная голливудского вестерна.

По словам Татхилла, мужчина, забравший у него пистолет, затем спросил Иванова, должен ли он вернуть его. С «подобающим главарю бандитов хмурым видом» Иванов ответил: «Конечно, несчастный дурак, ты все равно не умеешь обращаться с оружием».

В одном сообщении об этом инциденте, которое, должно быть, было сообщено Татхиллом, Иванов подъезжает верхом и предлагает ему сигару. В письме Татхилла Хаскеллу эта деталь не упоминается, хотя и указывает на то, что атмосфера стала дружественной: «У нас была короткая беседа с Ивановым и его лейтенантом, в ходе которой нас искренне заверили, что все бандиты глубоко восхищаются Америкой, американцами и их работой по оказанию помощи в России».

Иванов специально показал Татхиллу запасы продовольствия АРА, спрятанные в доме местного коммунистического лидера. Они клялись, что в доме практически каждого коммуниста, с которым они сталкивались, они находили в изобилии припасы для детского питания АРА, что, как объяснил Иванов, было достаточной причиной для убийства всех этих большевиков, «потому что они крали американскую еду, предназначенную для детей крестьян».

С выражением притворной озабоченности по поводу того, что Хаскеллу, возможно, покажется, что дискуссия зашла в запретную область политики, Татхилл уверяет своего начальника: «Я просто излагаю вам историю по мере раскрытия сюжета и, конечно, не выражаю никаких политических взглядов — в соответствии с Рижским соглашением». Она завершается невинным дополнением, теперь язык держится за зубами:

Есть одна банда бандитов, которую я надеюсь схватить на днях. Главарь — удивительно красивая, молодая, черноглазая дьяволица по имени Марианна, по слухам, дочь бывшего генерала Царской армии. Моему переводчику посчастливилось попасться ей на глаза некоторое время назад, и он подтверждает рассказы о ее красоте, мастерстве верховой езды и отваге. Находясь в ее прекрасных молодых руках, он был свидетелем казни двух коммунистических лидеров города — по ее приказу, после того, как трибунал жителей деревни объяснил ей, как вышеупомянутые лидеры применяли теории Карла Маркса в их деревне.

С Татхиллом был переводчик, так что проблем с общением с Ивановым и Компанией не возникло. Когда Эдди Фокс столкнулся с двумя грабителями в нескольких милях от Симферополя, в Крыму, временное отсутствие переводчика оставило ему некоторое пространство для маневра, но не такое большое, как он думал.

Фокс совершал последнюю инспекционную поездку в последние недели миссии, в мае 1923 года, когда лопнула шина. Шофер отправился чинить шину, переводчик отправился собирать цветы, а Фокс и его спутник-американец присели отдохнуть на обочине дороги. Внезапно из кустов появились двое бандитов из обычной разновидности «опустоши свой кошелек» — хотя и не совсем, поскольку эти двое также показали себя опытными лингвистами. Позже Fox сообщила о последовавших уступках в отдел рекламы АРА в Москве, который воспроизвел их следующим образом:

«Гоните деньги, — сказал бандит номер один».

«Я не понимаю», — сказал Фокс на своем худшем русском. Бандит повторил свое требование.

«Но я не говорю по-русски», — ответил Фокс, стараясь говорить по-русски как можно хуже.

«Говорим по-французски?» — спросил опытный джентльмен с большой дороги. Это требовало определенного такта, подумал Фокс.

«Я не понимаю», — снова пробормотал он по-русски.

«Арджент», — прорычал раздраженный бандит. И снова Фокс, казалось, совершенно растерялся в том, что касалось лингвистических способностей.

«Sprechen Sie Deutsch?» — потребовал ответа бандит, на этот раз с оттенком раздражения. «Гелдт», — крикнул другой.

«Я не понимаю», — сказал Фокс в шестой раз.

Наконец появился переводчик, бросив к его ногам охапку цветов и лишив Фокса возможности продолжать свое выступление. В этот момент американец улыбнулся и предъявил свое удостоверение ARA, которое, однако, не возымело никакого эффекта, поскольку все его деньги были отобраны. Когда он возразил, что является американским работником по оказанию помощи, один из грабителей «проворчал что-то о кормлении коммунистических детей».

У Чарли Вейла была противоположная проблема, когда осенью 1921 года он наткнулся на группу бандитов в районе Новоузенска, в том самом районе, где Татхилл позже встретится с Ивановым. Вейл, действительно нестандартный человек даже по стандартам АРА, рассказывает историю о том, как он ехал на своем верблюде Пайкс Пик, когда наткнулся на бандитский лагерь, состоящий из навесов из конской кожи, населенный «мужчинами и женщинами, мрачными, дикими существами, нечеловеческими по форме…». Появление Вейла вызвало немалый переполох, и вокруг него собралась большая толпа. Он сошел с Пика Пайка и произнес русский эквивалент «Где вождь?» — АРА-вариант «Отведи меня к своему вождю». Видимо, его не поняли и, как он рассказывает, повели в овраг, где на другом навесе из конской шкуры, прижавшись к скалам, дебютировал высокий стройный парень, красивый лицом и изящный телом. Мои две дюжины слов по-русски были скоро исчерпаны, но парень оказался настолько же умным, насколько я был немым. Я попытался исправить положение, заговорив по-немецки. Он покачал головой, потом удивленно спросил медленно, с трудом, по-английски: «Что вам нужно?».

Я ответил ему по-английски, но он снова покачал головой. Он израсходовал свои четыре слова. Несколько французских слов вплелись в его речь, и при их звуке его лицо просветлело. Он легко говорил по-французски; при обоюдном осознании того, что мы преодолели ужасное языковое препятствие, мы чуть не бросились друг другу в объятия от радости.

Как следует из заявлений бандита Иванова, и вопреки официальной версии событий АРА, масштабы хищений припасов АРА, варьирующихся от мелких краж, от случайных порванных мешков с мукой, до крупномасштабных ограблений складов, не были тривиальными. Воровство началось в российских морских портах, когда местные стивидоры разгружали суда снабжения АРА. Железнодорожные вагоны с американскими припасами подверглись вандализму, хотя и не таким массовым образом, как представлялось в худших кошмарах АРА в начале миссии, что, вероятно, объясняет, почему организация была лишь умеренно обеспокоена кражей, которая действительно имела место.

Учитывая частоту, с которой акты кражи продуктов питания и медикаментов АРА предпринимались прямо под носом у американцев в Москве, можно представить, что в подрайонах, неподконтрольных прямому надзору американского персонала, неправильное обращение с продуктами АРА со стороны большевистских и советских чиновников и местных сотрудников АРА было значительным.

Во многих случаях американцы сами застигали воров на месте преступления, а затем принимали участие в поимке, иногда применяя физическое насилие. Считалось, что нечто подобное произошло — и пошло ужасно неправильно — в случае с Филипом Шейлдом, который вышел из штаб-квартиры АРА в Симбирске вечером в воскресенье, 15 октября 1922 года, и исчез навсегда, «как будто земля поглотила его».

Шейлд был двадцатишестилетним жителем Ричмонда, штат Вирджиния, который в 1917 году бросил университет Вирджинии, чтобы поступить на службу в американскую службу скорой помощи при французской армии, в которой он прослужил два года и был дважды отмечен, один раз Боевым крестом. Он вернулся после войны, чтобы закончить свое образование в УВА, которое окончил в июне 1921 года. В декабре он «почувствовал призыв» отправиться в Россию и прибыл на службу в Симбирск 5 февраля 1922 года.

Публичная теория АРА о судьбе Фила Шейлда заключается в том, что он был убит, вероятно, в связи с ограблением склада АРА в Симбирске. За два дня до исчезновения Шейлд было обнаружено, что со склада снабжения АРА было украдено четыре тонны сахара. Улов был оценен примерно в 500 долларов, что было настоящим состоянием на российском рынке и легко оценивалось в 5000 долларов, или в то время в шесть миллиардов рублей. Воры, среди которых был российский менеджер склада АРА, были задержаны примерно в то время, когда Шейлд был назначен главой отдела снабжения, заменив Дениса Максуини. На самом деле Шейлд принимал активное участие в расследовании.

Ходили слухи, что воры и их сообщники, находящиеся на свободе, считали, что повышение Шейлда каким-то образом связано с арестами, и стремились отомстить. Тот факт, что заключенным грозил возможный смертный приговор, по мнению некоторых, указывал на дополнительный мотив, а именно на устранение «главного свидетеля обвинения». Предполагается, что, когда Шейлд вышел из дома персонала АРА в то воскресенье вечером, эти заговорщики ждали его.

Некоторые полагали, что он, возможно, просто ввязался в «драку». Если бы нападение не было спланировано заранее, говорилось в одном отчете, «это можно было бы легко объяснить его вспыльчивостью, которая, хотя обычно он ее контролировал, иногда выходила за все рамки, и в эти периоды, по словам тех, кто знал его лучше всего, он был способен на все». В другом месте говорилось, что Шейлд был «из тех, кто, когда по-настоящему зол, будет драться циркулярной пилой и не признает превосходящих сил». Из другого источника мы знаем, что Шейлд не носил оружия.

На родине дело «пропавшего вирджинца», чье имя чаще всего переводилось как «Шилдс», иногда «Шейлдс» или «Щит», привлекло внимание всей страны. В газетах сообщалось, что по просьбе родителей Шейлда его друг по колледжу Том Барринджер покинул свой пост в АРА в Украине, чтобы присоединиться к расследованию. Тем не менее, обеспокоенные жители Вирджинии обеспокоены тем, что АРА делает недостаточно. Президент Первого национального банка Ричмонда написал Гуверу с жалобой на то, что вознаграждение в размере 500 долларов, назначенное АРА в Симбирске за информацию о местонахождении Шейлда, было «совершенно непропорционально серьезности ситуации». Другая телеграмма сообщала, что общая сумма была «совершенно неадекватной». Офис Гувера совершенно правильно ответил, что 500 долларов — это значительная сумма в России, испытывающей нехватку валюты.

Передовица из Мемфиса извращенно воспользовалась случаем, чтобы наброситься на сенатора Бора, который «хотел бы, чтобы мы пожали руку тем, кто кусает руку, которая их кормит». Читатели газет могли следить за развитием тайны убийства Шейлда по мере того, как день за днем всплывали новые подробности дела: как через два дня после его исчезновения шляпа Шейлда была найдена на берегу Волги, в нескольких милях выше Симбирска; как мужчина был жестоко избит в кирпичной яме недалеко от того места, где была обнаружена шляпа; как трое других мужчин, уважаемых жителей Симбирска, отправились на охоту в тот же день, когда исчез Шейлд, и сами они были убиты; как женщина выступила вперед, заявив, что в тот день, о котором идет речь, она в темноте мельком увидела двух мужчин, несущих большой мешок с торчащими ногами, на которых были «коричневые оксфорды американского производства», хотя, без сомнения, она хотела сказать это по-другому.

17 октября произошел новый поворот, когда на той же улице, что и штаб-квартира АРА, произошло жестокое убийство — в ста ярдах от нее, по словам сотрудника службы помощи; менее чем в пятидесяти ярдах, по словам Уолтера Дюранти, сообщившего в New York Times. Управляющий баней возвращался домой со своей женой поздно вечером, когда они столкнулись с грабителем, который выстрелил из пистолета в лицо мужа с такого близкого расстояния, что кожа обуглилась. Дюранти написал, что это породило опасения в Симбирске, что «группа отчаянных бандитов» разгуливает на свободе.

Среди его симбирских коллег Шейлда, похоже, очень любили, и, как говорили, его исчезновение вызвало «большую печаль и беспокойство» в рядах. Окружной надзиратель Джо Далтон, армейский капитан из Уинстон-Сейлема и выпускник Военного института Вирджинии, как сообщалось, «принимал все это близко к сердцу», хотя на самом деле он лишь недавно прибыл в Симбирск. Его бремя было бы облегчено какими-нибудь своевременными инструкциями или поощрениями из Москвы. Так получилось, что его первые шесть телеграмм на Спиридоновку, 30 по делу Шейлда, отправленные в течение четырех дней, остались без подтверждения: «Нам было бы намного легче, если бы мы могли получить известие из Москвы о том, что наши телеграммы принимаются».

Далтон провел первоначальное расследование, после чего довел исчезновение Шейлда до сведения местных властей, которые начали расследование. Как только был установлен контакт с Москвой, Далтон был занят тем, что информировал руководителей о последних событиях, если не о фактическом прогрессе. В одном из своих первых писем Хаскеллу он жаловался, что, хотя местные чиновники «много бегали, по большей части на нашем Ford», они были «не в состоянии справиться» и «абсолютно неспособны» раскрыть дело. Он обнаружил, что ему пришлось пройти через «бесконечные бюрократические проволочки», чтобы напечатать плакаты с наградами, и эта идея встретила «решительное нежелание со стороны правительства».

Очевидно, дело Шейлда вызвало серьезную междоусобицу среди местных властей. Далтон проанализировал мелкие интриги среди провинциальной и городской милиции и Департамента уголовных расследований. Он думал, что местная полиция никогда не докопается до сути дела, и в решительных выражениях потребовал, чтобы Хаскелл прислал «полностью квалифицированных» людей из Москвы, включая сотрудника штаба полковника. В течение нескольких дней поступили неправдоподобные сообщения о том, что 150 московских «лучших детективов» работают в Симбирске. 27 октября Хаскелл сам прибыл, чтобы провести собственное расследование, поклявшись, как говорили, «перевернуть Симбирск с ног на голову», чтобы найти пропавшего американца.

То, что последовало за этим, было медленным и, по крайней мере, для американцев, разочаровывающим расследованием. Между симбирскими спасателями и вечно неуловимыми советскими следователями, которые предпочли не разглашать ни одно из своих открытий, возникла значительная напряженность. Американцы пришли в негодование и временами подозревали правительство в соучастии в этом деле, хотя это так и не было продемонстрировано. Несколько россиян были арестованы, но в стране, правительство которой лишь недавно оценило прогресс в количестве арестов, само по себе это может означать очень мало.

Шофер и его жена были арестованы, но вскоре отпущены. Затем, 14 ноября, против местных мужчины и женщины были выдвинуты официальные обвинения в убийстве: он, по данным полиции, бывший бандит по имени «Васька»; она, как известно, «водилась с дурной компанией». Так и не было найдено никаких доказательств, позволяющих обвинить кого-либо, и все арестованные стороны в конечном итоге были освобождены.

Шляпа Шейлда действительно была найдена 17 октября выброшенной на берег реки примерно в четырех милях выше Симбирска, хотя в АРА сообщили об этом только 23-го, через несколько дней после того, как появились наградные плакаты. После этого поиски тела были сосредоточены на реке, которую прочесывали ежедневно. Вскоре метели затруднили поиски, и Волга начала замерзать; всего через неделю поиски Шейлда пришлось прекратить.

Дюранти сопровождал Хаскелла в Симбирск, и рассказы, которые он опубликовал в Times, получили общенациональное распространение в Штатах. Его депеша от 29 октября, описывающая волочение по Волге, должна была затронуть самое сердце:

С берега и с другой лодки в сорока ярдах выше по течению они бросают пять крючьев, прикрепленных к длинной веревке. Крючок с одной лодки цепляется, и натяжение растет по мере того, как крепкие рыбаки натягивают веревку. Медленно, с сожалением река отдает свою добычу — нет, это всего лишь кусок намокшего дерева, и когда мужчины опускают его на дно лодки, вы внезапно понимаете, что наступают сумерки и очень холодно.

Рыбаки объявляют, что на этом день закончен, и Дюранти наблюдает, как они «жадно глотают особую порцию крепкого алкоголя, разрешенную — как кажется, в меру — для такой работы». В сгущающейся темноте «Форд» трогается с места по заснеженным дорогам. «Наконец это прекращается, и мгновение спустя вы оказываетесь в чистой, веселой комнате перед пылающим камином, с честными американскими разговорами и честными американскими лицами вокруг. Контраст ошеломляющий и в полной мере демонстрирует масштабы жертвы, которую они приносят, эти сыны счастливой Америки, чтобы принести пищу, которая является жизнью, жителям несчастной Волги».

Среди сообщений Дюранти было то, что тайна Шейлда вызвала «потрясающую сенсацию» в Симбирске, что было совершенно неверно. Фактически, в основе разочарования американцев медленным ходом расследования дела Шейлда лежало разочарование тем, что это дело «не завладело общественным воображением так, как мы предполагали, или так, как подобное событие имело бы место в Америке. Далтон видел причину этого в недавнем опыте России: «Все эти люди чрезвычайно заинтересованы в самосохранении и в том, чтобы изо дня в день сводить концы с концами; исчезновения, подобные этому, а также убийства, самоубийства и тюремные заключения среди россиян не являются чем-то необычным». Представитель местной полиции, возглавляющий расследование, как было сказано, был «очень удивлен» тем, что судьба единственного работника гуманитарной помощи вызвала такой переполох в Америке. Он попросил газетные вырезки по делу Шейлда.

Когда появились плакаты с наградами, говорит Далтон, люди стали делиться небольшими фрагментами информации, которые ни к чему не вели. Говорили, что настоящие свидетели боялись бы говорить об этом, опасаясь быть замешанными в этом деле. Эти опасения, вероятно, были оправданы. Женщина, сообщившая о слежке за «коричневыми оксфордами», торчащими из сумки, впоследствии была обвинена в убийстве Шейлда и помещена под арест, хотя позже ее отпустили за отсутствием улик.

В Москве президент СССР Калинин в своей речи связал имя Шейлда с именем Блэнди и других людей, «погибших на фронте голода». В Симбирске в апреле 1923 года была открыта школа для сирот, посвященная памяти Филиппа Шейлда. Чтобы профинансировать ремонт здания, АРА продавала пустые банки из-под сгущенного молока, мешки из-под муки, бочки и «другой хлам, сопутствующий работе».

Весной, когда Волга оттаяла, она выбросила множество трупов, как это происходило каждую весну вот уже несколько лет. В середине мая среди американцев поднялся большой ажиотаж, когда было обнаружено тело, предположительно принадлежавшее Шейлду: оно соответствовало всем параметрам, за исключением отсутствия шрама в области аппендикса. Это привело к возобновлению звонков в Военное министерство с просьбой прислать стоматологическую карту Шейлда, которую, однако, не удалось найти в Вашингтоне.

АРА все еще ждало публикации официального отчета советской полиции. При существующем положении дел американская общественность исходила из предположения, что Фил Шейлд стал жертвой убийства, связанного с кражей.

ГЛАВА 14. РАССКАЗЫ О КАННИБАЛИЗМЕ

По мере того, как раскрывалась тайна Шейлда, Хаскелл жаловался, что корреспонденты американских газет сообщали неточную информацию. Это было правдой, и все же просмотр вырезок показывает, что ни один из корреспондентов или их редакторов не захотел предположить, что «пропавший вирджинец» мог быть убит, приготовлен и съеден. Поскольку голод прекратился прошлой весной, каннибализм можно смело исключить как возможное объяснение исчезновения Шейлдов.

Когда свирепствовал голод, было много сообщений о так называемом «каннибализме». Этот термин широко применялся как к подлинным случаям каннибализма или антропофагии, которые подразумевали акт варварского убийства, так и к гораздо более распространенным случаям поедания трупов. В русском языке терминология также использовалась несколько двусмысленно, хотя в языке есть два четко описательных слова: людоедство, буквально «поедание людей», и трупоедство, или «поедание трупов». Существует также канихаВство, что означает «каннибализм», но использовалось без разбора как обозначение всех актов трупоедения. «Каннибализм» обычно ассоциируется с какой-либо формой религиозного ритуала, но в российском контексте ничего подобного не было.

Дома, в Штатах, рассказы о каннибализме на Волге подтвердили американцам, что ребята Гувера действительно выполняли задание за пределами «цивилизации». То, что в российской зоне массового голода были многочисленные случаи каннибализма и трупоедения, не вызывает никаких сомнений. Попытка оценить масштабы явления даже приблизительно невозможна, поскольку, несомненно, многие случаи остались нераскрытыми, в то время как часто случалось, что подлинные свидетельства были сильно преувеличены. В ходе рассказа и пересказа истории о похищении трупов, о людоедстве стали сенсацией, тем самым окутав все это отвратительное дело облаком скептицизма.

Весной 1922 года два русских врача провели серьезные исследования по этому вопросу. Одна из них — опубликованная в Уфе брошюра под названием «Ужасная хроника голода (самоубийства и антропофагия)», другая — глава из рукописи книги под названием «Ужасы голода и каннибализма в России, 1921–1922», написанная врачом из Казани, завербованным АРА. Авторы стремились к «научному» анализу, и каждый, похоже, тщательно работал с доступными доказательствами, которые в основном состоят из анекдотов из вторых рук самого ужасного рода, «превосходящих все пределы воображения», по словам одного из них.

Исследование Уфы, автором которого является доктор Л. М. Василевский, рассматривает несколько десятков эпизодов «каннибализма», описанных в советской прессе, и предполагает, что в отдаленной сельской местности было еще много десятков, если не сотен случаев, о которых не сообщалось. Автор казанского исследования, доктор И. А. Виолин, соглашается с тем, что случаи, задокументированные в прессе, составляли лишь малую часть от фактического общего числа. Основываясь на сообщениях прессы и своих собственных наблюдениях и расследованиях, Виолин приводит приблизительные итоги по нескольким голодающим регионам. Например, для Татарской Республики он насчитал 72 случая трупоедения и 223 случая каннибализма; для Башкирской Республики пропорции обратные: 220 случаев трупоедения и 58 случаев каннибализма; для Самарской области соответствующие цифры равны 200 и 60.

Виолин считает, что число очевидцев было намного выше, чем сообщалось, но что люди стали настолько нечувствительными к повторному знакомству с этим ужасным деянием — «мы читали [об этом] с холодным безразличием» — что они больше не сочли нужным привлекать к этому внимание властей. Это было особенно верно в отношении более распространенной практики поедания трупов.

Василевский говорит, что наиболее пострадавшими районами были Уфимская губерния и два печально известных региона Поволжья, Пугачев и Бузулук. В документации АРА нет ничего, что противоречило бы этому утверждению. Василевский сравнивает условия голода 1921 года с условиями предыдущего крупного голода в России, 1891-92 годов, когда зарегистрированных случаев каннибализма и трупоедения было немного. Разница в 1921 году заключалась не только в том, что голод был масштабнее, как географически, так и по количеству пострадавших людей, но и в том, что он начался после того, как годы страданий и жестокости в России привели к «огрубению» людей, невосприимчивости к «кровопусканию» и, следовательно, к удешевлению ценности, придаваемой человеческой жизни.

Третий автор, Юрий Смельницкий из Казани, написал введение к планируемому второму изданию своей книги «На Волге» 1909 года, посвятив ее почти исключительно теме «каннибализма». Он тоже противопоставил два великих голода в новейшей российской истории:

В 1891 году, когда люди, домашние животные страдали от голода, люди умирали тихо… оставаясь людьми до самого последнего.

В 1921-22 годах, когда родители убивали своих детей, а дети убивали своих младших братьев и сестер, поедая мясо сырым и соленым, они, как оказалось, сошли с ума и превратились в зверей.

Большая часть анализа в исследованиях Василевского и Скрипки включает их размышления о психическом состоянии тех, кто совершает эти отвратительные поступки. Василевский пишет о «крайнем безумии» и «крайнем психозе» «трупоеда» и советует судам действовать с должной осмотрительностью. В «Каннибале» он рассматривает совершенно другой случай, хотя ему не удается привести убедительных аргументов в пользу клинической вменяемости и, следовательно, юридической виновности такого типа преступников.

Виолин немного более вдумчив в этом вопросе. Как правило, пишет он, люди, совершающие подобные действия, находятся в «состоянии отчуждения» и не во всех случаях могут быть привлечены к ответственности за свои действия. «Ужасные страдания», вызванные голоданием, серьезно влияют на деятельность мозга, так что «психическое состояние человека, находящегося почти на грани смерти, нельзя считать нормальным». Виолин также посоветовал властям использовать дискриминацию при судебном преследовании лиц, обвиняемых в каннибализме и поедании трупов. Даже случаи, когда матери пожирали детей, могли быть не такими, какими казались. Хотя казалось, что сам «инстинкт материнства», это «святое чувство» было подавлено более сильным инстинктивным побуждением, все же очень часто поступку способствует глубокое, врожденное чувство материнства. Нам известен случай, который наблюдался в Пугачевском уезде Самарской губернии, где мать, желая спасти своих детей от голодной смерти, накормила трех оставшихся у нее младенцев трупом своей 13-летней дочери, которая умерла.

Нам также напоминают о случае, когда слезы ее голодных детей побудили мать покормить их на трупе своего 2-месячного ребенка.

Были также случаи, когда доказательства указывали на наличие определенной формы безумия: например, когда люди начинали с поедания внутренностей трупов, и в случае с женщиной, которая первой приготовила голову трупа. А что делать с мужчиной в Уфимской губернии, который обратился к местным властям с просьбой разрешить убивать собственных детей ради еды?

Еще одним предметом обсуждения является особое поведение каннибала и трупоеда при столкновении с доказательствами его или ее преступления. Виолин утверждает, что большинство трупоедов «глубоко раскаиваются в своих действиях», хотя на самом деле большая часть анекдотических свидетельств АРА изображает преступников безжалостными. Более того, хотя Виолин отвергает идею о том, что в этом действии есть что-то, вызывающее привыкание, в записях АРА есть свидетельства, хотя и собранные ненаучно, которые подтверждают противоположный вывод. В любом случае, два врача отметили, что поеданием трупов, как правило, занимались целыми семьями.

Виолин завершает свое исследование, рекомендуя считать каннибала, в отличие от более психически здорового трупоеда, невменяемым и временно изолировать его в больнице, а не подвергать суровому наказанию. Однако «суровое наказание» требуется в случаях явной преступности; например, для человека, который совершает деяние «с ужасной целью спекуляции», то есть с намерением получить прибыль от продажи мяса.

Несмотря на их желание привлечь иностранную экономическую помощь, не говоря уже о помощи голодающим, большевистские власти не горели желанием подтверждать подобные россказни. В то время, когда они пытались произвести впечатление на мир, что их следует снова приветствовать в сообществе великих наций, образ русских крестьян, поедающих друг друга, вряд ли помог делу. Более того, как русские — или украинцы, или башкиры, или кто там еще — они, естественно, были чувствительны, несмотря на их общепризнанный интернационализм, к тому, как внешний мир относился к их культуре.

Тем не менее, тема не была табуирована в официальной советской прессе. В марте 1922 года Голдер взял московские газеты и прочитал то, что он назвал «трагическими историями о голоде, лишениях и общей деморализации». Отдельные районы России возвращаются не только к первобытному, но и к животному состоянию. Порядочность, самоуважение, чистота и более тонкие чувства, за которые так долго боролось человечество, исчезают, а чисто животные инстинкты вновь заявляют о себе и берут верх». Примерно в то время, когда Голдер писал это, народный комиссар здравоохранения жаловался на страницах «Известий», что советские газеты трактуют каннибализм как «бульварную сенсацию».

Литература АРА содержит множество рассказов из вторых и третьих рук о каннибализме и трупоедении. Некоторые из них присутствуют в документации, претерпевая любые изменения, необходимые в соответствии с местными условиями и особым вкусом кассира.

Саратовский дневник Бабина за февраль-март 1922 года является довольно богатым источником в этом отношении. 14 февраля он повторяет услышанную им историю о том, как было обнаружено, что женщина употребляла в пищу труп своего мужа. Когда местные власти попытались убрать ее, она пришла в неистовство, крича: «Мы его не отдадим, мы съедим его сами, он наш». 20 февраля он пишет: «В Пугачев каждый день привозят бочонки соленого человеческого мяса из отдаленных районов — и конфискуются советскими властями». Два дня спустя он сообщает, что труп сельского фельдшера, ученика врача, был съеден голодающими крестьянами: «Он был крупным, дородным мужчиной, и его пациенты не хотели, чтобы он пропал даром, когда умрет по той или иной причине». В той же записи он рассказывает, что коллеге местного врача «довелось отведать человеческой плоти». Он попал в снежную бурю недалеко от Новоузенска и, доведенный до грани голодной смерти, был вынужден употреблять части человеческих трупов, чтобы остаться в живых. «Доктор заявил, что худшей частью этого опыта была непреодолимая и неприятная тяга, которую он и его спутник приобрели к человеческой плоти».

На следующий день Бабайн замечает об этой «особой жажде», о том, как люди «не остановятся ни перед чем», чтобы еще раз отведать человеческой плоти. Анна Луиза Стронг слышала, как кто-то цитировал другого человека, который на вопрос, нравится ли ему вкус человеческого мяса, ответил: «Вполне: много соли не нужно».

Есть несколько историй о том, что властям приходилось сдерживать трупоедов, особенно на кладбищах. Среди трупов, сваленных в кучи на кладбищах, неизбежно попадались частично съеденные. Обычно это можно было отнести к действиям волков или собак, пока они все не были съедены. Однако в районах, где наблюдался самый сильный голод, виновниками иногда были люди. Доктор Виолин описывает сцену на кладбище, где двенадцать человек выкопали труп мужчины, недавно умершего от инфекционной болезни, и ели плоть «совсем сырой на месте».

Бабин рассказывает в своем дневнике, что в Пугачеве коммунистический чиновник показывал американскому работнику по оказанию помощи сарай, в котором лежали окоченевшие семьдесят пять тел: «Он плакал («Коммунист плакал», — повторил мой информатор), когда сказал, что жители деревни приходили и умоляли его на коленях и целовали ему руки, чтобы он позволил им забрать трупы — для употребления в пищу».

К северу, в Симбирске, было меньше подтвержденных случаев каннибализма, но распространявшиеся неподтвержденные сообщения были такими же ужасными. Профессор российского университета, работающий на АРА, вспоминает, что, начиная с ноября 1921 года, мы слышали истории о каннибализме; в декабре такие истории участились и оказались правдой. Семьи убивали и пожирали отцов, дедушек и детей. Ужасные слухи о сосисках, приготовленных из человеческих трупов (техническим выражением было «измельченных до состояния сосисок»), хотя и опровергались официально (тюрьма за их публичное повторение), были обычным явлением. На рынке среди грубых торговок, ругающихся друг с другом, можно было услышать угрозы сделать сосиски из человека, которому не повезло вызвать гнев у ее собеседника.

Мотив колбасы был довольно распространенным. Он фигурирует в истории, которая получила широкое распространение в АРА, а именно в истории о персе. Чаще всего это происходит в Оренбурге и начинается у руин сгоревшего почтового отделения, где в декабре 1921 года была найдена отрубленная человеческая голова. Полицейское расследование приводит к аресту убийцы, который объясняет, что убил своего друга и уносил тело в мешке, но, обнаружив, что груз слишком тяжелый, решил снять с себя ношу с головой. Остальные части трупа он продал на рынке владельцу небольшого ресторана, персу. После ареста двух мужчин местный департамент здравоохранения развесил по городу объявления, запрещающие продажу «фрикаделек, котлет и всех видов мясных пюре».

Флеминг, который какое-то время находился в Самаре, рассказал очень похожую историю в мемуарах, написанных вскоре после миссии. В этой версии ему рассказал «доктор Иванофф, «врач, отвечающий за медицинские принадлежности АРА в деревне Сызрань, детали почти те же, за исключением того, что владелец ресторана не идентифицирован как перс, а управление здравоохранения в конечном итоге запрещает продажу телячьих котлет. Котлеты из телятины? Либо была упущена важная часть истории, либо кто-то подставил молодого Флеминга.

Когда похожая история прокатилась по Саратовской губернии осенью 1921 года, Чарли Вейл вспоминает, что «Внезапно мы стали заядлыми вегетарианцами, если только не могли найти тощую корову или даже лошадь с копытами».

Из дневника одного из американцев из Оренбурга можно почерпнуть такую информацию: в случаях поедания трупов «наказание, применяемое к нарушителям, заключалось в заключении в тюрьму, а затем о них забывали, пока они не умирали от голода».

АРА не знала, как поступить с такой новой и неудобной темой. Компания старательно дистанцировалась от разрозненных слухов о каннибализме, которые начали появляться в западных газетах осенью 1921 года. Поскольку наступила зима и о случаях сообщалось как о факте в советской прессе, АРА отказалось проверять какие-либо из них. 4 февраля 1922 года Лэптон Уилкинсон, который занимался рекламой на Спиридоновке, 30, телеграфировал в лондонский офис, что у московской штаб-квартиры «нет прямых доказательств каннибализма от американских следователей, и я думаю, что если этот материал будет передан прессе, его следует предложить им за то, чего стоят их рассказы». То есть «следует тщательно избегать любых намеков на то, что Американская администрация помощи ручается за существование каннибализма». Российское подразделение не хотело, чтобы его обвинили в придании сенсационности истории о каннибализме. Очевидцы-неамериканцы, какими бы надежными они ни были, были неадекватны.

Поэтому рекламщикам Уилкинсона, Биллу Гарнеру и Гарри Гилкризу, было сказано быть начеку. В Уфе Келли нашел «Поиски историй о каннибалах» Гарнера забавными: «Они у нас есть, но они не будут говорить для публикации». В любом случае, Гилкриз нанес удар первым. Путешествуя по Казанскому району, он получил косвенные доказательства поедания трупов. В одной из своих телеграмм в Москву он рассказал об интервью, которое у него было с мужчиной, который съел своего ребенка и в присутствии своей умирающей жены сказал: «Я съем ее завтра, она слишком слаба, чтобы протестовать, и может только ворчать». Уилкинсон телеграфировал в Нью-Йорк: «Гилкриз без конца слышит истории о каннибалах, он четвертый ответственный американец, который полностью убежден, что в полевых условиях прямых американских доказательств до сих пор не существует».

Уилкинсон позже утверждал, что нью-йоркская и лондонская штаб-квартиры АРА и московские корреспонденты газеты, с которыми он обсуждал эту тему в феврале, были «все согласны с тем, что тема была настолько ужасной и настолько нетипичной для общих условий на Волге, что выпускать пресс-релизы об этом вводило в заблуждение. Поэтому мы ограничились простым заявлением о том, что, насколько мы смогли узнать, каннибализм действительно существовал в очень разных случаях».

В результате произошла своего рода запоздалая реакция, и «история» с каннибализмом набрала обороты за пределами России весной 1922 года, когда число реальных случаев, вероятно, пошло на спад. В апреле в депеше агентства Рейтер из Ревеля сообщалось о голодных бунтах в Самаре и высказывалось предположение, что сотрудник АРА стал жертвой каннибалов; так, 21 апреля все парижские газеты опубликовали статью о том, что американский руководитель в Самаре, неназванный Уилл Шафрот, был убит, а его труп приготовлен и съеден каннибалами, сенсацию, которую АРА отвергла как «абсолютно нелепую».

После того, как в мае «Нью-Йорк таймс» опубликовала еще одну статью о русском каннибализме, Уилкинсон написал письмо Бейкеру в Нью-Йорк, в котором признал, что было ошибкой преуменьшать значение этого вопроса прошлой зимой. Если бы АРА решил привлечь репортеров к этой истории с самого начала, как он теперь понял, к весне все закончилось бы само собой. «Старый неумолимый закон о том, что новости нельзя замалчивать, и что временно замалчиваемые новости повышают интерес, когда они, наконец, выходят наружу, — это то, о чем мы должны помнить. Я сам беру на себя вину за содействие в мягком распространении новостей о каннибалах прошлой зимой, и я не думаю, что ущерб от нынешнего всплывающего окна со старыми новостями очень велик».

В этой докладной записке Уилкинсон предположил, что большевики использовали сообщения о каннибализме, чтобы привлечь сочувствующее внимание Запада к бедственному положению России. Он высказал подозрение, что недавняя вспышка новых историй была частью попытки Москвы оказать давление на АРА, чтобы она осталась в России еще на год.

Тем временем Бейкер отправил в отдел прессы на Бродвее, 42 меморандум, содержащий рекомендации по превентивной рекламе. Бейкер оправдал действия АРА в связи со «спорадическими», «эпизодическими» случаями каннибализма, имевшими место в России прошлой зимой. АРА не предоставило своих доказательств, «потому что в каждом отчете указывалось, что местное население было шокировано и что лица, практикующие каннибализм, обладали слабым интеллектом и были наказаны или полностью подвергнуты остракизму». И, кроме того, прибытие американской кукурузы «казалось бы, устранило шокирующие сцены».

С целью свести на нет любые попытки советского союза политически использовать этот вопрос, Бейкер указал, что нынешняя ситуация на самом деле не могла бы быть такой ужасной, если бы Советы в период, о котором сообщалось, не тратили ни одного из своих золотых запасов на закупки продовольствия за пределами страны и не решили потратить что-либо из почти 100 000 000 долларов в драгоценных металлах и камнях, которые они, по-видимому, вывезли из российских церквей: «Это сокровище скоплено в Кремле или накапливается как можно быстрее».

Когда Келли вернулся в Соединенные Штаты после ухода из миссии АРА летом 1922 года, он тоже понял, что часть ответственности за то, что история о каннибализме отказывалась прекращаться, лежит на АРА. Он указал на это в газетной статье, опубликованной в то время, в которой он писал, что «АРА взяла за правило смягчать «ужастики» в своей рекламе, опасаясь быть обвиненной в преувеличении». Пока что, хотя «Истории о каннибализме напрягают доверчивый современный слух», в голодающей России было много случаев. Ссылаясь на полицейскую фотографию вареной человеческой головы, которую он однажды видел, Келли сообщил читателям, что это явление «распространено в малонаселенных регионах, удаленных от любых железных дорог, куда не распространяется контроль правительства и полиции. Я слышал, что дети были довольно распространенными жертвами, их убивали и съедали матери, сошедшие с ума от голода». Как человек, который служил в далекой Уфе и потратил значительное время на поездки по этому району, Келли мог утверждать, что говорит с определенным авторитетом: «Лично я не сомневаюсь, что прошлой зимой и весной произошли тысячи случаев каннибализма. Советское правительство применяло суровые меры наказания к тем, кто был пойман на этой мерзости. Они очень мало говорили об этом американцам, чувствуя, что это было отражением их цивилизации».

В злополучной Пугачевской области один американец сообщил, что каннибализм «становится более или менее опасным для властей». Другой американец принес свои рассказы ужасов из «Пугачева» в штаб-квартиру в Саратове, где Рассел Кобб только что сел ужинать, а вместо этого его уши были забиты описанием детских черепов с оторванными верхушками и отсутствующими мозгами. Кобб отреагировал бурно: «Я знаю, что это могло быть правдой, но я встал и назвал его всеми именами в мире. Любой, кто пробыл здесь сколько угодно времени, позволяет каждому американцу узнать эти истории самостоятельно. Мы должны поговорить друг с другом о чем-то другом».

Некоторые из наиболее убедительных свидетельств АРА о каннибализме и трупоедении поступили из Самары, где Шафрот увидел достаточно косвенных свидетельств, чтобы сделать вывод, что это явление в провинции было «частым». В январе 1922 года он телеграфировал в Москву, что тело русского, недавно умершего от тифа, было выкопано и съедено «какими-то умирающими от голода людьми». Шафрот использовал этот эпизод, чтобы подразнить отдел снабжения: «Мы призываем вас принять все возможные меры, чтобы на нашем складе в Пугачевском уезде, где расположен этот город, снова не закончились продукты».

В самом городе Самара были закрыты десять мясных лавок за продажу человеческого мяса. Шафрот рассказывает, что он лично беседовал с признанными каннибалами в самарских тюрьмах. Поскольку западным журналистам доступны подобные доказательства, Шафрот счел «любопытным отражением человеческой доверчивости то, что газеты отказываются печатать реальные факты о каннибализме… по той причине, что они сочли их невероятными, но в полной мере раскрыли нелепые слухи» — имеется в виду сильно преувеличенное сообщение о его смерти от рук каннибалов.

Генри Вулф провел несколько недель по следу каннибала. Он был в инспекционной поездке по Самарской губернии в марте 1922 года, когда власти Мелекесского уезда предоставили ему то, что он назвал «определенной информацией о каннибализме». Кажется, отец убил и съел двух своих маленьких детей; позже, как сообщили Вулфу, он признался, что «детское мясо было слаще свинины». Но «определенная информация» Вулфа, по-видимому, не включала никаких неопровержимых физических доказательств. Он настаивал, пообещав своим начальникам попытаться осмотреть частично неповрежденный труп, который, как ему сказали, был обнаружен в соседнем городе: «Если его можно будет увидеть, возможно, это будет ценной информацией для АРА».

В конце концов Вулф нашел то, что искал. В архиве АРА есть фотография, на которой он стоит в позе среди ряда из пяти местных жителей, с культурной внешностью, одетых в русскую зимнюю одежду. Перед ними, на деревянной доске, лежит мрачное свидетельство, которое, похоже, состоит по меньшей мере из двух человеческих голов и руки.

После просмотра десятков фотографий АРА, на которых изображены гротескные трупы, скрученные во всевозможные формы, и, что еще хуже, едва живые скелеты, фотография Вулфа не шокирует. Любопытно, что привлекает внимание фигура самого одинокого американца, одетого в плащ и шляпу с полями, со сложенными перед собой руками в кожаных перчатках. Он выглядит так, словно попал на съемочную площадку фильма ужасов. Его лицо ничего не выражает; одно его неуместное присутствие наводит на мысль, что произошло что-то ужасно важное.

Неясно, были ли виновные в этом конкретном деянии задержаны — или на самом деле сфотографированы, поскольку некоторых преступников заставляли сидеть перед камерой в присутствии того, что осталось от их жертв. На одном из таких изображений местный чиновник с ручкой и бумагой в руках и суровым выражением лица сидит среди полудюжины преступников, делая вид, что делает заявление для протокола. На переднем плане лежат различные части человеческих трупов, а одну из обвиняемых заставляют сидеть с чем-то отрезанным на коленях. Эта сцена снята на фоне холста, нарисованного в виде облачного пейзажа. Взгляд субъектов прикован к камере, вероятно, это первое, с чем они сталкиваются. Кажется, что они съеживаются перед ней. Возможно, они думают, что их вот-вот казнят за их преступление, и что это странное приспособление перед ними было использовано для выполнения задачи. Или, может быть, они просто не осознают серьезности своего положения: глядя в их лица, без проблем соглашаешься с теми, кто утверждает о безумии трупоедов.

В Москве не было каннибалов, но это не помешало работающим там сотрудникам по оказанию помощи развлекать друг друга анекдотами, связанными с каннибализмом. Самая читаемая из них, возможно, не совсем апокрифична. В ней рассказывается о молодом враче иностранного происхождения — обычно американце, — который однажды поздно вечером провожает русскую балерину домой из Большого театра. Из-за поднявшейся метели и того, что доктора бросили на дрожках, балерина и ее мать приглашают его переночевать. Он удаляется в комнату для гостей и закрывает за собой дверь, после чего слышит щелчок замка и подозревает неприятности. При свете лампы он видит, что в его шкафу лежит труп. Он пытается сбежать, но обнаруживает, что в его комнате есть фальшивое окно. Понимая, что происходит, и не желая быть перемолотым в фарш каким-нибудь хитроумным ресторатором, умный американец прячет труп под одеялом, а сам прячется под кроватью.

Посреди ночи балерина и мать прокрадываются в комнату и наносят «смертельный» удар тому, кого они считают молодым американцем, спящим на кровати. После обмена словесными выражениями удовлетворения по поводу того, что поймали еще одного, эти двое заканчивают на этом, оставляя дверь незапертой, что позволяет потенциальной жертве совершить побег.

Хаскелл повторяет эту историю в своих мемуарах, хотя в его версии мотивом является не каннибализм, а простое ограбление. Он представляет ее просто как самую занимательную из историй, «историю приза». Однако в рассказе он с теплотой относится к своей теме, и к концу рассказа мы читаем, что «быстрое и безоговорочное смертное наказание» балерины и ее матери «должно быть занесено в кредитную часть советской бухгалтерской книги».

В этих же мемуарах Хаскелл вспоминает еще одно любимое произведение АРА: слух о том, что в Оренбурге с наступлением темноты пешеходы ходят только посередине дороги, поскольку в этом городе каннибалы набрасывают лассо на своих жертв из окон второго этажа. Должно быть, у какого-нибудь молодого американца, готовящегося отправиться на задание в Оренбург, от этого по спине побежали мурашки.

Отец Эдмунд Уолш, глава Национального совета католического благосостояния, связанного с АРА, пробыл в Москве всего три недели, когда 16 апреля 1922 года записал в своем дневнике «Краткое изложение услышанного и увиденного». Среди того, что он услышал, были:

5. Балерина, приглашающая американца проводить ее домой — комната матери — фальшивое окно — шкаф — и тела — побег.

6. Оренбург — трюк с лассо!

В Симбирске жертвам не набрасывали лассо, поэтому в случае с Филом Шейлдом такая возможность никогда не рассматривалась. Фактически, к тому времени, когда Шейлд исчез в октябре 1922 года, голод стал историей, а слухи о каннибализме прекратились за несколько месяцев до этого. На втором году миссии АРА могла позволить себе занять гораздо более спокойное отношение к некогда запретной теме, как в пресс-релизе о Луи Лэнди, только что вернувшемся со службы в Пугачеве. Цитируются слова Лэнди, описанного как обладатель дородного телосложения: «Ну и дела! Когда я гулял по улицам Пугачева, мне казалось, что я слышу, как каннибалы причмокивают губами».

Очарование сохранялось до конца. Весной 1923 года в Симбирске, когда американцы готовились покинуть Россию и занимались приведением в порядок своих документов, из окружного штаба начальникам подрайонов было направлено письмо с инструкцией сохранять все письменные документы, «имеющие историческое значение, такие как доказанные случаи каннибализма и т. д.»..

ГЛАВА 15. «ПОЛЕТ ЛЕТУНА»

Созерцая этот пейзаж разрухи, страданий, тифа, бандитизма и каннибализма, мужчины АРА могут фантазировать о том, как овладеют своим враждебным окружением, читая о великих исследователях или бесстрашных воинах. Или они могли бы обратиться к «Рекорду русского подразделения» и проследить за дерзкими подвигами своего собственного Джона Фоя.

В российской миссии Фой был известен своими экстраординарными экспедициями в зону массового голода, предпринятыми на его самодельном «фливере». На этот раз свободные превосходные степени в пресс-релизах АРА и образный репортаж о «Записи», кажется, почти соответствуют реальности.

Прошлое Фоя точно соответствует образу искателя приключений из АРА. Говорят, что он из Вашингтона и Коннектикута — одного места происхождения было бы недостаточно — в первые недели Великой войны он вступил в Иностранный легион в качестве летчика. Он был несколько раз сбит, получил множество наград и закончил войну лейтенантом. Впоследствии Фой некоторое время работал в Армении в организации «Ближневосточная помощь», где, вероятно, впервые привлек внимание Хаскелла, а затем служил в офисе консула США в Константинополе. Он был нанят в российское подразделение в качестве «механика-водителя» — два таланта, на которые он продолжал сильно полагаться после своего повышения и назначения в Царицынский округ в качестве разъездного инспектора.

Это было незадолго до того, как Фой сделал себе имя в округе благодаря своему безрассудству, разъезжая на Ford по изолированным районам, где бродили только верблюды, в одиночку вступая в бой с бандитами и разбойниками с большой дороги и снова и снова используя свою замечательную находчивость, чтобы вернуть к жизни свой фирменный автомобиль flivver. Коллега совершенно серьезно написал, что о приключениях Фоя «можно было бы написать целый том».

Фой уже становился объектом внимания всей миссии, когда в декабре 1921 года при минусовой температуре отправился в стремительное организационное турне по нижним районам округа. Его коллеги сообщили «Russian Unit Record», что «мистер Фой бродит по степям на юге на потрепанном «Форде», который нам прислала Москва. Мы ожидаем мистера Фой вернется через несколько дней, но мы не ожидаем появления Ford». На самом деле, больше, чем Ford, практически не смог вернуться.

Фой отправился в поездку без переводчика, и нетрудно представить, почему подходящие кандидаты не пожелали предложить свои услуги. Однако по пути был найден доброволец, молодой человек, который выучил английский на скотных дворах Чикаго и который по какой-то причине настаивал на том, чтобы называть Фоя «Стив», что, как было сказано, было «серьезным ударом по достоинству Фоя».

Путешествие оказалось насыщенным. «Рекорд» сообщает о Фое, что «сорок пять бандитов пытались устроить на него засаду, но «Форд» был слишком маневренным, и он ускользнул от них, пересекая участок местности, где лошади не могли за ним уследить». По пути группа солдат Красной армии открыла по нему огонь, и на это приветствие он ответил своим кольтом 45-го калибра.

Flivver, бывшая армейская машина в Кобленце, которую Фой называл «Генри», сломалась в пустынной местности, и Фой и его спутник на два дня остались без воды, за исключением той, которую они могли добыть из радиатора. К нам подъехал несчастный товарищ на верблюде, и Фой под дулом пистолета убедил его оттащить транспортное средство в ближайшую деревню. На обратном пути, когда «Форд», очевидно, кашлял и хрипел в полной ярости, Фой был остановлен группой солдат Красной Армии, чей старший офицер обвинил его в том, что он спрятал пулемет в своем двигателе.

Из этой поездки были извлечены некоторые ценные уроки, и по возвращении Фой начал снаряжать летуна для работы в пустыне, ставя своей целью полную самодостаточность. К этому времени репутация Фоя как мастера по ремонту была уже прочно укреплена. Однажды ему было поручено отправиться по железной дороге в Новороссийск, Черноморский порт, из которого Царицын получал припасы, и сопроводить два поезда с продовольствием АРА обратно в район. По пути вниз паровоз, тянувший поезд Фоя, отказал, машинист определил, что сломанный клапан и сгоревший подшипник невозможно починить до прибытия следующего поезда на Новороссийск. Однако это не так, потому что Фой показал этому человеку, как производить соответствующий ремонт, и немного погодя поезд смог возобновить свое движение.

Обратная поездка также представляла свои трудности, поскольку чиновники на каждой станции, естественно, с подозрением смотрели на два грузовых поезда под управлением американца без документов: Фой покинул Царицын с пустыми руками, не позаботившись подождать, пока будут получены соответствующие правительственные распоряжения. Ему не только удавалось с разговорами проходить каждый такой контрольно-пропускной пункт — если при этом присутствовал переводчик, об этом не упоминается, — но и по пути следования он собрал несколько железнодорожных вагонов с припасами АРА, которые были оставлены на подъездных путях.

Новороссийский подвиг Фоя вызвал зависть у каждого спасателя, которому когда-либо приходилось долгие часы простаивать в каком-нибудь холодном, мерзко пахнущем железнодорожном вагоне, оставленном на милость незадачливых или подозрительных правительственных чиновников.

Главной доработкой flivver, выполненной с помощью только разводного ключа и топорика, было создание большого торпедообразного корпуса, вся задняя половина которого служила бензобаком вместимостью одиннадцать пудов, или 440 фунтов. Теоретически это позволяло машине проезжать восемьсот миль без дозаправки. Спереди Фой установил деревянную имитацию пулемета, модификацию, возможно, навеянную его более ранними встречами с Красной Армией. Визуально эффект был назван «разрушительным», особенно на верблюдах.

Переделанный flivver, оказывается, был почти поглощен могучей Волгой. Холодным и снежным мартом 1922 года Фой использовал замерзшую реку для инспекционных поездок на автомобиле. Однажды он заехал в штаб-квартиру в Царицыне во время одной из своих остановок для заправки топливом и припасами. По словам товарища по раздаче, такие визиты были нечастыми: «Он живет с крестьянами выше по реке. Мы редко его видим. Время от времени он заходит перекусить, заправиться, выкурить несколько сигарет и снова уходит».

Снова отключено, но на этот раз ненадолго. Сотрудники АРА, вышедшие на улицу, чтобы понаблюдать за очередным полетом самолета, были поражены, увидев, как Фой, переводчик и «жестяная Лиззи» исчезли на полпути через реку. Мужчины и их машина провалились в большую рыболовную яму, и только огромный корпус flivver не позволил ему провалиться под лед. Фой спас своего переводчика, который, как говорят, «чуть не утонул», а затем «начал ругаться на своем лучшем русском». Согласно рассказу, было нанято около сотни быков, чтобы вытащить плавучку на берег и перетащить ее обратно в город.

Машина Фоя, похоже, была при смерти. Все цилиндры были треснуты, как и бензобак, а радиатор отвалился. В официальном отчете из Царицына говорится, что «двигатель завис и сразу же взорвался». Это была действительно работа для Фоя. Он в кратчайшие сроки «подлатал» двигатель, и, согласно «Отчету российского подразделения», «Несколько часов работы с проволочной сеткой, глиной и некоторыми другими деталями снова поставили машину на ноги». Фой был готов возобновить путешествие. Не то что его донельзя перепуганный переводчик, который наотрез отказался снова путешествовать с «Мистером Фоем». «Итак, Фой отправился без него обратно на «Волгу» в ночь».

С приближением лета наш герой, ныне старший инспектор Фой, был готов к самому сложному испытанию: проезду на flivver через калмыцкую степь на юго-восток, в направлении Каспийского моря, в страну, «где раньше не бывала ни одна машина». Расстояние по степи составляло более шестисот миль. Предыдущие автомобилисты заявляли, что путешествие на автомобиле по этому «морю суши» невозможно из-за солончаков, похожих на зыбучие пески, а также из-за бандитов, которые охотились на караваны верблюдов. Но поступило сообщение о неурожае в регионе, что потребовало инспекционной поездки, поэтому в мае «Mr. Фой решил попытаться сделать невозможное».

Путешествие заняло шесть дней. В пресс-релизе АРА говорится, что в какой-то момент flivver застрял в солончаке, и его пришлось вытаскивать верблюдами. Говорят, что Фой столкнулся с «большой бандой политических бандитов, которые проявили себя полностью дружелюбными ко всем американцам и которые однажды одолжили мистеру Фою технику для ремонта его автомобиля». Когда приблизилась небольшая группа грабителей, он попытался перехитрить их из своего имитационного пулемета, а когда это не удалось, он умчался прочь. И он творил обычные чудеса со своей «Лиззи ручной работы»:

У него сломалась передняя рессора, и мистеру Фою пришлось купить российскую машину, чтобы приобрести другую. У него исчезли основные подшипники, и он сделал для него другие из свинцовой трубы, которую нашел в раковине старого дома. Его задние шины были проколоты, и последние 250 верст он пробежал на покрышках, набитых песком, что, по словам мистера Фоя, является отличной заменой. Сломался ремень сцепления, и он заменил его морским ремнем. Наконец, у него кончилась вся смазка, последние несколько миль он проехал с салом в двигателе.

Самолет въехал в Царицын, «издал слабый извиняющийся кашель и замер.

Поездка была совершена».

Этого «довольно странного человека», как назвал его Куинн, не пугали ни бандиты, ни Боло, ни солдаты, ни вши, ни волки, ни стихия, и ему не мешали сложности русского языка, он был абсолютным индивидуалистом АРА. Более того, никогда нельзя было сказать, что Джон Фой боялся за свои штаны.

По пути он проинспектировал около полутора тысяч кухонь и в процессе, по словам его начальника в Царицыне, благодаря своей изобретательности и предприимчивости «сумел внушить тем, кто получал помощь, американский характер нашего предприятия».

Тем не менее, даже когда «Russian Unit Record» рассказывал о подвигах Фоя, его врач в Царицыне Джордж Корник отмечал физические потери, понесенные в результате его безрассудных приключений. После знаменитого перелета через калмыцкую степь Корник понял, что игра окончена.

В июле он написал начальнику медицинского отдела в Москве о своем пациенте. Он охарактеризовал Фоя как «человека, который не останавливается ни перед чем, какими бы большими ни были трудности, и я могу с уверенностью сказать, что он преодолел территорию, на которую мало у кого другого хватило бы мужества». Но Корник заметил за предыдущие несколько недель, что у Фоя появился постоянный кашель, он похудел и казался «очень подавленным духом». После экспедиции в калмыцкую степь ему «определенно стало хуже», он жаловался на «вялость, потерю веса, ночную потливость и хронический кашель». «Медицинское обследование не выявило определенной патологии в грудной клетке, но есть предположение об усилении голосовых и тактильных ощущений, с легким шепотом грудных мышц на обеих вершинах, более выраженным слева в надлопаточной и подключичной областях».

«Бесстрашный летун из Царицына», в конце концов, был человеком.

Корник описал нервный стресс, связанный с работой Фоя, и посоветовал немедленно уйти в отпуск; в противном случае был вероятен «очень определенный и серьезный нервный срыв»: «Я не чувствую себя вправе в дальнейшем подвергать его этим трудностям».

С самого Фоя было достаточно. На обратном пути из Астрахани он отправил отчет окружному надзирателю Дорси Стивенсу, который закончил на трезвой ноте:

Что ж, шеф, я по горло сыт этим «Русски Трэвел» и попытками управлять «Фордом» на проволоке и гвоздях. Пожалуйста, пришлите в Москву четыре внутренние трубки, одну перемычку и один новый шатун в комплекте.

Ничего смешного сообщить не могу, только у меня болит голова и мне нужна поездка в Париж.

В другом месте Корник сообщает, что Фой сломал правую руку в автомобильной аварии в январе, в результате чего у него «были как неприятные деформации, так и заметные нарушения функций». Кость должна была быть хирургически переломлена и вправлена, операция, «не считающаяся разумной в условиях, существующих в России». В любом случае, не было ничего, что можно было бы исправить с помощью гаечного ключа и топора, а запасные части нельзя было изготовить импровизированно.

Стивенс объявил его «в очень плохой форме». Тем не менее, до самого конца «Russian Unit Record» вел игру, сообщив, что Фой не смог найти желающих заключить пари на то, что он сможет обогнать Riga express, что дало поезду часовую фору.

ГЛАВА 16. РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Члены АРА любили повторять фразу шефа Сирила Куинна о том, что жизнь в русской миссии — это не только «кегли и пиво». Но, несмотря на долгие, трудные дни работы по оказанию помощи голодающим, документация ясно показывает, что была возможность для проведения досуга того или иного рода. Как и в случае с организацией помощи, способы развлечения американца значительно различались в зависимости от того, где он находился. По огромному разнообразию ни одно место не могло сравниться с Москвой, хотя первые американцы, прибывшие туда в августе 1921 года, вряд ли были в восторге от социальных возможностей. Когда АРА появилась на сцене, общественная жизнь столицы все еще выходила из своего военного коммунистического ступора. Ребята Гувера имели тенденцию сравнивать каждую европейскую столицу с Парижем, а Москва не была Парижем. Также это не соответствовало романтическим образам старой России, которые некоторые мужчины, похоже, привезли с собой, несмотря на зловещие истории, которые они годами слышали о повседневной жизни в стране боло.

Элвин Блумквист — один из примеров. В конце миссии он вдумчиво рассказал о своих собственных ожиданиях от поездки на открытке и о том, с чем он столкнулся по прибытии осенью 1921 года:

Кто, по незнанию, не представлял Москву так, как я, исходя из знаний, почерпнутых из романов и гравюр на дереве в «Географии начальной школы»: город одетых в меха леди и джентльменов, уверенно едущих в санях, запряженных чистокровными лошадьми, украшенными колокольчиками; город смеха и веселья, местных танцев и приятных костюмов — всего того, что дали жизнь и богатство? Но меня везли по другой Москве — городу грязной слякоти, разрушенных домов, пустынных переулков, разграбленных магазинов, продавцов спичек, семечек, селедки и хлеба; едва движущихся трамваев, тряпья и нищеты.

Российские и иностранные свидетели с поразительным единодушием фиксируют внезапное появление весной и летом 1921 года кондитерских, буквально в каждом квартале, обслуживающих грозных русских сладкоежек. Без сомнения, если бы Блумквист смог увидеть состояние Москвы всего несколькими месяцами ранее, он бы заметил заметные изменения к августу. Различные торговцы могли показаться не сорняками, а цветами ранней весны. Все зависело от точки отсчета. Даже год спустя вновь прибывшие американцы будут описывать Москву своим родным как город нищеты.

Тем не менее, фактом было то, что в конце лета 1921 года большинство витрин московских магазинов все еще были заколочены. Что касается «развлечений», то там был всего один ресторан — первый, открытый с начала НЭПа, — расположенный на Арбате, недалеко от штаб-квартиры АРА. Чайлдс, проезжавший мимо по пути в Казань, сравнил ее с «оазисом в этом городе мертвых душ». С наступлением осени произошло расширение экономической свободы, и когда москвичи убедились, что НЭП на самом деле не был какой-то новой уловкой большевиков, улицы Москвы преобразились с быстротой, которая поразила всех, кто отлучился от нее всего на несколько недель. Это произошло и в других местах, особенно в Петрограде, но в большинстве других мест возрождение произошло менее драматично.

Начали открываться магазины; рынки и базарчики, которые вели небогатое существование в черные годы, теперь были оживлены суматохой покупок и продаж; появилось множество ресторанов и кафе-шантанов, в которых вскоре стали подавать вино и, нелегально, но совершенно открыто, водку; театры вновь открылись до отказа. Везде шла реконструкция. Эдуард Эррио, тогдашний мэр Лиона, посетил Москву с визитом и назвал ее «городом строительных лесов». Для слуха американского репортера «Звук молотка заглушил треск винтовок палача».

Блумквист отсутствовал в столице больше года, и по возвращении едва узнал это место:

В конце декабря 1921 года Москва произвела на меня впечатление умирающего города; в феврале 1923 года, когда я посетил ее в следующий раз, как сошедший с ума мегаполис — истеричный, спешащий Бог знает куда, искусственный, стремящийся только опередить какую-то невидимую преследующую и разрушительную силу. В 1921 году жизнь Ивана Ситизена была тесно связана с черным хлебом; в 1923 году жизнь Исаака Ситизена была тесно связана с сигарами Corona, французским шампанским, вестфальской ветчиной, автомобилями Packard и тому подобными предметами роскоши — если у кого-то была цена.

Это должна была быть самая крайняя фаза НЭПа, которая продлится всего несколько месяцев и закончится, как только советское руководство переведет дух и положит конец отступлению. То, что продолжительность его существования примерно соответствовала пребыванию АРА в Советской России, было в основном совпадением, хотя впоследствии американское присутствие в сознании россиян будет ассоциироваться с этим оргиастическим началом НЭПа.

Некоторые ассоциации были вполне осязаемыми. В Петрограде это было казино под названием «Сплендид Палас», описанное Голдером как Монте-Карло бывшей российской столицы. Местные жители окрестили его «АРА Palace», поскольку определенный процент от выигрыша использовался для погашения обязательств местного правительства перед АРА.

«Сплендид Палас» не был аномалией. Испытывая нехватку наличных, необходимых для оплаты своих счетов, советское государство занялось азартными играми в Петрограде и Москве, открыв казино и получая большой процент прибыли. Эта связь привела к одному из самых щекотливых московских скандалов, произошедших за время пребывания АРА в России, тем более что в нем была замешана глава советского комитета по борьбе с голодом мадам Каменева, которая оказалась сестрой Троцкого и женой Льва Каменева. В дополнение к своим обязанностям в Политбюро Каменев руководил Москвой. Как рассказывает историю американский журналист Сэм Спирэк, Каменева, которую он называет «второй Екатериной Великой», взяла под свое крыло некоего Михаила Разумного, описанного как «красивый молодой актер с отточенными манерами и острым умом». Разумный покинул Россию во время Революции. Вернувшись после введения НЭПа, он захватил подвальный театр, в котором когда-то размещался «Шов Сурис» Балиева, и основал там «Кривой Джимми», кабаре для новоиспеченных богачей.

Разумный привлек внимание Каменевой, которая, похоже, превратила себя в своего рода покровителя популярного искусства. Он предположил ей, что ее деятельность по оказанию помощи голодающим могла бы принести пользу от открытия в Москве нескольких игорных заведений, которыми он предложил взять управление на себя. По словам Спивака, Каменева продала идею своему мужу, и вскоре были открыты три казино. Одним из таких заведений было Монако, где обслуживающий персонал носил синие брюки и красные мундиры с золотыми пуговицами; другой назывался Эрмитаж, где крупье были одеты во фраки старого режима. Гости пили вино и водку и пытались попытать счастья в chemin de fer и рулетке. Спивак описывает клиентуру как «спекулянтов, карманников, опустившуюся буржуазию, наркоманов, проституток и бывших графинь».

Таким образом, старый и новый режимы нашли общий язык в городском преступном мире ничем не сдерживаемых спекуляций. Игра для Разумного закончилась, когда ЧК обнаружила, что он потихоньку снял для себя около десяти триллионов рублей, или около 100 000 долларов, часть из которых в иностранной валюте. Его посадили в тюрьму, а Каменева была шокирована.

Спивак сообщает нам, что в Петрограде «Красный преступный мир» был еще более обширным, по крайней мере вначале, чего и следовало ожидать от старой имперской столицы. То, что происходило в колыбели советского коммунизма, сообщает Спивак, «по сравнению с этим наша вырезка показалась святыней. Все, что сделал Петроградский Совет, — это захватил царский преступный мир и управлял им, точно так же, как Советы захватили царскую Охрану и превратили ее в ЧЕКА».

Монополия Петроградского совета на vice — его «Трест вина, женщин и песен» — была сосредоточена в трех казино и вдвое большем количестве ресторанов, в которых помимо подачи еды устраивались музыкальные и другие развлечения. Глава одного казино назвал его посетителей «отбросами общества», хотя и добавил: «Правительству нужны деньги». С другой стороны, сами заведения не прошли бы проверку в дореволюционной России. Чайлдс свидетельствует, основываясь на нескольких неделях, проведенных в Петрограде, что попытки вернуть «великолепие и роскошь» имперских времен были «слабыми и жалкими»… Бог знает откуда были доставлены фантастически раскрашенные ковры, а слуги были облачены в такие разнообразные костюмы, которые сделали бы честь комической опере».

Молодые люди из АРА привезли с собой в Россию свои вкусы к кафе-шантанам, кабаре и казино, вкусы, которые эти в основном парни из маленьких городков приобрели совсем недавно в таких местах, как Париж и Лондон. Есть несколько сообщений о том, как американские работники гуманитарной помощи «раскрашивали город в красный цвет». Флеминг оставил после себя подробный пересказ в своем письме «Дорис» от 3 декабря 1922 года о ночной прогулке по чернухе столицы со своей подругой из АРА Трейси Кохл. Вечер начинается и прерывается переговорами с водителями дрожек, которые развозят своих американских пассажиров по заведениям с явно непролетарскими названиями: «Домино», «Империя», «Гротеск», «Кафе Риче» и «Казино». Долгая ночь chemin de fer, faro и пивно-водочных смазок подходит к концу около 5:00 утра.

Флеминг, возможно, создал у своего корреспондента впечатление, что люди из АРА чуть ли не стали хозяевами столицы. На самом деле, хотя как «буржуазные» американцы они могли бы открыть многие двери в Москве, по сути, они никогда по-настоящему не чувствовали себя там как дома. Во-первых, особенно в первый год миссии, мало у кого из москвичей были средства принять их у себя. Большинство гуманитарных работников, чужаки в чужой стране, в любом случае были бы неловкими гостями в домах местных жителей, но даже Голдер и Кулидж, оба свободно владеющие языком и культурой, были разочарованы отсутствием социальных возможностей. «Никто не в состоянии развлекать», — написал Кулидж своему отцу 13 ноября 1921 года. «Большинство из тех, кто жил так в старые времена, сейчас живут в одной комнате и страдают от жесточайшей нищеты».

Помимо этого, местные жители должны были учитывать тот факт, что американский гость привлечет внимание ЧК. Кулидж отмечает, что не каждый москвич принял бы приглашение в дома персонала АРА: «Мне сказали, что тайная полиция отмечает любого, кто приходит в дом, в котором проживает около дюжины главных сотрудников нашей миссии (включая меня). Это может быть просто слухом, но я точно знаю, что люди боятся приходить на него, опасаясь навлечь на себя гнев властей».

Вполне естественно, что дома персонала — синие, коричневые, розовые, зеленые и белые — все просторные бывшие резиденции богатых дореволюционных семей, расположенные в нескольких минутах ходьбы друг от друга в центре Москвы, стали главными местами общественной деятельности АРА. Со своим вспомогательным штатом поваров, горничных, домработниц и швейцаров они, по общему мнению, чувствовали себя комфортно, по словам Голдера, «очень, очень комфортно», с «изобилием еды и отсутствием недостатка в напитках».

Розовый дом, где жили вожди, считался американцами «некогда лучшей резиденцией в Москве». Одним из основных элементов здания был швейцар, который стал известен как Пажалста. Это приблизительная транслитерация русского эквивалента слов «пожалуйста» или «не за что», выражений, которые он обычно использовал, открывая входную дверь или предлагая множество услуг, которые, как ему приписывают, он оказал, таких как развешивание вашего пальто, приготовление ванны, закуривание, чистка обуви и призыв к утреннему пробуждению без горна.

Пажалста, чье настоящее имя было Григорий, или Грегори, описан в статье «Досье российского подразделения» как «сморщенный и согнутый за годы службы. У него нечесаная седая борода, и он всегда носит черную каракулевую шапку, как в помещении, так и на улице. Он носит очки с большими круглыми стеклами, которые придают его глазам вид широко раскрытого взгляда. В целом он наводит на мысль о ощипанном цыпленке или наполовину оперившейся птице». Один житель Pink House решил научить его нескольким английским фразам, которые он произносил с большой обдуманностью— «Я… старый… парень. Я… хороший… спорт» — и расплылся в широкой улыбке. Можно догадаться, что у Пажалсты не было привычки выполнять это лингвистическое упражнение после того, как АРА найтхаукс разбудил его ото сна ранним утром.

Таким образом, московские американцы — всего около пятидесяти человек к лету 1922 года, не считая журналистов и случайных гостей из-за рубежа — были в хорошем положении для развлечения. И, как оказалось для того, чтобы их развлекали. Действительно, некоторые из самых выдающихся артистов Москвы приехали выступить перед благотворителями и, в свою очередь, быть очарованными и угощенными ими, в то время как более официальные мероприятия обычно проводятся в большом бальном зале Pink House. Как правило, американцы устраивали званые обеды, на которых присутствовали местные русские, в основном женщины, в основном клерки АРА, бухгалтеры и переводчики, все жаждущие хорошо приготовленной еды и возможности оживить воспоминания о старых добрых временах.

В отчетах двух американских журналистов эти вечера довольно скромно называются «танцевальными вечеринками» и «маленькими танцами». Танец, на самом деле, был неотъемлемой частью мероприятия. Американский журналист Халлингер заметил, что из-за блокады новейшие танцы не попали в Россию, хотя слухи о них распространились так, что к 1921 году «у каждой девушки в Москве была одна большая социальная цель — научиться фокстроту». Таким образом, когда АРА приехала в город со своим штатом из примерно пятидесяти мальчиков из колледжа фокстрота… то обнаружила, что целый город ждет ее прибытия. А в свободное время эти молодые филантропы могли бы легко занять себя (и многие так и делали), знакомя балерин или принцесс, в зависимости от обстоятельств, с мистическими шагами и ритмом Бродвея. В течение года фокстрот стал неотъемлемой частью медленно возрождающейся увеселительной жизни Москвы.

Это доброжелательное описание могло появиться на страницах светской хроники у нас на родине, в отличие от большей части свидетельств самих видных филантропов.

Похоже, что между домами персонала существовало своего рода негласное соревнование за проведение лучших вечеринок. Какое именно сочетание женщин, алкоголя, танцев и живых талантов обеспечило успешный вечер, трудно оценить по описаниям АРА morning-after, которые пострадали от воздействия алкоголя. В этих смутных воспоминаниях алкоголь и женщины обычно сливаются воедино. Эллингстон в одном из своих нескольких вкладов в жанр описывает «великолепный Bluehouse Blow, который был очень влажным и очень волнующим и — по прошествии девяти месяцев — по всей вероятности, очень плодовитым…. Я полностью намеревался посвятить следующий день работе в офисе, но следующего дня не было, только следующую ночь. Если вы хотите узнать, как складываются три ночи в неделю, приезжайте в Москву». Именно этого события ожидал Флеминг, когда с явным намерением шокировать своих родителей написал: «Рождество здесь будет довольно скучным; вероятно, в «Голубом доме» устроят вечеринку, где почти все будут в напряжении, каким бы шокирующим это ни казалось».

Оглядываясь назад, трудно определить, какая из двух крупнейших кадровых палат, Синяя или Коричневая, заслуживала высших наград в этом соперничестве. Несколько лет спустя информационный бюллетень выпускников АРА в своих «Нестатистических заметках АРА» обошел полемику: он приписал Blue House введение «эпохи джаза для куколки русского флэппера», но при этом вспомнил «Дикие ночи в Brown House».

Во время голодомора, конечно, повседневная жизнь американского работника по оказанию помощи радикально отличалась, и она могла кардинально меняться в зависимости от того, был ли он направлен в штаб округа, назначен командующим подрайоном или назначен инспектором, и в этом случае большую часть своего времени он проводил в дороге. Независимо от индивидуального назначения, в округах было гораздо меньше соотечественников-американцев, на которых можно было бы разгрузить свое умственное и эмоциональное бремя или с кем провести досуг. Этот факт жизни был более терпимым для «районного парня», который лишь ненадолго проехал через столицу по пути к своему первоначальному месту службы. Но для тех, кто достаточно долго проработал в Москве, чтобы ощутить вкус «великолепного Блюхаусного удара», поездка в провинцию стала явным потрясением.

Фредди Лайон испытал это на себе. Проработав несколько недель на Спиридоновке, 30, он был переведен в отдаленный Оренбург, место, где развлекательными мероприятиями руководил человек с лассо. Его первое ответное письмо коллеге в Москву содержало ностальгический плач по духу товарищества и цивилизации Москвы и Голубого дома:

Я мечтал о красивой, веселой, замечательной Москве с ее балетами, операми и кабаре — о старых добрых казармах с паровым отоплением в Гранатном переулке № 7 — о моих настоящих американских товарищах, собравшихся за столом для покера, товарищ Додж безумно отсчитывал выигрыш в 30 000 рублей, Лэнгуорти с гордостью демонстрировал инкрустированный портсигар. «Пригнись, сукин сын Максуини» со своим искренним и добродушным смехом…. О! Говорю тебе, Дон, шутки в сторону, в Москве ты хорошо устроился.

В тот момент Лайон был еще предоставлен сам себе, но как только начиналось районное шоу, столица провинции становилась домом для нескольких американцев одновременно. В подрайонах все было иначе. Пол Клэпп был единственным американцем, организовывавшим и управлявшим гуманитарной помощью в российской немецкой колонии на юго-востоке Саратовской области. Свободно говоривший по-немецки Клапп не был стеснен языковым барьером; тем не менее, как ясно из его дневника и переписки, его существование было полным одиночества. В отчете в штаб-квартиру в Саратове, написанном в январе 1922 года, он заявляет, что «очень занят, но это хорошо, потому что здесь абсолютно нет общественной жизни, и человек сошел бы с ума, если бы не был сосредоточен на своей работе». Единственная компенсация за все усилия, писал Клэпп, — это то, что «человек получает изнутри себя от осознания того, что он спасает человеческие жизни».

Келли пришлось испытать чувство полной изоляции после того, как в марте 1922 года он отправился на санях из штаб-квартиры Уфы в Стерлитамак. Он полагал, что он и его переводчик смогут завершить свою инспекционную поездку до разлома реки Белой, но это оказалось ошибочным суждением. Наступила оттепель, и река поднялась, затопив дороги и сделав невозможным обратный путь. На три недели Келли застрял в столице Башкирии, как «узник грязи», что, по сути, означало заключение в офисе АРА. Каждый день с дорог убирали около дюжины свежих трупов, и было «множество кандидатов на повозку с трупами, которые все еще ходят по улицам». Они, по свидетельству Келли, «отбивают у американца любое желание прогуляться ради удовольствия или физических упражнений».

Хотя Келли и не упоминал об этом, он, несомненно, скучал по теплой атмосфере американского дома персонала в Уфе, который, как и все резиденции в районе АРА, считался местом для отдыха и уединения, убежищем от чужой, часто враждебной среды. Келли впервые почувствовал вкус провинциального образа жизни АРА по пути из Москвы на работу в Уфу, когда остановился в Самаре: «В таком городе, как этот, члены АРА не склонны выходить из дома после наступления темноты. Мы впятером собрались вокруг пианино, на котором Шафрот, окружной инспектор, исполнял рэгтайм. Разговор был сосредоточен на трех темах: вшах, волках и бандитах — трех самых интересных особенностях ландшафта».

Дома для персонала в районах обычно были одними из лучших резиденций в городе, как заметил Келли, добравшись до места назначения: «У нас один из лучших домов в Уфе, хорошо отапливаемый и освещаемый электричеством. Американцы преуспели в оснащении своих комнат занавесками, туркестанскими коврами и необычными безделушками. В дополнение к домашнему оборудованию есть рояль и магнитола».

Симбирские арабы жили в большом двухэтажном здании с пятью спальнями, столовой и кухней. Вспомогательный персонал, по словам одного из американцев, был квалифицированным. «Личный состав включал: одну экономку, одного повара, одну горничную, одну прачку, одну уборщицу, одного мужчину, который разводил огонь в огромных русских печах, и старую леди, которая штопала носки и приклеивала заплаты. Добавьте гостиную с камином, пианино и граммофоном, и у вас будет базовая обстановка для взлетов и падений семейной жизни американского холостяка на Волге».

Как и в Москве, дома персонала в округах служили местом проведения различных общественных мероприятий, на которые часто приглашались избранные сотрудники АРА Russian и другие лица, в основном женщины. Для жителей провинциальных столиц, в гораздо большей степени, чем для москвичей, американское присутствие было в новинку. У Хаскелла было достаточно возможностей развлечься во время его инспекционных поездок в зону массового голода, чтобы подтвердить, что «американские сигареты и столовые деликатесы вошли в огромную моду в округах, и ни одно приглашение не было более желанным, чем присутствовать на званом вечере в Америке».

Американская кухня была хорошо укомплектована по необходимости, поскольку даже в столицах провинций не было такого понятия, как приличный ресторан. В заведении, расположенном на первом этаже от штаб-квартиры АРА в Киеве, в меню был только один пункт — «сосиски и отбивные», что не мешало официанту каждый раз спрашивать: «Что будете?»

Сотрудники службы помощи смогли позволить себе купить на местных рынках свежее мясо, молоко, фрукты и овощи, которые были дополнены американскими продуктами питания и деликатесами из магазина АРА в Москве, такими как овощные консервы, маринованные огурцы, оливки, сыры, солонина, различные соусы и сиропы, кофе и, конечно же, ликер. В то время как «Russian Unit Record» и «New York Newsletter» сообщали об испытаниях жизни в Америке в тисках Закона Волстеда, «АРА courier» регулярно поставляла виски из Москвы в районы. Когда запасы иссякли, измученный жаждой американец мог попробовать местные продукты, в основном домашнюю водку с совершенно непредсказуемыми ингредиентами, вкусом и крепостью. В стихотворении доктора Марка Годфри «The Ship-Shape Simbirsk Show», напечатанном в «Record», спиртные напитки скрываются так же плохо, как в больших городских барах в Штатах.

Теперь, когда рабочее время закончилось…

Это уже другая история.

Мы все к вашим услугам,

Поскрести, покопать и поклониться;

Просто назовите ваше главное развлечение,

каким бы возвышенным оно ни было,

И мы вам его подсунем,

И вы не потратите ни цента.

При всем моем уважении к доброму доктору, лучшее, что можно сказать о качестве этого и других его стихов, это то, что они вполне могут служить свидетельством обильного запаса алкоголя в Симбирском доме персонала.

В целом, американцы смогли приготовить хорошее угощение, несмотря на сильный голод. В Симбирске обеденный стол АРА часто накрывался на десять-двенадцать персон помимо американцев. 6 января 1922 года в Царицыне Корник записал в своем дневнике: «Хотя мы находимся в районе, охваченном голодом, жизнь даже здесь не лишена легкомыслия, и, во всяком случае, в этот праздничный сезон вечеринки, кажется, самое то». Корнику, возможно, пришло в голову частично приписать это большевикам за то, что они отказались от русского календаря старого стиля, который отставал на тринадцать дней от того, который использовался чаще всего в других странах. Однако многовековые обычаи живучи, и некоторые ритуалы продолжали диктоваться старым календарем, включая соблюдение религиозных и других праздников. Одним из результатов этого стало то, что после того, как американцы отметили свое Рождество и Новый год, они воспользовались преимуществами русского Рождества, отмечаемого по новому стилю 7 января, и русского Нового года 13 января. Это помогает объяснить все легкомысленные ссылки американских работников гуманитарной помощи на российский «сезон отпусков».

Когда сезон 1921-22 закончился, Корник сообщил своему отцу, что набрал вес: «Я не знаю точно, сколько я набрал, но, безусловно, я, должно быть, прибавил по крайней мере десять фунтов, поскольку мои ребра теперь лучше покрыты жиром, чем когда-либо».

Без сомнения, некоторые сочли все эти американские банкеты неприличными в разгар повсеместного голода. В дневнике Бабине говорится о новогодней вечеринке АРА в Саратове, что «стол был неуместно, почти неприлично роскошным. Мои друзья сказали, что уже много лет не видели такого сервированного стола».

После ужина джаз был королем. В то время слово «джаз» все еще было в новинку — его часто заключали в кавычки — и часто, когда американцы произносили или писали его, они помнили об одном из других его значений: например, Эдди Фокс из Симбирска описывается как «представитель джаза в своем творчестве и в своей музыке тоже». В своей предыдущей жизни Фокс был довольно успешным исполнителем концертов и водевилей в своем родном штате Пенсильвания, а также развлекался в различных городах Восточного побережья. Во время войны он служил во Франции, а позже в Ближневосточном подразделении помощи, но отдел рекламы АРА предпочел подчеркнуть его музыкальный опыт. Говорили, что он был хорошо известен в Эри, где выступал в качестве концертного пианиста со скрипачкой мисс Отэм Холл, хотя предпочитал «рэг, джазовые мелодии и старые домашние баллады».

Фокс на самом деле был мелким музыкантом. Но в постреволюционной России наверху было достаточно места, и Фоксу удалось выкроить время вдали от своих обязанностей районного инспектора, чтобы познакомить местных жителей с «американским брендом мелодий с бодрящим перцем». Его коллеги по оказанию помощи называли его «неподражаемым артистом», фактически «лучшим джазовым пианистом всей России».

В Самаре отличился Шафрот. Выше по реке, в Казани, Чайлдс воспротивился этой тенденции, упрекая своих коллег в отсутствии вкуса. Чайлдс предпочитал классическую симфонию и оперу, которые, к счастью для него, все еще преобладали в российских мюзик-холлах и театрах. «Здесь, в социалистической России, музыка звучит лучше, чем где-либо в общественном парке города, подобного по размерам американскому, где какой-нибудь звенящий рэгтайм, если это можно назвать музыкой, доносился до беспомощных ветров».

После того, как он посетил советскую вечеринку, где на victrola играли музыку, он пишет: «Слава Богу, никакого джаза! Что касается «джаза», данного русскому народу советским правительством, я сомневаюсь, что вкус к этой так называемой американской музыке можно было бы развить с каким-либо успехом в России».

На самом деле в провинциальных театрах можно было услышать много более традиционной музыки, часто в исполнении лучших местных артистов, какими бы скромными ни были предложения по сравнению с московскими и петроградскими. После одного такого случая Корник написал своим родителям из Царицына о «превосходнейшем музыкальном вечере», еще одном проявлении того факта, что «у нас очень приятная и близкая по духу семейная жизнь». На этих провинциальных собраниях, похоже, чаще, чем на аналогичных мероприятиях в столицах, местные партийные и советские чиновники включаются в список приглашенных, что, вероятно, что-то говорит о доступном пуле приглашенных. Вечно сардонический Келли, сопровождающий своего корреспондента по новогодним празднествам АРА в Уфе, умудряется сделать так, чтобы роман звучал достаточно приятно, пока действие не переместится на танцпол:

Это было притворство танцев на натертом воском полу со свечами, музыка звучала из двух американских пластинок на слабеньком аппарате невзрачной марки. Хофстра научил девочек какому-то двухстепенному танцу, и это все, что они знают. Я попробовал фокстрот с женой офицера Боло, но полностью сломался. Это было после двух, прежде чем все разошлись, так что вы можете себе представить, как скучал американский персонал.

Социальные контакты американцев в округах были почти исключительно среди местных сотрудников, которые в некотором смысле имели больше общего со своими иностранными работодателями, чем со своими голодающими соотечественниками в деревнях. С одной стороны, усилившееся чувство изоляции американцев и, следовательно, более сильное чувство взаимной зависимости между работниками по оказанию помощи и их персоналом, по-видимому, придало их отношениям особую напряженность, отсутствующую в Москве и Петрограде. С другой стороны, те же факторы, которые препятствовали социальному общению между работниками по оказанию помощи и местными жителями в столицах — абсолютная бедность ранее зажиточных, если не сказать состоятельных людей; страх перед пристальным вниманием полиции — действовали в большей степени в провинциях.

Блумквист из Симбирска вдумчиво рассматривал вопрос о дружбе с русскими по мере того, как миссия приближалась к концу. Оглядываясь назад, он увидел, что «круг наших личных друзей не простирался далеко за пределы наших российских сотрудников». Их он характеризует как «смесь типов и классов»: «Молодые мужчины и женщины, занимавшие в прошлом высокое социальное положение в обществе, учителя, профессора математики, судья по воспитанию, барон, принцесса (хотя и не «королевской крови»), жена бывшего губернатора провинции, инженеры — это были преследуемые интеллигенты, наши друзья и наши помощники».

Хотя эти русские были образованными людьми и говорили на иностранных языках, — замечает Блумквист, — у нас было с ними мало общего… Особенно это касалось молодых русских мужчин нашего возраста — от двадцати четырех до тридцати пяти. Из последних я не могу вспомнить ни одного, с кем у нас сложилась хоть малейшая степень близости. Однако следует понимать, что цветок российской молодежи либо погиб, либо бежал из страны». Те, кто остался, на шесть лет были отрезаны от информации о внешнем мире. «Для них радио, Рур, развитие полетов по воздуху и в воде и направление мысли в Америке и Европе были так же далеки, как Луна».

Хотя большая часть общения проходила в доме персонала АРА, «Там было два или три дома, которые всегда были открыты для нас, и в которых мы могли быть уверены в приятных нескольких часах с музыкой, чаем и разговорами о былой славе, настоящих невзгодах и перспективах на будущее». То, что таких приглашений было мало, объяснялось не отсутствием гостеприимства, а тем фактом, что «наши друзья, большинство из которых жили немногим лучше, чем те люди, которых мы кормили, не решались показать нашим глазам свои жалкие жилища, свою нищету и свои растоптанные очаги».

ГЛАВА 17. АНТРАКТ

Изе более или менее доступным для большинства американских гуманитарных работников развлечением в свободное время был театр. Несмотря на все произошедшее, театрам Советской России, включая оперу и балет, каким-то образом удавалось сохранять свои дореволюционные стандарты. Это произошло, несмотря на нехватку средств, голод и значительные потери в эмиграции танцоров, певцов и актеров. Шаляпин, величайший оперный певец мира, ушел из жизни; танцовщицы Балашова и Павлова больше не украшали сцену Большого театра; Балиев, самый известный московский импресарио, перевел свою популярную труппу ревю La Chauve-Souris в Париж, а оттуда в январе 1922 года в Нью-Йорк.

С приходом НЭПа и восстановлением обычного бухгалтерского учета государственная поддержка исполнительского искусства сократилась. Угроза прекращения государственного финансирования балета и оперы в 1921-22 годах вызвала неподдельное беспокойство жителей Москвы и Петрограда по поводу того, что театры будут вынуждены закрыться. Чтобы увеличить доход, театральные труппы воспользовались новой вседозволенностью и открыли «полуночные кабаре», где, как написал один критик, взимались баснословные цены за «привилегию смотреть, как унижают достоинство знаменитых артистов». Но, несмотря на тень, которую это бросило на мир исполнительского искусства, представление обычно продолжалось, и театральный сезон 1922-23 годов был признан лучшим во всей России со времен революции. Один западный театральный критик написал в то время, что, несмотря на «ошеломление», театр все же был «самым нормальным и самым жизненно важным из всех социальных институтов России».

Экспериментальный театр продолжал жить, особенно в столицах, хотя новые финансовые трудности означали, что привлечение аудитории становилось все более важным. Поскольку государство лишило театры свободы, им пришлось пойти ко дну из-за продажи билетов, а более консервативные предложения, особенно опера и балет, имели лучшие кассовые сборы. Театр Мейерхольда «Пролетарий» посещался хорошо, но, как было сказано, только потому, что рабочим выдавались дешевые или бесплатные билеты. Они предпочли бы выступать в Театре консервативного искусства Станиславского или, еще лучше, в Государственной опере.

Значительная часть американцев из АРА были довольно заядлыми театралами. Конечно, у контингентов, проживающих в Москве и Петрограде, был гораздо более богатый выбор театральных билетов, хотя даже здесь были ограничения. Во-первых, языковой барьер не позволил большинству из них ставить пьесы, поэтому Художественный театр был закрыт. Самыми желанными были опера и балет — так уж получилось, две формы, наиболее любимые российской публикой.

Если оставить в стороне языковой вопрос, то по своим театральным вкусам благотворители явно не принадлежали к авангарду. Нет, эти американцы, которым причуда судьбы уготовила роль индивидуалистов популярной культуры в России, «раздающих рэгтайм» и исполняющих бродвейский двухстеп в Москве и на Волге, — те же самые люди любили, чтобы в их русском театре подавали прямолинейно и традиционно. Больше всего их привлек балет в Большом театре. Вряд ли найдется автор дневников или корреспондент АРА, который не рассказал бы с широко раскрытыми глазами о поездке в Большой театр. Через сорок лет после миссии Джордж Таунсенд вспоминал о той власти, которую она оказала на него и его коллег: «Мы открыли для себя балет в Большом театре и стали одержимы его красотой — самым красивым спектаклем во всей России».

Флеминг был «совершенно ошеломлен» «чарующей» красотой и колоритом зрелища и признался своим родителям, что чувствует себя «как студентка колледжа, впервые приехавшая в Париж, когда я начинаю описывать балет в Большом театре». Еще несколько представлений, заявил Флеминг, и «довольно скоро я смогу отличить искусство от ног». Хотя он и признал, что «искусство и театр не входят в сферу моих интересов», он без колебаний сыграл критика в «Письмах домой», причем консервативного. Он, похоже, подошел к экспериментальному театру непредвзято, с мальчишеским энтузиазмом описывая «русскую комедию с самыми яркими декорациями и костюмами — то, что мы в штатах называем футуристами».

За такую плату в столице можно было посетить Камерный, известный как московский «революционный» театр. Здесь можно почувствовать вкус авангарда еще до того, как подняли занавес, который представлял собой наиболее яркий кубистический дизайн, одобрительно охарактеризованный западным критиком как «смелое исследование гротеска». Камерный театр отличался геометрическим дизайном сцены, драматическим освещением, кубистическими костюмами и реквизитом, а также характерными жестами актеров. Его визитной карточкой стала «Саломея», эротическая трагедия Уайльда в одном действии. На самом деле Камерный специализировался на эротике, а Саломея была в авангарде. Западный критик того времени Оливер Сейлер назвал его «откровенным и бесстыдным» и «ярким», что означает, что он был легко доступен для нерусскоговорящих. Сэйлер описывает «сводящий с ума чувственный» танец Саломеи для Ирода, «быстрые, извилистые движения и угловатые, страстные позы» «эротической принцессы». Музыка звучит все громче и быстрее по мере того, как она снимает одну за другой вуали со своей груди, пока в момент кульминации седьмая вуаль не сорвана, и сцена мгновенно не погружается в темноту и тишину. После того, как ее часть сделки была выполнена, Саломея требует, и ее желание исполняется: отрубленную голову Иоанна Крестителя. Это она берет в руки и целует, и когда на нее капает кровь, она выполняет другое, более сдержанное танцевальное движение.

Сайлер чувствовал, что такого рода постановки были возможны только в России, где они ставили свое искусство «откровенно и откровенно, переступая через половинчатость, золотую середину двусмысленности французов и других европейцев… Это может быть связано с примитивной природой русского, еще не испорченной контактом с западной цивилизацией. Это может быть связано с восточной примесью в его крови и его собственной цивилизацией».

Камерный понравился Флемингу меньше, хотя, похоже, Саломея соблазнила его. В письме, адресованном «Гарри», он написал, что то, что они показывают в Камерном, «поражает всех видавших виды американцев как продукт распущенных орехов»: это «определенно опровергает все, что граничит с реальностью». После недавнего представления, которое началось с опозданием на тридцать пять минут «в истинно русском художественном стиле», руководство театра обратилось к Флемингу и его коллегам, присутствовавшим на спектакле, с просьбой узнать, как постановки театра могут быть восприняты в Америке. «Мы сказали ему, что, по нашему мнению, «Саломея» пойдет, но остальным потребуется значительная доработка с помощью хорошеньких девушек и вещей, отвечающих вульгарному американскому вкусу, прежде чем это можно будет представить в Нью-Йорке, особенно ввиду неспособности компании представить это на английском».

Представление экспериментального балета неделю спустя оставляет Флеминга совершенно ошеломленным. Он считает, что это «самая футуристическая вещь в самом футуристическом городе мира, и хотя это было поразительно, позвольте мне официально заявить, что я недостаточно искушен, чтобы должным образом наслаждаться этими вещами. Для этого нужны люди, которые видели все, что есть, для которых больше ничего нет — только слабая надежда, мерцающий огонек воображения. Лично я предпочел бы увидеть Чарли Чаплина».

Иногда экспериментальный материал появлялся в неожиданных местах. Голдер описывает посещение симфонии в исполнении оркестра без дирижера как «здесь большевистское новшество». В оркестре было пять «советских» человек, которые решали, как должна исполняться определенная композиция. Комедия в этом заключалась в том, что как только началось представление, председатель совета, сидевший на видном месте, делал всевозможные искажения лица и неуловимые сигналы, чтобы повлиять на игру, которая, тем не менее, как обнаружил Голдер, не доставляла удовольствия.

В отчетах о театральных постановках, оставленных американскими работниками гуманитарной помощи в России — не только в Москве — представление очень часто затмевает зрелище зрителей, тех многих тысяч второстепенных игроков на сцене истории. На представлении оперы «Пиковая дама» в марте 1922 года в Петрограде по мотивам пушкинской повести о жизни петербургской знати в начале девятнадцатого века Чайлдс осмотрел театр и обнаружил остатки старой аристократии и буржуазии, «избитых до бесчувствия» — их «дух раздавлен»; их «моральный дух сломлен». Там, в зале, Чайлдс открыл для себя» настоящую драму, и для меня она затмила сцену, по которой расхаживали профессиональные актеры. В самой ложе, в которой я сидел, было больше трагедии и драматического интереса, чем можно было увидеть на всех искусственных сценах Петрограда». Флеминг имел в виду и публику, когда писал, что «театр в России может многое рассказать о ее психическом состоянии и нервной ситуации».

Голдер, чьи наблюдения тем более интересны из-за его знакомства с дореволюционным театром, сделал грубое обобщение о социальном составе аудитории, посещающей различные виды исполнительского искусства: только на симфоническом концерте можно было встретить настоящую бывшую аристократию; оперная публика была в основном обедневшей буржуазией; в то время как балетная публика состояла «в основном из товарищей». Прежде всего, именно поведение «товарищей» — здесь имеются в виду как официальные лица, так и рабочие — вызвало восхищенные комментарии американских наблюдателей, особенно начинающих театралов в Советской России, которые были поражены несоответствием между пролетарской одеждой и манерами зрителей и роскошью декораций. Контраст был особенно резким в Большом театре, как обнаружил Чарли Вейл: «Революция не разрушила балет, но царская ложа была заполнена товарищами в старых блузах, шапочках, надвинутых на глаза, курящими трубки. Везде Имперский орел был заменен серпом и молотом». Филип Гиббс был также впечатлен сценой в Петроградском Мариинском театре, где он посетил оперу, которая, по его мнению, была великолепно поставлена и хорошо сыграна, но… публика вызвала больший интерес, чем само представление. Огромный и великолепный театр был битком набит «пролетариатом»… В императорской ложе сидела группа мужчин с черными волосами на лбу, похожими на женскую «челку», и грязными руками. Над их головами Императорский Орел был покрыт Красным Флагом Революции.

Дикинсон, который когда-то был экспертом в театре по профессии, разочаровывает, поскольку ему нечего сказать о спектаклях, которые он посетил за три месяца своего пребывания в Москве. Возможно, он отвлекся. «Во время действия пьесы, — позже обобщал он, — люди много кашляют. Иногда невозможно расслышать слова или музыку из-за шквала кашля, который проносится над аудиторией».

Антракты предоставили американцам возможность вблизи понаблюдать за актерами второго плана, которые либо прогуливаются по залам для приемов, либо, в зависимости от сезона, топают ногами в фойе, пытаясь создать немного тепла.

Шли недели, работники благотворительной организации в столицах замечали все больше и больше украшений, все более демонстративно демонстрируемых членами аудитории — признак, по их мнению, того, что все возвращается в «нормальное русло». Изобилие мехов, как они быстро поняли, ничего не значило: приобрести их мог практически каждый. Во время своего визита из Нью-Йорка в феврале 1922 года Бейкер либо был обучен этому, либо осознал это сам. Он описывает балетную труппу Большого театра, состоящую в основном из рабочих: «все очень плохо одеты, за исключением того, что во всех случаях, которые мы могли наблюдать, на них были хорошие меха. Однако, поскольку меха в России почти повсеместны, возразить на это было нечего». Затем он поворачивается, чтобы осмотреть артистов: «Можно ожидать, что появление артистов на сцене вызовет отвращение у мистера Зигфельда, если верить слухам, что он проводит большую часть своего времени в поисках стройных людей. Ни на одном из них не было достаточно мяса, чтобы его можно было обнаружить в театральный бинокль».

Именно в театре россияне, а также иностранные гости имели возможность понаблюдать за нравами новых буржуа, которые приходили в театр ставить собственные спектакли. Сайлер в своей информативной книге «Русский театр», вышедшей в 1922 году, не смог оставить тему без обсуждения: «В театральной жизни Москвы сегодня заметна странная новая фигура — неграмотный, нерафинированный сторонник мира, или человек НЭПа… Даже в серьезных театрах он и его содержанки, увешанные драгоценностями, выступают как второстепенный слой, но больше всего он чувствует себя как дома в мюзик-холлах, в опере или балете».

Если сообщалось, что «всю Москву» видели на театральном представлении, это означало Москву нуворишей. Хотя это может быть самым верным признаком поражения коммунизма, для большинства людей, включая американских работников гуманитарной помощи, человек НЭПА никогда не был безобидной фигурой. Журналист Спивак подытожил настроения многих, кто, безусловно, не был благосклонно настроен к Боло:

Новая экономическая политика породила новую буржуазию. Могут быть законные разногласия по поводу уровня коммунистов, но не по поводу капиталистов, которых они породили. Почти без исключения новая буржуазия сочетает в себе все пороки нечестных бизнесменов без малейшего намека на достоинства законного бизнеса. Сравнительно немногие раньше были торговцами. Большинство из них были рыночными прихлебателями, карманниками, аферистами, игроками и радикалами-ренегатами.

В театре человек НЭПА мог играть роль только злодея. После посещения Большого театра Флеминг сообщил собравшимся дома, что «видите ли, Москва возвращается к старым добрым капиталистическим порядкам; вино и женщины; а в буфетной перед началом представления мы насчитали по меньшей мере полдюжины толстых евреев, которые ели и выпивали в хорошей буржуазной манере».

Голдер описал в своем дневнике 19 января 1922 года «одно из лучших проявлений парвенюизма, которое я когда-либо видел». В зале Большого театра, окруженном «спекулянтами», пара в соседней ложе открыла упаковку со сладостями, а затем демонстративно очистила апельсин — редкий и желанный предмет. Во время антракта они оставили апельсин на витрине, очищенным и без присмотра, а в конце вечера они взяли за правило оставлять некоторые сладости. Голдеру оставалось только покачать головой и записать ироничное «Ура красным богачам!»

Несколько американцев, дислоцированных в столицах, имели возможность попробовать театральные представления другого типа в форме конференций советского правительства. Поскольку АРА считалась эквивалентом представительства иностранного правительства, ей было выдано ограниченное количество пропусков на отдельные государственные мероприятия, такие как специальные сессии ежегодного национального конгресса СССР, на которые съезжались представители со всей страны. Для некоторых из этих делегатов это был долгий, очень долгий путь от темноты деревни до устрашающей яркости Большого театра, места их сбора. «Это наполняет их властью Москвы», — написал Халлингер, который понимал предполагаемый эффект такого политического театра:

Ту сцену в Большом театре никто не мог забыть — тысячи электрических ламп, огромный зал, обставленный золотом и отделанный красными плюшевыми портьерами, четыре яруса переполненных галерей, сцена, примыкающая к сцене во внутреннем дворе из оперы, сцена на три четверти заполнена офицерами в красной форме и хаки, красногвардейцами в касках и с длинными винтовками, а впереди, возле рампы, стол комиссаров с вежливыми Калининым, Каменевым и несколькими другими. У этого есть оправдание для существования, хотя бы как зрелища.

Представление, которое описывает Халлингер, должно быть, было Девятым съездом Советов в декабре 1921 года. Еще в ноябре 1917 года на Втором съезде Советов Ленин и Троцкий объявили о захвате власти большевиками. Сейчас, четыре года спустя, они по-прежнему были главным событием в глазах делегатов, хотя ситуация вот-вот должна была измениться. Ленин уже был очень больным человеком, и это был его последний съезд Советов; Троцкий, никогда не пользовавшийся особой популярностью среди большевистского руководства, вот-вот должен был оказаться вытесненным со сцены. Но в декабре 1921 года оба мужчины все еще были в центре внимания и использовали этот случай, чтобы оправдать свою Новую экономическую политику перед своими обеспокоенными товарищами.

Кулидж и Голдер посетили несколько сессий Девятого Конгресса, которые они описали в отчетах и частной переписке, отправленной в Штаты. Их наблюдения за ведущими игроками во многом похожи на наблюдения других современных иностранных очевидцев. Ленин поначалу удивляет. Физически он невпечатляющий, у него высокий, писклявый голос, совсем не то, что можно ожидать от сурового выражения лица, столь знакомого по вездесущим фотографиям. Но Ленин знает свою аудиторию. Он доводит свою мысль до конца повторением простых фраз и достигает желаемого эффекта.

Троцкий, с другой стороны, мгновенно оправдывает свою репутацию величайшего большевистского оратора. Физически подтянутый, даже военный, он обращается к своей аудитории с речью, драматично жестикулируя — хотя сейчас, когда большевизм отступает, становится все труднее поддерживать этот акт. Троцкий лучше всех умеет разжигать энтузиазм, побуждая массы к действию, но времена стали решительно неромантичными.

Хотя Ленин и Троцкий, безусловно, должны были привлечь их внимание, Кулидж и Голдер временами были озабочены дурными манерами собравшихся делегатов. Кулидж поинтересовался, почему, когда в театре достаточно жарко, многие решили не снимать свои меховые пальто и шапки. Голдер подумал, что собрание «немного напоминает съезд бродяг. Люди были там во всех видах одежды, в шляпах, без шляп, в пальто и без них, люди сидели повсюду». Фермера Мерфи привлекли лица в толпе.:

Одна вещь, о которой я подумал, заключалась в том, что здесь был съезд реформаторов, людей, исповедующих высшие идеалы, которые сказали, что их цель — облегчить участь масс, принести удовлетворение и комфорт всему человечеству. Итак, я осматривал в подзорную трубу каждое лицо в поисках каких-либо следов сочувствия и доброты, морщинок вокруг глаз и рта, которые указывали бы на частый смех, доброжелательного взгляда, но нигде — ни в одном выражении лица во всей этой толпе я не нашел ничего, кроме жесткости и дерзости. Либо у всех были сжаты челюсти от ненависти, либо на лицах была насмешка.

В канун Нового 1921 года Петроградский совет устроил праздник в оперном театре, и Голдеру удалось получить приглашение. Глядя на происходящее ниже, он погрузился в воспоминания о другой России.

Впервые я попал в эту оперу в начале 1914 года, то есть перед войной. Был сыгран один из полу-восточных балетов, и к колориту постановки, мягкой восточной музыке добавились блеск публики, военная форма, великолепно одетые женщины в своих красивых вечерних платьях, открывающих красивые шеи и руки. Вся сцена была взята из «Тысячи и одной ночи», и я помню, что был очень тронут всем этим.

Сегодня у дверей оперного театра стояли солдаты Красной Армии в форме старой императорской гвардии. «Форма висела на этих бедных солдатах-крестьянах, и они вели себя как фермеры, курили сигареты на посту, но форма была на месте». Что касается аудитории, Голдер узнал обычных «женщин с короткой стрижкой и длинноносых мужчин, одетых в пролетарскую одежду и думающих, насколько они выше остального мира». Его и коллегу из АРА пригласили посидеть в ложе царя. «Сначала я подумал, что таким плебеям, как мы двое, не пристало там сидеть, пока я не огляделся и не увидел коммунистов, наших товарищей. В конце концов, мы были буржуа и в этом отношении более тесно связаны с царем, чем кто-либо другой».

Петроградом безраздельно правил глава большевистской партии Зиновьев, который, как говорили, обладал харизматической личностью и, по общему мнению, был блестящим оратором. Он также был известен как человек с огромным эго. Возможно, это повлияло на размышления Гольдера, когда он созерцал сцену на сцене Петроградского оперного театра в тот новогодний вечер, где с трех сторон был накрыт длинный прямоугольный стол с товарищем Зиновьевым в центре. «Кажется святотатством произносить это, — писал Голдер, — но сцена напомнила мне итальянскую картину «Тайная вечеря».

В столицах провинций, конечно, не было ничего, что могло бы сравниться с Большим театром, но там был законный театр — хотя и не в приграничном городе Оренбурге, по словам одного американца, который решил, что «Такие развлечения, как театр, невозможны; атмосфера последнего настолько напоминала лагерь беженцев, что достоинства шоу, если таковые и были, были упущены из виду». У спасателей в Самаре, очевидно, было лучше. Один из них написал об опере, что «После того, как я привык к «немытому» запаху зрителей, который наполнял зал, постановки были неплохими».

Келли присутствовал на представлении «Риголетто» в этом городе во время своей короткой остановки там. «Вся Самара присутствовала», — рассказывает он. «Судя по людям, прогуливающимся между номерами, мы бы никогда не заподозрили, что в этом районе что-то не так». Он сказал, что самарский оперный театр был «единственным общественным центром любого рода, если не считать железнодорожной станции с моргом при ней».

Корник, который не был экспертом в этих вопросах, считал, что театральными представлениями в Царицыне похвастаться нечем, хотя во время летнего визита 1922 года в Астрахань, на Каспийском море, он обнаружил «очень хорошую оперу»: «Однажды вечером мы пошли и насладились представлением «Севильского цирюльника (?)», вероятно, это было очень бедно по сравнению с настоящей гранд-оперой, но я слышал в Америке много музыки, которая не подошла бы к ней». Молодой техасец продолжает рассказывать о своей настоящей страсти:

Но опера была не единственным интересным местом, которое я посетил. В день моего приезда я увидел рекламу скачек и, хотя было воскресенье, вышел на ипподром. — Жаль, что вы не видели скачек. Лошади всего лишь вдвое крупнее наших техасских пони-ковбоев, и хотя на них довольно приятно смотреть, они двигаются примерно с той же скоростью, что и все остальные в России… Но людям, похоже, это показалось захватывающим, и они довольно взволнованно ставили свои миллионы рублей.

Как повезло Чайлдсу, культурному снобу АРА, что он оказался в Казани, городе с богатыми дореволюционными театральными традициями. Там можно было посещать оперу или спектакль практически каждый вечер, и в АРА регулярно выдавали пропуска и на то, и на другое. «Русские, возможно, и умирали с голоду, — писал он, — но они не могли отказаться от своего театра и оперы».

Однажды вечером, в разгар массового голода, Чайлдс посетил представление американской пьесы «Поташ и Перлмуттер» в компании местного оперного певца. «В аудитории, вероятно, не было и десяти человек, которые не были бы голодны», — заметил он. Когда поднялся занавес, его спутница ахнула, потому что на сцене стояла ее мебель, недавно реквизированная правительством. Однако она сохранила самообладание, и даже, казалось, была удивлена всем этим. Вспоминая этот инцидент много позже, после Второй мировой войны, Чайлдс видит в реакции женщины иллюстрацию «фаталистической покорности» русских и «простого достоинства духа», которые, по его словам, в 1941 году не оставили у него «никаких сомнений в их способности противостоять гитлеровскому вторжению».

В этот конкретный вечер Чайлдс счел казанскую публику довольно невпечатляющей по внешнему виду: «Если здесь когда-либо присутствовали буржуа, они изо всех сил старались скрыть свою личность, поскольку мужчины и женщины были одинаково бедно одеты, хотя их наряд, казалось, никогда не мешал им наслаждаться музыкой».

На самом деле зрители казанских театров должны были быть более зажиточными, а также более искушенными, чем в других местах на Волге. Учитывая большое татарское население города, они, безусловно, были более пестрыми. Гудрич был поражен этим во время визита туда в октябре 1921 года. В перерыве между актами театрального представления он присоединился к зрителям в фойе, чтобы посмотреть поближе: «Я стоял и наблюдал за ними с большим интересом. Все просто, но опрятно одеты. Смешанные татары, семиты, монголы и кавказцы произвели на меня впечатление сильных чистых людей, настолько похожих на среднестатистическую американскую публику в одном из наших городов, что это было довольно поразительно». Это можно было бы отбросить как еще одно наивное заявление бывшего губернатора Индианы, который был склонен к подобным вещам, но он был не одинок в этом впечатлении: «Я сказал сэру Филиппу Гиббсу, что вам напоминает эта толпа», и он ответил об английской или американской аудитории, и у нас обоих в голове возникла одна и та же мысль».

Гиббс тоже имел склонность к романтизации, но в целом он был достойным внимания наблюдателем миссии АРА и российской сцены. В своем автобиографическом романе «Середина пути» он посещает представление оперы «Борис Годунов» в Казани в компании Хаскелла и Куинна, каждому из которых присвоено вымышленное имя. Между тремя мужчинами возникают разногласия по поводу того, какой вывод следует сделать из внешнего вида аудитории. Глядя сверху вниз на толпу, Хаскелл признается в своем недоумении: миллионы русских голодают, но люди внутри театра выглядят хорошо накормленными. Он может только заключить, что это указывает на подъем новой буржуазии. Куинн, однако, оглядывает публику и видит голодных людей, которые «приходят в оперу как единственный проблеск борьбы, радости и красок в монотонности страданий». Персонаж Гиббса не знает, что и думать в этот момент, но, проведя больше времени в Казани, он приходит к выводу, что «гламур и блеск оперы лишь скрывали острые зубы голода».

В Одессе, с другой стороны, скрывалось очень немногое. Американцы, дислоцированные там, почти не упоминали театр, и это, как правило, усиливает общую картину этого места как города мертвых. В записи от 9 марта 1922 года в судовом дневнике американского корабля «Фокс» командир написал: «Одесская опера сейчас открыта, и там почти каждый вечер проходят представления. Член АРА, присутствовавший на вчерашнем вечере, сказал, что это было очень хорошо, но эффект был несколько испорчен, когда он споткнулся о труп, лежащий на тротуаре недалеко от дома». Капитан военно-морского флота США. Тем временем Макфарланд обнаружил, что сцена внутри оперного театра напомнила ему «морг»: «Запах из зала был почти тошнотворным».

Похоже, что победа над голодомором не полностью разрядила атмосферу. Когда командир «Фокса» вернулся в Одессу в октябре 1922 года, он обнаружил, что «В опере «Кармен» воздух, казалось, был пропитан печалью». Это заставило его задуматься об общем положении дел в России, хотя он видел всего несколько квадратных миль ее территории: «Складывается впечатление, что это правительство не могло продержаться и ночи, если бы не кажущаяся невозможность свержения нынешнего правительства».

Один московский интеллектуал того времени утверждал, что из всех форм театра опера была наиболее привлекательной для пролетарской публики из-за ее «странной эмоциональной атмосферы… необычных событий, костюмов и музыки, [которые] уводят его далеко от повседневной жизни и труда». Из всех оперных постановок «Кармен» с ее трагической историей обольщения, страсти и убийстве в далекой стране и с ее скрытым течением классовой борьбы, кажется, особенно привлекательна для российских театралов.

Это, безусловно, оставило свой след в американских гуманитарных организациях, если судить по его регулярным упоминаниям в письмах, дневниках и мемуарах. Сорок два года спустя после миссии Джордж Таунсенд все еще вспоминал, как он и его американские товарищи впали в «острую истерику, когда цыганка в «Кармен» для своего танца весила 250 фунтов, хотя, добавляет он с раскаянием, «у нее был замечательный голос».

На сцене в Киеве, где ссылки на АРА — не всегда дружелюбного толка — иногда попадались в сценарии, произошел один такой случай, возможно, непреднамеренный, во время постановки «Кармен». Сидни Брукс вспоминает, что произошло: «Во время сцены контрабанды одна из коробок, которую нес контрабандист, была повернута боком к передней части сцены, на которой большими буквами поперек коробки было написано «Сгущенное молоко Ван Кампа», что было встречено взрывом смеха и криками «Ара», «Вызовите ГПУ» и другими остроумными замечаниями аудитории».

В Казани старый оперный театр был уничтожен пожаром еще до прибытия АРА, спектакли ставились в бывшем театре легкой оперы, который в то время назывался Дворцом красноармейцев. Именно здесь в ночь на 12 ноября 1921 года, во время представления «Кармен», Ван Арсдейл Тернер ворвался в ложу АРА с известием об аресте чекистами русского сотрудника АРА. Эта деталь принадлежит Чайлдсу, который был очарован идеей драмы внутри драмы. Вечером 15 октября 1922 года, присутствуя на представлении «Кармен», Чайлдс попал под чары персидской дивы Мухтаровой. «хотя я слышал Фаррара и Карузо из-под этой ультраконкретной бриллиантовой подковы в Метрополитен, и хотя я слышал это не раз в Комической опере в Париже, я должен признаться, что мне никогда не нравилось исполнение этого так, как я видел в исполнении посредственной труппы на убогой сцене Казани в Российской Социалистической Республике». Это вдохновляет молодого американца-идеалиста на новые мелодраматические высоты:

Я не мог не думать о той более великой драме, частью которой были все мы, присутствовавшие во Дворце красноармейцев. Перед нами была маленькая выдуманная трагедия, которая разыгрывалась посреди большой живой трагедии, но, в то время как первая разыгрывалась на нескольких досках, вторая занимала сцену, простиравшуюся от Белого до Черного и Каспийского морей. Действующие лица «Большой трагедии» в качестве зрителей вторгались в «малую трагедию», чтобы забыть в трагедии другой о своей собственной. Мне это напомнило старые немецкие романтические пьесы начала восемнадцатого века, в которых зрители самих пьес выходили на сцену, чтобы разыгрывать роли перед другими зрителями.

Он покидает театр, «тронутый исполнением «Кармен», как никогда раньше», но тронутый не качеством пения или актерской игры: «Драматическое выступление зрителей произвело на меня такое глубокое впечатление!»

ГЛАВА 18. ЗА КУЛИСАМИ

Среди многочисленных описаний американскими работниками по оказанию помощи российской театральной публике удручающе мало зафиксированных высказываний относительно впечатления, произведенного на русских зрителями театра АРА. Обычно они занимали места, отведенные для высокопоставленных лиц, хотя в любом случае они бы отчетливо выделялись в толпе. Редкое свидетельство исходит от университетского профессора, нанятого АРА в Симбирске:

Было забавно наблюдать за американцами в театре или на концерте. Выдающиеся иностранцы привлекали не меньше внимания, чем артисты, и им пришлось выдержать шквал замечаний и похвал со стороны публики, собравшейся в зале. Их чисто выбритые лица, четко очерченные черты, контрастирующие с полумонгольским типом русского населения, их полувоенная одежда — все это было предметом многочисленных добродушных замечаний со стороны толпы.

И в других отношениях, когда дело доходило до местного театра, эти американцы не были обычными зрителями. В рамках своей программы помощи российской интеллигенции АРА поддерживала, оказывая продовольственную и вещевую помощь, работу отдельных театров и их артистов, особенно в двух столицах. То, что директора и персонал театра знали о таком покровительстве, было как-то связано с легким доступом АРА к художественным представлениям и выбором мест для мужчин внутри театра.

Когда Бейкер посетил Россию в феврале 1922 года, одной из его целей было организовать такую помощь. Между актами балетного представления в Большом театре они с Хаскеллом зашли за кулисы, чтобы пригласить помощника режиссера в штаб-квартиру АРА, чтобы обсудить американскую поддержку артистов театра. На следующий день этот чиновник прибыл на Спиридоновку, 30, для собеседования в сопровождении своего начальника-коммуниста, «типа рабочего в потертой синей джинсовой рубашке с отложным воротником и без галстука».

После того, как стороны договорились, что АРА начнет предоставлять продуктовые наборы артистам Большого театра, разговор зашел о детях, связанных со средней школой, находящейся в ведении театра. Возьмет ли на себя АРА прокормление некоторых из этих мальчиков и девочек? По запросу двое россиян представили список примерно из шестисот нуждающихся детей. «Были приняты меры, — говорит Бейкер, — к немедленному открытию кухни для ежедневного питания этих детей… Это было слишком для коммуниста; некоторое время он стоял, глядя на нас совершенно недоверчиво. Тишина была такой, как будто они оба ждали, чтобы перевести дыхание».

Этих привилегированных американцев часто приглашали за кулисы, чтобы встретиться с артистами, что обычно приводило к приглашениям в дом персонала АРА на ужин и развлечения. Среди российских гостей, как правило, были женщины; многие были из балета. Кажется уместным, что американская кормилица и русская балерина, олицетворяющие доброжелательный имидж своих стран в мире, так часто оказывались в компании друг друга во время Великого голода. Комбинация оказалась стимулирующей для обеих сторон. Флеминг описал для Гарри «большой ужин» в резиденции АРА, где две сестры из Большого театра танцевали для нас в большой гостиной дома. Что vjis достаточно, чтобы видеть сны; они cavorted об пол, но они были развивая тему, и вы не должны думать трудно распознать его как древних времен, одним из женской привлекательности. Кембридж или Беверли, несомненно, увезли бы их из города на одном рельсе; но они были вполне невинными юными леди, которых научили танцевать таким образом с тех пор, как они были по колено прыгуньям.

Эллингстон написал Фишеру в Нью-Йорк об «очень веселой, шикарной, дорогой и очень успешной вечеринке». Это был февраль 1923 года, и Эллингстон только что поселился в частной квартире с Филом Болдуином, и это событие должно было быть отпраздновано. Среди присутствующих русских артистов были мадам Абрамова, Илюшенка, Кудрязева и Курдюмова, о которых Эллингстон заметил: «в балете нет более известных имен». Он смог сообщить, что вечеринка имела «огромный успех, за который, конечно, нужно платить. Я плачу сейчас. Вот почему было непросто разобраться в вышесказанном».

С точки зрения российских гостей, эти встречи открывали перспективу приличной еды, компании очаровательных молодых людей и теплой, уютной обстановки. Прежде всего, еда. В конце оперного представления в Казани Чайлдс пригласил Мухтарову — черноглазую персидскую диву, чье выступление в тот вечер, казалось, околдовало его, — вместе с несколькими другими исполнительницами вернуться в дом персонала. Там очарование было внезапно нарушено «тем, с какой жадностью они набросились на еду».

Гиббс присутствовал на представлении «Бориса Годунова» в том же городе. Он рассказывает историю о том, как после этого звезды оперы появились в штаб-квартире АРА, выражая «желание узнать, могут ли они пригласить себя на ужин с господами американцами». Ответ был очевиден: «Как могла группа молодых американцев, находящаяся в шести тысячах миль от дома, отказаться разделить свою хулиганскую травлю с попавшим в беду искусством?» Среди звонивших была «примадонна, персидская леди с чудесным голосом, огромными черными глазами и зверским аппетитом», которая могла быть только Мухтаровой. Американцы готовят свои говяжьи консервы и печенье, сыр и масло, а также горячее какао. По описанию Гиббса, представление превращается в пиршество: «Они набросились на [еду], как гарпии, и это была красивая персидская девушка, которая проглотила последний кусочек голландского сыра, подняв в экстазе свои большие черные глаза».

За этим следуют неизбежные маневры на танцполе: «Один из американцев достал граммофон, включил джазовую мелодию и посвятил персидскую леди в тайны фокстрота, пока она визжала от смеха. Остальные, все еще бродившие вокруг в поисках разбросанных бисквитов, смеялись вверх и вниз по шкале». Для Гиббса «Эти танцовщицы… были похожи на веселых дам из «Декамерона», окруженных чумой».

Это была Казань. В Москве в актерском составе экстравагантных персонажей была американская танцовщица Айседора Дункан. Не новичок в России, Дункан танцевала там в три отдельных визита до революции. Она прибыла в Советскую Россию в июле 1921 года, осудив западный капитализм и объявив о своем намерении основать собственную школу танцев — «большую школу нового типа», по словам Луначарского, комиссара просвещения.

Луначарский, который был покровителем Айседоры в советском истеблишменте и направил ей приглашение в Москву, был одним из первых, кто понял, что она прибыла в большевистскую Россию на год позже. Ее идея создать поддерживаемую правительством школу танцев, достаточно большую, чтобы принять тысячу учеников, столкнулась с новыми финансовыми реалиями НЭПа — другими словами, с теми самыми капиталистическими принципами, которые, как она думала, она оставила позади. Подавленная упадком революционного энтузиазма, «товарищ» Дункан, как она настаивала на том, чтобы ее называли, открыто осудила «буржуазные» методы советских коммунистов. Луначарский был мягким критиком: «В настоящее время Дункан переживает фазу довольно воинствующего коммунизма, который иногда невольно вызывает у нас улыбку».

Айседора тоже пришла потанцевать. Она сочинила две новые работы к этюдам Скрябина, которые, как говорят, «заряжены жалостью и ужасом» и вдохновлены массовым голодом. Она исполнила свой скандальный «Марш славян», в котором, по словам западного критика, использовалась «аллегория русского рабочего, пытающегося освободиться от цепей и царской пяты, в качестве аккомпанемента к Шестой симфонии Чайковского». Таким образом, она придала гимну монархии революционное звучание, и верующим большевикам, наблюдавшим за ней на сцене Большого театра, казалось, это понравилось. Среди множества непроверяемых и неправдоподобных историй, связанных с пребыванием Айседоры в России, есть одна, в которой Ленин на этом представлении поднимается в своей ложе под аплодисменты и выкрикивает: «Браво, браво, мисс Дункан» — очевидно, не понимая несгибаемой ортодоксальности «товарища Дункан».

В 1921 году ей было сорок четыре года, и на фотографиях она выглядит довольно полной как в лицо, так и в других местах. Хотя Дункан была в расцвете сил, она по-прежнему предпочитала выступать в минималистичной одежде. Максим Горький наблюдал, как Айседора танцевала на званом обеде в квартире Алексея Толстого в Берлине в 1922 году, после того как она поела и выпила водки. Возможно, и в этом случае ее движения должны были представлять борьбу сил добра со злом, но Горькому они показались «изображающими борьбу между весом возраста Дункан и скованностью ее тела, избалованного славой и любовью».

За время своего недолгого пребывания в России Айседора дала о себе знать на московской светской сцене. Ее дом был убежищем для «разношерстной компании русской богемы», и его часто посещали иностранные журналисты, такие как Уолтер Дюранти. Эта среда уже процветала, когда Айседора влюбилась в Сергея Есенина, подвижного двадцатишестилетнего поэта-крестьянина, который вращался в толпе имажинистов и других художников-авангардистов того времени. Куда бы он ни приезжал, заседания всегда были оживленными и часто скандальными. Есенин не говорил ни слова на иностранном языке, а Айседора очень плохо знала русский. Но, как это часто случается с такими людьми, они говорили на языке друг друга. Время, проведенное ими вместе в Советской России и за ее пределами, было бурным. Алкоголь сделал Есенина буйным, и он пил много и часто, что, вероятно, стало причиной его насильственного конца: в 1925 году он покончил с собой в ленинградском отеле «Англетер», ныне являющемся частью отеля «Астория».

Дункан и Есенин поженились в мае 1922 года и улетели в Берлин, совершив турне по Европе, а затем по Соединенным Штатам, где непонятый поэт вел себя удивительно как современный рок-музыкант в дороге, разрушая гостиничные номера и вступая в яростные конфронтации с прессой. Айседора скандалила по-своему на сцене, где во время своих выступлений произносила короткие речи, выражающие ее поддержку большевизму в России. Она также выступала за свободное искусство. В Бостонском симфоническом зале цитировались ее слова: «Я бы предпочла танцевать полностью обнаженной, чем выставлять себя напоказ в полуодетом виде, как это делают сегодня многие женщины на улицах Америки. Нагота — это правда, это красота, это искусство».

Согласно сообщению одной газеты, Айседора затем «разорвала тунику, обнажив одну грудь». В других версиях говорилось, что она разделась догола, что невероятно. Что бы она ни разоблачила, было сказано, что «правильные» бостонцы покинули зал под аплодисменты студентов Гарварда. Мэр Керли запретил Дункан въезжать в Бостон «до тех пор, пока я мэр».

Такие подробности были достоверно сообщены в «Russian Unit Record», включая «сильный синяк под глазом», который Есенин якобы поставил ей перед отъездом из Америки. «Рекорд» оправдал свое освещение тем, что, находясь в Москве, Дункан была «знакома со многими американскими сотрудниками». Неудивительно, что ассоциация была основана на АРА food.

Когда в октябре 1921 года открылась московская школа Айседоры, несмотря на то, что это было гораздо более скромное мероприятие, чем планировалось изначально, оно сразу же столкнулось с проблемами финансирования. В здании не было отопления, и танцоров почти не кормили. Государственная поддержка была минимальной и иссякала. В мемуарах Луначарский вспоминал тяжелое положение Айседоры и выражал сожаление по поводу того, что «мы могли только платонически поблагодарить ее, оказать ей ничтожную помощь и в конце, печально пожав плечами, сказать ей, что наше время было слишком суровым для таких проблем».

Однако в ноябре Айседора смогла объявить на страницах «Известий» об обещании АРА обеспечить ее студентов едой и одеждой. Возможно, это не совпадение, что примерно в это же время, на День благодарения, Айседора танцевала в бальном зале «Розового дома». Элвин Блумквист приехал из Симбирска, чтобы передохнуть в Москве, и был удивлен, обнаружив «нашу собственную Айседору, которая попирала Адамсов в Бостоне», исполняющую «Танец разъяренного пролетариата» и «Танец Нисхождения разума» для американского персонала. Один из этих бостонских брахманов, Кулидж, написал своему отцу, что еще до Дня Благодарения счел Айседору «чересчур очевидной» — аккуратный, хотя и непреднамеренный, двойной смысл.

Один американец позже вспоминал об этом празднике как о «веселой праздничной ночи». Единственный текущий отчет исходит от Голдера, после Гудрича самого чопорного автора дневников АРА. Сидя в своей комнате в Розовом доме недалеко от главного центра торжеств с ручкой в руке, он, кажется, не может решить, является ли он частью этого легкомыслия или неодобрительным зрителем.

Наша компания офицеров армии АРА решила устроить вечеринку в честь Дня благодарения, и у нас много танцовщиц балета и других женщин в этом роде, и все мужчины и женщины более чем наполовину пьяны, и мы весело проводим время. Я слышу, как играет музыка, и мне хочется спокойно уснуть. Призовой гость — Айседора Дункан, и женщина либо пьяна, либо сумасшедшая, возможно, и то, и другое. Она полуодета и зовет мальчиков снять с нее чими, кажется, так их называют. Бедные балерины съели и выпили все, что было на виду, и они все еще голодны. Мы счастливая компания, особенно профессор Хатчинсон, Кулидж и я. Они только что зашли в комнату моего соседа, я имею в виду артистов балета, попросить коньяк. Что может произойти до утра, я не знаю. Самое печальное во всем этом то, что мы находимся в музее, где много редких и красивых вещей, лучшая мебель, а свиньи ползают по всему этому, разбрасывают сигареты и многое другое в этом роде. Но хватит об этом.

Это не значит, что Голдер не был способен расслабиться; просто его идея повеселиться заключалась в том, чтобы присоединиться к профессорам Хатчинсону и Кулиджу в исполнении «В самом сердце района Газовых домов» и «Малыш Томми Мерфи». В свои сорок с небольшим Голдер был одним из старейших государственных деятелей российского подразделения. Как верный автор дневников и корреспондент, он служил совестью организации. Он слишком хорошо видел, что American bounty поставила американских работников гуманитарной помощи в неестественно выгодное положение по сравнению с молодыми женщинами России. Это привело к абсурдным ситуациям, подобным той, что произошла в петроградском театре, где к нему присоединились двое местных бойцов АРА:

После первой части режиссер или ассистент режиссера зашел в нашу ложу, нас, американцев, там было трое, чтобы пригласить нас за кулисы и оказать нам любую другую честь или любезность, которая в его силах. Я был в том же оперном театре всего восемь лет назад, и тогда это были великие князья, молодые военные офицеры благородного происхождения, которых пригласили за кулисы, чтобы они чмокали девушек за подбородки, приглашали их на ужины с шампанским, а сегодня трое американцев-плебеев, которые дома ничего не значат, но здесь выделяются, потому что они кормят голодных людей, занимают почетное место. Я указал нашим мужчинам, что мы не можем принять эти почести, не взяв на себя очень серьезных обязательств, и young America высказалась: «тогда мы пригласим девушек домой и накормим их как следует». Я уверен, что вы увидите вместе со мной комедию и трагедию всего происходящего.

Для большинства из этих американцев опыт общения с женщинами был частью их военных и послевоенных приключений в Европе — опыт и женщины такого типа, которых невозможно было найти в маленьких американских городках. Европейская мораль, и без того свободная по американским стандартам, была еще более ослаблена войной. И эти молодые американские мужчины с сигаретами в руках, безусловно, были в новинку для европейских женщин. Подобные факторы, по-видимому, в полной мере действовали в России, где многие местные наблюдатели отмечали заметное снижение моральных стандартов после многих лет смертей и разрушений. Профессор русской истории из Симбирска прямо заявил об этом: «Отношения с женщинами стали грубыми и циничными, а с другой стороны, моральный уровень молодых женщин также значительно упал». Американские врачи сообщили об огромном росте венерических заболеваний за предыдущие три-четыре года, что побудило несколько округов АРА открыть венерические клиники.

Голдер, на которую, возможно, не повлияло влечение к противоположному полу при обсуждении подобных вопросов, с особой чуткостью взялась за дело молодых женщин России — обычно имея в виду дочерей из лучших семей. Для него их судьба была «трагической». Так много молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати пяти были убиты на войнах или бежали из страны, в то время как те, кто выжил, были «деморализованы». У порядочных девушек мало мужчин на выданье, а даже если бы и были, им не на что рассчитывать в семейной жизни». Введите АРА: «У наших мужчин здесь сложилось впечатление, что русские женщины самые аморальные, но это совсем не так. Бедные девочки хотят жить, они хотят вкусить некоторые радости жизни, пока не стали слишком старыми, но все законные двери закрыты».

Проституция не фигурировала в картине, поскольку в Советской России 1921 года спрос на такую специализацию был невелик. Флеминг сообщил, что в Москве бизнес проституток был плохим, «из-за большого количества тех, кого социальные табуляторы любят называть случайными», и отсутствия той формы христианской морали, которая была столь очевидна в правление покойной королевы Англии». Флеминг написал своему брату о «единственном товаре в этой стране, который… ну, в общем, нетрудно найти», а один сотрудник АРА сказал Голдеру: «Ты можешь заполучить любую девушку за приличный обед».

Учитывая такую доступность, нельзя было ожидать, что американцы в Москве поднимут такой шум из-за обнаженных тел купальщиц на берегах Москвы-реки. Похоже, это произвело сильное впечатление на Флеминга. На том же дыхании, на котором он отмечает отсутствие в России викторианской морали, он пишет:

Мужчины, женщины и дети купаются совершенно голыми в реке в самом центре города, под стенами Кремля; единственной уступкой похотливому миру является то, что женщины прыгают в воду, как только раздеваются, а затем натягивают рубашку, прежде чем выйти из воды. Я знаю, потому что смотрел их. Хотя зрителей было немного; всего несколько американцев.

Неделю спустя он сообщает корреспонденту, что «в России не в моде купальные костюмы», и снова описывает сцену на берегу реки, отмечая, что «русские привыкли к этому и никогда не размахивают плетью, но мы хватаемся за это, как мухи за горшочек с медом или дети в цирке».

Алексис Бабин, русский американец из Саратова, чей дневник документирует его частое возмущение тем, что он считает плохими, даже грубыми манерами своих американских работодателей, описывает, как во время его пребывания в Москве автомобиль АРА специально съездил на пляж, где «несколько наших мужчин остановились на берегу и изучали анатомию женщин в полевой бинокль, к изумлению неотесанных русских прохожих». От этого очарования было трудно избавиться. Шесть лет спустя в информационном бюллетене выпускников АРА появилась ссылка на «Красоту купания летним вечером на Москве-реке». Когда это было написано, желающие гости Москвы все еще могли стать свидетелями этого зрелища в тени Кремля. Однако к середине 30-х, как и во многом другом, все изменилось: купальные костюмы стали нормой, что дает нынешним москвичам еще один повод обвинять Сталина.

Вот и все о пляже. Раздевание, так сказать, фактически началось с приходом весны, когда русские сбрасывали зимнюю одежду. Таунсенд, вспоминая Пасху 1922 года в Москве, вспоминает, какой эффект это произвело на американцев:

«Исчезли бесформенные, тяжелые зимние одежды, и, смотрите, мы, молодежь, обнаружили, что у русских девушек все-таки есть ноги, и далеко не все они были тяжеловесными грузовиками».

Немало спасателей сделали это открытие намного раньше. Судя по обилию неподтвержденных свидетельств, в домах персонала АРА во всех округах происходило много дружеских отношений, а это означает, что Джон Сондерс, должно быть, вел себя крайне нескромно, потому что его связь с женщиной во многом стала причиной его исключения из миссии в декабре 1921 года. Возможно, его действительно погубила любовь к алкоголю. Конкретные факты дела неясны, хотя общая направленность предъявленного ему обвинения достаточно ясна. Голдер говорит, что Сондерс «повернулся спиной ко всем порядочным людям в красно-белых и был занят погоней за женщинами и выпивкой. Когда вы перестанете думать о том, что АРА — самая важная иностранная организация в России, что в Петрограде два или три американца — единственные иностранцы здесь, вы сможете представить себе впечатление, которое мы производим». Голдер говорит, что Сондерс — «этот представитель армии и протеже нашего российского шефа» — привел «свою девушку» домой и что она провела ночь в доме персонала АРА, что вряд ли можно назвать скандальным поведением по стандартам АРА, но явно огорчает Голдера: «Подумайте, как низко пала старая АРА и как это ранит людей, которые годами поддерживали организацию и были верны ей и Шефу».

Гудрич изобразил дело Сондерса в более мрачных тонах. Он сообщил Лондону, что, когда Сондерсу понадобится «проститутка» — термин, который губернатор, возможно, выбрал из-за его морального веса, а не в качестве профессионального описания, — он пошлет своего русского шофера за одной из них и доставит ее в АРА house. Гудрич выразил свое возмущение в довольно взволнованном предложении:

Сондерс не только время от времени напивался, но и приводил проституток в штаб-квартиру АРА, которая была очень роскошно обставлена, содержал их там до такой степени, и его поведение стало настолько хорошо известно, что русские в Петрограде свободно обсуждали этот вопрос и выражали удивление, что АРА разрешила продолжать работу человеку с таким характером на такой важной работе.

Чарли Вейл также хотел бы, чтобы его связь с АРА была досрочно прекращена, хотя и не из-за женщины. Можно было бы предположить иное, если бы кто-то был знаком с его предыдущими подвигами в Европе, по крайней мере, так утверждается в его чванливой автобиографии 1932 года «Приключенческая девка», которая начинается утверждением: «Приключение — это раскаленная маленькая дьяволица женского пола, жаждущая быть изнасилованной». Вейл изображает себя в послевоенной Европе как «вечно гоняющегося за этой шлюхой, Приключениями, в то время как я должен был жить в супружеской респектабельности». Что, по-видимому, помогло ему вести себя сравнительно хорошо в России, так это его назначение в относительно изолированный подрайон Новоузенск, где, должно быть, не хватало подходящего женского материала. Поскольку в этой новой среде, признает он, он «не спал с девушками, то есть не очень часто».

Бабин выразил свое отвращение по поводу того факта, что его американский шеф в Саратове общается с «уличной девкой», но это было ничто по сравнению с тем, чему он стал свидетелем за несколько недель своего пребывания в столице. Запись в его дневнике от 14 июня 1922 года переносит нас внутрь Коричневого дома. Сейчас ночь.

Сирлз [Surles] и я были уже в постели, когда Фаррахер вошел в нашу комнату, едва держась на ногах. Облокотившись на стол Сирлза, он объяснил нам, что у них в комнате четыре женщины и только трое мужчин, что у него такой-то и не могли бы мы прийти и помочь им, и т. д., и т. п. самого отвратительного характера. Мы предложили ему обратиться к нашим соседям, что он и сделал.

Как человек, живший и в России, и в Америке, Бабин, похоже, был особенно чувствителен к идее, что вся эта плотская активность может очернить репутацию Америки среди русских. Однажды сотрудник службы помощи в доме персонала попросил его перевести для звонившей женщины, которая не говорила по-английски. «Она поинтересовалась, все ли американцы похожи на тех, кто приехал с АРА в Москву. «Наши российские молодые люди не очень разбираются в морали — я имею в виду в отношении женщин, — но они ангелы по сравнению с вами, американцами».

Россиянин, работавший на медицинском складе АРА в Москве, рассказал Бабину, как с улицы он заглянул в окно одной из американских резиденций и увидел нескольких «пьяных в стельку» работников по оказанию помощи в компании обнаженных женщин. Оскорбленный москвич заметил: «Конечно, американцы нам очень помогли, но мы могли бы прислать сюда людей более трезвых».

ГЛАВА 19. ЗАПУТАННОСТИ

В своих письмах домой Флеминг посвятил достаточно места своим любовным приключениям в России. Эта переписка показывает, что Оксфорд не передал юному Гарольду всех знаний о привлечении противоположного пола.

Флеминг прибыл в Москву в июне 1922 года и сразу же погрузился в жалость к себе из-за одиночества и тоски по дому. В своем первом письме родителям он сокрушается: «Мне было бы грустно рассказывать вам, какая умирающая Москва, поэтому я буду избегать ее». Вот как это было с Москвой, это никогда не было любовью с первого взгляда.

В своем втором письме от 30 июня, где он перечисляет все дорогие сердцу вещи, отсутствующие в его жизни в российской столице, он жалуется, что здесь «нет даже двух вещей, которые можно было бы собрать вместе, чтобы Святой Дух почил на них». 7 июля в письме «Биллу» он более прямолинейно описывает проблему: «Мои вечера — источник постоянного недоумения и неудовлетворенности, после ужина я подумываю о том, чтобы пойти в офис, а потом начинаю задаваться вопросом, почему я до сих пор не нашел русскую девушку».

Совершенно неожиданно, всего две недели спустя, все налаживается. Гарольд в восторге, потому что нашел свою русскую девушку, и он не стесняется рассказать об этом своим родителям:

Прежде всего, хочу сообщить вам, что я прекрасно провожу время в своей жизни; чувствую себя счастливым, несмотря на длинный день; в добром здравии и, кажется, всегда готов что-то начать, у меня много энергии и т. д.; моя работа интересна и увлекательна в течение дня; и я нашел очень красивый словарик, которая не говорит ни на чем, кроме русского, и, я думаю, я нравлюсь ей так же сильно, как и она мне, что довольно много, скажу я вам.

Флеминг влюбился в свою учительницу русского языка Полину Жирнову, и в одночасье Москва волшебным образом превратилась в город неограниченных социальных возможностей. Он просит родителей прислать ему один и другой костюм и пальто.

К 9 августа, после нескольких недель пикников и долгих прогулок, Гарольд совершенно сражен, хотя временами он выражается так, что непосвященных может ввести в заблуждение относительно истинного объекта его привязанности: «Я так люблю Москву, что мое сердце будет разбито, когда придет время уезжать; я думаю, я был бы доволен остаться здесь, в России, на пару лет».

То, что случилось с Флемингом, случилось и со многими другими американцами из АРА: они влюбились в своих учителей языка. Это понятно, учитывая, что большинство сменщиков были одинокими молодыми мужчинами, изначально дезориентированными в чужой среде и совершенно не владеющими русским языком; в то время как их учителями обычно были молодые женщины, одинокие или овдовевшие, жаждущие мужского внимания и общения и готовые к тому, чтобы их пожалели. Кажется, было довольно много случаев — Полина была одним из них, — когда учитель вообще не говорил по-английски, обстоятельство, которое, кажется, только усилило привлекательность. Точка воспламенения может наступить в тот момент, когда преподаватель расширит глаза, подожмет губы и познакомит заядлую ученицу с тайнами русского мягкого знака — тогда бабах!

После этого никто не мог сказать, как будут развиваться события. В случае Флеминга у нас есть довольно хорошая идея из-за его любовного романа с письменным словом на протяжении всей жизни.

В ноябре Полина попадает в московскую больницу, где ей удаляют аппендикс и почку, что в 1922 году в Советской России было нелегким делом. «Она выглядит еще красивее в сером форменном банном халате, который на нее надевают в больнице, и когда я прихожу в больницу после работы, я вижу, как она прижимается носом к окну и поджидает меня». Она прекрасно справляется, и Гарольд высоко ценит: «Полина — королева в переносном смысле, она самая красивая маленькая женщина, которую я видел в Москве — хм… хм… хм. Буквально она всего лишь обычный образец утонченной буржуазии, представителями которой мы являемся в Штатах».

Он начинает проводить некоторые из своих ночей вдали от Голубого дома. Он говорит своим родителям, что, поскольку Полина говорит только по-русски, из нее получилась бы трудная невестка — заявление, рассчитанное на то, чтобы оживить разговор за ужином дома, в Беверли.

Однако пройдет совсем немного времени, прежде чем начнут дуть другие ветры. В декабре, когда Полина полностью оправилась от операции, Гарольд начинает встречаться с другими женщинами: однажды вечером он посещает балет с певицей из кабаре; на другой вечер — другой балет, на этот раз в компании «моей старшей секретарши, которая когда-то была графиней и, кажется, не может смириться с этим, что является ее главной ошибкой. Если Полина услышит обо всех этих событиях, для меня это точно будет взрывом». Попробовав «садовую буржуазию» и бывшую аристократию и понаблюдав за своими соотечественниками-американцами в действии, Флеминг чувствует себя вправе сделать некоторые общие выводы о сердечных делах в России. В письме «Берту» от декабря 1922 года он пишет:

С тех пор, как я приехал в Европу, у меня изменилось отношение к женщинам, отличное от того, в котором я вырос. Особенно здесь, в России, женщина — это игрушка, которая переходит из рук в руки. Они созданы не для партнеров, а для товарищей по играм. Но это сами женщины виноваты в этом. В России они далеки от того, чтобы быть Суперменами, какими их рисует Шоу, они достойны жалости».

Самыми жалкими и безнадежными являются «Мадам Баттерфляй», которые, «кажется, повсюду, куда ходят американцы». «Недавно я встретил мадам Баттерфляй во плоти. Когда появились первые американцы, некий Икс занялся с ней любовью. Она бросила своего мужа ради него, полагая, что он любил ее. Затем он был освобожден из российского подразделения и покинул Россию, пообещав попытаться сделать ее своей женой. С тех пор она получила несколько писем; старая история».

Затем в жизнь этой женщины входит другой мужчина из АРА — и вскоре уходит из нее аналогичным образом. Тем не менее, ее сердце остается открытым. Что могло заставить русских женщин так себя вести? «Они для меня загадка. Возможно, когда-нибудь я научусь их узнавать, но я никогда не научусь их понимать. У меня есть пара друзей в Подразделении, которые всегда получают высший балл по таким делам. Я вообще никогда не изображаю из себя злодея».

Флеминг свидетельствует о «порочной неустойчивости привязанностей американцев» и «эфемерной хрупкости их слов о любви». Он обращается к «Бабочке», с которой недавно познакомился, но она, кажется, не обращает внимания на его предупреждения о коварном американском обаянии: «Эти сладкозвучные слова, произносимые таким тоном и интонациями, которые заставили бы американскую девушку показать вам вешалку для шляп, оказывают на эту юную леди приятное и успокаивающее действие, которое на время стирает память о прошлых отчаяниях». Не то чтобы он сам был способен таким образом поймать «Бабочку»: «Сладкие слова проникают в мой мозг, как патока, текущая в гору холодным январским утром».

Очевидно, напряжение от поддержания устойчивых отношений с Полиной при попытке разгадать тайны русской женщины оказалось непосильным для Гарольда. «Я сыт по горло», — пишет он Берт 14 декабря, указывая, что бросил ее, вернувшись в Голубой дом. «Может быть, она устала от меня так же, как я от нее. Я хочу работать; и я сыт по горло. Больше ничего. Я думаю, что передышка в порядке вещей. Я не знаю, надолго ли».

Он заявляет, что устал от «всего этого секса», но при этом раскрывает, что женщина, которая «сыграла уже две серии «Мадам Баттерфляй с американцами», на самом деле певица из кабаре, с которой он встречался. Она даже «похожа на японку». Однако он настаивает, что снимается в нем только ради «духа погони». Явно находясь под влиянием внешнего вида этого конкретного экземпляра, он приходит к выводу, что русские женщины «обладают восхитительной чувственной осанкой, когда они красивы, которую англосакс любит иметь при себе в часы досуга, но ненавидит иметь рядом во время бизнеса — из тех, что пользуются успехом на американской сцене, но очень малы в американском доме».

В январе 1923 года Флеминга переводят в Самару, и это назначение он, кажется, приветствует с облегчением, хотя Полина «немного плачет по этому поводу». Предсказуемо, однако, что, когда он прибывает на свою новую должность, он обнаруживает, что скучает по ней и по балету Большого театра, но утешает себя тем фактом, что «девушки здесь довольно привлекательные и, по слухам, просто обожают американцев, что звучит неплохо». Вскоре он познакомился с новой девушкой, местной актрисой. Он получает письмо от Полины, в котором Рождество без Гарольда описывается как «долгое и утомительное», что приводит его к выводу, что «Эти русские женщины очаровательны, хотя не следует относиться к ним слишком серьезно».

В конце миссии он оказывается в Пекине, встречается с китаянкой, но мыслями сосредоточен на Москве: «Сейчас я много времени думаю о Полине, иногда почти жалею, что не женился на ней и не привез ее с собой в Пекин».

Не существовало правил АРА, запрещающих вступать в брак с русскими, и к концу миссии около тридцати американских работников гуманитарной помощи, почти каждый десятый, взяли советских невест — «поддались женским чарам в России», как выразился журнал АРА alumni review. Московский Сидни Брукс оценил это как «довольно хороший средний показатель отбивания»!

В этом мужчины АРА просто продолжили традицию, начатую американскими пончиками, которые вернулись домой после войны с женами-европейками. Или они вернулись без них. «Вуаль» и здесь представляет собой карикатурную версию опыта военнослужащего. Его приключения начались дома в 1916 году, когда его «юношеский роман» с дочерью фабриканта из маленького городка в Коннектикуте поставил его в затруднительное положение: «встал вопрос о женитьбе с ружьем или бегстве». Чтобы спастись, девятнадцатилетний Вейл отправился сражаться в воздушной войне над Францией, подписав таким образом свой «завет с приключениями». Когда война закончилась, Вейл ухаживал за француженкой на Лазурном берегу и женился на ней, но она не смогла заинтересовать его, и вскоре он снова был в бегах.

Голдер, вероятно, никогда не встречался с Вейлом, но такие подробности о подвигах авантюриста вряд ли бы его удивили. Когда Голдер выразил свои сомнения по поводу легких сексуальных завоеваний работников гуманитарной помощи, он сделал это в контексте неестественно высокого положения американского солдата в Европе после окончания боевых действий. Тогда это было «невесты войны»; теперь это «невесты голода». Глядя на личный состав русского подразделения в сентябре 1922 года, Голдер увидел, что немало среди них были «эквивалентом скво, а некоторые из наших мужчин не джентльмены. Последние шесть лет они шатались по Европе и выбрали жену в одной или нескольких странах, и теперь они играют в ту же игру здесь. Не нужно много платить за женщин, которые голодают, и некоторые из наших парней извлекают максимальную выгоду из рынка».

Интересно, что бы подумал Голдер, прочитай он объявление Джона Эллингстона о своей женитьбе на русской сотруднице, которое он сделал в письме Фишеру в Нью-Йорк: «Это очень глубокая тайна, и я прошу вас хранить ее в секрете. Я женат. Бог знает, почему и как. У меня есть несколько смутных представлений о последнем, но я ничего не понимаю в отношении первого». Вряд ли это относится к великому роману, хотя, возможно, это просто смущенный способ Эллингстона сообщить новости.

С другой стороны, можно было бы порассуждать об истинных мотивах его будущей невесты вступить в брак с американским работником по оказанию гуманитарной помощи. В мае 1922 года «Russian Unit Record» распространило анкету среди сотрудниц московской штаб-квартиры под названием «Почему я бы никогда не вышла замуж за американца». Дух анкеты, должно быть, был столь же явно ироничным, как и анализ редакторами результатов, потому что только одна из опрошенных дам взяла на себя труд ответить, и она была замужней женщиной. Единственный ответчик, похоже, серьезно обдумал этот вопрос. В «Записи» ее ответ напечатан полностью:

Я бы никогда не вышла замуж за американца.

Потому что мне не хотелось бы чувствовать себя в положении индийской девушки, вышедшей замуж за англичанина. Очень хорошо, когда в офисе к тебе относятся как к «туземке».

Потому что американцы толстокожие. Они никогда не поймут, что правильно делать, а что нет. Это самый верный способ разрушить брак.

Потому что они слишком обычные — это утомительно.

Потому что они слишком реалистичны. Их единственная причуда — явная слабость к русскому балету.

Потому что они слишком деловые. Они говорили о бизнесе, когда я говорила о платьях.

Хотя эти недостатки могли быть общими для всех, они, по-видимому, не были непреодолимыми: несколько сотрудниц устно сообщили редакторам, что они действительно выйдут замуж за американца, «потому что хотят уехать в Америку». Перспектива провести медовый месяц в Париже также была заманчивой. Это не для того, чтобы подвергать сомнению честность каждой невесты из АРА famine. Но будет справедливо отметить, что точно так же, как в Советской России была своя Полина Жирнова, в ней также была своя Елена Рязанцева.

Рязанцева проживала в городе Уфа, где работала домработницей в АРА. Она была дочерью землевладельца, которому одно время принадлежал уфимский дом, в котором располагалась штаб-квартира американцев на улице Пушкина. Во время Гражданской войны ее семья бежала в Сибирь, где Рязанцева вышла замуж за большевистского комиссара, но только для того, чтобы развестись с ним и вернуться в Уфу, когда война закончилась. Ее описывают как «энергичную, интересную и жизнерадостную», качества, которые, очевидно, с лихвой компенсируют ее невзрачную внешность.

Саймон Бэрд, сотрудник по оказанию помощи в отделении Уфы, ухаживал за Рязанцевой и в конце концов попросил ее руки, на что она ответила отказом, хотя, очевидно, не раньше, чем разыграет игру во что бы то ни стало. Как рассказывает Келли, Бэрд сильно соскучился по любви, что превратило его в безнадежно неэффективного работника по оказанию помощи. Бэрду, по его словам, был «поставлен диагноз ярко выраженной неврастении», хотя маловероятно, что это был профессиональный диагноз. В другом месте он определяет недуг Бэрда как «болезнь, вызванную Уфой и русской женщиной, которая его дразнит». Американцы из Уфы почти наверняка не знали, что Бэрд уже был женат на женщине из Бельгии.

В своих оценках американского персонала в Уфе, написанных после отъезда Бэрда, Белл назвал его «абсолютно бесполезным»: он был «на грани полного нервного срыва практически с момента прибытия в Уфу в конце декабря». В конце концов его пришлось «отправить по инвалидности в Москву». Белл не упоминает о причастности женщины. Именно Бэрд сопровождал тело Блэнди в Москву, где его явно должны были посадить на Рижский экспресс; однако по какой-то причине его отправили обратно в Уфу. Там он в очередной раз пал жертвой проклятия русской домработницы, в результате чего Хаскелл, наконец, вмешался, отправив Бэрда в Москву для переназначения — шаг, который предостерег его коллег из Уфы от заключения «запутывающих союзов».

Рязанцевой тоже в конце концов удалось уехать из Уфы. После ухода АРА она устроилась переводчиком в «Интурист» в Москве. Там она познакомилась с американским инженером из Детройта и приняла его предложение руки и сердца. Вскоре после того, как пара прибыла в Соединенные Штаты, она разорвала отношения. В последний раз сообщалось о ее местонахождении в доме губернатора и миссис Гудрич в Индианаполисе.

Домработницы — это одно, но женитьба на бывшей принцессе привлекала нетитулованного благотворителя, даже после того, как он свыкся с мыслью, что некоторые из бывших «великих дам» императорской России — Татищевы, Бобринские, Голицыны и им подобные — работали в АРА клерками, секретаршами и переводчиками. Некоторая привлекательность, без сомнения, была подсознательной, хотя в одном пресс-релизе АРА, посвященном бракам в рядах, нескрываемый восторг вызвала идея о том, что наши мальчики приручат эти высокопарные титулы: «Некоторые русские принцессы решили свои проблемы, став просто миссис. Бланк из США.. [P] предположительно, девяносто процентов из них отказались от звания, звучащего все еще высокопарно, хотя и несколько пустовато, в процессе становления американскими женами».

Тон этих пресс-релизов о «русском купидоне, целящемся из лука», типично игривый, например, когда «маленький большевик сразил доктора Патрика Кеннеди». Но не каждая история ухаживания и брака АРА подходила под эту формулу — например, история Уильяма Дж. Кейси из Утики, штат Нью-Йорк. Кейси служил в Симферополе в Крыму, где влюбился в русскую из персонала АРА, вдову по имени Елизавета Войкина, которая была бывшей аристократкой из Петрограда. Последовало предложение руки и сердца, которое было принято. До сих пор ничего необычного не происходило, пока в штаб-квартиру АРА в Москве не поступило анонимное письмо русским шрифтом, датированное 26 марта 1923 года, написанное, по самоназванию, представителем «страждущей российской интеллигенции».

Автор утверждал, что дама, о которой идет речь, на самом деле не была вдовой: что ее муж, бывший полковник генерального штаба, находился за границей, будучи вынужден покинуть страну двумя годами ранее. В другом месте и в другое время эта информация, возможно, доставила бы определенные неприятности помолвленной паре, но в России 1922 года она вряд ли вызвала бы удивление. Автор знал об этом и поэтому выдвинул другие возражения, переведенные кем-то в штаб-квартире АРА:

Случай очень неприличный. Мистеру Кейси 23–24 года, миссис Войкиной 36 лет. Эта разница в возрасте (мадам могла быть его матерью) показывает, что они оба сумасшедшие. Не говоря о том, что они говорят на разных языках и исповедуют разные религии (мистер Кейси не знает русского, а мадам знает только русский), вы должны отметить, что у мадам есть муж и ребенок.

Этот «ложный роман», это «преступление против законов морали… может закончиться кровью в Америке». Что еще хуже, муж может вернуться в Россию и «поднять скандал» в АРА. Анонимный автор попросил АРА «Поторопиться с защитой репутации американцев как джентльменов и благотворителей» и закончил просьбой перевести Кейси из Симферополя.

Вскоре после этого штаб-квартира АРА в Москве получила еще одно подобное письмо — на этот раз подписанное матерью будущей невесты Марией Дурневой — с протестом против «этого унизительного и преступного брака», настаивая на том, что «Любовь между лицами двадцати трех и тридцати шести лет не может иметь ничего, кроме низменной цели», и умоляя АРА предотвратить эту «катастрофу».

Сирил Куинн прочитал эти пророчества судьбы и передал их в Симферополь окружному инспектору Эдди Фоксу, бывшему симбирскому джазмену, ныне исполняющему рэгтайм на берегах Черного моря. Куинн сказал Фоксу, что, хотя анонимные письма в АРА обычно отправляются в корзину для мусора, если ситуация с Кейси была такой, какой казалась, «кто-то должен вмешаться».

На самом деле у Куинн уже была некоторая практика консультирования АРА lovestruck, и не только в Москве. Окружной надзиратель в Одессе Гарри Харрис написал ему в январе 1923 года, спрашивая, должен ли он жениться на «замечательной маленькой русской леди», в которую он влюбился. В своем ответе Куинн напомнил Харрису, что его будущей невесте будет очень трудно приспособиться к жизни в Америке. «Существует так много факторов, препятствующих удачным бракам, что привлечение дополнительных — это вызов Провидению». Куинн скептически отнесся к предложению АРА о браке: «Я не могу отделаться от ощущения, что эпидемия браков в АРА была в значительной степени вопросом близости и психологического момента, и я не уверен, что это фундаментально обоснованная основа». Куинн вел себя вполне разумно, но, тем не менее, Гарри Харрис покинул Советскую Россию женатым человеком.

Тем временем, вернувшись в Крым, Фокс признался Куинну, что пытался отговорить Кейси от того, что он, Фокс, считал мезальянсом, «несмотря на то, что я ступал на опасную почву, раздавая советы влюбленным». Любопытно, что Фокс никогда не упоминает отсутствующего первого мужа, живого или умершего. Возможно, Кейси убедил его, что миссис Войкина на самом деле вдова. В письме Фоксу, защищающем свои действия, Кейси заявил, что «леди, о которой идет речь, вполне свободна выйти замуж», что на самом деле не решает вопроса.

Фокс был обеспокоен тем, что Войкина не была «хорошей парой» Кейси, которого он считал «чертовски хорошим парнем». В конце концов, она была старше Кейси на десять лет, у нее был четырехлетний сын, и у нее было слабое здоровье в результате всех трудностей, которые ей пришлось пережить. «Мне бы не хотелось видеть, как он делает что-то, о чем он может потом пожалеть. Лично я думаю, что это скорее проявление симпатии к Кейси, чем настоящей любви, и после нескольких дней в Париже он начал бы осознавать свою ошибку».

Фокс попросил Куинна дать Кейси «небольшой отеческий совет», и Куинн согласился отправить ему записку, но нет никаких доказательств того, что он когда-либо делал это. Скорее, дело было закрыто, когда Войкина однажды прибыла в офис Куинн с письменным заявлением от своей матери, признающейся в попытке помешать браку, чтобы удержать дочь в России. Войкина попросила Куинна прислать официальное письмо от АРА, в котором говорилось, что организация не возражает против женитьбы Кейси на ней, но Куинн отказался, сказав ей, что это неофициальный вопрос.

Кейси, со своей стороны, заверил своих начальников, что у него нет намерения «каким-либо образом оскорблять русскую интеллигенцию».

Пока что это добрачные маневры. Свадебные церемонии спасателей почти всегда проходили без сучка и задоринки, хотя были неизбежные особенности. Обычно, например, требовался дополнительный участник: в описаниях нескольких свадеб в АРА отмечается присутствие переводчика, который помогал жениху и невесте произносить брачные обеты.

Среди наиболее подробных из этих отчетов — описание Чайлдса, напечатанное в «Отчете русского подразделения» под заголовком «Как жениться на русской», самой первой свадьбы АРА, Джона Норриса из Казани и миссис Панкратовой, его учительницы русского языка. Говорят, что Норрис был первым американцем по происхождению, заключившим брак с русской женщиной по законам советского правительства. Церемония — то есть первая из них — состоялась в русской православной церкви Казани, в которую собралось более тысячи человек, чтобы стать свидетелями «необычного зрелища».

Единственный неловкий момент произошел, когда вошел жених, от которого разило бензином. Говорят, что он выпил полбутылки бензина непосредственно перед отъездом в церковь, топливо по ошибке попало в рот из емкости, используемой для минеральной воды — «по крайней мере, таково объяснение, которое он дал, столкнувшись лицом к лицу с взволнованной невестой». Похоже, что Норрис выпил смесь керосина и водки, которую некоторые американцы назвали «коктейлем к-в». Если это так, то в данном конкретном случае смесь, по-видимому, отдавала предпочтение керосину. «По словам друзей Норриса, бензин, должно быть, содержал элементы для укрепления мужества, поскольку, несмотря на несовершенство языка, на котором проводилась церемония, больше не было никаких заминок, жених сохранил свою храбрость и самообладание до победного конца».

Позже в тот же день была проведена еще одна служба, на этот раз по римско-католическому ритуалу, посвящение жениха в новую веру. Несколькими неделями ранее Норрис и его будущая невеста прошли советскую гражданскую церемонию — бумажную работу, которая показалась ему шокирующе безличной: «Возможно, вы заполняли декларацию о подоходном налоге».

После того, как молодожены покинули Россию, осталось последнее церемониальное препятствие. Поскольку американское правительство не признавало браки, заключенные американскими гражданами в России, для получения миссис Норрис американского паспорта паре было необходимо оформить соглашение в присутствии американского консула. Это произошло, как и с большинством других пар АРА, в Риге.

Начиная с осени 1922 года возникло еще одно препятствие. В октябре правительство Соединенных Штатов приняло закон, согласно которому иностранный гражданин не может автоматически приобретать американское гражданство, вступая в брак с гражданином США. Это означало, что супруг-неамериканец должен был въехать в страну в качестве иммигранта, а это означало установление ежегодной иммиграционной квоты, которая была разбита по странам. Это стало настоящей проблемой ближе к концу миссии, летом 1923 года, когда в АРА начался ажиотаж свадеб. Те, кто не смог воспользоваться квотой для России, обнаружили, что их европейский медовый месяц продлен до начала нового финансового года, который начнется 1 августа.

Вот тут Кейси просчитался. Он прибыл в Нью-Йорк 18 июля со своей новой невестой только для того, чтобы обнаружить, что квота для России была заполнена. Миссис Кейси пришлось оставаться под стражей на острове Эллис в течение двух недель. Таким образом, Уильям Дж. Кейси признал себя виновным в оскорблении страдающей российской интеллигенции.

Несмотря на заметное присутствие большого количества бывших дворян и буржуа среди российских супругов, похоже, проблем с вывозом новых невест из страны было немного. Сомервилл женился в Симбирске в сентябре 1923 года, вскоре после ухода русской части, что может объяснить, почему для того, чтобы пара могла уехать вместе, они должны были получить документ из Симбирского ГПУ, удостоверяющий «отсутствие контрреволюционной деятельности со стороны моей жены».

Единственный случай, когда советское правительство воспрепятствовало отъезду супруга из АРА, касался другого американца из Казани, окружного инспектора Ивара Варена. Родившийся в зажиточной семье в Финляндии, Варен сбежал в Америку, где выучил английский в армии США, в которой дослужился до звания капитана. Его новой жене, петроградской княгине Чегодаевой, никогда не разрешат покинуть Советскую Россию. Конкретные причины этого неясны, поскольку, возможно, они не касались несчастной пары, хотя проблема, несомненно, проистекала из характера оппозиции ее семьи большевизму во время революции. В любом случае, продержавшись несколько лет, Варен был вынужден развестись со своей принцессой. Когда наступила Великая депрессия, для него настали трудные времена, и, по словам Чайлдса, «причиной его смерти стало пьянство». В какой степени несчастливый конец его русской любовной истории способствовал его кончине, конечно, можно только догадываться. Чайлдс рассказывает нам, что даже в Казани Варен «часто с тоской замечал мне: «Тебе не нужно беспокоиться о будущем, но для меня все выглядит мрачным»».

Судьба Варена наиболее резко контрастирует с судьбой его казанского коллеги, чье любовное увлечение Джорджиной Клокачевой из Петрограда является сюжетом викторианских любовных романов. К такому выводу приходишь после посещения библиотеки Эйдермана при Университете Вирджинии в Шарлотсвилле, где хранятся документы Чайлдса, в том числе переписка пары во время ухаживания: Джорджина пишет из Петрограда, Рив — из Казани.

Когда они познакомились, Джорджине было двадцать девять лет, на год старше Чайлдса. Она происходила из культурной и некогда богатой семьи — ее мать была француженкой, вдовой русского морского офицера, — и до войны она повидала большую часть Европы. Предыдущий брак Джорджины, который, кажется, длился всего три недели, был за мужчиной, убитым большевистскими войсками на Украине во время Гражданской войны.

Николай Фешин написал портрет Джорджины в 1922 году, после того как она переехала в Казань. Фешин познакомился там с благотворителями, некоторые из которых заказали ему написать их портреты по цене 250 000 000 рублей, или около 50 долларов за каждого. Среди них был Чайлдс, который говорит, что выдержал восемнадцать сеансов. Фешин учился у Репина, великого русского художника-реалиста, и влияние мастера заметно в работах ученика, которые в то время также были чем-то обязаны поздним импрессионистам. С помощью АРА, в частности Чайлдса, Фешин смог эмигрировать в Соединенные Штаты в 1923 году, в конечном итоге поселившись в Таосе, где его имя постоянно неправильно переводилось как «Фешин», он заново открыл себя как один из ведущих художников американского Юго-Запада.

Джорджина Фешин — хрупкая женщина исключительной красоты, отличающаяся большими, почти навыкате глазами. Из этого нетрудно понять физический аспект привлекательности Чайлдса, хотя Джорджина сочла сходство нелестным.

Чайлдс ненадолго остановился в Петрограде в марте 1922 года по возвращении из Европы, где провел несколько недель, выздоравливая после перенесенного тифа. Его представили Джорджине в офисе АРА, где она работала в канцелярском отделе. Это был, по крайней мере для него, случай любви с первого взгляда. «У меня не было времени на длительные маневры, — вспоминал он позже, — поскольку через три или четыре дня я был вынужден вернуться в Казань».

Чайлдс был сыном исключительно собственнической матери, черта характера, которая, возможно, частично объясняется смертью его старшего брата. Она яростно вмешивалась в романы Ривза, рассматривая любую женщину, вошедшую в его жизнь, как потенциальную соперницу за его любовь. Чайлдс, будущий посол США в Саудовской Аравии, Йемене и Эфиопии, достаточно хорошо переносил это бремя, хотя его мысли были заняты сложной дипломатией, необходимой для того, чтобы продемонстрировать матери свою бессмертную преданность ей, а также Джорджине. Со своим отцом, который здесь фигурирует нечетко, он никогда не был близок.

Итак, весной и летом 1922 года мать Чайлдса в Ричмонде стала чем-то вроде третьего угла любовного треугольника с Ривзом и Джорджиной. Сегодня она немой участник, ее письма сыну в Казань, по-видимому, были утеряны. Тем не менее, его послания к ней с эмоциональными мольбами о понимании, поддержке и любви наводят на мысль о ее способе сопротивления.

В марте, впервые увидев Джорджину, «одну из самых привлекательных девушек, которых я когда-либо встречал», Чайлдс, добросовестно сообщая о своем открытии, пытается успокоить свою мать, говоря ей: «Не бойся. Казань находится в 1200 милях от Петрограда, и я полагаю, это означает конец, возможно, потенциального романа».

Месяц спустя, когда весна в полном расцвете и Джорджина отвечает из Петрограда на его эпистолярные заигрывания, Чайлдс решает, что должен прояснить свои чувства. Он начинает, возможно, подсознательно, косвенно: «Я достиг той точки, когда, я думаю, я никогда не был бы удовлетворен жизнью где бы то ни было, кроме России. Старожилы говорят, что русский клоп — это болезнь, и что когда он проникает в твои вены, ты безнадежен; что нет ничего лучше русской ностальгии».

Подготовив таким образом почву, он открыто признается в своей любви к Джорджине; затем, без сомнения, предвосхищая дальнейшую линию спора, он обобщает о ее типе: «Я полагаю, вы думаете, что русские женщины должны обладать какой-то необычайной привлекательностью, и я отвечу, что так оно и есть. Для меня они обладают всеми добродетелями французов и ни одним из их пороков: культурные, чрезвычайно артистичные и, я полагаю, наиболее развитые в идеализме из всех народов мира». Это от самых идеалистичных американских благотворителей в России.

В июне, после долгих мучений, он сообщает, что Джорджина приняла его предложение руки и сердца. Миссис Чайлдс, естественно, не одобряет этот брак, не в последнюю очередь потому, что ее разрешения не спросили. Охваченный чувством вины, Ривз умоляет свою мать быть разумной, уважать его желания. Он по очереди умоляет и ведет себя вызывающе, когда чувствует, что она молчит. Он отправляет ей письма, которые получил от Джорджины, отправляет ей фотографию Джорджины и просит Джорджину написать его матери. Ее письмо от 25 июня выводит его из себя: «Когда-нибудь я заставлю тебя пожалеть, что ты написал мне то письмо». В конце концов миссис Чайлдс разжимает хватку, и пара может вступить в брак с полного благословения матери жениха.

В воскресенье, 13 августа 1922 года, в 14:00 пополудни, Ривз и Джорджина обвенчались в Исаакиевском соборе в Петрограде. Служба была совершена по русскому православному ритуалу с незначительными изменениями, поскольку Чайлдс не принадлежал к этой вере. Фермер Мерфи оставил непочтительное описание церемонии, на которой священник зачитал отрывок из «посланий апостола Павла, в которых он дает наставления женам и повелевает им бояться своих мужей». Апостол Павел никогда не был женат».

Сорок два года спустя сотрудник АРА Джон Бойд стоял рядом с Чайлдс в Ницце, когда там покоилась Джорджина. Чайлдс переживет ее на двадцать лет.

Для Билла Кейси, чья семейная судьба оказалась не такой, как прогнозировалось. Он умер в Утике в возрасте тридцати лет. Его вдова объяснила, что его нервная система была ослаблена во время службы во Франции. Она и ее десятилетний сын обратились за помощью в АРА в Нью-Йорке. Она была на мели и не могла понимать английский или говорить по-английски, а это было в декабре 1929 года.

ГЛАВА 20. РАЗВЯЗКА

21 февраля 1923 года бывший русский сотрудник АРА, проживающий в Харькове, подписавшийся именем М. Степанов, составлял письмо для отправки работнику по оказанию помощи в Москву, когда получил «ужасную новость»: в Казани Нина Нилюбина, молодая женщина, известная обоим мужчинам, покончила с собой. Что еще более шокирующе, она «застрелилась в комнате американца».

Самоубийства, казалось, были эпидемией в Советской России в начале 1920-х годов. Ни один класс людей не был исключением. Крестьяне покончили с собой, чтобы не столкнуться с мучительными последними днями или неделями голодной смерти. Работники по оказанию помощи, созерцая груду трупов, задавались вопросом, многие ли из умерших сами прекратили свои страдания — и, возможно, страдания своих близких. Ходили истории о голодающих людях, лежащих среди жертв тифа, чтобы заразиться и тем самым ускорить их выздоровление. В других случаях целые семьи запирались в своих домах, заделывая все выходы глиной, и поджигали постройки. Доктор Василевский видит в таком поведении «много элементов психоза, очень вероятно, даже коллективного, массового психоза».

Обездоленные классы, сломленные, хотя в целом и не голодающие, также потеряли свою долю в результате самоубийств — «бывшие люди» стали таковыми в буквальном смысле. Один российский сотрудник АРА в Одессе заявил, что таких инцидентов было «множество», «не только из-за лишений, но и из-за безнадежности и глубокой моральной депрессии, вызванных полной изоляцией». Здесь доказательства более осязаемы, поскольку личности отдельных жертв обычно были известны более широкому кругу людей.

Другим видом самоубийства, оставившим свой след в Советской России в начале 1920-х годов, было самоубийство молодого истинно верующего большевика, психологически опустошенного внезапным отступлением от Военного коммунизма. Каковы бы ни были масштабы этого явления, широкое распространение, полученное этим изображением гибели юношеского идеализма, многое говорит о духовном кризисе большевизма в 1921 году.

Чайлдс описывает в своем дневнике случай с молодой коммунисткой-энтузиасткой из Казани, чья «комната была смежной с комнатой моей подруги, одной из сотрудниц нашего офиса, и она сказала, что слышала выстрел, произведенный им из револьвера, а затем крик его матери». Говорят, что покойный был «в отчаянии от трудностей, стоящих перед поступательным движением коммунизма, который в этот момент был вынужден отступить. Итак, он вышиб себе мозги из-за разочарования в идее». Романтика в этом явно апеллирует к романтическому началу в Чайлдсе.

Когда Фил Шилд исчез в Симбирске в октябре 1922 года, сначала казалось, что АРА, возможно, подозревает самоубийство. Впоследствии, в отсутствие неопровержимых доказательств, руководители попытались скрыть соответствующие косвенные улики, удалив информацию из отчетов АРА, даже некоторые из тех, которые были помечены как «конфиденциальные». По-видимому, главной заботой было сбить иностранных корреспондентов со следа. И неудивительно: американцы в Симбирске с самого начала заподозрили самоубийство, сославшись на тревожное душевное состояние Шилда — в немалой степени, как говорили, из-за его романа с замужней женщиной.

В первом меморандуме окружного инспектора Джо Далтона Хаскеллу по поводу исчезновения, написанном 17 октября, он описывает Шилда как «человека, который держится особняком». Он «вспыльчивый, хотя, за исключением редких случаев, всегда был в состоянии контролировать этот темперамент. Те, кто знает его лучше всех, говорят, что он подвержен периодам депрессии, которым противопоставляются периоды жизнерадостности». Было известно, что отец Шилда умирал от рака — он скончался в течение нескольких недель, — что огорчило молодого Шилда, как и обнаружение краж сахара на складе, хотя он никоим образом не был ответственен.

Далтон был новичком в Симбирске и должен был полагаться в таких деталях на своих коллег из АРА, среди которых был доктор Марк Годфри. В письме руководителю медицинского отделения в Москве доктору Бьюксу Годфри заявил, что Шилд «всегда был немного эксцентричным и, как говорят, у него были периоды выраженной меланхолии». Годфри заявил, что «склонен думать, что он покончил с собой, прыгнув в реку, поскольку сообщается, что временами в течение нескольких дней он был довольно подавленным. Конфиденциально я думаю, что у него была какая-то любовная интрижка».

Однако ничто из этого не останется конфиденциальным надолго. Письмо Годфри каким-то образом попало в руки Дюранти в Москве, который подробно процитировал его в сообщении по этому делу, а версия о самоубийстве попала в заголовки «Нью-Йорк таймс». Это была настоящая сенсация, и реконструкция Годфри последних часов жизни Шилда приобрела мелодраматический оттенок: «В субботу он сказал подруге, что хотел бы сказать ей «До свидания», поскольку устал от этого места. На вопрос девушки она утверждает, что он сказал ей: «Лучше бы я никогда не рождался, все меня ненавидят». Это было хорошо, но Дюранти, должно быть, почувствовал, что это нужно немного подправить. Он воспроизводит последние слова Шилда следующим образом: «Я хочу попрощаться с тобой. Ты больше не увидишь меня в Симбирске. Меня здесь все ненавидят, и меня тошнит от всего этого бизнеса».

С другой стороны, в той же статье Times цитируется «приятель» Шилда из Симбирска, Джеймс Сомервилл, который написал кому-то в Москву, описывая пропавшего американца как «тихого, трезвомыслящего парня». Но недостаточно отличается от среднестатистического круга наших товарищей, чтобы они сочли его странным».

Дюранти также разрешили прочитать «конфиденциальный» меморандум Далтона Хаскеллу от 17 октября, который позволил ему сообщить, что после опроса мужчин в Симбирске относительно поведения Шилда — «пьянство, ночная жизнь, женщины и т. д». — Далтон определил, что «его привычки, хотя и не ханжеские, не были такими, чтобы заставить кого-либо поверить, что он был развратником». На самом деле, никто не мог припомнить, чтобы Шилд когда-либо проводил ночь вне своей каюты». Дюранти и этого было достаточно, он написал: «Это довольно убедительно доказывает, что он не был глубоко вовлечен в какую-либо любовную связь». Дюранти объяснил предположения о самоубийстве попыткой очернить память Шилда, хотя неясно, кого он мог иметь в виду. В статье, опубликованной 29 октября, после того, как он сопровождал Хаскелла в его краткой следственной поездке в Симбирск, он подтвердил, что «Шилд никоим образом не был вовлечен в дискредитирующую связь».

Возможно, Дюранти просто придерживался линии АРА. В любом случае, почти наверняка ему был предоставлен доступ только к удаленным версиям отчетов Далтона. Оригиналы рассказывают более сложную историю, и не только о личной жизни Шилда.

В своем отчете от 17 октября Далтон сообщает, что его первоначальное расследование затронуло темную сторону города:

Исчерпав все возможности среди его друзей, чьи характеры известны как хорошие, я раздобыл адреса нескольких обычных курортов в городе такого размера, думая, что он, возможно, взял «выходной». Все эти места были тайно посещены одним из нас, американцев, но нигде мы не смогли найти его следов, хотя мы обнаружили, что он в редких случаях посещал некоторые из этих мест.

На самом деле, Далтон изначально не решался даже доводить этот вопрос до сведения советских властей, опасаясь, что объяснение отсутствия Шейлда навлечет «дурную славу» на АРА. Когда он уведомил полномочного представителя правительства, у этого человека было такое же предчувствие. Он, как сообщает Далтон, «был склонен полагать, что Шилд просто взял «листовку» и появится до наступления темноты».

Далее в том же меморандуме Далтон раскрывает, что Шилд одно время был, возможно, связан с двумя местными женщинами:

Тщательный обыск его личных вещей не выявил ничего, что указывало бы на то, что он намеревался покончить жизнь самоубийством, хотя мы узнали от одной присутствующей здесь женщины, с которой, как известно, он был более или менее близок несколько месяцев назад, что Шилд недавно сказал ей, что он очень обескуражен из-за болезни своего отца и его (Шилда) работы, и что, если он в ближайшее время не уедет из России, его «стошнит». Он также сказал той же женщине, что был очень сильно пьян, хотя мы не видели никаких указаний на это… Что касается этого разговора, мы скорее склонны думать, что Шилд хотел разорвать определенные отношения, которые у него ранее были с этой женщиной. Женщина настаивает на том, что она ничего не видела в Шилде, за исключением случайных встреч, в течение почти двух месяцев.

Исчезновение Шилда, заключает Далтон, «в конечном итоге будет связано с его связью с одной из двух присутствующих здесь женщин».

Два дня спустя Далтон размышляет о трех вариантах. Во-первых, Шилд, возможно, «добровольно покинул Симбирск либо ради внешнего мира, либо без какой-либо определенной цели» — это результат «крайней депрессии или возможного психического расстройства, вызванного беспокойством по поводу краж со склада, или из-за какой-то женщины, или из-за того и другого». Одним из доказательств в поддержку этой теории было замечание Шилда коллеге по оказанию помощи за день до его исчезновения: «Не хотели бы вы взять на себя ответственность за снабжение [?] Возможно, я покидаю Симбирск». Более того, местные власти пристани сообщили, что в субботу днем позвонил американец с просьбой зарезервировать для него каюту на следующем судне, «идущем вверх по течению». Если он действительно покинул Симбирск, то сделал это только в одежде, которая была на нем.

Вторая возможность заключается в том, что на Шилд напали либо в результате спонтанной «драки», либо в результате преднамеренного нападения. Если речь шла о нечестной игре, это могло быть связано с кражами со склада, хотя здесь Далтон выражает сильное сомнение, что воры подстерегли Шилда, чтобы избежать обнаружения, «поскольку метод расследования, насколько я видел его в России, не вызвал бы у виновных особых опасений».

Или Шейлда, возможно, постиг насильственный конец в результате «его ухаживаний за какой-то женщиной»: мужчина заявил, что видел Шейлда с неопознанной русской женщиной в ночь его исчезновения, около полуночи, в театре.

Третья возможность заключается в том, что Шейлд совершил самоубийство, опять же, из-за проблем, давивших на его разум, которые, возможно, включали тот факт, что он «ожидал осложнений, связанных с близостью с какой-то женщиной». Затем Далтон предлагает это разъяснение:

Известно, что он был в очень близких отношениях с одной здешней русской женщиной, чей муж внезапно вернулся прошлой весной после пятилетнего или более отсутствия. Было ли причиной внимание, которое Шилд оказывал этой женщине, или были другие причины — в любом случае, эта женщина не имела абсолютно ничего общего со своим мужем, согласно нашей лучшей информации, с момента его возвращения.

Это, казалось бы, предвосхищает эту линию расследования, но Далтон не закончил: «Муж… в настоящее время проживает в одном доме с женой и, естественно, продемонстрировал безразличие и, по-видимому, не возражал против частых визитов Шилда». Примерно за шесть недель до своего исчезновения Шйлд перестал встречаться с этой женщиной, хотя он посетил ее днем накануне своего исчезновения, когда, как утверждается, он сделал свои отчаянные заявления. Хотя Далтон был одинок в своем мнении, он считал вполне возможным, что муж, «будучи лишенным своих законных прав и привилегий и подстрекаемый постоянным присутствием кого-то другого в своем доме, предпринял или спровоцировал уголовное преследование».

Однако, учитывая все обстоятельства, американцы из Симбирска считали, что Шилд покончил с собой, и подозревали, что именно отношения с женатой любовницей подтолкнули его к краю пропасти. Развивая эту теорию, Далтон осторожно вступает в опасную область психологии: «Шилд — выпускник Университета Вирджинии и уроженец этого штата; и мы все согласны с тем, что он очень высоко ценил женщину как таковую. Я не верю, что он «дурачился» в какой-либо заметной степени до того, как приехал в Россию». Слова, которые согревают сердца родителей каждой студентки UVA, но Далтон пытается установить мотив самоубийства:

Его роман с этой замужней женщиной причинил ему много беспокойства, и он заставил себя поверить, что несет ответственность за разрушение ее дома. Согласно заявлениям этой женщины, а также из недоставленного письма, которое она написала ему до его исчезновения и которое мы нашли, похоже, что она неоднократно пыталась показать ему, что ее отчуждение от мужа не было вызвано Shield. Тем не менее, женщина была и, как мы полагаем, до сих пор влюблена в Шилда. Также известно, что Шилд был практически влюблен в нее. На самом деле, мы не можем найти никаких записей о его беспорядочных связях до того, как он разорвал с ней отношения.

Более того, среди работ Шейлда было «много стихотворений, которые он скопировал, и все они были в более или менее унылом настроении». Был также старый дневник, в котором были записаны некоторые из его мыслей во Франции во время войны и позже в Ричмонде; они свидетельствовали о «очень явной склонности к душевному унынию и подавленной сентиментальности». Далтон воспроизвел для Хаскелл некоторые записи, сделанные Шейлдом на клочке бумаги:

Из дома.

Бог (или «gov», что означает «правительство»).

Офис.

Город.

Прошлое Безвозвратное.

Совет, которому не следуют.

Хорошие друзья.

Док.

Слабость.

Хорошие друзья.

Теперь надо уезжать из Симбирска.

Я откажусь от тебя, ты называешь меня эгоистом. Ты должен сказать:

Я от тебя откажусь.

Затем Далтон приводит объяснение текста.

Упомянутый выше «Док» — это Годфри, на которого, как выясняется, Шейлд «сильно разозлился» из-за замечания доктора, сделанного в отношении вышеупомянутой женщины. Позже Шилд уладил отношения со своим коллегой, но «считается, что он так и не смог полностью избавиться от этого предубеждения».

Что касается «Out with God», если это действительно должно гласить «Out with gov», то это относится просто к тому факту, что Шилд был непопулярен среди правительственных чиновников, вероятно, потому, что он отказывался разрешать некоторым советским чиновникам пользоваться автомобилями АРА, когда отвечал за транспорт. Однако, если Шилд действительно написал «С богом», «мы, конечно, ничего об этом не знаем».

Что касается «Долой офис», «Мы не можем найти оснований для этого замечания». «Долой город», вероятно, относится к периоду местной критики АРА после «вечеринки». «Мы предполагаем, что в «безвозвратном прошлом» он ссылается на свое «прошлое» в целом и, в частности, на свои отношения с этой замужней женщиной».

Если бы Дюранти был посвящен в такие нефильтрованные свидетельства, он, несомненно, максимально использовал бы их в своих мемуарах 1935 года «Я пишу, как мне заблагорассудится», где вместо этого он предложил эту отборную фантазию:

Личный секретарь Шилда, изможденная темноволосая девушка лет тридцати с небольшим, была убеждена, что это была криминальная группа, и туманно намекнула на роман между пропавшим мальчиком и блондинкой, женой главы симбирского ГПУ, человека, печально известного своей ревностью. Для этой гипотезы не было подтверждения, кроме того факта, что Шилд и дама, о которой идет речь, танцевали вместе на одной из вечеринок АРА и что муж громко заметил, что женщинам-коммунисткам должно быть стыдно танцевать буржуазные фокстроты.

Руководителей АРА в Москве убедили показания Далтона. 28 октября они телеграфировали в Нью-Йорк: «Хотя и не убеждены, но склонны к самоубийству».

Так получилось, что после того, как детективы из Москвы прибыли в Симбирск и приступили к работе, и после того, как поступили сообщения о других убийствах, нападениях и исчезновениях в этом районе, и были обнаружены коричневые оксфорды, и была найдена шляпа Шейлда, и были произведены аресты и предъявлены обвинения, осталось достаточно вопросов без ответов, чтобы поддержать правдоподобную теорию убийства в связи с кражами со склада, которая соответствовала целям АРА.

После смерти отца Шейлда в декабре АРА стремилось возместить ущерб, нанесенный Times, и защитить его вдову от дальнейших разговоров о психическом здоровье и любовных связях ее покойного сына в России. Нью-йоркский офис телеграфировал Барринджеру, близкому другу Шейлда на всю жизнь, которого перевели в Симбирск для участия в расследовании, что они убедили семью, что Шейлд «погиб при исполнении служебных обязанностей… Не было никаких намеков на запутанность связи, и семье никогда не намекали на версию самоубийства».

Барринджеру сообщили, что в качестве меры предосторожности его письма миссис Шейлд задерживаются в Нью-Йорке, и поскольку было бы «преступлением» беспокоить ее предположениями о любви и смерти ее сына, его попросили написать семье в соответствии с официальной историей. Барринджер подыграл, хотя он твердо верил, что его товарищ из Вирджинии покончил жизнь самоубийством: «Изучение его личных вещей ясно указывает на то, что такой шаг был преднамеренным».

Как только американцы в Симбирске поняли, что отсутствие Шилда действительно серьезная проблема, они связались со штаб-квартирой АРА в Казани по открытому проводу, чтобы поговорить с Пэтом Мюрреем. В день исчезновения Шилда Мюррей находился в Симбирске, делая короткую остановку во время речного путешествия из Самары в Казань, свою новую должность. Кажется очевидным, что Мюррея следовало немедленно принять за таинственного американца, который позвонил на пристань, чтобы забронировать место на лодке, идущей вверх по реке, но, очевидно, что-то в конкретных обстоятельствах звонка исключало такую возможность. В любом случае, Шейлд сопровождал Мюррея до пристани, и американцы из Симбирска поинтересовались, не припоминает ли он каких-либо примечательных заявлений или поведения со стороны пропавшего вирджинца за несколько часов до его исчезновения.

Сам Мюррей должен был делать новости, находясь в России, хотя и не такие, которые годились для печати. Колумба Мюррей, родом из Бруклина, работал в консульстве США в Ковно, когда вступил в АРА, сопровождая передовой отряд Кэрролла в Россию в августе 1921 года. Он служил в Москве, первоначально стенографистом, прежде чем летом 1922 года был переведен в Крым, оттуда в Киев, а затем осенью в Казань. Трудно определить, какое впечатление Мюррей произвел на свое начальство и коллег на Спиридоновке, 30. Куинн описал свою работу как «в целом… удовлетворительную», и это утверждение можно принять за чистую монету. Ироничные «Нестатистические заметки АРА» в информационном бюллетене АРА оказали ему честь, сославшись на «тяжелые административные обязанности Колумба П. Мюррея», что, по-видимому, подразумевает, что двадцатитрехлетний стенограф был довольно завышенного мнения о себе.

Картина проясняется после его переезда в Казань, но только потому, что именно там на него обрушилась трагедия. Чайлдс, которого следует считать свидетелем враждебного отношения, позже вспоминал, что прибытие Мюррея — этого «дерзкого, эгоцентричного молодого человека, к которому мы все сразу невзлюбили» — разрушило особую атмосферу в штаб-квартире округа. По словам Чайлдса, Мюррей был женат на американке, живущей в Европе и ожидающей его возвращения. Однако вскоре после вступления в должность в Казани он вступил — или продолжал, неясно — в отношения с двадцатилетней Ниной Гавриловной Никитиной, привлекательной блондинкой, которая одно время руководила кухнями АРА и, похоже, осталась любимицей казанских американцев в самом невинном смысле этого слова.

В какой степени Мюррей несет ответственность за неудачный поворот событий, можно только догадываться. Что не вызывает сомнений, так это то, что вечером 28 января 1923 года Нина Никитина покончила с собой в комнате Мюррея в казанском доме персонала; что она прострелила себе голову, как говорят, из пистолета Мюррея; и что впоследствии Мюррей уехал в Москву, став последней жертвой АРА от «нервного срыва».

Детали истории невозможно установить с какой-либо уверенностью из-за существования нескольких противоречивых версий произошедшего. Сам Чайлдс оставил после себя три отдельных отчета, которые в совокупности можно было бы квалифицировать как своего рода расследование этого эпизода в стиле моношомона, если бы не тот факт, что Чайлдса уже не было в России в то время, когда это произошло. Он узнал об этом только после миссии АРА от своих казанских коллег.

Первое описание Чайлдса появилось в анонимных документально-вымышленных мемуарах 1932 года «Перед падением занавеса». Здесь Нина — золотоволосая Хильда, в то время как безымянный Мюррей представлен как «незначительный, непочтительный человек, не уважающий других». Он не только соблазняет Хильду, но и «хвалится своим завоеванием», обращаясь с ней всего лишь как с «инструментом для своего сексуального удовлетворения». В этой версии, когда вульгарный американец возвращается из инспекционной поездки, подавленная Хильда использует его револьвер, чтобы покончить с собой.

В недатированной рукописи Чайлдса «Тридцать лет на Ближнем Востоке», написанной, вероятно, в 1950-х годах, Нину зовут «Вероника». Она «прелестный неиспорченный ребенок», ей «едва исполнилось восемнадцать», поразительно красивая, с волнистыми светлыми волосами викинга, которую все казанские американцы принимают как сестру. Входит злодей, опять же безымянный. Вероника встречает его и, «конечно, она влюбилась в него. Мнение женщины никогда не учитывается». Она беременеет, и его безразличие к этому обстоятельству приводит ее в отчаяние. Однажды он возвращается из инспекционной поездки, и Вероника, следуя за ним в его комнату, умоляет его только для того, чтобы он отмахнулся, когда заходит в ванную. Она хватает его револьвер и стреляет себе в висок.

Мемуары Чайлдса 1969 года «Прощание на дипломатической службе» несколько изменили сценарий. Здесь после того, как Мюррей, опять же неизвестный, соблазняет Веронику, казанские американцы настолько возмущены, что отзывают его в Москву. Но слишком поздно, ибо «ущерб был нанесен; она не смогла забыть его». Однажды Нина поворачивается к Джону Бойду и говорит: «Джон, ты никогда не должен забывать меня». Входит Ван Арсдейл Тернер, вернувшийся из инспекционной поездки, и направляется в ванную, чтобы побриться. Нина берет его пистолет из кобуры и пускает себе пулю в лоб.

Неясно, что вдохновило Чайлдса на создание этого последнего отчета, который, как он, должно быть, в свое время понял, наиболее далек от истины. Его более ранние, 1950-х годов, попытки реконструировать эпизод были мотивированы, по его словам, необходимостью опровергнуть версию, опубликованную в 1930-х годах Дюранти в книге «Я пишу, как мне заблагорассудится», которую он назвал «жалкой пародией на факты». Действительно, если преждевременный уход Чайлдса со сцены оставил ему возможность придумывать — и заново изобретать — отдельные детали истории, то переезд Дюранти за пятьсот миль в Москву и его простое мимолетное знакомство с действующими лицами трагедии позволили ему писать практически все, что ему заблагорассудится.

Дюранти даже появляется в первом акте драмы. Когда поднимается занавес, «Нина Николаевна» отправилась в Москву — откуда неясно — в поисках Мюррея, которому здесь дано имя «Джо Пэрротт». Очевидно, Нина встретила Пэрротта во время предыдущего визита в Москву. Поиски привели ее в квартиру Дюранти, которую Пэрротт снимал весной, пока репортер находился за пределами страны. Дюранти был явно очарован этой юной невинностью: «В ней было сочетание миловидности, глупости и молодости, которое нравится таким мужчинам, как я, которые зарабатывают себе на хлеб своим умом и рады отдыху».

Дюранти сообщает Нине, что Пэрротт перевели в Крым. Девушка явно одержима, как одна из «бабочек» Флеминга. «Раньше она довольно часто заглядывала ко мне и сидела, свернувшись калачиком, в большом кресле, ела конфеты и что-то бормотала о мистере Пэрротте, как она всегда его называла, и о том, какой он замечательный». Впоследствии они узнают, что Пэрротта перевели в Казань, к большому его последующему сожалению, он предлагает Нине переехать к своим родственникам в Казань и устроиться там на работу в АРА — и она уехала. «Она была фантастически ревнива в нездоровой русской манере», — заметил Дюранти о своей привязанности к Пэрротту. «Русские такие: они либо, как нам кажется, шокирующе легкомысленны и неразборчивы в сексуальных связях, либо настолько сильно преданы одному человеку, что доставляют адскую неприятность».

Второй акт начинается в Казани с того, что Нина приходит в ярость от ревности, узнав, что Пэрротт завел любовницу во время службы в Крыму. Теперь Дюранти утверждает, что если бы Пэрротт «просто ударил ее, все было бы в порядке». Вместо этого он придумывает небольшой план, чтобы подразнить ее. Он сочиняет фальшивую телеграмму с выражением любви своей крымской красавице и оставляет копию, чтобы Нина нашла ее. Когда она это делает, она приходит в отчаяние и в отсутствие Пэрротта стреляет в себя из его револьвера в его комнате. Он приходит домой с работы и в темноте натыкается на тело. Дюранти сообщает, что Нина «проделала тщательную работу, снесла себе затылок; пол был залит кровью и кашицей из мозгов». Тело было очень холодным, уверяет он своих читателей, так что Пэрротт был вне подозрений.

На данный момент все версии, по крайней мере, сходятся в том, что Нина выстрелила себе в голову и лежит мертвая на полу в доме персонала АРА. То, что происходит дальше, читается как дешевая беллетристика, независимо от того, чьему рассказу о событиях человек предпочитает верить.

По словам Дюранти, окружной инспектор Джон Бойд совершает хитроумный акт обмана. Он и еще один мужчина из АРА прибирают Нину, насколько это возможно, надевают на нее шляпу и пальто и провожают ее через парадную дверь к машине АРА. Все сделано так, чтобы выглядело так, как будто юная леди просто слишком много выпила. Ее везут в дом ее дяди, где ее родственники, работающие в сговоре с американцами, звонят в полицию, чтобы сообщить, что Нина покончила с собой в их доме. Таким образом, АРА спасена от скандала.

Все это можно было бы списать на богатое воображение Дюранти, если бы не тот факт, что две из трех версий Чайлдса — одна опубликована до версии Дюранти — очень похожи. В «Тридцати годах на Ближнем Востоке» Бойд, «спокойный, флегматичный миссисипец», слышит роковой выстрел и находит Нину мертвой на полу, в одиночестве. «Найдите мне машину с шофером, — приказывает он, — и кто-нибудь, приезжайте и помогите мне». Бойд и еще один американец переносят труп в машину АРА и отвозят его в дом родителей Нины, а не ее дяди. После этого Бойд обращается к местным властям, объясняет весь инцидент и просит, чтобы это не было разглашено местной прессе, что он и получает. Опять же, скандала с АРА удается избежать.

Чайлдс оживил эту сцену в своем более раннем романе «Перед падением занавеса», где он взял на себя смелость сыграть главную роль в драме, помогая Бойду и Тернеру — здесь их называют Бэрд и Прескотт — в осуществлении их уловки.

Мы с Джоном Бэрдом подняли ее так нежно, как подняли бы живого ребенка, этого нашего покойного товарища, с тем же благоговением, с каким всегда прикасались к ней, когда она была жива, и мы вместе катались на коньках рука об руку. И мы вымыли ее разбитое окровавленное лицо и натянули ей на голову старую куртку «тэм-о'шантер», чтобы скрыть повреждения от пули, натянули воротник ее пальто на шею и голову и медленно вышли с ней вдвоем из дома мимо советского охранника у двери снаружи, в то время как Прескотт вывел из гаража автомобиль и помог нам усадить ее внутрь.

Они прибывают в дом отца Нины, который «воспринял новость спокойно, насколько позволял внешний вид, лишь слегка, почти незаметно опустив голову и плечи». Затем Чайлдс направляет свой гнев на злодея в статье: «Хотя мы все хотели бы передать ее предателя в руки ЧК, которая вынесла бы ему наказание, предусмотренное российским законодательством за совращение, мы удовлетворились тем, что дали ему двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть Казань».

Дюранти и Чайлдс, хотя их соответствующие повествования о событиях могут показаться невероятными, никогда не погружаются в царство абсурда. Этого нельзя сказать о Бойде, человеке на месте, который представляет самый странный отчет о процедуре вскрытия в отчете, написанном для московской штаб-квартиры на следующий день после событий, который звучит как что-то из Ионеско.

Как рассказывает Бойд, в семь часов вечера в тот день, о котором идет речь, он был в своей комнате, готовясь к вечеру в театре, когда в комнату в панике ворвался Мюррей и сообщил, что «леди, с которой он встречался три или четыре раза, застрелилась из револьвера малого калибра (25)». Без сомнения, Мюррей сказал что-то менее сумбурное, но Бойд стремился к краткости. Он немедленно отправился на осмотр и обнаружил, что Нину осматривает доктор Кокс, который определил, что у нее нет шансов выжить.

Хотя «спокойный, флегматичный миссисипец», похоже, действительно все время сохранял самообладание, он, должно быть, был потрясен открывшимся перед ним зрелищем и опасался неприятностей, которые это могло причинить АРА. Бойд утверждает, что он сразу же обратился к властям, чтобы сообщить об инциденте. Как ни странно, он, похоже, не смог найти чиновника, который разделял бы его мнение о серьезности вопроса. Что, по их мнению, было такого особенного? «Естественно, я был очень взволнован, и после объяснения этого вопроса… им они заявили, что не стоит относиться к этому так серьезно, поскольку подобные вещи случаются пять или шесть раз в день, и мистер Сабиров (президент Татарской Республики) сообщил мне, что женщина застрелилась из его револьвера в его комнате менее года назад». Когда дело доходило до флегмы, Бойд не мог сравниться с этими твердолобыми русскими.

Сабиров связался с главой местной ЧК и заверил Бойда, что дело будет храниться «в абсолютном секрете, даже уведомление не появится в газете». Чекист привел трех своих агентов и врача в дом персонала, где после «расследования, длившегося примерно пять минут», они вышли с предсмертной запиской, которую нашли на столе в комнате. Его простой текст был примерно таким: «Прости меня, я устал от жизни. Нина».

Затем Бойд и Мюррей дали показания властям. На допросе Мюррей рассказал, что впервые встретил Нину на концерте во Дворце красноармейцев около четырех недель назад; что она обучала его русскому языку; что его револьвер пропал четырьмя днями ранее и что Нина, столкнувшись с ним лицом к лицу, призналась, что взяла его, но пообещала, что не вернет; что за три дня до того, как застрелиться, она попросила Мюррея раздобыть для нее пять граммов кокаина, что он отказался сделать; и что, обращаясь с этой просьбой, она два или три раза сквозь смех заявила, что жить не для чего.

В этот момент, ближе к полуночи, послали за отцом Нины. Он воспринял новость без видимых эмоций, опознал тело и подтвердил, что почерк записки принадлежал его дочери. Полицейский заявил, что Нина была «дурочкой», и, составив несколько протоколов, закрыл расследование.

Отец, сорокадвухлетний школьный учитель, рассказал Бойду, что пытался дать своим девяти детям «лучшее в жизни, что было возможно при его скудных средствах в 400 миллионов в месяц», то есть рублей, но без видимого успеха: «старшая дочь также покончила с собой несколько месяцев назад из-за экономических условий». Он описал Нину как «обладательницу очень нервного темперамента и что несколько раз она угрожала покончить со всем, так как устала от жизни». Ее состояние, казалось, ухудшилось после приступа тифа в 1921 году. По словам Бойда, затем этот стоический человек повернулся к нему и принес следующие извинения: «О, как мне жаль, что вам причинили неудобства таким образом, но, пожалуйста, помните, что мы абсолютно ничего не имеем против вас и что вы всегда останетесь в наших глазах таким же, как прежде, одним из тех самаритян, которые приехали оказать помощь России».

Он сказал, что не может позволить себе похоронить свою дочь, поэтому Бойд вручил ему миллиард рублей и предложил помогать в будущем, понимая, конечно, «каким бременем были девять детей, когда зарплата человека составляла всего четыреста миллионов в месяц».

Затем тело Нины было перевезено домой — по-видимому, горизонтально. На следующий день после самоубийства в штаб-квартиру АРА было доставлено письмо, подписанное матерью Нины. Затем это было переведено на английский, хотя и плохо, потому что Бойд чувствовал себя вынужденным поручить эту задачу своему самому надежному переводчику, навыки которого были явно ограничены:

УВАЖАЕМЫЕ ДРУЗЬЯ РУССКОГО НАРОДА:

Великая скорбь снова обрушилась на головы наших родителей. Больше нет нашей дорогой веселой Нины. Горя никто не мог вынести, даже Нина, которая во всем разбиралась здраво. Это выбило ее из колеи, она боролась с этим; пыталась забыть, но не смогла этого вынести. Утром при осмотре ее тела у нее на груди нашли фотографию мистера Хиллмана. Я также знал, как глубоко он ранил ее сердце. Я сделал все возможное, чтобы утешить ее, но безуспешно. Если ты собираешься написать ему, сообщи ему о нашей большой потере. Она была хорошей дочерью и обладала удивительно нежным сердцем.

Мать погибшей Т. Никитиной.

Хиллман — это Артур Хиллман, член YMCA, которого перевели из Казани в Москву несколькими месяцами ранее. Его единственное появление в документации здесь, в виде фотографического изображения на груди Нины, совершенно неожиданно. Возможно, это просто еще одно упражнение в обмане, жалкий вклад родителя в оправдание Мюррея. Но если самоубийство Нины было результатом разбитого сердца, как утверждала ее мать и как предполагали Чайлдс и Дюранти, и если Хиллман действительно оказал честь, получается, что Мюррей не тот человек.

Бойд, должно быть, решил, что этот текст нуждается в доработке для the Moscow chiefs. Он сообщает, что получил письмо, подписанное обоими родителями и адресованное «американскому спасителю русского народа», текст которого он цитирует следующим образом: «С сожалением сообщаю вам о смерти моей дочери Нины прошлой ночью в результате сердечной недостаточности. Похороны состоятся сегодня и т. д. Мы нашли на ее теле рядом с сердцем фотографию мистера Хиллмана, пожалуйста, напишите ему, что она очень любила мистера Хиллмана. Подпись».

Ссылка на Хиллмана остается без комментариев, но, конечно, здесь это вряд ли имеет значение, потому что сердечная недостаточность заменила разбитое сердце в качестве причины смерти.

Бойд проинформировал Москву, что Мюррей был «в очень сильном состоянии нервозности» и что доктор Кокс посоветовал, что ему «абсолютно необходимо немедленно уехать». Бойд утверждал, что всего за несколько дней до трагического эпизода Мюррей посетил местного врача, который сообщил ему, что он, по словам Бойда, «в очень нервном состоянии» и который порекомендовал ему как можно скорее покинуть Казань. Мюррей провел ночь после самоубийства, «находясь в ужасном напряжении, бормоча, напевая и действуя в очень своеобразной манере», и с тех пор его приходилось держать под постоянным наблюдением. Более того, он был «очень склонен поговорить» о том, что произошло. Точка зрения Бойда была ясна: он хотел, чтобы Мюррей убрался из Казани «навсегда». Не дожидаясь инструкций, на следующий день он посадил разбитого вдребезги американца на поезд до Москвы в сопровождении эскорта АРА.

Его пребывание в столице по необходимости было кратким. В «Russian Unit Record» без подробностей сообщалось, что Мюррей прибыл в город «с нервным срывом», что к тому времени действительно стало старой историей: с таким же успехом ему могли потребоваться услуги хорошего дантиста. Внутренний меморандум АРА подтверждает, что казанское дело «скорее сломило его как физически, так и морально». По какой-то причине Мюррей покинул Советскую Россию через юг, отправившись из Одессы в Константинополь. В течение нескольких недель он угрожал вернуться в Россию, что вызвало срочную телеграмму из Москвы в Лондон, в которой настаивалось: «мы не хотим, чтобы он возвращался». Он все равно появился на Спиридоновке, 30, где Куинн объявил его «по темпераменту непригодным для дальнейшей службы в России»… Он был центральной фигурой в том, что могло перерасти в скандал, крайне неудачный для АРА, и мы не уверены, что его пребывание в России не спровоцирует еще один».

В конце концов Мюррея убедили уйти тихо. АРА приложила все усилия, чтобы добиться мирного разделения, приняв его отставку «из-за вашей потребности в заслуженном отдыхе».

29 января в Казани состоялись скромные похороны Нины Никитиной без церковной церемонии. На службе несколько сотрудников АРА выразили свое понимание того, что причиной смерти стала сердечная недостаточность, что является доказательством того, «насколько полностью все было скрыто как правительством, так и родителями девочки», — заверил Москву Бойд. К счастью для американцев, когда произошел инцидент, их российские сотрудники уже разошлись по домам на весь день, и поэтому никто из них, как считалось, не узнал, что произошло на самом деле. Бойд приписал властям и «высоким отношениям» с ними Казанского АРА тот факт, что, по его словам, менее десяти человек во всей Казани знали об этом «ужасном деле». Было сказано, что этот вопрос был «полностью раскрыт здесь».

Может быть, и так, но две недели спустя русский, живущий в Харькове, узнает от кого-то из Казани «ужасную новость» о том, что Нина Нелюбина — подходящее неправильное название, которое можно перевести по-английски как «Нелюбимая» — «застрелилась в комнате американца».

9 февраля Бойд уверенно заявил: «Это история, и сейчас никто даже не говорит о ее смерти». Так опустился занавес над еще одной драмой в драме на российском театре военных действий.

На Одесском кладбище. Слева направо: Рэндольф Клемент и Гарри Харрис из АРА, а также коммандер Х. Л. Пенс и офицер USS MacFarland.

В морге Уфы.

Гарольд Блэнди

Вынос трупов из детского дома, Царицын

В ожидании смерти

В детском доме на Волге

Детские трупы, вывезенные из детского дома

Жертва голода, Царицын

Гарольд Флеминг

Блэнди, стоящий третьим слева, среди брошенных детей в Стерлитамаке; Горин стоит слева от него

Гроб Гарольда Блэнди

Похороны Гарольда Блэнди, Москва, май 1922 г.

Элмер Берленд, второй справа, руки в боки, наблюдает, как частный спальный вагон АРА оснащен табличками с надписью «Американская администрация помощи, российское подразделение». Любезно предоставлено семьей Элмера Г. Берленда.

Справа: Филип Шилд, Симбирск, 1922

Джон Фой за рулем своего flivver

Самара, 1922. Сидящие слева направо: Фредерик Фукар (в меховом капюшоне), Оскар Андерсон, Уилл Шафрот и губернатор Гудрич.

Трупоеды и останки их жертв

Часть третья. Скажи, что это не так, товарищ. Американские приключения в коммунистической утопии

ГЛАВА 21. «КРАСНЫЕ ДНИ В РОССИИ»

4 марта 1921 года, больной и измученный, Вудро Вильсон ушел с поста президента Соединенных Штатов. Его видение нового международного порядка, воплощенное в Лиге Наций, было отвергнуто гражданами его собственной страны, и он покинул Белый дом человеком, сломленным телом и духом.

В тот день один из самых идеалистичных президентов в истории США уступил место этому квинтэссенции американской машинной политики, Уоррену Г. Хардингу. Вильсон был слишком болен, чтобы присутствовать на инаугурации, и поэтому после короткой церемонии в Капитолии экс-президента и миссис Вильсон отвезли в их новый дом на S Street на северо-западе Вашингтона, где снаружи собралась толпа доброжелателей. Внутри Вильсоны приветствовали друзей и сторонников; одними из первых в очереди были полдюжины корреспондентов Белого дома. Когда пришла очередь репортера Associated Press, Вильсон сказал ему: «Чайлдс, я написал тебе реплику».

Для Джеймса Ривза Чайлдса это был трагический день в американской истории. Вудро Вильсон, «мой великий лидер», был оставлен своими соотечественниками.

Чайлдс был свидетелем кровавой бойни мировой войны в 1915 году в качестве добровольца американской полевой службы скорой помощи во Франции. Он был в восторге от призыва Вильсона к правительствам мира внедрить моральные принципы в международную политику, от его видения единого этического кодекса для наций и людей и от его призыва к американскому самопожертвованию и служению человечеству.

Чайлдсу казалось, что идеалы Вильсона начинают пускать корни среди народов Европы. Он присутствовал в Париже в декабре 1918 года, когда американский президент проехал в триумфальной процессии по Елисейским полям под «громовые крики мужчин и женщин, приветствовавших его; большинство из них безудержно рыдали, охваченные эмоциями, что было одним из величайших проявлений почтения, которое я когда-либо видел». Чайлдс говорит, что ему пришлось ускользнуть от обезумевшей толпы, чтобы взять себя в руки.

Но дома первоначальный энтузиазм американского народа по поводу вильсоновского идеализма быстро испарился: «Вильсон водил их на вершины гор, — вспоминал Чайлдс почти полвека спустя, — но чего они жаждали, так это более спокойного существования в долине».

Наблюдая за заключительным актом политического уничтожения Вильсона, он испытывал глубокую горечь. 3 марта он написал своей матери в Ричмонд: «Сегодня вечером, накануне его ухода из Белого дома, я очень опечален, поскольку считаю его уход большой трагедией для американского народа. Его место занимает грузный кусок плоти, известный как Хардинг, то есть он занимает свой пост, поскольку некому занять его место и не будет еще много долгих лет».

Чайлдс видел в Вильсоне фигуру Христа, который пытался применить «великие социальные принципы Нагорной проповеди» к национальным и международным институтам. Но американская общественность, которая когда-то приветствовала его как спасителя, распяла его на кресте. «Это печальный и бесславный день для Америки, потому что именно Америка распяла Вильсона».

Печальный день для Америки, но для Чайлдса, по крайней мере, по его словам, он не обошелся без личных наград. Несколькими днями ранее он написал Вильсону благодарственное письмо, в котором содержалась стандартная для журналиста просьба об интервью. Теперь, стоя в очереди за получением на втором этаже дома на С-стрит, Вильсон вежливо отклонил предложение, но поблагодарил Чайлдса за его послание. «Президент очень высоко оценил ваше письмо», — добавила миссис Вильсон. Джозеф Тумалти, секретарь Вильсона, сказал Чайлдсу, что ответ президента был среди последних четырех писем, которые он продиктовал во время своей последней ночи в Белом доме.

Шесть месяцев спустя Чайлдса отправили в Казань на Волге, откуда мартовские события в Вашингтоне, финальная встреча с Вильсоном — все это казалось ему сном, даже «сном во сне». Поздним сентябрьским вечером он посетил бал-маскарад в Казанском университете. Он прибыл и обнаружил гостей, большинство в той или иной форме переодетых, танцующими под музыку военного оркестра. Он не сообщает нам, как был одет, но сообщает, что костюм, привлекший наибольшее внимание, был карикатурой на державы Антанты.

Маскарады были популярны в Советской России в 1921 году во время перемирия в классовой войне, называемой НЭПом. После четырех лет маскировки под представителей низших классов, чтобы отвлечь враждебное внимание, бывшие буржуа и аристократы могли воспользоваться этим случаем, чтобы одеться как в старые времена, то есть если им удалось за годы лишений припрятать какие-нибудь довоенные наряды, а не продавать их на хлеб. Там вовсю играли мазурки и польки, поскольку люди, казалось, спешили наверстать упущенное, начать жить заново. Под частичным прикрытием маскарада жизнь в Советской России начинала возвращаться к чему-то, приближающемуся к нормальному.

Когда Чайлдс сделал паузу, чтобы обдумать момент, его взгляд упал на портреты на стене над празднично танцующими, где суровые лица Ленина и других советских лидеров, казалось, неодобрительно смотрели на веселящихся. Он описал свои мысли в своем первом письме матери, датированном 1 октября:

Я не знаю, был ли я когда-либо свидетелем какой-либо сцены, которая так сильно напоминала бы мне сон, как эта; разнообразная форма красной армии, причудливые маскарадные костюмы, неуместная одежда большинства мужчин и женщин, красные плакаты и портреты, расклеенные по стенам, чтобы напомнить мне об уникальной форме правления страны, в которой я оказался, и музыка, которая подчеркивала импульсы воображения. Я был в самом сердце России, Красной России… Это странный мир, и я сомневаюсь, что во многих странных местах этой старой планеты есть более странное место, чем Красная Россия в настоящее время.

Чайлдс находился в сердце страны, где большая часть старой правящей элиты — стареющие мужчины, которых он так презирал за то, что они послали сотни тысяч молодых людей на смерть в мировой войне, а в Соединенных Штатах — за то, что они возглавляли наступление против идеалов Вильсона, — находились либо в зарубежном изгнании, либо скрывались, либо были убиты или иным образом репрессированы. Революция поставила на их место новую породу лидеров, многие из которых были скромного происхождения и большинство из которых не имели предыдущего административного опыта. Многие из них до революции провели значительное количество времени в тюрьмах и ссылках и были гораздо лучше обучены искусству конспирации, чем искусству управления государством; многие достигли своих нынешних должностей благодаря службе в качестве военных комиссаров во время Гражданской войны, а некоторые были настоящими героями войны.

Новые указы, изданные в Москве, предписывающие ту или иную радикальную реформу, были для многих закоренелых коммунистических чиновников непонятны и в течение лета и осени часто игнорировались или просто произносились на словах. Умеряющим ветрам НЭПа потребовались бы месяцы, чтобы проникнуть в провинцию, и фактически им никогда не удалось бы пробить идеологическую броню многих несгибаемых большевиков.

В сентябре 1921 года подозрения провинциальных большевистских чиновников по отношению к этому уклонению от прямого пути к коммунизму усилились из-за прибытия в их соответствующие владения представителей иностранных империалистических держав, называющих себя работниками по оказанию помощи голодающим.

Полковнику Хаскеллу, со своей стороны, не понравилось то, что он увидел. После своей первой поездки по зоне массового голода он телеграфировал Гуверу 20 октября: «Центральное правительство проницательно, но провинциальные и местные Советы безнадежно неэффективны и состоят из невежественных представителей пролетариата».

Фактически, американцы, назначенные в провинции — или «районы», как АРА называла свои территориальные подразделения, — были, за несколькими выдающимися исключениями, потрясены уровнем советских и партийных чиновников, которые далеко не соответствовали стандартам, к которым они привыкли в Центральной и Восточной Европе. Прежде всего их поразила непритязательная внешность и недостаток образования и опыта у советских представителей, которые, казалось, стремились компенсировать это избытком высокомерия. Многие американцы согласились бы, по крайней мере на начальном этапе, с командующим военно-морским флотом США. Маклиш, который написал после визита в черноморский порт Новороссийск в августе 1922 года, что «типичный советский представитель» был «без образования, без особого интеллекта и с завышенным представлением о своей значимости».

Тем не менее, были заметные различия в качестве местного руководства от округа к округу, и вскоре среди американцев стало общеизвестным, что округ АРА Казан был в этом отношении исключительно удачливым. Обычно предполагалось, что причина, по которой это произошло, была связана с отсутствием русских.

Казанский регион был населен в основном татарами, тюркским народом, который был потомком — насколько прямым, является предметом давнего спора — Чингисхана и татар Золотой Орды, которые правили Россией почти 250 лет, с тринадцатого по пятнадцатый века. По мере ослабления монгольского влияния Казанское ханство, одно из последних государств-преемников Золотой Орды, перешло к России и Ивану Грозному в 1552 году. Таким образом, волжские татары, которые были мусульманами-суннитами, стали первыми исламскими подданными Московии.

На протяжении веков волжским татарам удавалось противостоять силам русификации — либо прямым репрессиям, либо более тонким экономическим и образовательным мерам — и сохранять особую культурную и религиозную идентичность. Они были настолько успешными, что временный распад Российской империи в 1917 году немедленно породил в Казани стремление к образованию большого государства, охватывающего все народы тюркского языка и этнического происхождения, как в России, так и за ее пределами. Действительно, вскоре после Октябрьской революции национальное собрание мусульман России и Сибири призвало к созданию именно такого образования. Более скромное предложение, обсуждавшееся в то же время, как своего рода программа-минимум, предусматривало создание государства, объединяющего татар Поволжья и их братьев-мусульман-суннитов на востоке, башкир, которые перешли под власть России вскоре после татар, с которыми у них были тесные исторические и культурные связи. Территория этой гипотетической политико-административной единицы должна была простираться от Казани на юг через Среднюю Волгу и на восток до южного Урала.

Большевики пришли к власти, оседлав волны национализма по всей империи и поначалу осторожно и избирательно поощряя их. Они позволили сформировать исламские правительственные институты в различных мусульманских регионах и даже на короткое время независимую мусульманскую коммунистическую партию. Но у них не было желания видеть создание огромного исламского государства в сердце старой России, и в начале 1918 года они начали политическое вмешательство. Они придерживались осторожной линии, стремясь улучшить свою репутацию и успокоить местный национализм жестами национальной автономии, но при этом не дать Российской империи полностью развалиться на части. Несмотря на все разговоры об освобождении угнетенных национальностей от русского и других иг, и на все краткосрочные политические преимущества, которые это могло дать Партии в захвате и удержании власти, такая риторика противоречила безошибочному великорусскому колориту русского большевизма. Более того, как вскоре стало очевидно, величайшим из великорусских шовинистов Партии был народный комиссар по делам национальностей, уроженец Грузии Иосиф Сталин.

Тем не менее, когда весной 1918 года правительство Ленина начало тормозить местный национализм, началась Гражданская война. Чтобы не наживать врагов, Кремлю нужно было учитывать национальные устремления. В марте 1918 года был принят декрет, провозглашающий образование Татаро-Башкирской Советской Республики в составе Российской Советской Федерации, которая, по-видимому, должна была быть республикой на равных основаниях в федерации с Россией. Эти планы были приостановлены несколько месяцев спустя, когда татарские и башкирские территории были оккупированы Белыми армиями. Это дало большевикам необходимую передышку.

Поскольку весной 1919 года территория была очищена от белых войск, Кремль применил стратегию «разделяй и властвуй», характерную для его национальной политики на следующие семьдесят лет. Идея заключалась в создании небольших и политически менее могущественных мусульманских республик. Указом от марта 1919 года была образована Башкирская автономная Советская Социалистическая Республика, или Башкирия, что фактически обрекло надежды на создание более крупного тюркского государства. Как «автономная» республика, Башкирия должна была быть административным подразделением Российской республики, а не приравненной к ней федеративной республикой, и все государственные органы Башкирии должны были подчиняться московским.

В мае 1920 года другим советским указом была создана Татарская автономная Советская Социалистическая Республика, или Татарстан, со столицей в Казани. Башкирия и Татарстан были крупнейшими из автономных республик, стратегически разделенных полосой территории, принадлежащей Российской Республике. Общая территория Татарстана составляла 68 000 квадратных километров в отличие от 220 000 квадратных километров предполагаемого единого тюркского государства. Политика перевесила этнические соображения при географическом определении Татарской республики. Только 1,5 миллиона из 4,2 миллионов татар, проживающих в регионе Среднего Поволжья, были включены в состав Татарстана, и татары составляли лишь 51 процент населения республики, около 39 процентов из которых составляли русские. Более того, новая республика не охватывала Уфимский регион, где татары составляли большинство. Между тем татары составляли этническое большинство в Башкирии, где башкиры составляли 25 процентов.

Такое соглашение намеренно привело к определенной напряженности между татарами и башкирами, находящимися на более низком культурном уровне, которых Москва теперь поощряла к развитию их собственного литературного языка. Это также означало постоянные трения между Москвой и «национал-коммунистическим» руководством автономных республик. Конституция, образовавшая Союз Советских Социалистических Республик в 1922 году, технически давала равное представительство и право на отделение всем союзным республикам, таким как Россия и Украина, и автономным республикам — хотя к тому времени, когда советская власть не имела себе равных, никто не воспринимал это право всерьез. Скорее реальные успехи были достигнуты в области национальной культуры, которой кое-где позволялось процветать при избирательно терпимом режиме НЭПа.

Каким бы сложным это ни казалось на печатной странице, это, должно быть, особенно озадачило недавно прибывших американских работников гуманитарной помощи, которые едва справлялись с нагрузкой, связанной, помимо многих других задач, с наймом местного персонала, организацией продовольственных комитетов, обустройством кухонь, размещением складских и офисных помещений и помещений для персонала, все это время пытаясь ответить на нетерпеливые телеграфные запросы руководителей в Москве о предоставлении статистической информации о масштабах голода в их регионах.

АРА не создавала свои административные округа в Советской России так, чтобы они точно соответствовали советским политико-административным единицам. Наиболее важные факторы были связаны с железнодорожной и речной сетью, а также расположением складов — все остальное было подчинено этому. АРА-Казанский район не входил в состав Татарской Автономной Республики, хотя последняя составляла большую часть района, население которого, как и Татарстана, примерно наполовину состояло из татар. В него также вошли соседние Чувашская и Марийская автономные области. Казань была самым северным округом Поволжья, и на протяжении большей части первого года миссии она была самой крупной географически: на пике своего развития летом 1922 года она занимала территорию в 81 550 квадратных миль — примерно столько же, сколько Новая Англия, Нью-Йорк и Нью-Джерси вместе взятые.

Город Казань, расположенный на слиянии рек Волга и Кама, был важным коммерческим центром и очевидным местом расположения местной штаб-квартиры АРА. В Казани был всемирно известный университет, основанный в 1804 году, среди самых известных студентов которого были математики Лобачевский, Толстой и Ленин, двое последних также были самыми известными исключенными. Население города от 150 000 до 200 000 человек примерно на треть состояло из татар, большинство из которых проживали в одном районе. Татарам удалось частично сохранить официальное использование своего языка и его арабской графики — хотя вскоре им пришлось уступить официальному советскому давлению с целью перехода на латиницу — и большинство общественных вывесок были написаны как на татарском, так и на русском языках.

У людей АРА сложилось весьма благоприятное мнение об этих татарах. В отличие от местных русских, большинство из которых были крестьянами, потомками крепостных, переселившихся в этот район после его поглощения Россией, татары традиционно были торговцами и, как правило, владельцами магазинов в городах и деревнях. Чайлдс считал их «от природы бережливыми» людьми, которые до революции накопили значительное состояние. Он и его коллеги отметили более высокий процент грамотности среди татар по сравнению с русскими в Казани — характеристика, которую американцы, по понятным причинам, сочли привлекательной.

Татарское присутствие придало району экзотический колорит. Татарские города, где местный мулла пользовался значительным авторитетом, отличались деревянными мечетями с минаретами, с которых муэдзин призывал верующих к молитве. Американцев поразил внешний вид татар: кожа «медного цвета», «монгольские» скулы, темно-черные глаза и волосы, а также их восточная одежда, особенно черная тюбетейка.

На первой встрече АРА с ведущими официальными лицами Татарской республики, включая «Президента» Рауфа Сабирова и «премьер-министра» Кешафа Мухтарова, Чайлдса особенно поразил внешний вид Сабирова, которого он описывает как «с почти оливковым цветом лица, черными как смоль волосами и высокими скулами». Это были черты, знакомые ему по американскому контексту: «Размещенный поблизости от индейской резервации в Америке, и в нем можно было бы опознать индейца. На самом деле он был татарином, как и большинство из тех, кто составлял собрание». Он бы не догадался об этом по их фамилиям, которые, согласно обычаю, были русифицированы с суффиксом «ов». Но внешность не оставляла сомнений. Своей матери Чайлдс написал, что у Сабирова «много черт полуцивилизованного индейского вождя».

Связь с американскими индейцами была установлена несколькими неделями ранее специальным следователем Гувера Верноном Келлогом, уроженцем Канзаса. Келлог вел один из тех рукописных дневников, которые, несмотря — или, может быть, из-за того факта, что они нерегулярны, телеграфны, иногда зашифрованы, а иногда и не поддаются расшифровке, ценятся историками за их очевидную спонтанность и подлинность, в отличие от более отточенных машинописных дневников, таких как тот, который оставил Чайлдс. После первой встречи Келлога с местными татарскими вождями он записал в своем блокноте:

«Конференция в доме правительства и особенно в салоне-вагоне — Мухтаров, Валидов и Сабиров — при тусклом свете свечей — низкие мягкие голоса — тишина — черные волосы — смуглые лица — контролеры-переводчики и бесконечные сигареты — как конференция с [американскими] индейцами».

Хотя Сабиров был председателем Совета народных комиссаров и, следовательно, как это понимали американцы, «президентом», они быстро обнаружили, что реальной властью в Казани он не был. Чайлдс описывает его как «неуклюжего ньюфаундленда. Он болезненно осознавал свою неадекватность и никогда не притворялся кем-то иным, кроме простого крестьянина, которым он и был». Мухтаров, как председатель центрального исполнительного комитета Совета, обладал соответствующей реальной властью и физическим присутствием. Он был, по словам Чайлдса, «движущей силой» правительства в Казани — «стройным, динамичным, глубоко серьезным, предельно честным и всецело преданным Революции».

В дневнике Келлога он описывается как «молодой, худощавый, похожий на студента — мягкая белая рубашка, расстегнутая на шее — белые руки — интеллигентный — быстрый, спокойный — «Говорит медленно, но действует быстро». О местных чиновниках в целом он пишет, что «если бы их встретили на улице, они были бы кем угодно из обычных людей — за исключением Мухтарова, — который быстро разбирается в автомобилях».

Чайлдс нашел манеры Мухтарова «очень оживленными и деловыми»; он действовал «с уверенностью фельдмаршала».

Проницательные черные глаза выдавали сильную решительную волю, которая получила подтверждение в прямой и властной манере, в которой он говорил и отдавал свои приказы. На самом деле наибольший интерес представляла его молодость, поскольку ему не могло быть больше тридцати лет; тем не менее, в его властном облике не было недостатка, и при этом в его поведении не было ни малейшего налета высокомерия. Он был одет в выцветшую голубую рубашку и без галстука. В ходе конференции, которая длилась примерно час, я не верю, что он произнес хоть одно лишнее слово. Это было тем более примечательно, что русским, похоже, нет ничего лучше, чем бесконечно говорить ни о чем.

Это было первое из многих нелестных сравнений, проведенных членами АРА между «деловитыми» татарами и более рассудительными русскими. Американцы, дислоцированные среди татар, сочли своим долгом написать об этом, как и разъезжающие инспекторы и случайные посетители региона. Фармер Мерфи посетил Казань в октябре с делегацией АРА из Москвы и сразу же влюбился в Мухтарова.

Он принял гостей в прямой, простой, непринужденной манере и сказал несколько приветственных слов, которые по форме и содержанию сделали бы честь любому опытному дипломату. В вопросах, которые обсуждались, он был трезвомыслящим и деловым. Он делал пометки в блокноте на своем столе о том, что предстояло сделать, и не тратил слов на уточнение или объяснение. Когда аудиенция закончилась, он попрощался с нашей компанией так же легко и прямолинейно, как приветствовал их. Мы ушли с чувством, что есть человек, который не только эффективен, но и на которого можно положиться. Говорят, татары такие.

После нескольких недель работы энтузиазм Чайлдса по поводу выступления Мухтарова и компании ничуть не уменьшился: «У них очень простые манеры, серьезный и волевой характер, и они, кажется, очень усердно работают, чтобы привести все в порядок».

Первые впечатления АРА от местного руководства редко были столь положительными. Тем не менее, часто случалось так, что после того, как американцы оправлялись от шока от первого столкновения и осматривались, они понимали, что местные руководители были одними из самых эффективных людей, оставшихся во всей провинции. Чтобы подняться на вершину местной советской администрации, они должны были быть энергичными, и этой энергии часто было достаточно, чтобы компенсировать недостаток умственных способностей или опыта.

После своего первого тура по кантонам Татарской республики Чайлдс пришел к выводу, что «за очень немногими исключениями председатель местного совета является самым сильным и способным человеком в обществе». Прежде всего, «честность и сила» этих людей были их сильнейшим достоинством, и «недостаток образования и утонченности с лихвой восполняется сильной и бесстрашной волей». Некомпетентность проявляется только тогда, когда человек проникает «немного глубже» в советскую организацию и когда он сталкивается с подчиненными руководителей бюро. Лидеры здесь, но им катастрофически не хватает компетентных подчиненных, способных взяться за выполнение поставленных ими задач».

Таким образом, во многих округах АРА американские сменщики нашли в этих энергичных советских руководителях, в большинстве своем русских, естественных союзников в борьбе с пресловутой российской инертностью и неэффективностью.

Не вся заслуга в хороших отношениях между казанской АРА и местными властями была отдана Мухтарову или превосходному мастерству татар. Американцы во главе с окружным инспектором Айваром Вареном и Чайлдсом в качестве его помощника с самого начала заслужили похвалу Хаскелла за их дипломатичное ведение «отношений с правительством». И казанские американцы не постеснялись принять такую похвалу.

6 ноября Чайлдс сообщил своей матери, что Варен только что вернулся из Москвы, где он нашел полковника. Хаскелл «в восторге» от выступления казанцев: «в Москве никто не мог понять, как нам удалось добиться столь многого за такое короткое время. Похоже, что мы находимся на верном пути к тому, чтобы стать особенными светловолосыми детьми русской миссии». Поскольку хорошие отношения с правительством Казани продолжались всю зиму, ее репутация распространилась по всей миссии, так что в июле 1922 года Чайлдс смог похвастаться своей матери: «У нас, конечно, самый большой из районов АРА в России, и мне не нужно говорить вам, лучший. Это признают даже другие округа».

Известный американский военный корреспондент Артур Рул, который служил разъездным инспектором АРА летом 1922 года, укрепил репутацию Казани в отчете в Москву: «Учитывая все обстоятельства, Казань произвела на меня более благоприятное впечатление, чем любой из штабов округа, которые я видел… Казань действительно дает очень четкое представление о том, что нужно знать, о чем идет речь, и делать это разумно и тщательно. Варену повезло с его персоналом, и местное правительство, безусловно, оказало здесь больше помощи, чем во многих других местах».

Работа в Казанском округе была настолько приятной, что в ноябре 1921 года, когда Хаскелл хотел назначить Чайлдса районным инспектором недавно открытого Оренбургского округа, с помощью Варена Чайлдс избежал нежелательного повышения. Это было довольно необычное поведение для мужчины из АРА, и большинство мужчин из АРА сочли бы его неамериканским. Не Джон Бойд, который год спустя с помощью нынешнего районного инспектора Чайлдса сам избежал повышения до районного инспектора Симбирска. Позже он сменил Чайлдса на посту главы АРА в Казани. Такова была привлекательность благотворительной работы среди татар.

На вину Чайлдса за его решение указывает линия защиты в письме его матери, которая была столь же честолюбива по отношению к своему сыну, сколь и собственнической по отношению к нему: «Я бы предпочел быть вторым в самой успешной и самой важной миссии в России, чем первым во второсортной миссии. Вы со мной не согласны?»

Тем временем Чайлдс продолжал заполнять свой дневник и переписку ссылками на достижения Казанского округа, особенно если судить по «самым сердечным» отношениям, которые у него сложились с местными чиновниками. Путешествие Чайлдса летом 1922 года вниз по Волге в штаб-квартиры АРА в Симбирске и Самаре только усилило его чувство самодовольства. Контраст с Казаном был разительным: «Это было так, как если бы кто-то построил большой, отлаженный и высокоорганизованный магазин на Пятой авеню рядом с неряшливым магазинчиком на Шестой или Седьмой авеню».

В обоих городах он слышал, как американцы в большинстве своих трудностей винили непросвещенных местных чиновников, но его это не убедило: «Когда я подумал о сердечных отношениях, которые всегда существовали между Казанским районом АРА и правительством, я задался вопросом, лежит ли вина полностью на правительстве в том, что Самаре и Симбирску не повезло в той степени сотрудничества, которую им удалось добиться».

Ко времени его визита в Самару в июле 1922 года самый сложный этап восстановительных работ был завершен. Уилл Шафрот, проработавший окружным инспектором до окончания американской кукурузной кампании в апреле, заявил, что «сыт по горло» Россией. Он ясно дал понять, что недоверие правительства и обструкция были причиной большинства значительных трудностей Самарской АРА. Он напомнил, что в какой-то момент зимой самарская АРА была настолько разочарована отсутствием сотрудничества со стороны советских официальных лиц, что «только визит полковника. Хаскелл удержал наш боевой дух от падения».

Место Шафрота в Самаре занял Рональд Аллен, выпускник Гарварда 1914 года выпуска, которому не хватало опыта Шафрота, и некоторые американцы сочли его слишком молодым для должности районного инспектора. Рул в целом отметил молодость самарских сменщиков: «В Самаре нет той взрослой атмосферы, которую чувствуешь, например, в Казани. Они больше похожи на многих мальчиков, но на многих хороших мальчиков, и в том, что касается их жизнерадостности, готовности и семейной гармонии, их «моральный дух» действительно очень хорош».

Он указал, что сложные отношения округа с правительством могут быть вызваны молодостью и неопытностью. Тем не менее, даже у «многих мальчиков» могут быть законные претензии к местным властям. Это было совершенно очевидно Уильяму Келли, выпускнику Гарварда 1917 года выпуска, когда он посетил Самару из Уфы ранее летом. «Груз забот Аллена был настолько очевиден, что я начинаю думать, что мы в Уфе более слаженно сотрудничали с правительством, чем в любом другом районе».

Что касается Чайлдса, то визит в Самару и Симбирск подтвердил его веру в превосходные дипломатические способности казанских американцев. Критическая разница, на его взгляд, заключалась в том, что казанская АРА успешно сопротивлялась превращению недоверия в основу своих отношений с местным советом. Не предполагая автоматически, что все советские чиновники были нечестными и неспособными, им удалось посеять «семена доверия». «Мы избегали напускать на себя какой-либо высокомерный вид или буйствовать по отношению к мужчинам, по большей части из скромных слоев населения, которые первыми обиделись бы на любое проявление высокомерия. Более того, мы исходили из предположения, что им можно доверять. Нет более безошибочного источника недопонимания, чем подозрение».

«К счастью, — писал он в неопубликованных мемуарах в 1970-х годах, — мы жили не в Америке Маккарти 1953–1958 годов».

Это был триумф вильсоновской дипломатии, которого не смог добиться даже Вильсон. Влечение Чайлдса к Ленину и новой России, вероятно, было неизбежным. Это подпитывалось и, в свою очередь, подпитывало его отвращение к американской политической системе, да и к капитализму в целом. Он приберег наиболее яркие выражения своих сознательно неортодоксальных политических взглядов для своей матери. При чтении его писем к ней поражает, насколько осторожно ему приходилось действовать, когда речь шла о его романтической жизни, и в то же время насколько открыто и охотно он признавался ей в своих самых радикальных политических убеждениях. Кажется, все должно было быть наоборот, особенно для будущего международного авторитета Казановы и будущего посла США. Но Чайлдс знал, что представление себя перед матерью политическим иконоборцем не только не шокирует ее, чего он открыто опасался, но и заслужит ее одобрение, которого он желал больше всего на свете. В конце концов, нонконформизм был присущ нашей семье.

Чайлдс вырос в семье из Вирджинии, погруженной в вызывающую политику Конфедерации. Его отец был посланником генерала Ли, и идея Проигранного дела неизгладимо отразилась на юных Ривзах. Позже он вспоминал, что отец просил его делать в жизни только одно: никогда не голосовать за республиканцев. Отец Чайлдс мог простить Северу войну, даже простить свое собственное лишение гражданских прав после того, как смолкли орудия. Но он никогда не мог простить тот факт, что Ли умер, не восстановив своего гражданства. «Именно в этой атмосфере я воспитывался с момента моего рождения в 1893 году. Было сложение оружия, но горечь осталась». До Первой мировой войны он видел только развевающийся флаг Конфедерации. Четвертого июля местные предприятия могли закрываться, но праздничного настроения не было.

В каждом из своих мемуаров Чайлдс утверждает, что расовые отношения не были причиной разделения между Севером и Югом. Но приводимые им примеры расовой терпимости южан относятся исключительно к членам его собственной семьи и подчеркивают их исключительный характер. Он гордится тем фактом, что его мать стала первой белой учительницей негров в Линчбурге, несмотря на предупреждения друзей о том, что в результате пострадает ее репутация. Он вспоминает свою ошеломленную реакцию в тот день, когда его отец приподнял кепку перед негром, которого они встретили на улице.

Здесь, похоже, кроются корни упрямства Ребенка в политических вопросах и его демонстративной защиты этнических меньшинств. Он всегда был настороже в поисках подозрительных стереотипов, будь то о Старом Доминионе или большевистской России, и он принес свой конфедеративный дух с собой в долину Волги.

В письме своей матери из Казани, датированном 8 декабря 1921 года, после трех месяцев, проведенных в Красной России, он писал:

Как вы знаете, я никогда не был экстремистом в своем отношении к российскому правительству, и я думаю, что толерантные взгляды, которые я вам высказал, были в определенной степени оправданы. Я бы никогда не сказал, что это лучшее из всех возможных правительств, но я скажу, что я верю, что сегодня у правящего класса России более искреннее желание служить народу, чем в Америке.

В некотором смысле я больше верю в то, что истинные принципы демократии будут утверждены в России, чем в то, что они будут сохранены в Америке…

Теперь лично я считаю, что капитализм лежит в основе зла, и я думаю, что Вильсон понимал это и делал все возможное, чтобы приучить Америку к неизбежным изменениям, которые должны произойти в нашем принципе правления.

В Соединенных Штатах правительство находилось в руках престарелых политиков, за редкими исключениями вроде Герберта Гувера. В России молодежь была в движении, строя новый мир. Для Чайлдса, чей отец потерял все свое состояние в результате банкротства банка и который вырос «на грани бедности», скромное происхождение и ограниченный опыт советских лидеров были свидетельством их чистоты и хорошим предзнаменованием их успеха.

После года работы в России — более чем достаточного времени, чтобы взбесить самого ярого американского поклонника советского эксперимента, — он не был разочарован: «Если ничто не помешает программе практического социализма, которую сегодня разрабатывает Россия, я верю, что ее восстановление будет гораздо более ускоренным, чем у многих других европейских стран». Он предложил своей матери почитать «Новые миры вместо старых» Герберта Уэллса, и если это не убедит вас в эффективности и желательности социалистической программы, тогда я сдаюсь. Проблема в том, что в Америке так много истерии по поводу социализма, что трудно отделить уродливый оттенок, который это слово приобрело для среднего гражданина, от того, что оно означает на самом деле. Вы когда-нибудь задумывались о том, что на самом деле означает это слово? Предположим, вы посмотрели его в хорошем словаре. Я никогда этого не делал, но я думаю, вы обнаружите, что это слово будет определяться примерно следующим образом: все, что способствует общему благосостоянию, что способствует большему благу большего числа людей.

Сам Авраам Линкольн был «великим социалистом», который подчеркивал необходимость сохранения правительства «народа, посредством народа и для народа», то есть правительства, не отвечающего интересам какого-либо определенного класса. То, что большевики провозглашали свое правление «диктатурой пролетариата», не беспокоило Чайлдса, который считал это необходимым исправлением многовекового господства богатых. По его мнению, важно, чтобы Запад подошел к большевистскому правительству непредвзято, проявив уважение к идеалам его молодых лидеров, таких как Мухтаров и Сабиров. Это привело бы к подлинному взаимопониманию и улучшению мира. Доказательством тому стал успех казанского АРА в отношениях с местными властями.

Трудно поверить, что Чайлдс мог так откровенно говорить о своем салонном социализме со своей невестой Джорджиной, овдовевшей русской аристократкой, чей муж пал от рук красных во время Гражданской войны. Мы не получаем никаких указаний из их переписки во время ухаживания между Петроградом и Казанью весной 1922 года, которая посвящена взаимным выражениям привязанности и ожидания. Однако в своем последнем письме матери из Казани, датированном 20 декабря 1922 года, он написал: «Уезжая отсюда, Джорджи говорит, что я уезжаю большим большевиком, чем когда-либо. Это не совсем верно, поскольку я никогда не называл себя коммунистом или кем-либо иным, кроме социалиста английских фабианцев. Но я никогда не отступал от своего социализма, и после этого опыта в России вряд ли когда-нибудь отступлю».

Конечно, он должен был сдерживать себя в присутствии своей аристократичной тещи, которая, по-видимому, была ярой антибольшевичкой. Ему тоже нужно было одобрение от нее, но другого рода.

ГЛАВА 22. ТОВАРИЩ ЭЙДУК

Почти идиллическое состояние отношений с властями в Казанском округе было поставлено под сомнение однажды в ноябре 1921 года тем, что Варен назвал «неприятным происшествием». Из Москвы прибыл человек, называющий себя «полномочным представителем» центрального правительства и имеющий инструкции оказывать помощь АРА во всех аспектах ее деятельности. Это был товарищ Маскатт, чья внешность и подозрительный «мандат» не сразу завоевали ему друзей в штаб-квартире АРА. Варен отправил срочное письмо Хаскеллу в Москву о нежеланном постороннем: «Совершенно независимо от моего личного чувства отвращения, когда я вижу этого человека, его маслянистую физиономию и ухмылку, я возражаю против того, чтобы человек приходил в мой офис и говорил мне, что он разделит ответственность за работу АРА в Татарской Республике. Я возражаю против этого и, более того, я не намерен отстаивать это».

Прибытие товарища Маскатта и ему подобных во все округа стало результатом решения советских лидеров в Москве о том, что они не могут позволить себе перекладывать на местных чиновников работу по связям правительства с АРА. Вместо этого они создали систему связи под руководством Эйдука в Москве, который назначал подчиненных в отдельные районы АРА, которые, в свою очередь, распределяли своих агентов по подрайонам, образуя очень грубо пирамидальную структуру.

Как и в случае с Эйдуком в центре, официальным титулом, присвоенным этим людям, было «полномочный представитель РСФСР при всех иностранных организациях по оказанию помощи», но АРА была далеко не их главной обязанностью. Американские сменщики стали называть их «представителями правительства», под которыми они подразумевали центральное правительство в Москве в отличие от местных советских органов власти. Предполагаемая роль этих «связных» заключалась в том, чтобы упростить работу АРА, действуя в качестве ее агента во всех отношениях с различными правительственными ведомствами. Вместо того, чтобы выявлять правительственные учреждения и должностных лиц и вести переговоры с ними, большинство из которых не привыкли работать с иностранцами, АРА могло передавать все свои запросы, жалобы, предложения и так далее полномочному представителю, который взял бы на себя управление. В истории Симбирской АРА говорится, что у них была «привычная роль политического комиссара. «Обычный смысл существования комиссара — подозрительность. Несомненно, также была цель установить над АРА обычный «невидимый», но эффективный контроль комиссара».

Естественно, Эйдук привлек в свою команду в значительной степени сотрудников ЧК. И это столь же естественно означало, что среди них было очень много нерусских. Глава-основатель ЧК Феликс Дзержинский был поляком; многие из его подчиненных в высших чинах ЧК были нерусскими, и среди них удивительно большое число составляли латыши, Эке Эйдук, бывшие жители прибалтийской провинции Латвия, которая в результате революции получила независимость от Российской империи. Согласно одному источнику, три четверти двухтысячного персонала центральной ЧК были латышами. В этом есть определенная ирония: до революции прибалтийские немцы — класс землевладельцев и политическая элита в провинциях Латвии, Литвы и Эстонии — играли непропорционально большую роль в полицейском управлении царской России.

Эти латыши из ЧК достигли своего выдающегося положения и численного превосходства благодаря службе в необычном военном корпусе, сформированном во время мировой войны. В 1915 году, когда немецкая армия продвигалась в прибалтийские провинции, царское правительство предприняло экстраординарный шаг, разрешив формирование латышских полков легкой пехоты, единственных подобных доморощенных воинских частей в Прибалтике. Эти так называемые латышские стрелки, находившиеся под командованием своих собственных офицеров, оказали важное влияние на рост латвийской национальной идентичности. К 1917 году они состояли из восьми регулярных полков — тридцати восьми тысяч солдат и тысячи офицеров — и резервного полка численностью в десять тысяч человек.

Большинство стрелков были рабочими и крестьянами, что добавляло классовый элемент к их презрению к баронам прибалтийской Германии. Они также не слишком любили российское верховное командование, которое привело их на бойню в битве на Рижском фронте. После падения Николая II в марте 1917 года они сформировали свой собственный совет и, восприимчивые к большевистской пропаганде, выступили против Временного правительства. После падения Риги немцами в августе латышские полки отступили в неоккупированную Латвию, а затем в Россию. После прихода большевиков к власти в ноябре Ленин ввел латышские подразделения в Петроград, чтобы они действовали как своего рода преторианская гвардия в штаб-квартире большевиков в Смольном, а позже, когда советское правительство переехало в Москву в марте 1918 года, в Кремле.

В то время широко распространялось мнение, что лояльность латышских полков правительству Ленина была обеспечена предоставлением или обещанием крупных сумм денег. Как бы то ни было, они оказали неоценимую услугу большевикам в тот неопределенный период между Октябрьской революцией и формированием летом 1918 года Красной Армии, ядром которой они были. В апреле их призвали уничтожить оплоты анархистов в Москве, а в июле они сыграли важную роль в подавлении восстаний, организованных левыми социалистами-революционерами в столице и правыми социалистами-революционерами в Ярославле, на севере.

Во время Гражданской войны они сражались в рядах Красной Армии в решающих сражениях на Волге, Урале, на южном фронте и при обороне Петрограда. В августе 1918 года Пятый Латышский пехотный полк стал первой воинской частью, получившей орден Красного Знамени за оборону города Казани. Латыши сражались героически, и они были известны как дисциплинированные и упорные, даже свирепые бойцы. Уолтер Дюранти назвал их «преданными как сталь и чертовски крепкими».

Эйдук служил у них пулеметчиком, именно так он приобрел репутацию жестокого человека, добившись особой известности за то, что собственноручно расстреливал царских офицеров. Фишер говорит, что во время патрулирования железной дороги Рига-Москва отряд Эйдука был настигнут силами белой кавалерии, он был тяжело ранен и оставлен умирать. Это был не единственный его шанс.

Американец по имени Роджер Э. Симмонс, уполномоченный Министерства торговли по торговле в России в 1917-18 годах, близко рассмотрел Эйдука и оставил интересный отчет в своих показаниях во время слушаний сенатского подкомитета по «большевистской пропаганде» в феврале-марте 1919 года. Сенаторы из комитета были явно заинтригованы известностью латышей в большевистской полиции и этим персонажем Эйдуком.

Весной 1918 года Симмонс обследовал леса вокруг Вологды, города примерно в 350 милях к северу от Москвы, на пересечении Транссибирской и Архангельско-Московской железнодорожных линий. В то время посольства и дипломатические миссии союзников располагались в Вологде, они недавно переехали туда из Петрограда вместо того, чтобы последовать за советским правительством в его переводе в Москву. Симмонс заболел пневмонией и был оставлен в июле, когда военная ситуация стала угрожающей, сотрудники американского посольства эвакуировались из Вологды, либо сумев выехать из России через Архангельск с американским послом, либо отправившись в Москву.

Теперь выздоровевший и стремящийся выбраться из Вологды, Симмонс обратился к ответственному сотруднику ЧК Эйдуку, которого он описывает как «латышского еврея, человека очень вспыльчивого характера, и, благодаря его опыту участия в восстании в Ярославле [1], где протест против большевистского режима стал довольно грозным, у него была репутация самого грубого и кровожадного большевистского лидера революции».

Эйдуку не понравился тот факт, что паспорт Симмонса был выдан американским посольством в Петрограде. Ситуация была серьезной. В конце концов, у Эйдука была репутация человека, принимающего крайние меры, несоразмерные очевидному «преступлению». Но именно в этот день Симмонсу повезло: Эйдук решил заключить его в тюрьму и отправить под охраной в Москву для суда.

Пока они обсуждали детали в конторе железнодорожного вагона «Эйдук», вошли два кронштадтских матроса. Они представляли около четырехсот моряков, которые направлялись к побережью Белого моря, но теперь отказались идти дальше, если им не дадут больший паек хлеба — то есть больше, чем их нынешние 1,25 фунта. в день. Эйдук высокомерно отмахнулся от них, приказывая им удалиться. Они, с таким же высокомерием, пригласили его в Кронштадт, чтобы немного поучиться эффективности, чтобы он мог правильно распределять хлеб по своим частям. Симмонс засвидетельствовал, что это настолько разозлило Эйдука, что он сказал находящимся поблизости охранникам: «Спустите этих людей под землю через 20 минут». Он имел в виду этот приказ буквально, и он был выполнен.

Когда остальные из четырехсот узнали, что произошло, они пришли в ярость, изрешетив железнодорожный вагон Эйдука пулями, «так что он был похож на консервную банку, в которую стреляли сто раз, и я говорю вам, что их действия были быстрыми». Эйдук, возможно, был предупрежден, потому что в тот момент его не было в машине. Он вызвал роту латышских войск для подавления мятежа.

Истории о подвигах Эйдука в гражданской войне распространялись в штаб-квартире АРА, вероятно, при его поддержке. Его внешность послужила подтверждающим доказательством. Хаскелл описал его как «квадратноголового латыша с одним из самых грубых лиц, которые я когда-либо видел».

Широко распространено мнение, что непропорционально большое количество латышей в ЧК основано на этническом антагонизме. Маккензи из Chicago Daily News писал в 1922 году: «Между латышами и русскими давно существует жестокая ненависть… Латыши имеют репутацию жестких и неумолимых людей». Он проследил эту ситуацию до первых лет века, во время аграрных восстаний в Латвии, когда царская полиция жестоко обращалась с местными крестьянами. Со своей стороны, русские, как говорили, смотрели на латышей свысока из-за их бескультурья, симптомом чего считалось их слабое владение русским языком. Какова бы ни была причина, к моменту появления АРА в сознании россиян латышский язык ассоциировался с некоторыми из худших эксцессов большевистского правления.

Все эти экстраординарные меры Чрезвычайной комиссии могли быть оправданы в экстраординарные времена: в конце концов, происходила великая революция. Но когда Гражданская война подошла к концу и начался отход к ограниченной рыночной экономике, Ленин и некоторые другие советские лидеры с ясной головой увидели, что для того, чтобы реформы сработали, необходимо ограничить деятельность политической полиции. Уже тогда, когда АРА прибыла в конце лета 1921 года, в воздухе витали разговоры о предстоящей реформе тайной полиции. Было слышно, как сам Дзержинский говорил, что ЧК вот-вот будет «Разделена на Шотландию». К февралю 1922 года вступили в силу новые законы, гарантирующие каждому арестованному право на письменное заявление о его предполагаемых преступлениях в течение двух недель после ареста и право на судебное разбирательство в течение двух месяцев.

Большой шаг был сделан 6 февраля 1922 года, когда ВЧК была формально упразднена и заменена Государственным политическим управлением при Народном комиссариате внутренних дел. Он стал известен по русскому произношению своих инициалов, GPU — «Джей-Пи-Ю» — или, чтобы обозначить его «всероссийский» размах, ОГПУ.

Новый порядок лишил, с юридической точки зрения, большую часть независимости ЧК, прочно передав полицейские органы в руки государства. ГПУ, в отличие от своего предшественника, не имела судебной власти, а новые декреты о НЭПе создали формально независимую судебную систему для обеспечения соблюдения новых правовых и уголовных кодексов.

В то время большинство россиян отвергали изменения и утверждали, что новые законы существовали только на бумаге, предназначенные в основном для иностранной аудитории, и что ГПУ на самом деле было ЧК с новым названием. Разве, в конце концов, она не занимала те же помещения и не нанимала тех же людей? Название «Чека» сохранилось в просторечии задолго до его официального упадка. По словам Маккензи, «Редко кто посещал вечеринку, на которой не было бы кого-нибудь из недавно освобожденных из тюрьмы Че-ка. «Я не должен засиживаться допоздна, иначе моя жена подумает, что меня забрала Чека» — обычная отговорка, когда мужчина рано уходил».

Американцы из АРА не стали бы оставаться в Советской России достаточно долго, чтобы привыкнуть к инициалам ГПУ, которые большинство из них в любом случае отвергало как нечто большее, чем смену фирменного бланка. Кроме того, в слове «Чека» был настоящий укус, в отличие от деликатного «ГПУ». Не ясно, понимали ли более чем несколько иностранцев, что этот термин означает «Чрезвычайная комиссия». Они, конечно, нашли разные способы написания этого слова: Чекка, Чечка, ЧК, ЧЕКА, Че-Ка. Английский писатель Филип Гиббс написал это «Чека» и предположил, что «каждая буква этого страшного слова образует инициал полного русского названия этой организации». Это прилагательное «устрашающий» было хорошо использовано в данном контексте.

Многие американские работники по оказанию помощи, вероятно, следуя примеру местных жителей, использовали это слово для обозначения человека или тюрьмы. Например, «Эйдук» называли «большой чекой»; Том Барринджер написал после арестов некоторых своих сотрудников АРА в Екатеринославе, что он «ходил повсюду, пытаясь вытащить их из страшной чеки».

Американцам не потребовалось много времени, чтобы распознать то, что Чайлдс назвал «психологическим наследием страха», оставленным ЧК, которая «выносит свои решения и исполняет свои указы с быстротой и ненавязчивостью Ку-клукс-клана». Когда кто-то говорит о Чеке, голос понижается, а тона слогов приглушаются». Когда его первый переводчик, бывший белый офицер по фамилии Антонов, служивший в британских и американских силах интервенции в Архангельске, получил известие о его аресте, Чайлдс спросил его, что он собирается с этим делать. Что с этим делать? «Это Чрезвычайная комиссия, сэр, и тут действительно ничего нельзя поделать. Я должен идти».

Хорошо известная способность ЧК преодолевать бюрократическую волокиту все еще оставалась в значительной степени неизменной осенью 1921 года, и американцы узнали, что они могут использовать ее для продвижения своих усилий по оказанию помощи. Во время своей остановки в Москве в сентябре Чайлдс наблюдал, как чекист по фамилии Бубликов — «который, как мне сказали, латыш» — заказывал по телефону первоклассный вагон-кулинарию для вечеринки АРА, его голос звучал как «стук пулемета» и не оставлял сомнений в том, что его приказ будет выполнен.

Весной 1922 года, в критический момент доставки американской кукурузы в сельскую местность, в результате весеннего наводнения был поврежден ветка пути между Казанским железнодорожным вокзалом и пристанью. АРА обратилось к народному комиссару транспорта провинции с настоятельной просьбой отремонтировать ответвление. Когда американцам сказали, что это займет неделю, они обратились к начальнику местной ЧК товарищу Шварцу, которого некоторые называли латышом, который позвонил комиссару транспорта и приказал ему произвести необходимый ремонт в течение сорока восьми часов. Комиссар, очевидно, воспротивился этому, поскольку товарищ Шварц сказал в телефонную трубку: «Я говорю вам, что если это не будет сделано, вы будете арестованы как враг государства и расстреляны за саботаж». Затем комиссар сослался на нехватку людей, и Шварц пообещал ему двести человек. В течение тридцати шести часов первый эшелон пересек отрог.

Людям из АРА было трудно определить, сколько среди них было настоящих латышей. Они потратили немало умственной энергии, пытаясь разобраться в псевдониме, чтобы определить, был ли тот или иной большевик латышом или евреем, а возможно, и тем и другим вместе. Они настолько привыкли к появлению латышских агентов ЧК среди советского истеблишмента, что были склонны без разбора называть представителей правительства и агентов ЧК или большевиков в целом «латышами». Это было то же самое, что называть кого-либо «чекистом», «комиссаром» или «Боло» — это не всегда подразумевалось буквально, скорее для обозначения общего типа.

Или они могли бы сказать «еврей», опираясь на обобщение, что все большевики были евреями. На самом деле непропорционально большое число руководящих чиновников большевистской партии были евреями, людьми, которым царское правительство дало гораздо больше причин, чем ему полагалось, для участия в революционной политике до 1917 года. На самом верху Троцкий, Каменев и Зиновьев — Бронштейн, Розенфельд и Апфельбаум — были самыми громкими примерами. Только на закате Советского Союза появилось подтверждение того, что дед Ленина по материнской линии был евреем. Во многих анекдотах АРА о Литвинове, начиная с переговоров в Риге и заканчивая заключительным московским банкетом, часто упоминаются его семитизм, хотя нет ни одного упоминания его настоящей фамилии Финкельштейн.

Русские обычно преувеличивали как количество, так и влияние евреев на российский большевизм, и многие обвиняли евреев в самой революции или в ее плачевном исходе. Эти настроения подпитывались хорошо известной традицией российского антисемитизма. Американские работники гуманитарной помощи прибыли в Советскую Россию с достаточным количеством собственных очевидных предрассудков, а также предвзятых представлений о положении дел в России, так что, вообще говоря, они были уязвимы для заражения некоторыми из самых мрачных постреволюционных российских представлений о евреях.

Американские работники гуманитарной помощи вступили в контакт с необычно большим количеством еврейских большевиков, которые были приписаны к АРА из-за их знания английского языка. Значительное число жителей Манхэттенского Ист-Сайда лишь недавно стали бывшими беженцами от царских погромов, вернувшимися в Россию после революции. В Соединенных Штатах они, возможно, были вовлечены в радикальную политику того или иного толка. Когда пала династия Романовых, сам Троцкий жил среди них.

Люди из АРА знали, что Эйдук был латышом, но, в отличие от Симмонса до них, они, похоже, не догадывались, что он еврейский латыш. Его латышское происхождение было четко указано в его фамилии, в то время как у многих других настоящих или предполагаемых латышей были русские имена. Были и другие, очевидно, латышские чекисты, чьи имена были известны АРА — Петерс, Ландер, Лацис, Пельше, — но не было никого более печально известного после Эйдука, чем Пенис. На самом деле это название произносилось как «Пи-нус», и американцы по-разному писали его как «Пенус», «Пенас», «Пинез», «Пиноус» или «Пинус», последнее из которых сегодня признано правильной транслитерацией с русского.

Указанное лицо было начальником транспортного отдела компании Эйдука и оказалось в центре споров на железной дороге зимой 1922 года, когда казалось, что российские железные дороги рухнут под тяжестью американской кукурузы. Хаскелл потребовал и добился освобождения этого «обструкциониста», который был одним из самых нелюбимых советских чиновников в истории американской помощи. Этот факт вместе с застенчивыми упоминаниями его имени в официальной документации АРА свидетельствуют о степени и своеобразии юмора, который он вызывал в московской штаб-квартире, вплоть до своего «отстранения».

Позже кто-то, возможно, вдохновился на размышления о фрейдистской целесообразности того, чтобы мужчина по имени Пенис отвечал за поддержание движения поездов. Но в те дни поезд обычно был просто поездом. Куинн выразил облегчение по поводу его увольнения, назвав его «позором для нас в общении».

Американцы никогда не называли его на бумаге «товарищ» Пинус, но они почти наверняка делали это устно, если только каким-то образом в данном конкретном случае они не сочли это обозначение излишним. К 1921 году употребление слов «товарищ», «товарищ» пошло на убыль, словно в ознаменование окончания революционной эпохи. Фрэнк Голдер был в России в бурные дни марта 1917 года, когда династия Романовых рухнула без кровопролития, а жители Петрограда вышли на улицы в ликующем настроении, пораженные тем, что все обошлось так мирно, находясь в блаженном неведении о предстоящей трагедии. Голдера охватил этот энтузиазм, и он написал другу в Штаты: «Люди поздравляют друг друга и называют «Товарищ»».

С тех пор утекло много воды — и крови — и общий оптимизм 1917 года давно иссяк. В процессе слово «товарищ» утратило свое идеалистическое очарование, особенно за пределами партии. Потеря энтузиазма, ознаменовавшая приход НЭПа, сделала приветствие особенно неуместным. Тем не менее, некоторые пытались придерживаться революционных стандартов. Голдер и Фишер сидели в поезде на московском вокзале в августе 1922 года, когда кассиры обнаружили проблему с их билетом. Проводник довел это до сведения агента станционной ЧК, объяснив, что ошибка произошла не по вине этих двух «джентльменов». Голдер рассказывает нам, что сотрудник ЧК едва сдерживался: «Джентльмены! Они не больше джентльмены, чем мы с тобой, они товарищи».

Большинству людей это просто надоело. Филип Гиббс цитирует раздраженное замечание русской женщины: «Не употребляй это слово, товарищ! Оно унизительно. TavarishX TavarishX TavarishX Мне это надоело». Один московский интеллектуал с явным удовлетворением сообщает, что к 1921 году, если к кому-то обращались «товарищ», вероятным ответом было «Иди к черту».

Чарли Вейл вспоминает поездку на поезде Рига-Москва в сентябре 1921 года в компании нескольких американских социалистов, направлявшихся в Россию, «чтобы стать товарищами… но им это слово уже надоело почти так же, как мне позже». Глава в автобиографии Вейла озаглавлена «Товарищ Толстой». Это относится к одной из дочерей писателя Льва Толстого, графине Наде Толстой, которая работала экономкой в одном из американских домов для персонала. Название предназначено для того, чтобы задать интригующий тон мачо-размышлениям Вейла о том, действительно ли графиня была большевистским агентом и какие последствия это могло иметь для их предположительно взаимного физического влечения.

Чаще всего мужчины АРА использовали это слово с иронией, например, «товарищ Эйдук», хотя они, конечно, никогда бы не употребили его таким образом в его присутствии. Это означало, что он был одним из них, и не подразумевало никаких чувств товарищества. Сменивший Эйдука на промежуточном этапе Карл Ландер тоже был латышом, но он был социал-демократом интеллигентного типа, совершенно отличным от кожаных курток Эйдука. Сотрудники АРА в Москве отдавали предпочтение Ландеру как главному полномочному представителю и как человеку, понимая, что большую часть времени он делал все возможное для своей страны в чрезвычайно сложных обстоятельствах. Они никогда бы не унизили его, назвав «товарищем».

Вначале районные надзиратели АРА гораздо более агрессивно сопротивлялись посягательствам агентов Эйдука, чем их начальники в Москве в общении с самим Эйдуком. В этом им часто помогали местные советские чиновники, которые были не в восторге от того, что человек из центра разбил свою палатку на их территории, встав между ними и АРА. Они стремились присвоить себе заслугу в американской помощи голодающим и были возмущены тем, что третья сила завоевала славу для Москвы. Иногда случалось, что люди из АРА и местные советские чиновники вступали в заговор против полномочных представителей Эйдука.

Эта трехсторонняя борьба за контроль проявлялась по-разному в различных округах. Трудно обобщать. В Казани АРА удалось установить гладкие рабочие отношения с местными официальными лицами в первые недели миссии. Вот почему Варен был так недоволен, когда непривлекательный товарищ Маскатт вошел в офис АРА в тот ноябрьский день с поручением товарища Эйдука участвовать в борьбе с «параллелизмом» АРА. Варен написал Хаскеллу, что АРА пользуется прекрасным сотрудничеством со стороны местных властей и не нуждается в какой-либо «помощи» со стороны центра, особенно от человека, который ничего не смыслит в работе по оказанию помощи: «Я сказал мистеру Эйдуку, что АРА прекрасно сотрудничает с местными властями и не нуждается в какой-либо «помощи» со стороны центра, особенно от человека, который ничего не знает о работе по оказанию помощи: «Я сказал мистеру По прибытии сюда Маскатт сказал именно то, что я думал о нем и его миссии, другими словами, я прекрасно понимал, что его миссия здесь заключалась не в оказании мне помощи, а в гораздо большей степени в том, чтобы бдительно следить за деятельностью АРА и ее представителей здесь».

Варен сказал ему, что признает только те приказы Эйдука, которые были подписаны Хаскеллом, что вынудило Маскатта отправиться в Москву для прояснения ситуации. Варен написал заранее и спросил Хаскелла, нельзя ли, по крайней мере, убедить Эйдука отправить другого полномочного представителя, но Маскатт вскоре вернулся со своим первоначальным мандатом в целости и сохранности.

Несколько подробностей о товарище Маскатте можно найти в документации АРА. В одном отчете он назван «латышом». Он определенно не был татарином. Использование Вареном прилагательного «маслянистый» в его письме Хаскеллу, вероятно, подразумевало «семитский», и действительно, Чайлдс говорит, что он был «английским евреем».

Что необычно в истории с Казанью, так это то, что после первоначального обращения Варена к Хаскеллу Маскатт, чье пребывание в Казани длилось более года, долгое время был невидим в документации АРА. В большинстве других округов агенты Эйдука доминируют в разделах официальных отчетов и историй «Связи с правительством». Очевидно, отношения АРА с Мухтаровым и Сабировым были настолько гладкими, что Маскатта держали в страхе. Большую часть времени им, по словам Варена, «легко руководили и над ним легко издевались».

Возможно, Маскатту было приказано действовать осторожно, чтобы не создать впечатление, что он посягает на независимость руководства татарских националистов, точно так же, как Кремль пытался быть деликатным в своих отношениях с официальными лицами Татарстана. Только после прихода Сталина к власти в конце 1920-х годов Москва предприняла шаги по подавлению «национал-большевизма» и перешла к прямой русификации татар. Именно тогда Сабиров и Мухтаров вместе с другими «правобуржуазными татарскими националистами», цитируя сталинские обвинения, были арестованы и исключены из партии за «заговор против диктатуры пролетариата».

В апреле 1922 года Варен снова написал Хаскеллу, чтобы пожаловаться на Маскатта, но в первую очередь за то, что тот был «куском дерьма». Он сообщил, что люди АРА имели дело «более или менее» напрямую с местными властями, что не было ни одного вопроса, по которому человек Эйдука оказался бы «хоть сколько-нибудь полезным на земле». Однако само его присутствие делало его досадным. «Если бы это было возможно, я хотел бы попросить вас, полковник, пожалуйста, повлиять на мистера Эйдука, чтобы изменить этого человека. Я бы предпочел мужчину с красными глазами и бешенством, но такого, который мог бы что-то делать, когда ты его попросишь, чем того, кто ничего не может, кроме как говорить».

Но в районе Казани все было не так, как казалось.

ГЛАВА 23. ТОВАРИЩ СКВОРЦОВ

Рекорд Казанской АРА по хорошим отношениям с правительством, возможно, имел какое-то отношение к присутствию в этом районе человека по фамилии Скворцов, одной из самых любопытных фигур в истории АРА.

Его полное имя было Михаил Илларионович Скворцов, и в то время он был одним из ведущих большевиков Татарской Автономной Республики. Во время мировой войны он служил унтер-офицером на фронте, прежде чем был взят в плен и отправлен в Бельгию; после этого его история неясна. Чайлдс описывает его как «молодого, подвижного, с проницательными глазами и почти красивым лицом и, по-видимому, искреннего и преданного последователя доктрин Карла Маркса».

Скворцов и Чайлдс, обоим около тридцати лет, быстро подружились. «Я знал еще нескольких самоотверженных людей», — написал Чайлдс, восхваляя его «острое чувство человечности и преданность, с полной бескорыстностью, идеалам Революции». По словам Скворцова, его преданность марксизму встала между ним и его отцом, православным священником. Именно такой идеализм привлек Чайлдса, который находил общество Скворцова настолько приятным и полезным, что приглашал его с собой в свои поездки в глубь страны «так часто, как только мог отвлекать его от неотложных обязанностей».

Для чиновника большевистской партии было необычно так открыто участвовать в деятельности АРА. В дневнике Чайлдса записан эпизод, который положил конец их отношениям. Они были в городе под названием Елабуга, где путем всенародного голосования выбирали местный комитет АРА. Городское собрание, на котором проходило голосование, проходило в салуне. Когда Скворцов закончил сообщать результаты выборов, «человек со смуглым лицом и некультурной внешностью» встал и начал протестовать против присутствия некоммунистов в комитете. Пока мужчина произносил быстрый поток русских слогов, Чайлдс заметил, что Скворцов «начал нервно постукивать по столу кончиком карандаша», как вдруг он опустил инструмент серией «резких ударов… поднял руку со значительно властным жестом» и произнес «несколько коротких, но выразительных фраз», которые заставили протестующего замолчать. «Этот инцидент укрепил мое доверие к Скворцову, и я решил, что всякий раз, когда мне представится возможность снова отправиться в кантоны, я обращусь к правительству со специальной просьбой о его услугах, чтобы он мог сопровождать меня в качестве представителя правительства».

Скворцов приступил к выполнению обязанностей на неполный рабочий день, мало чем отличающихся от обязанностей полномочных представителей Эйдука, хотя не похоже, что его когда-либо назначали таким образом, по крайней мере открыто. Но ввиду последующих событий и общей невиновности Чайлдса в подобных вопросах, представляется вероятным, что за причастностью товарища Скворцова к АРА было нечто большее, чем казалось Чайлдсу на первый взгляд. В мемуарах, написанных несколько десятилетий спустя, когда Чайлдс стремился компенсировать свою прежнюю наивность, он объяснил, что Скворцов был прикреплен к АРА из-за подозрений, «пока правительство не прониклось к нам доверием». Но во время миссии он даже не намекнул на это. В мае 1922 года, после семи месяцев совместной работы со Скворцовым над операциями АРА, он охарактеризовал его как «моего очень теплого друга».

Учитывая все неприятности, которые этот человек должен был причинить АРА в ближайшие месяцы, странно, что в объемистых трудах Чайлдса нет никаких признаков грядущих неприятностей. Никто из других мужчин Kazan АРА, похоже, не подпал под чары Скворцова; на самом деле никто даже не упоминает этого человека. Единственное другое свидетельство американца из Казани — это свидетельство журналиста Эдвина Халлинджера, который путешествовал на санях с Чайлдсом и Скворцовым по Татарской республике в декабре 1921 года. В «Перековке России» Халлинджера 1923 года Скворцов — драматический персонаж, «великолепный тип человека, прямолинейного, мужественного, сильного. Он стал бы замечательной центральной фигурой для романа».

Во время одной из своих экспедиций, 20 декабря, в праздник святого Николая, Скворцов и его попутчик зашли в церковь в городе Ленино, где шла служба. Во время исполнения гимна Скворцов подошел к священникам и попросил разрешения провести одно из чтений. По словам Чайлдса, он успокоил их, добавив в хор. свой «очень превосходный бас». «На мгновение, когда он пробирался вперед через толпу, чтобы изложить свою просьбу, я был повергнут почти в ужас относительно его цели, опасаясь, что он как коммунист демонстрирует некую имитацию службы. Но раньше он был певцом в хоре, а его отец до него был священником, и он участвовал в богослужении со всей подобающей торжественностью».

Чайлдс задокументировал печально известный впоследствии характер Скворцова, который проявлялся иными способами, чем удары карандаша. Одна из поездок по подрайонам привела их на железнодорожную станцию в городе Вятская Поляна, где Чайлдс попытался отправить телеграмму. Предполагалось, что все подобные сообщения АРА будут бесплатными, но представитель местной телеграфной службы потребовал оплаты и отклонил апелляции к Рижскому соглашению. Это привело Скворцова в ярость, и его словесные угрозы произвели желаемый эффект, поскольку Чайлдсу разрешили отправить свою телеграмму бесплатно.

Проблема для Скворцова заключалась в том, что Вятская поляна, хотя и находилась в пределах АРА-Казанского района, находилась за пределами Татарской Автономной Республики и, следовательно, вне его юрисдикции как татарского партийного чиновника. Телеграфист подчинялся властям Москвы, а не Казани. Возможно, Скворцов знал об этом, но эти инспекционные поездки по зоне массового голода действовали на нервы, и в тот момент это, должно быть, казалось чрезвычайно раздражающей деталью. Однако, когда представитель телеграфа подал протест против инцидента, он был признан достаточно серьезным, чтобы довести его до сведения «Эксперта по важным вопросам» Народного комиссариата юстиции в Казани, где в конце мая 1922 года состоялось слушание о «ненадлежащей деятельности М. И. Скворцова».

Скворцов не присутствовал на слушании, поскольку его недавно перевели из Казани, очевидно, по несвязанным причинам. Среди прочего, его обвинили в использовании «оскорбительных выражений» в общении с сотрудником telegraph. В назначенный день Чайлдс в сопровождении своего переводчика Симсона вошел в комнату слушаний, небольшой пустой офис, где за столами в противоположных углах комнаты сидели эксперты по важным вопросам. Один из этих судей, небритый рабочий в кепке, велел Чайлдсу занять место. Во время обычного предварительного допроса следователь спросил его о его политическом прошлом. Разочарованный писатель и бывший журналист изложил три версии последовавшего обмена мнениями. В письме, написанном 18 мая его матери, он описал это так:

«Скажи ему, что я социалист», — сказал я Симсону.

При переводе сам судья не смог скрыть удивления, поскольку здешние американцы, по-видимому, в целом рассматриваются официальными лицами правительства как наиболее убежденные буржуа по духу и политическим убеждениям.

«Что за социалист? — был следующий вопрос, адресованный мне, когда судья взял себя в руки. — Меньшевик, большевик, социальный революционер или кто?»

Я снова снисходительно улыбнулся. Я вспомнил, что в прошлом коммунисты, с которыми я обсуждал политику и которым я выражал свою политическую веру, называли меня меньшевиком.

«Скажите ему, что у нас в Америке нет подобных политических разногласий», — ответил я, и судья должным образом и торжественно записал мой ответ.

Меньшевики были главными соперниками большевиков с момента раскола Российской социал-демократической партии на две фракции в 1903 году. Несмотря на растущую политическую нетерпимость большевиков после 1917 года и сокращение активных рядов меньшевиков в результате эмиграции, партии удалось сохранить ограниченное присутствие в России благодаря последовательным волнам репрессий. Еще в июле 1921 года меньшевистский Центральный комитет продолжал действовать внутри Советской России, но введение НЭПА принесло с собой очередные политические репрессии, и к началу 1922 года большая часть руководства партии нашла выход за границу.

Если бы Чайлдс не пользовался иммунитетом, предоставленным ему американским гражданством, судья был бы в состоянии стереть эту снисходительную улыбку с его лица, бросив его в ленинскую тюрьму.

В записи от 16 мая в своем дневнике, документе, который Чайлдс намеревался в конечном итоге опубликовать под названием «Красные дни в России» и язык которого поэтому несколько осмотрителен, он описал переписку с судьей следующим образом:

«Каковы ваши политические убеждения?»

«Скажите ему, что я прогрессивный демократ, если такое вообще существует», — сказал я Симсону. Экзаменатор прищурился и наморщил лоб.

«К какой категории относится прогрессивный демократ?» — был следующий вопрос, адресованный мне: «Меньшевик, большевик, социал-революционер или кто?»

Я снова улыбнулся. Я вспомнил, что в прошлом коммунисты, с которыми я обсуждал политику и которым я выражал свою политическую веру, называли меня социальным революционером.

«Скажите ему, что у нас в Америке нет таких политических разногласий», — ответил я, и судья должным образом и торжественно записал мой ответ.

Под «Социальным революционером» Чайлдс подразумевает социал-революционеров. Долгое время после Революции в англоязычных публикациях на них ссылались под этим неправильно переведенным именем, как будто для того, чтобы отличить их от общей массы антисоциальных революционеров. Эсеры, как их еще называли, были немарксистской аграрной партией, которая в политической скороварке 1917 года претерпела собственный раскол на радикальное и умеренное крыло. Именно левые эсеры сформировали недолговечное коалиционное правительство с большевиками после Октябрьской революции и которые, когда оно распалось весной 1918 года после подписания советским правительством сепаратного мира с Германией, вступили в конфликт с большевиками и стали первой мишенью Красного террора.

К 1921 году большинство лидеров ЭСЕРОВ бежали за границу, но бывшие члены партии все еще находились в России в достаточном количестве, чтобы вызвать беспокойство у большевистской партии, которая теперь отступила к умеренной аграрной политике. Пока Чайлдс обращался в этот пролетарский следственный орган, ГПУ устраивало облавы на эсеров по всей России в рамках подготовки к показательному судебному процессу, который состоялся в Москве в июне с большой международной оглаской. Тридцати четырем подсудимым были предъявлены обвинения в контрреволюции и терроризме, включая покушение на жизнь Ленина в 1918 году. Большинство из них были признаны виновными, и пятнадцать были приговорены к смертной казни, хотя позже эти приговоры были смягчены. При других обстоятельствах Чайлдс мог оказаться на скамье подсудимых среди осужденных.

В статье, которую он опубликовал после миссии в 1923 году в Christian Science Monitor, Чайлдс счел разумным действовать осторожно. Он сообщил, что в ответ на вопрос о его политических убеждениях «я ответил, что я такой-то». Ни в одном из этих отчетов он не сообщает нам о результатах слушаний.

В то время, когда Чайлдс давал свои показания, операции АРА в украинском городе Екатеринослав только начинались под руководством окружного руководителя Тома Барринджера, уроженца Шарлотсвилля, отец которого был заведующим медицинским факультетом Университета Вирджинии. Нигде в нем нет и следа конфедеративного духа. Он учился в университете Калифорнии, но через три года война прервала его работу над степенью бакалавра наук.

Екатеринослав, что означает «Слава Екатерины», был основан в 1776 году князем Потемкиным, советником и любовником Екатерины Великой, возможно, наиболее известным за пределами России благодаря его предполагаемому строительству фальшивых деревень на юге России вдоль маршрута посещения монархом. Говорят, что для выполнения этой работы он нанял сценографов и плотников из Императорского театра. Идея заключалась в том, чтобы создать у нее впечатление процветающего развития на этих недавно колонизированных территориях — отсюда и выражение «Потемкинская деревня». На самом деле, буква «е» в «Потемкине» содержит умлаут, что означает, что ее правильное произношение — «Па-ТЕМ-кин», но сейчас уже слишком поздно исправлять ущерб. Первоначально город был построен на реке Кильчень, но это место оказалось нездоровым, и в 1784 году Екатерининская слава была перенесена в стиле Потемкинской деревни на десять километров к востоку от реки Днепр.

Когда Барринджер прибыл в феврале 1922 года, не было никаких попыток произвести впечатление на американского гостя фальшивой внешностью. На вокзале он наткнулся на «незабываемое зрелище, мое первое знакомство с человеческими страданиями в массовом масштабе». Это была обычная толпа зараженных вшами беженцев, большинство из которых отчаянно пытались уехать из города на поезде, другие были слишком слабы, чтобы самостоятельно подняться с пола станции, а некоторые уже отправились на Запад.

Проезжая на автомобиле по щербатым булыжникам Екатерининского бульвара, он заметил, что каждый второй дом был разрушен, а на тех, что еще стояли, виднелись следы пулеметных очередей. Гражданская война на Украине была особенно ожесточенной, а повсеместные разрушения и остатки колючей проволоки освежали воспоминания. Барринджер сравнил эту сцену с самыми разрушенными городами, которые он видел во Франции военного времени.

Улица Новодрянская, на которой располагались офис АРА и дом персонала, когда-то была застроена лучшими домами города. Большинство зданий сейчас пустовали, заполненные битым стеклом и обвалившейся штукатуркой; многие из этих руин были разобраны на дрова. «Все имело признаки того, что здесь когда-то жило какое-то «советское учреждение», лучшая организация по разрушению домов в мире».

В глазах Барринджера состояние местного чиновничества было сопоставимым. «Нехватка хороших и мужественных руководящих кадров была ужасающей. Интенсивность политических и гражданских войн полностью уничтожила лучшие элементы в каждом сообществе». На своей первой встрече с властями он следовал стандартной процедуре ознакомления с Рижским соглашением и объяснения системы работы АРА, делая особый акцент на том факте, что АРА будет выбирать свои собственные независимые комитеты для отбора детей, которых нужно кормить, и что она сохранит полный контроль над американскими кухнями. Это вызвало выражение абсолютного недоверия на лицах собравшихся, для которых такие понятия, как «беспартийный» и «независимый», давно утратили какое-либо значение, если вообще когда-либо имели.

«В тот вечер провода были горячими» между Екатеринославом и столицей Украины Харьковом, поскольку местные власти выразили протест своему начальству против этой американской наглости. Все, чего они смогли добиться от президента Украины Кристиана Раковского, был краткий ответ: «Окажите американцам всяческую помощь».

Отношения Барринджера с местными властями нельзя назвать сердечными; конечно, они не соответствовали стандартам арабо-советского сотрудничества, установленным в Казани. 15 июня он выразил свое раздражение главе АРА Фрэнку Пейджу в Нью-Йорке: «Во всех моих отношениях с местными властями я нахожу, что они заинтересованы только в политическом благополучии людей — голод и бесчисленные смерти ничего для них не значат, и только из-за этого так много американского персонала пресытились».

После нескольких недель работы ему удалось установить сносные отношения с чиновниками в нескольких местных правительственных департаментах. Операции входили в рутину, когда «Одним погожим днем на последней неделе мая в мой офис вошел довольно добродушного вида мужчина в английском плаще с убедительным рекомендательным письмом от «Дети Казани». Это был Скворцов, ныне бывший партийный деятель Татарской республики. Это должно быть проверено и перепроверено, чтобы убедиться, что это действительно одно и то же лицо, потому что Чайлдс Скворцов едва узнаваем в товарище Скворцове, который всплыл в Екатеринославе.

Барринджер описывает новоприбывшего, полномочного представителя Эйдука, как «продукт ЧК», хотя невозможно сказать, подразумевалось ли это буквально; конечно, Чайлдс никогда не указывал на прошлое ЧК. Барринджер также называет его Латышом, что, если это правда, является еще одной деталью, которую Чайлдс, похоже, упустил. К настоящему моменту тень нависла над всей совокупностью показаний Чайлдса. Возможно, Барринджер прикрепил к нему эту этническую идентификацию как своего рода значок полномочного представителя. Он также сообщает, что секретарь Скворцова был «безобидным латышом».

Рекомендательное письмо Чайлдса, в котором Скворцова хвалили как «способного и преданного работника», ввело Барринджера в заблуждение относительно причины его перевода в Екатеринослав.

Он пришел, чтобы стать представителем правительства в АРА, но Барринджер предположил, что он просто искал работу. На основании письма Барринджер предложил ему должность инспектора, от которой Скворцов, возможно, осознавая возникшее недоразумение, после некоторых колебаний отказался. Как только истинная природа его миссии прояснилась, он предложил АРА услуги своей жены, которая оказалась отличным сотрудником.

Барринджер, на данный момент не обращающий внимания на игру связных Эйдука, изначально рассматривал этого агента из центра не как злоумышленника, а скорее как человека, который может разжечь костер под руководством местных чиновников и ускорить работу по оказанию помощи. Он предоставил Скворцову кабинет в здании АРА, чтобы как можно быстрее ознакомить его с операциями и поближе познакомиться с его методами.

Со своей стороны, Скворцов приступил к выполнению того, что было поручено большинству представителей правительства: он создал свою собственную организацию, параллельную АРА, по всему округу, запретил местным властям иметь какие-либо прямые контакты с американцами и вежливо, но твердо проинформировал Барринджера, что АРА может иметь дело с отделениями местного совета только через него. Более того, все телеграммы АРА и телефонные звонки из Екатеринослава должны были получить его предварительное одобрение.

Советские чиновники, которые, по словам Барринджера, безликие, были еще менее расположены к Скворцову, чем американцы. Когда Барринджер столкнулся с их сопротивлением при выборе им конкретных кандидатов в комитет АРА, «мистер Скворцов заверил меня, что он все устроит, что когда его печать будет на комитете, это будет «официально», и на этом все закончилось. Ни одно местное правительство не посмело бы ослушаться его власти. События доказали, что мистер Скворцов, русский латыш, никогда раньше не сталкивался с украинскими бандитами».

Скворцову потребовалось всего несколько недель, чтобы сориентироваться и начать работу по пополнению комитетов АРА верными товарищами. Ему удалось испортить хорошие отношения между АРА и властями Екатеринославской железной дороги, которые Барринджер усердно поддерживал. Он проявил себя особенно искусным в создании у местного населения видимости верховной власти над АРА.

С мая по август, когда произошел открытый разрыв отношений, «жизнь стала интереснее благодаря тактике, которой нам пришлось придерживаться, чтобы перехитрить парня и заодно продолжить кормление ребенка».

В екатеринославской документации Скворцов становится совершенным монстром. Контраст с хорошо воспитанным мальчиком из хора Чайлдса разителен. В то время как Чайлдс предпочитал общаться с ним во время их путешествий по Татарстану, екатеринославские благотворители делали все возможное, чтобы избегать его. Это было нелегко, поскольку у Екатеринославского АРА был только один автомобиль, и американцы были вынуждены путешествовать в одной машине со Скворцовым и его секретарем. «Мы всегда мечтали о появлении второго автомобиля, потому что тогда наша свобода действий была бы неограниченной».

Среди череды мелких скандалов со Скворцовым был инцидент, связанный с картами АРА для кормления детей. Однажды Барринджер вернулся из инспекционной поездки и застал всех в штаб-квартире «в состоянии крайнего возбуждения». Скворцов вошел в свой кабинет и схватил карты АРА, совершив этот подвиг со свойственным ему драматическим талантом, сделав «громкое заявление» украинским сотрудникам.

Эти карты, как правило, снабжались комментариями с актуальной демографической и экономической статистикой — часто лучше, чем что-либо, имеющееся в распоряжении местного совета. Хотя они содержали информацию, не связанную строго с оказанием помощи голодающим, они были неотъемлемой частью каждой штаб-квартиры АРА.

Скворцов изъял их в качестве доказательства того, что американцы занимались «экономическим шпионажем». АРА обратилось к начальству Скворцова в Харькове, которое незамедлительно сообщило ему, что он был неправ, и приказало немедленно вернуть карты. Барринджер каким-то образом узнал об этом сообщении заранее и, когда Скворцов вошел в офис АРА, снял его с крючка небрежной просьбой вернуть «позаимствованные» карты, что тот и сделал с явным облегчением.

Вопрос в том, как Скворцов, казанский ангел, превратился в екатеринославского дьявола? Барринджер был уверен, что Скворцов всегда был товарищем Скворцовым, что разгадкой тайны был Чайлдс. Он написал Пейджу в момент величайшего кризиса 5 августа:

Возникает вопрос о том, следует ли проводить различие между экономическим голодом или голодом по воле Божьей, поскольку люди все равно умирают, особенно когда правительству в буквальном смысле наплевать, пока остается хоть что-то, чем можно заниматься политически. Иметь дело с этими людьми сводит с ума, и именно это временами так «надоедает» американцам. Так сказать, «Политический комиссар», ниспосланный мне как представителю Центрального правительства, [является] чрезвычайно способным человеком с точки зрения Партии и приспособленцем первой воды. Он практически убил свою жену, одну из моих сотрудниц, рукояткой револьвера от нечего делать. Чтобы быть работником рефинансирования в России, нужно сначала быть дипломатом, а затем кормильцем младенцев. Вышеупомянутый джентльмен приехал из Казани и был очень рекомендован Ривзом Чайлдсом. Самая яркая дань уважения моему бывшему Chekka, но с тех пор, как я услышал от Mr. Джонсон, что Чайлдс — социалист (салонный). Теперь я понимаю, каким дураком он был.

Джонсон был казанским Чарльзом Джонсоном, выпускником Гарварда 1902 года выпуска и бывшим заместителем начальника тюрьмы Синг-Синг. Он распространял слух, что Чайлдс такой-то.

Тем не менее, в тайне Скворцова должно быть нечто большее, чем просто политические пристрастия Чайлдса. Возможно, обстоятельства перевода Скворцова в Екатеринослав побудили его проявить более жесткую позицию перед АРА. Возможно, сотрудничество с Чайлдсом стоило ему партийного положения. Кто знает, может быть, кто-то в той маленькой церкви в Ленино сообщил о его самом неленинском поведении в хоре в тот день. Возможно, что драматическая перемена в поведении Скворцова объясняется просто сменой его назначения: теперь его обязанностью как полномочного представителя было стремиться к контролю над Екатеринославской областью. Отношение пришло вместе с работой.

После миссии Джон Эллингстон написал о взаимоотношениях с правительствами в округах, что «самые серьезные кризисы и трения могут быть вызваны личной недоброжелательностью или недостатками отдельных лиц, и отстранение этих лиц доказало добрую волю как правительства, так и АРА». Эллингстон не исключал лиц из АРА, но в случае с Барринджером и Скворцовым трудно понять, как американец мог быть главным преступником. В организации его считали хорошим человеком, и, похоже, он надолго запал. Тем не менее, ситуация в Екатеринославе ухудшилась до такой степени, что Барринджер чуть не применил физическое насилие против Скворцова.

Решающий момент наступил в начале августа, когда, как говорят, Скворцов «взбесился», арестовав агента АРА по трафику и отдавая приказы местному персоналу, что было запрещено. Когда он проявил настойчивость и пригрозил произвести новые аресты, говорит Барринджер, «это чуть не довело нас до драки».

Ситуацию спасло направление из Москвы товарища Володина, бывшего помощника Эйдука, а ныне главного помощника Ландера. Похоже, что Ландер был поставлен в известность о проблеме со Скворцовым и послал Володина разобраться с ним. Однажды вечером за ужином в присутствии нескольких американцев он открыто сделал выговор Скворцову за его несговорчивое поведение. С этого момента и до октября, когда Барринджер уехал в Симбирск, чтобы присоединиться к поискам Фила Шейлда, а затем остаться на посту районного инспектора, Скворцов «больше не доставлял хлопот и всегда был готов выполнить то, о чем его просили. Он действительно изменился». «С. кроток, как ягненок» — так описал его Барринджер в письме Хаскеллу.

В Симбирске Барринджер получил письмо от своего бывшего сотрудника ЧК, в котором выражалось глубокое сожаление по поводу перевода американца и передавалось ему «русское «спасибо» за его «самоотречение» и «человеческие чувства». Пламя доброй воли вспыхивает, когда Скворцов заканчивает с просьбой, чтобы Барринджер оказал помощь родственникам его мужа, которые живут в десяти милях от Симбирска.

После миссии, в 1924 году, он отправил Барринджеру письмо в Вирджинию, вспоминая его как «друга, с которым я когда-то работал на фронте борьбы с голодом».

Возможно, теплые чувства, выраженные в этих письмах, были искренними. Тем не менее, преемник Барринджера, Джордж Харрингтон, прибыв на место, обнаружил, что Скворцов распространил историю о том, что Барринджера уволили по просьбе Скворцова. Потребовалось совсем немного времени, чтобы отношения с правительством в Екатеринославе снова ухудшились, а затем, весной 1923 года, вышли из-под контроля.

Главной американской фигурой в следующем раунде поединка со Скворцовым был Уильям Дж. Мерфи, тридцатилетний уроженец Портленда, штат Мэн, которого Харрингтон вспоминал спустя пятьдесят лет после этих событий как «несколько импульсивного и вспыльчивого» — что, похоже, хорошо подходит для Скворцова. Это также соответствовало одному из любимых стереотипов мужчин АРА — вспыльчивому ирландцу. Вероятно, отчасти именно поэтому после их решающего поединка Мерфи с такой готовностью приписали то, что он сразил Скворцова.

Запись показывает, что между этими двумя мужчинами назревали проблемы еще до их первой встречи. Мерфи находился в украинском городе Александровске, в семидесяти пяти милях к югу от Екатеринослава, где в качестве начальника отдела доставки продовольствия отвечал за распределение продуктовых наборов АРА. В первую неделю января 1923 года он на несколько часов закрыл склад АРА, потому что местные власти — возможно, кто-то из прямых подчиненных Скворцова — не смогли снабдить АРА топливом для дома персонала. Похоже, это было незначительное дело, поскольку все так и продолжалось, и вскоре оно было улажено.

Вскоре после этого Мерфи был переведен в город Екатеринослав, где он должен был возглавить программу денежных переводов продуктов питания и одежды. Он прибыл во второй половине дня на автомобиле в сопровождении двух молодых леди, клерка АРА и машинистки, которые были переведены вместе с ним. Скворцов случайно оказался на улице, когда Мерфи въехал на машине в город, и ему не понравилось то, что он увидел. Возможно, он уже был предубежден против американца из-за эпизода с Александровским складом. В любом случае, он попросил одну из сотрудниц АРА выяснить для него личности спутниц Мерфи и заявил, что Мерфи ездила в Екатеринослав «с обычным гаремом».

Это было не очень хорошее начало, и серьезные неприятности не заставили себя долго ждать. Пятница, 19 января, была религиозным праздником, праздником Богоявления, в день, когда местные православные священники отправились крестным ходом к Днепру, чтобы освятить воды. Харрингтон сказал своим сотрудникам приходить на работу в любом случае, учитывая большую загруженность АРА. Когда весть об этом дошла до Скворцова, отчужденного сына священника и приверженца учения Карла Маркса, он поехал в штаб-квартиру и, обнаружив Мерфи на дежурстве, приказал ему закрыть офис в связи с праздником Богоявления. Это Мерфи с радостью отказался делать, и Скворцов поклялся донести на него.

Неделю спустя, как гром среди ясного неба, Харрингтон получил письмо от Скворцова с требованием исключить Мерфи из АРА из-за его поведения в Александровске. Харрингтон и слышать об этом не хотел, и в своем ответе он заявил, что Мерфи был слишком ценным работником, чтобы его увольняли без уважительной причины. Последующие события подтвердят, что он был искренен в такой оценке Мерфи. Затем в дело вступили местные советские власти, также потребовавшие отставки Мерфи, но Харрингтон был тверд: «Мистер Мерфи перемещен не будет».

В конце концов напряжение спало, и все, казалось, вернулось в прежнее русло, пока в конце марта Ландер в Москве не сообщил Сирилу Куинну, замещавшему Хаскелла, что он получает негативные сообщения из Екатеринослава о Мерфи. Одно из главных обвинений в адрес американца заключалось в том, что он одаривал русскую интеллигенцию продуктовыми наборами, отправляя «евреев и бедно одетых» в Объединенный еврейский распределительный комитет, «Джойнт». Его также обвинили в раздаче продуктовых наборов исключительно «бывшим буржуазным интеллектуалам» и в домогательстве к женщине секса в обмен на продуктовую упаковку, якобы сказав ей, что он сделает ей одолжение «только после того, как нанесет ей визит домой». В целом, было сказано, что сотрудники АРА, особенно женщины, жаловались на его грубое обращение. Ландер завершил свое письмо Куинну требованием немедленного отзыва Мерфи, заявив, что этого требуют местные власти и население в целом.

Это были серьезные обвинения, исходящие от главного полномочного представителя. В то время, когда отношения АРА и СССР шли на поправку, а до завершения миссии оставалось всего несколько месяцев, АРА хотела свести трения с центральным правительством к минимуму. Куинн проинформировал Харрингтона, что, поскольку дело Мерфи «приобретает все более и более сложные масштабы», обвиняемый должен немедленно прибыть в Москву на слушание. Но он также написал: «Мне кажется, что основным источником проблем является представитель правительства в Екатеринославе, о котором также было бы неплохо прислать мне полные данные».

Харрингтон отправил Мерфи в Москву, за чем 13 апреля последовало подробное письменное опровержение обвинений Ландера, которые он назвал «абсурдными» и «сфабрикованными». Что касается получателей продуктовых наборов АРА, Харрингтон подтвердил, что многие из них действительно были из обездоленных классов, приведя в качестве примеров княгинь Голицыну и Мещерскую, но он утверждал, что в конце концов, в этом и был смысл такого рода помощи, именно поэтому Советы с самого начала отнеслись к ней так враждебно. Около половины посылок были розданы евреям, в то время как остальные еврейские заявители были направлены в «Джойнт» по договоренности с этой организацией, связанной с АРА.

Что касается обвинения в том, что Мерфи пытался купить девушку пакетом с едой, то, во-первых, с Мерфи в его офисе всегда был переводчик. «А во-вторых, если бы нам приходилось беспокоиться о каждой девушке или женщине, которые покидают свой офис или мой после того, как им отказывают в продуктовом наборе, в слезах, у нас не было бы времени ни на что другое».

Идею о том, что местное население требовало смещения Мерфи, Харрингтон отклонил как «слишком нелепую». Мерфи, по его словам, был самым популярным представителем АРА в городе, потому что местные жители считали, что он лично отвечает за раздачу им продуктовых наборов. Вся эта история, как утверждал Харрингтон, была результатом «чистого приступа хандры» со стороны Скворцова.

К этому письму было приложено пространное опровержение Скворцова, в котором, среди прочего, его обвиняли в активной работе по дискредитации АРА. В нем описывался вопиющий случай, произошедший всего за несколько дней до этого, в Пасхальное воскресенье, когда мужчины из АРА были обнаружены в церкви, что было «самым естественным делом». На следующий день священник из церкви пришел в дом персонала АРА, чтобы поблагодарить спасателей и американский народ за их щедрость. Позже в тот же день церковный хор без приглашения пришел в дом, чтобы выразить признательность американцам в песне, которые затем подали на вечеринку то, что Харрингтон называет «небольшим угощением».

На следующий день Скворцов пришел к Харрингтону и своим превосходным басом обвинил АРА в нарушении Рижского соглашения путем распространения политической и религиозной пропаганды против советского правительства. «Он также утверждал, что мы пригласили хор к себе домой, напоили их всех и пообещали им всевозможные подарки. Поскольку всего их было тридцать человек, и треть из них составляли дети моложе пятнадцати лет, это было довольно поразительно. Теперь эта история распространилась по всему Екатеринославу, особенно в правительственных кругах».

В другом случае, после кражи кокаина со склада АРА medical, Скворцов отправил сотрудника милиции на вокзал с приказом перехватить и обыскать вылетающего сотрудника АРА и его багаж на предмет украденных вещей. Было сказано, что это было сделано демонстративно с намерением создать максимальный скандал.

Одной из самых раздражающих привычек Скворцова было его неоднократное требование выдавать копии списков получателей посылок с едой и одеждой. И так далее.

В заключение Харрингтон заметил, что, поскольку Скворцов страдал туберкулезом, «мне пришло в голову, что его здоровье могло бы улучшиться в другом климате… В любом случае, я уверен, что эффективность нашей программы возрастет обратно пропорционально близости нынешнего представителя».

Помог ли этот отчет его защите или нет, Мерфи смог убедить руководителей АРА в том, что он невиновен по всем пунктам обвинения. Хаскелл написал Ландеру, сообщив ему, что Мерфи чист, и, поменявшись ролями, потребовал отстранить Скворцова от занимаемой должности. Насколько серьезно он намеревался добиваться этого, неясно. Во всяком случае, в московской штаб-квартире спор, казалось, был прекращен — до 5 мая, когда от Харрингтона пришла срочная телеграмма, в которой говорилось, что Мерфи был арестован и заключен в тюрьму по приказу Скворцова и что он должен быть отправлен под охраной в Харьков.

Американцы из АРА пользовались иммунитетом от ареста в соответствии с Рижским соглашением, поэтому это сообщение, должно быть, вызвало настоящий шок. Харрингтон попросил Москву прислать кого-нибудь «со всеми полномочиями для определения наших прав».

И Хаскелла, и Куинна не было в Москве, когда поступило это сообщение, но исполняющий обязанности шефа полиции Томми Берланд действовал быстро и решительно. Он передал Ландеру записку с протестом против этого «вопиющего нарушения» Рижского соглашения и предъявил ультиматум: в 18:00 вечера он отправит Харрингтону телеграмму с приказом прекратить все кормления в Екатеринославском округе, если Мерфи не будет освобожден, а Скворцова отстранен и оставлен «без какой-либо связи с деятельностью А.Р. А. в любом из ее филиалов».

Реакция Ландера была столь же быстрой. Гилкризе в Москве сказал, что он был «искренне огорчен и бросился наутек с большей скоростью, чем кто-либо из русских с момента начала работы здесь». Его ответ был на удивление примирительным, в нем приносились извинения Берленду, Харрингтону и Мерфи. В то же время он утверждал, что получил информацию о том, что Мерфи «избил» одного из людей Скворцова, и потребовал, чтобы американца срочно отозвали в Москву.

Что же все-таки произошло в Екатеринославе?

Утром в пятницу, 4 мая, представитель Скворцова на пункте выдачи продуктов питания, мужчина по имени Левин, допрашивал получателей посылок с одеждой АРА. Ранее он потребовал список получателей, но ему было отказано, поэтому он стоял возле офиса и записывал их имена и адреса, а также имена благотворителей за пределами Советской России, которые оплатили посылки. Это была, как минимум, форма запугивания. Харрингтон приказал ему остановиться, и Левин ушел.

Примерно в 13:00 пополудни Мерфи зашел и обнаружил Левина, стоящего на том же месте и занимающегося тем же делом. Он выхватил бумагу у него из рук и велел пройти в его кабинет. Мерфи, очевидно, было очень жарко, потому что, хотя Левин проводил его до двери, он отказался войти. Эллингстон, находясь в Москве, подумал, что это демонстрирует «хорошую еврейскую осторожность, когда имеешь дело с ирландцем, безусловно».

Мерфи продолжает повествование:

Думая, что он намеревался устроить сцену перед сотрудниками, я положила руку ему на плечо, чтобы уговорить войти, но поскольку он все еще сопротивлялся, я положила руку ему на затылок, втянула его внутрь и закрыла дверь. Затем я повернулся к нему и, сжав кулак и подняв руку, сказал ему по-английски, что он не должен продолжать беспокоить ни людей, получавших посылки, ни кого-либо из наших сотрудников.

Любопытно, почему он утруждает себя добавлением подробностей о разговоре по-английски, поскольку известно, что его русский был минимальным, и какими бы ни были познания Левина в английском, язык тела Мерфи, должно быть, донес суть.

Левин сбежал в офис Скворцова и, указывая на царапину на своей руке, заявил, что Мерфи избил его. Мы знаем это, потому что Каллахан случайно оказался в том же кабинете и стал свидетелем сцены. Насколько существенной была эта «царапина», сказать невозможно, но это было все, что нужно было Скворцову для принятия мер.

Около 15:00 пополудни он прибыл на автомобиле в офис АРА в сопровождении двух вооруженных людей из ГПУ. Они распахнули дверь в кабинет Мерфи, когда Скворцов, на котором, возможно, в то время был его фирменный плащ, вошел и в своем драматическом стиле указал на Мерфи и объявил по-русски: «Арестуйте этого человека!»

По крайней мере, это должны были быть слова, похожие на эти. Перед мысленным взором Эллингстона возник воздушный шар над головой крестоносца в плаще с надписью «Вот этот человек». Он также вообразил, что «вооруженные штыками» люди из ГПУ «выглядели угрожающе».

Сам Мерфи не сообщает нам, что сказал Скворцов, возможно, потому, что не мог понять русских слов. В своем отчете он написал: «Я встал и позвал переводчика».

Переводчик сказал ему, что он арестован за нападение на представителя правительства. Скворцов приказал ему взять шляпу и пальто и проследовать с ним в тюрьму ГПУ. Мерфи отказался сдвинуться с места и приказал переводчику прекратить переводить слова Скворцова. В этот момент прибыл Харрингтон, и Скворцов сказал ему, что у него есть приказ от своего начальства в Харькове доставить Мерфи в тамошнюю тюрьму под охраной. Он прямо сказал Харрингтону, что у него есть приказ арестовать Мерфи при первой возможности, которую предоставил инцидент с Левиным. Харрингтону было ясно, что они «просто ждали шанса начать что-то против него».

Харрингтон сослался на иммунитет американского персонала от ареста и, показав охранникам удостоверение АРА Мерфи, спросил их, узнают ли они его, на что они ответили отрицательно. В штаб-квартире ГПУ он обратился к начальнику, который также отказался признать неприкосновенность АРА. Отчаявшись выиграть время, он прибегнул к дипломатическому маневру, который, оглядываясь назад, вероятно, избавил все стороны от многих огорчений.

Харрингтон добился от Скворцова согласия поместить Мерфи под домашний арест и не сажать его в поезд до Харькова до воскресенья. То, что Скворцов согласился с этим, может указывать на то, что его вспыльчивый характер к тому времени утих и что он начал рационально обдумывать возможные последствия своих действий. Если бы Мерфи посадили в тот поезд, ситуация автоматически обострилась бы и почти наверняка стала предметом сенсационной огласки американских корреспондентов — «Большевики арестовывают Портленд, МЕНЯ, голодающего» и так далее, — что осложнило бы поиск дипломатического решения в Москве.

Довольный тем, что эта договоренность сошла ему с рук, Харрингтон решил ублажить охранников в штаб-квартире ГПУ, заверив их, что, поместив Мерфи в дом персонала АРА, они действительно поместили его под арест. «О, нет», — засмеялся один из них. «Если бы его арестовали, его поместили бы в одну из этих комнат». В ту ночь вокруг дома АРА были расставлены охранники ГПУ.

Затем, как говорят, начали гореть провода между Екатеринославом и Москвой, когда Харрингтон отправил свою срочную телеграмму. На следующий день Скворцов начал расспрашивать сотрудников АРА о том, что они видели накануне. Он решил задержать пятерых из них, сказав Харрингтону, что их не отпустят, пока он не передаст список получателей посылок с одеждой. Все пятеро были молодыми женщинами, которых Харрингтон не хотел подвергать дальнейшим душевным страданиям, поэтому отказался от списка.

В 10:00 вечера Скворцов зашел сообщить, что от Ландера пришла телеграмма с приказом освободить Мерфи. Нет описания поведения Скворцова, когда он сообщал эту новость, но он вполне мог почувствовать облегчение.

Больше не могло быть никаких сомнений в том, что город Екатеринослав недостаточно велик как для Мерфи, так и для Скворцова. Вопрос заключался в том, кому из них следует отдать предпочтение? Берланд написал Харрингтону, что, поскольку прошел слух, что Мерфи совершил физическое нападение на кого-то, и поскольку АРА было так восхищено «замечательным способом», которым Ландер справился с этим делом, Мерфи следует отправить в Москву. Поскольку миссия все равно сворачивалась, освобождение Мерфи вполне можно было отнести за счет общего сокращения персонала.

Тем временем московская штаб-квартира АРА была в полном восторге от происходящего. Эллингстон написал, что это был «скандал недели в Большом театре», хотя ни у кого не было какой-либо четкой информации о том, что именно произошло. Это произошло потому, что руководители АРА пытались сохранить эту историю в тайне, чтобы она не попала в газеты. Таким образом, факты распространились по слухам с неизбежным искажением.

Гарри Гилкриз, глава отдела рекламы АРА, пронюхал об инциденте и столкнулся с начальством, так что им пришлось посвятить его в это. Но при этом они, по-видимому, намеренно исказили факты. Написав 7 мая, еще до того, как он смог взять интервью у Мерфи, Гилкриз со всем энтузиазмом обозревателя светской хроники передал захватывающие подробности в нью-йоркский офис. Конечно, «наступление мистера Скворцова» причинило АРА «бесконечные неприятности» в Екатеринославе. Тем не менее, именно Мерфи был неправ, потому что он «навлекал на себя неприятности, когда пускал в ход оружие» и «ударил представителя правительства кулаком в челюсть».

Очевидно, руководители АРА решили, что эту версию событий будет легче не допустить в американские газеты. В ней не было четко обозначенного комиссара-злодея; американец, оказывающий помощь, разделил вину. И они знали, что репутации Мерфи в организации не повредит, если все подумают, что он подставил полномочного представителя, особенно Скворцова.

Стратегия сработала. Гилкриз доверился Дюранти и сумел убедить его, что не в интересах АРА распространять эту историю теперь, когда Мерфи вышел на свободу, и «тем более, что он был неправ». Берланд сообщает, что были некоторые трудности с уговорами корреспондентов сохранить это в тайне — они сказали, что, если это попадет в местные газеты, им придется опубликовать свои собственные репортажи. Здесь Ландер пообещал не допускать попадания этой информации в советские газеты; таким образом, она оставалась «герметичной».

Вернувшись в Екатеринослав, Харрингтон умолял Москву позволить Мерфи остаться, настолько ценным он был для операций. Он заявил, что был бы почти готов согласиться на то, чтобы Скворцов сохранил свою должность, если бы это означало, что Мерфи сможет сохранить свою. Скворцов, как он между прочим отметил, «все еще на работе… и функционирует так, как будто ничего не произошло, хотя и выглядит немного подавленным».

В конце концов Мерфи был принесен в жертву, но приказ об отстранении Скворцова так и не поступил. Он оставался на протяжении оставшихся недель миссии с еще одним сюрпризом в рукаве.

ГЛАВА 24. «ПРОФЕССОР И МОРЯК»

Через три недели после прибытия Скворцова в Екатеринослав, 15 июня 1922 года, Барринджер написал Пейджу в Нью-Йорк:

Различные чиновники [АРА], которые время от времени навещают нас, говорят, что каждый окружной надзиратель считает, что у него меньше помощи, больше проблем, худшее правительство, с которым приходится иметь дело, и, в конце концов, самая тяжелая работа, чем у кого-либо другого, поэтому все, что мы можем сделать после этого, это прекратить наше дело, но когда это шоу закончится, я хочу встретиться с парнем, которому пришла в голову идея, что 250 американцев могли бы прокормить 8 000 000 русских, среди такого же количества бандитов в более мягком смысле.

Барринджер был убежден, что его коллеги из АРА, служащие в Поволжье, находятся в гораздо лучшем положении, чем он в своем украинском захолустье, и что истории, которые он слышал об их ожесточенных сражениях с полномочными представителями Эйдука, были сильно преувеличены. «Мы, присутствовавшие на шоу «Украина», с определенной долей гордости чувствовали, что наша программа тогда была более сложной из-за быстроты политической жизни, и у нас были моменты острой зависти к «ребятам с Волги», у которых, как нас убедили, все было именно так».

Ему была предоставлена возможность самому судить об этом четыре месяца спустя, когда исчезновение Фила Шейлда привело к его переводу в Симбирск на должность окружного инспектора. Шесть месяцев работы изменили его мнение о жизни the fellows on the Volga:

Было бы очень жаль, если бы какой-нибудь окружной надзиратель, действительно одаренный писательским искусством, не сел сейчас и не написал о своем опыте. Истинной истории АРА никогда не будет, пока не будет зафиксирован подобный опыт, с которым столкнулись ответственные люди в Округах.

Во многих отношениях отношения с правительственными чиновниками в России были почти такими же…

Фактически, из того, что я слышал с тех пор, как я был в Симбирске, и из моего опыта работы здесь на сегодняшний день, кажется, что я имею дело с тем же старым розыском во всех отношениях, за исключением того, что здесь ответственные, надеюсь, просвещены.

К тому времени, когда Барринджер прибыл в Симбирск, худший период отношений с правительством в округе миновал. Первый год работы по оказанию помощи под руководством Эдди Фокса был свидетелем одного шторма за другим. Все это было подробно задокументировано Джеймсом Сомервиллем, заместителем Фокса.

У Сомервилля было больше опыта работы в России, чем у большинства мужчин из АРА. Он родился в 1892 году в Вайдене, штат Миссисипи, и получил степень бакалавра и магистра экономики в Университете Вашингтона и Ли. Отстраненный от призыва в армию из-за нарушения зрения на один глаз, он пять месяцев в 1917-18 годах служил в YMCA в России в качестве вспомогательного работника в госпиталях для возвращающихся военнопленных. В 1918-19 годах он работал в аналогичном качестве в течение одиннадцати месяцев на севере России с силами интервенции союзников, а затем с YMCA в Германии и Польше. Он мог говорить по-русски, по-видимому, довольно хорошо.

Советские власти в Симбирске, по-видимому, были неплохими людьми. Первая поездка АРА на Волгу в сентябре 1921 года показала, что, хотя симбирские чиновники не соответствовали казанским, их отношение было «превосходным». На самом деле в этих первоначальных отчетах высоко оценивались энергия и способности высшего должностного лица провинции, Ричарда Рейна, председателя губисполкома, то есть исполнительного комитета провинциального совета. Американцы использовали это слово — часто с ошибками в написании «губисполком» — для обозначения не только комитета, но и его председателя, а также здания капитолия.

Рейн был настоящим этническим латышом. Сомервилл описывает его в «Истории Симбирска» как «энергичного, способного и практично мыслящего». Он был опытным революционером пролетарского происхождения. Заключенный в тюрьму за свою роль в революции 1905 года, он провел в тюремной камере одиннадцать лет, пока следующая революция не освободила его. Более десяти лет отсидев за решеткой царской тюрьмы, он теперь сам был кем-то вроде царя в Симбирской губернии.

Его коллегой из АРА был Эдди Фокс, джазмен из Эри, который долгие годы был прикован к пианино, чтобы делить концертную сцену с мисс Отэм Холл.

Американцы с самого начала полюбили Рейна. Они оценили его «огромные управленческие способности», талант, которого не хватало в революционной России. Они также сочли его личность приятной. «Рейн обладает темпераментом хорошего американского политика — типа «привет, товарищ, которого хорошо встречают», — и поэтому разногласий по пустякам не возникало, и атмосфера в целом была благоприятной для достижения соглашения». Вот один латыш, с которым американцы могли работать. Конечно, как заметил Сомервилл, он был «человеком, чья сильная сторона заключалась скорее в действии, чем в логике», но они ожидали этого от человека его происхождения.

О помощниках Рейна говорили, что они «обычные бегуны», но у него были полномочия заставлять их бегать. Это не означает, что Симбирская АРА не столкнулась с обычными трудностями при запуске операций, особенно при подборе местного персонала, удовлетворяющего требованиям Rein. И существовала извечная проблема получения денег от советского союза для финансирования операций АРА. Тем не менее, история Симбирска представляет ранний период как период относительного спокойствия; на самом деле, оглядываясь назад, на последовавшую за этим турбулентность, он казался поистине идиллическим. Сомервилл написал: «К сожалению, такое положение дел было слишком близким приближением к тысячелетию, чтобы позволить ему продолжаться».

Все закончилось в начале ноября 1921 года, когда на место происшествия без предупреждения прибыл полномочный представитель из Москвы, некий Лев Тарасов, или Лео Тарасофф в англизированной версии АРА. «Странный тип», по словам Сомервилля, хотя ни он, ни его коллеги не оставили нам физического описания этого человека, равно как и фотографий АРА. Тарасов был одним из тех поистине особенных персонажей, появившихся в суматохе Русской революции. При старом режиме профессор латыни в Московском университете, по эту сторону зазеркалья он превратился — каким бы невероятным это ни казалось — в политического комиссара Красной Армии на южном фронте во время борьбы с Колчаком.

Как предположили американцы, в этот период он, должно быть, вошел в фавор Эйдука, что привело к его нынешнему назначению. Это было всего лишь предположение провинциального араба, но как еще это можно было объяснить? Сомервилл писал, что Тарасов обладал «поэтическим темпераментом и неутолимой тягой к алкоголю», что оставляло его «без равновесия и ни на йоту без деловых способностей» — другими словами, он был «совершенно непригоден для выполнения порученной ему работы».

Его прибытие в Симбирск было встречено не так, как приезд Маскатта в Казань, а скорее как приезд Скворцова в Екатеринослав. Фокс изначально был рад, что Москва прислала специалиста по устранению неполадок, который поможет устранить нехватку наличности в АРА, человека, который к тому же хорошо говорил по-английски. Тарасов сам подпитывал эту фантазию. «Судя по обильным заверениям Тарасова, — писал Сомервилл, — Окружному надзирателю привиделись специальные курьеры с мешками рублей, спешащие из Москвы». Но достаточно скоро он показал свое истинное лицо: «Вместо того, чтобы помогать, Тарасов только умудрился все запутать».

Он стремился заблокировать все коммуникации между АРА и советскими официальными лицами и настаивал на подписании даже самого незначительного запроса АРА к правительству. Его дерзкое поведение в офисе АРА привело к предполагаемому результату запугивания местного персонала и препятствования работе. Фокс назвал его «профессором, и если такое вообще возможно» ъ идеальной задницей».

Неудивительно, что Рейн считал Тарасова незваным гостем. Когда он узнал о характере мандата полномочного представителя, он отказался принять его и телеграфировал в Москву за разъяснениями. Помимо институционального аспекта их соперничества, пролетарские корни Рейна вызвали у него особую неприязнь к буржуа Тарасову, к которому он, как говорят, относился с «высшим презрением» и которого он насмешливо называл по-русски «профессором» — фонетически близко к «идеальной заднице» Фокса.

Рейн сказал Фоксу, что он приказал «демагогу» Тарасову никогда не входить в его кабинет, кроме как по официальным делам, и эти двое иногда вступали в сговор, чтобы помешать полномочному представителю оказывать свое влияние на операции по оказанию помощи. Только один раз его вмешательство угрожало единству Симбирской АРА. В инциденте был замешан сам Ленин.

В начале операции Фокс нанял бывшего профессора истории Московского университета по имени Алексей Яковлев в качестве своего офис-менеджера. Он был уроженцем Симбирска, где они с Лениным были друзьями детства. Они каким-то образом поддерживали связь на протяжении многих лет — или, скорее, возобновляли ее после возвращения Ленина из европейской ссылки в 1917 году — и несколько раз во время Гражданской войны Яковлев ходатайствовал перед лидером большевиков от имени друзей или знакомых, заключенных в тюрьму ЧК. В 1920 году, спасаясь от голода в столице, он вернулся в Симбирск. К тому времени до начала голода в провинциях оставался всего год.

Похоже, что Яковлев, специалист по России XVII века, не подходил для своего задания в АРА, и после того, как он совершил то, что Фокс расценил как неосмотрительность, его уволили. Тем временем он подружился с Сомервиллем, у которого, со своей стороны, были свои разногласия с Фоксом, хотя они, по-видимому, были незначительными и теперь остались в прошлом. Как выразился Сомервилл, первые несколько дней операции были тяжелыми, и «не каждое произнесенное нами тремя американцами слово было намазано медом».

Каким-то образом Тарасову стало известно об этих прошлых трениях, возможно, через Яковлева, с которым он, возможно, познакомился в Московском университете. Точно, что ему сказали, неизвестно, но этого было достаточно, чтобы вдохновить его на небольшую интригу. Он отправил телеграмму на английском в оригинале Хаскеллу в Москву, сообщив о серьезных кадровых проблемах в Симбирском АРА. Он написал, что считает своим долгом довести до сведения полковника «бестактное и грубое поведение М. Фокса в его отношениях с русским народом «… его полное незнание русской жизни и языка» и его «небольшой интеллект».

В отличие от злого М. Фокса, там был М. Сомервилл с его «высокими личными качествами», его «знакомством с русским языком и жизнью» и очевидной «общественной симпатией к нему в местном обществе». Конечно, всем было очевидно, что этот человек был бы «более удобным и полезным начальником местного отделения АРА, чем М. Фокс». Зная, что полковник Хаскелл хотел бы иметь наилучшую организацию в Симбирске и принимая во внимание «постоянные разногласия между двумя джентльменами», Тарасов посоветовал ему убрать М. Фокса.

Тарасов завершил это дерзкое сообщение на теплой ноте: «Пожалуйста, примите мои сердечные поздравления со святым днем 24 ноября. Ваш покорный слуга Лео Тарасов».

Даже по стандартам наглости, установленным спутниками Эйдука, это было наглое поведение. Должно быть, что-то заставило Тарасова обойти Эйдука и обратиться к Хаскеллу напрямую. Мы знаем, что у него было страстное желание вернуться в Москву. Возможно, это была связь Яковлева с Лениным. Возможно, это вдохновило его поэтическое воображение, представив вызов в Кремль, где Великий Лидер восхваляет свою ловкую игру с хитрым М. Фоксом и другими американскими империалистами: «Хорошая работа, товарищ Тарасов. Мы решили, что вашим талантам будет лучшее применение здесь, в столице». Какими бы ни были его мечты о славе, они вскоре превратились в кошмары.

Телеграмма Тарасова с сообщением о «разногласиях» между Фоксом и Сомервиллем была воспринята очень серьезно в штаб-квартире АРА, где ею занимался начальник штаба Хаскелла, полковник Том Лонерган, давний знакомый Фокса. Лонерган и Сомервилл не очень поладили во время их короткой встречи в Москве в сентябре прошлого года. В документации мало подробностей, но опыт работы Сомервилла в YMCA и отказ от службы в армии были бы двумя ударами против него со стороны Лонергана, который, возможно, теперь ожидал нанесения третьего удара. Стоял ли Сомервилл за телеграммой Тарасова?

Между тем, люди из АРА в Симбирске понятия не имели о деяниях Тарасова, пока известие об этом не пришло по почте из Москвы, произведя эффект «разорвавшейся бомбы». Лонерган хотел подробностей.

Ответ Фокса разрядил обстановку. Он признал, что у двух мужчин действительно были разногласия в начале, но они достигли взаимопонимания. Сомервилл совершенно определенно «играл в игру»; Тарасов играл в игру другого рода.

Вскоре после того, как письмо Фокса дошло до Лонергана, Тарасов получил телеграмму из Москвы. Она была не от Ленина. Эйдук приказывал ему прибыть в Москву для «консультации».

Перед отъездом Тарасова Фокса пригласили встретиться с ним. Он вошел в кабинет полномочного представителя, с удивлением обнаружив стол, уставленный большим выбором блюд и бутылками водки, коньяка и вина — роскошь сервировки свидетельствовала о заботе Тарасова о своей работе. Теперь он хотел наладить отношения с Фоксом и признался окружному надзирателю, что рекомендовал Хаскеллу заменить его Сомервиллем, «человеком постарше».

Тарасов упросил Фокса выпить с ним.

Он любит выпить, и ему не потребовалось много времени, чтобы заговорить. Он начал с того, что сказал мне, что [он] чувствовал, что мог бы принести своей стране больше пользы в качестве профессора, чем в своих нынешних обязанностях, которые заключаются в подписании документов, написанных мной.

Я сказал, что считаю позором, что его правительство посылает такого умного человека, бывшего профессора Московского университета, выполнять такую низшую работу. Он сказал, что испытывает отвращение к своим обязанностям и не вернется из Москвы без крайней необходимости.

Фокс цитирует слова Тарасова: «Видите ли, мистер Фокс, мое правительство подозревает, что у АРА есть политические мотивы, стоящие за работой по оказанию помощи, и приказы мистера Эйдука должны выполняться, поскольку он сильный человек в Чечне». Он также предупредил Фокса, что, если тот не вернется из Москвы, американцу следует быть внимательным к профессору Яковлеву, который был «очень дружен с определенными властями в Москве».

Тарасов пережил консультацию с Эйдуком и сохранил свою работу, что означало, что он был вынужден вернуться из Москвы. Он вернулся в гораздо более примирительном настроении — то есть до инцидента со столом в декабре.

Как гласит история, Тарасов зашел в отдел снабжения в штаб-квартире АРА и просто занял стол российского сотрудника, который в то время отсутствовал. Непонятно, почему он вдруг стал одержим именно этим столом, но начальник отдела снабжения Эван Реншоу сопротивлялся. Тарасов запротестовал, заявив, что он полностью контролирует АРА и что это российский, а не американский офис. Когда Реншоу все же отказался уступить место, Тарасов потребовал увольнения неудобного сотрудника, но поскольку у него не было власти над российским персоналом, это был пустой жест.

Письмо Фокса Хаскеллу с описанием этого инцидента завершалось выражением нетерпения, которое повторили другие районные надзорные органы в последние месяцы 1921 года: «Поскольку я не получал никакой информации о работе представителя мистера Эйдука в связи с работой этого офиса, я хотел бы определить его обязанности».

Исход эпизода со столом подорвал гордость Тарасова и его авторитет, и он казался подавленным. Фактически он потерял интерес к работе, надолго уезжая из города. Сомервилл написал в «Истории Симбирска»:

Ближе к концу мистер Тарасов совершенно утратил свою воинственность и стал тем, кого он сам называл «супердипломатом», что, как нам показалось, заключалось главным образом в том, что он стал чрезмерно общительным в результате постоянных поглощений явно неисчерпаемого запаса алкоголя. В такие моменты он был склонен становиться очень доверчивым и рассказывал, как на самом деле был послан в Симбирск мистером Эйдуком с поручением шпионить за деятельностью американцев — работа, которую он сам ненавидел, и т. д., и т. п.

Навсегда покинув Симбирск в начале марта 1922 года, Тарасов через несколько недель вновь появился в Уфе. Уфимская миссия АРА пользовалась блестящей репутацией в области отношений с правительством, уступая только казанской. Его успех был приписан гениальности окружного инспектора, полковника Уолтера Белла, который необыкновенно умел обращаться с людьми, даже с товарищами. При чтении документации Уфы возникает ощущение, что работа по оказанию помощи в этом районе была настолько масштабной, что просто не было времени на мелкие споры, характерные для отношений с правительством в других местах, такие как драки из-за письменного стола.

Белл регулярно проводил совещания с полномочными представителями и местными чиновниками по всем важным вопросам, позволяя им чувствовать себя частью операции, даже несмотря на то, что он почти не допускал их участия в принятии окончательных решений. Идея, по словам Белла, заключалась в том, чтобы запугать их, продемонстрировав их невежество в вопросах оказания помощи голодающим. Тарасов, похоже, был полностью запуган по прибытии в округ. Или, возможно, его смирил симбирский опыт. Какова бы ни была причина, Тарасов из Уфы больше не был нарушителем спокойствия, каким был в Симбирске.

В одной из нескольких историй миссии АРА Уфа есть абзац о нем, который читается как что-то из Житий Святых.

Профессор Л. Тарасов, обладающий великим духом человечности и желающий сделать все возможное для облегчения страданий, присоединившись к нам в качестве представителя в конце зимы 1921-22 годов, был первым из этих [полномочных представителей], осознавшим истинный дух работы АРА и со своей стороны выполнившим в максимально возможной степени каждую разумную просьбу, направленную через него различным местным властям. Благодаря хорошему знанию английского языка наше общение стало намного теснее, и в целом мы должны отдать должное мистеру Тарасову.

Это звучит как пропаганда, составленная Беллом для отдела рекламы АРА. В другом документе Белл описывает его по-человечески: «убежденный коммунист, бывший профессор мертвых языков». У него, пишет полковник, была на уме одна идея: получить контроль над операциями АРА, которые, конечно, были «безнадежными с самого начала и никогда не имели шансов, фактически [это] стало настоящей шуткой, по крайней мере, с нашей стороны».

Белл, вероятно, никогда не узнал о вкладе Билла Келли в «укрощение Тарасова». В субботу, 1 апреля, в доме персонала АРА состоялась вечеринка, среди приглашенных были некоторые члены правительства и недавно прибывший полномочный представитель. Келли догадался, что было на уме у Тарасова, и едва сдержался, чтобы не сказать профессору прямо, как мало его мандат значит в Уфе.

Ну, какой-то злой человек угостил меня парой бутылок водки. После чего я подозвал гениального профессора и прочитал ему самую убедительную речь о святости Рижского соглашения и долге советского правительства, которую, как мне кажется, когда-либо произносил кто-либо из их полномочных представителей. Он проглотил все это, и когда уходил в три часа ночи он настаивал, что пошел только при условии, что я обещаю продолжить обсуждение при следующей возможности. Если бы Белл услышал, что я сказал, я знаю, он был бы встревожен, но я уверен, что это не причинило вреда, и если он примет мои слова близко к сердцу хотя бы на десятую часть того, что ему казалось, это принесет некоторую пользу. Лично старина ко мне хорошо расположен. Он выразил опасение, что я слишком «идеалист».

Независимо от того, что Келли держался за пуговицы, Белл сообщает, что со временем Тарасов стал «самым дружелюбным», и, насколько могли судить американцы в Уфе, он делал все возможное, чтобы помочь работе по оказанию помощи, хотя «он никогда по-настоящему не понимал, в чем суть всего этого». В конце концов, люди из АРА «восхитились его великодушным желанием сделать все возможное, чтобы помочь тем, кто в этом так сильно нуждается».

В июне Тарасов уехал, очевидно, из-за серьезной болезни в своей семье. Его преемники в Уфе, похоже, пользовались большой популярностью, хотя они не произвели большого впечатления в документации Уфы; фактически, едва заметная рябь. Первым выступил секретарь Тарасова Чарльз Майер, ветеран латвийской авиационной службы. The Великодушный Белл называет его «великодушным парнем» и «самым большим активом, который у нас был». Вскоре Майера вызвали в Москву, чтобы возглавить сапожную промышленность, так говорили, и его заменил Бернхард Херманн, ветеран латышской кавалерии, с которым у американцев сложилась «крепкая дружба» и который «наслаждался духом американского гостеприимства, который доминировал в нашей частной жизни». Таким образом, Уфимский округ АРА вел относительно спокойную жизнь в сфере отношений с правительством.

Между тем, в Симбирске отъезд Тарасова в марте 1922 года ознаменовал начало смутного времени, которое заставило американцев тосковать по «дням хромой утки» профессора латыни. Его преемником стал Стивен Черных, который когда-то был моряком Балтийского флота, прежде чем стать комиссаром Красной Армии. Сомервилл описал его как «крупного, грубого парня крестьянского происхождения, довольно доминирующей личности… однако, он не был особо умным человеком»; на самом деле он был «крестьянским типом с меньшей, чем ему полагается, долей мозгов, но восполнял этот недостаток определенной решительностью и уверенностью в себе».

Мозгом Черных был его помощник Роман Веллер, бывший русский эмигрант, недавно приехавший из Соединенных Штатов, который позже приобрел всемирную известность из-за отсутствия десятичной запятой. Американцы приписывали его квалификацию для этой работы в значительной степени его семитскому происхождению. Сомервилл, который говорит, что они окрестили его «Сэмюэл», называет его «бдительным энергичным маленьким евреем», хорошо владеющим английским, французским и немецким языками и обладающим «склонностью к дипломатии и всепоглощающим амбициями подняться выше в мире».

Когда Черных прибыл 6 марта, американцы в Симбирске кормили половину населения района. «Конечно, если когда-либо у них были основания ожидать доброй воли и доверия», — говорится в «Истории района». «Вместо этого они получили комиссара». Он приехал в город с видом завоевателя, уверенный, что эти буржуазные американские парни будут как «замазка в его руках». Что могли сделать несколько молодых людей, ничего не знающих о России, против его авторитета и его квалифицированного опыта в работе со скрытыми проводами этого инструмента контроля, который позволяет трем сотням тысяч коммунистов быть хозяевами ста миллионов россиян?»

Один спутник Черного за другим появлялись в подрайонах, когда он запускал программу по получению контроля над АРА. В городе Симбирске он собрал команду офисных помощников, четырех или пяти инспекторов и отряд разъездных инспекторов, создав шумиху, призванную создать впечатление, что АРА была операцией советского правительства.

Черных припарковал свой стол в комнате, расположенной между кабинетом районного инспектора Фокса и общим офисом, «отличным наблюдательным пунктом», по словам Сомервилля. Там бывший моряк проводил важные конференции и выполнял свой тяжелый груз обязанностей, всегда претендуя на верховную власть. Тем не менее, должно быть, были моменты простоя даже у Черных, поскольку сообщается, что у него была привычка подходить к столу американца и «небрежно перебирать те из ваших бумаг, которые были в пределах досягаемости». Один из таких случаев спровоцировал лекцию Фокса о служебной этике.

В отличие от Тарасова, Черных смог установить хорошие отношения с Рейном, что значительно усложнило задачу держать Черного на расстоянии.

Через три недели после приезда Черных и Веллера один из симбирских американцев составил несколько заметок об их «кампании за кредит и контроль». Сильной стороной Черных было то, что он был «военным действия, который знает, чего он хочет, и как этого добиться». У него была особая способность «вселять определенный «страх Божий» в сердца российского персонала АРА»… Для такой работы пригодится его опыт политического комиссара Красной армии. Я подозреваю, что он мог бы научить старый Ку-клукс-клан нескольким трюкам в искусстве невидимого контроля». В любом случае, он сделал жизнь в штаб-квартире АРА более интересной, чем в «бурлескных днях Тарасова».

Американцы действительно обнаружили, что в определенных областях они могли бы использовать необузданную энергию Черных для дальнейшей работы по оказанию помощи. Он и Веллер показали себя искусными в изыскании скудных средств для поддержки повседневных операций АРА; они были особенно полезны, когда дело касалось транспортных проблем округа. И для человека из АРА, сытого по горло советским бюрократическим параличом и неэффективностью, было вознаграждением наблюдать за могущественным Черным в действии, сворачивающим головы бюрократам-обструкционистам, довольным тем, что откладывают решение важнейших вопросов до завтрашнего дня. Особенно эффективным был его любимый жест «сбивай с ног и затягивай» с обнаженной рукой, сжатым кулаком и ухмылкой боксера-призера в ответ на все просьбы о каких-либо быстрых действиях от какого-либо правительственного ведомства. Это было довольно эффективно. Вы могли отчетливо видеть, как чиновники, настроенные на «зафтру», были сбиты с толку и в неистовой спешке брали себя в руки, чтобы выполнить эту работу для АРА Но он делал это слишком усердно; и вскоре стало ясно, что это был всего лишь жест.

Поведение Черных не показалось забавным русскому персоналу Симбирска, который подвергался его методам запугивания. Потерпев неудачу в процессе отбора персонала, он стремился зарекомендовать себя как своего рода отец-исповедник для местных сотрудников. Обычно это предполагало приглашение одного или нескольких из них в его офис для небольшой беседы, приглашение, которое у них не было другого выбора, кроме как принять, хотя Фокс строго запретил прямые контакты между представителем правительства и местным персоналом.

Когда дверь закрывалась, Черных мягко напоминал им, что они не в Америке и что однажды АРА покинет Симбирск. Эти слова, напоминает Сомервилл своему читателю, были произнесены «свирепого вида бывшим политическим комиссаром с улыбающимся, маслянистым маленьким евреем рядом с ним, чтобы дополнить картину будущей мести».

Война Симбирской области на два фронта — голод и болезни с одной стороны, Черных и Веллер с другой — продолжалась без перерыва до апреля, когда американцам улыбнулась удача. Черных, по-видимому, при содействии Рейна, сговорился перехватить вагон с кукурузой АРА на железнодорожной станции и раздать из него шесть мешков американской кукурузы государственным служащим. По российским стандартам вопрос о нескольких мешках кукурузы был сугубо мелким, но в эпоху нового НЭПа, когда ЧК нацелилась на взяточничество чиновников, это было для Черных потенциально катастрофическим. С такими товарищами, как эти, кому нужны были враги народа?

Фокс каким-то образом уловил запах этого грязного дела, и с помощью серии искусно составленных сообщений для внезапно занервничавшего Черных ему удалось загнать комиссара в угол. Все закончилось выговором от Эйдука и размолвкой с Рейном: «Черник так и не оправился от этого унижения и фактически стал более кротким и мудрым человеком».

Окончательная победа была одержана в июне, когда Ландер заменил Эйдука и сообщил своим полномочным представителям, что фактически у них нет никаких прав, кроме тех, которые изложены в их письменных мандатах — концепция, которая, возможно, стала грубым шоком для Черных. После этого он значительно смягчился и превратился в «довольно приличного представителя», пока его не уволили в конце лета.

Он находил большое утешение в своем любимом виде спорта — затаскивать кого-нибудь под стол. Его запас водки был равен запасу Тарасова. Это также делало его не менее ласковым; и в такие моменты он приближал свое насыщенное дыхание к чьему-нибудь уху на расстояние двух дюймов и бесконечно шептал — о будущих лучших экскурсиях по Волге, многочисленных частных легковых автомобилях, которые, как он ожидал, вскоре получат из Москвы, или прекрасных дамах в Крыму или ближе к дому. И когда он, наконец, уехал в Крым, как он думал, очень довольный перспективой жить на лучшем винограднике России и заранее подготовленный к предстоящим удовольствиям, он поразил двух американцев, случайно оказавшихся на вокзале, импульсивно поцеловав их (они оставили свои револьверы дома).

Неясно, добрался ли он до своего крымского рая, но к весне 1923 года его можно было застать сжимающим кулаки и сеющим хаос в районе АРА Ростова на нижней Волге. Его преемник в Симбирске, человек по фамилии Липатов, по сравнению с ним был «безнадежной медузой».

Что касается амбициозного Веллера, то он был награжден должностью секретаря мадам Каменевой, главы советского комитета по борьбе с голодом, хотя было бы трудно приписать это повышение каким-либо конкретным достижениям в Симбирске. Несколько лет спустя он решил, что с него хватит советской политической жизни, и уехал из России в Нью-Йорк, где сотрудник АРА помог ему устроиться на работу в Macy's.

ГЛАВА 25. И ШОУ ВЕСЕЛО ЗАКРУЖИЛОСЬ

Отношения с властями в Екатеринославе и Симбирске никогда не опускались до уровня нецивилизованности, характерного для Арского района Оренбурга. Учитывая все обстоятельства, такое положение дел, по-видимому, отчасти объясняется крайней удаленностью района, большая часть которого находится в Азии.

Оренбург был столицей Киргизской автономной Советской Социалистической Республики, еще одного советского мусульманского политического образования, расположенного на юго-восточной оконечности Европейской России вдоль южных хребтов Уральских гор и простирающегося на юго-восток в степи. Город Оренбург расположен на правом берегу реки Урал, разделяющей два континента. Как говорится в истории АРА Оренбурга: «вечерняя прогулка из офиса приводит к парому через реку Урал, где за несколько тысяч рублей можно переправиться из Европы в Азию».

Оренбург не был включен в рельефное изображение АРА на начальных этапах миссии, когда предполагалось, что «зона голода» представляет собой в основном долину Волги. Но как только территории к востоку от Волги — а также на юге Украины — были обследованы и обнаружено, что на них наблюдаются условия голода сопоставимого масштаба, АРА построила планы по переселению туда.

В ноябре 1921 года московская штаб-квартира направила Фредди Лайона вместе с доктором Уолтером Дэвенпортом и переводчиком для организации операций на территории, которая считалась «Не-Марис-Ленд». Лайон был двадцатичетырехлетним выпускником Мичиганского университета из Кливленда, который записался в АРА из регистрационной службы Грейвса, которая обычно считается источником рекрутов АРА самого низкого уровня. Это не помешало ему стать одним из самых любимых людей в российском подразделении.

То, что неопытный Грейвс был отправлен практически в одиночку — всего лишь мальчишкой среди «полудиких» киргизов, — кое-что говорит о приоритете, который московские вожди придавали Оренбургу, особенно в первые месяцы. У них было полно работы, пытаясь укомплектовать миссии в Волге за счет ограниченного запаса опытных детских кормушек. Лайона назначили исполняющим обязанности районного надзирателя до тех пор, пока не освободится один из сотрудников «Волги», чтобы заменить его.

Неприятное путешествие в товарном вагоне до Оренбурга, за которым по прибытии последовала бессонная ночь на грязном вокзале, когда он отбивался от летящей в воздухе шелухи подсолнечных семечек, должно быть, подорвало его дух. В городе он обнаружил ужасающую нехватку даже самых элементарных удобств для своей работы. Не было пишущей машинки, а бумагу и карандаши можно было достать только с большим трудом.

Город Оренбург был оккупирован красными и белыми по три раза каждый и подвергался сильным обстрелам во время Гражданской войны; его почти полное разрушение отбило у Лайона охоту искать отдельное здание штаб-квартиры АРА. Вместо этого он принял предложение местных советских чиновников воспользоваться комнатой в их здании до тех пор, пока не будут найдены подходящие офисные помещения; в качестве жилья он зарегистрировался в гостинице «Советская». Это было зарезервировано для почетных гостей, о чем он написал Дону Реншоу в Москву.

При свете свечи я смог различить свою кровать — комната напоминала комнату в общежитии «наутро после» настоящего «студенческого» званого вечера — «теперь, когда я был в колледже». На самом деле, Дон, я не знала, смеяться мне или плакать — в результате я пришла в ярость и сказала им, что, если они хотят, чтобы я кормила здесь детей, им придется «стряхнуть с себя хмель» и предоставить мне чистую комнату. Они немедленно поселили меня в предположительно лучшей комнате в доме — адское место, но я слишком устал, чтобы жаловаться дальше.

Договоренность Лайона с офисом АРА была крайне нерегулярной и почти наверняка была бы отменена начальством, если бы они знали об этом: это выглядело бы как фактическое приглашение правительству вмешаться в работу по оказанию помощи. Но Лайон, возможно, стремился избежать скандала с местными советскими активистами, которые, очевидно, не были заранее уведомлены о его прибытии и с большим трудом понимали все «причины» в его копии Рижского соглашения. Кроме того, было тридцать пять градусов ниже нуля, достаточно холодно, чтобы молодому американцу в чужой стране советское офисное здание показалось по-настоящему уютным.

Поскольку в Оренбурге уже стояла глубокая зима, визуальная оценка условий голода в городе была практически невозможна. На улицах можно было увидеть замерзшие трупы, но, как говорили, гораздо больше было погребено под снегом.

12 ноября по железной дороге прибыла первая партия продовольствия АРА — большое количество муки, какао, бобов, сахара, молока, риса и кукурузы — первоначальная партия, предназначенная для питания пятидесяти тысяч детей. Лайон телеграфировал в Москву с просьбой удвоить эту сумму, и он занялся формированием штата, организацией кухонь, созданием местных комитетов АРА, поиском складских помещений и организацией транспортировки продуктов питания вглубь страны.

Ошеломленный масштабностью своего задания и обескураженный нехваткой квалифицированных кадров среди своих, Лайон знал, что ему придется рассчитывать на поддержку местных властей, если у него будет хоть какая-то надежда завершить свое шоу. И поэтому он попросил о встрече с высшим органом власти в стране, президентом Киргизской республики.

Я был взволнован при мысли увидеть президента республики по официальному делу — этот трепет заставил меня временно забыть, что я нахожусь в Стране пролетариата. Поэтому я был весьма поражен, когда впервые увидел его — на минуту мне показалось, что меня привели в помещение уборщика. Но это не так — человек, стоявший передо мной, на самом деле был президентом республики, маленьким желтокожим человеком с раскосыми глазами, который сидел в кресле правителя, поджав под себя ноги, как маленький ребенок, и грубо окликнул меня, когда я вошел: «Приветствую, товарищ».

Президент сказал все необходимые вещи о всестороннем сотрудничестве с АРА, но вскоре поступили более щедрые обещания помощи с другой стороны: из-за поздней даты не было задержки между открытием операций АРА в Оренбурге и прибытием полномочного представителя Эйдука.

Едва я успел осмотреть свой новый дом, как дверь открылась и в комнату влетел худой прыщавый маленький еврей. Он представился как представитель правительства от АРА и предъявил многочисленные мандаты с печатями, чтобы доказать это — он был товарищ Мороз. Его внешний вид был очень настроен против него, и я знал, что у нас с ним будут неприятности. Позже я узнал, что до революции он был помощником портного, а в то время возглавлял ЧК всей республики, и его слово было законом.

Это был Григорий Семенович Мороз, член коллегии ВЧК, а с декабря 1920 года представитель ВЧК в Киргизии. Было необычно, что местный глава тайной полиции представлялся в качестве полномочного представителя АРА, но это было не последнее необычное происшествие в Оренбурге.

Мороз довольно широко цитировался историками, как и чиновниками ЧК, в основном потому, что он писал газетные статьи. В одном из них, на страницах «Известий» в 1918 году, он писал: «Нет такой сферы нашей жизни, где ЧК не следила бы своим орлиным оком». Таков был дух статьи, которую он опубликовал в местной оренбургской ежедневной газете вскоре после прибытия Лайона, в которой призывал к бдительности в отношении АРА и оказывал пугающее воздействие на зарождающийся местный персонал.

Товарищ Мороз был не единственным звонившим, называвшим себя полномочным представителем АРА. Вскоре постучался второй такой человек. Затем третий. Затем еще один. «К 1 декабря я был полностью окружен так называемыми представителями правительства — их было шестеро, и у каждого были заверенные печатью мандаты, подтверждающие, что он является законным представителем. Они по очереди заходили в мой офис и выходили из него». Лайон несколько недель терпел эту рутину братьев Маркс, а затем нанял «самого большого человека в Оренбурге» охранять свою дверь и никого не впускать без его разрешения.

На момент прибытия Лайона, по оценкам, в городе происходило 150 смертей в день, а в округе — более 800. Город был переполнен беженцами, бежавшими из деревень пешком и на повозках, верблюдах и по железной дороге. Пятьдесят тысяч пайков не спасли ситуацию. Даже для выполнения этого плана он столкнулся с тысячей и одним препятствием, связанным с персоналом, транспортом, складскими помещениями и стихиями.

Его проблемы усугублялись трудностью связи с Москвой, что усиливало его чувство изоляции. В течение этих первых недель среднее время, проходящее между отправкой телеграммы из Москвы и ее прибытием в Оренбург — «включая передачу, перевод, повторный перевод, повторную передачу, телеграфирование и т. д». — составляло две недели.

Несмотря на энергичный тон его писем, чей сардонический юмор пользовался большим успехом в московском штабе, он, должно быть, испытывал огромное напряжение. Дюранти встретился с ним, когда тот вернулся в Москву в феврале 1922 года, и написал, что на его «жизнерадостную американскую молодежь события последних трех месяцев произвели неизгладимое впечатление». В конце ноября, работая в одиночку в течение долгих часов в осаде, его здоровье пошатнулось.

Примерно в это же время, примерно в двухстах милях к юго-западу от места полета стервятника, в городе Уральск Саратовской области, Уолтер Х. Коулман получил известие, что он должен отправиться в Оренбург на должность районного инспектора. Уральск располагался в восточном тупике железнодорожной ветки за Волгой, и поэтому Коулману пришлось бы возвращаться на запад до Саратова, всего около двухсот миль, а затем кружить по северо-восточному маршруту через Самару, затем на восток до Оренбурга — трудное зимнее путешествие по российской железной дороге.

Известие о его переназначении дошло до Коулмана 25 ноября, и в тот же день он уехал, отправившись сначала поездом в Покровск, затем на ледоколе и товарном вагоне в Саратов. Оттуда ему пришлось ехать в товарном вагоне, хотя он утверждает, что видел на Саратовском вокзале «по меньшей мере пятьдесят вагонов великолепного класса, стоящих без дела». В Самаре, хотя у него был билет в международный спальный вагон, ему пришлось обратиться за помощью в ЧК, чтобы получить место в вагоне третьего класса, который, как оказалось, был настолько переполнен беженцами, что ему потребовалась помощь вооруженной охраны, чтобы добраться до своего места.

Одной из главных проблем для Оренбургского АРА был транспорт. Главная железнодорожная линия от Москвы до Ташкента проходила прямо через район, но это была однопутная дорога, и зимой ее часто неделями заносило снегом. Фактически, зимой 1921-22 годов она была непроходимой в течение шести недель подряд, что создавало огромные трудности, задерживая поставки и препятствуя прибытию и отправке курьеров.

Но до этого оставалось еще несколько недель. Проблемой Коулмана во время поездки из Самары в Оренбург был не снег. Его поезд не отапливался, и хотя туалет находился всего в четырех футах от него, по его словам, до него было «невозможно» добраться, настолько плотно были набиты пассажиры. Если это было буквально невозможно, то, возможно, это сделало его ужасно неудобным для него, поскольку поездка заняла тридцать шесть часов. Он прибыл «живым от паразитов» в Оренбург 13 декабря, через восемнадцать дней после отъезда из Уральска.

В Оренбурге лежал пятифутовый слой снега, а температура была сорок ниже нуля. В городе было введено военное положение. Повсюду валялись замерзшие трупы. Фредди Лайон лежал на спине, а персонал АРА и припасы были надежно в руках местных властей.

Коулман, по сути, свернул операции и перестроил их с нуля. В письме в Москву он выразил удивление тем, что штаб-квартира возложила на такого неопытного парня, как Лайон, ответственность за оказание помощи тому, что в Центральной Европе составило бы целую страну. Откровенность и непочтительный тон Коулмана были характерны для всей его переписки и не вызвали симпатии к нему руководителей АРА.

Он сообщил Москве, что железнодорожный вокзал Оренбурга забит четырьмя тысячами беженцев и что рядом со станцией стоят четыре поезда, заполненные потенциальными пассажирами, которые никуда не едут. Каждый день двери вагонов открывались и убирали мертвых.

Коулман отслеживал эту ситуацию. 13 января он сообщил в Москву, что еще восемьдесят беженцев «обналичились» накануне и еще тридцать — до полудня того же дня.

Одним из первых его действий было потребовать офисные помещения за пределами советского здания, и ему удалось занять верхний этаж старого здания Сибирского банка; со временем, комната за комнатой, АРА заняла все здание. Он также сделал первое из своих многочисленных предупреждений местным чиновникам, чтобы они отказались от попыток доминировать в АРА.

Среди его самых неотложных задач было рассортировать мандаты различных претендентов на пост представителя правительства. Там был товарищ Мороз. Также был некий Роуден, который, как говорят, был «экс-президентом» местного ЧК и бывший резидент Англии. Там также были Карлин, Иванов, Сераджедз и человек по имени Лондон, который, по-видимому, никогда не жил в Англии. «Мандат» Лондона был самым нежелательным: он уполномочивал его напрямую направлять операции АРА в Оренбурге и контролировать их.

Самым интересным кандидатом была Анна Карлин, которая в совершенстве говорила по-английски, что стало результатом многолетнего проживания в Детройте, где она безуспешно баллотировалась на пост главы управления образования по социалистическому списку и откуда ее недавно депортировали. Она сказала, что у нее осталась дочь.

Вопрос полномочного представителя познакомил Коулмана со структурой национальных и политико-административных образований, составляющих Оренбургский округ АРА. Как правило, территориальные параметры округа формировались в течение нескольких месяцев, когда выездные инспекторы АРА оценивали необходимость и осуществимость оказания помощи в одном, а затем в другом регионе.

Оренбургский округ стал состоять из двух провинций Киргизской республики — Оренбургской и Актюбинской — части третьей, Кустанайской, и пяти кантонов южной окраины Башкирской республики в Уральских горах. Большая часть Башкирской республики находилась под управлением округа АРА-Уфа. На первое августа 1922 года Оренбургский округ составлял 63 320 квадратных миль, что примерно соответствует размеру Северной Дакоты.

Киргизия, как и Татарстан и Башкирия, была административным подразделением Российской республики, еще одним продуктом стратегии Москвы «разделяй и властвуй» в отношениях с мусульманами советской России. Это была одна из пяти мусульманских республик Советской Центральной Азии — Татарстан и Башкирия считались Волго-Уральским регионом.

Население Башкирской и киргизской республик в Гражданской войне во многом перешло на сторону белых, и, как следствие, Москва осуществляла там более жесткий контроль, чем в Татарстане, еще пристальнее следя за местными политическими делами. По крайней мере, так считали американцы, дислоцированные на этих территориях. По их мнению, Москва управляла этим районом «железным прутом». Коулман сформулировал это грубо: «Предполагается, что Киргизская Республика имеет автономию. Это происходит до такой степени, что киргизы численно превосходят в Совете приспешников Москвы, великолепной еврейской толпы джентльменов, которые все носят оружие и терроризируют город. Открыто нет, но их секретные методы, столь хорошо известные, держат всех в полном смятении и страхе».

Отношения между киргизами и башкирами также были сложными, отчасти из-за неудовлетворенности географическими границами двух республик, которые, как пришли к выводу американцы, были разработаны в Москве с учетом этого результата. Коулман сослался на «непрерывную серию банановых войн», которые мешали работе по оказанию помощи. История Оренбургского округа говорит о «большей или меньшей зависти», царящей между башкирами и киргизами, отмеченной обвинениями и встречными обвинениями в том, что им не хватает продовольствия: каждая республика считала, что получает меньше своей справедливой доли.

Ситуация еще больше запуталась из-за отсутствия соответствующих карт. Американцы из Оренбурга обнаружили, что ни на одной из имеющихся карт параметры Киргизской республики не совпадают. Единственный подлинный документ принадлежал президенту республики, и он одолжил его АРА для копирования. В него пришлось внести поправки в течение нескольких месяцев. 1 июля 1922 года Оренбургская губерния была выведена из состава Киргизии и включена в состав Российской республики — часть доработки, приведшей к образованию Союза Советских Социалистических Республик в конце года.

Итак, Оренбургский округ представлял собой смесь киргизов, башкир, татар, русских и евреев. Подавляющее большинство составляли русские, в подавляющем большинстве крестьяне. Что касается высших классов, Коулман писал, что «лучшие улетели или мертвы, за очень немногими исключениями, а тех немногих, кто остался, постепенно затравливают до смерти».

Подобно татарам и башкирам, киргизы являются тюркскими народами мусульман-суннитов. Башкиры были наименее религиозными из трех, их мусульманское духовенство состояло почти исключительно из татар. Во времена Революции их основным средством к существованию было скотоводство. Они были основным источником рекрутов для казаков, что вдохновило Коулмана классифицировать «Баш» как «племя законных преступников, которых царь содержал для случайных заработков здесь и там». Он назвал башкир «хорошими солдатами», которые преуспели в лыжных боях, однако в истории Оренбургского округа они описаны как «беспечные и ленивые».

Киргизы были кочевым народом, к тому же скотоводами. Коулман нашел их «предприимчивыми», но больше ничего хорошего о них сказать не мог. Татар в округе он охарактеризовал как «умеренных, трудолюбивых и способных», что согласуется с впечатлениями мужчин из АРА в Казани и Уфе.

Американцы из Оренбурга считали башкир и татар чрезвычайно чистоплотными, киргизы — наоборот. Коулман оценил все три народа как «низкорослых и коренастых. Носят бороды и бреют головы летом и зимой». В письме Гарольду Фишеру в Нью-Йорк он охарактеризовал все три народа своей грубой стенографией.

Башкиры честны, и с ними приятно иметь дело. Они на 97 % неграмотны. У киргизов такое же отличие. Они не такие честные. На самом деле они не понимают чести и справедливости. Татары тоже здесь, они честные, умные и трудолюбивые. Все трое поклоняются Аллаху немного по-разному. Мечети и минареты пронзают небо, а Мулах кричит со шпиля на восходе и на закате солнца молитву, начинающуюся «АЛЛАХ ЭЛЬ-АС-БАР». Чрезвычайно живописно и все такое.

Город Оренбург располагался недалеко от слияния рек Урал и Сакмарская. В дореволюционные времена население города составляло где-то от 125 000 до 150 000 человек, но сейчас, с притоком беженцев, оно выросло почти до 200 000. Преобладали русские, за ними следовали татары, евреи и киргизы.

Коулман описал город как «низкий, приземистый и тусклый», а главное, грязный. «Люди живут как крысы. Целых восемь человек в одной комнате». Весна и лето были чрезвычайно жаркими с высокой влажностью.

Флеминг приехал в Оренбург в сентябре 1922 года, когда самый сильный период голода миновал. Он был поражен «пограничным видом города», который с его пыльной главной улицей с полутораэтажными зданиями «сильно напоминает сцены из романов Марка Твена «Суровые будни» и Брета Гарта «Удача Ревущего лагеря».

В городе был один мощеный проспект, Советская улица, запущенность которого сделала более опасной, чем грунтовые дороги. Город был несколько холмистым, хотя Уральские горы, несмотря на их близость, не были видны из города. Коулман писал: «С рассвета до темноты слышны вопли верблюдов, которые тащат за собой грузы». Как и в случае с лошадьми, эти четвероногие, завезенные из Центральной Азии, истощились и в большом количестве вымерли зимой, хотя с наступлением более теплой погоды здоровье выживших улучшилось. «Они по-прежнему излучают изюминку».

В своем письме Фишеру от июля 1922 года Коулман писал о городском базаре, где «продаются и перепродаются товары многовековой давности» и где теперь можно купить свежие овощи. До революции базар был центральной достопримечательностью Оренбурга. Был ли он по-прежнему главным центром активности в Оренбурге?

НЕТ! НЕТ! НЕТ! Нам повезло с двумя чеками. Один для всей Киргизской Республики и один для губернии Оренбург. Первая известна как KIRCHECKA, а вторая — GUBCHEKA. Насколько известно внешнему миру, эти две организации, которые больше не существуют, сейчас заняты больше, чем когда-либо прежде. Они заканчивались, и многие достойные были бы выпущены, если бы АРА не появился на сцене, когда многие владельцы планки увидели, что на сцене появился, казалось бы, великолепный объект. С тех пор они проводят принудительную мобилизацию, сменив название на Политическое управление Оренбургской губернии.

Такие пересекающиеся юрисдикции помогают объяснить присутствие шести представителей правительства в Оренбурге в начале года: в Российской, Башкирской и Киргизской республиках было по одному представителю, а в Оренбургской области — как минимум по одному. Когда Коулман прибыл, он обнаружил, что они действуют в «своего рода ротации», и, несмотря на их количество, было трудно добиться действий от кого-либо из них.

Он обратился в Москву за помощью в выяснении, кто из этих кандидатов действительно был полномочным представителем Эйдука. Лично он благоволил Карлину, который, по его словам, вел себя удовлетворительно и был единственным из всех, кто понимал Рижское соглашение. Фактически Карлин, латышка, была единственным полномочным представителем, присланным из центра, но ее полномочия и, вероятно, ее пол не произвели впечатления на местные власти; дважды она возвращалась в Москву и получала более сильные мандаты от Эйдука, но безрезультатно.

Вопрос был решен с прибытием из Москвы товарища Климова — фактически командира Климова, — у которого был мандат от Эйдука заменить полномочия всех других претендентов и полномочия комиссара поддержать его. Чтобы ни у кого не возникло сомнений относительно его статуса, он напечатал на своем фирменном бланке: «Полномочный представитель РСФСР при всех иностранных организациях Помощи».

Оренбургские досье проливают мало света на прошлое Климова, за исключением того, что он был генералом Красной Армии и, по словам Коулмана, не мог «написать ничего, кроме своего имени». Из документации АРА можно только разумно предположить, что он мог написать свою фамилию. На самом деле нет ни следа его имени, напечатанного на машинке или написанного от руки. Часто он или его секретарь просто подписывали свои сообщения в АРА инициалом «К». Эйдук, оправдывая свой выбор Климова, сообщал Хаскеллу, что генерал знает французский, что невозможно проверить и, безусловно, вызывает скептицизм. Для изучения английского языка ему определенно нужен был переводчик.

Через некоторое время неграмотность красных чиновников перестала вызывать комментарии у американцев, настолько типичной она оказалась. Но к этому действительно нужно было привыкнуть. Большинство районных руководителей окончили колледж, хотя Коулмана среди них не было. Он родился в 1892 году в Филадельфии и сразу после окончания средней школы пошел работать инженером на Пенсильванскую железную дорогу. В автобиографическом заявлении говорится, что он и еще один человек сконструировали коксовую печь, одну из первых в Соединенных Штатах. Его образование железнодорожника сделало его болезненно чувствительным к разорению российских железных дорог, и инженер в нем не мог не смотреть дальше строгой помощи голодающим на ремонт мостов Оренбурга, начало ирригационных проектов и очистку городской канализационной системы, за которую он взялся, используя свой личный экземпляр руководства Меткалфа и Эдди по американской практике канализации.

Во время войны он служил во флотилии эсминцев ВМС США, базирующейся в Квинстауне. После перемирия и до своего отъезда в Россию с АРА он занимал незначительную должность в американском посольстве в Лондоне. Об этом опыте он написал Фишеру: «Вы знаете о дипломатии России, и это могло бы стать хорошим контрастом».

Это практически все, что оренбургские файлы раскрывают о прошлом Коулмана. Нет никаких личных писем, которые помогли бы пробиться сквозь толстую корку цинизма, заложенную в его более или менее официальных сообщениях, включая его послание Фишеру, где он признает: «Я играл в футбол и бейсбол, но не заслуживаю упоминания».

К этому письму он приложил свою фотографию, сделанную на улице в Оренбурге. Коулман, одинокая фигура, стоит примерно в двадцати футах от нас, слегка согнувшись под тяжестью своей меховой шубы и шапки с загнутыми ушами. Он стоит на почти идеально белоснежном фоне; только полоска скошенной крыши одноэтажного здания, видимая сквозь снежные заносы позади него, указывает на присутствие цивилизации.

Коулман и Климов оказались самым зажигательным поединком между районным надзирателем и представителем правительства из всех участников миссии. Местным оренбургским чиновникам Климов не нравился, и они, возможно, организовали его смещение летом 1922 года, но они не были друзьями АРА. «Что касается советов, то среди них нет ни одного правдивого», — написал Коулман. В конце концов, несмотря на все возражения АРА против Климова, именно отсутствие сотрудничества со стороны местных властей привело к решению московской штаб-квартиры закрыть Оренбургский округ.

Поскольку АРА и советские официальные лица были в ссоре, Климов имел преимущество. Коулман посетовал: «Я ни к кому не могу обратиться напрямую или ни с кем официально не могу говорить, кроме как через него. Он не знает достаточно, чтобы укрыться от дождя, за исключением препятствий». Помимо необходимости приставать к Климову по вопросам оказания помощи голодающим — склады, железнодорожные вагоны, кухонный персонал и тому подобное — Коулман был занят постоянной необходимостью подталкивать его к действиям по мирским вопросам. Например, 31 января: «Могу ли я обратить ваше внимание на тот факт, что выгребная яма, в которую сбрасываются отходы из дома, занимаемого американским персоналом в Оренбурге, снова полна, и прошу принять немедленные меры по ее очистке».

Грязь и отребье Оренбурга были предметом озабоченности американцев. Коулман пишет о «фекалиях, отбросах из домов, кострищ и кухонь», которые скапливались на улицах и во дворах в течение пяти лет. «Мусорные баки были неизвестны». Весенняя оттепель и начало эпидемии холеры превратили грязь в нечто вроде навязчивой идеи. Санитарный отчет АРА за март 1922 года частично гласит следующее:

Улицы Оренбурга находятся в ужасном состоянии. Они являются вместилищем всех видов человеческой нечистоты… Из-за отсутствия средств для их надлежащей утилизации все кухонные отходы принято выбрасывать на улицы. Аналогичным образом содержимое выгребных ям часто выливается на улицы общего пользования… В настоящее время улицы быстро оттаивают, и повсюду текут реки грязи. Дети играют в этих грязных ручьях, в то время как мужчины на рыночной площади были замечены моющими в них руки… Примерно шесть дюймов грязи покрывают каждую улицу.

При повышении температуры были обнаружены другие виды нечистот: «Туши крупного рогатого скота, кошек и собак. Однако собак было мало, поскольку они в изобилии поедали мертвецов». В апреле, после инспекционной поездки по подрайонам, Коулман сообщил в Москву, что в Актюбинске, примерно в двухстах милях к юго-востоку от Оренбурга, на крутом повороте реки Илецк, весенние паводки вынесли на берег множество человеческих трупов. Актюбинск был населен в основном киргизами. В городе проживало всего около десяти тысяч человек, но АРА подсчитала, что в нем умерло от голода около сорока тысяч человек, большинство из которых были беженцами, забредшими сюда из степи.

Коулман сказал, что на берегу у этого крутого поворота лежало около десяти тысяч трупов. Эта цифра кажется невообразимой. Его самого там не было, чтобы произвести подсчет, хотя он прибыл вовремя, чтобы увидеть остатки одежды и ботинок, которые «все еще лежали в ожидании захоронения», и, возможно, он основывал свою оценку на этих доказательствах. Большинство трупов были массово захоронены в заброшенной угольной шахте.

В тот же день, 22 апреля, когда он писал свой отчет об этой ужасной сцене, он направил Климову письмо с жалобой на плохое состояние офисной мебели АРА, которая, по его словам, «не годилась для конюшни».

Я обнаружил, что на фабрике Uroff, которая была передана АРА для использования в качестве склада, находятся два письменных стола, два стула, один диван, один небольшой стол для пишущей машинки с откидной крышкой и два секционных книжных шкафа.

Эта мебель лежала в этом офисе неиспользованной с тех пор, как эта фабрика перешла в наше владение, и я прошу вас немедленно проконсультироваться с соответствующими властями и приобрести эту мебель для использования A.R.A. во время ее деятельности в Оренбурге.

Я надеюсь, что не будет необходимости проходить обычную процедуру многонедельного ожидания, прежде чем этот результат будет достигнут.

Климов ответил, что, «несмотря на все мои усилия», он не смог закупить эту мебель для АРА, поскольку местный продовольственный комитет категорически отказался ее передать. Кто-то в офисе написал внизу копии перевода этого письма синим карандашом: «И ШОУ ВЕСЕЛО ПРОДОЛЖАЕТСЯ», любимая фраза оренбургских американцев, происхождение которой неясно, но которую они, возможно, подхватили в Американском экспедиционном корпусе. Если это так, то, должно быть, оно давно устарело в цивилизованном мире, потому что оно не встречается даже в произведениях «Мальчиков на Волге».

Несколько недель спустя Климов написал Коулману с просьбой, чтобы окружной надзиратель уведомил всех сотрудников АРА, которые были бывшими офицерами, чиновниками военного времени, учащимися военных училищ и военными добровольцами, о явке в ОГПУ. Американец фыркнул на это, ответив, что он не знает о таких людях. Он сказал Климову самому выяснить, кто были «преступниками», а затем «сообщить мне их имена, когда я прикажу этим людям явиться или, при необходимости, выстрою их в две шеренги на Инженерной улице и проведу их строем в отделение к OGRAA».

К этому моменту Коулман и Климов использовали любой удобный случай, чтобы подколоть друг друга. Одна из таких попыток Климова, предпринятая через его переводчика, заключалась в написанном от руки карандашом сообщении на английском языке, датированном 12 мая 1922 года:

Супервайзеру, АРА.

Я был бы вам очень обязан, если бы вы посоветовали мне, покупали ли вы у кого-нибудь или продавали кому-нибудь горох.

Ждем вашего ответа как можно скорее.

Представитель правительства.

В течение последующих одиннадцати дней произошло нечто, побудившее Коулмана сообщить Климову, что «в дальнейшем, когда мы будем разговаривать, вы предоставляете своего собственного переводчика. У меня также будет переводчик, и я позабочусь о том, чтобы каждый разговор фиксировался в письменной форме».

В своих битвах с представителями правительства бойцы АРА часто прибегали к Рижскому соглашению. Официальная история Оренбурга называет его «Гибралтаром», на котором всегда стоял окружной надзиратель, однако ни в одном другом районе он, по-видимому, не оказывал столь незначительного влияния на поведение полномочного представителя или местных советских чиновников. Фактически в том же документе говорится об этих мужчинах, что Рижское соглашение «ничего не значило в их юных жизнях… и шоу продолжалось головокружительно быстро».

Климов даже не делал вид, что соблюдает его. Однажды он обратился к Коулману с просьбой накормить местные подразделения Красной Армии, аргументируя это тем, что «Они больше не являются настоящей армией». Коулман ответил, что это строго запрещено Рижским соглашением, что побудило Климова заметить, что это «всего лишь бумага, которой можно пренебречь». Так говорит нам Коулман.

Может показаться, что все это разочарование и очевидное отвращение Коулмана к этому заставили бы его приветствовать и даже лоббировать перевод в другой округ, возможно, даже на удобную должность в московской штаб-квартире. На самом деле все было наоборот. В апреле он узнал, что, когда Лайона перевели в Москву в феврале, он сказал Хаскеллу, что условия в Оренбурге настолько неблагоприятные, что ни один американец не должен оставаться там дольше трех месяцев. К тому времени в округе проживало шесть американцев: трое в городе Оренбурге — Коулман, Л'Энгел Хартридж и Фред Уэллс — и трое в подрайонах. Хаскелл, как сообщается, выразил согласие с «Лайоном» и, возможно, рассматривал возможность смены персонала после окончания кукурузной кампании.

Очевидно, именно это побудило Коулмана написать любопытное обращение к Куинну, которое было попыткой предотвратить его переназначение. Да, он признает, что работа огромная, но он заверяет Куинна, что не сломается под давлением: «Я прошу вас не считать, что я слабею ни физически, ни нервно, и разрешить мне остаться здесь и довести это дело до конца».

Он хвалит своих сотрудников и «великолепную» работу, которую они выполняют, несмотря на множество препятствий, воздвигнутых правительством.

Условия самые сложные, но я досконально понимаю их и наслаждаюсь тем фактом, что могу донести эту работу до всех. Я не хочу делать вывод, что на поверхности существует нечто большее, чем обычная разведка, с чем можно справиться, но интриги и шпионаж, в свою очередь, забавны, захватывающи, нелепы и раздражающи. Ни один из моих сотрудников не был арестован ни зимой, ни весной.

В этот момент он принимает тон пограничного шерифа в полдень:

«Кое-кому ничто не доставило бы большего удовольствия, чем выдворить меня из Оренбурга, и в этом нет секрета, но до них дошел мой ответ в таком количестве слов, что они никогда не смогут выгнать меня из города».

Какая судьба постигла бы Чайлдса, если бы он не смог воспротивиться повышению Хаскелла до начальника Оренбургской миссии, конечно, сказать наверняка невозможно, но воображение способно вызвать только картины катастрофы. В любом случае, он был более удачливым человеком, чем сам, вероятно, думал.

В заключение Коулман поблагодарил Куинна за его интерес и вдумчивость: «приятно знать, что кто-то понимает, ЧТО есть Оренбург».

Затем он приготовился к следующему раунду с Климовым. 20 мая он отправил еще одно послание:

Уважаемый сэр,

Ссылаясь на неразборчивую записку, которую вы прислали мне с этой датой, нацарапанную поверх письма, написанного кем-то другим кому-то еще, я должен сообщить вам, что в будущем, когда вам что-либо потребуется в этом офисе, вы пишете свои письма на чистом листе бумаги и подписываетесь своим именем полностью, а не буквой «К», поскольку мой прошлый опыт заключался в том, что я всегда получал все в письменной форме, особенно при общении с вами.

Искренне ваш.

6 июля он пожаловался командующему на то, что в штаб-квартире АРА «разит рыбой». Климов, должно быть, принес в офис немного рыбы, и Коулман не собирался упускать возможность сообщить ему, что «это офис, а не рыбный склад, и я не хочу, чтобы его использовали как таковой». В тот же день он проинструктировал Климова: «С этого момента вы ни при каких условиях не будете входить на склады АРА без моего разрешения или в мое отсутствие».

Существует очень мало описаний реальных столкновений между двумя воинами — в отличие от симбирских отчетов Тарасова и Черных — поэтому многое остается на усмотрение воображения, чтобы заполнить фон этих враждебных сообщений. Климов парировал, что у него есть полномочия свободно входить во все помещения АРА.

Кроме того, я считаю необходимым указать вам, что ни вы, ни я не можем приказывать друг другу что-либо делать.

Пока я остаюсь представителем Правительства в благотворительной организации, я занимаю то же положение, что и вы. Единственная разница в том, что вы являетесь представителем одной из крупнейших филантропических фирм в мире, а я полномочный представитель Первой в мире Социалистической Федеративной Республики.

Становится только хуже. Неделю спустя Коулман снова набросился на красного генерала: «Если вы позволите мне так выразиться, вы так привыкли в прошлом писать приказы дивизионным генералам и т. д., только о важных вещах, вы знаете, что в ваших запросах ко мне часто не хватает деталей». «АРА — это не Красная Армия», — написал он, приказав Климову уточнить.

На следующий день Коулман, отвечая на письмо Климова о его расследовании в отношении местного потребительского кооператива, пожелал ему удачи и выразил надежду, что, когда расследование закончится, «вы сможете использовать одну из ваших чрезвычайно дисциплинированных расстрельных команд».

Тем временем поступила резервная копия запросов к местному правительству на транспорт, средства для оплаты труда сотрудников АРА, труда складских рабочих и охраны, а также обычные аргументы по поводу нарушения неприкосновенности курьера АРА и задержек с отправкой телеграмм АРА. Наиболее частой причиной жалоб было запугивание местного персонала. Один из помощников Климова напомнил главному помощнику Коулмана по России: «Мы могли стрелять довольно метко в 1918 году и можем сделать это снова».

Конечно, Климов вырастил несколько младших климовых в подрайонах, и они поддерживали интерес к таким вещам, как Гарольд Бакли, который большую часть своего времени проводил в инспекционных поездках по району. 15 июня он написал Бейкеру в Нью-Йорк: «Наши друзья из «Боло» не очень-то помогают нам; напротив, кажется, что они пытаются нам помешать. Это трудно понять; тем не менее, я не могу поверить ни во что другое. Я предполагаю, что им трудно не поступать по-своему; очевидно, это то, что ранит больше всего; они никогда не прекращают попыток сунуть свои пальцы в пирог».

Периодически Бакли и другие бродячие бойцы АРА возвращались в штаб-квартиру со своими рассказами о приключениях и интригах, в которых участвовали спутники Климова. Самые любопытные из них были собраны вместе с анекдотами из штаб-квартиры в документ под названием «Оренбургский дневник». Похоже, что это коллективное авторство, но его составителем и основным автором, вероятно, был Фред Уэллс, секретарь АРА.

Основным источником материала для дневника были текущие сражения с командиром Климовым. Его литературный стиль был в значительной степени разговорным американским и содержал выражения, которые были в моде в Штатах несколько лет назад, но сейчас были модны только среди горстки американцев, которых время оставило в киргизской степи. Он также был усыпан неправильно переведенными с русского на английский выражениями, которые вошли в разговорный английский оренбургских американцев.

Любимым выражением оренбургских американцев было «выкинуть [кого-то] на улицу». Трудно сказать, насколько буквально это следовало понимать; в некоторых контекстах это, кажется, обозначает высмеивание кого-то из офиса АРА. Возможно, оно берет свое начало в какой-нибудь низкопробной американской художественной литературе, возможно, пограничной разновидности, потому что напоминает о распахивающихся дверях салуна на Старом Западе. Или его могли придумать прямо там, в штаб-квартире.

Оренбургский дневник сохранился в нескольких экземплярах. Барринджер, который никогда не путешествовал к востоку от Волги, каким-то образом приобрел один в Симбирске, где все американцы смогли насладиться его многочисленными развлечениями. История Симбирского района относится к тому, что от кого-то «окончательно избавились (или «выбросили на улицу», на просторечии «Оренбургского дневника»)».

Советские власти также заполучили копию: когда Уэллс покидал Россию в феврале 1923 года, его конфисковали на границе. Ни один обычный пограничник не смог бы проникнуть в его лингвистические тайны, но он, должно быть, имел вид важного документа, и поэтому был отправлен обратно в Москву, вероятно, для анализа командой взломщиков кодов из Комиссариата иностранных дел.

К этому времени Коулман уехал из Оренбурга и стал районным инспектором в украинском городе Елизаветграде. Куинн написал ему жесткое письмо, описывающее пограничные проблемы Уэллса и идентифицирующее дневник как дневник Коулмана, назвав его «не только записью инцидентов, но и личными наблюдениями и комментариями о советском правительстве и его должностных лицах». Куинн уведомил Коулмана, что изъятие этого секретного материала может побудить Советы потребовать его исключения из миссии АРА. Судя по тону этого письма, Куинн не стал бы препятствовать этому.

Куинн, похоже, на самом деле не видел дневник, скорее ему рассказали о его содержании Советы, и это, возможно, возбудило его любопытство. Он попросил Коулмана прислать ему оригинал. В своем ответе Коулман стоял на своем, утверждая, что каждый человек в округе внес свой вклад в создание документа, который в любом случае был не более чем пересказом того, что произошло на самом деле. Возможно, «правдивость» его наблюдений сделала его таким «уничтожающим». Он сказал Куинну, что оставил свой экземпляр в Лондоне во время своего недавнего отпуска. На этом инцидент с «Оренбургским дневником» был прекращен.

После миссии копия Барринджера была отправлена в АРА в Нью-Йорке на хранение, и Фишер консультировался с ней при написании своей истории АРА. Десять лет спустя Флеминг сделал соблазнительную ссылку в «Обзоре Ассоциации АРА» на «знаменитый оренбургский дневник», утверждая, что он был «скрыт от любопытных», а затем «спрятан Фишером в сейфах». В 1942 году Перри Гэлпин наткнулся на этот экземпляр в нью-йоркском офисе — не в сейфе, поскольку его пожевали крысы — и отправил его Фишеру, который в то время преподавал историю в Стэнфорде. Пейдж посоветовал ему обращаться с документом осторожно, поскольку «он может быть подвержен большому количеству неправильных толкований. С другой стороны, я думаю, там много довольно хороших материалов». После этого след иссякает.

Куинн был готов принять за чистую монету советскую оценку содержания дневника, потому что он прочувствовал неискушенный стиль Коулмана из переписки прошлым летом. От районного инспектора АРА ожидалось, что он будет придерживаться определенных стандартов дипломатии и такта в своих отношениях с государственными чиновниками, какими бы напряженными они ни были. Но Коулман в своей отчаянной изоляции упустил из виду все подобные ограничения, в результате чего дух «Оренбургского дневника» просочился в его переписку с московским штабом.

В письме Куинну от 13 июля Коулман назвал оренбургских советских чиновников «местными приспешниками Москвы». Два дня спустя он отправил Куинну недавние примеры типично едких сообщений о Климове. В своем сопроводительном письме он написал: «Пока я жду инструкций, чтобы разобраться с этим парнем из Москвы, я воспользуюсь мягким и тактичным методом: отниму у него оружие и выброшу на улицу». Окружной надзиратель обращался к начальникам в Москве иначе. Коулман терял связь.

Куинн ответил письмом, в котором упрекал Коулмана за «резкий, воинственный и саркастический» тон его переписки с Климовым. Этого было достаточно, написал он, чтобы заставить Москву задуматься, не было ли плачевное состояние отношений с правительством в Оренбурге, по крайней мере частично, виной американцев. Конечно, у Климова сложный характер, но, в конце концов, у Коулмана он был не лучше, чем у любого другого районного надзирателя. В любом случае, «каким бы ни было ваше мнение о представителе правительства и какими бы ни были его действия, недостойное отношение к нему не поможет ситуации».

Но Коулман был не одинок в том, что обнаружил невозможность работать с Климовым, и даже когда письмо Куинна было в пути, готовилась смена командования в Оренбурге. Полномочный представитель каким-то особенно вопиющим образом превысил свои полномочия в отношениях с местными властями — так, по крайней мере, Коулмен понимал, почему Климова сейчас вытесняют. Он говорит, что генерала должны были исключить из Партии и привлечь к ответственности, но эта часть звучит как принятие желаемого за действительное. Возможно, замена Эйдука Ландером обозначила конец для Климова. Или это могло быть как-то связано со спором вокруг двухсот вагонов с припасами АРА, которые были оставлены неразгруженными на товарной стоянке в городе Орске, но подробностей этого эпизода и доказательств, если таковые имеются, что он сыграл роль в гибели Климова, нет в оренбургских файлах.

Как бы то ни было, 17 июля Климов подал Коулману что-то вроде заявления об отставке. В нем он обвинил районного надзирателя в оскорблении не только его лично, но и Красной Армии и советского правительства. Он заявил, что «крайне удивлен» тем, что официальный представитель АРА и «джентльмен из Америки» могли пасть так низко, чтобы написать такие оскорбительные строки. Климов выглядит настолько искренне оскорбленным, что этого достаточно, чтобы иной человек сделал паузу. Коулмана, однако, это не смутило: он прокомментировал русскую версию этого письма словами «Отправляйте вздохнув».

Так получилось, что Климова не так-то просто было выгнать из города. 17-го, в тот же день, когда командир предположительно выпустил свой последний патрон, Коулман телеграфировал Хаскеллу, чтобы сообщить, что, хотя Климов должен был быть освобожден от должности, на самом деле он не отказался от своей должности и все еще угрожал персоналу АРА. По какой-то причине тон Коулмана был настойчивым, даже отчаянным. Он написал, что, если Климова немедленно не уволят из Оренбурга, возможно, придется свернуть операции АРА в Оренбурге. «Я имею в виду это буквально и должен немедленно принять меры».

Неизвестно, обсуждали ли руководители этот вопрос с Ландером. Климов задержался еще на некоторое время и, наконец, покинул Оренбург в середине августа. Его уход не изменил решения АРА о закрытии округа в сентябре, когда была сокращена численность всей миссии. Это был единственный округ, выведенный таким образом из строя. Москве надоело официальное оренбургское гостеприимство, и она приказала Коулману завершить свое шоу «со всей возможной скоростью».

На исходе Оренбургской операции, в первую неделю сентября, из Крыма прибыл новый полномочный представитель А. К. Карпов. Говорят, что он «быстро втерся в доверие к американскому персоналу», выполняя все их пожелания. Когда Коулман собирался уезжать из Оренбурга, Карпов в восторженных выражениях восхвалял его, ссылаясь на его «огромную энергию и великодушие», признанные всеми гражданами по всей стране.

Я уверен, что имя Уолтера Коулмана не будет забыто, а найдет свое место в истории титанической борьбы с голодом, который угрожал охватить огромную территорию Советской России… Позвольте мне еще раз пожать вам руку, руку честного гражданина Звездной Республики, и сказать вам, что я сожалею о том, что проработал с вами так мало времени.

Карпов заверил Коулмана, что его достижение поставит его «в ряд выдающихся личностей Нового Света». Это восхваление, которое звучит как продукт отдела рекламы АРА, действительно было доработано и превращено в пресс-релиз. Можно только представить, что Куинн сделал бы из этого.

Новая эра хорошего настроения длилась недолго. Последние американцы отбыли из Оренбурга на «Никербокер экспрессе» 30 сентября.

Но это был еще не конец. Осенью центральные власти в лице Ландера несколько раз обращались к АРА с просьбой вновь открыть Оренбургский офис, обещая новый формат сотрудничества со стороны местных властей и полномочного представителя. АРА не согласилась так легко и настояла на подписании специального соглашения с участием центрального правительства и правительства Оренбурга. Его принципы мало отличались от того, что требовалось АРА в других районах в соответствии с Рижским соглашением, но идея заключалась в том, чтобы подчеркнуть необходимость улучшения сотрудничества.

Окончательное взаимопонимание было достигнуто в Москве 21 января 1923 года на встрече, на которой по настоянию АРА присутствовали глава Оренбургского совета и новый московский полномочный представитель в округе Рудминский, который впервые появился в последние недели правления Климова и, вероятно, не был первым кандидатом Коулмана на эту должность.

Соглашение предусматривало, что АРА должна начать свою деятельность немедленно, за сто тысяч пайков. Советы пообещали подготовиться к прибытию АРА, обустроив штаб, дом для персонала, склады и так далее. Хартридж был назначен районным надзирателем, и он вместе с помощником по имени Смит совершил путешествие по железной дороге, прибыв в Оренбург 19 января. Они въехали в центр города в 11:00 утра. и подъехали к их старому дому для персонала, который, как они обнаружили, занимал Рудминский. Он открыл дверь в пижаме и сослался на полное неведение относительно сроков возвращения АРА, к которому он не готовился.

Температура была тридцать пять ниже нуля, и, поскольку пойти было некуда, кроме железнодорожного вагона, Хартридж потребовал действий, но Рудминский сказал, что, поскольку это был праздник — Богоявление, — он ничего не мог организовать, по крайней мере, в течение нескольких дней.

В конце концов Хартридж и Смит вернули себе прежнее жилище, хотя, когда Рудминский покинул его, он убрал телефон, электрическое освещение и все кровати; комнаты были завалены мусором, а на кухонном полу лежал слой льда толщиной в полдюйма.

Хартриджу не потребовалось много времени, чтобы понять, что заманивание их обратно в Оренбург было делом рук местных чиновников, которые стремились развеять подозрения населения в своей ответственности за вывод АРА. Теперь, когда американцы вернулись, все вернулось к старому виду. Первое письменное сообщение Хартриджа Рудминскому, датированное 3 февраля, гласило следующее: «Туалет в офисе АРА не работает. Пожалуйста, примите немедленные меры для исправления этого состояния».

9 февраля Хартридж доложил о неудовлетворительной ситуации в Москву и умолял начальство заменить Рудминского. «Мистер Рудминский — всего лишь мальчик, слабого ума и не имеет веса. Лично он, как вы знаете, еврей, и его ненавидят в этом сообществе. Его официальное положение позволяет ему лаять практически на любого, кто имеет с ним дело, и он в полной мере пользуется этой властью». Хартридж также назвал его «маленьким, подлым, мстительным и презренным».

Девять дней спустя, возможно, по запросу Москвы, Хартридж прислал более полный отчет. Первое место в списке жалоб, среди ожидаемых возражений против запугивания Рудминским персонала АРА, его безразличия, некомпетентности, вмешательства в телеграммы АРА и так далее, занимает ссылка на «отвратительное состояние» туалета в офисе АРА. Затем Хартридж описывает его бескомпромиссную манеру поведения: «Он считает меня своим врагом и обращается со мной соответственно. Во всех отношениях он резок до оскорбительной степени, его тон язвителен, и он проявляет свою злобу всеми возможными способами».

По словам Хартриджа, Рудминский угрожал отправить сотрудника АРА в тюрьму и «выбросить его семью на улицу в течение двадцати четырех часов… Должность, которую он занимает в Оренбурге, подействовала на него, как крепкое вино, и все его усилия направлены на то, чтобы внушить осознание своей власти и могущества тем, кто имеет с ним дело, на преступное пренебрежение своими обязанностями, для выполнения которых он был направлен сюда. Он похож на дворняжку, лающую и огрызающуюся на мастифа, которого крепко и надежно держат на поводке». Со своей стороны, Хартридж утверждал, что оставался «сдержанно вежливым и обходительным» в своем поведении по отношению к Рудминскому.

В московском штабе не сомневались, что Рудминский вел себя невыносимо. Эллингстон сказал, что он был «в некотором роде ублюдком». Но начальство было настроено осторожно. Поскольку АРА вступила в так называемый период ликвидации, больше всего они хотели мирного завершения миссии, чтобы закрепить свой успех и защитить репутацию Гувера дома. На мольбы окружных начальников о прикрытии от тяжелого артиллерийского огня из Москвы в их битвах с правительством штаб ответил проповедью дальнейшей практики «самоварной дипломатии», которая все чаще означала подставление другой щеки. Они, конечно, не горели желанием поднимать пыль в далеком Оренбурге.

Несмотря на все усилия Хартриджа, Рудминский оставался на своем посту до конца миссии, так что каким-то образом в этом городе хватило места для них обоих. Волею судьбы им было суждено нечто большее, чем простое сосуществование. В апреле они вместе возвращались из Москвы в Оренбург — по крайней мере, они ехали в одном поезде, если не в одном купе, — путешествие, которое превратилось в нечто вроде приключения, о котором Хартридж рассказал в письме Филу Болдуину в Москву.

Все было хорошо, пока они не добрались до Самары, где им сказали, что между Самарой и Оренбургом размыто более двадцати пяти миль путей и два моста и что до возобновления железнодорожного сообщения пройдет четыре недели. «Рудминский ехал со мной в поезде, и, конечно же, мы оба были в одной лодке».

Они решили повернуть на север и проехать через Симбирск и Уфу, куда прибыли 22 апреля и были встречены в доме персонала АРА: «Вы можете себе это представить? Мы с Рудминским дружим».

Эта часть была легкой, но остальная часть пути была кошмарной. Путешествуя на повозке и в компании местных гидов, они с большим трудом пробирались на юго-восток в сторону Орска, чтобы окольным путем приблизиться к месту назначения. Весенняя оттепель была в самом разгаре, и дороги в Орск были в основном непроходимы, что вынуждало их гидов импровизировать. Их повозки часто застревали в грязи, и несколько раз они терялись в степи. В Орске их заставили переплыть реку Урал вплавь, при этом Хартридж держал драгоценные почтовые мешки АРА над водой.

Всего они находились в пути из Самары пятнадцать дней и использовали двадцать восемь лошадей. Хартридж говорит, что носил одну и ту же одежду в течение десяти дней и спал в среднем по три часа за ночь в глинобитных хижинах или в повозках. Они толкались несколько часов подряд, на заключительных этапах путешествия им приходилось помогать садиться в вагоны и выходить из них. Эти транспортные средства были без крыш, и для защиты от проливных дождей они завернулись в одеяла, которые носили днем и ночью, как халаты. Ближе к концу их запасы хлеба, яиц, молока и лука подходили к концу.

Хартридж не записывает ни единого слова из диалога между двумя мужчинами; он даже не указывает, что они разговаривали, хотя они должны были это делать. Тем не менее, по мере того, как его рассказ подходит к концу, ожидания растут: несомненно, это экстраординарное испытание сблизит этих двух непокорных во взаимопонимании, возможно, даже уважении. После такого опыта кажется невообразимым, что они когда-либо снова обменяются резкими словами по таким вопросам, как отвратительный туалет.

Но и ободряющей концовки нет. Вместо этого мы узнаем, что Хартридж физически выздоровел и готов вернуться к своим обязанностям районного надзирателя. «Сейчас я сыт по горло и отдохнул, и шоу весело приближается к грандиозному финалу».

ГЛАВА 26. ЕДА КАК ОРУЖИЕ

Возможно, что то, что в конечном итоге спровоцировало руководителей АРА свернуть операции в Оренбурге, было их интервью в Москве с Григорием Сахаровым, правой рукой Коулмана. Сахаров был инженером; фактически в течение двух лет до прибытия АРА он был главным инженером Оренбурга, присланным туда из Москвы лидером большевиков Леонидом Красиным для ремонта мостов вдоль линии Ташкентской железной дороги, разрушенной во время Гражданской войны.

Это означало, что он был одним из «буржуазных специалистов», вызывавших недовольство, но все же незаменимых для нового советского истеблишмента в его борьбе за поддержание работы правительства и экономики, хотя и до тех пор, пока не будет подготовлено достаточно красных специалистов, чтобы занять их место.

Когда Коулман прибыл в Оренбург, два инженера объединили усилия, и американец нашел для себя человека, которого большинство районных руководителей сочли жизненно важным для операций: российского руководителя высшего звена. Коулман был немного необычен, так сильно полагаясь на своего помощника, сделав Сахарова своим агентом во многих официальных сделках с Климовым, тем самым натравив двух классовых и политических врагов друг на друга. Как это повлияло на отношения с органами власти в Оренбургском округе, сказать наверняка невозможно, но это не могло помочь.

В июле 1922 года, когда уход Климова был неизбежен, он, казалось, готовил почву для ареста Сахарова. В одном из своих последних писем Коулману он приписал враждебный тон общения американца с ним влиянию Сахарова, который, по его словам, дважды подавал заявление о вступлении в партию и дважды получал отказ, а теперь использует свое положение в АРА, чтобы отомстить за этот отказ. Это объяснение звучит неправдоподобно, но это не значит, что Климов ему не поверил.

Далее Климов обвинил Сахарова в краже двух мешков муки со склада АРА и сказал, что Сахаров вызвал его на дуэль. «Я не принимаю его вызов», потому что инженер не сравнится с «опытным фронтовым стрелком». Вместо этого беспристрастный генерал предложил «более честный поединок, поединок справедливости — Трибунал». Здесь он пообещал определенное осуждение с тяжелыми последствиями для Сахарова и АРА. В «Истории Оренбурга» неясно говорится, что Климов лично сказал Коулману о «своем желании посадить этого человека в тюрьму, если его за это расстреляют», что звучит зловеще, что бы это ни означало.

«Степная правда» от 16 июля — за день до «отставки» Климова — опубликовала письмо редактору за подписью «N», в котором сын Сахарова обвинялся в том, что он бросил «пирожки из слоеного теста» его собаке. Говорили, что эти пироги были сделаны из белой муки, что могло означать только муку сорта АРА. Писатель, который утверждал, что был в ужасе от такого поведения, назвал Сахарова «Оренбургским купцом». На копии перевода один из американцев нацарапал: «Старина Клинофф — АРА!!» «Клинофф», по-видимому, было прозвищем командира в АРА.

Коулман истолковал письмо как признак того, что Климов собирался арестовать Сахарова, и это, вероятно, мотивировало его срочную телеграмму Хаскеллу на следующий день с предупреждением о возможной необходимости закрытия Оренбургской миссии. Коулман был настолько взволнован, что посадил Сахарова без семьи на поезд до Москвы. По прибытии он был немедленно арестован ГПУ и посажен в тюрьму. Вскоре он был освобожден, вероятно, благодаря заступничеству АРА. Куинн написал Коулману: «Он произвел на нас большое впечатление во время наших переговоров с ним, и мы сделаем все возможное, чтобы ему не причинили вреда из-за эффективной работы, которую он проделал для нашей организации».

Сахаров, должно быть, подробно рассказал в штаб-квартире о трудностях оренбургской миссии с Климовым и местными советскими властями, что, вероятно, укрепило доверие Коулмана к его начальству. Это должна была быть последняя работа, которую он сделал для АРА.

Должно быть, такому человеку, как Климов, было трудно удержаться от того, чтобы просто запереть Сахарова, последнего буржуа — или буржуя, выражаясь уничижительно по-русски, — либо просто расстрелять его, как это делалось с классовыми врагами в недавние старые добрые времена Гражданской войны. Шпионы, диверсанты, спекулянты — с ними можно было тогда разобраться в краткой форме, не прибегая к приготовлению пирогов из слоеного теста. В наши дни это было не так просто, и разочарование усугублялось тем фактом, что классовые враги пользовались защитой представителей иностранного империализма, выдававших себя за сотрудников по оказанию помощи голодающим.

Билл Кейси получил некоторое представление об этой проблеме в новогоднюю ночь 1923 года в портовом городе Феодосия в Крыму. Он решил заскочить на несколько минут на бал-маскарад и ждал, пока его шофер заберет его, когда офицер Красной армии, очень пьяный, вошел в зал и «налетел на меня, сбив с ног примерно на три фута. Позже он сказал, что принял меня за русского; я им не был». Учитывая состояние опьянения офицера как повод для маскарада, ошибку можно простить.

Кейси описал последовавший обмен любезностями:

Я повернулся к нему лицом и хотел знать, что он имел в виду. Он выхватил шашку вместо пистолета и ударил меня. Он порезал мне палец, и это было довольно неприятно. Я просто прижал его спиной к стене и держал за горло одной рукой, в то время как другой бил по его лицу. У него был сломан нос, подбит один глаз, а остальная часть лица была в сильных синяках.

Когда Кейси разжал хватку, русский снова ударил его шашкой, но «не причинил вреда», что должно означать, что он действительно был в плохом состоянии, или же его оружие было всего лишь реквизитом для маскарада.

Говорили, что свидетелями этой сцены были пятеро «дружелюбных» милиционеров. Они предложили двум спорщикам выйти на улицу, поскольку они, казалось, ослабляли энтузиазм завсегдатаев вечеринки. Прибыла машина Кейси, и они все сели в нее, чтобы отвезти в милицейское управление, где могли во всем разобраться. «По дороге в милицейский участок один из милиционеров стянул у меня наручные часы, которые я позже вернул».

Когда мы добрались до участка, все дежурные офицеры были пьяны и не смогли составить протокол. У напавшего на меня парня все еще были сабля и пистолет, и он ударил меня ногой в живот. Остальные пытались удержать его, и он начал плакать.

«Я убил 5000 буржуев во время революции, — сказал он, — и это оскорбительно, что вы не позволяете мне убить этого американского буржуя».

По словам Кейси, офицера в конечном итоге судили, объявили выговор и лишили значительной части его жалованья. Когда он протрезвел, он отрицал свою вину, настаивая на том, что принял Кейси за русского.

В Рижском соглашении черным по белому было прописано, что американцы из АРА не подлежат аресту в России. Советское правительство в центре соблюдало этот пункт. Оно очень хорошо понимало, что действовать иначе поставило бы под угрозу всю миссию Гувера, и оно знало, какие последствия будут для его и без того подмоченной международной репутации, если западные газеты напечатают сенсационные заголовки о заключении в тюрьму американских работников гуманитарной помощи.

Даже в округах иммунитет АРА в целом был поддержан, что примечательно, учитывая взрывоопасный потенциал, заложенный в ситуацию, не говоря уже о таких зажигательных личностях, как Мерфи и Скворцов.

Единственный другой потенциально скандальный случай «ареста» американца из АРА произошел в Одессе в июне 1922 года. Окружной инспектор Джон Хайнс поднялся на борт американского парохода Norlina по делам АРА без пропуска, что вынудило портового чиновника арестовать его — или, по крайней мере, не позволить ему сойти на берег, одно из двух. Факты неясны и вряд ли станут предметом научного спора.

Когда двое других американцев, Кернан и Браун, узнали о затруднительном положении Хайнса, они немедленно отправились к представителю правительства, генералу Красной Армии по фамилии Студеникин, и потребовали освободить своего шефа. По словам генерала, двое «возбужденных» американцев оскорбили его, что кажется справедливым.

После этого факты становятся еще более мрачными. Позже Хайнс сообщил в телеграмме в Москву, что Студеникин поместил двух американцев под арест, который он назвал «несовместимым с достоинством АРА и явно превышающим полномочия, предоставленные ему центральными властями».

Студеникин телеграфировал Эйдуку, что «дерзкое поведение Брауна и Кернана заставило меня предупредить их, что, если они будут упорствовать в своем дерзком поведении, я запрещу им ездить в автомобиле» — как будто Брауна и Кернана можно было отчитывать, как пару восьмилетних детей. Хайнс, по его словам, неверно истолковал это как угрозу их ареста.

Студеникин воспользовался возможностью, чтобы высказать другие жалобы на АРА. Хайнс, написал он, не признает инструкций Эйдука своим полномочным представителям, которые, в конце концов, одобрены полковником Хаскеллом. Более того, Хайнс отклонил его совершенно законные требования изучить бухгалтерские книги АРА, назвав это вмешательством. Более того, АРА подбирает свой местный персонал «через определенных общественных функционеров без нашего одобрения». Студеникин потребовал немедленного отзыва Хайнса.

Этот незначительный эпизод мог бы присоединиться к десяткам других, подобных ему, в вечной безвестности, если бы весть об «арестах» американцев из Одессы не достигла Москвы в тот момент, когда губернатор Гудрич, как эмиссар президента Хардинга, и несколько ведущих большевиков, в частности Лев Каменев, обсуждали будущее отношений Америки с Советской Россией. Гудрич затронул одесский инцидент, который, как заверил его Каменев, был бы уже улажен, если бы не плохие линии связи между Кремлем и периферией. Это было последнее слово по данному вопросу.

Были и другие «аресты» американцев АРА, но они носили скорее курьезный характер и не подпадали под рубрику «отношения с правительством». Был, например, случай со Стивеном Венером, тридцатичетырехлетним ветераном гуманитарной помощи с опытом работы в Американском Красном Кресте. Он служил следователем по особым поручениям АКК в Крыму в 1920 году, когда генерал Врангель предпринял свою неудачную последнюю попытку выступить против советской власти. Чайлдс говорит, что при отступлении Венер избежал захвата большевиками только «ценой собственных зубов». Если бы его поймали, он мог бы быть среди американских заключенных в Москве, освобождение которых Гувер выдвинул предварительным условием для того, чтобы АРА начала кормление в России в 1921 году. Чайлдс также говорит, что Венер родился в России, что объясняет его свободное владение языком.

Весной 1922 года Венер дислоцировался в Казани. Одной из отличительных особенностей этого района была его ограниченная сеть железных дорог. Фактически существовала только одна железнодорожная линия, которая шла из Москвы и пересекала горизонтально крайнюю северную часть округа, простираясь примерно на сто миль к востоку от Казани. Из-за этого операции по оказанию помощи в Казани в значительной степени зависели от водного транспорта по рекам Волга и Кама и их притокам. Для облегчения инспекционных поездок на лодках, особенно когда весенняя оттепель затопила дороги, АРА ввела в эксплуатацию пассажирский пароход «Варланд».

Окружной врач Уильям Дир рассказывает нам, что, когда корабль был передан АРА в первые дни мая, проверка показала, что каюты первого класса кишели клопами, которые, по мнению доктора, «с нетерпением ожидали возможности полакомиться упитанными американцами, которые должны были населить их владения». После того, как были определены характер и масштабы проблемы, помещения были опустошены и приняты меры по их окуриванию серой. Венер, как ассистентка Дир, получила задание.

В назначенный день все окна, двери и вентиляторы были запечатаны, а по комнатам расставлено семнадцать горшочков с серой. Дир с явным удовольствием пересказывал историю: «Постановка сцены в финальной части санитарной драмы, которая вот-вот развернется, была завершена. Огонь в очаге был аккуратно разожжен, сера весело вспыхнула и начала свою работу по уничтожению оставшихся клопов. Двери были закрыты, и смертоносные пары продолжили делать свое дело».

Венер решил остаться под рукой, чтобы убедиться, что не произойдет никаких сбоев. Он заметил, что капитану корабля было очень не по себе из-за этих разбирательств, смысла которых он, казалось, не понимал: к чему вся эта суета из-за нескольких невидимых жучков? Очевидно, никто не потрудился объяснить ему саму процедуру, потому что, когда он заметил тонкую струйку дыма, выходящую из щели в одной из плохо запечатанных комнат, он предположил худшее и поднял тревогу на Варланде. Затем начался настоящий ад.

Семьи экипажа бросились к берегу; часовой на причале несколько раз подряд выстрелил из винтовки; рабочие, загружавшие судно кукурузой, немедленно прекратили операцию. Случайный прохожий, увидев свой шанс, попытался украсть мешок с кукурузой, но часовой опустил ему на голову рукоятку револьвера, и потенциальный вор без сил рухнул на трап. Три парусных судна приблизились к «Варланду» со свистками. Прибыла пожарная команда и атаковала судно пожарными шлангами, разбивая окна, чтобы добраться до емкостей с серой. Капитан приказал пожарному тащить шланг в облако дыма, и этот человек не выдержал, и его пришлось уносить.

Затем прибыла ЧК. «Ее начальник поймал мистера Венера с поличным и без дальнейших церемоний заключил его под стражу. Свободное владение мистером Венером русским языком в сочетании с тем фактом, что при нем не было документов, удостоверяющих его личность, подтвердило выдвинутое против него обвинение в поджоге».

Венер промок насквозь, был отравлен парами серы и находился в руках страшной ЧК. Недоразумение вскоре прояснилось, но местной полиции предстояла «большая работа». «Такого ажиотажа не было в Казани со времен чеченского вторжения. Протокол все еще пишется. И таким образом бесславно закончилась первая практическая демонстрация санитарии, предпринятая АРА».

В документации по делу Джона Уорда из московского штаба нет и следа юмора. Однажды днем в первую неделю апреля 1922 года он ворвался в штаб-квартиру АРА и заявил, что ему абсолютно необходимо уехать этой ночью в Париж. Уорд был из Ноксвилла, штат Айова, но он поселился в Париже.

Это был, как очевидно, экстраординарный запрос. Необходимо было оформить визу, и обычно это занимало несколько дней. Не было явной чрезвычайной ситуации, никаких срочных телеграмм из Парижа, из-за чего внезапное срочное требование Уорда казалось необоснованным. Когда ему указали на это, он сильно разволновался и заявил: «Вы не можете меня удерживать. Вы не можете оставить меня у себя». По словам Хаскелла, Уорд утверждал, что причина его просьбы покинуть Россию была «настолько личной, что он не мог никому ее раскрыть».

Уорд эффективно служил секретарем Куинна и был на очень хорошем счету у всех начальников, и это, вероятно, спасло его от изрядного замешательства, если не намного хуже. Хаскелл предпринял экстраординарные шаги, чтобы получить ему паспорт и место в поезде, отправляющемся из России с губернатором Гудричем в ту же ночь. Однако на вокзале паспорт Уорда не прибыл. Затем было условлено, что он все равно сядет на поезд и что Эйдук телеграфирует пограничным властям, чтобы Уорд смог выехать из России, используя только свое удостоверение личности АРА. Хаскелл телеграфировал американскому консулу в Риге, чтобы тот приготовил для него паспорт на случай непредвиденных обстоятельств на другой стороне. Все это было сделано без каких-либо объяснений со стороны Уорда, так что он, должно быть, действительно был в хороших отношениях с Хаскеллом.

После того, как поезд отошел от станции, произошла еще одна заминка. Эйдуку помешали отправить необходимые телеграммы на границу те же власти, которые задерживали паспорт Уорда. Именно в этот момент Эйдук узнал, а затем сообщил Хаскеллу, что Уорд разыскивается московской полицией за «преступные связи с маленькими мальчиками». Это, по словам Хаскелла, обрушилось «как гром среди ясного неба». Он спросил Эйдука, был ли Уорд просто под подозрением, но ему ответили, что это «четко установленный случай». Эйдук сказал, что у него нет желания устраивать скандал для АРА и позволит Хаскеллу вести дело так, как ему заблагорассудится.

Что теперь оставалось делать Хаскеллу? Уорд направлялся к границе, но московская полиция задержала его за преступное поведение. Позже полковник размышлял о том, что, если бы Соединенные Штаты имели дипломатические отношения с Советской Россией, он с готовностью передал бы его советским судам для предания суду. Поразмыслив, он решил, что американская общественность не поверит, что Уорд может добиться справедливого судебного разбирательства в стране большевиков. В любом случае, АРА не нужен был еще один скандал.

Эйдук согласился организовать выезд Уорда из страны и предоставить Хаскеллу улики полиции, хотя оба мужчины понимали, что Уорд, вероятно, останется «на свободе».

Интересно, какими словами обменялись Уорд и губернатор во время поездки на поезде из России, если они вообще разговаривали. Гудрич, должно быть, почувствовал неладное за поспешным отъездом Уорда; его подозрения, должно быть, усилились, когда молодого человека ненадолго задержали и допросили на границе. Уорд знал, что он ничего не выиграет, доверившись губернатору. На самом деле, если бы Гудрич узнал о скандале, вызванном всей этой шумихой, он вполне мог бы попытаться заставить Уорда сойти с поезда и вернуться в Москву.

Вероятно, они ехали в разных купе: Гудрич с ручкой в руке готовил очередной отчет для президента Хардинга о его тихих переговорах с Кремлем по поводу признания Советской России Соединенными Штатами; Уорд, скрестив пальцы, не подозревал, насколько ему повезло, что государственный секретарь Хьюз так упорно выступал против признания.

Дело Уорда слушалось в Московском революционном трибунале в следующем месяце. Доказательства были переданы Хаскеллу, который передал их в Лондон; после этого они исчезли.

Местные сотрудники АРА не пользовались иммунитетом, предоставленным их американским работодателям, и их аресты были одним из самых больших источников разногласий в отношениях АРА с СССР.

Пункт 12 Рижского соглашения предусматривает, что «АРА должно быть разрешено создавать необходимые организации для проведения своей работы по оказанию помощи без государственного или иного вмешательства». Советские власти оставляли за собой право блокировать назначения конкретных местных сотрудников, но они должны были продемонстрировать достаточную причину. Этот вопрос был камнем преткновения во время Рижских переговоров, и его окончательная формулировка была намеренно оставлена расплывчатой. Основным штрафом для советской стороны было то, что АРА признала, что ее местные сотрудники остаются гражданами Советской России и, следовательно, подчиняются ее законам.

Среди такого количества граждан, нанятых АРА — всего их было около 120 000 — должно было быть немало таких, кого советские власти сочли бы неугодными, тем более что очень многие были набраны из вчерашних более обеспеченных классов, сегодняшних «бывших людей». Если контрреволюционеры случайно работали на АРА, то, по советскому мнению, это было прискорбно, но их аресты были неизбежны и не касались АРА.

Американцы интерпретировали ситуацию по-другому, считая, что их местные сотрудники — независимо от формулировки пункта 12 — находятся под юрисдикцией и защитой АРА, точно так же, как их сотрудники в Центральной Европе в предыдущие годы. Более того, АРА автоматически рассматривала каждый арест одного из своих сотрудников как прямой результат связи этого человека с ней и, следовательно, как очередную попытку воспрепятствовать операциям по оказанию помощи. Это выходило далеко за рамки беспокойства по поводу потери услуг конкретных лиц: если бы считалось, что человек может быть арестован из-за его или ее принадлежности к АРА, это посеяло бы страх в рядах всего местного персонала и отпугнуло потенциальных рекрутов из числа ограниченного резерва доступного квалифицированного персонала, тем самым поставив под угрозу эффективность АРА.

Наиболее частые обвинения, выдвигаемые правительством против сотрудника АРА — независимо от того, могло ли недавнее конкретное правонарушение послужить поводом для ареста, — были связаны с антибольшевистским прошлым. Чаще всего это означало какую-либо ассоциацию с белыми или демонстрировало симпатию к ним, но могло просто подразумевать членство или бывшее членство в небольшевистской — следовательно, антибольшевистской — политической партии, чаще всего социалистов — революционеров и меньшевиков. Гражданская война закончилась, но оставалось еще свести множество старых счетов.

Американцы из АРА были, в целом, сбиты с толку всей этой деятельностью, которую они поместили под уничижительный заголовок «политика». То, что происходило между большевиками и их социалистическими противниками до и после 1917 года, выходило за рамки интересов АРА men, и в любом случае они не могли получить прямой информации от антагонистов, которые рассказывали противоречивые истории. Внезапно оказавшись под перекрестным огнем, им показалось, что это имеет такой же смысл, как вражда между Хэтфилдами и Маккоями. А учитывая, что миллионы людей умирали от голода, это казалось настоящим преступлением. Они не могли постичь глубины вражды, подпитывающей политическую жизнь России, и поэтому были склонны считать, что каждый арест кого-либо из их сотрудников был нападением на них.

С другой стороны, были случаи, когда основной целью ареста было отстранение кого-либо от службы в АРА, и в этом случае предполагаемое политическое прошлое человека было всего лишь предлогом для принятия мер. Дело в том, что довольно большому числу этих людей удалось благодаря своему положению в АРА накопить определенное количество власти. Это вызвало негодование у советских чиновников, не привыкших терпеть независимую власть в своей среде, и их раздражало видеть, как ее присваивают классовые враги, которые, как считалось, были отправлены на свалку истории. Часто двигателями конфронтации были личности, но наличие конкурирующих баз власти само по себе было предвестником неприятностей: в нескольких отчетах АРА отмечается, что даже сотрудники, выбранные с полного одобрения, а иногда и по рекомендации, советских чиновников, могли за короткий промежуток времени стать невыносимыми.

На уровне подрайона ситуация могла стать еще сложнее. Там квалифицированного персонала было особенно мало, и чиновник мог быть зачислен на работу в АРА, скажем, менеджером кухни. Предположим, тогда, что этот управляющий кухней устроил беспорядок, и разъезжающий инспектор АРА из столицы провинции — возможно, бывший аристократ с прошлым царской или Белой армии — решил освободить его от обязанностей. Такие случаи были обычным делом, и они истощали энергию американца, посланного для выхода из возникшего тупика. Чаще всего это были инспектор АРА и советский чиновник, конфликтовавшие по поводу найма или увольнения третьей стороны.

И бывший царский офицер был не прочь воспользоваться своей новой дубинкой АРА без всякой законной причины.

В День благодарения 1921 года Фармер Мерфи вошел в московскую штаб-квартиру и заметил, что мисс Страшкевич, офисного клерка АРА, нет за своим столом. Молодая леди имела некогда респектабельное происхождение, была высокообразованна и, по мнению Мерфи, «хороша собой и привлекательна во всех отношениях», что, вероятно, заставило его особенно остро осознать ее отсутствие. Более того, она обычно приходила на работу вовремя, «что явно не по-русски».

С течением времени ему становилось все более не по себе, пока другая сотрудница не сообщила ему, что мисс Страшкевич была арестована накануне вечером по, что Мерфи называет, «необоснованным обвинениям в шпионаже». «Эта личная встреча с тлеющими углями Красного террора вдохновила Мерфи рассказать людям дома о методе ареста в ЧК, который, по его словам, обычно происходил ночью — «где-нибудь с 11 до 4». Чекисты прибыли в дом Страшкевич, обыскали его, затем посадили ее и ее сестру в машину и отвезли их на Лубянку № 2, тюрьму для политических преступников. Это было похоже на множество историй, которые Мерфи слышал с момента своего приезда, но то, что это случилось с кем-то, с кем он общался каждый день, было «явным шоком». «Я не могу передать вам, насколько глубоко и странно это повлияло на меня. Это похоже на то, как если бы какая-то могущественная, невидимая рука протянулась из темноты, тихо оторвала кого-то рядом с тобой и утащила обратно в темноту».

Для многих местных сотрудников АРА это был нормальный образ жизни с 1917 года. Многие отбыли срок в тюрьме — или «сидели», как говорят русские, — в течение некоторого периода времени. «Большинство людей скорее гордятся тем, что в те дни сидели в тюрьме, потому что это придает им изюминку — клеймо качества. Эти юные леди всегда предваряют свои замечания словами: «Когда я сидела в тюрьме…».

Дело Страшкевича было первым сколько-нибудь значимым арестом АРА, и возникший конфликт послужил примером для последующих. Американцы протестовали, настаивая на невиновности женщины. Эйдук ответил, что арест не был никак связан с фактом работы Страшкевич в АРА и что на самом деле ЧК произвела арест до того, как о ее принадлежности стало известно.

Это кажется притянутым за уши, но Эйдук хотел подчеркнуть, что это дело не было связано с АРА. Он предложил американцам вычеркнуть ее имя из своего штатного расписания и напомнил им, что Рижское соглашение не предусматривает иммунитета для российских сотрудников, которые, как он указал, были «наняты в спешке, и неудивительно, что среди них есть как уголовные, так и политические преступники».

Ответом АРА было письмо Эйдуку, датированное 6 декабря, за подписью Хаскелла. Полковник признал, что некоторые сотрудники АРА были отобраны поспешно и что среди них действительно могут быть «правонарушители». Но он попросил Эйдука подумать о «моральном эффекте» ареста, который посеет страх в сердца других сотрудников.

В письме Хаскелла также предупреждалось, что арест Страшкевич вызовет дурную славу, что может повлиять на будущее финансирование АРА, что приведет к ненужным смертям. Что подумает американская общественность, когда прочтет в газетах о том, что «российские сотрудники АРА, как женщины, так и мужчины, жили в постоянном страхе быть арестованными ночью и отправленными в бессрочное тюремное заключение по обвинению в шпионаже»? Хаскелл заявил, что верит утверждению Эйдук о том, что ЧК спланировала арест Страшкевич до того, как узнала, что она работает на АРА. Однако, мы должны были бы быть удовлетворены выражением сожаления со стороны ЧК за их незнание этого факта, а также за неудобства, которым они подвергли мистера Мерфи, внезапно лишив его помощника, и за тревожные последствия их действий для морального духа наших сил. Мы даже надеялись, что ввиду неприятного и тревожного характера этого инцидента будет сочтено возможным не обращать внимания на такую ошибку, которую могла совершить мисс Страшкевич, и освободить ее в знак дружелюбия по отношению к этой миссии.

Эта тщательно сформулированная комильфо дипломатическая нота почти наверняка была продиктована Арчибальдом Кэри Кулиджем как главой отдела связи АРА. Восемьдесят лет спустя это кажется болезненно неуместным, хотя Эйдука, возможно, позабавила ее необычность.

У истории Страшкевич действительно был счастливый конец, по-видимому, совершенно не связанный с заступничеством АРА. В пасхальное воскресенье 1922 года давно пропавшая секретарша появилась в офисе, словно воскреснув из мертвых. Она сказала, что с ней обращались хорошо, за исключением длительных периодов одиночного заключения. Она рассказала Мерфи истории о способе общения заключенных посредством перестукивания через стены их камер и о том, как они передавали информацию во внешний мир и обратно — все это стандартные черты мемуаров о царской тюрьме. Как большевики со всем их многолетним опытом пребывания за решеткой могли быть такими разнузданными тюремщиками, остается загадкой.

Когда в феврале заключенные узнали, что ЧК передали в ведение ГПУ, они потребовали немедленного судебного разбирательства. Когда это не дало результатов, они пригрозили голодовкой. Когда это не сработало, они начали кричать в непрерывном вое в унисон из своих камер, который продолжался, по ее словам, с рассвета до заката. Этот коллективный клич был услышан на улице, и у тюрьмы собрались толпы людей. Это привело к вращению судебных механизмов и привело к освобождению многих заключенных, в том числе и нашей юной героини.

Что касается плача, Страшкевич сказала Мерфи: «Я была так счастлива. Это было так весело. Я кричала и кричала, пока не потеряла голос».

В письме Хаскелл-Кулидж, приводящем, без сомнения, искренний аргумент о потенциальном воздействии ареста Страшкевич на местных сотрудников АРА, никогда не говорилось и не подразумевалось, что ее отсутствие само по себе нарушит операции АРА, только то, что это «доставит неудобства» мистеру Мерфи. В конце концов, Страшкевич была всего лишь офисным секретарем среди двух десятков сотрудников московской штаб-квартиры, и найти подходящую замену в столице было бы несложно. В округах все было по-другому; там каждый квалифицированный сотрудник был ценным ресурсом. Это означало, что арест любого из них может нанести значительный вред работе по оказанию помощи, помимо страха, который это может вызвать у других.

Вскоре после запуска шоу в Оренбурге Фредди Лайон пожаловался в Москву, что как только он наймет нового сотрудника, этот человек попадет в тюрьму, что парализует некоторые аспекты работы до тех пор, пока не будет найдена и обучена замена. Лайон предположил, что основной целью таких арестов было запустить гаечный ключ в механизм АРА.

Дадли Хейл, который провел большую часть своего времени, осматривая самарские подрайоны, рассматривал это в менее узких терминах АРА:

Красный террор двухлетней давности превратил контрреволюцию в очень опасный вид спорта в умах большинства людей, и я убежден, что политические аресты как среди нашего российского персонала, так и за его пределами в значительной степени направлены на то, чтобы показать людям, что рабочие и крестьяне серьезно относятся к делу в этом конкретном случае, даже если они не в состоянии показать себя способными вести дела во многих других.

Типичной немедленной реакцией районного руководителя было истолковать арест как вызов его личному авторитету, особенно когда жертвой был ключевой помощник, что случалось часто. Барринджер, например, говорит, что «снова и снова» «правая рука» окружного надзирателя подвергалась аресту или ссылке «без видимой причины, за исключением того, что это было частью политической программы». Под этим он имеет в виду разработанный в Москве план запугивания АРА и ограничения ее влияния путем периодического напоминания американцам и местному населению, кто был главным.

Чтобы защитить целостность АРА, окружной надзиратель часто чувствовал, что ему приходится вступаться за сотрудников, независимо от того, в чьей армии они сражались. Результатом были состязания за власть, иногда затяжные и ожесточенные.

Первый подобный случай произошел в ноябре 1921 года в Казани, которая уже приобрела репутацию гармоничного сосуществования с местными властями. Инцидент, произошедший примерно в то же время, что и арест Страшкевич, впоследствии стал рассматриваться просто как «фальстарт» в отношениях с правительством округа. Однако в то время казалось, что все шоу в Казани может подойти к концу.

Поводом послужил арест инспектора кухни АРА, миссис Депоулд, французское имя, которое иногда транслитерируется обратно с его русского эквивалента как Типполд. Это произошло вечером 12 ноября, когда несколько американцев были во Дворце солдат Красной Армии, наслаждаясь представлением «Кармен». «Дневник Чайлдса» представляет сцену с характерной мелодраматичностью: «Первый акт был завершен, и мы готовились провести вечер, наслаждаясь нервными заботами нашего буржуазного положения в коммунистическом обществе, когда появился Тернер, взволнованный вестник важных новостей».

Отчет Ван Арсдейла Тернера об арестах, возможно, и вызвал шок, но казанские американцы, должно быть, предвидели подобные неприятности. Предыдущая запись в дневнике Чайлдса цитирует сообщение из Москвы о предполагаемом побеге из тюрьмы многих социалистов-революционеров и объявлении Кремлем «Красного террора» против них. Он утверждает, что недавно в Казани было арестовано более ста человек, в том числе накануне офис-менеджер АРА г-н Соломин.

Трудно определить, почему именно арест офис-менеджера не вызвал у американцев такого же возмущения, как у инспектора кухни. Возможно, антибольшевистское прошлое Соломина было настолько однозначным, что вмешиваться казалось безнадежным. Или, может быть, дело было в том, что Депоулд была женщиной, или в том, что она особенно нравилась, или в такой очевидной невинности. В любом случае, именно ее арест стал началом серьезных неприятностей.

Подробности ее предполагаемых преступлений содержатся в отчете казанских чиновников, попавшего к Эйдуку, который интерпретировал их для Хаскелл. «Бывшая баронесса» предположительно появилась в кухне АРА «в бриллиантовых кольцах и браслетах и декольте [так в оригинале], и одним своим внешним видом вызвала протест и возмущение толпы голодных детей и их матерей». Но она на этом не остановилась. Она также «выражалась в самом решительном антисоветском духе», что побудило местный пролетариат взять дело в свои руки и сообщить местным властям, которые ее задержали.

В ходе расследования было установлено, что муж бывшей баронессы в свое время сражался вместе с Колчаком против Красной Армии. Согласно советскому законодательству, жены офицеров враждебных стран должны были содержаться в «трудовом доме». Единственная причина, по которой с Депоулд так не обращались, заключается в том, что она не проявляла антисоветского поведения — до сих пор.

Что касается Соломина, Эйдук написал, что он был человеком с «несомненно контрреволюционным прошлым», которого «держали на особом контроле как откровенного врага рабочего правительства» и который использовал свое положение в АРА для ведения антиправительственной пропаганды.

Каковы бы ни были действительные или воображаемые проступки двух сотрудников и истинные мотивы их арестов, казанские американцы опасались худшего. Как написал Чайлдс, инцидент «казалось, предвещал страшный всеобщий арест наших сотрудников, который был нашей главной заботой с тех пор, как мы приступили к нашей работе».

По словам Чайлдса, в своей ложе во Дворце солдат Красной Армии американцы были «взволнованы до предела, поскольку мы не знали, чем это может закончиться, но были полны решимости, что это будет решающий поединок». В письме своей матери он написал, что американцы просто встали и «немедленно покинули театр». Однако, согласно дневниковой записи, после того, как Тернер ворвался с новостями, напряжение возросло:

Мы стояли небольшой взволнованной группой из четырех американцев в первых рядах театра, заполненного рабочими, крестьянами и солдатами Красной Армии, сотней представителей власти, которая бросила вызов той, которую мы представляли.

Когда мы смотрели в бесстрастные лица пришельцев, которые окружали нас со всех сторон, я думаю, что, должно быть, у всех нас одновременно возникло одно и то же чувство невыразимой изоляции.

Варен заговорил первым после нескольких минут молчания, вызванного неожиданными новостями.

«Давай убираться отсюда», — сказал он.

И мы вышли гуськом, с такими застывшими и решительными лицами, что, должно быть, привлекли внимание аудитории, судя по взглядам, которые были направлены в нашу сторону.

За пределами театра военных действий американцы собрались на «небольшой военный совет». Тернер заговорил первым. Он рекомендовал им свернуть операции и всей группой уехать в Москву до их неизбежного ареста.

Слова Тернера имели вес для этих людей, поскольку он был ветераном кризисных столкновений с большевиками. Родился в Мэриленде в 1888 году в семье проповедника, окончил Мерсерсбергскую академию и полтора года учился на юридическом факультете Университета Джорджа Вашингтона. Он никогда не готовил тесто, но вполне соответствовал образу странника из АРА.

Чайлдс назвал его «непрактичным идеалистом» и «неисправимым романтическим искателем», что кажется справедливой оценкой. Только такой человек мог подписаться на «Корабль мира» Генри Форда, который отплыл в Европу из Хобокена в декабре 1915 года. Форд, заявив, что он в ужасе от мировой войны, профинансировал неофициальную миротворческую миссию в Скандинавию в надежде вдохновить одно из тамошних нейтральных правительств предложить перемирие. Начинание закончилось провалом, и в мае 1916 года Тернер уехал из Стокгольма в Петроград, где поступил на работу курьером в американское посольство и получил возможность увидеть русскую революцию крупным планом. Он оставался в штате посольства в напряженные зимние месяцы вплоть до мая 1918 года, когда пробирался из России через Сибирь в Вашингтон.

После шести месяцев работы в Государственном департаменте он был прикомандирован к американскому посольству в Париже, где служил в первой половине 1919 года, прежде чем присоединиться к АРА. Работа по оказанию помощи снова привела его в направлении Петрограда, на этот раз вместе с наступающей Северо-Западной армией Юденича. Предполагалось, что АРА летом 1919 года действовала исключительно среди гражданского населения за линией фронта; такова была официальная версия тогда и впоследствии. В своей анкете для российской миссии Тернер описал свою прошлую службу в АРА: «Отвечал за распределение продовольствия для армии Юденича на русском фронте». В разделе «Наиболее интересный опыт работы по оказанию помощи» он написал: «Надзирание за 400 заключенными-большевиками, занятыми разгрузкой американской муки для армии Юденича, представляло чрезвычайный интерес. Работа по организации транспортировки припасов для армии численностью 40 000 человек, располагающей всего одним легковым автомобилем и одним грузовиком, была столь же интересной, сколь и сложной».

Через несколько лет после открытия русской миссии АРА Тернера можно было найти управляющим собственным маленьким книжным магазином у входа в метро на Таймс-сквер.

Таким образом, Тернер мог бы утверждать, что знает кое-что о том, как вести себя с большевиками, когда дела пойдут плохо, больше, чем другие американцы, стоящие у Театра военных действий Красной Армии. «По его мнению, — рассказывает Чайлдс, — это снова была старая коварная советская игра, свидетелем которой он был в 1917 и в 1918 годах в Петрограде». Единственным вариантом действий для американцев было как можно скорее отбыть в Москву, не дожидаясь инструкций из штаба — было бы бесполезно пытаться телеграфировать в Москву, поскольку власти заблокировали бы все коммуникации.

Окружной инспектор Варен проявил хладнокровие и решил просто прекратить все поставки американских продуктов питания в казанском районе, не закрывая кухни АРА. Он пошел на этот шаг, предварительно не посоветовавшись с Москвой. Все согласились, что для этого было слишком мало времени из-за капризов телеграфной связи в России, даже если местные власти решили не препятствовать этому. Очевидно, Варен действительно составил проект телеграммы Хаскеллу с просьбой приостановить все поставки продовольствия из Москвы в Казань, но он решил не отправлять ее после просьб казанских чиновников.

Ключевое предположение, лежащее в основе плана действий американцев, заключалось в том, что за этим делом стояла ЧК, а не местное правительство. Они знали, что Мухтаров не раз скрещивал шпаги с главой местного ЧК, и они предполагали, что он молча приветствовал бы жесткий ответ с их стороны.

На следующий день после ареста Депоулда Казанская АРА выдвинула официальный ультиматум главе правительства Татарской Автономной Республики. В этом документе, написанном Вареном и Чайлдсом, утверждается, что аресты нарушали не только пункт 12 Рижского соглашения, но и «устную договоренность» с правительством о том, что ни один сотрудник АРА не будет арестован без уведомления и объяснений, данных районному надзорному органу. Объявлено, что все поставки американских продуктов питания в округе приостановлены до тех пор, пока АРА не получит «исчерпывающих и удовлетворительных объяснений».

Это устное соглашение не повлекло за собой предварительного уведомления об аресте. Как позже объяснил Варен Хаскеллу, соглашение заключалось в том, что в случае ареста Варен будет уведомлен «мгновенно», чего не произошло ни в одном из этих двух случаев. Конечно, если бы аресты были работой ЧК, сами местные чиновники, возможно, не были бы поставлены в известность о них «мгновенно», что означало бы, что Мухтаров не нарушал соглашение. Если американцы рассмотрели этот вопрос, они, тем не менее, решили, что лучший способ действий — это усилить давление на местное правительство.

Письма и дневник Чайлдса наводят нас на мысль, что все беседы с правительственными чиновниками в эти напряженные часы были сердечными. Но в нескольких своих мемуарах он включил сцену с другим колоритом, попутно добавив третий арест. Мухтаров получил ультиматум американцев и немедленно послал за ними.

Это было вечером, электричество отключилось, и нас принимали в тени мерцающих масляных ламп. Его товарищи, изможденные фигуры, изможденные от голода, смотрели на нас с плохо скрываемой враждебностью. За исключением Мухтарова, они были в основном необразованными, неквалифицированными рабочими. В их глазах мы были представителями класса капиталистов, их смертельными врагами. Ввиду холодности их приветствия мы подумали, не присоединиться ли нам к трем нашим сотрудникам в тюрьме до окончания вечера.

В этой версии советские официальные лица осудили ультиматум АРА «в резких выражениях». Как они могли позволить невинным детям голодать просто для того, чтобы защитить этих ничтожных буржуа?

Это похоже на еще один продукт воображения Чайлдса. На самом деле заявление Варена Хаскеллу более правдоподобно: «Я могу заверить вас, что никаких трений не произошло и что весь неприятный инцидент прошел самым дружелюбным образом».

Период кризиса длился недолго. На следующий день Соломин вошел в офис АРА. Чайлдс описывает его как «очень бледную и изможденную фигуру, его волосы и одежда в беспорядке».

Когда его стройная невысокая фигура появилась в движении по комнате, я подумал, что он больше всего напоминает перепуганного крысотерьера, который, испугавшись, убегает в безопасное место, постоянно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону для наблюдения.

Он сел и начал торопливый рассказ о событиях, которые произошли с момента его ареста до освобождения несколькими минутами ранее. Он пришел прямо из тюрьмы и, говоря это, продолжал потирать руки и облизывать губы языком под воздействием нервного возбуждения, от которого он страдал.

Соломин сказал, что во время допроса он из страха подписал заявление о признании своих антисоветских симпатий. Депоулд была освобождена в тот же день. Оба попросили уволить их со службы в АРА, и их заявления об отставке были приняты.

Как бы сильно Мухтаров ни был раздражен вмешательством ЧК, он не мог испытывать энтузиазма по поводу необходимости уступить ультиматуму иностранных гуманитарных работников. Его официальный письменный ответ Варену ясно выразил его опасения по поводу того, было ли оправдано прекращение АРА поставок помощи голодающим в связи с арестом двух советских граждан в соответствии с советским законодательством.

Позиция АРА заключалась в том, что у нее не было выбора, кроме как защищать своих сотрудников. По словам Чайлдса, «Аресты посеяли ужас в их рядах и угрожали дезорганизации нашей работы», что делало абсолютно необходимым решительный ответ. Но поскольку Депоулд и Соломин все равно в ужасе подали в отставку, это была сомнительная победа.

Эпизод разыгрывался без какой-либо связи между казанской и московской штаб-квартирами. Это, должно быть, обеспокоило Варена, и действительно, в своем письменном отчете Хаскеллу он сделал защитительную ноту: «Я надеюсь, что это действие получило ваше одобрение. Я знаю, это было жестоко, но я не мог ясно представить, как поступить по-другому».

Варен был одним из «старых бойцов АРА» с опытом кормления младенцев на европейском театре военных действий, людей, которые привыкли к децентрализованной организации и значительной свободе действий в разрешении местных кризисов. Но он, должно быть, был осторожен, потому что знал, что полковник жестко управляет кораблем и не одобряет самостоятельных действий подчиненных. На самом деле Хаскелл был вне себя от гнева, когда узнал о том, что произошло в Казани. Чайлдс говорит, что он и его коллеги были «сурово наказаны» за свои «драконовские» действия.

Слух о том, что директор миссии не поддержал своих людей в противостоянии с ЧК, распространился по линии, подпитывая вражду «старых бойцов АРА» против их армейских начальников-офицеров.

Эйдук тоже был возмущен. Он с горечью пожаловался Хаскеллу, недоумевая, почему Варен решил направить свой ультиматум местному правительству, а не полномочному представителю из Москвы товарищу Маскатту, «который хорошо знает английский язык». Он сказал, что ему трудно поверить, что великий американский народ одобрил бы подвергать опасности свой экстраординарный акт милосердия в отношении судьбы двух очевидных классовых врагов рабочего правительства. Кроме того, как хорошо знал Хаскелл, Рижское соглашение не предусматривало никаких гарантий для российских сотрудников, которые оставались в соответствии с советским законодательством.

Что особенно встревожило Эйдука, так это использование АРА угрозы прекратить операции по оказанию помощи для достижения «политической» цели. Он, вероятно, почувствовал опасность создания прецедента, расчищающего путь будущим угрозам АРА для обеспечения все больших политических требований. Возможно, он увидел в этом подтверждение худших советских опасений относительно истинных намерений АРА, выраженных в фирменной фразе Литвинова во время рижских переговоров. Это, безусловно, было на уме у казанских американцев. Чайлдс написал своей матери: «Мы выиграли наш первый бой и, естественно, были в приподнятом настроении. Кто-то вспомнил, что сказал Максим Литвинов на Рижской конференции. «Еда — это оружие», — как сообщается, заявил он».

Казанское дело было не последним случаем, когда АРА угрожала закрыть или свернуть операции перед лицом того, что она считала неприемлемым поведением официальных лиц. В округах и подрайонах угроза применялась на регулярной основе, хотя обычно без особой помпы и лишь изредка вызывая споры. Ярким примером была телеграмма Хаскелла в Вашингтон от апреля 1922 года, в которой он советовал прекратить все дальнейшие поставки продовольствия в Россию, если советские власти не примут экстренных мер для преодоления кризиса на железнодорожном транспорте.

Блеф Хаскелла сработал: он мобилизовал советское руководство и сыграл решающую роль в успехе американской кукурузной кампании.

Сомервилл использовал угрозу в Курмише, небольшом городке в Симбирске, расположенном примерно в тридцати пяти милях от ближайшей железнодорожной линии и месте неоднократных беспорядков в АРА. Он отправился туда в январе 1922 года, чтобы расследовать сообщения о том, что власти пытались сместить местного директора АРА, выбранного американцами, и установить своего человека. Когда он обнаружил, что местные чиновники ведут нечестную игру, миссисипец прямо сказал им, что в следующем раунде распределения продуктов питания Курмишу, возможно, просто сократят ассигнования; в конце концов, имеются тысячи других нуждающихся детей, и у АРА не возникнет проблем с поиском другого места для курмишских пайков.

Очевидно, он произносил свои слова с некоторой горячностью. Пока он говорил, один из собравшихся передал другому записку, найденную позже, в которой говорилось: «Горячий человек, очевидно, с юга». В конце концов Сомервилл добился своего, хотя местный советский начальник признался, что пришел в ужас от такой хладнокровной готовности «пожертвовать благополучием голодающих детей» Курмиша ради «деклассированного» индивидуума.

Маршалл Татхилл из Саратова был в городе Новоузенск в июле 1922 года, как раз перед своей встречей с бандитом Ивановым. Там он оказался втянутым в ожесточенный конфликт с местным агентом «Эйдука», человеком по фамилии Губин, который отказался отправить одну или несколько телеграмм Татхилла в Саратов. Затем он сказал ему не покидать Новоузенск под угрозой ареста, хотя позже объяснил, что всего лишь пытался спасти американца от бандитов. Татхилл пригрозил прекратить кормление АРА, что Губин назвал «бесчеловечным». Ему удалось сообщить о своих трудностях по телеграфу окружному надзирателю Джону Греггу, который передал информацию в Москву, где Ландер только что заменил Эйдука. Вскоре по линии снова поползли слухи о том, что центр приказал убрать Губина; кормление в Новоузенске так и не было прервано.

Курмышский и Новоузенский эпизоды и другие подобные им не вызвали и близко такого ажиотажа, как противостояние, произошедшее в городе Царицыне, начавшееся в конце зимы 1922 года в разгар кукурузной кампании. К тому времени Хаскелл и другие вожди были гораздо более сыты по горло обращением с ними со стороны большевиков, чем в ноябре во время казанского инцидента.

Царицынское дело началось в феврале, когда главный русский помощник окружного инспектора Карлтона Боудена, человек по фамилии Арзамасов, был арестован по обвинению в содействии контрреволюции. Говорилось, что в 1919 году, будучи школьным учителем, он активно сотрудничал с белыми войсками в Царицыне. Также было предъявлено обвинение в том, что, после поступления на работу в АРА, он снова занялся контрреволюционной деятельностью.

Боуден поклялся Хаскеллу, что Арзамасов чист, и что представитель правительства просто хотел его заполучить. Однако он был не в состоянии защищать Арзамасова в связи с событиями, произошедшими тремя годами ранее, с которыми, как утверждал сам Эйдук, был знаком. Главный полномочный представитель приказал властям Царицына отправить обвиняемого в Москву, чтобы он лично мог свидетельствовать против него перед революционным трибуналом. Очевидно, пути этих двух людей пересеклись во время гражданской войны.

Хаскелл счел поведение Эйдука неприемлемым и объяснил ему причину в письме от 25 февраля: «Самые умные работники в Царицыне, ввиду связанной с этим опасности, отказываются занимать ответственные должности в Американской администрации помощи». В следующем письме он объяснил, что, когда «основные сотрудники живут в страхе перед угрозой арестов, которые могут произойти в любое время дня и ночи», это мешает АРА функционировать «по-деловому» и «эффективно».

Это было неподходящее время для того, чтобы вступать в бой с Хаскеллом, который недавно попал под критику организации АРА из-за неспособности противостоять Боло. Он сказал Эйдуку, что освобождение Арзамасова и восстановление в АРА были «весьма важны для нашей свободы действий, гарантированной Рижским соглашением». Чтобы показать, что он настроен серьезно, он передал Эйдуку копию своей телеграммы Боудену, в которой говорилось, что, если не будет удовлетворительных доказательств вины, АРА прекратит деятельность по оказанию помощи в городе Царицыне, поскольку в России много других мест, нуждающихся в поставках продовольствия. Хаскелл сказал Боудену «использовать свое суждение» — аккуратный разворот его позиции в казанском эпизоде.

В этом разговоре с Эйдуком Хаскелл обвинил чиновников Царицына в «привнесении политических вопросов в работу по оказанию помощи там», и по его тону ясно, что он рассматривал «политику» в этом контексте как совершенно несерьезную, равносильную спортивному занятию.

Грубый язык, который Хаскелл использовал для обращения к Эйдуку, отсутствовал в дипломатическом словаре Кулиджа, который покинул миссию под Новый год. Вполне возможно, что на это его вдохновил Митчелл, приехавший из Лондона, который одобрительно написал Брауну о жесткой позиции Хаскелла: «Это может быть более или менее проверкой силы».

Эйдук был взбешен и, возможно, был удивлен жесткой линией Хаскелла. Он настаивал на том, что Арзамасов занимался «провокационной работой» и был «ненадежным элементом», чья виновность или невиновность будет установлена законными органами советского правительства и не имеет никакого отношения к Боудену или АРА. Но он отказался от своего неразумного настояния на отправке обвиняемого в Москву и вместо этого объявил, что направляет специального агента на место происшествия для расследования. Его раздражение этой американской дерзостью очевидно: «Я уверен, мой дорогой полковник, что вы передадите содержание моего письма мистеру Боудену и убедите его в недопустимости обрекания на смерть 30 000 детей… в связи с арестом г-на Арзамасова, даже если последний не был виновен».

Пока это дело тлело, в середине марта пришло известие об арестах семи сотрудников АРА в Самаре и еще четырех в самарском районе Пугачева, всех по политическим обвинениям. Среди обвиняемых был новый российский исполнительный помощник окружного надзирателя Уилла Шафрота Андрей Бородин.

Ранее в ходе миссии с участием Бородина возникли проблемы. Он был арестован в ноябре 1921 года и освобожден три недели спустя после протеста АРА, но в тюрьме заразился тифом и в течение двух месяцев не мог вернуться к работе. Шафрот говорит, что он был «бывшим инспектором правительственной кооперативной организации» и «человеком самых необычных способностей и рассудительности».

Также среди арестованных был офис-менеджер АРА Ротштейн. Согласно совершенно недостоверной советской статье, опубликованной в 1960-х годах, Ротштейн ранее был помощником начальника штаба Приволжского военного округа при белых. Этот источник утверждает, что после его ареста обыск в его квартире показал, что он спрятал более пятидесяти секретных указов и других военных документов, что в совокупности дает основание для обвинения в шпионаже в пользу американской военной разведки через АРА.

Шафрот предположил, что это была чисто чекистская работа, поскольку даже агент Эйдука — латыш Карклин — казался застигнутым врасплох арестами. В письме от 20 марта он заверил свою мать: «Я дам им еще пару дней, чтобы освободить всю группу, и если они этого не сделают, я сяду на поезд в Москву и разберусь с этим в центральной власти». Он воспользовался случаем, чтобы просветить ее о советском судопроизводстве, описав недавний судебный процесс, свидетелем которого его пригласили в Городской театр. Шафрот, получивший степень доктора юридических наук в Калифорнийском университете в 1916 году, окинул слушания экспертным взглядом.

Трое судей сидели за столом в центре сцены, по бокам от них стояли столы для адвокатов. Обвиняемые, банда воров, сидели в оркестровой яме, «и их было достаточно, чтобы произвести очень громкий шум, если бы у всех у них были инструменты». «Солдаты Красной Армии были повсюду на виду, выступая в качестве охранников, билетеров, пажей, свидетелей и зрителей. Для меня было настоящим шоком увидеть, что глава департамента юстиции был также прокурором; особенно когда я вспомнил, что назначение всех судей в провинции, включая тех, кто рассматривал это дело, должно быть утверждено им».

Этот признак жестокого правосудия в Советской России укрепил решимость Шафрота не допустить, чтобы его сотрудники АРА оказались на скамье подсудимых или в оркестровой яме, и уж точно не по сфабрикованным обвинениям, направленным на компрометацию АРА.

Четырьмя месяцами ранее, когда власти освободили Бородина из тюрьмы, но отказались позволить ему вернуться к работе в АРА, Шафрот заявил протест местному правительству, что «в Америке» никому, кто был освобожден из тюрьмы, даже если бы он отсидел срок за совершение преступления, не будет отказано в праве работать там, где ему заблагорассудится. Официальный ответ напомнил Шафроту, что он был не в Америке: «Советская республика направляет свою работу в соответствии с классовым принципом пролетариата». Автор советской статьи 1949 года, опубликовавшей этот обмен репликами, высмеял призыв Шафрота к закону и порядку в Америке, «стране, где линчуют негров».

Дадли Хейл, продолжающий объезжать подрайоны, предположил, что аресты были результатом чекистской «истерики» — что слухи о проблемах на границе побудили арестовать потенциальных нарушителей спокойствия, из числа представителей старого режима. Он сказал, что одна из арестованных сотрудниц АРА Пугачева была обвинена в отказе соискательнице при приеме на работу на том основании, что она была недостаточно умна.

Московские начальники были убеждены, что эти люди были арестованы, как выразился Куинн, за «бесстрашное соблюдение наших правил», что это была чистая попытка «терроризировать» местный персонал. Куинн написал Лондону, что пришло время «занять твердую позицию в этом вопросе и настаивать на том, чтобы они относились к нам с чуть меньшим подозрением и чуть большим содействием».

Хаскелл написал Эйдуку 30 марта, что обвинения против Арзамасова в Царицыне были «более или менее надуманными», и, совершив сомнительный скачок, выразил свою убежденность в том, что русский не занимался контрреволюционной деятельностью в 1919 году. Он написал, что было «достаточное доказательство существования невыносимого отношения со стороны некоторых правительственных чиновников в Царицыне» к АРА и ее сотрудникам.

Но в этом деле было нечто большее, чем кампания против АРА. В то время шла подготовка к июньскому судебному процессу над социалистами-революционерами, и, по крайней мере, некоторые из арестованных сотрудников АРА, похоже, попали в эту сеть. Фактически, Эйдук признал это. Стремясь опровергнуть интерпретацию событий Хаскеллом, он сделал то, что Куинн назвал «самым удивительным заявлением»: все «активные члены» партии эсеров в настоящее время были арестованы. Куинн проинформировал Лондон: «Поскольку члены этой партии во многих случаях являются умными и энергичными людьми, это действие со стороны правительства, естественно, окажет на нас некоторое влияние».

Эйдук говорил правду, но, вероятно, только часть ее. Секретное постановление ГПУ от 11 февраля, через пять дней после упразднения ВЧК, предписывало его агентам «Принять все меры для очистки организации АРА от нежелательных элементов». Это не было направлено исключительно против эсеров, как и дальнейшая резолюция от 28 марта, призывающая к усиленному мониторингу АРА и ее местного персонала.

В любом случае, в Самаре АРА не смогла добиться удовлетворения, и когда Шафрот покинул Россию в июле, Бородин, Ротштейн и их коллеги сидели в московской тюрьме в ожидании суда, в то время как двое из них, по сообщениям, были приговорены без суда к ссылке в Архангельск.

Однако в Царицыне, несмотря на зловещие угрозы Эйдука в начальный период, Боуден и компания одержали победу. В апреле Арзамасов был освобожден и вернулся к работе, а полномочный представитель Эйдука был заменен. Джордж Корник написал домой 24 апреля в победоносном настроении:

Все это время была борьба за то, чтобы заручиться их сотрудничеством в работе, но в настоящее время они очень хорошо работают в этом районе. Фактически, только сегодня начальник Губчека смиреннейшим образом извинился перед мистером Боуденом за арест одного из наших русских работников в округе и заявил, что отныне ни один из наших сотрудников не будет арестован ни по какой причине без предварительного получения его разрешения. Чтобы оценить, какая это настоящая победа для нас, вы должны понимать, что раньше эта самая Чека была самой влиятельной частью всего правительства, они арестовывали и приговаривали к смерти всех, кого им заблагорассудится, без суда и следствия. Также вы должны понимать, что около половины наших сотрудников раньше были «белыми солдатами», поэтому есть много причин, по которым красные могут захотеть время от времени арестовывать их.

Этот порядок предварительного уведомления об арестах был необычным, но не уникальным. Примерно в это же время в Симбирске, после того как товарища Черных поймали на краже вагона с кукурузой АРА, он получил приказ из Москвы, что ни один русский сотрудник АРА не может быть арестован без предварительного уведомления районного начальника и получения его согласия. Это означало, что российский персонал фактически обрел, по словам Сомервилла, «своего рода экстерриториальность — некоторую компенсацию за испуг, который мистер Черных внушил им по прибытии».

Любопытно, однако, что нет упоминания о царицынских или симбирских договоренностях — которые, по-видимому, были только устными — ни в переписке Хаскелла и Эйдука, ни в сообщениях АРА Moscow с Лондоном и Нью-Йорком. Кажется естественным, что Хаскелл или Куинн уведомили Нью-Йорк и Лондон об этой победе и даже попытались ввести ее в действие в других округах. Степень уступки Эйдука Хаскеллу в апреле 1922 года заключалась всего лишь в устном обещании, что «никто не будет арестован в округах без моего согласия».

Какими бы ни были подробности, разрешение этих споров помогло разрядить обстановку, и, поскольку в районы теперь хлынула кукуруза АРА, количество арестов сократилось. Более того, местами советские власти делали все возможное, чтобы не арестовывать родной персонал АРА. Самый крайний случай, когда это было сделано, произошел во время ареста в мае Симбирского инженерного общества во время его съезда. Сомервилл назвал закон «всего лишь одним из периодических напоминаний людям о том, что, несмотря на то, что он называется «ГПУ»… старая машина «Чека» (Чрезвычайной комиссии) все еще работала по-старому, и российским гражданам лучше вести себя соответствующим образом».

Но это был массовый арест с отличием. Когда милиция вошла в здание, первые слова, произнесенные милиционером, были: «Есть ли здесь кто-нибудь, работающий на АРА?» Можно представить себе вздохи облегчения, раздавшиеся среди внезапно успокоившихся инженеров, некоторые из которых молча поздравляли себя с тем, что устояли перед соблазном работы в АРА. «Непосвященному могло показаться, что для сотрудников АРА был устроен канун святого Варфоломея», — пишет Сомервилл. «Среди сотрудников иногда шептались, что есть люди, которым такое понравится».

Один из присутствующих, поняв, что бесполезно пытаться скрыть свою вину, встал и признался. «Очень хорошо, покиньте комнату», — сказали ему. Остальных отвели в тюрьму.

ГЛАВА 27. ПРИСТРЕЛИТЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Защищая одного из своих подчиненных, обвиняемого в клевете на АРА, товарищ Маскатт объяснил Чайлдсу, что все это было «недоразумением»: «Вы, конечно, знаете, что наши переводчики часто искажают смысл личных выступлений, особенно в том, что касается политических обращений».

Обвинение переводчика было обычной практикой в арабо-советской дипломатии. Не может быть сомнений в том, что отношения с правительством стали намного сложнее — и интереснее — из-за присутствия АРА и других устных переводчиков, лишь немногие из которых были профессионально подготовлены для этой работы.

Когда читаешь случайную стопку телеграмм АРА со всеми их техническими подробностями и специализированным жаргоном, поражаешься, что переводчикам удалось понять смысл русского оригинала, не говоря уже о том, чтобы перевести его на понятный английский. Рижское соглашение само по себе было серьезной проблемой, чтобы сделать его понятным для русскоговорящего.

Большинство американцев не знали русского языка, что вынуждало их в значительной степени полагаться на переводчиков. Это означало, что, когда они вступали даже в деликатные переговоры или обсуждали деликатные политические вопросы, их слова были не их собственными.

Джордж Ф. Кеннан был особенно чувствителен к опасности того, что дипломаты полагаются на переводчиков. В свое двухтомное исследование о Соединенных Штатах и русской революции он включил отрывок о затруднительном положении американцев в Петрограде в 1917 году, который может быть применен к бойцам АРА:

Сколько… раз эти американские представители — большинство из них не знало языка, на котором протекала окружающая их политическая жизнь, — были обмануты таким образом своими переводчиками, и как много было добавлено таким образом к путанице и недоразумениям того времени? Точный ответ на этот вопрос мы никогда не узнаем, но то, что значительная доля искажений в изложении американской позиции была вызвана зависимостью ведущих американских представителей от русских переводчиков, у каждого из которых был свой собственный топор, вряд ли подлежит сомнению.

Накануне миссии, летом 1921 года, когда руководители АРА в Нью-Йорке и Лондоне обсуждали языковую проблему, сначала было сочтено, что наилучшим планом было бы прикрепить к миссии опытных переводчиков-русских эмигрантов, нанятых в Соединенных Штатах и Европе. После дальнейшего рассмотрения они отвергли эту идею как опасную, предположив, что такие люди, скорее всего, враждебны большевизму и могут поставить под угрозу отношения с советским правительством. Тогда также может оказаться, что среди них есть сторонники большевиков, которые могут пожелать нанести ущерб интересам АРА.

5 августа Браун телеграфировал в Нью-Йорк из Лондона о решении не нанимать эмигрантов, «из-за определенных сильных связей с той или иной стороной». Кроме того, судя по всему, что слышали лондонские сотрудники, в Советской России не будет недостатка в говорящих по-английски, по крайней мере, в основных городах.

Но реальная ситуация была иной. Одним из нескольких грубых потрясений, которым подверглись американцы в первые недели миссии, было осознание того, что за предыдущие семь лет многие англоговорящие русские были убиты, эмигрировали или скрывались. А настоящие квалифицированные переводчики были действительно редкостью. Среди тех, кого АРА прибегла к найму, многие утверждали, что забыли большую часть своего английского в результате неиспользования с 1917 года. Недостойные кандидаты использовали этот предлог, чтобы помочь им получить работу переводчика plum АРА. История Симбирска категорически утверждает, что во всем округе не было способных говорящих по-английски. Тем не менее:

Было немало людей, которые утверждали, что говорили по-английски в «старые добрые времена», что забыли его за четыре года революции, в течение которых они рубили дрова и мыли полы, но которые были уверены, что он к ним вернется. Никогда не будет известно, сколько ошибок и недоразумений возникло исключительно из-за ошибок «надежных» переводчиков.

Административное управление АРА разослало инструкции о том, что переводчиков следует выбирать только с особой тщательностью: «Лучше вообще не иметь переводчиков, чем плохих». Но необходимость была крайней, поскольку американцы в округах изо всех сил пытались запустить операции по спасению жизней, поэтому не было времени беспокоиться о контроле качества.

Так получилось, что в попытке избежать потенциальных ловушек при найме переводчиков, АРА оказалось вынужденным полагаться на еще более подозрительную группу: бывших эмигрантов. В основном это были мужчины, которые покинули Россию или были изгнаны из Нее до революции, поселились в Соединенных Штатах или Англии, а затем вернулись в Россию после революции в поисках лучшей жизни. Из них значительное число были политическими радикалами в Соединенных Штатах. Некоторые приехали, ожидая попасть в прославленный рай для трудящихся, а вместо этого попали в большевистскую утопию. Третьи вернулись в 1921 году, когда слухи о голоде достигли Запада, чтобы прийти на помощь родственникам.

Американские освободители, не обращая внимания на разногласия в политических кругах левого толка, обычно называли этих бывших радикалов «анархистами» и полностью ожидали, что они будут сочувствовать Боло, хотя на самом деле они могли быть такими же антагонистами, как обездоленные классы. Некоторые из них прибыли в Россию в 1920 году на волне депортированных из Соединенных Штатов радикалов, в том числе Эмма Голдман, которая вскоре разочаровалась, а затем и еще больше в большевистской власти. Со своей стороны, советское правительство не испытывало энтузиазма по поводу принятия этих изгоев и потенциальных нарушителей спокойствия, но оно не могло их прогнать.

В любом случае, не потребовалось много времени, чтобы стало очевидно, что большинство переводчиков АРА были антибольшевистскими. И не только переводчики: в Москве и Петрограде, где кадровый резерв был намного больше, американцы отдавали предпочтение носителям иностранного языка на любой работе. Это значительно облегчало отдачу приказов и понимание самих себя.

Дрисколл из Царицына пришел к выводу, что нанятые им переводчики были «нежелательными гражданами» Советской России и что «их поведение временами оправдывало подозрение, что им помогли покинуть Америку как нежелательным».

Немногие кандидаты на должность переводчика или другие должности в АРА старались быть предельно откровенными с подробностями о своем личном прошлом, особенно о своей политической принадлежности. Но для подтверждения своей квалификации нужно было получить преимущество, подчеркнув опыт работы в Соединенных Штатах и назвав родной город в Америке. Переводчиком Престона Кумлера был «немецкий латыш», который выучил английский, работая механиком в Чикаго. У Чарли Вейла был Пит, который восемь лет проработал пекарем в Акроне. И так далее.

Джон Мэнган, начальник административного отдела, напомнил, что поначалу эта ситуация вызывала некоторое веселье. Он не мог освоиться с произношением русских имен, поэтому обращался к своим сотрудникам по городам, в которых они жили: Детройт, Цинциннати, Чикаго и так далее. «Но потом у нас появилось три «Чикаго», и это все испортило».

Другим основным источником переводчиков АРА были бывшие состоятельные классы, в основном вдовы аристократов. Когда у них не хватало английского, обычно они могли переключиться на французский или немецкий, два языка, с которыми многие американские сменщики после долгих скитаний по Европе были знакомы и довольно хорошо владели. Этот европейский общий знаменатель был одной из самых сильных связей между ними.

Конечно, ни анархисты, ни аристократы не были первым выбором большевиков, которые предложили АРА своих собственных кандидатов на должности переводчиков, некоторые из которых были приняты. Многие старые большевики овладели иностранными языками, включая английский, во время своего длительного европейского изгнания, и они тоже привлекли вернувшихся русских эмигрантов для укомплектования своих офисов в Москве, особенно отделов, занимающихся иностранными делами.

Итак, когда АРА-американцы в Москве сталкивались с советскими официальными лицами, они часто обнаруживали, что занимаются этой извечной практикой угадывания, пока переводчик занимался своей работой, насколько английский язык их российские коллеги на самом деле понимают самостоятельно. Обычно предполагалось, что один или несколько россиян, присутствовавших на конференции, понимали английский, но симулировали незнание и полагались на переводчика, чтобы получить некоторое преимущество. Этот обман фигурировал в отчетах многих путешественников и журналистов задолго до и после революции. Конечно, это ни в коем случае не было эксклюзивом для России, но много путешествовавшие вожди АРА чувствовали, что Боло преуспели в этом. Несколько членов АРА приписали это одержимости русских интригами.

Два члена миссии АРА в Польше, Морис Пейт и Гершел Уокер, испытали это на себе во время русско-польской войны летом 1920 года. Они оставались на своих постах, пока Красная Армия продвигалась на запад в своем марше на Варшаву. Гувер лично дал им разрешение позволить «схватить» себя и сопроводить в Москву, где они могли встретиться с руководителями розыска и обсудить возможность организации операций АРА по оказанию помощи в России. Эти полномочия были предоставлены нелегко. В то время считалось, что большевики устраивали облавы и заключали в тюрьмы американцев для использования в качестве заложников с целью шантажа Соединенных Штатов с целью получения официального признания Советской России.

Так что Пейт и Уокер пошли на риск. Им удалось быть схваченными и доставленными в Минск, где их сопровождали охранник и официант, оба из которых «производили впечатление более или менее глупых типов и присутствовали в ряде случаев, когда нам было очень трудно объясниться с людьми, которых мы встречали. Через несколько дней после нашего прибытия в Москву мы были удивлены, увидев их обоих в Министерстве иностранных дел, хорошо одетых и прекрасно говорящих по-английски».

Это заставило двух американцев порыться в своей памяти на предмет возможных словесных нескромностей компрометирующего характера, то есть помимо выражения насмешек над слабыми умственными способностями охранника и официанта.

Да, в этой «стране трюков» нужно было проявить смекалку. С другой стороны, можно было слишком остро отреагировать и приписать нежеланию чиновника использовать английский язык какой-то зловещий мотив, когда на самом деле он, возможно, просто хотел избежать проявления слабости, используя английский с акцентом, безграмотный, даже непонятный — возможно, даже вопя как школьник. Боло уже достаточно поработали против них за столом международных переговоров, чтобы не выглядеть дураками.

Мужчины из АРА всегда были начеку в поисках едва заметных признаков понимания: преждевременного кивка головы, плохо сдерживаемой улыбки, прежде чем переводчик уловит суть. Эйдук подвергался такого рода проверке. Он всегда пользовался услугами переводчика, хотя один сотрудник АРА по оказанию помощи утверждал, что он «довольно бегло говорил по-английски». Доказательство его предполагаемых способностей появилось случайно, когда тот же американец сопровождал его в Петроград в феврале 1922 года. Говорят, что без переводчика он довольно хорошо говорил по-английски. Естественно, эта история распространилась по всей миссии, и лингвистические способности Эйдука — а значит, и его талант к обману — стали поистине легендарными. Как только его секрет был раскрыт, американцев из Москвы забавляло наблюдать за ним во время ежедневной конференции АРА, по словам Эллингстона, «всегда неуязвимым для волнений дискуссии, как скала на взбаламученном пляже, переводящим взгляд с американского оратора на переводчика и обратно».

Каким бы ни было фактическое владение английским языком Эйдуком, когда он стал главным полномочным представителем в октябре 1921 года, можно с уверенностью предположить, что он, по крайней мере, улучшил понимание на слух за время своего пребывания в АРА. И его словарный запас, должно быть, был приправлен множеством красочных ругательств, которые полковник Хаскелл когда-то использовал, чтобы вдохновить свой Боевой ирландский полк во время войны с Мексикой.

Хотя знакомство американского персонала с другими европейскими языками, некоторые из которых славянские, дало им психологический толчок, когда дело дошло до русского, им пришлось нелегко. Джозеф Дрисколл написал: «Средний американец не является лингвистическим чудом, и работники АРА сочли этот язык трудным испытанием». Ряд сотрудников гуманитарной помощи взялись изучать русский язык с частными репетиторами, хотя их собственные свидетельства указывают на то, что они, возможно, добились большего прогресса со своими молодыми инструкторами-женщинами, чем со склонением русских существительных. В любом случае, как это обычно бывает, большая часть фактического обучения проходила в течение рабочего дня.

Чайлдс серьезно относился к изучению русского языка. Похоже, он приложил немало усилий, чтобы развить некоторые базовые навыки говорения и понимания. Он осознал важность знания иностранного языка несколькими годами ранее, будучи студентом магистратуры в Гарварде. Это было его первое знакомство с английским языком жителей Новой Англии. «Вначале я чувствовал себя в значительной степени аутсайдером. Когда я зашел в магазин, чтобы совершить покупку, мне было трудно объясниться. Поначалу одиночество было почти невыносимым».

Во время еды в столовой Мемориального зала его одноклассники с большим удовольствием подчеркивали его вирджинский акцент. Похоже, это продолжалось некоторое время, пока его не спас маловероятный спаситель: Т. В. Сун, брат мадам Сунь Ятсен и будущий министр финансов в правительстве Сун. По воспоминаниям Чайлдса, «услышав, как жители Новой Англии более или менее регулярно травят меня за мой акцент, он, ко всеобщему изумлению, разразился протестующим восклицанием: «Перестаньте придираться к Чайлдсу».

Общая реакция была такова, что это не его дело, поскольку это был роман между студентами из двух традиционно антагонистических частей страны.

«О, но это мое дело», — запротестовал Сун. «Мой отец учился в Университете Вандербильта и стал сторонником юга, и он научил меня быть им».

Все были ошарашены; после этого меня оставили в относительном покое.

Кириллический алфавит представлял собой задачу, не совсем новую для вирджинца, который в 1918 году, будучи офицером военной разведки в штаб-квартире Шомон, разгадал два ключевых немецких шифра — и это несмотря на то, что он был новичком в криптографии и что его незнание немецкого было почти полным, «за исключением инстинктивного понимания его механики, которое криптограф приобретает в результате такого тесного ежедневного контакта с ним, как у меня».

В любом случае, Чайлдс, похоже, освоил кириллицу без особых трудностей, и его уверенность возросла. В январе 1922 года он отправил своей матери отчет о проделанной работе: «Теперь я могу читать, хотя не всегда понимаю, что читаю, и я могу говорить на каком-то голубином русском, который, однако, кажется, улучшается день ото дня».

В апреле он пишет, что собирается отправиться в инспекционную поездку без Симсона, своего переводчика, но уверен, что справится. В конце путешествия он сообщает, что все прошло просто отлично, хотя наверняка знали только русские и татары, с которыми он столкнулся по пути. Чайлдс совершил это путешествие в компании Скворцова, который, должно быть, хоть немного владел английским, раз эти двое так легко подружились. Это не точно, но, похоже, имеет смысл, что может означать, что ко времени перевода Скворцова в Екатеринослав его английский был сдобрен вирджинским акцентом. Если это и так, то этого было недостаточно, чтобы облегчить взаимопонимание между ним и Барринджером, уроженцем Шарлотсвилля.

Симбирскому району повезло, что в Сомервилле есть русскоговорящий американец. Это позволило ему вести дела АРА на русском языке и самостоятельно выезжать в инспекционные поездки, освободив переводчика для другого американца. «Мне кажется огромным преимуществом не зависеть от милости переводчика, поскольку даже самые способные переводчики, которые у нас есть, иногда допускают важные ошибки и чаще всего используют собственную голову, чтобы искажать язык».

Во время своих поездок по округу Сомервилл заметил, что, если местные сотрудники АРА в России хотели сообщить что-то деликатного или конфиденциального характера, они были гораздо менее склонны делать это через третью сторону. «Разговаривая напрямую с американцем, русский почти всегда будет свободно говорить о вопросах, для которых его рот закрыт, если ему придется говорить через другого русского».

В Самаре говорили, что Рональд Аллен, которого позже повысили до районного инспектора, довольно хорошо говорил по-русски, хотя проверить это по документации АРА или выяснить, как он приобрел этот навык, невозможно. Судя по письму, которое он написал в марте 1922 года, какими бы ни были его способности к русскому языку, он овладел им только после прибытия в Советскую Россию пятью месяцами ранее.

Документально подтверждено, что он немного пел с Гарвардским хором. Это упоминание любезно предоставлено Дадли Хейлом, выпускником 1914 года, который также был приписан к Самарскому округу. Хейл написал о своем однокласснике, что тот «очень хорошо владеет иностранными языками: французским, немецким и русским». Своим французским языком он овладел во время службы в американском корпусе скорой помощи при французской армии, к которому присоединился сразу после окончания учебы.

Что касается самого Хейла, то он сообщил Кристиану Хертеру, помощнику Гувера в Вашингтоне и будущему госсекретарю США, что его нынешним переводчиком является «забавная маленькая бритоголовая (бывшая тифозная) девушка семнадцати лет по имени Борисовская, [которая] предпочитает говорить по-французски, хотя она также знает английский, и поэтому я становлюсь очень опытным на этом языке. Когда ее нет рядом, я вынужден полагаться на русский, который является отличным языком, Крис, при условии, что ты легко находишь китайский».

Три раза в неделю в 8:30 утра он брал уроки русского языка, как горькое лекарство. Он в самых решительных выражениях порекомендовал Хертеру, чтобы все последующие рекруты АРА приходили с некоторым знанием языка. «Старая выдумка о том, что все русские — лингвисты, очень хороша для тех, кто сейчас мертв или находится за пределами страны, но в этой работе вы не встретите много железнодорожных охранников или голодающих детей, читающих Мольера или Э. А. По в оригинале».

Местный персонал мог быть столь же нетерпелив к языковому барьеру. Один сотрудник в Киеве подробно остановился на этом в кратких воспоминаниях о миссии АРА, которые есть в архиве АРА в переводе на английский. В разделе под названием «Немые» он посетовал на неспособность американского персонала должным образом общаться по-русски. Он вспомнил один случай, когда окружной инспектор Кеннет Макферсон попытался навести порядок в хаосе в зале доставки продуктовых наборов. Потенциальные бенефициары, некоторые в истерике, настаивали на том, что посылки, которые, как они понимали или воображали, были оплачены родственниками за границей и ожидали, когда их заберут. Это была типичная сцена в штаб-квартире в Киеве. Трижды за время миссии дверь в родильное отделение выламывалась толпой взволнованных просителей.

Американец вошел в комнату и потребовал тишины, но не смог сделать так, чтобы его услышали из-за воплей толпы. Один благонамеренный гражданин пришел ему на помощь, повторив просьбу к тишине по-русски: «Ццц!» Мак не мог понять это правильно, потому что это спровоцировало его вышвырнуть человека на улицу, в буквальном смысле. «Все это кажется забавным», — писал киевский мемуарист. «Мы называем это курьезами, но на самом деле? На самом деле — сколько страданий и слез это причинило бедным получателям».

Некоторые американцы обнаружили, что незнание языка или притворство им имеет свои преимущества. Флеминг начинает свой пространный рассказ о своем «Путешествии по Волге в сентябре 1922 года» со сцены на железнодорожном вокзале в Москве, где «после значительной задержки [мы] прошли через ворота к поезду. Даже тогда привратники начали нас останавливать, но мы прошли с видом «не понимаешь по-русски», и они пропустили нас. Бог заботится об иностранцах и пьяницах в их путешествиях по России».

Однако обычно преимущество не достается невеждам. Снежной декабрьской ночью 1922 года сотрудник АРА вышел из «Голубого дома» и наткнулся на Томми Берленда, который вел жаркие переговоры с местным извозчиком о предложенной стоимости проезда: упрямый американец отмахнулся от предложения водителя в четыре миллиона рублей и настоял на уплате «всего» пяти миллионов.

В свое путешествие по Волге Флеминг взял с собой своего постоянного переводчика Джорджа, «невысокого веселого еврея» лет двадцати пяти. Флеминг восхищался его проницательностью в применении к противоположному полу. Он служил американцу не только переводчиком и бэтменом, но и «мастером светского ринга»… должность, которую он выполнял на протяжении всей поездки так же благородно, как и должность переводчика».

Джорджу больше, чем большинству переводчиков, приходилось уточнять, а также переводить слова Флеминга, что позволяло американцу значительную дипломатическую свободу действий в его беседах с советскими официальными лицами. Однажды в городе Суизран Флеминг и его человек Фрайди обратились к местным советским властям, которые жаловались, что американская помощь обходится им слишком дорого. К настоящему времени это была знакомая уловка, чтобы побудить АРА оплатить весь счет за свою деятельность.

Флеминг, который разбирался в статистике, привел цифры, демонстрирующие, что американский рефинансирование фактически составило более чем на два триллиона рублей больше, чем стоимость всех расходов, понесенных в связи с этим правительством. Он дал себе время осознать это. «Теперь я почувствовал, что был произведен должный эффект, и пришел с решающим аргументом. Боюсь, моя маленькая речь была приправлена различными сильными, но нецензурными терминами. Насколько я знал, ненормативная лексика не прозвучала, но речь, должным образом отредактированная и произнесенная Джорджем по-русски, сводилась к тому, что АРА.. мы должны быть только рады убраться из Суизрана, закрыть наш офис и отправить наши припасы в другое место».

Это вызвало столь же знакомые обильные извинения и обещания будущего сотрудничества. «Два удара об пол одновременно положили конец конференции, и из дымящегося самовара, принесенного из глубины, был подан горячий чай».

Казанский район, похоже, обошелся без особых трудностей. У Чайлдса был Симсон, услуги которого предложили местные власти. Несмотря на то, что он был офицером Красной Армии, он побывал в большевистских тюрьмах и вышел из них, прежде чем был сослан в Казань, еще один скиталец в серой зоне советской жизни.

В Казани также был Джон Ф. де Джейкобс, латыш, который до войны изучал дипломатию в Санкт-Петербурге, а позже поступил в кавалерию Императорской гвардии. Когда грянула революция, он сбежал из Петрограда, избегая оккупированной немцами Латвии, и оказался в Лондоне, где в 1918 году получил чин в британской армии и был отправлен сражаться с армией интервентов в Архангельске. Там он был схвачен большевиками и помещен в лагерь для военнопленных примерно с двумя тысячами других белых офицеров.

По его словам, он, к счастью, заболел и был переведен в больницу, что избавило его от участи его коллег-офицеров. Этих несчастных поместили в заточение на барже на Неве и обстреляли артиллерийским огнем.

Он провел почти год в петроградской тюрьме, затем был отправлен в Казань, где, как и Симсон, устроился переводчиком иностранных новостей, получаемых по радио. Он приземлился с АРА, но Чайлдсу пришлось получить специальное разрешение, чтобы брать его с собой в поездки за пределы Казани.

АРА оказалась его спасением, хотя и не раньше, чем последовал новый период приключений. После того, как советское и латвийское правительства подписали государственный договор осенью 1921 года, он решил попытаться законно покинуть страну. Итак, он пробрался в Москву и был арестован как шпион АРА.

Казанские американцы не знали об этом и, не получив от него вестей, предположили, что он выбрался из России. Затем в апреле 1922 года пришло письмо от де Джейкобса, в котором рассказывалась его история невезения.

После ареста его ненадолго посадили в тюрьму, а затем выпустили. Оставшись без работы, он был вынужден жить в московском центре для беженцев, что было крайне неприятно, но спасло его от тюрьмы. Очевидно, его гордость помешала ему обратиться за помощью к АРА в Москве, хотя после переезда в Витебск на западной границе Советской России он в конечном итоге пошел работать на местную АРА. Там он подхватил сыпной тиф, выздоровел и после нескольких неудачных попыток получил при содействии АРА необходимые документы, чтобы покинуть Советскую Россию. Лишенный всего имущества, он в конце концов приземлился в Нью-Йорке.

В Царицыне поиск адекватных переводчиков был постоянной проблемой. В январе 1922 года Боуден пожаловался в Москву на то, что его письменные инструкции для сотрудников приходилось диктовать по-французски, затем переводить на русский, а затем, в интересах московских архивистов, переводить с этого русского на английский, который, как говорили, был настолько запутанным, что его почти невозможно было понять.

Это похоже на проблему американцев в советских портах, пытающихся отправить телеграммы в московскую штаб-квартиру. В начале работы была предпринята попытка перевести это на английский, но то, что получилось на другом конце провода, представляло собой неразбериху: «сомнительно, существует ли лучший набор бессмысленных слогов, чем тот, что содержится в этих телеграммах». Поэтому они перешли на русский, но процесс перевода оригинального английского текста на русский, а затем обратно на английский по месту назначения привел к другому беспорядку, хотя и более терпимому.

Вскоре после прибытия в Саратов Кинне отправил в Москву трогательное письмо с просьбой пригласить переводчиков-мужчин моложе тридцати пяти. Он жаловался, что ему приходится работать с женщинами и стариками. Кинн, возможно, не осознавал, как ему повезло иметь в своем штате Алексиса Бабина, «главного помощника по России» Саратовской миссии.

История о Бабине была необычной даже по стандартам АРА. Родился в 1866 году в семье строителя в центральной России, в 1880-х годах изучал иностранный язык в Санкт-Петербурге. Его жизнь кардинально изменилась в один прекрасный день в 1890 году, и всего на несколько дюймов. Его самый близкий друг подбил его выстрелить из револьвера в сосновую шишку у него на голове, и этот вызов молодой Бабайн принял с роковыми последствиями: пуля оборвала жизнь его друга. Опасаясь обвинения в убийстве, он бежал из России на Запад. Все это звучит как что-то из Тургенева.

Потенциальный беглец добрался до Соединенных Штатов. Однажды он прочитал в российской газете, что Корнельский университет предложит работу любому, кто захочет пройти обучение в колледже, поэтому он переехал в Итаку и получил степень бакалавра и магистра американской истории, прежде чем перейти в Индианский университет, затем в Стэнфорд, затем вернулся на восток и устроился на работу в Библиотеку Конгресса. В 1910 году он перешел на работу в Associated Press и был назначен в ее Санкт-Петербургское бюро. Два года спустя в российской столице он опубликовал двухтомную историю Соединенных Штатов.

Бабин решил остаться в России и стал инспектором народных училищ в Харьковской губернии, затем, в 1916 году, в Вологодской губернии. Революция снова привела его в движение, и он оказался в Саратове, где преподавал английский язык и работал в университетской библиотеке. Затем начался голод.

Он был выдающимся активом Саратовского округа, и АРА отплатила ему осенью 1922 года, организовав его выезд из Советской России, а также безопасную передачу его личных бумаг. Он вернулся в Корнелл и, в конце концов, в Библиотеку Конгресса.

К тому времени, когда Джон Грегг стал окружным инспектором в Саратове, Бабин уехал. Никто из его американских сотрудников не говорил по-русски, и большую часть работы АРА приходилось выполнять через переводчиков, когда их удавалось найти. Однажды отсутствие переводчика вынудило его отменить запланированную инспекционную поездку, в результате чего он оказался в ловушке в штаб-квартире.

Он попросил начальников прислать квалифицированных переводчиков. Конечно, они могли бы предложить что-то лучше, чем их последнее предложение: «юная леди из Петрограда, шестнадцати лет, которая плохо говорит, пишет и читает по-английски, у которой нет опыта ведения бизнеса, и она совершенно некомпетентна в сложном и деликатном переводе, необходимом для общения с представителем правительства, а также в сложных объяснениях, необходимых для составления отчетов о товарах и функциях Отдела снабжения».

Среди американцев из Уфы не было говорящих по-русски. Местный персонал округа насчитывал, на пике, тридцать тысяч человек, и Белл говорит, что американцы могли говорить напрямую только с некоторыми из них, в основном с переводчиками. Ознакомление с документацией показывает, что миссия в Уфе была настолько узкой, что главные переводчики были по необходимости вынуждены выполнять обязанности, гораздо более важные, чем перевод слов.

Борис Эльперин практически считался одним из американских сотрудников, настолько важной была его роль. Эльперин присоединился к московскому штабу АРА осенью 1921 года, а в ноябре сопровождал Белла в Уфу для создания округа; он оставался там до его закрытия в июне 1923 года. Правая рука Белла родился в России и получил образование в Бельгии, вернувшись туда только после 1917 года. Он с легкостью говорил по-английски, по-немецки и по-французски, а также по-русски. Он был утонченным, умным и обладал привлекательным характером; Белл и Келли неоднократно хвалили его дипломатическое мастерство в решении деликатных вопросов, связанных с АРА, и высоко ценили хорошие отношения Уфы с правительством.

Эльперин любил путешествовать, и Келли считала его «очаровательным спутником» в дороге, что является важным качеством для успешного переводчика АРА. «Борис единственный из всех русских, кого я стал считать другом». После завершения миссии Белл из своего дома в Вермонте собрал средства от выпускников АРА Уфы, которые позволили Эльперину покинуть Россию и отправиться в Нью-Йорк.

В Уфе была значительная немецкая колония, и это дало Питу Хофстре преимущество перед другими американцами, потому что его немецкий был превосходным. К концу миссии он, как говорили, также «неплохо овладел русским языком», хотя трудно сказать, что это значит, поскольку он приехал в Россию практически без него.

Вскоре после прибытия в Уфу Хофстра написал Шафроту в Самару о неудовлетворительных переводчиках, которых он нанял. Среди них были «московский-польско-еврейский врач»; профессор; и его настоящая языковая «акула», австрийский военнопленный, который по образованию был поваром и лишь немного знал английский и еще меньше русский. Повар, как вскоре обнаружил Хофстра, либо отдал свою работу по переводу профессору, либо перевел ее с английского на немецкий, а затем попросил своих друзей подготовить русский эквивалент. Хофстра решил назначить его работать на складе АРА вместе с русским, который говорил по-немецки.

Другим англоговорящим «носителем языка» в Уфе был Юджин Уиллиг, чье имя также пишется как Виллиг, Виллих и Велиг. Он родился в Эстонии и, как и Эльперин, получил образование в Бельгии. До революции он работал на европейские производственные концерны с филиалами в Москве и Петрограде. Он описывается как прекрасный «пожилой» джентльмен, во всяком случае, старше мужчин АРА, которые стали уважать его и восхищаться им. Келли написал: «Он каким-то образом спас сюртук из-под обломков и очень импозантно ведет себя в офисе». Он работал начальником различных отделов АРА, но также был призван выполнять функции переводчика.

Келли усердно помогал ему в дискуссиях с сотрудниками отдела снабжения АРА. 23 февраля он сообщил, что его «тевтонский переводчик» слабеет: «Три часа обсуждения проблем снабжения с моим татарским полковником прошлой ночью были для него слишком тяжелыми. Он сдался до окончания спора и был вынужден уйти». На следующий вечер он снова сдался, поэтому Келли дал ему выходной на следующий день. «Без него я ничего не могу сделать, и я боюсь, что он на грани нервного срыва. Слишком многого ожидать от этих россиян среднего возраста, ослабленных условиями жизни последних пяти лет, что они будут проявлять столько же энергии, сколько мы, молодежь».

Отсутствие Уиллига привело к затишью 26 февраля. Пришли люди из отдела снабжения, осмотрелись и, не увидев переводчика, ушли, даже не поворчав на Келли, которая нашла это забавным. «Я здесь, но опять же, меня здесь нет, насколько это касается их». Слабое телосложение Уиллига сделало его уязвимым для тифа, который унес его жизнь несколько недель спустя.

Келли, казалось, наслаждался алфавитным супом из языков, используемых для ведения бизнеса АРА в Уфе. И еще для удовольствия: собираясь переодеться для званого ужина, он завершил письмо ссылкой на предстоящий вечер: «Это будет прекрасная смесь русской, английской, французской и немецкой беседы». Он был хорошо подготовлен, чтобы постоять за себя, хорошо владея французским и немецким языками.

Переписка Келли — лучший источник информации о двух других переводчиках АРА в Уфе. По его мнению, лучшим из них со строго лингвистической точки зрения был Теодор, фамилии которого он не называет. Прошлое Теодора, которому было чуть за двадцать, было загадкой для большинства мужчин АРА, которые были довольны тем, что все так и осталось.

Один из русских сотрудников говорит, что его полное имя было Теодор Кушнарев и что его русско-еврейские родители эмигрировали в Нью-Йорк перед войной. Революция вернула его на Родину.

«В Америке, — написал Келли, смущенно кивнув президенту Хардингу, — мне кажется, он был связан с крайне радикальной группой, но с тех пор, как приехал в Россию, он вернулся к нормальной жизни. Еврей он или русский, я пока не могу разобрать». Его опыт общения с большевизмом не был счастливым. «Теодор был коммунистом, выступил против них и отсидел за это срок в тюрьме».

Я знаю, что за последние два года ему несколько раз выносили смертный приговор. Я полагаю, что несколькими «вдохновляющими» разговорами о Гувере и нашей организации я превратил его в энтузиаста АРА Он сохранил большую часть той формы идеализма, которая так распространена среди американских коллег, несмотря на все тяжелые испытания, которые ему пришлось пережить. Мой собственный пессимизм по поводу будущего России, основанный на аргументах, которые он не может оспорить, вызывает у него большое беспокойство, потому что парень глубоко любит Россию. И, насколько я выяснил, он не питает неприязни к Америке.

В другом месте Келли отмечает, что советские чиновники в Уфе не доверяли Теодору, возможно, потому, что он был «молод и слишком нескромен», но, без сомнения, отчасти из-за его прошлого. В одну из своих инспекционных поездок Келли намеревался взять его с собой, но чиновники Уфы подняли такой шум, что он решил вместо этого взять с собой Эльперина, «яростного антикраса», но который, тем не менее, «кажется, пользуется уважением и доверием всех правительственных чиновников». Я уверен, что он образец осмотрительности».

Затем был молодой Александр Сухарев. Келли и Белл прогуливались по улицам уральского шахтерского городка Златоуст зимой 1921 года, когда к ним подошел мальчик лет тринадцати. Его внешность ничем не отличалась от тысяч других уличных мальчишек, которые приставали к ним во время их путешествий, но этот обратился к ним на американском английском без акцента. Звучание языка настолько не сочеталось с внешностью мальчика, что, должно быть, это остановило их как вкопанных. Алекс сказал, что он из Чикаго.

Келли забрал его обратно в Уфу, сделав «моим личным телохранителем» и тем самым сохранив или, по крайней мере, продлив его жизнь. Доктор Слоун приковал его к постели, и прошло два месяца, прежде чем он встал на ноги. Алекс родился в Саратове, и родители увезли его в Америку в возрасте шести лет. Келли говорит, что семья прожила в Чикаго пять лет, Алекс перешел в пятый класс. Жизнь в Америке не могла быть радостной для Сухаревых, потому что после Октябрьской революции отец Алекса увез его обратно в Россию, через Сан-Франциско и Владивосток. Это был 1919 год, Гражданская война все еще продолжалась, так что они добрались только до Уфы. Два года спустя отец Алекса умер от голода. На данный момент, по циничным словам Келли, «Русская семья, в которой было всего восемь собственных детей, взяла его к себе, чтобы поделиться своими различными заменителями пищи». Он отдает должное «чикагским инстинктам» Алекса, которые привели его на кухню АРА в Златоусте, где его усыновил русский инспектор АРА; затем прибыли Белл и Келли.

Английский Алекса немного подзабылся после трех лет неиспользования, но он быстро восстановил его. «Он очень умен, с серьезными манерами, чего и следовало ожидать после его тяжелой жизни». Он был немного молод для работы переводчиком, но Келли нашла его «очень полезным для второстепенных коммуникаций». Его личное имущество состояло из «пишущей машинки, заказанной по почте, стоимостью 1,00 доллара, двух учебников географии и американской истории. Я полагаю, что у него также есть полотенце, зубная щетка и кусок мыла».

У Алекса был старший брат — Иван в России, Джон в Америке, — который остался в Чикаго, чтобы закончить школу. Он был обеспокоен попыткой установить с ним контакт и с его помощью получить паспорт из России. Однажды «Маленький Алекс» вошел в комнату Келли и попросил адрес «президента Гувера», чтобы он мог написать ему о необходимых бумагах для поездки в Америку.

Если Келли и был тронут этим, то он был не из тех, кто признается в этом своему корреспонденту. Вместо этого он сменил тему на слабое здоровье Алекса и тот факт, что русский врач сказал, что у него слабое сердце и одно больное легкое. «В Америке лечение, необходимое для восстановления его здоровья, обошлось бы в тысячи долларов. В целом, я вижу, что для него мало что можно сделать».

У Гарольда Блэнди было большое сердце, настолько большое, что оно размывало его видение реальности. В своем прощальном письме матери, которое является последней волей и завещанием, несмотря на то, что оно было написано до того, как у него обнаружили убивший его тиф, он закончил такими словами:

Мое тело будет отправлено обратно в Америку АРА, все расходы они оплатят. Тело должно быть помещено как можно ближе к моему Отцу. Мне очень понравился маленький русский мальчик, которого мистер Келли и полковник. Уолтер Белл, бойцы АРА, нашли в Слатузе, Россия. Если возможно, пожалуйста, позаботьтесь о нем и постарайтесь дать ему образование, как всем вашим сыновьям. Он был добр ко мне во все мои несчастливые дни болезни, и я хочу помочь ему вести его жизнь так, как я пытался вести свою.

Алекс подписал письмо своим именем в качестве свидетеля.

Счастливого конца с Алексом, живущим в комфорте и безопасности семьи Блэнди в Вирджинии, не будет. Узнав о состоянии здоровья Алекса и бремени, финансовом и ином, которое это возложит на миссис Блэнди, руководители АРА в Нью-Йорке отговорили ее от выполнения последней воли ее сына. Может показаться бессердечным не вытащить Алекса под тем или иным предлогом, но сам Белл был против этого, а Белл тоже был человеком с большим сердцем. Оказывается, что его беспокоило нечто большее, чем слабое здоровье Алекса. Алекса подозревали в нелояльности к АРА, конфиденциально написал Белл в Нью-Йорк в феврале 1923 года; в частности, в утечке «частной информации» из офиса и резиденции, хотя неясно, кому именно.

Тем временем выяснилось, что брат Алекса также вернулся в Россию и работал в АРА в Саратове. Мальчики воссоединились в Уфе, а оттуда отправились к дяде в Ташкент. Единственный источник информации о судьбе Алекса после миссии — другой молодой «переводчик» АРА, Алексис Лаптефф, мальчик подросткового возраста, который немного говорил по-английски, что позволяло ему выполнять случайную работу для американцев. По словам Лаптева, после многих безуспешных попыток получить разрешение братья пытались нелегально пересечь границу либо Китая, либо Персии. При этой попытке Джон был застрелен. Судьба Алекса неизвестна.

Лаптеву повезло больше. После ухода АРА он перебрался в Москву в надежде эмигрировать в Детройт, где у него был двоюродный брат. Прошло несколько лет, но его паспорт был получен. Он продал свою новенькую пишущую машинку Underwood, подарок от Bell, за 175,00 долларов и на вырученные деньги купил билет из Москвы на Кубу, затем отправился в Детройт, где поступил на работу в отдел дизайна General Motors.

В 1930-х годах в нью-йоркской русской чайной, у кассы, Лаптев столкнулся с Элперином, который теперь носил фамилию Перри и работал в американской компании по импорту из Швеции. Он вспомнил об этой встрече в телефонном разговоре из Флашинга, штат Нью-Йорк, в феврале 1991 года, который он попросил вести на русском языке.

В Уфе переводчики АРА столкнулись с дополнительной проблемой. Помимо русских и немцев, там также проживало большое количество башкир, которые говорили по-русски как на втором языке. Это, вероятно, усложнило задание Келли в башкирском городе Аргаяш, который он описывает как «простую деревню из сотни или около того деревянных хижин, расположенных рядом с железнодорожными путями на этой непроходимой равнине». Алекс был с нами, но работа по переводу перешла к человеку по имени Тоссман, «моему «жидовскому» переводчику».

Главные люди города собрались в офисе инспектора АРА, чтобы встретиться со мной, первым американцем, которого они когда-либо видели. Последовала бесконечная перепалка, в ходе которой выяснилось, что между нашим русским инспектором и башкирскими комитетами, с которыми ему приходится работать, существуют значительные трения. Наша работа продвигается медленно. На сегодняшний день открыто всего около 26 кухонь, рассчитанных на питание 2200 детей, хотя в наличии имеется еда на 5000 человек, а кантоны выделяют 10 500. Мое положение деликатное. Малейшее мое предположение было законным, мое незнание местных условий полным, а мои средства понимания или общения с ними, о, такими слабыми! Вы можете себе представить, какое это должно быть нервное напряжение — иметь дело так непосредственно с вопросами жизни и смерти через посредство любого переводчика, не говоря уже о еврейском портном, который плохо владеет русским и английским языками. Насколько я мог, я попытался разобраться в ситуации и произнес речь, частично примирительную, частично угрожающую. Бог знает, как это звучало, когда это было переведено на русский!

В противном случае Келли была бы в полном неведении относительно достоверности перевода, если бы не присутствие Алекса, которое обеспечивало, по крайней мере, некоторую степень контроля качества. Если бы русский перевод Тоссмана был серьезно неточен, Алекс был бы там, чтобы предупредить Келли.

В большинстве случаев у сотрудника АРА не было надежного способа определить качество перевода. Для фермера Мерфи эта реальность осветилась в мгновение ока. Он стоял на платформе железнодорожной станции в поволжском городке со своим переводчиком, «молодым евреем», которого он описывает как «всегда любезного», когда заметил нескольких крестьянских женщин в дубленках с младенцами на руках и отчаянным выражением в глазах. Он попросил своего спутника передать женщинам, что хотел бы купить им бутылочку молока для их малышей. «К моему удивлению, он не сделал ни малейшего движения, чтобы сделать это. Я снова подтолкнул его, и тогда он подошел к одной из них и пробормотал что-то, чего я не расслышал, но женщина не выказала никаких признаков понимания. Я спросил его, что сказала женщина, но он не ответил». Мерфи пошел вперед и купил им молока.

Затем выяснилось, что переводчик не говорит по-русски. Он родился в Лондоне в семье русских евреев, но никогда не был в России до революции. «Затем он поспешил туда, чтобы найти новый рай. Подобных случаев, как у него, тысячи».

Некомпетентность — не единственное, что могло лишить переводчика дара речи. Страх может иметь тот же эффект. Часто случалось, что переводчик отказывался переводить слова американца или точно передавать их значение, опасаясь навлечь на себя гнев должностного лица, которому они были адресованы. Как часто слова американца намеренно неправильно переводились или смягчались, по этой причине узнать невозможно, но это не могло быть чем-то необычным. Дрисколл подчеркнул проблему: «Иногда в ходе разговора или спора с местными властями возникала необходимость подчеркнуть какой-то момент, и всегда ему не хватало убедительности в интерпретации. Помимо реального невежества, переводчикам самим мешал страх, так что замечания, которые американцы хотели высказать во благо души собеседника, к которому обращались, были значительно смягчены переводчиками».

У переводчиков были веские причины быть осторожными. По мнению Дрисколла, «чиновников возмутила мысль о том, что русский указывает им на неприятный факт, хотя и понимал, что переводчик всего лишь выступает в качестве рупора американца».

Но не все были так осведомлены, как отметил Коулман: «Положение переводчика чрезвычайно шаткое, поскольку, выражая мысли американца, местные официальные лица считают их не нашими рупорами, а отдельными лицами, которые не позволяют властям поступать по своему усмотрению, как они поступают во всех случаях, за исключением операции АРА».

Что бы ни происходило в головах официальных лиц, их менталитет «убей посланника» мог помешать даже самому добросовестному переводчику. Уолтер Дюранти написал в своих мемуарах 1943 года «В поисках ключа»: «Я бы зашел так далеко, что сказал бы, что ценность и успех любого иностранца в России, от американских работников гуманитарной помощи до инженеров, технических консультантов, дипломатов и репортеров, были прямо пропорциональны точности и мужеству их переводчиков».

Дюранти иллюстрирует эту мысль анекдотом чисто вымышленного характера о работнике по оказанию помощи АРА «Билле Джонсе», известном как Чарли Вейл, который сказал своему переводчику Сергею приготовить сани для поездки в приволжскую деревню, которую, как говорят, удерживает бандит Серов, который грабил запасы продовольствия АРА. Джонс хотел противостоять ему. Сергей быстро отказался от этой идеи. «Не менее быстро Джонс ткнул его автоматическим кольтом в ребра и сказал: «Сиров может убить нас обоих, это наш шанс; но я непременно убью тебя, если ты не сядешь в сани.»«В последующей стычке между Джонсом и Серовым американец угрожает застрелить переводчика, если тот не переведет его слова точно.

Есть свидетельство другого рода. Сотрудник АРА в Киеве предположил, что переводчик АРА — некий «злой гений» — мог намеренно неправильно перевести сообщение между американцем и советским чиновником, чтобы создать проблемы. Он считал толкователей в целом «великим злом в жизни АРА».

У американцев действительно были приятные моменты за языковым барьером. Это позволило им отпускать свои маленькие шутки за счет российской аудитории.

Делегации руководителей АРА из Нью-Йорка, Лондона и Москвы стали свидетелями этого во время поездки по Волге летом 1922 года, когда за них поднимали тосты на серии банкетов в штаб-квартирах каждого округа. За обеденным столом в Симбирске, как только дипломатический протокол произнесения тостов прошел по советской и американской линиям власти и дошел до местных американцев, один из присутствующих поднялся с бокалом в руке, чтобы обратиться к собравшимся высокопоставленным лицам. Возможно, вдохновленный алкогольными напитками, он говорил яркие слова о достопримечательностях города Симбирска. Повернувшись к Хаскеллу, он завершил свое выступление словами: «Это адская дыра, полковник».

Джону Лерсу из московского отдела связи и бывшему американскому дипломату хватило ума и самообладания перевести это на русский как: «Я всегда буду с глубокой любовью вспоминать этот город и его жителей, которые являются моими друзьями». Или что-то в этом роде; звучит немного длинновато, но именно так это запомнилось Сомервиллю. Он назвал этот момент «точкой расцвета ораторского искусства и дипломатии А. Р. А. в России». Что бы это ни было, удержаться от смеха, несомненно, было величайшим испытанием.

Американцы также получили бесчисленное количество дешевых насмешек из-за множества неправильных переводов английского языка и неправильного произношения русскоговорящими, которые неизбежно встречались в повседневной жизни американской благотворительной организации с огромным штатом носителей языка.

В московском офисе бывшая графиня, в чьи обязанности входил перевод статей из российской прессы, составила список театральных постановок, в который вошли «Севильская бритва» и «Как важно быть серьезным». Такого рода невинная ошибка была бы напечатана в «Отчете подразделения по России», а затем отразилась бы в документации других округов. Более поздние читатели «Record» добавили бы «Озеро лебедей» к списку малапропизмов, но тогда это был стандартный английский перевод.

Колумба Мюррей рассказала историю, с явным удовольствием повторяемую в «Отчете», о визите армянина, не говорившего по-английски, в дом персонала АРА в Киеве. Когда этот человек уходил, он услышал, как один из американцев сказал что-то другому о ключах от офиса. Армянину не терпелось попрощаться с американцами на их родном языке, и, полагая, что он услышал волшебные слова, он улыбнулся и низко поклонился, пятясь назад, повторяя фразу: «Ключи от офиса! Ключи от офиса!»

Ни в одном районе языковые опасности не занимали такого центрального места в повседневной жизни арабов, как в Оренбурге, где шоу весело продолжалось. В этом, как и в других отношениях, «Оренбург» был похож на мультяшную версию остальной части миссии АРА.

Флеминг понял это сразу, когда прибыл туда во время своей экскурсии по районам в сентябре 1922 года, в момент, когда в большинстве мест был собран урожай и было объявлено, что голод прекратился. Когда его поезд подъезжал к городу, у него возникло ощущение, что он вернулся в прошлое. Здесь, в сцене, знакомой по прошлому году, он обнаружил железнодорожную станцию, забитую несчастными беженцами. «Говорят, что от чего бы ни страдала Россия, Оренбург страдает больше всего, и, конечно, первые впечатления от города заставляют поверить, что он этого заслуживает».

Сам город был похож на «пограничный» по внешнему виду, с его полутораэтажными зданиями и пыльной главной улицей, оживленной движением лошадей и верблюдов. «Более болезненно депрессивное место, чем Оренбург, трудно себе представить».

Конечно, в ноябре прошлого года, когда приехал Фредди Лайон, было намного хуже. Среди всех других проблем, с которыми он столкнулся, остро ощущалась нехватка квалифицированной местной помощи, особенно переводчиков. Он нанял, как он утверждал, единственных двух человек, говорящих по-английски в радиусе тысяч миль, и назначил их на ответственные должности. Один из них был местным партийным чиновником, которого он назначил главой отдела снабжения и который продолжил укомплектовывать офис политически приемлемыми подчиненными. Этот человек, по сути, построил первоначальную структуру АРА, которую Коулману позже пришлось демонтировать.

О качестве работы оренбургских переводчиков можно судить, просмотрев переводы писем Климова к Коулману и сравнив их с русским оригиналом. Переводчики АРА, намеренно или нет, использовали грубый, ломаный английский, который преувеличивал враждебность тона Климова и временами заставлял его казаться донельзя глупым. Тот факт, что он не умел читать или писать, должно быть, заставил американцев считать естественным, что он «думает» такими неграмотными английскими предложениями. Это, должно быть, поощряло властное отношение Коулмена к командиру.

В подрайонах было хуже. Анна Карлин, бывший кандидат от социалистов в школьный совет Детройта и одно время претендовавшая на пост полномочного представителя Москвы в Оренбургской области, работала в отдаленной деревне в штате Российского Красного Креста. 25 июня 1922 года она написала письмо адъютанту Коулмана Сахарову, с которым у нее, кажется, были приличные отношения. В нем она описала конфронтацию, которая произошла между Джозефом Фитцджеральдом из АРА и местными властями по поводу выдачи некоторого количества керосина.

Карлин обвинил во всем переводчика Фитцджеральда, Ивана, с которым Сахаров, по-видимому, был знаком. Вы помните «глупого человека с длинными ногами». Для нее суть обвинения была ясна: «Конечно, если бы был разумный переводчик, дело обернулось бы по-другому, но с таким шутом ничего другого ожидать невозможно».

Во время своего пребывания в Оренбурге Флеминг взял на себя задачу написать историю первого года существования округа, и в рамках своего исследования он тщательно изучил «Оренбургский дневник». Его история пытается передать ощущение сумасшедшей атмосферы в штаб-квартире и включает описание того, что должно проходить как обычное утро в офисе. Коулман за своим столом борется с вопросами снабжения, транспорта, офисных помещений и так далее, в то время как напротив него сидит Фред Уэллс, «заполняющий форму 1–6 для московских статистов-извергов». Входит сотрудник со свежим переводом важной новости из утренней газеты «Степная правда».

Страшная опасность угрожает засеву полей в Оренбургской и Актюбинской губерниях, и отогнать их могут только железнодорожные служащие.

Правильность этого предложения подтверждается очень четкими и понятными для всех доказательствами. Можно смело сказать, что сев яровой кукурузы и спасение от голода в этих двух губерниях зависит от железнодорожных служащих. Соотечественники, ожидающие посева кукурузы, теряют надежду получить ее. Закрадывается сомнение, может ли быть получено предназначенное для доставки, если учесть, что доставка задерживается со дня на день.

Это было утром 30 марта 1922 года, и поскольку новизна такого рода вмешательства еще не выветрилась, двое американцев немного помучились, пытаясь разгадать природу «страшной опасности». Но на них каждый день обрушивалось столько всего подобного, что в какой-то момент это, должно быть, иссякло как источник юмористического отвлечения внимания.

Иногда свидетельства того, что переводчик сбился с пути, менее очевидны. В момент раздражения из-за махинаций местных чиновников Коулман написал Хаскеллу: «Мистер Заявление Ленина в недавней речи в Москве «Мы должны прекратить нашу коммунистическую ложь» до сих пор не было реализовано в Оренбурге». Это звучит подозрительно как вдохновенный перевод из местной газеты.

Английский словарь оренбургских американцев, и без того богатый устаревшим американским сленгом, неуклонно пополнялся новыми словами и оборотами из неправильно переведенного русского языка. Например, The starving превратились в «hungries». В еще худшем положении оказались «жаждущие работы». Трое американцев из Оренбурга были распределены в подрайоны на несколько месяцев подряд, и в течение этого времени единственные разговоры, которые они могли вести, были со своими переводчиками, которые владели этим уровнем пиджин-инглиша.

Гарольд Бакли находился в городе Илецк, где однажды он ожидал подробных распоряжений по телеграмме от Коулмана из Оренбурга относительно распределения груза припасов АРА. Его переводчиком был «маленький старичок по имени Джейкоб», вернувшийся эмигрант, который когда-то был портным в Манчестере, но чей плотный график работы там оставлял ему мало времени на изучение английского. Даже названия обычных овощей оказались непосильными для бывшего портного, который перевел их как «длинные зеленые», «маленькие красные» и так далее. Именно Джейкоб снабдил оренбургских американцев большей частью их нового «английского» словаря.

Наконец-то прибыла телеграмма Коулмана. В ней более чем сотней русских слов были изложены для Бакли детали, касающиеся распространения, распределения и всех других необходимых инструкций. Обратите внимание на переводчика: «Джейкоб осторожно поправил очки и читал телеграмму от начала до конца около десяти минут; затем он поднял глаза и объявил:

— Он говорит: «Вы должны раздать еду!»

В другом случае размытый мост прервал отправку грузов из Оренбурга, и Коулман телеграфировал Бакли новость, которую сообщил Джейкоб:

— Он говорит, «Пол проломлен».

В следующей телеграмме от Коулмена упоминались кормящие матери, которые Джейкоб изобразил графически как «женщины, которые кормят детей у груди»— что, безусловно, недвусмысленно.

Любопытно, что вопрос о русско-английском словаре ни разу не поднимался — ни в Оренбурге, ни где-либо еще.

После нескольких месяцев, проведенных в беседах с Джейкобом, Бакли вернулся в Оренбург, свободно владея английским языком своего компаньона, и ему было трудно избавиться от его влияния на свои мыслительные процессы — к большому удовольствию своих коллег из АРА, которые с большим удовольствием включали элементы этого загадочного языка в свою повседневную беседу.

Но когда дело доходит до анекдотов об переводчиках, никто не может превзойти Чарли Вейла. Он был в Новоузенске осенью 1921 года, когда прибытие груза с припасами АРА побудило местных чиновников объявить неделю выходных. Но все шло не так гладко, по крайней мере, так рассказывает Вейл. В своей автобиографии он описывает городское собрание, на котором ораторы сообщили крестьянам, что вагоны с американской едой были подарком международных рабочих всего мира.

Он получал грубый синхронный перевод от Пита, и ему не нравилось то, что он слышал. «Там, в Ново-Узенске, моя ярость росла по мере того, как искажения ораторов увеличивались». Он выступил вперед и привлек внимание толпы. «Потребовав, чтобы Пит перевел мои точные слова, я сказал собравшимся горожанам, что их лидеры лгали им и что еду прислали граждане Америки. Опасаясь, что Пит не посмеет вызвать ужасную Чекистку, в точности повторив мои замечания, я нашел другого переводчика, который понимал по-французски, и он, предположительно, тоже перевел».

Бог знает, что местные жители подумали об этом представлении на многих языках. У Вейла возникло подозрение, что двое его переводчиков, возможно, «смягчили» его послание, «поскольку коммунисты не проявили злобы; вместо этого, как только встреча закончилась, они пригласили меня на свою частную вечеринку, которая состояла из надлежащего сочетания водки и хорошеньких женщин. Коммунисты, похоже, имеют преимущество в обоих случаях».

Именно так заканчивается большинство историй Вейла: счастливый конец для нашего героя, его переводчика и наплевательски настроенных русских. Без Дюранти нет пистолета; все равно это звучит как то, что Твен назвал бы «причудливым наброском», но это так.

ГЛАВА 28. ВОДКА КАК ОРУЖИЕ

Рассказы Чарли Вейла из зоны массового голода, какими бы притянутыми за уши они ни были, в целом были точными в изображении центральной роли крепких спиртных напитков в отношениях между Арменией и СССР в округах. Подобно тифу и стихиям, алкоголь был частью авантюры по борьбе с голодом в России.

Члены АРА задолго до своей миссии знали о репутации русских как любителей крепких напитков, особенно водки, бича России. Когда началась мировая война, царь Николай II ввел сухой закон, потому что, по словам журналиста Луиса Фишера, «он знал, что в противном случае склонность русских к пьянству парализует все военные усилия».

В и без того бурные дни Октябрьской революции, опасаясь, что мародерство и пьянство приведут к анархии в Петрограде, солдаты, верные большевикам, уничтожили около девятисот тысяч бутылок вина в королевских подвалах Зимнего дворца.

У большевиков были веские причины сохранить царский запрет на алкоголь, и не только потому, что это соответствовало их осуждению традиционной водочной монополии российского государства — которая была значительным источником дохода — как формы эксплуатации масс. Но увеличение производства самогона — самогона, еще одной русской традиции, — заняло большую часть времени. В отличие от Соединенных Штатов, находившихся под Запретом, здесь не было эквивалента a Canadian outpost, не было разносчиков рома; это был настоящий домашний напиток. Русский самогон традиционно готовился из пшеницы, но в эти трудные времена его все чаще заменяли картофелем.

Большевики вели войну на самогоне, но безуспешно, и когда прибыли американцы, ситуация вышла из-под контроля. Один российский сотрудник АРА из Поволжья написал: «Основное развлечение в деревнях (какими бы дикими они ни были), как правило, заключается в выпивке, которая заполняет все часы всех праздников и фестивалей. Невозможно составить представление об огромном распространении тайного производства водки; оно проникло в русскую жизнь повсеместно и является бедствием как для национальной морали, так и для здоровья нации».

Это звучит как репортажи о жизни в царской России, например, Халлингера, который писал о тех днях: «Район салунов скотного двора в Чикаго в самые благоуханные времена был не хуже. В деревнях крестьяне пили водку из стаканов, как пиво. «Пьяная Россия» стала международной притчей во языцех». Оглядываясь вокруг в 1922 году, он отметил разительный контраст с жизнью при старом режиме. Он утверждает, что за восемь месяцев своего пребывания в Советской России он видел на улицах только одного пьяного человека — даже в самых крошечных деревнях все были трезвы на публике.

В это последнее замечание трудно поверить, учитывая многочисленные свидетельства повсеместного распространения алкоголя в стране Боло. Тем не менее, советские законы, касающиеся публичных проявлений пьянства, были суровыми, и большинство попоек и пьяных гуляний, описанных в документации АРА, проходили за закрытыми дверями. Тем не менее, человек не может просто оставить свое состояние опьянения за дверью, и трудно представить, что он пережил голодную зиму 1921-22 годов и не встретил на улице ни одного человека в состоянии алкогольного опьянения.

Свидетельство другого западного посетителя, Чарльза Саролеа, о «проблеме пьянства» в России в 1922 году подтверждает версию Халлингера. Он также утверждает, что на улицах Москвы было очень мало людей в состоянии алкогольного опьянения, несмотря на «огромное количество публичных домов. Мне сказали, что в Москве их более двух тысяч. На некоторых улицах каждый второй дом был «пивной».

«Открытие московских пивняков» заслужило место в опубликованных после публикации «Нестатистических заметках АРА»., хотя россияне традиционно не любили пиво. Эти заведения открылись осенью 1921 года, когда начались первые попытки введения сухого закона. Саролеа преодолел свое отвращение к их тошнотворной атмосфере и стал частым посетителем, «поскольку нигде больше у человека не было лучшей возможности понаблюдать за российским пролетариатом. Я никогда в жизни не видел столько пьянства. Только пьяницам хватает ума оставаться в пивной до тех пор, пока у них не пройдет действие выпивки и пока они не смогут безнаказанно противостоять полицейскому. Именно по этой причине на улицах так мало пьянства».

Все наблюдатели согласны с тем, что советские власти были безжалостны к бутлегерам, которых часто обходили стороной, когда помилование спасало других от расстрела.

Летом 1921 года в Советской России все еще официально было сухо, но экономическое отступление большевиков вскоре распространилось на фронт сухого закона. В эпоху НЭПа со сбалансированными бюджетами и законной практикой бухгалтерского учета советское правительство отчаянно нуждалось в доходах и начало поддаваться искушению организовать собственную монопольную продажу алкогольных напитков. Кремль робко, с большим количеством публичных рукоплесканий и споров в прессе, отступил от полного запрета. Осенью 1921 года вышел указ, снимающий запрет на продажу марочных вин и пива, поначалу допускавший 16-процентное содержание алкоголя. Непосредственной выгодой для государства стала его возможность распродать тысячи бутылок отборных вин, оставшихся из королевских погребов.

У народного комиссара здравоохранения Семашко было плохое предчувствие по поводу всего этого, о чем он сообщил в национальной прессе. Он выразил свои опасения Халлингеру в личном интервью, в котором настаивал на том, что отмена запрета была лишь временной мерой получения дохода и что запрет вернется. Но он, должно быть, почувствовал, что, как и в случае со многими «временными» ретритами в этот период, этот будет трудно отменить.

Официально продажа водки была запрещена зимой 1921-22 годов, но в большинстве винных магазинов были припрятаны запасы для тех, кто мог заплатить высокую цену; то же самое было в кафе и кабаре Москвы и Петрограда. Халлингер говорит, что даже цена на вино была недоступна для всех, кроме новоиспеченных богачей и иностранцев. Может быть, и так, но у винных магазинов обычно стояли длинные очереди.

В январе 1922 года начали циркулировать слухи о легализации водки с содержанием 38 процентов спирта. То, как была получена эта цифра в 38 процентов, возможно, было связано с желанием сохранить идею, пусть и во многом символическую, разрыва преемственности со старорежимной Россией, когда 40 процентов составляли Эмиссию. Это было сюжетом популярной карикатуры 1922 года. Николай II со стаканом 40-процентной настойки в руке сидит за одним столом с Лениным, который потягивает свою 38-процентную настойку. Говорит последний Романов отцу большевизма: «Вы действительно думаете, что стоило переворачивать Россию с ног на голову ради 2 процентов?»

Слухи о 38-процентной водке испарились к весне, затем в июле их сменила другая волна слухов с новыми предупреждениями о конце света о ее потенциальном воздействии на российский народ. Фрэнк Голдер писал: «Есть опасения, что и без того деморализованные российские массы развалятся на части из-за этого, теперь, когда все моральные ограничения, внешние и внутренние, рухнули».

В августе появилось официальное объявление о восстановлении государственной монополии на водку, за которым несколько недель спустя последовала отмена и опубликованные нападки на это предложение. Наконец, в феврале 1923 года Совет народных комиссаров издал постановление, разрешающее продажу спиртных напитков с содержанием алкоголя до 20 процентов — всего лишь на полпути по царскому пути.

Разумеется, никаких ограничений на содержание алкоголя в местном самогоне не было, как открыли для себя американцы из АРА. Сомервилл свидетельствует, что «истории «самогонки» из жизни русской деревни посрамили бы все, что когда-либо появлялось на Мейн-стрит в ряду историй о «голенищах», которые сухой закон когда-либо выводил за пределы Мейн-стрит». Оценивая ситуацию из своего симбирского форпоста, он подсчитал, что пьянство достигло пика осенью 1922 года, хотя в России не было Лиги по борьбе с салунами, которая собирала бы статистику.

Основой для советской политики сухого закона для американцев был их собственный Закон Волстеда от 1919 года, который запрещал все одурманивающие напитки, определяемые как любой напиток, содержащий более половины одного процента алкоголя. Конечно, у многих в миссии АРА не было возможности ощутить отрезвляющий эффект Сухого закона, поскольку они не были в Соединенных Штатах с 1917 года. В любом случае это не распространялось на них в России, как и запретительные законы первого социалистического государства.

Во время переговоров в Риге американцы неофициально затронули тему алкоголя с Литвиновым, который сказал Брауну, что не возражает против того, чтобы АРА поставляла в Россию собственные алкогольные напитки. Конечно, в Рижском соглашении не было и намека на взаимопонимание Брауна и Литвинова. Фактически, в пункте 27 говорилось, что АРА «не будет импортировать алкоголь в составе своих поставок гуманитарной помощи», но это не применялось к поставкам товаров АРА из аптек в Москву. Невозможно сказать, в каком количестве в магазине хранились виски, джин и другие любимые американские напитки, поскольку АРА скрывала эти товары от учета, но неподтвержденные данные указывают на то, что количество было значительным.

Конечно, не в интересах Эйдука было протестовать против этой практики, поскольку он был одним из ее бенефициаров. И о нем говорили, что он пил «как рыба».

Единственным алкоголем, учтенным в записях АРА, был медицинский спирт, то есть чистый спирт, используемый в основном для изготовления предметных стекол, большая часть которого была завезена в течение второго года миссии. Как ни странно, у АРА неоднократно возникали трудности с советскими властями по поводу медицинского спирта, начиная с первой крупной партии в июне 1922 года.

Схема заключалась в том, что официальные лица изымали грузы, удерживали их в течение пары месяцев, пока АРА протестовала, затем отпускали их. Последняя партия была конфискована и хранилась так долго, что Хаскелл отправил ее обратно. Эллингстон проинформировал Нью-Йорк, что советское правительство выразило обеспокоенность тем, что медицинский спирт АРА попадет на рынок и, таким образом, повлияет на цены на спиртные напитки и поставит под угрозу государственную монополию. Это трудно воспринимать всерьез, хотя Эллингстон добросовестно излагал то, что, как он понимал, было позицией правительства.

АРА импортировала этот алкоголь исключительно для медицинского применения, но это не означает, что он в крайнем случае не удовлетворял другим потребностям. В информационном бюллетене выпускников «Нестатистические заметки АРА». есть такая заманчивая заметка: «Форма учета медицинского спирта».

Дюранти в книге «Я пишу, как мне заблагорассудится» вспоминает свою встречу в одном из волжских округов с мужчиной из АРА, «закоренелым алкоголиком», который «выпил весь медицинский спирт или, возможно, метиловый спирт, принадлежащий санитарному отряду АРА в Симбирске». Он умер не от этого, но у него началась белая горячка, и его пришлось отправить домой».

Русский самогон мог быть таким же разрушительным. Потребитель мог только догадываться о содержимом бутылки в руках, и первые глотки обычно делались с немалыми опасениями. Раньше в Соединенных Штатах газеты время от времени сообщали о случаях слепоты или смерти, вызванных употреблением напитков, приготовленных с использованием антифриза или топлива для жаропрочных изделий. Бог знает, сколько подобных инцидентов осталось незарегистрированным в России, где самогон высоко ценился как заменитель автомобильного топлива. Татхилл сказал Дюранти, что главарь волжских бандитов Серов смог выпить «ведро чистой водки, которую американцы не раз успешно использовали в качестве топлива для своих автомобилей». Таким образом, термин «коктейль к-в» означает керосин и водку.

Флеминг описал в одном из своих писем из России сцену свадьбы, где хозяин раздавал чашки для питья, сделанные из молочных банок АРА, «содержащие самую отвратительную жидкость, которую я когда-либо (до того времени) пробовал — самогонку, или русский самогон… Пусть у меня никогда не будет болезни, которая потребует такого сочетания мазута, бензина и керосина, каким был этот ликер». Флеминг застонал, но, как и большинство его коллег по оказанию помощи, он рассматривал выпивку как часть своего русского приключения, еще одно испытание его американской мужественности.

Вейл сказал Дюранти, что Серов мог выпить «полведра водки, не переводя дыхания. Остальные полведра выпил его конь, свирепый черный жеребец по кличке Кощей». У Серова не было автомобиля. По рассказу Дюранти, Серов и Вейл устраивают пьяный поединок, в котором гораздо более крупному Серову не удается напоить американца под столом. «Я могу пить бесконечно», — хвастался Вейл в своей автобиографии.

В России употребление алкоголя подразумевало избыток, и хотя не все американцы могли бы соответствовать вымышленным стандартам, установленным Veil, в отношениях АРА с местными чиновниками было много случаев, когда умение держать в руках спиртное имело решающее значение. В интересах дипломатии АРА американцы часто чувствовали себя обязанными принимать приглашения на обеды и банкеты, спонсируемые местными официальными лицами, где еда и питье продолжались до раннего утра.

Было бы неточно сказать, что основной мотивацией подобных дел было стремление скомпрометировать американцев. Часто идея заключалась в выражении доброй воли и удовлетворении значительного любопытства к иностранцам и их далекой родине. Тем не менее, местами официальное гостеприимство превратилось в своего рода банкетную кампанию, целью которой было использование алкоголя, чтобы побудить американцев поговорить на «запрещенные» темы, в основном о политике, или просто застать их врасплох, возможно, даже без штанов.

Американцы разумно отнеслись к игре, и некоторым понравилось принимать вызов, но многие стали опасаться его физических последствий. Вечер с местным советом ожидался как боксерский поединок, с раундами тостов до поздней ночи, пока победитель не останется на ногах или в сознании, если победитель был. Сложность усугублялся тем фактом, что большинство советских хозяев были полуночниками и могли легко пережить своих гостей. Когда Хаскелл вернулся в Москву из Нью-Йорка в сентябре 1922 года, чтобы начать второй год миссии, он обнаружил на своем столе приглашение от Ландера посетить банкет в честь АРА. Полковнику это не понравилось. «Я не знаю, что за банкет мы собираемся устроить, но держу пари, что он начнется не в десять часов, а ближе к двенадцати, когда они приступят к делу».

К сентябрю 1922 года американцы, по крайней мере, привыкли к этому явлению. Вначале сама идея накрытых столов с обильной едой и питьем во время голода показалась им крайне неуместной. Элвин Блумквист из Симбирска счел «любопытным противоречием» тот факт, что такие банкеты в поддержку Боло — три или четыре летом 1922 года — были организованы, когда голод все еще был широко распространен и апокалиптические сцены голода только-только отходили на задний план.

Столь же неуместным был тот факт, что спонсорами этих мероприятий были представители диктатуры пролетариата, которые, как можно было подумать, отодвинули банкеты в безвозвратное прошлое. Вместо этого авангард парвеню пролетариата, казалось, намеревался превзойти поверженного классового врага даже в социальной сфере, как бы демонстрируя свою пригодность для управления страной.

Барринджер вспоминает официальные сборища как «дела поважнее»: «Конфискованные услуги бывшей знати, погреба бывшего виноторговца и последнее, но не менее важное, услуги шеф-поваров, которые остались без работы с тех пор, как их бывший хозяин взлетел на фонарный столб, — все это в совокупности показывает, что пролетарии, в конце концов, очень человечны и вполне наслаждаются «буржуазными» обедами».

В Одессе командир американского корабля «Фокс» зафиксировал в судовом журнале свое прибытие на берег и радушный прием, оказанный неким адмиралом Максимовым. Вместе они выпили «обычную чашку чая, которая состояла из водки и чего-нибудь перекусить».

В записи журнала не упоминаются тосты, хотя можно с уверенностью сказать, что Максимов предложил как минимум один за российско-американскую дружбу. Вторым по важности после удержания алкоголя было владение искусством произносить тосты. Для американцев это было более деликатно, чем может показаться. Часто ведущий-туземец использовал тост как повод затронуть политическую тему — обычно без злого умысла, — и мужчины АРА, которым запрещено обсуждать «политику», начинали ерзать.

Общий тост выражал желание официального признания США Советской России, тема, по которой американцы имели строгие инструкции не высказывать никаких мнений. Блумквист говорит, что на каждом банкете в Симбирске «русские искренне выражали надежду на то, что Америка вскоре признает советское правительство и выразит сочувствие братской республике, а также дарили тракторы и другие сельскохозяйственные орудия». И так далее, и тому подобное».

Барринджер говорит, что работнику по оказанию помощи в округах «часто приходилось из кожи вон лезть, чтобы избежать неловкого тоста». Он вспоминает случай на банкете, спонсируемом АРА в Екатеринославе, где высокопоставленный советский чиновник произнес «длинную, бессвязную речь о «великом острове Америка»; были ли Вашингтон и Рузвельт современниками в истории; включал страстные протесты против жестокости американского бокса как вида спорта»; а затем предложил тост «за день, когда Америка признает Россию!» Мы не ответили, когда это было истолковано для нас, но ответили тостом «за тот день, когда Россия сбалансирует свой бюджет», и все были счастливы».

Флеминг очень гордился своими способностями произносить тосты, которые, похоже, во многом зависели от умелого перевода Джорджа. Во время своего путешествия по долине они посетили Городище в Самарском районе, где после дня инспекционных работ был вечер еды, питья и танцев. Сначала было подано блюдо из жареной рыбы, затем блюдо из яиц с ветчиной, запиваемое какой-то алкогольной смесью. В какой-то момент, сквозь густой туман в голове, Флеминг осознал, что его просят произнести речь о русских женщинах.

Его воспоминания об этом моменте, написанные месяцы спустя, могут приблизить к тому, что произошло на самом деле, кто может сказать. Если это так, то он не мог быть слишком пьян, поскольку, подбадриваемый одобрительными криками толпы, смог без посторонней помощи встать на стул, чтобы произнести свою речь. Когда аплодисменты стихли, молодой Гарольд, который на фотографиях АРА похож на Люцерну из Нашей Банды, начал говорить:

Джордж, скажи им, что я не могу выразить ту робость, с которой я подхожу к теме русских женщин.

Американский инспектор говорит, что не может выразить то очарование, которым обладают для него русские женщины.

Скажи им, что они хамдингеры.

Американский инспектор говорит, что, хотя он родом из страны прекрасных женщин, он не может сравнивать их по красоте с русскими женщинами.

Возьмем, к примеру, эту, Джордж. Хотя я не хочу называть имен, для тебя, мой мальчик, здесь нет никаких социальных возможностей. Две прекрасные сестры — обе мои. А еще мне нравится наш друг Боло с бутылочкой для кормления под мышкой. Думаю, он хороший разведчик. Но я думаю, Джордж, ты поймешь, что это чертовски хороший город, как и предыдущий.

Американский инспектор приводит присутствующих в пример. Хотя он не называет имен, вечеринка — одна из самых приятных, а дамы — одни из самых очаровательных, которых он когда-либо встречал. Его пребывание в России недолгое, но он надеется еще много раз возвращаться в Городище, которое произвело на него прекрасное впечатление.

Скажи им, Джордж, что я вынужден констатировать, что Россия опустела, как и Соединенные Штаты.

Американский инспектор говорит, что Америка приветствует Россию как братскую нацию в демократических идеалах сухого закона.

Скажи им, Джордж, что, по-моему, их домашнее пиво лишь немного хуже нашего.

Американский инспектор приветствует дружеское соперничество России и Америки в производстве лучших напитков в мире.

Скажи им, Джордж, что когда дело доходит до капитализма и коммунизма, мы можем расходиться во мнениях, но по поводу сухого закона есть только один ответ, и это: «долой это».

Американский инспектор говорит, что если вы выпьете за капитализм, он выпьет за коммунизм, а потом мы все выпьем за сухой закон.

Скажи им, что это все, о чем я сейчас могу думать, Джордж.

Американский инспектор благодарит всех вас за ваше любезное внимание.

Единственным, кого не позабавило выступление Флеминга, был Боло с «бутылочкой для кормления», который облил теплую атмосферу холодной водой, произнеся встречный тост, в котором он предсказал революцию в Соединенных Штатах и предложил приютить американца-буржуа, когда это произойдет. Вероятно, он хотел застрелить Джорджа. В Уфе, больше, чем где-либо еще, водка была высшей проверкой хороших отношений с правительством. Эллингстон вернулся в Москву осенью 1922 года, где пел дифирамбы полковнику Беллу, кумиру башкир.

Вы бы видели, как кучка головорезов, с которыми ему приходилось иметь дело в течение последнего года в Уфе, поклоняются ему в ноги. Он идеально контролирует свое шоу — даже в захолустных деревнях, где [ни] он, ни его ассистенты никогда не бывали. Я сам это видел. Всякий раз, когда он отправляется в районы, местные исполкомы массово собираются, чтобы принять его, и устраиваемые ими банкеты в конце концов убьют его. Потребовалась всего неделя, чтобы расколоть мне печень, а он занимался этим больше года.

Физическое телосложение Белла сослужило ему хорошую службу во время попоек с первым полномочным представителем Савельевым, бывшим телеграфистом, который дослужился до звания командира полка в Красной Армии во время Гражданской войны. Помимо своих обязанностей в АРА, он был местным партийным руководителем и председателем уфимского комитета помощи голодающим. Савельев вел себя как многие другие полномочные представители: Эльперин говорит, что на публике он бы постучал в Колокол и АРА «в наилучшем одобренном политическом стиле». Но на личном уровне он очень привязался к полковнику, и после нескольких рюмок его привязанность к Беллу взяла верх, и «он настаивает на том, чтобы поцеловать его».

Савельев был русским, но американцы из Уфы кормили смешанные народы в своем округе, который на пике миссии состоял из Уфимской провинции и девяти кантонов Башкирской республики — остальные три находились во владении Оренбургской области — наряду с российскими провинциями Челябинск, Кустанай и Екатеринбург, а также кантоном Пермь. К лету 1922 года Уфа была географически крупнейшим районом АРА площадью 160 000 квадратных миль и 8 900 000 жителей. По мере того, как он разрастался и включал в себя сердце южного Урала, его название было изменено на Уфимско-Уральский округ.

Это был один из самых красивых районов России, с множеством рек, озер и стремительных ручьев, протекающих по многочисленным хребтам и долинам. Это был контраст густого леса и степи, где раньше бродили табуны диких лошадей. Уральские горы, отделяющие Европу от Азии, были богаты полезными ископаемыми и природными ресурсами, не говоря уже о драгоценных металлах, которые до революции привлекали горнодобывающие концерны со всего мира, в том числе Герберта Гувера. Однако, что касается их высоты, Урал разочаровывает. Келли написал: «Это самые незначительные горы, которые имеют такую известность в географии».

В любом случае, Белла боготворили на огромной территории. «Наша территория, — писал он, — больше, чем вся Франция, а работы в этом районе больше, чем весь рельеф в Польше».

Население Уфимско-Уральского округа было в основном русским, но в Башкирии, а также в некоторых районах Челябинска и Екатеринбурга было много полностью башкирских деревень. В Кустанае, части Киргизской республики, тоже были киргизы.

Такое пересечение политико-административных и этнических границ привело к осложнениям. Во-первых, отношения между Башкирией и Москвой были несколько деликатными. Башкиры в большом количестве записались в армию Колчака, когда она оккупировала территорию в 1919 году. Кремль пытался успокоить стремление башкир к автономии, предоставив им статус автономной республики, при этом держа их в ежовых рукавицах.

Вначале Эйдук хотел, чтобы АРА основала свою местную штаб-квартиру не в городе Уфа, который находился примерно в двадцати трех милях от границы с Башкирией, а в Стерлитамаке, столице Башкирской республики, в восьмидесяти милях к югу от Уфы вдоль реки Белая. За этим стояла политика, идея заключалась в том, чтобы успокоить башкир.

Келли отмечает, что руководители АРА отклонили это предложение как «абсурдное», поскольку Стерлитамак находится в шестидесяти милях от ближайшего склада. Фактически, он говорит, что единственная причина, по которой АРА вообще открыла кухни в Башкирской республике, заключалась в давлении советского правительства: политика АРА заключалась в том, чтобы кормить только в регионах, доступных по железной дороге, чего не было в Стерлитамаке, тогда как Уфа, основанная в 1586 году и с населением в восемьдесят тысяч человек, была расположена на Транссибирской магистрали.

В конечном итоге Кремль перекроил карту: 1 августа 1922 года границы Башкирской республики были расширены, включив большую часть бывшей Уфимской губернии, а столица была перенесена из Стерлитамака в Уфу, новое образование под названием Большая Башкирия.

Большую часть первого года работы миссии политическая атмосфера в регионе была напряженной. Когда Белл и Эльперин прибыли в город Уфа в ноябре 1921 года, их встретили башкирские чиновники, которые попытались убедить Белла распределить все его пятьдесят тысяч пайков в Башкирской республике. Беллу пришлось поторопиться. Инструкции, которые он получил из московской штаб-квартиры, предписывали ему «проследовать в Уфу, в Башкирскую Республику, столицей которой является Оренбург» — неверны по обоим пунктам. Он осмотрел место происшествия и, обнаружив жестокий голод в более доступной Уфимской провинции, но чувствительный к местной политике, решил разделить пайки поровну между ней и башкирскими территориями.

Тем временем Эйдук разместил свою штаб-квартиру в Стерлитамаке, сообщил, что ожидает от АРА того же, и отклонил просьбу американцев о его переезде в Уфу. Пит Хофстра был направлен в Стерлитамак для переговоров с полномочным представителем. «Я сказал ему, что мы сочувствуем автономии и независимости башкир, но что мы не можем допустить, чтобы национальность стояла на пути эффективной работы по оказанию помощи, и, кроме того, что из-за количества порций, которые мы раздавали в Уфе и Башкирии, мы не имели права просить о выделении двух разных районных организаций АРА». После упорного сопротивления в течение нескольких недель человек Эйдука сдался и переехал в Уфу.

Это было только первое из подобных политических осложнений. Белл писал о своем округе: «Из-за связанных с этим дипломатических сложностей Мирная конференция кажется хорошо организованной частной школой».

Так же, как и в Оренбурге, американцы в Уфе прониклись симпатией и уважением к башкирам — сокращенно «баш», — предпочитая иметь дело с ними, чем с местными русскими. Келли был удивлен, обнаружив их там: «Кто-нибудь когда-нибудь слышал о Башкирии? Я не слышал». Но он привык к ним достаточно быстро. «Эти башкиры — совершенно иная раса, чем русские, и нам кажется, что они гораздо более умственно развиты».

Революция не принесла такой же масштабной социальной революции башкирскому населению. Тем не менее, АРА рассматривала этническую принадлежность как суть вопроса. Эльперин, эстонец, объяснил на своем несовершенном английском: «Эти башкиры были от природы интеллигентным типом людей. Многие из них не были коммунистами; они обладали большим врожденным интеллектом и представляли собой довольно образованный тип. Их разумно интересовала ситуация в Башкирской Республике в целом. а не в их собственном маленьком уголке».

Белл и Эльперин были поражены разницей в приеме, который им оказали, сначала в Уфе, затем в Стерлитамаке. В Уфе российские официальные лица были сдержанны и подозрительны и, по-видимому, пытались преуменьшить масштабы голода в своем регионе. В Стерлитамаке, «разросшейся деревне» с населением около двадцати тысяч человек, башкирские лидеры оказали сердечный прием, который, как позже вспоминал Белл, положил начало «крепкой дружбе». Они совершенно открыто заявили, как вспоминал Элперин, «что у них ни черта не было в плане еды».

Во время этого первого визита Белл привел в действие чрезвычайный план, призванный остановить поток беженцев, хлынувших в Стерлитамак, установив временные кухни вдоль дорог, ведущих в город. Эффект был мгновенным, и, как говорили, среди людей был «дикий энтузиазм». Еще больший успех последовал, когда Беллу удалось напоить президента башкирской республики под столом «во славу американцев и АРА»., — говорит Эльперин, который был свидетелем этого зрелища. Он говорит, что у Белла была «долгая и тяжелая борьба», но победа стала очевидной, когда президент начал петь башкирские песни о любви.

Башкирские чиновники пили водку и вино, реквизированные в местном комиссариате здравоохранения, начальник которого до революции был ветеринаром. Желудок был обогащен разновидностью местных пирошек, которые американцы называют «башкирскими устрицами».

Какие бы неприятные последствия Белл ни испытал на следующий день, с расстояния в несколько месяцев у него остались приятные воспоминания о тех первых днях, и отношения АРА с башкирами были неизменно хорошими.

Башкиры были наиболее симпатичными людьми, живо интересовавшимися своим собственным народом и с большой жаждой знаний о делах внешнего мира, особенно в области образования. Они были чрезвычайно гостеприимны и высоко ценили все, что для них было сделано. Это чувство присутствовало на протяжении всей операции, и все без исключения визиты в Стерлитамак любого американца из A.R.A. были самыми приятными.

«Великая жажда» башкир тщательно задокументирована в архиве АРА, но Белл знал толк в том, чтобы характеризовать каждый американский визит в Стерлитамак как «самый приятный». На весь российский опыт Уильяма Келли глубоко повлияло его злоключение в башкирской столице весной 1922 года.

Миссия Келли заключалась в расследовании официальных обвинений в нецелевом использовании средств местной АРА, в которой было много немцев и которая, как говорили, была настроена резко антисоветски. Белл подозревал, что обвинения были обоснованными. Келли написал в личном письме, что местные сотрудники АРА «обезумели», что «возможно все», и опасался, что известие об этом может дойти до московской штаб-квартиры. «Я отправляюсь с секретной миссией с полномочными полномочиями навести порядок в доме и примирить правительство. Если я добьюсь успеха, Москва никогда не услышит ни звука о скандале».

Он успокоил своего корреспондента: «Стерлитамак — крупный город, даже если рядом нет железной дороги. Вы не должны думать, что я буду питаться кониной или человечиной. Пока я буду там, я буду официальным гостем правительства».

В прошлом Келли не было ничего, что могло бы подготовить его к такого рода дипломатическим начинаниям. Чего у него было в избытке, так это прямоты, часть которых он выложил в ночь перед своим отъездом Тарасову, которого только что перевели из Симбирска. «Мы подозреваем, что все представители Центра посланы сюда для того, чтобы вмешиваться в нашу работу; они в равной степени нежелательны местному советскому правительству, которое желает иметь дело с нами напрямую, и они являются проклятием для башкирского правительства, которое ненавидит Москву и ждет своего часа, чтобы начать войну за независимость. Это может произойти в любом месяце, так что ходят слухи».

Несколько недель спустя, в разгар своего стерлитамакского испытания, он выместил свое разочарование на башкирской республике, описав ее как «абсурдное маленькое государство, у которого нет причин для существования, кроме желания Москвы умиротворить зарождающееся татарское националистическое движение, жест чистый и простой, поскольку у него нет реальной независимости». По его мнению, между центром и башкирами велась «глубокая политическая игра», которые хотели сформировать панисламское государство, включающее несколько исламских республик; АРА, как «контролирующий большую часть продовольствия в этой части мира», не мог не оказаться втянутым в игру.

Башкирские официальные лица поощряли членов АРА пропагандировать Башкирию в Соединенных Штатах и призывать Америку к политическому признанию новой республики. С этой целью они изо всех сил старались втереться в доверие к американцам, и Келли не в последнюю очередь. «Поскольку у них нет абсолютно никаких иностранных связей, это придает мне значимость, отличную от той, которая проистекает из моего положения посланника Белла. Вы не находите все это забавным?»

Впереди Келли в качестве передового ехал башкир по имени Чурнишев, который до недавнего времени занимал должность полномочного представителя АРА при правительстве Башкирии, в отличие от Тарасова, который представлял центр. Келли без иронии назвал его «моим хорошим другом»; он и другие американцы искренне любили этого человека. «Хотя он и представитель правительства, он в меньшей степени коммунист, чем я. Он хотел бы приехать в Америку учиться, но у него на счету всего io золотых рублей».

Когда Чурнишев ушел с поста башкирского посланника, Белл решил назначить его главным инспектором АРА в нескольких районах Башкирии, включая Стерлитамак. Таким образом, миссия Келли имела вторую цель. «Белл и я настолько уверены в честности Чурнишева, что считаем, что он может перейти с одной позиции на другую без осложнений. Мы играем, и я собираюсь раскрыть карты. Чурнишев опережает меня, но должен залечь на дно, пока я не приеду и не назначу его».

За день до своего отъезда он говорил уверенно: «Я останусь дольше, чем любой американец, который был до меня. В этой миссии не будет ничего неприятного». На самом деле его пребывание будет намного дольше, чем предполагалось, и крайне неприятным.

Келли в компании Эльперина вместе со своими водителями, гидами и припасами, заняв три сани, совершил двухдневное путешествие, которое он описал как «незабываемое. Никто не может сделать это и остаться слабоногим». Сани были оснащены боковыми скобами, предотвращающими их опрокидывание, и без них «перевернулись бы бесчисленное количество раз». И были волки и мысли о бандитах, чтобы занять разум. «Среди других моих забот был тот факт, что у меня при себе было около 200 000 000 рублей, кругленькая сумма в этой стране. Я вспомнил, как три месяца назад правительство Башкирии не захотело переводить 50 000 000 рублей из Уфы в Стерлитамак из-за боязни грабителей».

7 апреля Келли и Элперин прибыли в пункт назначения. «Я уже вздыхаю по горшочкам с мясом в Уфе! Пусть вам никогда не будет знакомо это странное чувство пребывания на краю света».

Весенняя оттепель, из-за которой некоторые дороги на их маршруте стали практически непроходимыми, превратила Стерлитамак в «море грязи», и вскоре после прибытия они поняли, что им придется подождать открытия навигации на реке Белая.

Келли смог за короткое время уладить дела АРА, разрядив потенциальный скандал и расчистив путь для Чурнишева, и теперь международному дипломату ничего не оставалось, как «заняться нетипичным для России времяпрепровождением — ожиданием». Так Уильям Келли стал одним из длинной череды иностранцев, дружелюбных и враждебных, на горьком опыте познавших, что единственное, что более грозно, чем пресловутая русская зима, — это русская весна.

В течение нескольких недель, которые ему потребовались, чтобы приобрести эти знания, у него резались зубы мудрости. «Я спал или пытался спать с набитым ватой ртом, мечтая о ближайшем стоматологе, заслуживающем доверия. Вероятно, он проживает в Берлине и с таким же успехом мог бы быть на Марсе за все то хорошее, что он мне делает».

Скука заставляла его писать длинные письма. За исключением одного, все они, похоже, были написаны Фрэнку Пейджу из нью-йоркского офиса, которого Келли знал по его недолгой работе там осенью 1921 года помощником Бейкерса в отделе рекламы перед отъездом в Уфу. В одном из этих писем он рассуждал о социальной жизни башкирской столицы: «Этот город невыразимо уныл. В нем нет ни капли интереса. Кругом грязь и убожество. Я не могу представить американца, проживающего здесь постоянно. По сравнению с этим Уфа — настоящий мегаполис».

Посланник АРА поселился в коттедже, который когда-то занимал управляющий соседнего спиртового завода, простаивавшего без дела. Келли снял трубку по телефону, когда услышал, что его пригласили на «светский прием» в субботу, 8 апреля. Каким-то образом он не смог отклонить приглашение на банкет на следующий вечер, возможно, потому, что в списке приглашенных были председатель Совета народных комиссаров, глава исполнительного комитета совета, народный комиссар здравоохранения и представитель правительства в АРА от Башкирской республики.

«Это был вопль, и, признаюсь, скандал», — написал он на следующий день. «Мои намерения были самыми лучшими, но я и не подозревал о силе башкирского самогона. Сегодня вечером, двадцать часов спустя, я как новенькая. На самом деле, мои зубы болят меньше, чем до дебоша». Меню было стандартным: башкирские устрицы в супе, черный хлеб, пирог и чай. Что касается ликера, у меня голова идет кругом от одной мысли об этом. Называйте это как хотите, это был практически чистый алкоголь. Они подняли тост за меня, я поднял тост за них, они подняли тост за американский народ, я поднял тост за Башкирскую Республику, и так далее. Хотя никто из нас никогда не пил за здоровье Советского правительства, мы предлагаем тосты за Башкирскую Республику. Я не знаю, отмечали ли они когда-либо это различие или нет. Один очень горячий тост был за здоровье Герберта Гувера.

Келли сожалел, что у него нет стенографического отчета о том, что он сказал башкирским «государственным деятелям», хотя он мог вспомнить некоторые критические моменты. «Я был очень выразителен и зазвенел посудой, ударив кулаком по столу. Я сказал им, что американский народ думает о советском правительстве». По сути, он сказал им, что это не представитель советского народа, что побудило президента Башкирии возразить и объяснить демократические основы советской власти, но «его доводы были настолько слабыми, что другие смеялись над ним».

Когда Келли указал на экономические недостатки советской системы, он почувствовал, что все согласились с ним, поскольку слушали его речь молча: «А я, должно быть, говорил два часа». Он утверждает, что смог подтвердить, что Эльперин точно перевел его слова, ничего не утаив. Борис, на самом деле, «получил огромное удовольствие от вечера. Он презирает эту толпу оборванцев и получал удовольствие, передавая мои едкие замечания». Оживленная и открытая дискуссия, казалось, разрядила обстановку.

Мы расстались лучшими друзьями. Борис говорит, что они от меня в восторге. Возможно. Моя память не очень хорошо описывает последнюю часть вечера. Меня обвинили в пении, но я этого не помню. Я помню, как выпал из тележки. Я также помню, как однажды выстрелил из своего автомата на рыночной площади и еще раз у своей двери. У меня были какие-то причины, но я не помню, какие именно.

Дни стерлитамакской ссылки тянулись, и тон этого «узника грязи» становился все угрюмее. i апреля он поехал на тележке на местный уличный рынок, но так как грязь была очень глубокой, а он был без резиновых сапог, он не выбрался. Пожилой татарин «подплыл» к нему и продал «еще одно восьмифутовое башкирское полотенце. Оно такое грязное и поношенное, что я сомневаюсь, стоит ли оно тех 300 000 рублей, которые я заплатил».

Поступило еще несколько официальных приглашений на ужин, в том числе одно от народного комиссара транспорта, все из которых Келли отклонял, пока не почувствовал себя обязанным посетить вечеринку в доме представителя правительства Бишоффа. Оказалось, что Бишофф жил в доме комиссара транспорта Ахмадуллы — сокращенно Ах, — который, казалось, особенно стремился развлечь американца.

Вечер начался с проигрывания «скрипучих пластинок на мерзком рупорном фонографе». На этот раз присутствовали четыре женщины. «Вошел Ахмадулла, одетый в кавказский или черкесский костюм, я не знаю, какой он назвал. Он уже был напряжен, так что, возможно, он сам не знал». Келли знала цель игры: «напоить меня за ужином и лишить меня моей достойной сдержанности».

Когда все собрались и сели, принесли галлоновую бутылку фальшивой водки, которую Элперин счел «самым отвратительным напитком за всю свою жизнь». Бишофф, хозяин заведения, опоздал с этим напитком на час, что заставило Келли предположить, что произошла «заминка в переговорах с бутлегером». Напитки были разлиты повсюду.

После первого тоста началась драка, они дрались, чтобы напоить меня, и я решил остаться на палубе. Вместо того, чтобы опустошать свой бокал с каждым тостом, как это здесь принято, я просто потягивал ликер.

Я не ожидал встретить хорошие манеры в этой толпе, но вой, который поднялся, когда они увидели мою тактику, был даже громче, чем я ожидал. Две женщины по бокам от меня так разозлили меня, что я открыто оскорбил их. То есть я оскорбил их по-английски; что Борис мог сказать в переводе — это другой вопрос.

Бишофф начал оказывать давление такими тостами, как «До дна» и т. д., Но я с некоторой горячностью его осадил. Сарказм, который изливали женщины, был утерян мной. Борис интерпретировал только то, что считал «важным».

Когда все закончилось, Келли оглядел поле битвы этого «ужасного вечернего беспорядка». «В полночь бутылка была пуста. Комиссар транспорта разливал водку в каждом порту, но по-прежнему был весел и спокоен. Бишофф был болен и очень тих. Чурнишев был невозмутим. Леди № 4 увели в постель. Номера 2 и 3 были явно пьяны. Хозяйка, я должен сказать, была хорошо воспитана и уравновешенна во всем. Однажды я поймал ее взгляд, и мы тихо подняли тост друг за друга через стол». Борис перебрал и начал «изливать сладкие слова в поникшие уши мисс № 4, предположительно, у ее постели. Келли разговаривал по-немецки с офицером Красной армии, который сказал ему, что скоро отправится воевать с Францией, Польшей или Румынией — он не был уверен, с кем именно.

Келли сочла этот вечер поучительным опытом, освещающим социальную жизнь «правящего класса» страны. «Я прошла через это невредимой. Моя голова была ясной, язык под контролем, а походка твердой… Если я не позабочусь о себе в этой стране, никто другой не позаботится. Это прекрасная школа уверенности в себе». Он решил, что, выиграв битву, он выиграл войну и что его хозяева будут обескуражены дальнейшими попытками напоить его и «знакомить с женщинами ради меня».

На следующее утро с головной болью он отправился в офис АРА. По дороге он прошел мимо тела солдата, убитого ночью — сквозь толпу зевак он смог разглядеть «массу человеческих мозгов в грязи». Через полквартала вниз по дороге он наткнулся на группу детей, игравших в классики на том месте, где весь предыдущий день пролежал труп ребенка, одежда и плоть которого были обглоданы собаками. Оно было удалено, но рядом лежал очевидный преемник — женщина, лежащая на пороге.

Испытание скукой продолжалось. 15 апреля он мирно провел вечер, читая Saturday Evening Post от предыдущего выпуска от 11 декабря. 22 апреля он написал: «Проходят дни, льет дождь, а парохода из Уфы все нет».

Он спал так поздно, как только мог, и время от времени совершал прогулки с Борисом, «чтобы сохранить подвижность наших конечностей». Он исчерпал свой материал для чтения: «Я прочитал все рекламные объявления в «Америкэн» и «Сатердей Ивнинг пост»… так много из них посвящены вкусной еде и подрывают мой моральный дух». Единственным положительным моментом в отчете было то, что «В программе больше нет вечеринок, и у меня есть надежда сбежать, не повредив еще больше слизистую оболочку моего желудка. Мне повезло, что мой желудок никогда не проявлял никаких симптомов слабости. Это русское приключение — суровое испытание».

24-го, «на семнадцатый день моего заключения», пошел снег, «самое обескураживающее зрелище для конца апреля», — написал он, не подозревая, что этот порыв холодной погоды обеспечил успех АРА corn drive.

29-го числа он написал, что идея попытаться добраться до Уфы на моторной лодке провалилась, потому что единственный доступный мотор пришел в негодность. К настоящему времени он чувствовал себя в «состоянии комы», рассказывая своему корреспонденту: «Я не знаю, что сказать. Доведенный до грани безумия скукой этого вынужденного пребывания, я не в состоянии общаться с вами даже таким косвенным образом, как по почте».

Возможно, чтобы избежать скуки, он принял приглашение на другую вечеринку Бишоффа, но, к его удивлению, за ним никто не пришел. «Дело происходило в доме министра транспорта, и все же он не смог перевезти меня из моего дома в свой. Такова его дисциплина в отношении водителей.

«На следующий день я услышал, что это была ужасная вечеринка с тушеным мясом, на которой присутствовали полдюжины самых низменных женщин города».

В воскресенье, 30 апреля, Келли решил попробовать. К этому времени в район уже прибывала кукуруза «АРА». В Уфе Хофстра выздоравливал от тифа, Уиллиг скончался от него, а Белл отчаянно нуждался в помощи Келли и Элперина. Путешествуя на тройке по почти непроходимым дорогам, они добрались до Уфы за тридцать шесть часов, последний отрезок на пароме через реку Белая. «Новенький белый грузовик встретил меня на пирсе, и с размаху, когда испуганные лошади шарахались на каждом шагу, я проехал через город к дому, где полковник бросился мне на шею».

Келли и Элперин сопоставили все последующие личные невзгоды с невзгодами своего злоключения в Стерлитамаке. В июне они были со своим компаньоном-кельтом Патриком Вердоном в Екатеринбурге, куда их пригласили на ужин в совместный ресторан. Келли получил полное удовольствие. «После дней, проведенных в Стерлитамаке в апреле прошлого года, мне все кажется раем». Ужин состоял из закусок из рыбы, яиц и огурцов, за которыми последовали суп, жареная телятина с картофелем, мороженое, торт и чай. «Чай всегда является сигналом к завершению, слава Богу».

Спиртные напитки состояли только из умеренного количества слабого вина, что не повлияло на силу воображения Келли. Обращаясь к его ведущей женщине: «Я произнесла тост за леди в экстравагантных фразах, которые чуть не застряли в горле Бориса. Ему не нравилось так бойко лгать о ее интеллекте. Она была очень тронута. Я подал знак Вердону, юристу по профессии, и он поднял тост за кооперативы России в подходящих словах, сначала спросив меня, что это, черт возьми, такое».

Один из гостей ужина развлекал мужчин из АРА рассказом о казни семьи Романовых, которая произошла в Екатеринбурге 19 августа 1918 года. Ранее партии АРА показали здание, где произошло печально известное деяние — строение, снесенное по приказу местного партийного руководителя Бориса Ельцина в 1971 году, когда город назывался Свердловск. О казни объявили со сцены Государственного театра двумя вечерами позже. Мужчина не утверждал, что был очевидцем, но сказал, что был членом суда, который вынес решение о казни. Возможно, он и Вердон обсуждали какой-то неясный пункт советской юридической процедуры, которая сопровождала отправку королевской семьи.

Две недели спустя, вернувшись в Уфу, Келли был разбужен Теодором, который спросил, не хочет ли он стать свидетелем татарской свадьбы. «У меня попахивало крепким алкоголем, поэтому я отклонил приглашение. Борис сделал то же самое, заявив, что это было достаточно плохо — пить их спиртное по официальному делу».

Рассказ Келли о его борьбе на водочном фронте совсем не похож на историю майора Дэвида Кинна, окружного инспектора Саратова. Кинн, чье имя часто пишется с ошибками «Кинни», что указывает на его произношение, выпускник Дартмутского колледжа 1915 года выпуска, был одним из «группы армейских офицеров» полковника Хаскелла, которые служили под его началом в операции помощи Ближнему Востоку в 1919-20 годах. Вейл описывает его как «высокого, темноволосого, сурового, как военный депутат», именно таким он предстает на фотографиях.

Нервы Кинн, как районного инспектора на Волге, находились в сильном напряжении; это совершенно очевидно. Мы также знаем, что в Армении двумя годами ранее Хаскелл предупредил его о чрезмерном употреблении алкоголя и его влиянии на его работу в качестве спасателя. Судя по свидетельствам тех, кто работал с ним в Саратове, особенно Алексиса Бабина, Кинн достаточно хорошо переносил стресс в течение первых нескольких месяцев работы; примерно к Рождеству он потерял контроль.

Бабин записывает, как он напивается рождественским ликером АРА, но оставляет впечатление, что это было не в первый раз. Кинн, по его словам, «не обладает достаточной силой воли, чтобы бороться с дьяволом. Работа по оказанию помощи сильно пострадала». 2 января Бабайн сообщает в своем дневнике, что Кинн был «мертвецки пьян» и был вынужден пропустить новогодний ужин в АРА.

Запись за 6 января описывает детскую рождественскую вечеринку, отмечаемую по русскому календарю, в городе Покровск на другом берегу Волги. «Перед началом застолья, приготовленного для американцев, всех их пригласили в маленькую темную каморку, где приготовили бутыль с каким-то крепким напитком. Кинн проглотил три стакана этого напитка, ему понравилось, но он выглядел ошеломленным, сидя за столом. Впоследствии я узнал, что смесь состояла из чистого спирта с добавлением небольшого количества ароматного нашатырного спирта».

Он опрокинул еще два «бокала», из-за чего не смог встать, чтобы произнести обязательный тост. Поэтому он остался сидеть, в то время как Бабайн стоял, пытаясь придать смысл своим «бессвязным предложениям» по-русски. Дети Покровска, вероятно, не знали о проблеме, но члены местного комитета по борьбе с голодом точно знали, что они делают, наполняя бокал Кинна. Там было пиво, шампанское, вино и еще больше чистого спирта. Конец вечера застал его в «плачевном состоянии».

Верный заместитель Кинна в Саратове, Рассел Кобб, выпил только один бокал праздничного пунша и сохранил самообладание. Кобб был из Нью-Йорка, окончил Гарвард в 1919 году. Крис Хертер описывает его как «чемпиона Гарварда в супертяжелом весе». Независимо от того, подразумевался ли это буквальный титул по боксу, он был крупным мужчиной, который умел обращаться со своим алкоголем. Поскольку здоровье Кинна начало ухудшаться, Кобб взял на себя обязанности районного надзирателя.

9 января прибыл курьер АРА с новой порцией виски и джина; на следующий день Кинн не смог выйти на работу. Бабин цитирует Кобба: «Я начинаю уставать от этой проклятой штуки… У меня будет либо все, либо ничего» — имеются в виду обязанности районного надзирателя.

Январь затянулся, и ситуация ухудшилась, Кинн большую часть времени не мог работать. Учитывая, насколько остро нуждались в квалифицированной рабочей силе и времени американцы в долине, фактическое отсутствие районного руководителя стало катастрофой для саратовских операций.

14 января Бабин сообщает об обнаружении того, что шофер АРА снабжал Кинна выпивкой, которая в этом случае вывела его из строя к полудню. Кобб позвал Бабина в свой кабинет и закрыл за ним дверь. «Скажите этому человеку, — сказал он, указывая на шофера Кинна, — что я убью его, если он посмеет достать еще каплю спиртного для Кинна, просто убью его». Я видел, что ему было трудно удержать руки от горла мужчины, все его шесть футов и два дюйма тела дрожали от эмоций. «Я не пытаюсь его напугать — я действительно убью его».

Кобб написал своим родителям в Нью-Йорк о напряжении, испытываемом американцами в округе: «Я достаточно выполнил работу Кинна, чтобы оценить то, что довело его до нервного срыва. Мы должны держать себя в руках, и никто не может себе представить, что это за работа».

Бабин сообщает нам, что в середине января окружной врач, доктор Джесси Макэлрой, телеграфировал в Москву о Кинне, действуя осторожно, но без обиняков заключив: «Состояние безнадежное. Вы понимаете?]» Это была не сплетня, а срочное медицинское заключение американского врача. Однако оно осталось без внимания.

На другом конце провода в Москве сидел начальник штаба Лонерган. Как Бабайн знал из первых рук, сам Лонерган был заядлым алкоголиком. В течение одного месяца это привело бы к его увольнению из российской миссии. Так случилось, что он также был хорошим другом Кинна по «Дням помощи Ближнему Востоку» и, как и он, был предупрежден Хаскеллом о чрезмерном употреблении алкоголя. Таким образом, вполне возможно, что с использованием Lonergan в качестве фильтра все факты дела не были доведены до сведения Хаскелл на раннем этапе. Это объясняет неточный отчет полковника Лондону и Нью-Йорку относительно графика падения Кинна как результат незнания, а не введения в заблуждение.

Не получив ответа на свою телеграмму, Макэлрой отправился в Москву, чтобы лично заявить об этом. Удивительно, но даже это не произвело впечатления на руководителей. 9 февраля он телеграфировал в Саратов, что Хаскелл и Лонерган поддерживают Кинна, «лучшего человека, который у них есть». И таким образом, ужасная история продолжала разворачиваться.

Цель такого подробного описания не в том, чтобы задокументировать потерянный уик-энд Кинна как таковой, а в том, чтобы показать причину, стоящую за советским контролем саратовских операций АРА. По крайней мере частично, Кинн стал жертвой отношений с правительством. Местный представитель Эйдук, человек по фамилии Порецкий, воспользовался состоянием американца — фактически способствовал ему — чтобы получить контроль над American relief.

Порецкий сыграл важную роль в том, чтобы сбить с толку Юппе, каким он был 20 февраля, когда Бабин сообщил о его отсутствии на своем посту. Накануне вечером Юппе, Порецкий и человек по фамилии Перлов, которого Бабин характеризует как «еврейского советского шпиона», посетили местную «забегаловку». Юппе «удалось подбить Порецкого», что вдохновило эмиссара Эйдука позвонить женщинам. Наступило утро, Порецкого найти не удалось, и его жена отправилась на его поиски, наводя справки во всех полицейских участках — это «к радости и развлечению Кинна».

24 февраля Бабин записал, что Юппе не ел и был в таком ослабленном состоянии, что полбутылки слабого вина было всем, что потребовалось, чтобы уложить его на спину. Все это время Порецкий снабжал его, потому что, как писал Бабин, «Советам, безусловно, выгодно держать Юппе пьяным и как можно дальше от них».

Ему удалось потерять чек на 1,3 триллиона рублей и конфиденциальное письмо, которое он написал Хаскеллу по делам в Саратове. Порецкий был под подозрением.

26 февраля наступила развязка, так как Юппе, физически потерпевший крушение, подал заявление об отставке по телеграфу. Увы, Москва все еще не могла осознать ситуацию и отклонила отставку. Кобб с горечью написал своим родителям:

С Кинном покончено. На прошлой неделе он подал заявление об отставке, они, не зная его реального состояния с декабря прошлого года, попросили его подождать. Он согласился, но сегодня ему снова стало плохо, он был без сознания в течение десяти минут, и я сказал ему, что, если он не уйдет, я отвезу его в Москву. Доктор говорит, что существует реальная опасность его смерти, поэтому он уходит, но это сломленный человек, и все потому, что он довел себя до смерти и очень чувствителен к страданиям и ненависти окружающих.

Наконец, в первую неделю марта Хаскелл приехал в Саратов. Кинн не смог оставаться трезвым, и 8 марта полковник приказал Москве прислать нового районного инспектора. Сопровождавшим Хаскелла был Моуэтт Митчелл, заместитель директора лондонского офиса, который написал Брауну, что Кинн «разорвался на мелкие кусочки» и у него «сильно сдали нервы»; он «был предельно чист и признал, что повелся на эту дрянь». Хаскелл сказал Митчеллу, что он знал о слабости Кинна и Лонергана и взял с них обещание «воздерживаться в течение шести месяцев», хотя неясно, когда именно было принято это обещание.

Насколько понимал Хаскелл — по крайней мере, так он доложил своему начальству, — Кинн подал заявление об отставке в начале февраля, но его нельзя было освободить, пока не была найдена квалифицированная замена. Хаскелл объяснил состояние Кинна результатом «напряжения» во время работы по оказанию помощи, в частности тем, что «давление, которое он получал от большевиков, все больше и больше действовало ему на нервы, пока примерно в феврале он не сломался». Он пытался обходиться «алкогольными стимуляторами», которые, к сожалению, только «ускорили его нервный срыв». Конечно, его следовало отправить из России на месячный отдых, но заменить его было некому, а в Москве «мы не совсем понимали его реальное состояние».

Двое мужчин, Эллингстон и Чарльз Гаскилл, были переведены из Москвы для приведения района в порядок, но работа по ремонту была колоссальной. Как писал Бабин, «Советы, безусловно, обратили в свою пользу пьянство Кинна».

Вновь прибывшие обнаружили, что Порецкий, который, очевидно, выжил после допросов своей жены, наладил «полную и детальную организацию инспекции и контроля» над АРА в Саратове. Российский персонал не понимал, как должны проводиться операции АРА. Чтобы нарушить правительственный контроль, окружной инспектор Гаскилл уволил большую часть местного персонала и начал все сначала.

Потери для АРА можно оценить по большому пробелу в файлах Саратова в архиве АРА: в течение нескольких месяцев не было ни товарных отчетов, ни еженедельных писем, а также нескольких статистических отчетов, даже пресловутой формы 1–6. Тем временем американцы в подрайонах были проигнорированы. В марте Джон Клэпп из Уральска написал Гаскиллу, поблагодарив его за первую курьерскую отправку с декабря.

В «Истории АРА Саратова» говорится, что советский контроль был нарушен к апрелю 1922 года, но уже в августе Куинн проинформировал Лондон, что «из-за неудачной ситуации при режиме мистера Кинна правительство обеспечило практический контроль над нашим питанием, и теперь уже почти слишком поздно прекращать». Только осенью, при Джоне Грегге, саратовское АРА взяло под контроль свои собственные операции.

Спутники Эйдука и местные чиновники не все были склонны вводить алкоголь только для того, чтобы перепить и скомпрометировать спасателей АРА. Вынужденные чувствовать себя во многих отношениях ниже мужчин из АРА с их великолепной эффективностью и быстрыми автомобилями, они искали повод продемонстрировать свое превосходное понимание политических тем и дать этим американцам понять, что их дни за рулем сочтены.

Это не означает, что все рассматриваемые чиновники — большинство из которых были обращенными в коммунистическую веру после 1917 года — имели подлинное представление о Евангелиях Маркса и Ленина. А отступление от НЭПа к капитализму посеяло дальнейшую идеологическую неразбериху в их рядах. Но по большей части они сохраняли веру в то, что история на их стороне, что класс, который они утверждали, что представляют, пролетариат, обязательно восторжествует, и что американцы, хотя и временно наслаждающиеся превосходством над ними, были всего лишь остатками старого, которому суждено быть сметенным грядущей мировой революцией — хотя и грядущей не так быстро, как когда-то считалось.

Не то чтобы все Боло снизошли до разговоров с невежественными американцами. Хейл писал из Самары, что трудно найти «действительно серьезного коммуниста, который объяснит свои взгляды спокойно и разумно». Большинство из них либо впадают в ярость каждый раз, когда вы задаете один-два вопроса, либо добродушно пожимают плечами и отказываются разговаривать на том основании, что вы настолько непривычны к вопросам капитала и труда, что неспособны оценить суть вопроса».

Когда дело дошло до марксизма, американцы были почти в полном неведении, и Боло стремились выставить напоказ свое преимущество. Но иногда им было трудно добиться ответа от американцев, которым было запрещено говорить о политике.

Пересекая Атлантику по пути в Россию, 6 сентября в 11:30 утра, Хаскелл созвал собрание своей группы из четырнадцати человек АРА. Дневник Клэппса резюмирует его замечания: «Говори мало; не выражай политических мнений; моральное поведение должно быть выше критики. Хочет чистую группу мужчин. Если какой-либо мужчина не желает погружать в это свою личность, он хочет знать, как он может вернуться домой на той же лодке».

В Риге американская сторона стремилась развеять опасения советских представителей по поводу того, что американские работники гуманитарной помощи будут заниматься распространением пропаганды. Согласно параграфу 25 Рижского соглашения, члены АРА должны были «строго ограничиться оказанием гуманитарной помощи и не будут заниматься какой бы то ни было политической или коммерческой деятельностью… персонал [A] ny, нарушающий это, будет отозван или уволен по требованию центральных советских властей. Центральные советские власти будут подчиняться главному должностному лицу A.R.A. причины этого запроса и имеющиеся в их распоряжении доказательства».

«Политическая деятельность», как ее интерпретировал Хаскелл, включала все обсуждения политики с советскими гражданами и официальными лицами. Предполагалось, что американцы отклонят, например, приглашения Bolo сравнить американскую и российскую политические системы. Вот тут-то и пригодилась водка: она разъедала броню американцев.

Люди АРА следовали инструкциям Хаскелла с разной степенью соответствия. В одной крайности был Чайлдс, который соблюдал букву параграфа 25. В своем дневнике он описывает поездку на санях с переводчиком де Джейкобом в октябре 1921 года, во время которой он разговорился с некогда зажиточным крестьянином, который спросил его, что американский народ думает о русской революции: «Скажи честно и скажи мне, считают ли они нас сумасшедшими здесь, в России».

Чайлдс описывает момент как деликатный, утверждая, что это был первый раз, когда он столкнулся с «политическим» вопросом. Он признался, что был «не просто озадачен, я был почти шокирован. Я украдкой взглянул на нашего водителя, чтобы посмотреть, не выказывает ли он какого-либо волнения, поскольку меня встревожило, что мой собеседник не понизил голоса, задавая мне такие компрометирующие вопросы».

Он отказался, шепотом сказав любопытному крестьянину — вероятно, через шепот де Джейкоба, — что не может говорить от имени американского народа. Русский настаивал, но Чайлдс отбился от него. «Правда в том, что я оставил свою политику дома, когда приехал в Россию».

Чайлдсу потребовалось бы разрешение АРА на публикацию его дневника, и это, возможно, повлияло на его описание этой сцены, которая читается как отрывок из брошюры для пончиков по профилактике венерических заболеваний. И все же это вряд ли удовлетворило бы Бейкера из Нью-Йорка, который в январе 1922 года написал одному из своих подчиненных из московского отдела рекламы, что члену АРА запрещено даже «искать или позволять втягивать себя в социальные отношения с русскими людьми», поскольку это могло привести к выражению мнения по политическим, расовым или религиозным вопросам и, таким образом, стать основанием для увольнения.

Бейкер, возможно, был шокирован, узнав о поведении большинства американцев в округах. Флеминг описал в частном письме распорядок дня в штаб-квартире округа в Самаре зимой 1922 года.

Здесь дневные дела состоят в том, чтобы ознакомиться с планом питания инспектора, просмотреть бухгалтерскую работу офиса, получить некоторую экономическую информацию, поговорить с представителем местных властей и т. д. и т. п.; вечерние дела состоят в том, чтобы пить водку и другие вредные смеси и обсуждать российско-американские отношения — некоторые представители правительства действительно хорошие разведчики, а некоторые настоящие сукины дети.

Возможно, отношениям между Коулманом и Климовым пошла бы на пользу доза водки. В оренбургских документах между ними не пролито ни капли.

Конечно, даже Флемингу приходилось выбирать места. Несколькими месяцами ранее, в конце своего инспекционного тура по зоне голода, он ехал по железной дороге из Казани в Москву в спальном вагоне третьего класса. Он ехал в одном соирё с двумя женщинами и мужчиной, которые читали газету, названную Флемингом «Коммунист». Они предложили ему выпить чаю, он угостил их выпаренным коровьим молоком «Чистая молочная ферма». Атмосфера стала достаточно непринужденной, и Флеминг спросил, не коммунисты ли они, что и было сделано.

Они спросили меня, как дела у рабочего класса в Соединенных Штатах, и я ответил им, добавив, однако, тизер, что у них дела обстоят намного лучше, чем в России. Затем он спросил меня, что я думаю о России, и я сказал, что как член АРА не думаю о ней ничего, кроме того, что ее нужно кормить и одевать, а затем спросил его, что он думает о Соединенных Штатах. Он сказал мне, что у нас будет революция максимум в ближайшие двадцать пять лет. Я сказал ему, что отправлю свои деньги в Россию, когда это произойдет. Своего рода религиозные люди.

Американцы чувствовали себя наиболее комфортно, сравнивая экономические показатели Соединенных Штатов и Советской России, особенно Флеминг, поскольку он всегда носил с собой кипу экономической статистики. Во время своей инспекционной поездки недалеко от Казани он и несколько коллег из АРА столкнулись с группой людей, желающих узнать больше об экономической жизни в Америке. Флеминг сообщает, что он и его товарищи рассказали им несколько длинных историй о дешевизне хлеба в Штатах и высоких ценах на сельскохозяйственную рабочую силу в сезон сбора урожая на западе; также о количестве автомобилей, произведенных Генри Фордом с точностью до минуты, и о количестве автомобилей, принадлежащих фермерам Соединенных Штатов и населению в целом. Мы не рассказали им, как они были разделены, или о низкой [заработной плате], которую получают шахтеры в Соединенных Штатах, как нам следовало бы.

Один из американцев поинтересовался, что русские думают об АРА, и получил «политически превосходный ответ, что это полностью зависит от того, к какой партии принадлежит допрашиваемый. Я ответил, что АРА вообще не заинтересована в партиях, но ответа не последовало».

Джордж Корник из Царицына написал своему отцу 3 сентября 1922 года, что американцы принимали представителя нового правительства за ужином. «Он, конечно, ярый коммунист и в чем-то похож на мечтателя, но у него есть и некоторые практические идеи. Однако приятно то, что ему действительно нравятся споры и обсуждение краха коммунизма в том виде, в каком мы его нашли здесь. Однако этот парень был хорошим спортсменом на протяжении всего матча, и я думаю, что он действительно наслаждался вечером так же сильно, как и мы, несмотря на тот факт, что все говорили напрямую».

Билл Келли предпочитал «Прямо с плеча», даже на желудок, набитый ферментированным кобыльим молоком. Во время визита в Кустанай глава губисполкома предложил съездить в сельскую местность, по словам Келли, «посмотреть на киргизов в их логовищах». Этот конкретный «болван» Келли показался интересным типом. При царе он был ссыльным в Сибири, а незадолго до того, как стать губисполкомом, находился в сумасшедшем доме. Он был полон достоинства, но неразговорчив. Во время прогулки он немного расслабился и заметил, что много слышал об американцах и не знал, чего от них ожидать. Теперь, когда он встретил нас, он знал, что мы такие же, как все, и далеко не такие «заносчивые», как старая русская аристократия. Тени моих предков-иммигрантов! Борис думает, что не ожидал, что я подойду к нему, пожму ему руку и буду разговаривать с ним как с равным.

В группе Келли был представитель местных властей Берковский, «молодой еврей студенческого типа». Они отправились на повозке в степь, «этот ужасающий участок непрерывной равнины». Никаких деревьев, кустарников, холмов, посевов или чего-либо еще, кроме ровной земли коричневого или зеленого оттенка, простирающейся до горизонта».

Наконец на горизонте показалась киргизская деревня «овуул», состоящая из дюжины конусообразных вигвамов, а вокруг них — десятки «туземцев с монгольским типом кожи». Партию проводили в жилище самого богатого человека в «овуле». Снаружи этот шатер выглядел так же, как и остальные, но внутри пол и талия были покрыты коврами ручной работы. Здесь также стояли стол и стулья — «самое нехитрое новшество». Гости заняли стулья, хозяин предпочел пол.

К тому времени, когда я осмотрел все ковры и вешалки, обратил внимание на швейную машинку «Зингер» и большой ворох шелковых принадлежностей, сложенных у стены, еда была готова. КУМЫС! Вы знаете, что это такое? В словаре написано, что это перебродившее кобылье молоко. Возможно, так оно и есть. С тяжкими мучениями я избавился от трети миски, поставленной передо мной, в то время как русские выхлебали по две-три пинты.

Затем последовал обязательный сеанс фотографирования с местными жителями, включая дойку верблюда «и другие странные вещи». Затем был подан чай.

Берковский засыпал его вопросами о политических и экономических условиях в Америке, и пока Келли излагал, киргиз с интересом слушал. «Они принесли русскую газету и расспросили меня о статье, в которой рассказывалось о линчевании в Техасе. Что побудило губисполком заметить, что недавно в Кустанае заживо похоронили человека за конокрадство».

Готовность Келли вмешиваться в дискуссии с местными чиновниками о том, что АРА назвало бы политикой, не оказала негативного влияния на отношения с правительством в Уфе. Единственная неприятность произошла, когда Блэнди посетил собрание мулл в Белебее. Он и его переводчик надели одежду муллы, которая, как говорили, привела в восторг местных жителей, но вызвала тревогу у большевистских властей в Уфе, которые, возможно, видели восстание, инспирированное АРА.

В конце концов, был только один отчетливый случай, когда человек из АРА был выслан из Советской России за выражение своих политических взглядов. Это было дело Малкольма Гранта.

Гранта направили в Симферополь в Крыму, где он отвечал за отдел доставки продовольствия. Летом 1922 года он начал скрещивать шпаги с агентом Эйдука, генералом А. К. Карповым. Джон Хайнс прибыл в Симферополь в июле и нашел Гранта «в очень взволнованном состоянии», главным образом из-за ссоры с Карповым.

Как именно ситуация дошла до этой стадии, неясно, но к тому времени, когда прибыл Хайнс, Карпов уже имел зуб на Гранта. По словам местного чиновника, дружественного АРА, Карпов узнал во время поездки в Москву, что Грант жаловался на него, и он сказал чиновнику, что намерен отомстить. Он также сказал этому информатору, что ожидал, что с ним будут обращаться как с генералом Красной Армии, и что он хотел бы произвести несколько кадровых изменений в АРА. На самом деле говорят, что, когда он впервые прибыл в округ, он объявил себя «во-первых, генералом Красной Армии; во-вторых, членом Коммунистической партии; и в-третьих, должностным лицом по оказанию помощи». Фишер писал о нем, что, хотя он не умел ни читать, ни писать, «слова лились из него, как вода из гидранта».

Карпов попросил того же местного чиновника написать заявление о том, что Грант ударил мужчину палкой, но тот отказался это сделать. Затем Карпов составил против Гранта обвинительный акт, который включал обвинения в том, что американец приобретал ковры из музеев и дворцов Крыма в целях спекуляции, использовал почтовую службу АРА для связи с родственниками российских граждан, проживающих за пределами Советской России, и распространял антисоветскую пропаганду. Местное АРА настаивало на невиновности Гранта. Джона Хайнса прислали из Москвы для расследования.

Хайнс говорит, что Грант был «абсолютно взбешен в вопросе о представителях правительства и, похоже, практически не общался с местными советскими властями». Он с горечью говорил о препятствовании Карповым работе АРА: все дела приходилось вести через генерала, однако его часто не было в городе, и поэтому работа задерживалась.

Грант, возможно, был виновен в мелкой спекуляции, но сомнительно, что его исключили бы за это, настолько распространенной была практика в АРА. Что касается двух других обвинений, то имелись четкие доказательства, подтверждающие их, в его частной переписке, которая попала в руки военного цензора — «случайно», по словам властей. Содержание этих писем было настолько компрометирующим, что цензор потребовал немедленного удаления Гранта.

Мы точно знаем, что написал Грант, потому что в архивах есть копии — копии не только оригинального английского текста Гранта, но и русских переводов военной цензуры, которые по какой-то причине были затем переведены обратно на английский. Любая версия была бы основанием для увольнения.

Главной уликой было письмо, которое он написал 11 июня 1922 года своей матери в Бирмингем, штат Алабама. Он рассказал ей о разговоре, который состоялся у него в тот день с дореволюционным мэром Симферополя, который сейчас едва в состоянии содержать свою семью и самого себя. «Приятно общаться с немногочисленными — «стариками» — настоящими, суровыми, утонченными, образованными людьми, оставшимися от старого режима».

Оставив прежнего мэра, он нанес визит председателю крымского правительства и «устроил ему разнос» за отказ сотрудничать с АРА. «Он похож на пожирателя грязи из реки Кохаба, только интеллекта у него ненамного больше». Прямой советский перевод этого предложения гласит: «Он выглядит как житель достопочтенной Кахабы, питающийся нечистотами, и у него не больше здравого смысла».

Далее следует еще больше шуток: «Я никогда до конца не понимал, что значит иметь американский паспорт в кармане, кроме как когда проклинаю некоторых из этих грязных животных. Когда я разговариваю с ними, я уверен, что их души грязно-коричневого цвета и что они воняют». Затем следует насыщенный финал: «Должен закрыть и отправить это мистеру Карпоффу в Москву. (Он генерал Боло — объект большинства моих проклятий за последний месяц). Сегодня вечером мы ужинаем вместе (он действительно крадет хорошее вино из королевских погребов)… На днях у нас был портвейн 85—летней выдержки — жаль, что вы его не попробовали».

Такого рода оскорбления в адрес должностных лиц были редкостью в частных письмах членов АРА, но они не были уникальными. Трудно представить, чтобы кто-то возглавил поток оскорблений в письмах Расса Кобба своим родителям. В них он называет БОЛО «невежественными, бесчестными, ревнивыми свиньями», «грязной, трусливой, невежественной толпой головорезов», «кучкой озлобленных, мстительных евреев, абсолютно бессердечных и жестоких, эгоистичных и властолюбивых». Он также использует слово «дьяволы». Его мнение о «проклятых русских», об этой «грязной расе» ничуть не лучше. «Должно быть, они всегда были прогнившей толпой — ни одна страна не могла бы так быстро потерять всю честность и порядочность, если бы она всегда не была прогнившей. Все мужчины похожи на животных, с жестокими оскаленными лицами». Это «сражайся, сражайся, проклинай, проклинай день и ночь».

Ни одно из писем Кобба не было перехвачено властями, но они попали в поле зрения Криса Хертера в Вашингтоне. Отец Кобба, нью-йоркский архитектор, был другом Хертера и присылал ему выдержки из писем Расса. В своем сопроводительном письме Кобб-старший почувствовал, что должен абсолютно ясно дать понять, что молодой Расс не был пробольшевистским, что он считал большевиков «жалкой, никчемной, эгоистичной, невежественной, бессердечной и безнадежно некомпетентной бандой». Хертер, похоже, не был встревожен какой-либо из этих переписок.

Кобб никогда не попадал в неприятности, но у Гранта никогда не было шанса. Какими бы ни были выдвинутые против него обвинения, тот факт, что он доверил Карпову такую компрометирующую переписку, оставлял его открытым для обвинения в глупости, что само по себе могло свести его с руководителями АРА. Так получилось, что его судьба была решена, когда его переписка была передана Каменеву, который лично потребовал отстранения Гранта.

Куинн оправдал суровые меры, принятые по делу Гранта, в отчете в Лондон. Когда АРА прибыла в Россию, она согласилась «не принимать чью-либо сторону в политической борьбе», но доказательства показали, что Грант занял «агрессивную позицию против правительства». Более того, он был «крайне нескромен» и показал себя «темпераментно непригодным для этой работы», и его пришлось уволить. «[Мы] считаем, что мистер Грант оказался слишком молодым и слишком неуравновешенным, чтобы выдержать удар». Его сослали на реку Кохаба.

Куинн проинформировал Лондон, что единственным положительным результатом эпизода стало то, что товарищ Карпов также был удален «более или менее с позором». Он долгое время был объектом протестов АРА, но есть соблазн предположить, что его погубили строки из письма Гранта о краже вина из императорских погребов. По иронии судьбы, вероятно, именно Карпов передал письма Гранта цензору. Неграмотный генерал не смог самостоятельно расшифровать их содержание.

Местом ссылки Карпова была Оренбургская губерния, где он заменил генерала Климова на посту представителя правительства в последние недели перед преждевременным закрытием этой миссии. Его приезд ознаменовал резкое улучшение отношений с правительством в этой стране, и сообщения о его превосходном сотрудничестве, должно быть, вызвали удивление в московской штаб-квартире.

Это тот самый Карпов, чье письмо осыпало елейными похвалами уходящего Коулмана, поместив его «в ряды выдающихся личностей нового света». Если он и не изменился, то определенно узнал кое-что о важности письменного слова.

ГЛАВА 29. ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ МАШИН

Помимо письма Гранта его матери, была еще одна переписка, перехваченная военной цензурой и использованная в деле против него. Адресованное «Моей дикой кельтской розе», оно добавляет интересную деталь к картине его отношений с местными властями: «До сих пор моя работа заключалась в основном в ругани советских чиновников. Вчера я сразился с президентом крымского правительства. Завтра я получу Генри Форда, и тогда я смогу немного позлить гаишника».

Упоминание о вождении Генри Форда на одном дыхании с руганью президента ни в коем случае не случайно. В России, возможно, в большей степени, чем на более развитом Западе, автомобиль был желанным символом власти, и как таковой он стал играть внешне важную роль в повседневных советских делах. Фактически, с самых первых дней миссии автомобиль и особенности автомобильного движения в России занимали видное место в трудах сотрудников АРА.

Чайлдс прибыл в Москву 31 августа, через четыре дня после передового отряда Кэрролла, и проехал от железнодорожного вокзала до штаб-квартиры АРА на свежевыкрашенном лимузине АРА Cadillac. Он предвосхищал пристальные взгляды прохожих и был удивлен тем, как мало внимания они уделяли ему и его коллегам. «Это отсутствие интереса даже к новым автомобилям неудивительно, если посмотреть на количество старых и новых автомобилей, которые проносились мимо нас во всех направлениях».

Что привлекло его внимание, так это пассажиры в этих машинах, «среди которых были не красиво одетые леди и джентльмены в самой правильно сшитой одежде, а мужчины в простой грубой одежде рабочих, многие из них с небритыми лицами и большинство с очень усталыми лицами — все они были чиновниками советского правительства разных рангов». Таким образом Чайлдс, как и ряд его коллег-сменщиков, получил свое первое представление о социальных последствиях русской революции, наблюдая за пассажирами автомобилей на московских улицах с заднего сиденья Cadillac.

Голдер, сидевший рядом с Чайлдсом, записал в своем дневнике несколько иное впечатление: «Машин было очень мало, и они поднимали облака пыли, когда двигались зигзагами, чтобы избежать колей и ям».

Шафрот отправился в Москву с группой Кэрролла и прибыл в столицу в субботу вечером, 27 августа. «По пути мы проехали более дюжины автомобилей и несколько человек, очевидно, местных жителей, ехавших на дрожках».

Хаскелл и его группа из Риги численностью двадцать один человек прибыли в среду, 21 сентября. Полковник описал столицу как «заброшенный город». Как и других, его поразили закрытые витрины магазинов, но в его описании даже сами улицы пустынны: «Редко можно было увидеть даже дрожки, и, за исключением редких автомобилей, перевозящих коммунистических чиновников из одной части города в другую, практически не было заметно никакого движения автотранспорта».

Практически в каждом описании Москвы того времени, сделанном человеком, да и иностранцем, упоминается почти комическая скорость уличного движения, которая сегодня вызывает в памяти образы автомобилей из ранних немых фильмов, их движение ускорено из-за неестественной скорости 35-миллиметровой пленки. И точно так же, как в тех фильмах немой эпохи, жизнь пешеходов была опасной.

В архивах АРА есть короткие мемуары о повседневной жизни в Москве, вероятно, 1920 года, переведенные на английский язык под названием «Как советская рабыня проводит свой день». В этом горьком повествовании автомобиль является символом бессердечного, безжалостного, безличного советского правительства. «Рабыня» начинает свой день, уворачиваясь от пробок на городских улицах: «Пустые моторы, выбрасывая вонючую сажу, бегут как сумасшедшие во всех направлениях, чтобы доставить административный персонал. Если вы не будете обращать внимания, если будете стоять разинув рот и не уступать дорогу, шофер обязательно собьет вас с ног, возможно, он раздавит вас насмерть, как бесполезное существо, и поспешит дальше с руганью». Когда заканчивается рабочий день и рабов выпускают, «Мимо них спешат многочисленные моторы, развозящие по домам довольных и сытых начальников».

Фермер Мерфи наблюдал, как женщины, в чьи обязанности входило подметать снег с трамвайных путей, возмущались тем, что им приходилось уступать дорогу проезжающим автомобилям, которые предпочитали расчищенные пути заснеженным улицам. «Часто случалось, что, когда одной из них приходилось неохотно сходить с рельсов, чтобы объехать нашу машину, она плевала в нас, когда мы проезжали мимо».

Неделей ранее он размышлял в частном письме о том, что новый правящий класс России ведет себя во многом как старый режим, «подражая манерам и поступкам старых привилегированных классов, насколько это возможно. Советские автомобили с визгом несутся по улицам, нагло не обращая внимания на пешеходов, комиссары устраивают дорогие вечеринки для своих друзей в кабаре или званые ужины с винами, взятыми из подвалов Кремля, их женщины посещают театры и оперу, закутанные в соболей, которые их бывшим владельцам приходилось продавать на еду. Скоро все будет по-старому. «На основании таких свидетельств многие посторонние люди пришли к выводу, что НЭП означал смерть коммунизма в России.

Когда историк АРА Томас Дикинсон вернулся в Штаты в начале 1922 года, он написал серию из пятнадцати газетных статей для New York Herald Tribune. Как и их автор, они были язвительными антибольшевиками. Его первыми впечатлениями от Москвы в сентябре 1921 года были «автомобили, движущиеся обычно на очень большой скорости, разбрызгивающие грязную воду по толпе». К ним относится машина комиссара, «быстро проносящаяся по переполненным улицам, непрерывно завывая сиреной, со скоростью сорок миль в час по направлению к Кремлю».

Американцы, казалось, были удивлены тем, что в остальном неповоротливые русские предпочли кататься по Москве на таких высоких скоростях, и еще больше были поражены тем, что автомобили смогли совершить этот подвиг по убогим улицам города. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, Дикинсон сажает нас за руль:

Мы едем в дребезжащем автомобиле без фар, электрические лампочки исчезли некоторое время назад. Водитель избегает столкновения за счет рева двигателя и пронзительных свистков в темноте. Мостовая, всегда выложенная грубым булыжником, теперь разбита в огромные ямы шириной в несколько футов и глубиной около фута. Они полны воды. Над городом стоит туман. Но темнота и туман не снижают скорость автомобиля.

Скорость превыше всего, пока— «Долгий свисток, скрежет сцепленных передач. Женщина с тяжелым свертком через плечо прыгает в одном направлении; девочка, несущая бревно размером с нее саму, роняет его в грязь и спешит к обочине дороги. Они спасены для радости еще одного дня в большевистской Москве».

Дикинсон интерпретировал уязвимость московского пешехода в контексте того, что, по его мнению, низко ценилось человеческой жизнью в советской России. Эдвин Вейл видел это точно так же: «Жизнь здесь дешевая, о чем свидетельствует то, как небрежно все водят машину. Очевидно, что правил дорожного движения не существует, и вы каждую минуту думаете, что какой-нибудь бедняга, который недостаточно быстр, будет пойман. Было бы милосердно, если бы кто-нибудь из бедных попрошаек был убит, но не таким образом».

Любопытно, что есть лишь несколько сообщений из первых рук от сотрудников АРА об автомобильных авариях с участием пешеходов, хотя журналист Маккаллах говорит, что таких аварий было «бесчисленное множество». «Я никогда не видел так много безногих людей, особенно молодых парней и девушек, и неосторожное вождение в значительной степени является причиной этого состояния».

Тяжелое положение московского пешехода не улучшилось в 1920-е годы из-за сдерживающего влияния НЭПа. Сатирики Ильф и Петров начали свою классическую сатиру на нэповскую Россию 1931 года «Золотой теленок» с запоминающегося описания опасностей московских улиц. Вступительные слова книги составляют ее первый абзац: «Пешеходов нужно любить». Пока что «В нашей огромной стране обычный автомобиль, который пешеходы намеревались использовать в мирных целях, приобрел угрожающий вид братоубийственной ракеты».

В провинциальной России, как говорится, «пешеходов по-прежнему любят и уважают», но в Москве правит автомобилист. Как же так получилось? Авторы напоминают читателю, что «Пешеходы создали мир», документируя великие изобретения в истории, которые они внесли в человечество. «Следует отметить, что автомобиль также был изобретен пешеходами. Но по какой-то причине автомобилисты вскоре забыли об этом. Они начали наезжать на кротких и незлобивых, умных пешеходов. Улицы, построенные пешеходами, перешли в руки автомобилистов… В большом городе пешеходы ведут жизнь мучеников, как если бы они находились в гетто с пробками».

Одним из таких мучеников является гипотетический бродяга: «Это турист, который уехал из Владивостока молодым человеком и которого в старости у самых ворот Москвы переедет большой грузовик, номер которого никто не сможет запомнить».

Главной проблемой в 1921 году, особенно в Москве, было отсутствие правил, не говоря уже о регулировании дорожного движения, что привело к анархии на улицах. Билл Кирни, начальник автотранспортного подразделения АРА, осенью 1921 года написал, что «Правила дорожного движения и дорожная дисциплина ничего не значат для русских водителей». Один из его коллег заметил, что АРА была вынуждена действовать «в стране, где практически отсутствуют какие-либо правила дорожного движения, или, если они есть в их книгах, они не соблюдаются».

Эта ситуация начала меняться с возвращением к некоторому подобию закона и порядка при НЭПе, так что к тому времени, когда Том Барринджер прибыл в Москву в первые недели 1922 года, там уже были дорожные полицейские, хотя тот, кого он описывает, носил «шапку из овчины, щеголял саблей, винтовкой и автоматическим пистолетом, чтобы подкреплять свои решения».

К тому времени, когда Барринджер покинул страну, этот «революционный» тип регулировщика дорожного движения уступил место традиционному полицейскому в оливково-серой форме, вооруженному только жетоном. В конце миссии АРА Дюранти сообщил, что в Москву наконец-то вернулся настоящий контроль за дорожным движением. В 1922 году он сам разъезжал по столице на «маленьком Форде модели Т» и из соображений личной безопасности нанял шофера, который был «не слишком русским».

АРА привезла в Советскую Россию свои автомобили. Группа Кэрролла прибыла на Cadillac и Ford camionette. Эти первые американцы сразу поняли, что АРА придется импортировать большой парк автомобилей для выполнения миссии. Потребуется несколько автомобилей, чтобы объехать территорию одной только Москвы. В провинциях автомобили АРА будут иметь решающее значение для обеспечения мобильности американского персонала во время инспекционных поездок по городам и округам. Короче говоря, автомобиль будет жизненно важен для поддержания американского контроля.

В январе 1922 года русское подразделение создало автотранспортное подразделение для обслуживания большого парка прибывающих грузовиков и легковых автомобилей, включая работы по техническому обслуживанию. Кирни, его начальник, был типичным скитальцем из АРА. В его записях говорится, что он родом из Эдвардсвилла, штат Иллинойс, и что в 1918 году война привела его в Европу в звании лейтенанта, прикрепленного к генеральному штабу Первой армии. Когда боевые действия закончились, он уволился из армии в Германии в звании капитана, сумел остаться в Европе и в 1921 году работал на какой-то второстепенной должности в Межсоюзнической верховной комиссии. Когда началась российская миссия, он служил во Франции начальником отдела автомобильных перевозок Американской службы регистрации захоронений. Он отправился работать в Россию на АРА в январе 1922 года, проведя в общей сложности всего тридцать дней в Соединенных Штатах с 1918 года.

Департамент Кирни снабжал себя автомобилями из ряда источников, наиболее важным из которых были излишки автомобильного транспорта различных американских благотворительных организаций, действующих в Европе. Американский Красный Крест в Риге пожертвовал семь Ford camionettes, три автомобиля Ford touring, девять грузовиков Liberty и один белый грузовик. Американская организация YMCA в Париже перевернула два автомобиля Cadillac touring, два автомобиля Ford touring, шесть Ford camionettes, два грузовика Ford trucks и восемь грузовиков Pierce-Arrow. Американская организация YMCA в Кобленце предоставила два автомобиля Ford touring, три Ford camionettes и три грузовика Ford. Всего в период с 15 сентября по 1 ноября 1921 года было поставлено около пятидесяти трех автомобилей, которые были распределены по округам.

Другие автомобили поступили из различных штаб-квартир АРА в европейских столицах; были приобретены и другие. В общей сложности АРА ввезла 149 автомобилей во время миссии. В Москве гараж АРА был крупным центром деятельности, в штате которого работало от двадцати пяти до тридцати пяти человек. Один из американских статистиков подсчитал в конце миссии, что легковые и грузовые автомобили АРА проехали по России около 1,4 миллиона миль.

Среди проблем Кирни были автомобильные аварии с участием флота АРА, но, похоже, их было немного. В окончательном отчете административного отдела утверждается, что «абсолютно никаких столкновений легковых или грузовых автомобилей не было, и это может считаться экстраординарным с учетом условий, в которых приходилось работать транспорту». Под «столкновениями» автор, должно быть, подразумевает аварии, в результате которых транспортное средство было выведено из строя — или то, что позже назвали бы «тотальным повреждением».

Существовала также проблема стихии, когда температура зимой 1921-22 годов опустилась значительно ниже нуля градусов по Фаренгейту. Кирни сообщил, что многие радиаторы в автомобилях АРА замерзли — двадцать из них в январе и феврале 1922 года, некоторые из них во время работы двигателей. Помимо этого, постоянная езда и низкое качество бензина и масла, поставляемого советским правительством, требовали многочисленных капитальных ремонтов двигателей.

Он утверждал, что его «главной заботой» был поиск подходящих водителей. Машины, которые возили советских чиновников по Москве, не соответствовали стандартам АРА. Во-первых, они были слишком озабочены использованием своих транспортных средств, чтобы продемонстрировать свою мужественность. Когда московские водители приближались к трамвайным путям с противоположных сторон, ни один из них не уступал дорогу, опасаясь показаться более слабым. Задача состояла в том, чтобы найти водителей, которые подчинились бы дисциплине АРА, если бы не зарождающиеся в Москве правила дорожного движения.

В раннем меморандуме АРА по вопросу нарушений правил дорожного движения ясно говорится, что главной заботой были не беззащитные пешеходы, а автомобили, которые требовали «максимальной осторожности и экономии». «Не существует ни причин, ни необходимости для движения с превышением скорости и риском разрушения транспортного средства». Американцы из АРА были возложены на личную ответственность за поведение своих водителей за рулем и состояние их автомобилей.

От них также требовалось соблюдать ограничение скорости в тридцать верст — или около двадцати миль — в час. Но пытаться обеспечить соблюдение этого было бы все равно что пытаться применить Закон Волстеда к американцам АРА.

Если поиск подходящих водителей действительно был «главной заботой» Керни, то, должно быть, это была серьезная проблема. Он был вынужден уйти в отставку из российской миссии в декабре 1922 года, страдая от того, что было описано как «серьезное нервное расстройство», хотя, по-видимому, его нога никогда не ступала в зону массового голода.

Неосторожное вождение побудило Х. Александра Смита напасть на водителя АРА в Минске, мужчину по фамилии Подберезка. Это произошло 22 ноября 1922 года и заставило местный профсоюзный комитет объявить забастовку рабочих АРА. Профсоюз потребовал «передачи Смита в руки правосудия». Похоже, что водитель спровоцировал насилие, распространив ложные слухи о Смите. Ландер назвал их «клеветническими сообщениями» и говорит, что Подберезке будут предъявлены обвинения российскими судами. «Нападение, однако, считается абсолютно недопустимым. Поэтому я прошу вас пригласить мистера Смит отозван из России».

Ландер написал Куинну, что у него есть достоверная информация о том, что действия Смита были «преднамеренными». Профсоюз был каким-то образом удовлетворен, и забастовка прекратилась, но судьба Смита висела в воздухе весь декабрь. Наконец Куинн, казалось, нашел решение. В разговоре он сказал Ландеру, что Смит был «энергичным, добросовестным и ценным работником и что его услуги были срочно необходимы в связи с нашим предполагаемым возобновлением работы в Оренбургском округе». Сообщение: Если вы хотите, чтобы АРА вернулась в Оренбург, прекратите дело Смита. Ландер увидел свет, возможно, посчитав, что назначение в Оренбург равносильно изгнанию из России.

В Петрограде, городе, раскинувшемся на площади около ста квадратных миль, автомобили были необходимы для ежедневных проверок АРА портов, складов, продовольственных складов, пунктов питания, кухонь и пекарен. Когда прибыли американцы, телефонная станция была уничтожена пожаром, и, как говорили, до ремонта было еще далеко. Конечно, были трамваи, но они были неудобно расположены и в любом случае часто были ужасно переполнены и ненадежны.

Это была бывшая столица, где в дореволюционные времена автомобиль стал привычным зрелищем. Во многих провинциальных городах в 1921 году он все еще был чем-то вроде новинки. Конечно, даже в Москве количество автомобилей значительно превосходило количество дрожек, повозок, запряженных лошадьми. Это также называлось «извощик», что означало «извозчик», но позже стало обозначать весь транспорт.

По прибытии в феврале 1922 года на железнодорожный вокзал Екатеринослава Барринджер обнаружил, что взятая напрокат тележка с механическим приводом, используемая для перевозки багажа, называется «Троцкий», что соответствует пьесе «дрожки». Это предназначалось для тележки, рассчитанной на одного человека; тележка, рассчитанная на двоих, называлась «Ленин и Троцкий». Местные жители сообщили ему, что условия сейчас таковы, что лошадей для перевозки дрожек больше нет, поэтому их заменили тележки с приводом от человека и что «новые транспортные средства названы в честь спонсоров таких условий».

В этих городах также были автомобили, и, если верить людям из АРА, их внешний вид и беспорядочные передвижения по улицам были еще более карикатурными, чем в Москве. Голдер остановился на этом в дневниковой записи от 30 октября 1921 года, к тому времени он проехал через множество поволжских городов. Для него провинциальные автомобили были как стареющие ветераны Гражданской войны в России.

Москва по-прежнему щеголяет хорошими автомобилями, некоторые из них новые; но в провинции используются автомобили, которые прошли военную службу на различных фронтах — английском, французском, Деникинском, Колчаковском и Врангелевском — и по всем военным уставам должны быть демобилизованы. Но этого не сделано, и они продолжают нести службу, кашляя и чихая. Их пища — керосин, убежище — дырявый гараж или открытое небо, водители — русские шоферы, которые обращаются с ними так же, как извозчики (таксисты) обращаются со своими клячами. Через год этих ветеранов многих кампаний больше не будет, и единственными, кто будет оплакивать их, будут комиссары, поскольку они, как и другие представители пролетариата, будут вынуждены ходить пешком или брать дешевые такси.

Возможно, местные чиновники с завистью смотрели на автомобили АРА, потому что чувствовали, что конец не за горами.

Дадли Хейл был удивлен, обнаружив в Самаре автомобили высокого класса — Locomobile, Benz, Mercedes, Peugot. Их человеческий груз произвел на него менее благоприятное впечатление: «Глупость и официозность, написанные на лицах комиссаров в кожаных костюмах, которых можно увидеть разъезжающими в своих мощных автомобилях, создают довольно шокирующий контраст с внешним видом некоторых автомобилей».

После миссии Барринджер заметил, что большинство автомобилей, с которыми он сталкивался в России, были американского производства и пользовались высочайшей репутацией у местных жителей. Он понимал, что американские грузовики, «находящиеся на различных этапах эксплуатации в каждом российском городе любого размера», были оставлены отступающей армией Колчака в 1919 году, а ранее были брошены американскими силами интервенции в Сибири. Что касается их внешнего вида, ни одна забавная статья не может адекватно описать залатанные «официальные автомобили», которые мы видели вокруг маленьких городков, среди дыма и пожаров, и всегда раскрашенные в яркие цвета, с серпом и молотом в качестве герба. Крестьяне с недовольством и винтовкой не возражали против стрельбы со склонов холмов по любому автомобилю, поскольку никто, кроме высокопоставленного чиновника или его окружения, никогда в нем не ездил. Так что мы были просто рады, что наши отличались тем, что у них не было такого яркого герба.

Это может объяснить, почему в Елизаветграде правительственные чиновники разъезжали по району только на автомобилях, вооруженных автоматами. В истории района АРА говорится, что это было так и что «семиты вообще не путешествуют по деревне». Это привело к трениям, когда местные чиновники настояли на том, чтобы одолжить автомобиль АРА для поездок за город: единственный раз, когда американцы уступили, автомобиль был возвращен с пулеметом, установленным на переднем капоте.

В большинстве мест бандитам было не так-то просто отличить АРА от советских автомобилей, если бы они захотели. Когда у маршала Татхилла произошла встреча с главарем бандитов Ивановым, он ехал в «Форде», и Иванов сказал ему, что ему повезло, потому что комиссар Боло, на которого они намеревались устроить засаду, должен был проезжать тем же маршрутом в «Форде».

Что касается качества вождения в районах, московские водители, похоже, не уступали своим провинциальным коллегам в скорости и безрассудстве — по крайней мере, к такому выводу пришел Флеминг, у которого была возможность попробовать и то, и другое. Он начал свое большое инспекционное турне в сентябре 1922 года в Самаре, где впервые почувствовал вкус провинциального российского автопрома. По прибытии на железнодорожный вокзал он направился в отдел кадров АРА, а оттуда на заднем сиденье Cadillac его отвезли в офис.

У водителя этой машины была очень странная и настораживающая манера вести нас, хотя наши хозяева, казалось, не обращали никакого внимания на его капризы. Сначала он ехал по одной стороне улицы, затем по другой; затем он сосредоточил свое внимание на телефонном столбе и, направив машину на него со всей силы, в последний момент передумал и увернулся от него на четверть дюйма. Затем он выехал на тротуар двумя колесами, а затем снова тронулся с места, просто задел брызговиком каменный столб, установленный на бордюре, но не коснулся его; затем он снова проехал до середины улицы и решил остановиться; в последний момент он снова передумал, остановил машину на кочке и повторил ролик. Один или два раза он подъезжал к большому зданию и почти останавливался; я думал, что мы приехали, но это было не так, и мы продолжали ехать. Для разнообразия и любопытства это, безусловно, было звездное представление; но за те несколько дней, что я оставался в Самаре, я обнаружил, что шофер выучил все это наизусть и каждый раз показывал одни и те же трюки в одном и том же месте.

Еще через несколько остановок в своем путешествии он понял, что самарское представление было типичным.

Оказалось, что все водители во всех районах запомнили свои песенки и танцы для каждой улицы города. Это замечательный пример адаптации. Зачем ремонтировать улицы сейчас, утверждают местные уличные службы, когда дрожки, наши моряки, не обращают внимания на разницу, а все шоферы иностранных организаций уже узнали, где лежат наши грязные лужи и где наш булыжник был вывезен для уличных боев?

Петроград тоже был печально известен состоянием своих улиц. Маккензи писал, что, приехав туда летом 1922 года, он узнал, что неделей или двумя ранее автомобиль, ожидавший на Невском проспекте, «буквально исчез. Улица прогнулась под ним, и он сразу просел». Возможно, это не было преувеличением. История, похоже, распространилась по всему городу, и хорошо известная строчка из петроградского комикса гласила, что в бывшей столице вы исчезаете, когда ведете машину, а стоимость проезда в трамвае повышается, пока вы едете.

Флеминг продолжил свое путешествие на север, в Симбирск, где стал свидетелем того, как шоферы «шатались по улицам в такой же пьяной манере, как шоферы в Самаре». Разница заключалась в количестве уличного движения. «На главной улице Симбирска в субботу вечером не было такого движения, как на Брэттл-стрит в Кембридже в воскресенье утром».

За пределами столиц провинций появление автомобиля может вызвать большое волнение. Американским сменщикам часто говорили, что их автомобиль был первым, когда-либо увиденным в определенном регионе. Отчет Чайлдса о «возбужденной толпе» детей и взрослых, приветствующих прибытие автомобиля АРА, повторяется во всей документации. Это постоянно случалось с Джоном Фоем, хотя, возможно, отчасти это было связано с потусторонним видом его флайвера.

В Стерлитамаке, после того как местные чиновники доставили Келли с деловой встречи обратно в его жилые помещения на единственном автомобиле в городе, он отдал предпочтение дрожкам, «потому что это надежнее и бесконечно менее бросается в глаза». Местные жители сбежались со всех сторон, чтобы посмотреть, кто был в машине».

Маккензи приехал в том, что, по его словам, было первым автомобилем в Челябинске с тех пор, как Колчак нанес длительный визит. «Это было похоже на путешествие в автомобиле по Англии двадцать лет назад. Лошади испугались и бешено понеслись при нашем приближении. Все смотрели на нас».

Губернатор Гудрич записал в своем дневнике 20 октября 1921 года о своем прибытии в Маркштадт Саратовского округа, город, который до недавнего времени назывался Екатерининштадт в честь Екатерины Великой. Для его визита ему предоставили единственную машину в городе, редко используемый «Кадиллак», захваченный у армии Деникина. Когда его везли за рулем по улицам, Кадиллак завернул за угол и столкнулся лицом к лицу с верблюдом и лошадью, запряженными в фургон, груженный картофелем. На куче картошки, скрестив ноги, сидел хозяин. Гудрич описывает происходящее так: «Должно быть, это был первый автомобиль, который верблюд когда-либо видел, потому что, как только он увидел этого дьявола, направляющегося в его сторону с дымом из выхлопной трубы, он издал хриплый стонущий крик и, развернувшись, помчался по улице, волоча лошадь за собой и рассыпая моджак и картошку по земле».

Когда владелец отправился вслед за своей охваченной паникой командой, группа обрадованных детей увидела свой шанс и начала собирать рассыпанную картошку, что заставило крестьянина отчаянно бежать обратно к перевернутой тележке — как что-то из произведений Чаплина или Китона. Верблюд и лошадь, наконец, остановились на некотором расстоянии по дороге, «верблюд удивленными глазами смотрел на странное чудовище». Гудрич дал мужчине двести тысяч рублей за потерянную картошку и его неприятности и продолжил свой путь.

Это отвращение к автомобилю было свойственно не только животному миру: в Уфе сообщалось, что, когда грузовик АРА прибыл в небольшую деревню, «все люди вышли и хотели избить водителя, утверждая, что он привез к ним «дьявольскую машину».

Со временем АРА удалось создать в умах местных жителей позитивную ассоциацию с автомобилем, которая раньше ассоциировалась только с оккупационными белыми или красными-угнетателями. Расс Кобб написал в ответ в штаб-квартиру Саратова во время инспекционной поездки по внутренним районам: «Когда мы прибывали и останавливались в деревне, автомобиль был окружен всеми жителями города, единственными другими автомобилями, которые они видели, были те, на которых коммунисты приезжали, чтобы расстрелять их и забрать зерно».

Однажды Кобб оставил свой «грязный старый фливвер» стоять на улице в городе Каменка, а вернувшись, обнаружил, что крестьяне украсили его цветами.

На протяжении всей документации АРА в фотографической или письменной форме постоянно присутствует изображение детей, бегущих навстречу автомобилю или грузовику АРА. Среди рекламных плакатов АРА, сделанных руками русских, есть один, на котором группа оборванных сирот приветствует грузовик с надписью «Американская администрация помощи». Художнику не пришлось бы далеко ходить за вдохновением.

В отчете АРА из Одессы в июле 1922 года упоминается о «веселых молодых людях, играющих, кричащих «Арах» всякий раз, когда проезжал автомобиль АРА. Именно от детей мы получаем спонтанное признание благотворительной работы, поскольку они ничего не смыслят в политике, и никакая пропаганда не может убедить их, что их лучший друг — это не тот, кто их кормит».

Другой американский очевидец в Одессе отметил впечатление, произведенное на местное население организацией АРА relief, которая была проведена так быстро, «что трудно себе представить, и сомнительно, существовала ли когда-либо организация, которая завоевала симпатии и уважение населения так основательно и быстро, как АРА Достаточно проехать по улицам города, поселков или деревень в автомобиле АРА и послушать приветственные крики, которыми его приветствуют, чтобы убедиться в популярности АРА».

В конце миссии были сотни благодарственных писем в адрес АРА, написанных детьми и взрослыми, многие из которых были украшены рисунками и акварелями. Преобладает образ празднично встреченного автомобиля АРА. Он стал символом американской благотворительности.

В Уфе знаменитый полковник Белл обычно разъезжал по городу в компании медвежонка. Это был подарок Беллу от благодарных местных жителей. Один из сотрудников Уфы вспомнил, что медведь ездил с Беллом «по каждому поводу» и был своего рода талисманом АРА. Сообщается, что однажды он пролил большую банку меда на заднее сиденье Ford. Цитируются слова Белла о том, что это животное «однажды чуть не до смерти напугало женщину и лишило жизни нескольких других».

Белл получал всевозможные подарки от местных жителей, в том числе пару шестинедельных волчат. Когда они начали мучить медведя, ему пришлось отдать их всех.

Шафрот рассказывает историю о поездке на автомобиле за пределы Самары 1 мая 1922 года на Ford camionette, «с помощью которого можно произвести буржуазное впечатление». За рулем машины сидел шофер Шафрота, пулеметчик во время войны. В этой конкретной поездке «Форд» застрял в грязи, и его нельзя было сдвинуть с места. На расстоянии Шафрот смог разглядеть церковь и окружающие ее крестьянские хижины, поэтому он отправился пешком в то, что оказалось татарской деревней Лопатино. Там он обнаружил председателя комитета АРА, главу сельского совета и четырех или пятерых «крепких» крестьян, которые вызвались попытаться спасти Брод. Их стремление помочь может быть объяснено тем, что за несколько дней до этого в деревню прибыла американская кукуруза.

Как только «Форд» был извлечен из грязи, советский начальник настоял, чтобы Шафрот переночевал в деревне. От деревни их отделяло препятствие в виде ручья, но этот полный энтузиазма чиновник заявил, что, если понадобится, выведет всю деревню и переправит вброд. Они вскочили на борт и подъехали к берегу ручья, на противоположной стороне которого возвышалась татарская мечеть. «Не прошло и нескольких минут, как мужчины, женщины и дети столпились на берегу со всех сторон. К передней части машины была прикреплена веревка, брюки закатаны, и почетный караул численностью около тридцати человек вошел в воду и вытащил нас на берег под крики и восторг детей на берегу».

В отличие от Чарли Вейла, Шафрот не чувствовал необходимости топить эту сцену в праздновании водки. Он пережил этот эпизод, сохранив свою гордость, потому что виной всему были не характеристики автомобиля АРА, а всемогущая весенняя грязь.

Русская зима сопряжена с различными испытаниями. Преемник Шафрота в Самаре, Рон Аллен, сказал, что инспекционная поездка на юг, в Ставрополь, в декабре 1922 года вызвала у него и АРА большое замешательство, хотя он утверждал, что в основном виноваты стихии. Он посоветовал Москве отказаться от всего автомобильного транспорта зимой. «Снег создает совершенно новую систему дорог, соединяющих внутренние пункты, и это дороги, которые делают невозможным движение автомобилей». Лошадь и сани, написал он, значительно расширили бы контроль АРА.

Не говоря уже о престиже. Если бы я проезжал по Курмутчу в окружении толпы арабов — или даже бугурусланцев с рыжими пятками, фырканьем в ноздрях и колокольчиками, это во многом заставило бы людей забыть, что я однажды сломался на Большой улице, когда Ford 114 потерял управление. Ford благородно пытался внести свою лепту, но после того, как он походил для армии на Рейне и пошумел для Красного Креста в Риге, для A.R.A. осталось совсем немного.

Гордость АРА стала привязана к характеристикам ее автомобилей, что отразилось на ее эффективности. Голдер прибыл в Москву 5 ноября 1921 года после обширной инспекционной поездки по зоне массового голода, во время которой ему пришлось столкнуться с причудами поездок на российском автомобиле. Теперь на московском вокзале его и представителя правительства по фамилии Вольф, которого он называл Товарищем, встречал вагон АРА. «Я сказал Товарищу: «Теперь мы прокатимся на настоящей машине, которая не ломается». Мы ехали десять минут, а затем спустило колесо, так как другой шины не было, и нам пришлось более получаса ждать другую машину. АРА быстро русифицируется».

В Екатеринославе Барринджер сказал, что, когда 7 февраля 1922 года там открылись операции АРА, местные газеты объявили о прибытии АРА, Американской рабочей администрации, или «Американской рабочей администрации». Здесь появление автомобиля АРА внесло ясность в ситуацию: «Когда седан Dodge появился на улицах Екатеринослава, все сомнения относительно пролетарского состава нашей организации исчезли, и с того дня в умах «советников» мы были известны как «буржуазная» организация».

В файлах АРА есть грубый перевод стенографического отчета, сделанного на встрече инспекторов АРА в Царицыне в августе 1922 года. Этот документ наполнен откровенными разговорами. Собравшиеся сотрудники были согласны с тем, что состояние многих российских инспекторов АРА было плачевным, некоторым из них приходилось передвигаться пешком, одетыми во все лохмотья, «часто такими же нелепыми, как Дон Кихот». Каким уважением могут пользоваться такие люди? Один из выступавших заявил, что от каждого инспектора требуется не что иное, как автомобиль.

Представитель Власти будет иметь полномочия только тогда, когда он прибудет на автомобиле. Были случаи, когда кто-то говорил: «Да, мы увидим, что это представитель Власти, потому что он приехал на автомобиле…». Все это имеет большое отношение к психологии толпы… В долгосрочной перспективе Администрация великой американской помощи создает впечатление, что она ползет на коровах.

Для американцев в штаб-квартире это должна была быть подходящая машина. В Киеве, как рассказывает Джордж Харрингтон, в течение первых нескольких месяцев работы единственным средством передвижения был старый фургон Ford delivery.

Когда требовалось нанести визит президенту — что в первые дни случалось очень часто, — окружной надзиратель забирался в свой фургон для доставки и, гремя и подпрыгивая, ехал в Совнарком. Пока он был в здании, изношенный «Форд» стоял перед дверью между президентским «Роллс-ройсом» и «Паккардом», шофер страдал, как могут страдать только шоферы, от насмешек своих коллег-водителей. В феврале прибыл новый Dodge, и боевой дух округа был спасен.

В Харькове глава Объединенного еврейского распределительного комитета написал Хаскеллу осенью 1922 года с жалобой на то, что его автомобиль АРА не соответствовал его положению в обществе. Итак, Хаскелл отправил в аварию один из лучших кадиллаков АРА, и его репутация была спасена.

Ко второму году миссии Cadillac стал исключительно престижным автомобилем в АРА. Вначале, конечно, каждый округ хотел иметь Cadillac, пока не стало ясно, что его вес и габариты делают его непригодным для российских дорог. Фил Кэрролл понял это вскоре после своего приезда и написал в Лондон с просьбой присылать только «Доджи» и «Форды», поскольку «улицы Москвы вызывают чрезмерный износ «кадиллаков». Тем не менее, никто не мог понюхать подаренные кадиллаки, и поэтому они начали появляться в округах.

Большинство участников вскоре разделили мнение Кэрролла. Аллен сделал это на дорогах Самары. Он передал московским руководителям свои предложения по автомобильному транспорту, которые, по его словам, были частично основаны на его опыте работы в автомобильной промышленности. Среди его рекомендаций: «Откажитесь от привычки к «Кадиллаку», которая достаточно приятно действует на мужчину, который ее приобрел, но оставляет кого-то другого там же, где был Адам, когда начал проблему с квартирой, съев запретный плод. Те же инвестиции, если их распределить на покупку Dodges, Chevrolets или Maxwells, должны позволить прокатиться каждому, и лично я думаю, что инспекторы A.R.A. должны ездить».

Задолго до этого московская штаб-квартира стала рассматривать кадиллаки как «белых слонов», но никто не пытался отговорить Эдгара Рикарда, генерального директора АРА из Нью-Йорка, от поездки на лимузине Cadillac летом 1922 года в Советскую Россию. Келли взглянул на него, когда проезжал через столицу в июле, и объявил, что это «едва ли не самая «шикарная» вещь в РСФСР».

Мужчины из АРА много хвастались тем, что они «набухли» вокруг Бололенда, и для тех, кто считал американцев холодными и отчужденными — а таких было немало русских, — автомобиль стал символом высокомерия АРА.

Петроградский писатель Корней Чуковский, друг АРА, писал, что некоторые жители бывшей столицы стали думать о гуманитарных работниках не как о великодушных спасителях, а как о «гордых, спешащих американцах, летающих на автомобилях». Именно эта негативная ассоциация оказалась в центре полемики, связанной с ранним советским художественным фильмом. Это произошло в декабре 1922 года, после того как Ивар Варен переехал из Казани на должность районного инспектора в Петрограде. Фильм назывался «На земле нет счастья», и когда до Варена дошли слухи, что в нем АРА предстает в нелестном свете, он попросил у государственных органов кинематографии разрешения на его просмотр. Они согласились, хотя после того, как зажегся свет, создатели фильма сказали ему, что в версии, которую он экранизировал, были отредактированы некоторые антиарабские ссылки.

Сюжет был связан с советским государственным служащим и его женой, которую соблазнил мужчина из АРА — по крайней мере, такова была инсинуация. В критической сцене, которую Варен описал в своем отчете в Москву, злодей выходит из офисного здания АРА в Петрограде, «уезжая на своем личном автомобиле». В другой момент жертва агонизирует: «Я должна пойти и покончить с этим иностранцем».

Варен проинформировал Москву, что ему удалось добиться, чтобы руководство фильма сократило оскорбительный материал. Куинн, тем не менее, выразил протест Ландеру, отправив ему копию отчета. Варен, возможно, действительно повлиял на монтаж фильма, потому что Ландер отправил представителя в Петроград для расследования, и версия, которую он видел, не содержала сцены с офисом АРА и автомобилем. Это позволило Ландеру отправить Куинну ответную записку, в которой утверждалось, что у Варена были галлюцинации.

Слух об этой путанице, возможно, дошел до Бейкера в Нью-Йорке и вдохновил его на публикацию в январе 1923 года служебной записки в отдел рекламы АРА, в которой предписывалось «исключить из всех статей, написанных тамошними мужчинами, упоминания об их передвижении на личных автомобилях или на легковых автомобилях. Это кажется мелочью, но в прошлом нас критиковали люди, которые ничего об этом не знали, но которые обвиняли нас в том, что мы «разбухаем» в автомобилях. Сенатор. Уотсон был одним из таких».

На столе Бейкера, возможно, также лежали вырезки из советской прессы с критикой вождения АРА. В городе Витебске произошел инцидент, как рассказывает один из участников акции, когда автомобиль АРА наехал на бордюр: «Никто не пострадал, но прямо на следующий день официальная газета написала, что мы должны отказаться от этих капиталистических привычек загонять пролетариат до смерти, и что мы должны помнить, что мы находимся в свободной стране, а не в США».

Несмотря на всю американскую «шумиху вокруг», единственные серьезные аварии с участием автомобилей АРА и пешеходов произошли в Одессе, которую «Russian Unit Record» назвала «Хобокеном Украины» и где, казалось, всегда все доходило до крайностей: «Улицы широкие и прямые, телеграфные столбы стоят далеко друг от друга, и благодаря этой гражданской добродетели можно отдать должное тому факту, что new tin Lizzy мистера Хайнса все еще такой же новый и неповрежденный, как когда он прибыл с Босфора».

Ничто в документации АРА не указывает на то, что вождение в Одессе было более опасным, чем в остальной части Советской России; в одном отчете говорится о правительственных автомобилях, «двигавшихся настолько быстро, насколько это было возможно механически». Что, однако, удивительно при просмотре отчетов об авариях, так это то, что ни в одной из них не был замешан Рэндольф Клемент, один из наиболее подверженных несчастным случаям спасателей АРА. Клемент родился в 1898 году в Чарльстоне. На войне он служил летчиком-истребителем, что обычно подразумевало определенную смелость, и, по-видимому, после войны он продолжал летать довольно высоко, или, по крайней мере, такое впечатление он производил из рассказанных им историй.

Барринджер познакомился с ним по пути в Россию во время рейса Рига-Москва в январе 1922 года. The Virginian написал домой, что Клемент был «членом Старой гвардии Моултайн-Стрит, Южная Каролина, и с ним произошло больше несчастных случаев, чем с самим Гарри. Парень, который всегда рядом, когда что-то происходит, от линчевания Лео Фрэнка до вспышки Боло в Сиэтле. Рассказчик второго класса, но мы все возлагаем на него надежды».

Первым заданием Клемента была Одесса, где через несколько недель после начала работы он появился в судовом дневнике USS MacFarland. Командир написал, что Клементу «сегодня утром бросили кирпич в его машину по дороге на пристань. Похоже, он пережил большинство диких событий в Одессе. У него репутация в АРА человека, который очень хорошо выполняет любую работу, кроме своей собственной. Он приятный человек, но довольно безответственный».

Климент был вынужден покинуть российскую миссию всего через четыре месяца из-за болезни. Он уехал в Россию со случаем сифилиса, от которого его лечил в Одессе доктор Каффи инъекциями Неосальварсана. После своего отъезда он проезжал через Лондон, где сказал Брауну, что Кэффи ошибся с одной из этих инъекций, в результате чего произошла утечка в мышцу руки, в результате чего он был частично парализован. Браун счел разумным, чтобы АРА оплатило часть его медицинских счетов, хотя Куинн клялся, что Клемент рассказывал еще одну из своих историй.

Боло привыкли к исключительной привилегии разгуливать по дорогам Советской России, и они были возмущены этим вторжением американцев. Большинство мужчин из АРА предполагали, что одержимость боло автомобилями была просто имитацией, в типичном избытке, поведения правящих классов старого режима, во многом похожей на их слабость к изысканным банкетам. Американцы могли бы сказать, как много значило для советских чиновников, особенно в провинциальных городах, когда их видели разъезжающими на автомобиле. Хейл написал из Самары: «Я никогда не видел, чтобы комиссар-одиночка ехал на переднем сиденье с водителем, и это меня бесит».

Для американцев это влечение большевиков к автомобилям служило доказательством неискренности их идеалов. Люди из АРА были не первыми американцами, которые так думали. Тремя годами ранее на слушаниях в Сенате по большевистской пропаганде один сенатор счел компрометирующим доказательством против большевиков тот факт, что «многие из людей, которые в прошлом жили в комфортных условиях, были вынуждены работать на улице, носить свертки, работать носильщиками и так далее, в то время как лидеры большевиков жили во дворцах, разъезжали на автомобилях и в целом наслаждались жизнью, которой могут наслаждаться очень богатые в остальном мире».

Позже сенатор добавил, что дворцы были «прекрасны», а автомобили пронзали как стрелы. Один из свидетелей, представитель YMCA, сказал о большевиках: «У них у всех бесподобные автомобили, у тех, у кого нет Паккардов».

После миссии АРА Фил Мэтьюз публично осудил лидеров БОЛО, указав, что Троцкого, Каменева и Дзержинского возили по улицам Москвы на «роллс-ройсах», в то время как Россия голодала — как будто они ехали без определенной цели, или их пеший переход накормил бы голодающих. Цитировались слова Карла Флита, который, когда он приехал из России в ноябре 1921 года, сказал, что «Ленин разъезжал в роскошном автомобиле», что само по себе должно было указывать на то, что в нем не было ничего пролетарского.

Конечно, Флоте все еще страдал от «голодного шока» после своего чудом спасшегося от волжских бандитов, что может объяснить его нервную одержимость в то время автомобилями. В Пугачеве, 18 ноября 1921 года, когда он понял, что нападение бандитов неминуемо и его жизнь в опасности, он отправил отчаянную телеграмму Шафроту в Самару, умоляя его о помощи, «как американец американцу»… Во имя человечества пришлите автомобиль сегодня».

Шафрот именно так и поступил, отправив на тот свет одинокого русского водителя АРА, который прибыл на окраину города, вероятно, примерно через шесть часов, как раз к началу атаки. На его вопрос о том, из-за чего был весь этот шум, ему ответили: «Пришли казаки». По словам Шафрота, «Не останавливаясь для дальнейшего просвещения, он нажал на акселератор, полностью забыв о своей миссии, и прибыл в Самару тем же вечером с тремя спущенными шинами, проехав более 120 миль по ухабистой дороге».

Телеграмма Флоэта о жизни и смерти, очевидно, произвела впечатление на Шафрота: он сохранил русский оригинал для себя. Семьдесят лет спустя, в доме престарелых за пределами Роли, Северная Каролина, он, прищурившись, рассматривал его, пытаясь вспомнить, какое значение могло так давно обеспечить ему место в его альбоме для вырезок.

В советском разгуле было нечто большее, чем простое парвенюистское позерство. Для большевиков автомобиль был важным символом технического прогресса. Россия была отсталой страной и, несмотря на революцию, не смогла за одну ночь стать индустриализированной — это было главной темой нового послания Ленина о терпении. Но автомобиль дал комиссару почувствовать вкус будущего здесь и сейчас. И когда он сел за руль, то вел себя так, как будто чем быстрее он будет ехать, тем скорее достигнет коммунистической утопии — или, по крайней мере, это поможет ему забыть, что Ленин недавно перевел механизм Революции на задний ход.

Отчасти привлекательность автомобиля заключалась в ассоциации с Америкой, а большевики в последнее время были охвачены чем-то вроде помешательства на американских технологиях и методах работы. В России Генри Форд считался архетипичным американцем. Что может быть лучше для «американизации», чем водить Генри Форда. Маккаллаг указал именно на этот момент: «Эта дикая карикатура на американскую активность — разгон по улицам — рассматривается красными как свидетельство прогресса и характерна для всего большевистского эксперимента над добрыми, неторопливыми людьми, которые нуждались в пробуждении, но не получили пользы от того, что их переехали».

Автомобиль стал еще одной «ареной» арабо-советского соперничества за власть и популярность. Иногда это касалось важных вопросов контроля над дефицитными автомобилями и бензином. Часто это зависело от того, кто будет ездить в машине какой модели или даже сидеть на каком сиденье. Звучит глупо, но угроза товарища Студеникина запретить Брауну и Кернану ездить в одесском автомобиле имеет смысл.

В пункте 13 Рижского соглашения говорилось, что советское правительство обязано предоставлять такой автомобильный транспорт, который необходим АРА «для эффективного контроля за операциями по оказанию помощи». На практике правительство выполнило свои обязательства примерно так же, как оно выполнило свои обязательства по предоставлению АРА железнодорожных вагонов первого класса.

Когда Коулман запросил автомобиль у властей Оренбурга, департамент транспорта прислал к нему в офис человека, который сказал, что ему было поручено передать АРА один автомобиль во временное пользование по цене около пятидесяти тысяч рублей за милю, при пробеге не менее сорока миль в день. Коулман выразил протест главе местного комитета по борьбе с голодом, напомнив ему об обязательстве Советского Союза по пункту 13: «Что касается Оренбурга, то Рижское соглашение с таким же успехом могло и не быть написано, но мы по-прежнему работаем здесь, и, хотя оно не соблюдается, я возьму на себя смелость время от времени обращать на него ваше внимание».

Не ожидая удовлетворения, он обратился к Куинну, сказав, что в округе есть только «ветхий и бесполезный Ford Camionette», и поинтересовался состоянием двух обещанных ему автомобилей Dodge touring. Эффективность АРА была снижена из-за того, что все время приходилось тратить на пешее передвижение по городу. Местные власти обещали машину, но «на сегодняшний день ни гроша». Если Куинн сможет помочь, написал Коулман, не в силах сдержаться, «Я не попрошу ничего, кроме тех трех револьверов и достаточного количества боеприпасов, о которых я телеграфировал и написал вам».

В июле Коулман сообщил Фишеру, что местные власти ежемесячно предоставляют АРА один грузовик на пятнадцать минут, что звучит так, будто Коулман выпускает пар. Он также заявил Фишеру: «Я бы предпочел прокатиться по Ирландскому морю зимой в любое время, чем пытаться получить два галлона бензина у представителя советского правительства… несмотря на то, что они подписали статью, известную как Рижское соглашение, которая обещала все, о чем просит человек из АРА».

Во многих ежемесячных отчетах районных надзорных органов в Москву борьба за приобретение автомобильного топлива широко упоминалась под заголовком «отношения с правительством». В провинциях за топливо боролись не меньше, чем за автомобили. В отчете за сентябрь 1922 года Эдди Фокс жаловался, что автомобильный транспорт Симбирской АРА «почти остановился» и работает, так сказать, «от бака до карбюратора».

Американцы склонны предполагать пагубные намерения: что, отказывая им в топливе, местные чиновники стремились помешать операциям АРА или ограничить независимость американских спасателей. Но провинциальные власти сами испытывали трудности с топливом, которое в условиях нэповской экономики с оплатой наличными истощало их драгоценный денежный запас. У них было мало стимулов передавать дефицитный товар американцам, чтобы те могли разгуливать по стране, как иностранные завоеватели.

Чтобы двигатели продолжали работать, периодически штаб-квартира в Москве разрешала округам приобретать топливо на местном рынке по астрономически высоким ценам. Весенняя покупка преемника Fox, Баррингера, положила конец длительному засушливому периоду, и «автомобильный транспорт АРА обрушился на удивленных жителей Симбирска после трехмесячной спячки».

Затем возникла проблема качества. В гараже АРА в Москве Керни мог рассчитывать на достаточный запас приличного топлива. Однако в округах, где, как говорили, его употребляли в качестве напитка в двойном количестве, стандарты были заведомо низкими. Келли был поражен, наблюдая за автомобилями в Уфе: «Для меня полная загадка, как они работают с алкогольной смесью на этих улицах».

В России Veil's человек на дороге может оказаться перед трудным выбором: заправить машину или желудок. Зимой 1922 года, после наведения порядка в Новоузенске, он решил осмотреть «внутренние районы». Он попросил разрешения у местного советского руководителя одолжить его «Форд» образца 1910 года выпуска. «Па, он бы одолжил его мне для поездки по задним районам. Топливо? Бензина, конечно, не было, но смесь на две трети водки и на треть керосина заставляла ветхого стального скакуна ловко преодолевать тропы, которые сильно замерзли за последние несколько дней».

Они с Питом ехали на машине по бесплодной степи, когда его машина заглохла, ее радиатор замерз и треснул. Он прошел несколько миль до железнодорожной станции, где нашел кусок трубы, который нагрел и превратил в змеевик для создания нового радиатора. «Это было почти так же забавно, как использовать тракторные подшипники для моего самолета там, в Альпах, но это работало на протяжении многих миль, работало до тех пор, пока шатун не сломался и не прошел через блок двигателя. С грохотом и треском старый «Форд» выдохся. Мы все еще были в милях отовсюду.

«Мы решили не тратить впустую водку и керосин в баке для бензина; в них было столько калорий тепла». Поэтому они слили драгоценную жидкость в свиную шкуру и ждали на месте происшествия, пока не появился крестьянин в повозке, запряженной лошадьми, и не предложил отвезти их в ближайший город.

Вейл, как правило, чересчур щеголяет чванством, жалуясь, что его единственной пищей в течение нескольких дней были «эти ужасные керосиново-водочные коктейли». Тем не менее, существует достаточно упоминаний об использовании самогона в качестве «моторного спирта», чтобы поверить, что были случаи, когда все шло по-другому.

В Москве Эйдуку разрешили иметь Кадиллак АРА для личного пользования. Это было решение Хаскелла, и оно было примерно таким же популярным среди американцев, как разрешение главному полномочному представителю занимать офис в здании АРА. Не потребовалось много времени, чтобы разнесся слух, что Эйдук устроил Кадиллаку типичную русскую разминку; иными словами, он злоупотреблял им. Кирни был настолько огорчен этим, что написал служебную записку с перечислением механических проблем с автомобилем — Cadillac № 4 — когда его доставили в ремонт 23 февраля 1922 года. Его обвинительный акт в отношении Эйдука гласит следующее:

1-й распределитель был заброшен, — нет масла, в крышке отсутствуют винты — Сломан блок сопротивления — для подключения использовался кусок провода, который мог привести к перегоранию катушки.

2-й винт тяги управления карбюратором отсутствует.

3-е — Передние и задние универсальные сухие — без смазки — очевидно, эксплуатировались в таком состоянии некоторое время.

4-е — Масло в сцеплении — противоречит инструкциям.

5-е — В упорном подшипнике сцепления отсутствует смазка.

6-е — отсутствуют 3 смазочных стакана — сухие болты пружинной скобы.

7-й подшипник шестерни ведущего вала сухой и изношенный.

8-я — Машина в целом очень грязная, ее ни разу не мыли — явно свидетельствует об отсутствии надлежащего ухода.

Клапаны были сожжены, и их придется притереть; также придется отрегулировать тормоза.

Одометр показывал, что автомобиль проехал 5159 миль, что составляет 561 поездку по Москве за пять месяцев. В машине было три разных водителя, и АРА никогда не видела ее, кроме как через день, когда она была заправлена бензином и маслом.

К несчастью для Эйдука, докладная записка Керни попала на стол Хаскелла в тот момент, когда полковник был в ярости из-за того, что недостаточно высоко поднялся перед Советами. Он написал строгую записку главному полномочному представителю, заявив, что за «Кадиллаком» не ухаживали должным образом и что с этого момента автомобиль должен храниться в гараже АРА и управляться шофером АРА под руководством Кирни. Эйдук должен был сообщить АРА, когда он пожелает его использовать. В штаб-квартире с волнением ожидали, что он, возможно, решит сражаться по этому новому соглашению, но, очевидно, он этого не сделал.

Поскольку миссия приближалась к завершению, советские власти, должно быть, почувствовали, что они, наконец, вступят во владение призовыми американскими автомобилями. Вы можете почувствовать предвкушение. В середине мая Володин, помощник Ландера, попросил Фила Мэтьюза ходатайствовать от его имени перед Хаскеллом, чтобы тот мог приобрести седан АРА Cadillac «в подарок за свои услуги АРА».

«Конечно, я знаю, что у меня не так уж много шансов получить его, но все равно обсудите это с полковником, типа шучу», — назойливо настаивал бывший житель Бостона.

Мэтьюз в шутку поднял этот вопрос с Хаскеллом, который проклял эту идею. Несколько дней спустя Володин позвонил Мэтьюзу, который сказал ему, что не собирается наследовать седан Cadillac.

Володин продолжал допытываться: «Ну, я подумал, что он хотел бы подарить мне машину, чтобы, когда он снова приедет в Москву, у него всегда была машина для поездок. Я сохраню это для него». Это был всего лишь вкус грядущих событий.

У АРА были другие планы по распоряжению своим имуществом, которое, согласно Рижскому соглашению, могло быть вывезено из России бесплатно. В рамках планов «ликвидации» в мае 1923 года московское главное управление приказало округам распродавать автомобили АРА тем, кто предложит самую высокую цену, государственным или частным лицам, установив минимальные цены на каждую модель.

Как будто в соответствии с планом, полномочные представители Lander приняли меры по блокированию частных продаж в своих округах путем запугивания потенциальных покупателей, что побудило ряд районных надзорных органов пожаловаться в Хаскелл. Среди них был Харрингтон в Екатеринославе, где Скворцов также задерживал продажу пишущих машинок АРА местным банкам и правительственным учреждениям. Для московской штаб-квартиры все улики указывали на кампанию, руководимую из офиса Ландера.

Особо вопиющее поведение было зафиксировано в Самаре, где представитель правительства Карклин отказался предоставить железнодорожную службу АРА для отправки своих автомобилей. В Москве Эллингстон сказал, что Карклин «практически конфисковал автомобильный транспорт АРА».. После того, как вопрос был рассмотрен с Ландером, пришло письмо от одного из его помощников — латыша Райхмана, поддерживающего действия Карклина. «Это, конечно, потребовало драки, и полковник устроил шоу с Ландером».

«Имеем мы право продавать наш автотранспорт по своему усмотрению или нет?» — спросил он.

«У вас есть», — сказал Ландер.

«Имеем мы право продавать любую пишущую машинку, стул, карандаш или что-либо еще, купленное нами на наши собственные деньги, в России или за ее пределами, как нам заблагорассудится?»

«У вас есть», — повторил Ландер.

«Рассылали ли вы в свои округа какие-либо инструкции о том, что у нас нет этого права и что они должны видеть, что мы им не воспользовались?»

«У меня его нет», — ответил Ландер.

Полковник задал последний вопрос три раза, и каждый раз Ландер отвечал, что это не так.

На следующий день грянул гром: из Симбирска примчался гонец с копией конфиденциальных инструкций Ландера своим полномочным представителям по предотвращению продажи автомобилей АРА. Симбирское управление разведки наткнулось на копию — вероятно, работу дружественного шпиона — и отправило ее в Москву.

Эллингстон сказал, что это является примером советской «нечестности» и «коварства», и выразил надежду, что полковник может использовать это в официальном письме Каменеву, чтобы «предъявить обвинение» правительству. На данный момент Хаскелл не был уверен, стоит ли предъявлять это Ландеру; он этого не сделал, и в конце концов советское правительство так и не узнало, что это попало в руки АРА.

Столкнувшись с сопротивлением АРА, Ландер решил попробовать другой подход. Он написал Хаскеллу, прося АРА рассмотреть возможность передачи своего автотранспорта советскому комитету по ликвидации последствий массового голода, Последголу. Вопрос был настолько важным, что он попросил Хаскелла передать запрос Гуверу. Очевидно, мысль о необходимости передвигаться пешком посеяла панику в офисе Ландера. Он подобострастно апеллировал к «интересам АРА в сохранении популярности, которой вы в настоящее время пользуетесь среди населения».

Я предполагаю, что это несложно, поскольку автотранспорт АРА много эксплуатировался, сильно изношен, и за его продажу вряд ли можно было бы выручить много денег; в любом случае эти деньги никоим образом не были бы соизмеримы с долей взносов и пожертвований, которые были сделаны…

Вы понимаете, дорогой полковник Хаскелл, что я буду с нетерпением ждать ответа мистера Гувера.

У Хаскелла ничего этого не было, но он был согласен продать флот АРА исключительно Последголу по правильной цене. Однако он решил, что благотворительности для Самары, где Карклин был постоянной головной болью с осени 1921 года, не будет.

Хаскелл написал Ландеру, что «независимо от того, что может быть сделано в других округах, особое внимание не будет уделяться Самаре, где нам постоянно не удавалось добиться сотрудничества, гарантированного Рижским соглашением, и где дух дружеского сотрудничества никогда не проявлялся. Отношение мистера Карклина с начала и до конца нашей деятельности в Самаре было враждебным и препятствовавшим».

В конце концов практически весь оставшийся автотранспорт был продан Последголу — 100 000 долларов за девяносто пять автомобилей, «отличная цена», по словам Эллингстона. «Полковник, наконец, доказал Ландеру и Володину, что он имел в виду бизнес при продаже этих машин, и они выполнили свою задачу точно и безропотно».

Когда Хаскелл отправился за оплатой, Ландер и Володин поблагодарили его от имени Последгола за продажу автомобилей по такой разумной цене. Шесть автомобилей все еще использовались в Москве и не были проданы, хотя АРА установило цену за их покупку. Ландер спросил, не рассмотрит ли Хаскелл возможность просто выбросить непроданные шесть автомобилей. Хаскелл ответил, что не будет. «После чего Ландер вытащил руку из-под стола и вручил полковнику чек на указанную сумму».

ГЛАВА 30. ИГРАЕМ В ИГРУ

Американцы из АРА не могли избежать политических перипетий в Советской России даже по праздникам. Фактически, празднование большевистских праздников оказалось поводом для усиления напряженности в миссии, особенно двух главных политических праздников, 7 ноября и 1 мая.

Как 7 ноября, в годовщину захвата власти большевиками, так и в День Первого мая по всей Советской России в городах и поселках прошли парады и демонстрации с транспарантами и речами, возвещающими о выдающихся достижениях Революции и призывающими население к героическим задачам, которые еще предстоит выполнить в строительстве социализма. Много энергии было потрачено во время этих торжеств на проповедь бдительности в отношении иностранных эксплуататоров и империалистов, которые использовали бы любые средства, чтобы попытаться повернуть время истории вспять и свергнуть первое в мире пролетарское правительство.

Чайлдс был в Казани на празднествах 7 ноября 1921 года. Накануне священного дня он и его коллеги из АРА сидели в оперном театре, слушая речи местных лидеров, которые восхваляли советскую власть. «Мне показалось странным, что я присутствую на собрании, где война, в которой я участвовал, должна быть охарактеризована как война империализма и что американское правительство, а также правительства Франции и Великобритании должны быть описаны как буржуазные правительства, объединенные для угнетения рабочих».

Одним из выступавших был местный партийный руководитель Карпов, который признал, следуя ленинской линии, что советское правительство допустило много ошибок с 1917 года, но сказал, что это понятно для первой попытки построить социализм и что предстоящий путь представляется многообещающим. Когда опустился занавес, Чайлдс и его соотечественники-американцы остались качать головами. «Как заметил один из нас после выхода из театра, у человека возникает странное чувство, что он присутствует на собрании в официальном качестве, которое полиция дома пресекла бы сразу же после его начала. Это одно из новшеств нашей должности, которым я безмерно наслаждаюсь».

Праздничный оратор-большевик, естественно, испытывал искушение поместить американскую администрацию помощи в контекст советской борьбы за то, чтобы превзойти окружающих империалистов. Кое-где название АРА упоминалось напрямую, но чаще выступающие осуждали его из чувства вины по ассоциации. Это вызвало выражение горечи у работников гуманитарной помощи в их дневниках и письмах, но ирония ситуации была источником веселья: в то время как Боло осуждали злые намерения иностранной буржуазии, ее американские представители спасали голодающих в стране пролетарской диктатуры.

В округах случалось, что освободители от АРА приглашались местными властями в качестве особых гостей на праздничные мероприятия, на которых советские хозяева разражались антикапиталистическими обличительными речами, по-видимому, не подозревая, что американцы могут воспринять их слова как оскорбление. Некоторые большевики так часто повторяли лозунги с 1917 года, что явно упустили из виду их содержание. В целом американцы научились избегать подобных дел.

Джордж Корник из Царицына написал своей сестре Элси, что он и его коллеги из района были приглашены присутствовать в качестве «почетных гостей» на городских первомайских торжествах 1922 года, которые, как они знали, будут включать речи, «критикующие капитализм и т. д».. Вместо этого они отправились в круиз на моторной лодке по Волге и устроили пикник.

Меня очень позабавила одна вещь, которую я, однако, увидел. На параде присутствовали дети из всех детских домов, и у каждого дома было свое большое красное знамя. Я увидел одну из них на следующий день, и она была довольно интересной. На этом большом атласном плакате, естественно красного цвета, была надпись о том, что в детском доме № 78 не было голода. Но интересно то, что никто из людей, похоже, не понимал, что если здесь действительно не было голода, то во многом благодаря подаркам из капиталистической Америки. Но такова жизнь в России.

В Феодосии два офицера и восемь матросов американского корабля «Барри» сочли своим долгом посетить митинги, организованные в честь празднования годовщины Революции 1922 года. Одним из таких мероприятий был банкет в Международном морском клубе, где американцы обнаружили, что слушают «Красную пропаганду» и многочисленные исполнения «Интернационала», во время исполнения которого они были вынуждены стоять. Напряжение разрядилось лишь частично, когда пианист заиграл «Hail Columbia», и все встали, «очевидно, полагая, что это наш Национальный гимн».

Все мероприятие, вплоть до светской беседы, было неловким. Представитель профсоюза подошел к Энсину М. Ван Кливу и спросил через переводчика, являются ли большинство американцев коммунистами или «максимиллианцами» — он, без сомнения, сказал «максималистами», но именно так сбитый с толку Ван Клив понял это или услышал в переводе. Тот же человек спросил об американце по имени «Гардин», который после нескольких насмешливых замечаний через переводчика оказался президентом Хардингом.

В какой-то момент американцев попросили выступить на собрании. Прапорщик У. К. Боббитт сообщил, что в своих замечаниях они пытались избежать одобрения советской формы правления, но были бессильны проконтролировать перевод их замечаний переводчиком. Боббитт отверг все это как грандиозную пропагандистскую мистификацию: «это произвело на меня впечатление бурлящего логова радикалов».

Дома, в Штатах, вопрос о большевистской пропаганде все еще был острым, и даже в Советской России было несколько случаев, когда АРА переносили в знак протеста против обращения, которому она подверглась со стороны советских ораторов и журналистов. Похоже, что подобных споров вокруг празднования праздника не было. Тем не менее, соблюдение официальных и других праздников действительно стало предметом разногласий между АРА и советскими властями и привело к нескольким инцидентам, которые попали под рубрику «отношения с правительством». Обычным источником конфликта была решимость АРА продолжать работу своих офисов в праздничные дни и склонность советского правительства, центрального и местного, рассматривать это как вызов его авторитету.

В центре внимания оказался местный персонал АРА, большинство из которых не симпатизировали большевистской власти и были преданы АРА, но все равно были не прочь отметить государственный праздник, чтобы иметь выходной. Мерфи записывает, что 7 ноября 1921 года, хотя мало кто из сотрудников его офиса симпатизировал советской власти, «они все равно всегда готовы взять отпуск — «чтобы починить чулки», — сказала одна из молодых леди». Келли обнаружил, что 18 марта 1922 года, в годовщину Парижской коммуны, «в выходной день», офис АРА Уфы был почти пуст: «Большая часть моей рабочей силы, хотя и не была предана принципам Ленина и Троцкого, воспользовалась законом, чтобы отдохнуть».

Россияне привыкли отмечать непомерное количество традиционных праздников, в основном религиозных. До революции их было 128 — более трети года они проводили вне рабочего места. Неудивительно, что русская пословица гласит: «Женись на жене, которая умеет читать, и она найдет все праздники в календаре». Казалось, не было веских причин отказываться от соблюдения святых дней новой коммунистической религии, особенно когда главным работодателем было правительство Ленина. И местные сотрудники АРА, несмотря на свою лояльность, в целом не были готовы пожертвовать празднованием традиционных религиозных праздников, особенно Рождества и Пасхи, каждый из которых занимал несколько дней в рабочем календаре. Как и большинство россиян, они настаивали на соблюдении этих праздников по старому русскому календарю, независимо от того, что они уже воспользовались официальным советским празднованием того же праздника тринадцатью днями ранее. Через несколько лет большевики откажутся от попыток обеспечить соблюдение религиозных праздников в соответствии с новым календарем. Однако на данный момент двойное соблюдение и без того большого количества праздников еще больше повлияло на график работы.

Мерфи заметил, что «Почти каждую неделю бывает какой-нибудь церковный праздник или день, который связан с каким-нибудь народным суеверием». Больше всего его заинтриговал Ильин день, 20 июля, когда должна была разразиться сильная гроза. Илья вознесся на небеса в колеснице, и считалось, что он использовал ее, чтобы кататься по ним; каждое 20 июля предполагалось, что он будет скакать с особенно бешеной скоростью, вызывая сильный раскат грома. Мерфи записывает, что в Ильин день 1922 года, в среду, стояла хорошая погода, хотя накануне была гроза, а в предыдущую пятницу вечером — сильная. «Без сомнения, отсутствие точной даты может быть удовлетворительно объяснено верующими, поскольку задержка всего на два дня — это пустяк в России».

Он сообщает нам, что 7 января 1922 года, на русское Рождество, сотрудникам московской штаб-квартиры не требовалось выходить на работу. Когда он прибыл в офис, он обнаружил, что не все воспользовались этой возможностью. Для некоторых приход на работу был бегством из холодного, пустого дома — «самые приятные часы для них — это когда они находятся в нашем офисе». «Одной из них я сказал вчера вечером, что ей не нужно приходить сегодня, но она сказала, что была бы очень рада прийти, если бы было чем заняться. «Здесь приятнее, чем дома, — сказала она, — потому что я совсем одна, и в моей комнате холодно. Вся моя семья мертва — или застрелена».

Напротив, на Пасху 1922 года жизнь вернулась в нормальное русло, а более теплые температуры помогли улучшить настроение. Пасха — величайший из русских религиозных праздников, и членам АРА показалось любопытным, что большевики-атеисты подняли такой шум по этому поводу. Все сотрудники были освобождены от работы в связи с празднованием, которое официально начиналось в пятницу в полдень и продолжалось до воскресенья, но на практике начиналось в середине недели и продолжалось до следующего дня.

Пасха 1922 года, 16 апреля, была особенно беспокойным моментом в миссии АРА, и американцы были сильно разочарованы тем, что так мало местного персонала было готово работать. Как сообщил Куинн Лондону, «Вряд ли удастся убедить прийти на работу хоть одного русского, даже иудейского вероисповедания».

АРА изо всех сил старалась проявлять уважение к религиозным обрядам, несмотря на голод, но в смутные времена у нее было меньше терпения к официальным советским праздникам. Первое мая 1922 года стало свидетелем напряженности между АРА и СССР. В то время Барринджер был начальником в Екатеринославе. Его местные сотрудники помнили, что первомайские празднования прошлого года были довольно сложными, главным образом потому, что большевики все еще придерживались привычки Гражданской войны вызывать энтузиазм. В 1921 году все советские учреждения были закрыты на этот день, и каждый гражданин города, где должна была состояться демонстрация, должен был принять в ней участие. «Неявка на парад влекла за собой тюремное заключение, штрафы и даже смерть», — сказали Барринджеру.

К 1922 году энтузиазм, официальный и любой другой, угас, и большевизм пребывал в идеологическом смятении. Кроме того, продолжался голод, и большинство офисов АРА продолжали работать. Тем не менее Екатеринославский совет приказал АРА закрыть свои офисы на этот день. Барринджер сказал им, что «если бы они могли объявить праздник для голодающих, мы бы объявили праздник для работников по оказанию помощи пострадавшим от голода». Работа продолжалась, «несмотря на множество пустых разговоров и угроз со стороны Боло».

Год спустя, в день Первого мая, Барринджер был расквартирован в Симбирске. Он снова заявил, что офис АРА останется открытым, хотя, поскольку АРА постепенно сворачивает свою деятельность, он был не в том положении, чтобы так настаивать на этом. Кроме того, мероприятие было отмечено значительной международной напряженностью, и было много разговоров о войне. Только что в Лозанне был убит советский дипломат, а британское правительство недавно направило Кремлю ноту-ультиматум в связи с предполагаемым вмешательством Кремля в британскую политику. Советские профсоюзы назначили демонстрацию на 1 мая, и местному персоналу АРА пригрозили дисциплинарным взысканием, если они не примут участия. В такой атмосфере Барринджер оставил офис открытым, но посоветовал своим русским сотрудникам не выходить на работу. Тем не менее, когда наступил день, он заметил, что демонстрации в основном проводились членами партии, «в то время как обычные граждане с интересом наблюдали за происходящим с тротуаров».

Аналогичные мелкие столкновения происходили и в других округах АРА, но единственный инцидент, имеющий возможные последствия в связи с празднованием Первомая 1922 года, произошел в Московском округе, в отличие от штаб-квартиры миссии, где Раймон Туртийо руководил отделом доставки продовольствия. Туртийо два года учился в Стэнфорде, пока не началась война и не отправила его в Американский экспедиционный корпус во Франции. Точно, что он сделал после войны, чтобы избежать возвращения домой, неизвестно, но он действительно взял жену, которая ждала его в Кобленце.

Московский округ отстал в поставках продуктовых наборов, и Туртийо почувствовал, что не может позволить себе дать местному персоналу выходной 1 мая. Вместо этого он отдал приказ выйти на работу, которому подчинились не все сотрудники, и это привело к некоторому разладу в офисе. Это оказался вдохновляющий материал для журналиста-халтурщика, который написал его для «Правды» 1 мая под ироничным названием «Подарок американского народа».

Автор утверждал, что решение АРА проигнорировать международный пролетарский праздник было задумано как оскорбление российского народа. Он также написал, что тем сотрудникам, которые решили не появляться на работе в тот день, пришлось столкнуться с «ужасным судом эксплуататоров в лице капитана Туртийо и мистера Реншоу». Русский менеджер отдела выдачи продуктов питания, именуемый «товарищ Герман» с твердой буквой «г», был уволен — и это за то, что он не только не явился на работу, но и не проследил за тем, чтобы другие сотрудники сделали то же самое. «Правда», орган авангарда пролетариата, пришла на помощь этим несчастным бывшим сотрудникам АРА.

В статье приводятся слова Туртийо, обращенные к своим сотрудникам: «Во-первых, я хочу, чтобы вы поняли, что я здесь главный, а не вы. Во-вторых, я не признаю никаких групп, никаких коллективных протестов и никаких ваших коллективных решений. Я приказал тебе работать в мае, и это было твое дело — работать, потому что я не привык, чтобы моим приказам не подчинялись». Возможно, это были не точные его слова, но общий подтекст звучит достоверно.

Г-н Герман хотел взять слово, чтобы поблагодарить сотрудников за их солидарность с ним, но американцев обвинили в том, что они воспрепятствовали этому, а также уволили его без двухнедельной зарплаты, на которую он имел право.

Пусть это будет образцовым доказательством того факта, что американцы, как и другие европейские капиталисты, приехали в Россию не для того, чтобы спасать голодающих или улучшать условия труда. О, нет! Они сваривают цепи для рабочего класса, они готовят для него петлю.

И, следовательно, работники, будьте настороже! Если из-за экономических условий, из-за нашего разорения вы будете вынуждены работать вместе с буржуазией Европы и Америки, мы должны быть начеку, и при первой их попытке накинуть на нас цепи и удавку, мы должны поступить с ними точно так же.

В то время, когда этот превосходный образец советской журналистики появился в печати, тысячи тонн американской кукурузы направлялись в долину Волги. Это было, пожалуй, неподходящее время. Всего два дня спустя, в попытке исправить положение, «Известия» напечатали статью с упоминанием имени Эйдука, которая горячо восхваляла American relief и цитировалась в многочисленных последующих пресс-релизах АРА. Отдел рекламы АРА предпочел проигнорировать горячее выражение надежды Эйдука на то, что присутствие АРА может проложить путь к установлению официальных американо-советских отношений. В заключительном абзаце он назвал инцидент с Туртийо «незначительным случаем», вызванным «недоразумением». Товарища Германа подвергли критике за отсутствие такта и за то, что он создавал проблемы.

Дело закрыли — до 8 июня, когда Туртийо снова появился на страницах «Правды», на этот раз обвиняемый в увольнении двух советских служащих на складе АРА, куда он был переведен из отдела выдачи продовольствия, возможно, в результате первомайского инцидента. Во второй статье его обвиняли в увольнении этих сотрудниц, потому что одна была беременна, а другая выздоравливала после болезни. Автор напомнил Туртийо, что в советской России женщина имела право на восьминедельный отпуск до и после родов. Почему, поинтересовался он, этим нарушениям советского законодательства было позволено оставаться в силе?

АРА было разрешено выступить с опровержением на страницах «Правды», указав, что рассматриваемые увольнения были результатом общего сокращения местного персонала, проводимого теперь, когда голодомор был побежден. Ни эта статья, ни внутренняя переписка АРА по этому поводу не продемонстрировали решительной поддержки Туртийо со стороны АРА.

В июле Боло, наконец, смогли одолеть его. Обычно московские власти разрешали американцам, работающим на складе АРА, носить огнестрельное оружие, но Туртийо обратился с просьбой взять с собой кольт 45-го калибра во время дежурства, которая была отклонена. Никто в штаб-квартире АРА, казалось, не был мотивирован выступать за Туртийо. На листке бумаги, прикрепленном к советскому уведомлению об отказе, один из американских сотрудников написал: «Полагаю, они считают его достаточно опасным и без оружия!»

Праздник 7 ноября также был менее праздничным во время НЭПа, чем в прошлые годы. Четвертая годовщина революции пришлась на особенно мрачный период для большевиков, когда экономика была в руинах, а угроза голода нависла над десятками миллионов людей. Они не возражали, когда АРА предложила продолжить операции в праздничные дни.

7 ноября 1921 года Чарли Вейл был найден в Новоузенске, сердце зоны массового голода. Он прибыл туда утром с заданием открыть кухни АРА и начать кормить тридцать тысяч детей. Что на самом деле произошло в тот день, никогда не будет известно, потому что история, которой мы располагаем, была передана двумя известными рассказчиками: Вейл рассказал свою историю Дюранти, который опубликовал ее в New York Times. Кто из них заслуживает большего уважения за силу воображения, сказать невозможно. Возможно, Дюранти купил продукт как есть. Один американский наблюдатель за Россией, профессор Эдвард Элсуорт Росс, сказал о нем в то время, что «как глотатель [он] заставляет краснеть кита Ионы».

В статье Дюранти Вейл и его переводчик Пит, которого он называет Энди, прибыли в 6 часов утра на продовольственном поезде АРА. На вокзале их встретил председатель совета, который объяснил, что единственный автомобиль в кантоне был отправлен «на разведку за бандитами», но для помощи в работе были предоставлены лошадь и верблюд. Затем Вейла сопроводили в город, где его приветствовали другие официальные лица, каждый из которых надел «большую красную розетку» в честь праздника.

Как только был найден подходящий склад, был организован обоз на верблюдах и лошадях для перевозки продовольствия от поезда до склада на расстояние около четырех миль. К 10:00 утра караван длиной в несколько миль двигался к поезду. Ожидается, что мы поверим, что эти вьючные животные, согнанные из соседних городов, насчитывали двести или триста верблюдов и несколько десятков лошадей, так что история уже приобретает сказочный характер.

На станции царила неразбериха, толпы людей и животных слонялись без дела, и ситуация была на грани анархии. Именно тогда Вейл взял ситуацию под свой контроль. Он забрался на пятнадцатифутовый столб и выкрикивал команды на английском, французском и немецком для собравшейся толпы. И человек, и животное подчинились его инструкциям и соответственно организовались. Это выглядело как сцена из Библии.

Примерно к 3:00 пополудни караван был загружен и двинулся в обратный путь. Все шло хорошо, пока примерно в миле от города не оказался в глубоком овраге.

Здесь произошла настоящая катастрофа. Верблюд за верблюдом с трудом взбирались по крутому склону, но, прежде чем достичь вершины, силы недоедающих животных иссякли, и с ужасающими стонами они снова заскользили вниз, расставив все четыре ноги, как лыжи.

Было невыносимо забавно наблюдать, как верблюды катаются на санях, но на дне оврага они собрались в брыкающуюся, хрюкающую, дерущуюся массу, перемешанную с повозками, опрокинутыми грузами, спутанной сбруей и ругающимися погонщиками.

Сообщается, что дюжина верблюдов и несколько лошадей умерли от «полного истощения», но необходимые для жизни продукты были доставлены и выгружены на складе. К концу дня Вейл и Пит были измотаны и собирались вернуться в свой отель, но не успели они опомниться, как оказались в местном театре, где их проводили к месту на сцене среди сияющих сановников с красными розетками.

Занавес поднялся под громкие звуки «Интернационала» и бурные аплодисменты переполненного зала.

Вейл ответил соответствующим образом через переводчика, и аплодисменты, которыми были встречены обе речи, стали оглушительными, когда президент объявил, что в честь высокого гостя из-за моря в течение недели будет государственный праздник и каждый вечер в театре будет костюмированный бал в пользу фонда борьбы с голодом.

Стулья были убраны, и все начали танцевать, одетые в свои «живописные татарские, испанские, польские, украинские и русские крестьянские костюмы». «Когда уставший американец покинул сцену через час или два, люди веселились с русским энтузиазмом, как будто такого бедствия, как голодомор, они никогда не испытывали».

За тысячи миль отсюда читатели «Успокоенной Таймс» могли перевернуть страницу, улыбаясь и качая головами, поражаясь беззаботному духу этих загадочных народов Востока — хотя один-два скептика, возможно, задумались бы об источнике испанского влияния на Волгу.

Год спустя Флеминг был в Москве, принимая участие в торжествах, которые он описал в письме Берту Уоллису. Флеминг периодически работал в гараже Уоллиса в Беверли, штат Массачусетс, с 1917 по 1919 год. Он рассказал Уоллису о «бесконечном параде», свидетелем которого он был ранее в тот же день: «пестрая толпа людей, связанных, как иммигранты, чтобы не простудить уши, шествующих под футуристическими знаменами, изображающими пролетариат Англии, Франции, Германии и Соединенных Штатов, все на одном знамени, простирающие руки от своей родной земли к России, где объединенные сонмы искупленных движутся к Царству Небесному — на знамени». Но он увидел там что-то, что вдохновило его отказаться от умничающего тона:

Есть, однако, что-то восхитительное в новой независимости этих людей, несмотря на их глупость, их коварные методы и их невыносимое терпение. Я долго искал рабочих, о которых и мы, и советское правительство так много говорили, и нашел их на параде; небольшое количество, но костлявых, крепких, достойных восхищения мужчин. Революция очень сильно проредила их численность; как из-за гибели в гражданской войне, так и из-за оттока рабочего класса в страну в период, когда еда была первой мыслью каждого человека… Я полагаю, что революция внесла заметный вклад в жизнь большинства из них. Я не знаю, но просто утверждаю это на основании предположения и того, что я слышал и сделал выводы. Они чувствуют себя скорее статистами в пьесе, которая разыгрывается от их имени, но, тем не менее, у них есть ощущение, если не реальность, что они сами управляют своими судьбами.

Для двадцатидвухлетнего благотворителя из Беверли это замечательный материал.

К пятой годовщине революции голод был побежден, и миссия АРА, значительно уменьшившаяся в размерах, больше не обладала прежними полномочиями. Советское правительство, больше не чувствуя необходимости обращаться с АРА так осторожно, в большинстве мест потребовало, чтобы офисы АРА закрылись на день. Американцы не пытались сопротивляться, и единственный заслуживающий внимания инцидент, связанный с АРА, связанный с проведением праздника, произошел в Петрограде.

Районный надзиратель Варен возражал против того, чтобы городской совет украсил здание АРА на улице Герцена красным знаменем. Он назвал это «пропагандой» и отказался ассоциировать АРА с этим. Для него не имело значения, что каждое здание на улице должно было быть оборудовано одинаково и что АРА, которая, в конце концов, не владела зданием, не выделялась. Возможно, его испорченные отношения с местным полномочным представителем З. З. Жуковым взяли верх над его здравым смыслом. Жуков описан в одном документе АРА как «суровый старый моряк — великий лидер революции», и из него, похоже, получился грозный представитель правительства. После миссии АРА он стал главой фабрики по производству игральных карт, так было сказано.

Очевидно, на какое-то время оформление штаб-квартиры АРА было отложено, потому что Джордж Селдес написал, что здание создает эффект «щели на улице, подобной отсутствующему зубу».

Жуков следующим образом описал украшения на каждом здании:

К верхнему карнизу здания была прикреплена красная звезда, подсвечиваемая электрическими шарами; балюстрады балконов были отделаны красной тканью и гирляндой из листьев, которая также была протянута через пространство между балконами; наконец, над главным входом был вывешен герб, представляющий собой белый щит в форме эллипса с эмблемой молота и косы и надписью «РСФСР» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Щит был увенчан подсвеченной красной звездой.

Варен не хотел, чтобы здание украшало что-то большее, чем вывеска АРА. Жуков возразил, что его офис также находится в здании и что он работает в правительственном учреждении. Кроме того, по его мнению, надписи и эмблемы на наградах были частью государственного герба и «могут рассматриваться как пропаганда только в той мере, в какой кто-либо рассматривает факт существования Советского правительства как пропаганду». Что сразу переходит к сути дела.

Нечто подобное произошло годом ранее в Москве, когда представитель местного правительства зашел на кухню АРА и обнаружил, что фотографии Маркса, Ленина, Троцкого и Зиновьева были сняты со стен столовой и сложены в углу. Связной спросил об этом русскую администраторшу кухни, и она сказала ему, что приходил российский инспектор АРА и приказал убрать фотографии, сказав: «Вы снова занимаетесь пропагандой». Это настраивает вождя Боло Эйдука на обычный военный танец. Он обвинил инспектора АРА в «нанесении глубокого ущерба гражданским чувствам населения РСФСР» и пригрозил ему арестом. Вскоре портреты были возвращены на место.

В Петрограде информация о Красных наградах была доведена до сведения центральных властей в Москве, которые пожаловались в АРА, и Варену тихо посоветовали уступить. Таким образом, отсутствующий зуб был восстановлен как раз к этому большому событию.

Селдес говорит, что эти красные знамена шириной в ярд развевались по всему городу из конца в конец. Контраст с недавно выпавшим снегом был довольно разительным.

Но 6 ноября, когда все украшения были на месте, погода резко ухудшилась. Температура повысилась, небо потемнело, и, как пишет Селдес, «внезапно я увидел, как на Петроград начали падать капли крови». Не кровь, конечно, а красная боевая раскраска, льющаяся дождем на военный парад Троцкого.

На снегу были красные пятна, затем красные всплески, показывающие удары ветра, а затем большие участки снега стали кроваво-красными, поскольку ветер рвал знамена и флажки, превращая дождь в брызги и полосы крови. Трибуна, на которой мы стояли, была залита кровью сверху донизу, и Зимний дворец был красным, и все дома, которые мы могли видеть, были испещрены полосами, и весь снег поблизости начал таять красными лужами. Новые советские красители не были водостойкими.

Триста делегатов Коммунистического интернационала, представляющих сорок пять стран, наблюдали из-под прикрытия, как под красным дождем и красным снегом маршировала Красная Армия. Действительно, красная пропаганда.

Американцы АРА, конечно, отмечали свои собственные национальные праздники. Они отметили День благодарения 1921 года бурным празднованием АРА в Розовом доме. На следующее утро Голдер, который, вероятно, был первым американцем, поднявшимся на ноги, встретил внизу Пажалста, швейцара, который чесал в затылке, пытаясь понять, какой американский праздник заставил его парней расслабиться.

«Это не может быть Рождество, потому что оно наступает в декабре. Некоторые говорят, что это годовщина того дня, когда вы стали независимыми от Франции, а другие говорят мне, что это в память о том времени, когда вы сбросили иго Испании. Но оно не может быть последним, потому что это произошло около двадцати лет назад».

Американским праздником, эквивалентным российскому 7 ноября, было Четвертое июля, из которых в Советской России должно было состояться только одно празднование АРА. Празднование Дня независимости 1922 года в АРА сопровождалось обычным шумом и помпезностью то тут, то там, хотя в Одессе, где американцы имели доступ к фейерверкам, их было меньше, чем ожидалось, потому что ракеты американского военно-морского флота skyrocket оказались в основном негодными.

Четвертое июля предоставило возможность американскому персоналу из разных округов собраться вместе на празднование. Большая часть их работы была позади, и руководители АРА, только что завершив свою грандиозную инспекционную поездку по округам, проводили совещание в Вашингтоне, чтобы решить будущее миссии; все признаки указывали на отъезд в августе. Это было хорошее время для празднования.

На Волге планировались крупные мероприятия. Хаскелл дал свое согласие на крупное совещание в Самаре американского персонала из шести округов АРА.

2 июля шестеро американцев отправились из Казани на юг по Волге на борту своего частного парохода «Печерец». Они взяли с собой «Кадиллак АРА» для наземных экскурсий, а также шеф-повара и много еды и напитков. Чайлдс говорит, что «Печерец» был оборудован лучше, чем большинство парусных судов на Волге, «поскольку койки кают-компании обиты кожей, а салон первого класса так же хорошо обставлен и комфортабелен, как любое из пассажирских судов, которые можно найти в береговой службе Соединенных Штатов». В письме своей матери он сравнил корабль с яхтой, размером примерно с те, что курсируют между Норфолком и Ричмондом, только «Печерец» был лучше оборудован.

Пейзаж на этом конкретном участке Волги был обычным. Вернон Келлог путешествовал по нему во время своей инспекционной поездки АРА в августе 1921 года. Несколько карандашных строк в его блокноте записывают его наблюдения: «широкая вялая грязная вода — песчаные отмели. Ковхиллы или утесы на Вест-Сайде — нет подъемника на Ист-Сайде — очень-очень похоже на Колорадо между Нидлс и Юмой, за исключением отсутствия иногда настоящей пустыни».

Утром 3 июля Печерец прибыл в Симбирск, население которого составляло около двухсот тысяч человек. В дневнике Чайлдса отмечается, что город «примостился на высоких утесах, возвышающихся над правым берегом Волги», где позолоченные купола церквей и башни старинных зданий возвышались «с некоторым величием, радуя глаз». Он был впечатлен городом, назвав его одним из самых чистых во всей Советской России. Другие свидетельства АРА подтверждают эту особенность Симбирска, который также называли «городом на холме» и «городом князей». Грегг посетил его в сентябре 1921 года и нашел «удивительно чистым и симпатичным». Гудрич объяснил его опрятный вид наличием университета.

В доме персонала АРА на Кирпичной улице, 12, который Чайлдс описывает как «большое здание из белого камня с коринфскими колоннами, придающими ему вид здания американского суда», казанскую делегацию приветствовал Эдди Фокс, который провел для них экскурсию по АРА. Чайлдс говорит, что он и его казанские коллеги не увидели ничего, что могло бы изменить их мнение о превосходстве их собственной миссии. Хотя он признал, что это была всего лишь «поверхностная инспекция» операций Симбирска, все же это «не дало нам никаких оснований считать, что наша собственная работа каким-либо образом пострадала по сравнению с ними». Он с гордостью писал своей матери, что, в отличие от мужчин Казанского района, симбирские американцы понятия не имели о том, как жить в комфорте.

«Печерец» отплыл поздно вечером, считая среди своих пассажиров троих из Симбирской миссии, остальные пятеро остались, чтобы поддерживать вращение колес помощи.

Участок Волги между Симбирском и Самарой был в те дни самым красивым из всех. В последующие годы советское правительство возвело ряд плотин вдоль Волги, затопив прибрежные деревни и превратив большую часть реки, включая этот участок, в серию озер. Летом 1922 года пассажиры речного парохода, проходившего по этому маршруту, любовались богатой растительностью вдоль крутых берегов. Чайлдс рассказал в своем дневнике, как «мы засиделись до поздней ночи, любуясь прекрасными красками, которые отбрасывает на воду и берега восходящая луна».

Один из симбирцев, Элвин Блумквист, расценил эту поездку как одно из самых ярких событий своего пребывания в России, вспоминая «великолепную лодку, полноценный пароход, который был в нашем полном распоряжении». Это был повод забыть о голоде и всех трудностях с правительством и насладиться «духом товарищества, валяться на палубах под звуки последних джазовых пластинок, смазочными материалами и свободой от всех забот», что сделало это «путешествие надолго запоминающимся».

Кто-то на борту, возможно, сам Блумквист, сохранил этот момент на фотографии, сделанной на палубе «Печерца». Там, наполовину залитый солнцем, сидит Чайлдс в белой русской тунике; позади него стоит доктор Дорогой; слева от него сидит Генри Вулф из Самарского округа, что означает, что фотография, вероятно, сделана в Самаре и, вероятно, Четвертого числа. Справа от Чайлдса находится фонограф. Невозможно определить, работал ли он в тот момент, но если да, то, вероятно, проигрывалась одна из тех джазовых пластинок, которые так вдохновили Блумквиста. Возможно, это объясняет, почему Чайлдс, с его сильным отвращением к джазу, с отвращением смотрит в сторону от камеры. Или, возможно, это была просто его природная застенчивость, от которой, как он говорит в своих мемуарах 1983 года «Не обращайте внимания», он ужасно страдал и не преодолевал, пока ему не перевалило за пятьдесят.

Утром 4 июля парусная группа достигла места встречи. В дневнике Чайлдса написано: «Четвертого июля в Самаре Советской России! Это, безусловно, самое странное Четвертое празднование, которое я когда-либо отмечал».

Прибывшие пассажиры «Печерца» обнаружили восьмерых — или их было девять? — Самарские американцы, которые сообщили новость о том, что американцы в Уфе, Оренбурге и Саратове сообщили, что они не могут отлучиться из офиса на праздник.

Самара была городом с населением 175 000 человек, как и Казань, но это было одно из немногих сходств. Это был всего лишь железнодорожный узел на Волге, в котором мало что напоминало о богатых культурных традициях Казани и отсутствовала прекрасная архитектура или признаки былого величия Симбирска. Контраст поразил всех американских гостей города, в том числе Чайлдса, который отметил «ужасную грязь на улицах и вообще во всем городе». Здесь было так же удивительно грязно, как и в Симбирске чисто. «Повсюду кучи грязи и мусора, так что невольно задаешься вопросом, убирался ли город со времен революции».

Все первые американцы, прибывшие на Волгу в конце лета 1921 года, отметили одно и то же. В то время Маккензи путешествовал по долине и нашел Самару самым унылым и бедным городом на Волге. Он также назвал ее «Чикаго России».

Месяц спустя фермер Мерфи присоединил свой голос к припеву, суммировав свои впечатления от этого места одним словом: «Грязь». «Я уверен, что на всю мою жизнь Самара останется для меня синонимом грязных людей, грязных улиц, грязи, слизи, отбросов. Прогулка по общественному рынку была хуже, чем по неухоженному скотному двору в сырую погоду. Детский дом, куда принимают беспризорников, который я посетил, был более грязным, чем любой свинарник, который я когда-либо видел».

На четвертом доктор Дир был расстроен тем, что самарские американцы, похоже, опускаются до самарских стандартов чистоты. Во-первых, в доме персонала были мухи, и он предложил повесить на окна сетки. Артура Рула отвлекли мухи в квартирах американцев во время его визита месяцем ранее: «блюдца с дохлыми мухами украшали обеденный стол». Когда Рул вернулся в сентябре, он заметил, что мухи исчезли, потому что мальчики должным образом проверили себя — возможно, это результат предписания Дир от 4 июля.

Все американцы, которые могли принять участие, теперь были в сборе, и не было никаких сомнений в том, что дневные мероприятия должны были включать национальное времяпрепровождение. Чайлдс написал, не сдерживаемый никакой конфедеративной горечью: «Было необходимо завершить добросовестное выполнение Четвертого матча игрой в бейсбол». Бейсбол в День независимости был чем-то определенным — в большей степени, чем любой марксистский закон истории.

В снаряжении не было недостатка. Келли говорит, что когда вожди АРА совершали июньский тур по округам, они раздавали бейсбольное снаряжение и теннисные ракетки, любезно предоставленные YMCA. Гарри Хэнд использовал их для пропаганды спорта среди киргизов, которые демонстрировали «живой интерес» к игре. «Дайте русским достаточно бейсбольных мячей и бит, и вся страна сошла бы с ума по этому виду спорта».

В Киеве, по словам местного жителя, в начале августа 1922 года члены АРА, которых он называет «любителями спорта», начали организовывать бейсбольные матчи. «Они оказались очень умелыми и бросали мяч с большой энергией; если мяч попадал в кого-то, он надолго запоминал этот факт. Они двигались и разворачивались с такой быстротой, что все остальные игроки растерялись и забыли, что делать». Это соответствовало образу превосходящих американцев в скорости, энергии и эффективности.

Новичок киевлян вспоминает, как окружной надзиратель Макферсон бросил ему мяч, который он уронил, что побудило Мака назвать его «плохим кэтчером»:

«Я знал это, но ничего не мог с собой поделать, и невозможно ожидать, что мы будем играть в бейсбол так же хорошо, как это делал Надзиратель, который, вероятно, начал играть в него, когда был еще ребенком. Вообще мне кажется, что у нас, русских, нет больших способностей к спорту».

Конечно, не все американцы натуралы. Даже Герберт Гувер не обладал таким талантом. В своих мемуарах он вспоминает, что был шорт-стопом бейсбольной команды Стэнфорда в 1897-98 учебном году, но ничем не выделялся. Вместо этого он стал менеджером команды. Насколько он помнил, «Работа менеджера состояла в организации игр, сборе денег на ворота и ином поиске наличных на снаряжение и форму». Это была лучшая роль Шефа: он был непревзойденным генеральным менеджером, руководившим командами по оказанию помощи голодающим по всей Европе.

Гувер стоял рядом с Уорреном Хардингом на стадионе Гриффитс в Вашингтоне, округ Колумбия, когда президент забрасывал первый мяч в день открытия бейсбольного сезона 1922 года. Именно такие подробности люди из российской миссии могли прочитать на страницах журнала «Russian Unit Record», где печатались результаты бейсбольных матчей и турнирная таблица. Они следили за бурным сезоном Бейба Рута: 17 сентября «Рекорд» сообщил, что Бейб был дисквалифицирован в третий раз за недобрые замечания в адрес судей, в результате чего общее количество игр, которые он был вынужден пропустить, достигло 49 из 170 за сезон.

В Мировой серии в следующем месяце Рут пережила ужасные времена, набрав третье место из семнадцати, когда «Янкиз» уступили «Нью-Йорк Джайентс». «Джайентс» потребовалось пять игр, чтобы одержать победу лучше всех из семи, поскольку вторая игра была отменена из-за темноты и закончилась ничьей 3: 3, которая так и не была возобновлена.

На трибунах этой нью-йоркской серии сидел Гарри Дж. Финк, возможно, самый широко известный сотрудник АРА в миссии. Финк был бывшим спортивным обозревателем New York American и членом Ассоциации бейсбольных писателей. Война забрала его с поля для игры в поло, и каким-то образом он закончил тем, что пошел работать в АРА курьером между Ригой и Москвой. Это было примерно расстояние между Нью-Йорком и Кливлендом, 15-часовая поездка в Штатах, двадцать две в России до революции. Но в 1921 году на 500-мильное путешествие по железной дороге между двумя городами обычно уходило не менее пяти дней.

Основной обязанностью Финка был контроль за транспортировкой документов и расходных материалов АРА. В одном отчете говорится, что для курьера не было ничего необычного в том, что на его попечении находилось до двадцати коробок с товарами первого и второго класса, часть из которых занимала отдельный вагон в поезде и за всеми из них приходилось следить круглосуточно. Работа требовала «находчивости и энергии», которых у Финка было в избытке.

За год службы в АРА Финк совершил рейс Рига-Москва туда и обратно более пятидесяти раз. Было сказано, что тридцатипятилетний спортивный журналист ростом шесть футов два дюйма и весом 225 фунтов был выбран за его хорошо известную выносливость. Он приобрел эту репутацию во время войны, когда его корабль «Вестовер» был торпедирован немецкой подводной лодкой в июле 1918 года в Бискайском заливе. Похоже, что Финк был взят на борт атакующей подводной лодки на короткое время, а затем переведен в спасательную шлюпку. Каким-то образом, совершая прыжок с подводной лодки в спасательную шлюпку, он оторвал два пальца на одной руке; он дрейфовал с другими выжившими девяносто два часа, прежде чем его спасли. Итак, Финк обладал выносливостью.

Его имя регулярно можно было встретить на страницах «Russian Unit Record», часто в контексте его увлечения бейсболом. Его известность в «Record» была обусловлена его ролью курьера. Несмотря на все упоминания о духе товарищества членов АРА в России, на самом деле большинство американцев никогда не встречались лично до воссоединения АРА в 1920-х годах, когда они наконец смогли сопоставить лица с именами, о которых слышали во время миссии от других коллег или читали в «Отчете». Встреча четвертого июля на Волге могла бы внести большой вклад в это дело, если бы команды Оренбурга, Уфы и Саратова смогли выйти на поле.

Но практически все американцы въезжали в Россию через Ригу, и именно в этой, обычно первой, поездке многие встречали гигантского, похожего на медведя Финка, который сопровождал их в Москву. Непосвященный человек из племени АРА, испытывающий трепет перед путешествием в сердце Бололенда, смотрел на Финка как на своего рода пастуха. Он мастерски исполнил роль, доставая еду, питье и другие удобства для своих подопечных. Для зеленых рекрутов выступление Финка показалось чудом и произвело на них глубокое впечатление.

Джордж Селдес вспоминал в «Говори правду и беги», как он совершил путешествие в Россию в так называемом спальном вагоне с голыми деревянными купе вместо кроватей. «Не было ни постельных принадлежностей, ни тепла, ни воды, ни еды, ни обслуживания. По счастливой случайности в моем поезде был американский курьер по имени Финк. В один день он купил огромных креветок, в другой — жареного цыпленка; он приготовил чай и кофе на своей плите, достал воду для бритья и умывания. В Москве, где я бы потерялся, он отвез меня на своей служебной машине в отель «Савой».

Существует множество свидетельств легендарной находчивости Финка. Когда настроение падало, он развлекал американцев историями и вдохновлял их песнями. Из всех великих рассказчиков АРА Финк был величайшим, без сомнения, пользуясь впечатлительностью своей нежной аудитории.

Джордж Корник оценил Финка в дневниковой записи от 19 декабря 1921 года, когда он был на пути из Риги: «Путешествовал под руководством Финка — настоящего гиганта, бывшего спортивного редактора Бронкса, а ныне курьера. Очень веселый Б.С., но при всем этом очень интересный парень. Был торпедирован на войне и находился в лодке с другими выжившими 4 дня и 5 ночей». В этой конкретной истории не хватало двух пальцев, подтверждающих ее.

Дональд Грант ассоциировал Финка с вдохновляющим знакомством с Россией. В своем первом письме из Москвы он описал действия на борту поезда, где американцы «пели там какие-то припевки и джазы, все для того, чтобы скоротать время и поддерживать настроение, и всем этим руководил, конечно, главный блефант Финк». Он описывает Финка как «крупного мужчину, похожего на белого Джека Джонсона… у которого закоренелая привычка «шутить» — это другое выражение для этого. «С одной стороны, из него получается хороший курьер, потому что он может блефовать практически в любой ситуации, если все, что имеет значение, — это просто прорваться».

Даже когда он сопровождал передовой отряд АРА в Москву, это было его первое знакомство с Советской Россией, Финк вел себя так, как будто это место принадлежало ему. Он поехал на дрожках в Кремль с несколькими мужчинами, среди которых был Шафрот, который написал своей матери: «Охранники отказались впустить нас, даже когда Финк, наш беспечный толстяк и офицер конвоя, сказал, что хочет заскочить к Троцкому».

Хаскелл был сугубо честным человеком и терпеть не мог таких блефующих, как Финк. Когда полковник въезжал в Россию в сентябре 1921 года, Финк сопровождал его. В своем первом общем отчете в Лондон об условиях внутри России, в середине длинной диссертации об условиях голода и проблемах укомплектования АРА кадрами, он почувствовал себя обязанным сказать что-нибудь о Великом Поставщике. «Мы встретили Финка… по дороге в Москву. Он курьер, курсирующий между Ригой и Москвой. Он с большим ликованием сообщил нам, что на этот раз, находясь в Риге, возьмет себе жену, которая согласилась выйти за него замуж, потому что «он уехал в Россию». Логика в этом слишком глубока для меня».

Шесть месяцев спустя полковник, возможно, был еще больше сбит с толку сообщением в «Отчете российского подразделения» о рождении в Риге 28 февраля «ребенка Финка» весом 9 фунтов.

Упоминание о его браке содержится в информационном бюллетене выпускников АРА за 1929 год «Нестатистические заметки АРА»., где под заголовком «Рига» мы читаем: «Гарри Джей Финк… Лучший курьер в Европе… В мире… Обращайся с ними грубо… Единственный мужчина в мире, женатый три раза на одной и той же женщине… Совет… Еще совет… Невинные за границей».

То, как Финк блефовал, проложив себе путь, Филип Гиббс сохранил на века в своем документально-вымышленном фильме «Середина дороги». Англичанин был совершенно очарован этим второстепенным персонажем эпопеи о голоде и, похоже, считал его каким-то типично американским. Здесь Финка зовут «Черри», он выполняет свой «трюк с курьером» на перегоне Рига — Москва.

«Я также управляю этим поездом и заставляю его двигаться. Когда он останавливается, я заставляю его двигаться снова. Иногда. Если я выхожу и толкаюсь. Я внушаю ужас таваришам. Когда они выкидывают фокусы, я обращаюсь с ними грубо. Когда они играют честно, я полон любящей доброты. Это единственный способ добиться чего-либо от этих паршивых таваришей». Что такое тавариш? его спрашивают. «Товарищ. Это хороший способ сказать «большевик». Все время называй их тавариш. Это поднимает им настроение. Равенство людей и все такое панковское. Ты принесла порошок от насекомых?»

Финк делится своей говядиной, свининой и фасолью bully, сливочным маслом в банках и свежим хлебом со своим человеческим грузом. На каждой станции он добывает горячую воду, от которой идет пар. В советском пограничном городе Себеш, на ничейной земле, приближаются сотрудники Боло, и Гиббс замечает, что они приветствуют Финка с «своего рода вынужденным весельем», в котором заметен «намек на страх» — они сталкивались с ним раньше. «Возможно, это было из-за тисков, которыми он настаивал на рукопожатии с ними; и медвежьей манеры, с которой он хлопал их по спине». Гиббс, должно быть, подправил свои слова для читающей аудитории:

«Добрый день, Тавариш. Как дела, старый гриб-лицедей? Красива, а? Прекрасно и щеголевато, типа? Что ж, дос виданья, будь ты проклят, старый лицемер, и не смей совать свой нос в мою машину. Нет. Нопанимаю».

Он погладил бороду главного большевика, игриво похлопал его по обеим щекам, сильно ткнул в ребра, отчего у того перехватило дыхание.

«Вот как я с ними обращаюсь… Легкий юмор творит с ними чудеса. Посмотрите на этих двух молодых убийц! Смеются как черти! Они впервые смеются с тех пор, как я появился здесь».

Гиббс смотрит на двух молодых солдат Красной Армии, наблюдающих за Финком «глазами, полными удивления и восхищения, в перерывах между приступами смеха». Вскоре Финка окружает группа русских носильщиков и крестьян, и он воздействует на толпу как американский политик.

В фильме «Время убивать на границе» он выводит Гиббса на прогулку и впервые показывает ему ужасы голода в виде беженцев, лежащих возле станции в ожидании смерти.

Тогда пришло время двигаться дальше.

Американцы в поезде начинают петь «негритянские хоры в гармонии и странные регтаймы из Зимнего сада в Нью-Йорке». Финк ведет их в припевах и в кричалках колледжа, увещевая их своими огромными руками.

Поезд замедляет ход и останавливается. Горючего больше нет. Кондуктор и другие официальные лица начинают собирать дрова возле путей, и Финк подстегивает их «криками, проклятиями, взрывами смеха, хлопками по спине и общим шумом поощрения, чтобы заставить их «двигаться дальше». Из поезда доносятся звуки американцев, поющих еще «ниггерские мелодии»:

«Только услышь этот свисток!

Я хочу, чтобы вы все знали

Этот поезд увозит моего милого мужчину прочь

От меня сегодня

Не знаю причину, почему,

Я должна просто сидеть и плакать».

В пресс-релизе АРА, опубликованном зимой 1921-22 годов, Финк полушутя говорит, что, хотя он может отложить свою работу, «когда наступит весна и «Джайентс» и «Янкиз» снова выступят — боже, я буду скучать по дому». Он был избавлен от некоторых неприятностей: когда АРА сократила свой американский штат в сентябре 1922 года, он не попал под сокращение, поэтому смог добраться до поля для игры в поло к тому времени, когда команды родного города разобрались в Мировой серии. Возможно, он писал об играх для одной из нью-йоркских газет. Вы могли бы посмотреть это.

Вернувшись в Самару четвертого июля, после обеда игроки «Волга АРА» собрались на пустыре на окраине города для игры в бейсбол, хотя и не сыграли полных девяти подач. Чайлдс говорит, что «обязанность сыграть четыре подачи была выполнена неукоснительно, или этого было достаточно, чтобы узаконить разбирательство».

Это были команды Казань-Симбирск против Самары. Чайлдс подал подачу — по его словам, впервые в жизни, — и его команда выиграла со счетом 12:7. В «Рекорде» от 9 июля сообщается об окончательном счете 12:8. «Задача, ради которой мы были там, была выполнена, и великий американский профессиональный спорт был представлен в российских степях и в тени Урала в Советской Республике Россия. Несомненно, мы доказали наш патриотизм!»

Чайлдс хвастался перед матерью своим мастерством подачи, ни разу не упомянув, что пропустил семь ранов за четыре подачи. Бывший журналист, со свойственной ему небрежностью к фактам, помог скрыть потенциально важную деталь самарского матча с мячом. Он записал в своем дневнике, что присутствовало восемнадцать американцев — «достаточно, чтобы заполнить две девятки». Команды состояли из шести казанцев и трех симбирцев против девяти «самарцев». Но это противоречит более ранней записи в дневнике и письму к его матери, в котором он говорит, что в Самаре присутствовали только восемь американцев.

В более широком плане это второстепенный момент, но есть серьезные историки бейсбола, которые захотят узнать, возможно ли, что это была первая игра, когда-либо сыгранная в России двумя командами, полностью состоящими из американцев.

Ответ, по-видимому, отрицательный и объясняется отсутствием врача АРА Фредерика Фуара. Фуар, по общему мнению, был капризным человеком, который не прилагал особых усилий, чтобы ладить с другими. Рул описал его как «единственного члена группы, у которого есть какие-либо личные слабости». Временами кажется, что его обидчивость и нежелание знакомиться с людьми граничат с неврастенией. Окружной инспектор Аллен сказал Рулу, что он с большим уважением относится к медицинской работе Фуара, которой не мешают его «личные эксцентричности». Достаточное количество мужчин АРА, проезжавших через Самару, обратили на это внимание, так что «Нестатистические заметки A.Р.A». удостоили его звания «Потерявший самообладание Фуар». Его решение пропустить празднование 4 июля расстроило Дир, чье мнение о докторе не могло быть улучшено присутствием в доме персонала нескольких десятков мух.

В любом случае, без Фукара самарцев было всего восемь. Так кто же был девятым игроком? У самарской АРА была привычка занимать «свободное место» за своим столом на каждом светском рауте, и обычно русского приглашали занять почетное место, как это было на Четвертом. Возможно, это была какая-то гарвардская традиция, продолженная Алленом. Возможно, российский гость также заменял Фуара на бейсбольном поле.

В любом случае, Чайлдс ошибся. «Тени Урала» не доходят до Самары, а ребята из «Лета на Волге» постеснялись заполнить две девятки.

Это меньший вопрос, чем мог бы быть в противном случае, потому что в то же время на окраине Москвы также проходило празднование Четвертого числа с пикником и игрой в мяч, и там скамейки были до отказа заполнены американцами.

Великое событие было освещено с большой помпой в «Russian Unit Record», вероятно, редактором Фармером Мерфи. Местом проведения «большой игры» был Кузьминский парк, бывшее поместье известной семьи Голицыных, расположенное примерно в сорока пяти минутах езды на автомобиле к востоку от Москвы. Поместье было покрыто густым лесом и имело озеро, но там было открытое пространство, «вполне подходящее для игры в мяч».

Американцы, их российские сотрудники и друзья прибыли в парк поздним утром, и сразу же началась тренировка по бейсболу, после которой был устроен пикник под деревьями. Буквально случайно Келли оказался в составе в тот день. Он направлялся из России навсегда, проездом через Москву, и рассчитывал сесть на поезд до Риги утром четвертого числа, но железнодорожная авария задержала его отъезд. После десяти дней, проведенных в товарном вагоне во время поездки на родину в декабре прошлого года, он, возможно, не испытывал особого желания предвкушать поездку, и образ крушения, возможно, еще больше выбил его из колеи.

Он предлагает несколько характерно сухих замечаний о празднествах, которые он описал как «старомодный пикник»… Было приведено несколько русских девушек, говорящих по-английски, чтобы все было естественно. Мы занимались обычным делом: собирали полевые цветы, ели бутерброды на земле и бродили по руинам замка дворянина».

Затем прозвучал призыв поиграть в мяч. Команды были обозначены как «Blue House» и «Outlaws». Для тех российских сотрудников, которые, возможно, пожелают стать свидетелями настоящего бейсбольного матча, был предоставлен автомобильный транспорт. Согласно записи «Record», «подсчитывались очки, и американцы были заняты объяснением всех различных моментов игры и жаргона тренеров». Принципы исторического материализма не могли показаться более загадочными.

Когда «Блю Хаус бойз» вышли на поле, чтобы начать игру, среди зрителей раздался треск ломающейся шелухи. Этот звук, если бы не место проведения, можно было бы принять за треск арахисовой скорлупы, но в данном случае это были семечки подсолнечника. Никто из присутствовавших на игре на самом деле не упоминает этот шум, но это может означать только то, что никто не счел его заслуживающим упоминания, настолько повсеместным в России тех дней было употребление семечек подсолнечника. Русские были от них в восторге.

Американский квакер Эдвин Вейл назвал это «универсальным времяпрепровождением России». Миллионы и миллионы из них были обстреляны и съедены каждый день. «Употребление семечек подсолнечника — это институт, которому я не могу придумать аналогов в Америке, если только это не орешки во время бейсбольного матча».

В дневнике Келлога записано его восхищение механическим процессом лущения: «Повсюду все едят семечки подсолнечника — с постоянным хрустящим звуком — быстро кладут семечки в рот одно за другим — манипулируют только языком и зубами — семечко раскалывается из стороны в сторону, оболочка отделяется от двух частей и вылетает изо рта. Некоторая пищевая ценность = крахмал и масло».

Немало американских работников по оказанию помощи освоили эту технику и рано или поздно почувствовали отвращение к собственной зависимости. Мерфи читал об этой российской практике перед миссией, поэтому он не был удивлен увиденным:

Это абсолютная правда о низших классах, жующих семечки подсолнечника. Улицы завалены шелухой. Едоки довольно опытные, они способны разламывать кожуру передними зубами, извлекать ядро языком и выплевывать кожуру одним быстрым движением. Продавцы, сидящие на корточках у зданий или стоящие на углах, продают семена через стекло. Можно сказать, что вдоль улиц стоят женщины, девушки и старики, продающие всевозможную снедь — от семечек подсолнуха до маковых лепешек и отвратительного вида конфет.

На причале в Самаре в сентябре 1922 года Флеминг наблюдал, как грузчики разгружали эти семена, доставая их из разорванных мешков и хватая их горстями, оставляя некоторые мешки полупустыми. Он сравнил повальное увлечение семечками подсолнечника в России с популярностью жевательной резинки в Америке.

В Новоузенске, когда Вейл услышал, как местный советский руководитель объявил неделю праздников в честь доставки продуктов АРА для детского питания, он предположил, что в честь прибытия еды для детей взрослые могли бы «пожевать вечные черные семечки подсолнечника».

Московские власти были настолько встревожены количеством шелухи в общественных местах, что осенью 1924 года приняли указ, запрещающий жевать семечки подсолнечника на улицах. Англичанин, который был там в то время, написал несколько лет спустя: «Эффект был почти волшебным; улицы сразу стали и до сих пор остаются более свободными от мусора, чем где-либо, кого я знаю, и продавцы семечек подсолнечника почти исчезли».

Что касается игры с мячом в Кузьминском парке, то, похоже, она прошла достаточно хорошо и даже включала сцену убийства судьи, описанную репортером «Рекорд»: «Игра почти закончилась скандалом, когда «Блюхаузерс» разозлились на решение судьи мистера Портера, бросили перчатки на землю в одобренном стиле и пригрозили уйти. Однако, поворчав некоторое время, они решили продолжить».

Настроение заразило даже Келли, который признался, что «с большим удовольствием скакал по второй базе». Он ушел до окончания игры, возвращаясь в город в надежде успеть на поезд в Ригу в 7 вечера, но когда он добрался до штаб-квартиры, то узнал, что поезда не будет.

Его место занял Джон Мэнган, у которого в тот день были проблемы другого рода. Ложный слух привел его не к тому месту для пикника, и он провел несколько часов, разъезжая по окраинам Москвы с несколькими служащими и ручным медведем в поисках места для празднования. «Он прибыл только после половины матча, голодный и не в настроении шутить».

Окончательный счет был 13–12 в пользу Outlaws. Счет в штрафной был проигран, и нет данных о том, сколько подач было сыграно. Не было ни парадов, ни баннеров, ни речей или лозунгов, кроме обычных увещеваний и некоторой болтовни на местах.

Годом ранее большевистские лидеры и представить себе такого не могли. Они были готовы к натиску буржуазных пропагандистов, которые будут проповедовать чудеса капиталистической системы и, используя продовольственное оружие, попытаются настроить своих бенефициаров против советской власти. Самые параноидальные большевики опасались, что американцы попытаются даже контрабандой пронести пулеметы среди предметов гуманитарной помощи. Но в течение нескольких месяцев они пришли к пониманию, что американские работники гуманитарной помощи не интересуются политикой и что они ведут честную игру.

Однако это не означало окончания неприятностей. Американцы не могли избежать неприятностей, потому что «политика» неизбежно пропитала всю миссию. Это проникло в каждый аспект повседневной жизни американских работников гуманитарной помощи: от того, кого они нанимали, кого кормили и одевали, до того, как они произносили тосты, даже до того, что и как они водили. Каждый день шла борьба за сохранение независимого контроля над их операциями, что в советской России означало «политическую борьбу».

Барринджер задумчиво написал об этом в конце миссии: «Проклятие нынешних правящих оппортунистов в том, что они превращают все, да, даже саму жизнь, в политику. То, что мы не интересовались страной с политической точки зрения, было выше их понимания». Он придерживается точки зрения российского сотрудника АРА, хотя в голосе безошибочно слышен американец:

Что делать с американцем, который не только политически беспристрастен, но и не любит политику до такой степени, что знает о ней не больше, чем положено обычному смертному? В течение рабочего дня этот американец, по своей невиновности, будет говорить и делать вещи, которые, будь он русским, привели бы к его увольнению более чем в одном смысле. Как удержаться в стороне от политики, если первым делом с утра, полный энтузиазма, он встречает российского чиновника, который также полон энтузиазма и который, будучи здоровым животным с природными боевыми инстинктами, хотел бы показать американцу, на что он способен? Перед вами двое мужчин, готовых наброситься друг на друга из-за того, что называется простой «радостью жизни». Американец горит желанием произвести впечатление на русского недостаточной эффективностью последнего, призвать его спуститься с облаков и внушить ему немного здравого смысла, в то время как русский горит желанием указать американцу на то, что его политическим образованием, к сожалению, пренебрегают и что он всего лишь участник жалкого, гуманитарного, старого буржуазного шоу. Последующая драка — очень интересное зрелище, хотя, как правило, единственными свидетелями являются пара клерков или мальчиков и переводчик. Не обращай внимания на мальчиков, но да смилуется Бог над переводчиком!

Чайлдс, возможно, был самым политически застенчивым из всех американцев АРА, но его самозваный вильсоновский идеализм, далекий от того, чтобы вызвать у него проблемы с советской властью, похоже, просто затуманил его видение ее реалий. На самом деле его политическая ориентация, похоже, имела меньше общего с верой в идеалы Вудро Вильсона, чем с его личными особенностями. Он использовал Ли, Уилсона и Ленина, чтобы выделиться и рационализировать свое несоответствие.

В неопубликованных мемуарах 1970-х годов под названием «За кулисами истории» он цитирует замечание, сделанное ему много лет спустя после этих событий старым товарищем по детским играм: «Мальчиком ты никогда по-настоящему не был одним из нас; ты был отдельно от нас и никогда не сливал свою идентичность с группой». Чайлдс согласился: «Моя замкнутость и самоанализ преследовали меня всю мою жизнь». В России Чайлдс служил в АРА, но он никогда не был одним из парней.

Его уход из миссии в декабре 1922 года спас его репутацию в АРА, поскольку его не было в Казани, когда в июне следующего года разорвалась бомба.

Когда операция подходила к концу, штаб-квартира в Москве обнаружила нарушения в том, как Джон Бойд завершал шоу в Казани. Среди них была щедрая сделка, которую он заключил с правительством по продаже АРА motor transport, факт, который, как сообщили ему в московском штабе, был причиной «серьезной озабоченности». Поэтому для расследования из Москвы был направлен исполнительный ассистент Фил Мэтьюз и группа американцев.

То, что они обнаружили, намного превзошло худшие опасения Москвы: местное правительство полностью контролировало операции в Казани. Три сменявших друг друга окружных надзирателя, Варен, Чайлдс и Бойд, согласно отчету Мэтьюза, были «тремя слабыми сестрами, у которых не хватило мужества сказать правду ни правительству, ни нам в Москве». Преемник Маскатта на посту полномочного представителя, Зейднер, латыш, получивший образование в Англии, заправлял шоу, доминируя над Бойдом и офисом АРА.

Хуже для Бойда было то, что над ним доминировала женщина. Это была Зина Галич, его секретарь, «женщина, с которой его общественные отношения были, мягко говоря, интимными». Было установлено, что она «оказывала ненадлежащее влияние на мистера Бойда и АРА в Казани до такой степени, что АРА в Казани называлась «Галич и компания».

Другие выводы включали недостаточную американскую инспекцию в округе; неправильное использование продуктовых наборов АРА, например, вручение их людям Зейднера, а также сапожнику и портному в обмен на специальные услуги; и фальсификацию отчетов в Москву. Говорили, что штаб-квартира в Казани «кишит информаторами или правительственными агентами», среди которых Симсон, бывший переводчик Чайлдса, которого называют «шпионом».

Бойд был признан «неэффективно руководившим работой этого округа и не отвечавшим наилучшим интересам АРА».. Однако было отмечено, что во многих случаях он просто продолжал практику, установленную его предшественниками, Уореном и Чайлдсом. Багор был подорван на «светловолосом ребенке» из АРА.

Барринджер, Фокс, Шафрот, Коулман, Аллен, Келли, Белл и так далее — это были «мальчики» АРА. Даже Чарли Вейл высокого полета, чье возмутительное личное поведение в конечном итоге привело к его исключению из миссии, был, несмотря на все его эксцессы, более типичным представителем общего состава АРА reliever, чем Чайлдс. Вейл не хотел иметь ничего общего с политическими играми и предпочел выпить чашу водки за мир с вождями Боло.

В своей автобиографии «Приключения девки» он рассказывает сцену из своего пребывания в Новоузенске, когда он ходил от двери к двери, осматривая крестьянские хижины и наблюдая за жалкими условиями внутри. Товарища Чапарова, представителя правительства, это встревожило, и он через Пита каждый раз, когда Вейл входил в одно из этих жалких жилищ, заявлял, что в проверке нет необходимости, и пытался «заманить нас обратно в свой дом и к своей водке». Чапаров, сказал Вейл, не хотел, чтобы приезжему американцу показывали «черную сторону коммунизма». «Скажи ему, чтобы заткнулся или шел к черту!» Я сказал Питу. После того, как мы накормим этих голодающих детей, я поиграю с ним в политику, или в шахматы, или в поло, или во что-нибудь еще, что он захочет. Но я не буду играть в политику, когда эти дети умирают у меня на глазах».

Достопочтенный Кулидж, который не принадлежал к этому новому поколению экспертов по эффективности, очень хорошо осознавал русско-американские контрасты. Когда он ушел с поста главы отдела связи АРА в феврале 1922 года, он написал окончательный отчет, в котором документально подтверждалось, что подозрения Кремля по отношению к АРА постепенно тают. «Одной вещью, которая со временем помогла укрепить наши позиции, было осознание того факта, что мы не вели никакой политической игры». На самом деле, большинство мужчин из АРА «на удивление мало знали о политических условиях вокруг них и заботились о них. Конечно, они не испытывали особой симпатии к коммунистическим теориям, но их волновали не такие вопросы, а только продовольственная помощь».

На самом деле существовало множество вещей, которые могли отвлечь внимание АРАБ от продовольственной помощи, но политика не входила в их число.

Через два месяца после отъезда Кулиджа из России началась великая кукурузная кампания, которая спасла многие тысячи жизней и дала осеннему урожаю шанс на победу. АРА выполнила свое обещание, не вызывая никаких сомнений в том, что ее основной целью действительно была помощь голодающим. Ко времени Четвертого июля 1922 года большевики вряд ли были удивлены, увидев совершенно неполитическое празднование праздника. Конечно, американцы действительно собрались в бывшем поместье русского аристократа, но когда они добрались туда, единственной демонстрацией, которую они организовали, был любопытный ритуал с использованием огромных перчаток, деревянной дубинки и белого сферического предмета. Возможно, это был опиум для народа в Соединенных Штатах, но он не угрожал советской власти.

Американист Диксон Вектер писал о вернувшемся пончике: «Государственной мудрости он не понимал; внутренняя политика была склонна наскучить ему… Он предпочитал бейсбол». Мальчики из АРА были типичными представителями своего поколения. И когда весной 1922 года the corn победили в самый последний момент, несмотря на значительные трудности, они могли сказать, что завершили свое шоу в отличной форме. Успех их миссии был обеспечен, и это дало им глубокое чувство удовлетворения. Эдди Фокс повторил чувства своих товарищей по освобождению по всей Советской России:

Прежняя мертвая тишина деревень была нарушена смехом детей, людей, которые раньше лежали на пороге смерти, теперь вытаскивают, и хотя в Мадвилле, возможно, не было радости с тех пор, как Могучий Кейси нанес удар, счастье и довольство царят во многих Мадвиллях, разбросанных по всему Симбирску.

Джеймс Ривз Чайлдс

Мерфи и его «гарем»: отдел доставки продовольствия, Екатеринослав

Эдди Фокс, слева по бокам Ричард Рейн и Стивен Черных, Симбирск, 1922

Американские работники гуманитарной помощи в Симбирске. Слева направо: Томас Барринджер, Элвин Блумквист, Марк Годфри, Джеймс Сомервилл и Уильям Отис

Трупы везут в морг

Уолтер Коулман, Москва, июнь 1922

Небольшая деревня между Уфой и Стерлитамаком

Уильям Келли, в центре, наслаждается обществом начальника розыска Савельева, справа, и неустановленного чиновника, Уфа.

Ахмадулла, одетый в кавказский (или черкесский) костюм, Стерлитамак

Гараж АРА, Москва

Главная улица Казани, весна 1923

Моряк и солдат Красной Армии США, Новороссийск, 1922

Гарри Дж. Финк, Москва

Главная улица в Симбирске

Московские дрожки

Уильям Кирни, рядом с машиной Хаскелла

Часть четвертая. Мастера эффективности. Молодая Америка противостоит вечной России

ГЛАВА 31. ВКУС ВЛАСТИ

Во время своей первой инспекционной поездки АРА по долине Волги в сентябре 1921 года Вернон Келлог осмотрел ряд детских домов. Он рассказал об одном из них в своем выступлении в штаб-квартире в Нью-Йорке в следующем месяце. В его конспектах лекции рассказывается, что он вошел в «очень пустую комнату — повсюду на полу, у стен и в середине пола, но в основном у стен, были крошечные дети с бритыми головами». У большинства детей был раздутый «голодный живот» от поедания травы.

«Что здесь делают дети? Они здесь спят?» он спросил двух женщин-администраторов, также с бритыми головами, которые ответили утвердительно. «Вы хотите сказать, что привозите матрасы, на которых они могут спать?» «Нет, у нас нет матрасов. Они спят на полу, прислонившись друг к другу».

Ничто в описании Келлога — и уж точно не расположение спальных мест — и близко не сравнится с ужасами этих детских домов смерти, описанными бесчисленным количеством других свидетелей или даже где-либо еще в показаниях самого Келлога. Тем не менее, что-то в этом месте, что-то, не описанное в его записях, огорчало его, заставляло чувствовать, что «почти невозможно, чтобы это продолжалось». Как представитель Американской администрации помощи, он был в состоянии увидеть, что этого не произошло. Он сообщил двум женщинам, что помощь уже в пути, что «на следующий день или, конечно, послезавтра у них будет немного еды, риса, муки и т. д. Для всех этих детей». Услышав эти слова, женщины «просто не выдержали и истерически заплакали. Не мог поверить, что, поскольку они так долго находились в такой ситуации, откуда-то с ясного неба появилась еда, необходимая для поддержания жизни детей… С трудом верилось, что эта еда должна была начаться послезавтра, потому что два или три американца упали с неба. Это было просто чересчур».

Подобные сцены повторялись сотни раз по всей российской зоне массового голода в течение последующих восьми месяцев. После многих лет войны и лишений, страха и страданий голод заставил смерть казаться неизбежной, действительно предпочтительнее дальнейшего ужасного умирания. Но затем внезапно, словно свыше, появились эти незнакомцы, принесшие весть о спасении.

Билл Келли въехал в Советскую Россию в обычном товарном вагоне, затем нанял частный автомобиль для поездки в Уфу, куда прибыл в канун Нового 1921 года. Через несколько дней после своего прибытия он присоединился к окружному инспектору Уолтеру Беллу в инспекционной поездке по заснеженным улицам города в «Американские кухни». Первый обход открыл глаза каждому работнику благотворительной организации tenderfoot, и Келли, как обычно, была прикована к нему. «На первой кухне я увидел карапуза, которого бросила мать. Он стоял у плиты, протягивая свои крошечные ручки, чтобы согреть их, и тихонько поскуливал. Клянусь, малышу не могло быть двух с половиной лет. Когда я остановился посмотреть, оно пошатнулось и вцепилось в мое пальто. Келли была очарована поведением детей, оказавшихся в этой великой катастрофе. Сам он не хотел выражать эмоции своему корреспонденту, но удивился бесстрастности малышей, подобных тем, которых он наблюдал в следующем пункте назначения:

Когда мы вошли на кухню, сразу воцарилась тишина, как тогда, когда директор школы обычно посещал наш класс. Я прошел вдоль длинной очереди из 200 детей, внимательно разглядывая каждого. Никто не улыбнулся и не выказал никаких чувств. Вы не можете себе представить, какими флегматичными стали эти дети — очень, очень немногие плачут. Они стоят в очереди за своими карточками, проходят мимо прилавка, берут еду с собой на скамейку и съедают все до крошки, не произнося ни звука.

Во время инаугурации Келли в Уфе в местной газете появилась заметка о женщине и четырех детях, оказавшихся в особенно тяжелом положении. «Это всего лишь один случай из тысяч, который случайно попал в поле нашего зрения», но что-то в этом случае тронуло Белла. Он распорядился отправить семье пять пайков и некоторое время спустя взял Келли с собой для расследования.

Они обнаружили мать и детей, живущих в одной маленькой комнате небольшого здания, которое, возможно, когда-то было помещением для прислуги, расположенным позади главного дома. Троим из четырех детей было меньше четырех лет; единственной девочке, по предположению Келли, было около десяти. «Они были симпатичными ребятишками, но такими бледными и невыразительными — ни на шаг не отходили от них, пока мы были там. Они просто смотрели на нас». Их отец был в больнице, вероятно, умер от тифа. Для большинства россиян даже в те времена, когда не было употребления наркотиков, больница была местом, куда ты отправлялся умирать, поэтому его возвращения никто бы не ожидал. Мать, «в слезах, очевидно, на грани срыва», стояла перед американцами, одетая в лохмотья, продав свою одежду за еду. Она рассказала им, что в течение нескольких дней ее семья оставалась без еды и дров для камина, поскольку мебель с тех пор была израсходована в качестве источника топлива.

Когда вся надежда исчезла, они помолились, поскольку маленькая девочка заверила ее, что Бог услышит их молитвы. Затем была предложена американская еда с обещанием, что так будет продолжаться до тех пор, пока дети не поправятся настолько, что смогут приходить на кухню. Мы утешали ее, как могли, и сегодня вечером отправили свитера, одеяла и носки из наших небольших запасов Red nCross в качестве рождественского подарка.

Бог действительно услышал их молитвы. «Бедная женщина дважды опускалась на колени и пыталась поцеловать ноги Белл».

Белл и Келли как инструменты Бога, как «посланцы с небес» — этот образ использовали многие россияне, которым казалось, что безвестные американские работники по оказанию помощи спустились с небес. Историк Яковлев из Симбирска писал, что помощь американцев была «столь неожиданной, как если бы она пришла прямо с Небес». «Как будто по Высшему приказу», по словам другого мемуариста. Имущество, друзья, семья и, наконец, надежда — все было потеряно, «А затем, словно по мановению волшебной руки, все внезапно изменилось», — вспоминает доктор Бабаефф из сотрудников АРА Odessa, выбрав нечестивый образ.

Гораздо чаще можно было услышать о «чуде». Для глубоко суеверных людей, пытающихся выжить в затянувшееся смутное время и смотрящих смерти в лицо, это слово «чудо» должно было иметь более подлинно религиозное или сверхъестественное значение, чем для людей более позднего времени, которые готовы приписывать его любому невероятному счастливому повороту событий. Тем, кто видел это чудо, был писатель Корней Чуковский. Чтобы спастись от голода, он и его семья бежали из Петрограда в сельскую местность в начале 1921 года только для того, чтобы обнаружить, что голод в деревне к тому времени усилился по сравнению с городом. Крестьяне ели «глину, мышей и кору с деревьев. Они знали смерть даже лучше нас, и через три месяца я вернулся со своей семьей в Петроград, чтобы умереть».

Приближаясь к станции, писатель, наиболее известный своими детскими рассказами, наткнулся на «то, что я принял за чудо»: двое смеющихся детей стояли на пороге здания. «Я бы не поверил, не мог поверить своим глазам. В течение трех лет я не видел смеющихся детей. Мальчики и девочки, с которыми я привык встречаться, выглядели как старики: морщинистые, седые и сердитые. Но эти дети стояли и смеялись так, как будто вся молодежь Петрограда перевоплотилась».

Чем это можно объяснить? «Все говорили, что издалека, из какой-то Америки, прибыли странные и непостижимые люди».

Это было написано интеллигентом из бывшей столицы, где до революции присутствие иностранцев, даже американцев, вряд ли стало бы причиной такого ажиотажа. Для огромного количества крестьян в центре страны, большинство из которых никогда не видели иностранцев во плоти, их приход в момент апокалипсиса мог означать только то, что они были «посланы Богом» — выражение, которое американский работник гуманитарной помощи часто слышал во время своих поездок по округам. «Посланы Богом», потому что они смогли найти даже самые маленькие деревни. Для Расса Кобба это было величайшей наградой за работу по оказанию помощи: слышать, как люди говорят после описания своей трагической судьбы в последние годы: «Потом пришли американцы».

«С неба» может означать место менее неземное, чем царство Божье. «Нам показалось, что они прилетели с другой планеты», — вспоминал русский в Казани, в то время как прочтение Голдером этого было довольно специфичным: «Многим людям здесь я кажусь человеком с Марса».

Спасение пришло к русским коллективно, но на индивидуальном уровне благословлены были не все. Вы можете получить спасительный набор продуктов АРА, в то время как вашему, по-видимому, столь же нуждающемуся и достойному соседу придется обойтись без них. По какой-то причине Бог решил пощадить вас. Петроградскому художнику Александру Бенуа подарок в виде продуктового набора «показался чудесным проявлением Провидения». Харрингтон из Екатеринослава написал, что «Доставка A.R.A. продуктовые наборы приходили как Манна Небесная в библейские дни». Барринджер сказал, что получение одного из них в Симбирске было «не чем иным, как даром Небес». Это объясняет абсолютное безумие на пунктах выдачи продуктов питания, описанное Эллингстоном, когда люди отчаянно пытались пробиться к стойке: «Если бы они только могли добраться до стойки! Для этих людей, наполовину обезумевших от голода и страданий, он стал алтарем чудес».

После своего возвращения в Америку Артур Рул написал статью для the New Republic под названием «Что русские думают о нас», в которой он процитировал газету из отдаленного приволжского городка, в которой обсуждал предположения, которые окружали американцев с того дня, как «Кухни появились как по волшебству». Какими бы загадочными ни были обстоятельства их появления, не было сомнений, что все будут сотрудничать с ними: «Мы, русские, любим чудеса, верим в них и ожидаем их. A.R.A. — это чудо. Вмешиваться в это было бы грехом».

За два года Хаскелл услышал так много подобных разговоров, что они неизбежно фигурировали в его последнем послании Гуверу «Миссия выполнена» в октябре 1923 года: «Для простого русского народа, — писал он с излишними оговорками, — американская администрация помощи была чудом Божьим, пришедшим к ним в их самый темный час под звездно-полосатым флагом».

Помимо слов, именно вид русских, преклонивших перед ними колени, заставил американских работников гуманитарной помощи почувствовать себя спасителями, посланными с небес, которыми они были провозглашены. Получив посылку с едой, мать из Казани приказала своим детям: «Встаньте на колени, преклоните колени и попросите Бога благословить американцев, которые дали нам эту еду». Для Чайлдса эта сцена стоила сотни благодарственных открыток.

Это изображение поверженной России стало трогательным чтением для тех, кто остался дома, кому нравилось думать о своих сотрудниках по оказанию помощи как о агентах «цивилизации», несущих свет во тьму российским массам. «Америка — святое имя в России, и американцев считают сверхсущностями», — сказал Уилл Шафрот агентству Associated Press в июне 1922 года, сразу после того, как покинул миссию. «Люди падают на колени и целуют землю, по которой ходят работники гуманитарной помощи. Соединенные Штаты могут испытывать торжественное чувство гордости за спасение русской расы от вымирания».

Собственный подробный отчет Шафрота об увиденном, опубликованный в New York Evening World, подробно остановился на его статусе американского идола в Бололэнде:

Простой крестьянин, который умер бы, если бы его не накормила Америка, мать, чьи дети ели на кухне АРА — вот люди, для которых мы привезли еду, и они те, кто никогда не забудет. Для них американские инспекторы были почти богами. Я видел, как они толпились вокруг и падали на колени, пытаясь поцеловать мои ноги, потому что я символизировал для них нацию, которая спасала их от смерти. И я верю, что они всегда будут испытывать непрестанную благодарность американскому народу.

Американцы как посланники Бога, американцы как боги — эти два понятия, похоже, слились воедино в умах людей АРА. Россияне заявляют о своем намерении ходить в церковь, чтобы помолиться за АРА или за отдельных ее представителей, но так же часто говорят, что они молятся ей. Писатель Филип Гиббс написал, что «русские говорили об Ара, как будто это был Бог». Когда один из его документально вымышленных благотворителей заказал сани и лошадей у чиновников из маленького городка, «Он говорил от имени АРА, перед которым они склонили головы, как перед именем Бога». Каким бы ни было действительное значение такого благоговейного поведения, которое становилось еще более двусмысленным из-за непонятности сопровождавших его русских слов, этим молодым американцам, должно быть, было трудно устоять перед его соблазнительной силой.

Генри Вулфу было не чуждо это искушение. В марте 1922 года, когда он был в инспекционной поездке из Самары в Мелекес, комитет АРА в одной деревне сказал ему, что люди, которые приходят на кухню, «поклоняются Америке, как в церкви». В другом месте он посетил, по его словам, украинскую кухню, где подавали рыбный суп, который «могли проглотить только люди в очень плохом состоянии и который имел вид пасты, которой в Штатах заклеивают рекламные купюры». До прибытия американской кукурузы, призванной облегчить эту ситуацию, оставалось еще несколько тревожных недель.

Позже в тот же день Вулф ужинал в доме одного из членов комитета АРА, когда к нему обратилась делегация женщин, которые между рыданиями сказали ему, что без американской помощи все в деревне умрут до наступления зимы. Каким-то образом ему удалось успокоить их и отправить восвояси. За этим последовал визит другой делегации, на этот раз из стариков. На самом деле, «визит» не совсем правильное слово: они «ворвались в комнату, где мы находились, и упали на колени, осеняя себя крестным знамением. Они тоже заплакали и коснулись лбами пола. Они хотели поклоняться представителю АРА, на которого они смотрели как на нечто всемогущее и единственное, что может их спасти. Все, что их спаситель мог им сказать, это то, что долгожданная американская кукуруза уже в пути.

В отличие от прибытия спасателей прошлой осенью, в появлении кукурузы, которое было предсказано в январе и обещано в конце марта, не было ничего внезапного. Дикинсон был одним из пророков АРА, посланных из Москвы, чтобы распространить слово среди голодающих. Позже он утверждал, что посетил «более трехсот деревень», где его почтительно приветствовали местные чиновники. «Для них мы были представителями Джозефа, посланными вперед, чтобы возвестить о появлении кукурузы».

И когда кукуруза, наконец, появилась — после почти катастрофической задержки, грозившей превратить Дикинсона и других в лжепророков, — сцены восхищения, или, по крайней мере, их изображения, имели почти библейский характер. По словам Рула, «Можно было бы рассказать о целых деревнях, которые падали на колени и склоняли головы в снег, когда прибыла первая американская кукуруза». И они действительно рассказывали о таких сценах — не только американцы, но и очень многие русские. Инспектор АРА из России рассказал историю о прибытии кукурузы в симбирскую деревню словами, переведенными для его американских начальников: «Но затем наступил долгожданный день 27 апреля, прибыло 5 вагонов кукурузы, но здесь не было лихорадочного празднования, а только молитвенный экстаз, среди скелетов, стоящих на краю могилы, они молились, перекрестились и сказали, Хвала Богу, пришло спасение от голодной смерти для нас и наших детей».

В записях АРА, возможно, задокументированы сотни похожих моментов, но один, который выделяется из остальных, произошел в деревне Васильевка Самарского района утром 11 апреля 1922 года. Как и другие, он включал в себя трогательную демонстрацию коллективного благодарения восторженных жителей деревни. История Васильевки была хорошо известна в АРА и сохранилась на века, потому что ее «запечатлел» на пленке Флойд Трейнхэм, кинорежиссер АРА. Он и его спутник по путешествию, Гарри Гилкризи из отдела коммуникаций, были назначены для составления визуальной документации кукурузной драмы и искали убедительные материалы для избавления, которые с самого начала должны были вызвать подозрения относительно того, что они на самом деле нашли в Васильевке.

Также присутствовали Джордж Макклинток из Самары и преподобный Эдмунд А. Уолш, священник-иезуит и глава Национального совета католического благосостояния. Уолш вел хороший телеграфный дневник, из которого следует, что 10 апреля, когда группа американцев прибыла в частном железнодорожном вагоне в соседнюю деревню, там: «Люди на коленях на земле ждут нас — слезы — вопли — молитвы за американцев». На следующий день они достигли места назначения, «голодающей деревни Васильевки»:

«Мы прибыли около полудня. Деревня ждет — все на коленях — «Вы наши Спасители — мы погибли бы, если бы вы не пришли». Целовали нам ноги — руки — и касались лбами земли перед нами».

Уолш не указывал численность этой паствы. Дадли Хейл из Самарского округа, не очевидец, написал Хертеру в Вашингтон, что в Васильевке было двести измученных крестьян. Возможно, Макклинток рассказал ему об этом. Если цифра была почти точной, ее было недостаточно для целей Гилкризи, который передал свой отчет в Нью-Йорк в форме пресс-релиза, озаглавленного «Дань американской благотворительности».

В этом рассказе Гилкриз и Трейнхэм — единственные американцы. На вокзале их встречает делегация жителей деревни, которые снимают шляпы и кланяются в знак приветствия, а затем провожают гостей в фургонах до деревни, расположенной в миле от отеля.

По прибытии в Васильевку Гилкриз и Трейнхэм были ошеломлены зрелищем, представшим их глазам. Пятьсот крестьян, большинство из которых были женщинами и детьми, стояли на коленях на большом открытом пространстве перед церковью, обращенной к дороге, и с протянутыми руками в жестах мольбы, и со слезами, текущими по их лицам, они кричали, приближаясь: «Вы наши Спасители. Мы умрем, если вы не приедете. Пусть Бог благословит вас и Америку».

Представители АРА умоляли людей встать и воздержаться от этой эмоциональной демонстрации, но они были настолько ошеломлены, что продолжали стоять на коленях, склоняя головы к земле и выкрикивая слова благодарности Америке и американцам.

В какой-то момент обезумевшие жители деревни вспомнили, зачем они собрались здесь, и поднялись, чтобы спастись, выстроившись в очередь за кукурузой. Тем не менее, «С частыми интервалами можно было видеть, как группы людей то тут, то там покидают свои места в очереди, чтобы подойти и преклонить колени перед американцами, чтобы еще раз выразить свою благодарность.

«Получив кукурузу, получатели, не теряя времени, поспешили на ветряную мельницу, чтобы ее помолоть, в то время как другие бросились перемалывать ее на своей ручной мельнице».

Тем временем кинокамера Трейнхэма вращалась, и его эпизод с «Васильевкой» попал в двухматчевую ленту АРА 1922 года «Подарок Америки голодающей России». Какое бы влияние этот конкретный фрагмент ни оказал на современную американскую аудиторию фильма, для тех, кто живет в эпоху, более скептически относящуюся к движущемуся изображению, эффект удручающий.

Тогда еще не было журналистики «как случилось», и Трейнхэм не мог включить камеру, когда фургон въезжал в город. Учитывая все время, которое ему потребовалось бы для настройки своего громоздкого аппарата, маловероятно, что он и его коллеги умоляли собравшихся подняться с колен. Без сомнения, демонстрация, на которую наткнулись американцы, была чем-то вроде того, что описали Уолш и Гилкриз, и, возможно, она даже была несколько спонтанной. Но сцены в фильме Трейнхэма напряженные и сценические. Заголовок гласит: «Все оставшееся население деревни стояло на коленях в знак благодарности, когда АРА принесла первую еду». Камера медленно перемещается слева направо, и, конечно же, есть жители Васильевки, стоящие на коленях, с протянутыми в мольбе руками, некоторые склоняют головы до земли. Но создается впечатление, что это реконструкция реального события с сотнями статистов, хотя и меньше, чем у Гилкризи в количестве пятисот человек.

Видно, как Макклинток взвешивает кукурузные делянки на больших весах, подвешенных к деревянному штативу высотой около восьми футов, отмеряя двухнедельный запас для каждого в длинной очереди ожидающих крестьян. Уолш написал: «многие люди едва способны дотащиться до весов». На пленке пожилая женщина, стоящая у весов, придерживает отверстие своего мешка над горловиной лотка, пока она, Макклинток и все остальные, очевидно, ждут сигнала от Трейнхэма, прежде чем закончить процедуру. Явно напрягаясь, женщина мирится с задержкой по крайней мере на несколько секунд с того момента, как мы ее видим, пока она явно не теряет терпение. Любопытно, что эти неловкие кадры попали в готовый фильм.

В дневнике Уолша рассказывается о «детях, ныряющих в грязь за упавшими зернами и съедающих их!» На пленке дети на земле тянутся за зернами, намеренно упавшими с весов, чтобы помочь герою фильма.

За этим следует самый искусственный момент в фильме: упражнение по самовосхвалению с одним из американцев, предположительно самим рекламщиком, который с зубастой улыбкой обрабатывает толпу бенефициаров, яростно пожимая руки, в основном, больным и пожилым женщинам. «Принимая благодарность» читается в названии фильма, но американец положительно хватается за это, в то время как его слабые и хрупкие персонажи явно смущены и взволнованы его неделикатным пожатием рук. Позже Гилкризи был бы тем, кто ворвался бы в толпу с микрофоном в руке и задал бы своим жертвам неизбежный вопрос: «Как вы себя чувствуете?»

«Целлулоид» Трейнхэма высосал эмоциональное содержание из эпизода, который, похоже, искренне тронул американских очевидцев. Мелодраматическая копия Гилкризи с ее атмосферой Второго пришествия, несомненно, послужила целям его рекламных шефов в Нью-Йорке. Но по звучанию подлинности и ощущению непосредственности события ни фильм, ни пресс-релиз не могут сравниться с карандашными заметками в маленьком дневнике Уолша.

При всей внешней кинематографической привлекательности Васильевки, наиболее трогательные сцены кульминации кукурузной драмы были более интимными и не требовали, чтобы русские становились на колени. Одно из них можно найти в письмах Пола Клэппа. Примерно во время спасения Васильевки Клапп творил то, что считалось чудом, в городе Уральске на восточной окраине Саратовского округа. В воскресенье, 9 апреля, в полдень его пригласили в мэрию на встречу с более чем двумя сотнями представителей детских домов, кухонь, рабочих организаций и местных органов власти.

Избранные делегаты один за другим поблагодарили американский народ за спасение их жизней. Первой выступила маленькая девочка всего восьми лет, за ней последовали несколько мальчиков и девочек. К тому времени, когда заговорили первые взрослые, вся группа плакала, как младенцы. Седовласые мужчины и женщины, маленькие дети, русские, татары, киргизы — все, от врачей и руководителей до фермеров, просто сломались. Когда понимаешь, какие страдания пришлось пережить этим людям, удивительно, что их так тронули обращения этих детей. Я верю, что чувства, которые я видел и слышал, выраженные в воскресенье, являются настоящими чувствами этих бедных людей по отношению к нам. Теперь мне кажется, что мы перевалили их через самый высокий холм.

После потрясения осени 1921 года, когда американцы спустились с неба, и после эмоционального пика весны 1922 года, когда американская кукуруза спасла россиян от объятий смерти, в России возник более устойчивый феномен знаменитости АРА. Оно сохранялось до конца миссии, хотя, похоже, достигло пика летом 1922 года, во время максимальной активности американцев. К тому времени это блюдо ассоциировалось не столько с сырой весенней кукурузой, сколько с блюдами из меню АРА kitchen, а также с продуктами питания и одеждой, медицинской помощью и личной деятельностью сотрудников по оказанию помощи.

Наибольший ажиотаж АРА вызвал в городах и более крупных поселках, где присутствие организации было особенно заметным и где обычно присутствовали американские работники гуманитарной помощи. Даже здесь, как и в самой маленькой деревне, у АРА было мало конкурентов за внимание местных жителей. Джозеф Дрисколл привел некоторые особенности его популярности в Царицыне, в том числе пациентов больниц, разгуливающих погожими днями по маленьким паркам в пижамах АРА — мальчики сравнивают свою одежду АРА с другими — люди выстраиваются в очередь перед пунктами вакцинации АРА в ожидании «укола» противотифозного или противохолерного наркотика — беженцев кормят в бараках, на железнодорожных станциях, повсюду — и, попутно, их знакомят с баней и «уколом». В этом нет сомнений — АРА была крупнейшей на юго-востоке России — о ней говорили больше всего. — и, по большому счету, — самое популярное заведение в России.

Доктор Бабаев из одесского отделения АРА заметил, что «слово «американец» приобрело очарование и вес во всех классах населения»; он был уверен, что «память о работе Американской администрации помощи еще долго будет жить в памяти каждого».

В таких городах, как Одесса, американцы иногда становились объектами навязчивого внимания со стороны жителей, которые слишком долго были заняты разговорами о политике и еде, а именно об избытке первой и дефиците второй. Теперь они могли восхищаться энергией и эффективностью АРА или сплетничать о странном поведении отдельных американцев — о том, как они одевались, пили, курили, водили машину, разговаривали, расслаблялись, заводили романы, — и это помогало отвлечься от мрачных тем и болезненных воспоминаний. Дрисколл, рассматривая местные царицынские «домыслы и спекуляции» об АРА, полагал, что они сами по себе были косвенным благословением для людей, которые слишком долго размышляли о своих собственных проблемах. Пожилые женщины благословляли АРА и приписывали самые фантастические причины, по которым он оказался среди них — дети кричали «АРА» всякий раз, когда видели американца — или автомобиль АРА — старики сбивались в группы и рассказывали друг другу все об АРА — молодым женщинам и мужчинам тоже было интересно.

Как правило, дети, утолив свой голод, демонстрировали самый безудержный энтузиазм. Харрингтон несколько раз проходил мимо маленьких оборванных детей на улице в Екатеринославе, которые, увидев его, подняли одну ногу вверх, чтобы продемонстрировать свои новые «бутинки», и закричали «Ара. Спасибо!» Чуковский, его русская проза, отфильтрованная в переводе АРА, зафиксировала влияние на молодежь Петрограда:

Вскоре в детском языке появилось новое слово «Американица», означающее «набитый до отвала». Дети, возвращаясь домой, тяжело дышали: «Сегодня американцы наелись до отвала». Когда они полностью осваивали свои уроки, они говорили: «Мы знаем наши уроки по-американски». Один парень, восхищаясь мускулатурой своего товарища по играм, описал это как «настоящее американское запястье»… Стоит ли удивляться, что голодные отцы завидовали быстро полнеющим детям? Мы были пролетариями, но наши отпрыски становились буржуа, которые возвращались домой и хвастались: «Вы ели огурцы и картошку, но сегодня у нас были горячие макароны с какао». Стоит ли удивляться, что каждый ребенок хотел отнести своей матери хотя бы кусочек макарон?

Вместо «ура» дети на улицах Петрограда кричали «Ахра». Фактически, произнесение инициалов АРА как слова с праздничным звучанием было универсальным в России. Новое существительное породило другие грамматические формы, Чуковский перечисляет «Аравцы; Арийцы; Аравский; Арский». Последние две записи являются вариациями прилагательной формы «АРА»; первые две — существительные, используемые для обозначения людей, работающих в организации. В статье «Правды» высказывалось предположение, что американцев называли «аровцами», в то время как их российский персонал был «арийцами». Голдер упомянул другую классификацию: «Какой-то остряк недавно разделил население России на арабов, семитов и антисемитов».

Это звучит как нечто, что могло возникнуть в Киеве, где американцы решили ближе к концу миссии провести конкурс на лучшее эссе об АРА, целью которого было вдохновить местных жителей документировать деятельность организации. Крайний срок подачи заявок — 15 мая 1923 года, а призом были три продуктовых набора, заманчивый трофей даже в те постфаминные дни. Невозможно угадать общее количество присланных эссе; архив АРА содержит пару дюжин, в основном написанных нынешними и бывшими сотрудниками, некоторые на оригинальном русском или немецком языке, другие в приблизительном переводе, и все подписаны кодовыми именами, такими как «Гриб», «Гребень», «Гомо сапиенс» и «Неамериканец».

Учитывая обстоятельства их авторства, эссе на удивление критически относятся к поведению сотрудников службы помощи — как личностей, хотя и не названных по имени, — за их высокомерие, невежество, бесчувственность и холодность. Такая откровенность усиливает доверие к проарабским настроениям, выраженным в эссе, выдающейся общей темой которых является абсолютная мания АРА в Киеве.

«Старая дева» написала: «Слово «АРА» вошло в моду и было у всех на устах».

«Друг Америки» отметил, «что АРА стала «навязчивой идеей» всех, особенно интеллигенции».

«Майский жук» подумал, что сильнее всего это подействовало на киевских детей, для которых когда-то было модно играть в «казнь» или «расстрел», но которые теперь говорили: «Давайте поиграем в американцев».

Эссе передают ощущение наполненного сплетнями разговора в штаб-квартире АРА, где деятельность окружного инспектора Кеннета Макферсона, известного всем как «Мак», была объектом пристального общественного внимания, начиная с его предполагаемого боксерского мастерства в офисе и заканчивая охотой на кроликов и другими вечеринками со стрельбой. Свадьба в стиле АРА — всего в Киеве их было пять — была предметом разговоров в городе. «Сами того не осознавая, американцы повлияли на моду», по словам «Бруна», который рассказывает, что произошло, когда один из американцев заказал у портного новый костюм, предоставив часть своей старой одежды в качестве модели. После выполнения заказа портной похвастался, что шьет костюмы для АРА, которая привела всех «шишек» города в его магазин, чтобы заказать себе костюмы. «Все американское стало модой того времени, — написал другой участник, — в некоторых магазинах даже продается американская селедка», которую на самом деле американцы никогда не отправляли в Россию».

Американское влияние распространилось даже на местный театр, о чем свидетельствовал «Брун»: «The A.R.A. слишком сильно занимало воображение населения, и предприимчивые театральные менеджеры воспользовались этим фактом и попытались удовлетворить вкусы публики, ставя на сцене остроумные и юмористические пьесы». «Интимный театр» поставил постановку под названием «Пакеты АРА», сюжет которой может точно отражать новый факт общественной жизни Киева 1922 года: дочь без приданого не может привлечь мужа, пока неожиданно не прибудут пакеты АРА с продуктами, и ее сочтут богатой, за ней будут ухаживать, и она выйдет замуж. Сюжетная линия драмы с непривлекательным названием АРА Inoculation Point звучит откровенно назидательно, имея какое-то отношение к необходимости сделать прививку, чтобы иметь возможность претендовать на последнюю пуговицу в городе. Другой практикой было включение ссылок на АРА в стандартные произведения, такие как «Турандот» Пуччини.

Музыка тоже была задействована в этом деле. Местный композитор написал торжественный марш в честь АРА. Некто Пол Херман выступил с музыкальным посвящением на мотив оперетты «Сильва». В нем рассказывается история о том, как АРА, «наш кумир… милее тети, чем сестры… взялась согревать незадачливых буржуа», снабдила приданым каждую невесту, обеспечила работой «элегантных девушек» и дала людям рис, какао и молоко.

В песне Хермана использованы самые знакомые образы и символы американского рельефа, хотя в ней отсутствует любимая аналогия: АРА как дающее жизнь солнце. «Внезапно, как яркое солнце среди облаков, как яркий луч в темном царстве, озарила нас фея АРА», — написал киевский интеллигент. Более космический вариант был предложен писателем Михаилом Булгаковым, чей брат работал в АРА в Киеве: «АРА — это солнце, вокруг которого, как и земля, вращается Киев».

Булгаков разделил местное население на три категории: те счастливчики, которые работали на АРА и пили какао, те счастливчики, которые получали муку и штаны из Америки, и сброд, вообще не имеющий отношения к АРА. Какао было символом АРА по всей Советской России. В дни какао в Москве нетерпеливые студенты выстраивались в очередь у АРА kitchens с оловянными чашками в руках — сцена, которая, по мнению одного американца, «стала бы очень хорошей рекламой для пекарей».

Этим студентам подавали обед, и это был их основной прием пищи за день, поскольку утром и вечером им приходилось обходиться чаем с сахарином и черным хлебом. Конечно, основным блюдом на обед было не какао, а более питательная, хотя и гораздо менее соблазнительная кукурузная каша. Рис и хлеб также были основными продуктами студенческого меню АРА, но именно каша чаще всего прилипала к ребрышкам и, по прошествии месяцев, запоминалась. Пределы его привлекательности были продемонстрированы на благотворительном концерте московских студентов-медиков, которые исполнили собственную композицию «Арафская каша», используя свою посуду и оловянные суповые тарелки в такт припеву:

Мы поем тебе, о каша АРА,

Наша радость, наша фифа, наше ежедневное топливо.

АРАфская, АРАфская, АРАфская каша.

Если лекции не дадут нам свободы,

Мы их с радостью оставляем для тебя.

Припев

О, даруй нам помощь во имя небес!

Целый год мы едим одно и то же!

Мы поем тебе, о каша АРА,

Наша радость, наша жизнь, наше ежедневное топливо.

АРАфская, АРАфская, АРАфская каша,

АРАфская, АРАфская, АРАфская каша.

Чтобы скрасить однообразие, на второй год в меню были включены местные продукты, в том числе картофель, капуста, лук, рыба и иногда мясо. А 25 декабря 1922 года, когда американцы отмечали Рождество, студентам подали специальный ужин из мясных котлет, макарон, чая и — «настоящая роскошь» — плитку шоколада.

Для людей, которые мечтали о черном хлебе, американская белая булочка была еще одной отличительной чертой кухни АРА. Будучи мальчиком в своем родном Киеве, писатель Виктор Некрасов летом 1922 года был бенефициаром «организации Гувера». Сорок лет спустя он все еще помнил, как читал в «Пролетарской правде» о войне между Грецией и Турцией и о Вашингтонской конференции, а также помнил «белоснежный хлеб АРА, мягкий, как ватный тампон».

Некрасов также упомянул молоко. Из всех символов американской благотворительности — кукурузы, каши, белого хлеба, какао — именно молоко и его ассоциации с материнской заботой, казалось, затронули самую глубокую эмоциональную струну. В песне Пола Хермана «АРА дает молоко лучше, чем корова» — выражение, используемое другими людьми, которые часто имели в виду нечто большее, чем просто физическое питание, как формулирует «Брун»: «Русские дети, вскормленные американским молоком, будут иметь в своей крови зародыш естественной любви к Америке».

У молока было еще одно преимущество перед его пищевыми конкурентами. Сгущенное молоко в банках входило в стандартную упаковку продуктов АРА. На этикетках было написано «Сгущенное молоко» — слова, которые Булгаков написал по-английски в своем эссе. Говорили, что они вызвали внезапный интерес в Минске к изучению английского языка. Иностранный шрифт сопровождался удивительно странными изображениями, будоражащими воображение детей: Некрасов никогда не забывал «этикетки на банках с индейцами и буйволами, которые мы жадно собирали».

Концепция сгущенного молока была новой для россиян, которые, по понятным причинам, с подозрением относились к его истинному составу. По слухам, в Киеве его готовили химическим путем из орехов. Американцы, похоже, получили большое удовольствие, рассказывая об этом чуде технологии непросвещенным туземцам. Халлингер написал о подобном опыте в Казанском районе, где он посетил дом крестьянской семьи: «Они смеялись с детским восторгом, когда я показал им свою банку сгущенного молока. Они никогда не слышали о сгущенном молоке». Они подумали, что он шутит, когда сказал им, что оно будет храниться целый год. Можно предположить, что если бы Келлог запустил несколькими консервными банками в своих ошеломленных русских в тот момент, когда он спустился с неба в сентябре 1921 года, эффект мог бы быть фатальным.

Банки сделали молоко мобильным и расширили его доступность в качестве символа как географически, так и во времени, даже за пределы срока годности самой жидкости. Банки продавались повсюду, и, чтобы привлечь внимание покупателей, предприимчивые владельцы магазинов выставляли их на витрины, обычно сложенными в пирамиду, часто уже без содержимого. Такая практика применялась не только в продовольственных магазинах. Осенью 1922 года американец из Екатеринослава сообщил, что «В каждой витрине выставлены банки с американским молоком. Продается в ювелирных магазинах и слесарных мастерских. Он продается на открытом рынке, и цена очень низкая».

К тому времени, когда Флеминг совершил свою инспекционную поездку по Волге той осенью, молочных бидонов не было в наличии. В Самаре он присутствовал на свадьбе, где из них пили пунш, и обнаружил, что этикетки служили русским «превосходной писчей бумагой». В поезде из Самары в Оренбург он рассказывал своим попутчикам хвастливые истории о жизни в Америке, хвастался «пробками» в Нью-Йорке и тем, «как поезда метро на 42-й улице едут с разницей в полторы минуты при движении от пяти вагонов до поезда» — наблюдение, почти наверняка навеянное более продуманным темпом его нынешнего средства передвижения. Во что бы ни верили его слушатели, они уже увидели одну вещь, которая им понравилась: «Они откровенно хвалили американское сгущенное молоко, с которым, очевидно, знакомы все в этих краях, и помогли йомену опорожнить пару моих банок».

Каким бы долгим ни был срок службы банок и этикеток и какой бы стойкой ни была память о молоке АРА, подлинный продукт должен был закончиться с окончанием миссии. Даже американская корова не могла обеспечивать вечный рацион. Большинство заведений закрылось еще до того, как американцы покинули страну, и по мере сворачивания операций, так же как прекращали продавать какао, белые булочки и кашу. Потерю ощутили в основном дети. Один из них, мальчик из Киева по имени Ваня Серечин, написал несколько стихотворений на обороте фотографии детского дома. В нем рассказывается о том, как скучно стало есть дома без того, чтобы «Ара» его не кормил: каша была не та на вкус, рис заменили пшенной крупой, суп с лапшой больше не подавали с молоком, и, что самое удручающее, какао полностью исчезло. Его заключительный плач идет как от сердца, так и от желудка:

А какао, а какао!

Где ты, милое мое?

Ты совсем, совсем ушло!

О, какао; о, какао!

Куда ты пропала, моя дорогая?

Ты полностью, бесследно исчез!

Для многих американцев в российской миссии, которые совсем недавно служили в странах Центральной Европы в составе АРА или на Кавказе в составе Ближневосточного подразделения помощи под командованием полковника Хаскелла, это был не первый опыт быть объектом обожающего внимания. В книге Гарольда Фишера «История миссии АРА в Польше» содержится предложение, которое можно адаптировать к любой из этих других операций: «Слова Missia Amerikansky (Американская миссия) были паролем где угодно — на фронте, через любой строй охраны или даже мимо часовых во дворце главы польского государства». Представитель службы помощи, находящийся в Вене, заметил о Гарднере Ричардсоне из АРА: «Я не сомневаюсь, что, если бы он был доступен для избрания на пост президента Австрии, он набрал бы огромное количество голосов». Хаскелл говорит, что армяне, которых он пришел спасти от голода, встретили его как «мессию».

Через несколько лет после российской миссии, последней для АРА, в то время, когда эти американские бывшие кумиры все еще пытались смириться с жизнью простых смертных в Соединенных Штатах, Эллингстон вспоминал об их старых добрых днях 1919–1922 годов, когда «они внезапно обнаружили, что являются единственным жизненно важным фактором в жизни континента. Они оказались ключевой фигурой, которая удерживала на месте движущее колесо экономики многих государств. Старики и мастера подчинялись им, правительства поднимались и стояли при их поддержке, поезда двигались для них, они нарушали законы и игнорировали революции, и, прежде всего, целые нации детей благодарили и благословляли их».

Российское подразделение, безусловно, было самым крупным из всех миссий, и американский персонал по необходимости включал большое количество новобранцев, не имевших опыта работы по оказанию помощи и, следовательно, предыдущего опыта обращения с ними как с богами. Чаще всего мужчины такого происхождения оказывались неспособными справиться с внезапным обретением власти. Тем не менее, даже ветераны АРА обнаружили, что когда дело доходило до роли спасителя, ничто не могло сравниться с русским шоу. Он был непревзойденным по размерам — включая географическое распространение, количество бенефициаров, общий тоннаж и так далее — и обстановке с экстремальными климатическими условиями, этническим разнообразием и экзотикой. Кроме того, в нем был показан превосходный злодей большевистского режима. Короче говоря, это было именно то приключение, о котором ветераны АРА мечтали до лета 1921 года.

Россия была запретной страной, предметом бесконечных спекуляций во внешнем мире со времен революции 1917 года; затем, совершенно неожиданно, этим молодым американцам разрешили не просто заглянуть внутрь, но и насладиться тем, что Флеминг назвал «привилегией иметь возможность общаться со всеми классами провинциального общества и всех политических убеждений до того, как чувства революции еще не остыли». Эллингстон назвал это возможностью «понаблюдать за великой русской революцией из ложи императора» — фактически буквально так было неоднократно в театрах Петрограда и Москвы, где их развлекали в манере великих князей древности.

Другие обстоятельства заставили американцев почувствовать себя членами королевской семьи. Они руководили русским персоналом, высшие должности которого занимали представители лучшего общества старого режима, среди которых было много графов и графинюшек, даже графиня Толстая, служившая экономкой в одном из московских домов персонала. Пишкин, когда-то шеф-повар царя Николая, теперь варил рис с фасолью и готовил какао на кухне АРА kitchen в бывшем императорском летнем дворце в Царском селе. Некоторые из великих и некогда великих артистов России давали частные выступления для американцев и стремились познакомиться с ними — и не всегда с главной целью насытиться.

Бойцы АРА стояли выше советских законов и могли жить, как могли очень немногие русские, не опасаясь ЧК. Пока угрожал голод, они могли требовать от правительственных чиновников лучшие склады и другие объекты. Если кто-то пытался встать на пути, простой потери самообладания или притворства, что делает это, часто было достаточно, чтобы устранить препятствие, в результате чего не один недовольный советский чиновник презрительно отзывался об АРА как о «государстве в государстве». Эллингстон назвал это «самым важным фактором в России 1922 года», и довольно много россиян согласились бы.

Чиновники низшего звена — перевозчики, почтовые и железнодорожные служащие и тому подобное — обычно благоговели перед «нашими друзьями из Америки» и были готовы предложить «все, что пожелают американцы». Название АРА может быть удивительно эффективной визитной карточкой, как убедился Хорсли Гантт на собственном опыте в Петрограде: «Лично мне разрешили осмотреть практически все места, которые я пожелал, даже тюрьмы — святая святых Советской России, куда даже большевистские чиновники не могут попасть без пропусков. «АРА» (arrah) обычно было «Сезам, откройся» перед любой дверью».

Несмотря на многие трудности, связанные с «отношениями с правительством», американцы в округах чувствовали, что местные чиновники лично обращались с ними — в отличие от тех, кого направила Москва, — в целом дружелюбно и вежливо. Барринджер оценил его на «отлично».

Президент Губисполкома или губернатор штата часто брал на себя странные обязанности с приходом американцев. Если вам нужна была кровать или наволочка, вы обсуждали этот вопрос с президентом, который часто привозил их лично. Казалось нелепым, что человеку, чье слово было законом среди четырех миллионов граждан России, пришлось бы много беспокоиться, чтобы найти подходящее здание и необходимые удобства, такие, какие требовались нашей миссии.

При всех опасностях и неудобствах, связанных с работой по оказанию чрезвычайной помощи, жизнь в штаб-квартире округа предлагала определенные удобства, которые в любой стране сошли бы за роскошь. Чайлдс хвастался своей матери хорошей жизнью в Казани: «С «Кадиллаком», двумя «Доджами», двумя «Фордами», летним домом, личным пароходом и моим собственным специальным железнодорожным вагоном я вряд ли мог бы жить лучше, как ты думаешь? Почему даже Хардинг не может взять с собой свой автомобиль, когда выезжает на «Мэйфлауэре», как это могу сделать я. Я надеюсь, что такая жизнь меня не испортит, но, боюсь, она склонна к этому». Его новая жена Джорджина, которая до 1917 года жила в аристократическом комфорте в Санкт-Петербурге, однажды удивила его, спросив, смогут ли они вести такое же существование в Штатах. «Прошло двадцать четыре года, прежде чем мы даже приблизились к этому стандарту», — вспоминал он много лет спустя.

По ощущению власти и ответственности немногие должности в АРА — и уж точно ни одна за пределами московской штаб-квартиры — не превосходят должность районного инспектора. Москва определяла общее распределение продовольствия для каждого округа — хотя каждый яростно лоббировал увеличение своих ассигнований, — но в пределах своей компетенции надзорный орган принимал решения по большинству вопросов распределения, основываясь на отчетах российских и американских инспекторов, условиях транспортировки, площади складов и других факторах, включая, иногда, сиюминутную прихоть. Поскольку население типичного района исчислялось несколькими миллионами, в то время как ассигнования могли прокормить только сотни тысяч, это были решения о жизни и смерти. Открытие кухонь или склада в одном подрайоне обязательно означало гибель жителей в другом. Обычно это было таким же безличным делом, как изменение положения прямых булавок с круглыми цветными головками на карте района в кабинете начальника, поэтому обреченные не представали перед его мысленным взором, оставаясь всего лишь названием на карте. Конечно, прибытие эмиссара, ходатайствующего о помощи и рассказывающего истории о горе, усложнило принятие решения: теперь у этого имени появилось лицо.

Большинство заявителей у дверей кабинета надзорного органа были из числа жителей города, пришедших подать апелляцию по отдельному делу или от имени группы — артистов, профессоров, учителей, врачей, священников и других. Часто целью их посещения была помощь в виде продуктовых наборов, особенно в тех местах, где действуют крупные программы денежных переводов продуктов питания, такие как Харьков, о чем свидетельствует история этого района:

Несомненно, офис каждого районного надзирателя был местом тревожной тоски, неожиданной радости, слезливой и сердечной благодарности, и этот не стал исключением.

Пожилая вдова без друзей или родственников с голодающей семьей, разоренный вдовец, потерявший жену от тифа и оставшийся с четырьмя маленькими детьми, престарелый и слепой, высокообразованная гранд-дама прошлых времен, ныне одетая в лохмотья и подорванная здоровьем, профессор заброшенной науки, похожий на нищего и страдающий от тяжелого бремени туберкулеза — все они приходят в штаб-квартиру АРА, получают в подарок еду и уезжают с неизменной благодарностью щедрости американского народа.

Если пакеты не были профинансированы иностранным донором и предназначены для конкретного бенефициара или профессиональной группы, решение об их распределении оставалось за американцами, и не существовало свода правил, которым они могли бы руководствоваться при вынесении суждения о значимости дела. Иногда разница между «да» и «нет» сводилась к чему-то неосязаемому. Келли присутствовал, когда комитет священников Уфы позвонил, чтобы попросить АРА о пайке кукурузы. «Они получили продуктовые наборы через АРА и пришли к выводу, что АРА существует для того, чтобы помогать им». Белл объяснил, что у него нет права голоса в отношении того, кто может получать кукурузу, поскольку это было решение местного комитета АРА, которое было верным только технически.

«По пятам за священниками показывается красный офицер». Он выздоравливает от тифа, и его полк ушел в Омск. Армейская система его не предусматривает, и он просит Белла о помощи. «У него приятная внешность, и Надзирателю, вероятно, немного польстило, что офицер оказался настолько бесхитростным, что обратился к АРА за помощью в своем бедственном положении. Он удивляет переводчика, написав приказ начальнику отдела денежных переводов продуктов питания выдать заявителю продовольственный набор общего назначения. Это вызовет много сплетен среди персонала и еще больше запутает их представления об американцах».

Многие из этих просителей, за исключением блефующих, каким-то образом пришли к убеждению, что им отказывают в их справедливой доле щедрости АРА — «Наверняка где-то должна быть ошибка» — и некоторым из этих полубезумных, обезумевших от голода людей было отказано с немалым трудом. Другие, возможно, введенные в заблуждение разговорами о «чуде» АРА, переоценили земные силы своих американских спасителей. Фредди Лайон изо всех сил пытался запустить шоу в Оренбурге в морозный ноябрь 1921 года, когда в его офис вошла «огромная женщина» и попросила, чтобы он принес «облегчение» в ее дом. Ее муж отказался работать, и она захотела развестись. Услышав о знаменитой «эффективности» АРА, она обратилась к его представителю с просьбой оказать ей немедленную помощь, удовлетворив ее желание. Лайон, весьма удивленный, объяснил, что пока работа великого АРА ограничивается кормлением детей; суды по разводам отложены на другой день.

Бабин, переводчик из Саратова, рассказывает о более типичной путанице в своей дневниковой записи от 12 декабря 1921 года. Пожилой немецкий крестьянин из Гнадентау позвонил в то утро в офис АРА и поинтересовался от имени своих соседей, «не может ли Кинн сделать что-нибудь, чтобы очистить их район от бандитов. Подавив улыбку и предупредив Кинна, я перевел просьбу немцев. Но туповатый янки не оценил юмора ситуации». Хуже того, он послал за представителем правительства Порецким и велел ему передать заявление старика главному государственному комиссару. Немец едва успел сказать, что среди этих бандитов были хорошие люди, которые хотели прекратить свои набеги, но не доверяли объявлению советской амнистии — что они действительно сдались бы, если бы американцы поручились за Советы, что были «белые бандиты» и «красные бандиты», и что оба забрали их скот и лошадей, — когда Порецкий поспешно увел его.

Это был не единичный случай, как сообщал Барринджер из Екатеринослава в августе 1922 года: «Требование, чтобы американцев попросили управлять ими, с каждым днем становится все более частым разговором крестьян. У меня было много забавных и неловких моментов в моих путешествиях по району, и я столкнулся с этими требованиями Мужика, который всю прошлую зиму был набит разговорами и ничем другим».

Другие благотворители были более восприимчивы к такой покорности. Одним из них, должно быть, был Гарри Харрис, которого журнал АРА alumni review назвал «Царем Одессы», хотя формально он был всего лишь районным надзирателем. Также среди менее заторможенных был Джеймс Робинсон, единственный американец в Нижнем Новгороде. В его обязанности входило следить за перевалочным пунктом, где железнодорожная ветка из Москвы упиралась в реку Волгу, но это вряд ли объясняет его положение в местном сообществе. Рул нанес визит в «Нижний» и счел, что Робинсон более чем соответствует своему назначению. Он «совсем немного выучил русский» без учебы и, кажется, знает, как ладить с русскими. Он идет по улице, отдавая честь, как будто проводит смотр своим собственным войскам, и начальник полиции был им настолько покорен, что зашел к нам домой, пока я был там, с паспортом, который он оформил для переводчика Робинсона — бывшего белого офицера — и который позволил бы ему путешествовать по России без вероятности быть застреленным, которая была у него ранее, если он рискнет выйти за пределы правительства Нижнего.

В штаб-квартире округа должность исполнительного помощника пользовалась значительным авторитетом и была высшей, когда руководитель находился в командировке или лежал без сознания из-за тифа. Третьим в цепочке шел окружной офицер снабжения, и, как свидетельствовал Келли из личного опыта, «в пределах своих владений его власть была абсолютной. Поезда и пароходы двигались и останавливались по его приказу. Супервайзер и Исполнительный директор были выше его по рангу, но у него не было причин жаловаться на отсутствие ответственности. Как и десять американских ассистентов, если бы они были доступны». Переписка Келли перемежается выражениями удивления по поводу его высокого статуса в России. Когда он впервые приезжает, он отмечает, что в округе проживает три миллиона человек и что «Мы, четверо американцев, являемся единственным контактом, который у них есть с остальным миром… Конечно, ни один великий князь при царе никогда не занимал того положения, которое мы занимаем здесь. Малейшее наше слово — закон дома и в офисе. Правительство полностью приручено».

Келли был не из тех, кто выставляет напоказ свою власть, но время от времени он позволял себе вспышки безобидной эпистолярной развязности, как, например, когда он планировал посетить Стерлитамак: «Эти башкиры очень дружелюбны к нам, и когда я еду в их столицу, я ожидаю, что мне отдадут страну. Возможно, мы пойдем на компромисс с несколькими из их причудливых полотенец для рук, пестрых и со странным рисунком». Остановившись в городе Пермь для рассмотрения апелляции председателя местного комитета по возмещению ущерба, Келли находится в купе железнодорожного вагона, ожидая прибытия просителя, который опаздывает: «В моих силах прокормить несколько тысяч его детей, но если джентльмен не появится в ближайшее время, он застанет меня в мрачном расположении духа».

Всего несколько недель спустя, после отъезда из России, он сидит в штаб-квартире АРА на Бродвее, 42, составляя отчет о повседневной деятельности в Уфимском районе и взвешивая плюсы и минусы работы по оказанию помощи в России.

Понравилась ли работа американцам? Конечно, как только они приступают к работе, мало кто, кажется, хочет остановиться, но я сомневаюсь, что многим это доставляет удовольствие. Власть и престиж, которые сопутствуют любой работе в округе, очень стимулируют молодых мужчин. Такой простор действий при обычном ходе событий предоставляется немногим, пока они не достигнут среднего возраста. Это компенсирует неудобства жизни и путешествий, опасность заражения и почти полное отсутствие отдыха. Но человек долго колеблется, прежде чем назвать приятной работу, которая приводит к контакту только с несчастными людьми…. Я бы никогда не назвал эту работу «приятной» или даже «интересной», но это был огромный опыт, о котором никто из тех, кто прошел через это без повреждений, никогда не пожалеет. И все же, я полагаю, очень немногие захотели бы пройти через это снова.

Примерно в это же время, 20 августа 1922 года, Барринджер размышлял над этими же вопросами на своем посту в Екатеринославе, где преданность ему жителей была выражена одним из них в нескольких простых словах: «Вы для нас бог». Этого было достаточно, чтобы у человека закружилась голова, как писал Барринджер своему отцу:

Я понимаю, что значит вкусить власти. Сегодня наши имена известны по всей губернии, и люди знают, что единственной надеждой пережить эту зиму для них будут «американцы», так что вы можете себе представить, в какое уважение нас ставит наша позиция. «Король еды» даже в России испортит [чертовски] хорошего человека на всю жизнь, за исключением того, что работа настолько занимает вас, что вы полностью теряете из виду личную сторону этого.

Флеминг примерил эту обувь и обнаружил, что ей очень нравится ее посадка. Первоначально он базировался в Москве, где его полномочия ограничивались наблюдением за небольшим русским персоналом исторического отдела и демонстрацией беззаботного, покоряющего вида американского работника гуманитарной помощи на улицах Москвы. В сентябре 1922 года его горизонты расширились, когда он стал «районным парнем» в Самаре. Готовясь к своей первой инспекционной поездке во внутренние районы, он делает паузу, чтобы обдумать момент:

Как мне сообщили, мои командировочные распоряжения и официальные обязанности давали карт-бланш на все сферы провинциальной жизни в России, без страха перед правительством или благосклонности старой буржуазии. У меня был открытый вход во все двери и во все классы. В тот же день я мог пригрозить председателю уездного исполкома, самому крупному человеку в округе, закрытием всех кухонь в его округе, если он не наведет порядок; Затем я мог поговорить с бывшим зажиточным торговцем, ныне объявленным правительством вне закона и подвергнутым остракизму, и закончить день посещением крестьянской свадьбы, где гостям разливали самый крепкий напиток, когда-либо приготовленный.

Я был самым богатым человеком в двух округах, а также единственным человеком в двух округах, который мог позволить себе посмеяться над названием Политического департамента правительства. Мне выпала честь разговаривать на равных с главами провинциальных департаментов, открывать или закрывать кухни, кормящие тысячи детей, и устраивать беседы с глазу на глаз с чиновниками из маленьких городков за халатность при исполнении своих обязанностей. Это были одни из тех способностей, которые я обнаружил в своих руках, когда отправился в свою первую поездку в Суйзрань и Городище.

Шесть месяцев спустя его аппетит ничуть не уменьшился: «моя нынешняя карьера в поездках по нашему району, протяженностью в тысячу верст, — это карьера, основанная на сочетании амбиций и похоти».

Флеминг, как и любой другой работник по оказанию помощи, стремился, чтобы семья и друзья дома поняли, что АРА — это гораздо больше, чем какая-то «ассоциация кормильцев». Это был героический крестовый поход за спасение, заслуживающий соразмерной славы. В письме своим родителям он назвал это «крупнейшей работой по борьбе с массовым голодом, когда-либо выполненной в истории человечества, не исключая работу, которую поручил Джозеф, и мы делаем это бесплатно, в то время как Джозеф в придачу заложил короне всю нацию». Несмотря на легкий штрих, Флеминг разделял веру своих товарищей по борьбе с голодом в то, что их миссия в России была историческим событием по любым стандартам, а не только в области гуманитарной помощи.

«Если хорошенько подумать, — как это сделал Белл, — работа АРА в России, безусловно, была самым замечательным мероприятием и, вероятно, во многих отношениях одной из величайших операций в истории». Блумквист писал о том, что «видел историю, творившуюся у меня на глазах, и принимал участие в величайшей операции по оказанию помощи в истории человечества». В «Russian Unit Record» это назвали «величайшей единичной работой по кормлению — голодом или военными действиями — в мировой истории». Корник был еще менее сдержан: «Конечно, в мировой истории никогда не было ничего подобного». Год спустя Хаскелл сказал о своей миссии: «Это стало поворотным моментом для цивилизации в России».

В 1922 году норвежский исследователь и гуманист Фритьоф Нансен назвал «Помощь АРА» для России «прекрасным жестом двадцатого века», хотя тому столетию не исполнилось и четверти. Дань уважения Нансену вдохновила Эллингстона расширить тему места миссий в истории:

Люди говорили себе — потому что это звучало хорошо и косвенно льстило им, — что американская помощь Советской России в 1921 году была лучшим актом 20 века. Превосходные степени обладают врожденной слабостью для осторожного уха, но в эту превосходную степень можно поверить. Я не могу припомнить ни одного акта, ни одного международного акта, в современной истории, не говоря уже о 20 веке, который сравнивался бы с Помощью АРА в России… Мы, вероятно, спасли от смерти не менее 5 000 000 человек, и даже Россия, как бы щедра она ни была на жизни, вряд ли смогла бы выстоять под моральным шоком от уничтожения стольких людей таким ужасным оружием, как голод.

Работой Эллингстона как главы исторического отдела в Москве было следить за тем, чтобы история этого монументального достижения была тщательно задокументирована, чтобы ее можно было рассказать будущим поколениям. 31 января 1923 года он написал служебную записку в отдел, своего рода напутствие самому себе и своим сотрудникам, чтобы не упускать из виду важность их работы в последние месяцы:

История деятельности АРА — это… не явление, интерес к которому ограничивается «ассоциацией опытных нянь». Это великий созидательный факт века, точно так же, как война была великим разрушительным фактом века. Следовательно, эта история должна быть написана гением, как история высадки в Галлиполи была написана Мейсфилдом. Поэтому задача исторического отдела — подготовить материал для этого гения.

Неделю спустя он составил циркулярное письмо начальникам отделов, настаивая на том, чтобы они позаботились о написании историй болезни своих отделов, что было непопулярным занятием для перегруженного работой персонала. Чтобы подсластить лекарство, он воззвал к их чувству гордости: это была история американского героизма, а не «обычная благотворительная работа», и она заслуживала надлежащего рассказа.

Россия и так достаточно отстала от мира; подумайте, какой непоправимый моральный удар нанесла бы ей смерть от ужасного агента голода еще десяти миллионов человек; могла ли она выздороветь? Именно это я имею в виду, говоря, что наша помощь из-за ее необъятности не могла быть временной. Осознают это русские или кто-либо другой или нет, мы спасли нацию.

Вот как американские работники гуманитарной помощи — чудотворцы в глазах миллионов спасенных ими людей — думали о своей миссии, когда она еще только разворачивалась, и до того, как последующие великие разрушительные факты неспокойного столетия заставили ее кануть в безвестность, как будто Келлог и другие никогда не спускались с неба.

ГЛАВА 32. ЗАВОЕВАНИЕ НОВЫХ МИРОВ

«Если когда-либо существовала эпопея оказания помощи, то это история полковника Белла из Уфы, человека, спасшего от голодной смерти сотни тысяч полудиких башкирских татар далеко в безлюдных степях между Европейской Россией и Сибирью».

Уолтер Дюранти написал эти слова на закате русской миссии в июле 1923 года. Он так и не побывал в этих безлюдных степях, вместо этого основав свой отчет на интервью с полковником, который проезжал через Москву по пути из Советской России. Как и большинство его коллег-московских корреспондентов, Дюранти время от времени позволял барочным выражениям мешать журналистской точности: вероятно, он знал, что лучше не писать «башкирские татары». Но семьдесят пять лет спустя трудно поспорить с его выбором слова «эпический» для характеристики истории Белла в Уфе.

Эпичность отчасти была результатом масштабности миссии Уфы: территориально она должна была стать крупнейшим районом АРА, простирающимся на самый дальний восток, в Азиатскую Россию, что придавало ей ауру фронтира. В рейтинге по количеству бенефициаров он также не имел себе равных, в итоге составив более 1,6 миллиона человек в день.

Фигура Белла соответствовала масштабу шоу в Уфе. Он был единственным американцем, командовавшим одним округом от начала до конца. Он также был единственным руководителем, ставшим жертвой тифа. Находясь при смерти, он был спасен от безвременной кончины местными жителями, которые остановили руку Жнеца и вылечили своего любимого лидера. На самом деле, в достоверных источниках большая часть заслуг отдается врачу АРА Уолтеру Дэвенпорту, но другие хронисты, даже сам Белл, иногда не могли устоять перед этим романтическим штрихом.

Информационный бюллетень выпускников АРА назвал его «кумиром башкир», этот эпитет подтверждается сохранившимися фотографиями, на которых он изображен в различных позах среди полудиких. На них изображен долговязый мужчина лет пятидесяти с редеющими волосами, большими глазами и ушами на продолговатом морщинистом лице. Он легко улыбается, даже зажав трубку в зубах. Вот что раскрывает его домашняя и летняя одежда; на зимних снимках он одет как исследователь Арктики и едва отличим от любого другого спасателя. Есть фотографии, на которых Белл держит на руках откормленного медвежонка, что, по-видимому, соответствует его образу колониального хозяина «здесь, в дебрях России», как он однажды выразился.

Мало что в личном прошлом этой легенды АРА говорит о том, какого положения он достиг в России. Уолтер Линкольн Белл родился в 1874 году в Бруклине, где он учился в Политехническом институте, прежде чем поступить в Университет Макгилла. Его военный опыт начался с началом испано-американской войны, когда он поступил на службу в армию, где прослужил пятнадцать лет в кавалерии, достигнув звания капитана. Он вернулся на действительную службу в 1914 году, чтобы присоединиться к кампании в Мексике, а впоследствии Великая война привела его во Францию, где он участвовал в качестве подполковника Пятьдесят второго артиллерийского полка в кампаниях под Верденом и Мез-Аргонн. Позже он был назначен командиром поезда с боеприпасами Двадцать седьмой дивизии, которая была придана Второй и Четвертой британским армиям во время их операций в Бельгии и северной Франции. Вернувшись домой, где теперь были Сиракузы, в 1921 году он был произведен в полковники Национальной гвардии Нью-Йорка, и это звание он сохранял до выхода на пенсию в 1937 году из Национальной гвардии Нью-Йорка.

Строго говоря, Белл не имел опыта работы в сфере продовольственной помощи, хотя среди его бумаг есть вырезка из Philadelphia Record от 11 сентября 1930 года, где упоминается его «армейский опыт кормления солдат на транспорте Маунт-Вернон, где 5000 человек были накормлены за 45 минут в двух небольших столовых». И все же это мелочи по сравнению с тем, что должно было произойти.

Борис Эльперин, переводчик Bells и человек-пятница, подтверждает, что его шеф приступил к выполнению задания АРА, совершенно незнакомый с механизмом продовольственной помощи, но что, компенсируя это, «у него был административный инстинкт, и он знал, что не может ничего выдавать, не отчитавшись за это».

Тот факт, что человек без опыта работы по оказанию помощи оказался командующим крупнейшим округом в крупнейшей экспедиционной операции по оказанию помощи всех времен, указывает на то, до какой степени АРА была вынуждена набирать людей не только из числа своих ветеранов, чтобы укомплектовать свою самую масштабную миссию. Хотя он был полным аутсайдером в АРА, выдающиеся военные заслуги Белла давали ему преимущество перед большинством других претендентов, надеявшихся пройти через дверь. Когда в августе 1921 года было объявлено о назначении Хаскелла главой подразделения, его завалили письмами с заявлениями и рекомендациями. Среди них было то, что этот армейский полковник не мог проигнорировать, — письмо поддержки Беллу, подписанное военным министром Джоном Ф. О'Райаном, который был силен в своих похвалах: «Я высоко ценю его. Он неутомимый работник; он находчивый и управляет людьми исключительно эффективно». Ход событий в России покажет, что госсекретарь не преувеличивал эти качества полковника, которого он также охарактеризовал как «очень живого человека (он известен как «Джинджер» Белл)».

Итак, вожди АРА завербовали этого кадрового солдата для борьбы с тем, что сначала считалось «поволжским голодом». Они оставили управление более известными округами Поволжья за ветеранами-спасателями и отправили в бездну неизвестности этого абсолютного новичка в управлении благотворительностью. Там, за долиной, ему нужно будет призвать на помощь всю свою знаменитую находчивость, чтобы выйти победителем в борьбе с голодом.

Сага была почти прервана в ноябре 1921 года, когда Белл заболел тифом. У него развились озноб и лихорадка в городе Белый Бей, и в состоянии бреда его срочно доставили обратно в Уфу, где диагноз был поставлен местным врачом, который на следующий день сам слег от болезни. Перспективы были мрачными, пока три или четыре дня спустя приезд доктора Дэвенпорта не поднял настроение. Эльперин говорит, что заскочил сюда случайно, и это звучит так, как будто он катался на санках по заснеженной степи, имея в виду совсем другой пункт назначения. «Это было благословением Богов, поскольку состояние Белла было настолько серьезным, что никто из русских не питал к нему никакой надежды».

Репортер Маккензи, прибывший в Уфу в этот момент, также, казалось, не питал никаких надежд на полковника. Его книга «Россия перед рассветом», которая вышла в печать только год спустя, оставляет впечатление, что Белл испустил дух: «Список смертей среди работников гуманитарной помощи вскоре должен был вырасти». Фактически, в то время как члены других иностранных организаций по оказанию помощи недавно скончались, Белл был первым человеком из АРА, получившим удар. Хотя он держался, прошло три недели, прежде чем он пришел в сознание.

В январе «Джинджер» Белл снова вышел на тропу голода. Хаскелл отправил его отдохнуть на Ривьеру, но он отказался. Эльперин говорит, что сейчас у него было столько энергии, что было трудно угнаться за ним во время пробежки от Уфы до Стерлитамака. Когда водители санной упряжки отставали, Белл подбадривал их «нервным джагом», что означает щедрую порцию кофе. Его готовили в домах жителей, обычно крестьян, по пути следования. Предположительно, им тоже достался «ягуар» в дополнение к тому, который они получили несколькими минутами ранее, обнаружив своего кумира, стоящего у их двери.

Известие о «чудесном» выздоровлении Белла предшествовало ему. Эльперин говорит, что «В одном из этих домов, где жил местный учитель, полковник. обнаружил, что его репутация распространилась и что вся история его болезни стала известна. Учитель подарил ему два красивых башкирских полотенца в знак благодарности». Эльперин, возможно, сказал бы еще два башкирских полотенца, поскольку они были, безусловно, самым популярным сувениром на тысячу миль вокруг. Но тут его память привлекла отвлекающая деталь: «Проходя мимо крестьянских домов, полковник однажды остановился в одном, часть главной комнаты которого была отведена теленку. Когда этому животному потребовалось опорожнить мочевой пузырь, хозяин дома поймал мочу в жестянку».

Путешествия Белла вызвали бурную территориальную экспансию Уфимского округа в первой половине 1922 года. Американцы путешествовали на санях и по железной дороге, что Белл оценил как «еще более примитивное, чем когда наши пионеры отправились в Калифорнию в 49 году. Железные дороги в ужасающем состоянии, определенно нет таких дорог для фургонов, о которых мы знаем, а количество тягловых животных сократилось менее чем на 25 процентов от дореволюционного времени». Местные инспекторы АРА пересекли Урал на лошадях или верблюдах.

Расширение Уфимского района, в основном на восток и север, не было частью новой американской золотой лихорадки — стремления установить контроль над драгоценными металлами и самоцветами Урала, — как поначалу предполагало местное общественное мнение. Дело в том, что условия голода распространялись во всех направлениях, казалось бы, без конца. К западу и югу соответственно располагались соседние Казанский и Оренбургский округа, но в остальном ничто не ограничивало горизонты американцев из Уфы, которые чувствовали себя свободными, фактически связанными долгом, откликаться на многочисленные призывы о помощи. Желание предъявить права на девственную территорию, должно быть, подпитывалось пограничной атмосферой округа, где «нам всем приходится разгуливать в одежде Брета Гарта, с шестизарядным пистолетом на бедре», как выразился Белл. «Франция в 1918 году была летним курортом по сравнению с нашим нынешним заданием».

Московский штаб был слишком занят, чтобы оказывать сопротивление. «Округ был практически автономным», — писал Келли, который в качестве начальника снабжения рассчитывал на тесную координацию с Москвой. Первоначально он был разочарован отсутствием информации относительно конкретных деталей о поступающих поставках и их распределении, но вскоре он понял, что не стоит беспокоиться о Москве, если Москва не собирается беспокоиться о вас: «Они просто не отвечают на наши запросы. За последние десять недель мы ничего не прислали».

Известие о выделении Конгрессом в декабре 1921 года 20 миллионов долларов на помощь России достигло округа Уфа 4 января в форме телеграммы с расплывчатым сообщением о предстоящей поставке двадцати миллионов бушелей пшеницы и молока. Это вызвало много недоумений в отделе снабжения Келли: «У нас нет подробностей. Нам говорят только готовиться к большим событиям». Информация поступала из Москвы до тех пор, пока Белл не посетил столицу в феврале и ему не рассказали об общих чертах программы. Тем не менее, Келли говорит, что за несколько дней до прибытия первого поезда 7 марта персоналу Уфы было неясно, следует ли им готовить кукурузу или пшеницу, должна ли она быть в мешках или насыпью, должен ли АРА ее измельчать и как ее учитывать. Как только начался «кукурузный ливень», Келли был удивлен тем, что инструкции Москвы по кукурузным вопросам обычно поступали после того, как решения уже принимались на местах в Уфе. Через некоторое время их своевременному прибытию не позволили повлиять на ход событий. Такое положение дел устраивало Белла, который не жаловался, когда называл свою команду «Американскими изгнанниками в Уфе».

Ощущение изоляции усиливалось из-за отсутствия соответствующих карт еще до того, как развернулось великое расширение. Доступные карты были ограничены европейской или азиатской частями России, а поскольку Уфимский район располагался на двух континентах, Белл и компания были вынуждены заняться картографическим бизнесом, чтобы очертить свою территорию, что могло только усилить дух Явного Предначертания, который, казалось, вдохновлял американцев из Уфы в начале XX века. Голод был где-то там, и его нужно было победить. Почему? Потому что он был там. Итак, значки на самодельной карте района начали увеличиваться в восточном направлении до Кустаная и Челябинска, на северо-восток до Екатеринбурга и на север до Перми.

Первоначальный энтузиазм по поводу предприятия ощутим в переписке Келли, например, в письме от 12 января, где он предвкушает свое первое путешествие за пределы Уфы, которое будет предпринято в компании полковника: «Мы оба жаждем уехать и покорять новые миры. Вы знаете, мы будем первыми членами АРА, которые отправятся в Азию». На самом деле, нет: он был вынужден отказаться от этого заявления после завершения миссии, когда узнал, что поездка на пароме через реку Урал доставила оренбургских американцев в Азию практически в любой день, когда они пожелают. Но в то время он имел удовольствие верить в обратное, что усилило его предвкушение предстоящего приключения.

Как оказалось, менее двух недель в пути было достаточно, чтобы удовлетворить аппетит Келли к покорению новых миров. Этот завоеватель вернулся довольно сильно деморализованным:

«Я ездил в Аргаяш и обратно. Дискомфорт поездки, самодельное питание, сильный холод и, прежде всего, постоянное присутствие человеческих страданий, хуже которых я и представить себе не могу, утомили меня. Я искренне рад, что Белл счел за лучшее отправить меня прямо в Уфу, пока они с Доктором разветвляются и едут по узкоколейке в другой башкирский кантон. У меня пропало всякое желание исследовать дальше этот регион. Я могу заранее сказать, что я увижу, если отправлюсь в Башкирию. Кажется, что у зоны голода нет границ. Если бы мы добрались до Китая, я сомневаюсь, что мы увидели бы большую разницу в состоянии людей.

Абсурдность термина «поволжский голод» стала совершенно очевидной, когда оказалось, что голод распространился на север до полярного круга и на восток до Харбина. «Отправляйтесь в конец железной дороги в Кустанае и расспросите о племенах, населяющих степи на тысячу миль по направлению к Индии, и это была та же история о голоде и болезнях. Ни советское правительство, ни АРА прокламацией не могли ограничить массовый голод зоной доступности».

2 февраля Белл вернулся в Уфу с отчетами об условиях, худших, чем те, которые были засвидетельствованы Келли, который сообщает, что полковник привез образец «жареной кожи» — предположительно человеческой, — которую употребляли в пищу в одном из башкирских кантонов.

Я думаю, что самая необычная история, которую я слышал, — это его рассказ о том, как священник пришел к нему в город и выпросил у него достаточно хлеба, чтобы испечь хлебцы для причастия умирающих. Он купил из своего кармана сорок фунтов муки и отдал их священнику специально для этой цели. Вы можете себе представить, какой должна быть ситуация, когда не хватает даже хлеба для причастия.

В последующие недели, особенно с прибытием зерна, штаб-квартиру заполонили призывы о помощи, и поскольку не в характере Белла было отказывать, его империя становилась все больше. Келли наблюдал за происходящим со смесью восторга и ужаса: «нас просят распространить нашу деятельность на Кустанай, район в Сибири, принадлежащий Киргизской Республике! И Белл сказал: «Хорошо». И так Кустанай был «аннексирован».

Экспансия привела к перенапряжению уфимских американцев, которых в марте 1922 года насчитывалось семь человек, и поступающая кукуруза угрожала полностью похоронить их. «Отчаянные призывы к Москве о дополнительном персонале не принесли ответа», что к тому времени вряд ли должно было удивить Келли. Представленные ему цифры питания росли огромными скачками, поскольку за восемь месяцев миссия Уфы расширилась с программы для пятидесяти тысяч детей до программы для пятисот тысяч детей и более миллиона взрослых. «Если бы решающим фактором была только необходимость, мы могли бы легко удвоить эти цифры». В сентябре общее количество кормлений достигло бы максимума в 1,6 миллиона на 2750 кухнях.

Основная мотивация, побудившая Белла взять на себя ответственность за питание стольких людей, была, как кажется, простой, гуманитарной. Он рассматривал проблему в самых мрачных терминах самого выживания башкирской нации: «Поскольку мы являемся единственной организацией по оказанию помощи, которую когда-либо видели эти последние люди, и их экономическое положение настолько плачевное, АРА это единственная надежда, которая у них есть, спасти их от полного вымирания». В то же время Белл не скрывал своего удовлетворения ростом того, что он когда-то с удовлетворением называл «этим довольно беспорядочным районом», который стал настолько большим, что был переименован в округ Уфа-Урал. В июне он озаглавил письмо коллеге АРА из Нью-Йорка: «Уфа-Башкир-Челябинск-Екатеринбург-Кустанайский район»:

Сейчас мы, безусловно, самый крупный из всех округов АРА в России с точки зрения территории и довольно близки к лидеру с точки зрения распределения. Заголовок этого письма даст вам некоторое представление о масштабах предстоящей нам работы. Наша территория больше, чем вся Франция, а работы в этом районе масштабнее, чем рельеф всей Польши.

В то время единственным конкурентом Уфы по количеству выделенных средств был более густонаселенный казанский район, о котором думал Белл: ему было интересно, как его показатели соотносятся с показателями «нашего друга Чайлдса».

Белл вовсе не испытывал нежелания пользоваться полномочиями, которые давало его высокое положение. В разгар сбора кукурузы он узнал, что местные советские власти планируют перенести столицу Башкирской республики из Стерлитамака в Уфу в рамках поглощения Башкирией большей части Уфимской губернии, создав таким образом Великую Башкирию. Перевод правительства потребовал бы расходования значительной суммы денег со стороны стесненного в средствах правительства Башкирии, что поставило бы под угрозу финансирование, которое оно использовало для поддержки операций АРА. Белл заявил, что это нарушит транспортировку продуктов питания и потребует отстранения девяноста тысяч человек от раздачи кормов. Возможно, так оно и было на самом деле, хотя, возможно, дополнительным соображением была непривлекательная перспектива высадки большого контингента советских чиновников в Уфе и скопления вокруг штаб-квартиры АРА в критический момент — лучше держать их подальше в Стерлитамаке.

В любом случае, план смены правительства был неприемлем для Белла, который предпринял решительные действия. Он связался по прямому проводу с главой Стерлитамакского совета из Уфы и сообщил ему, что в случае переноса столицы АРА будет вынуждена закрыть главный склад и отправлять продукцию в какую-либо другую часть округа, предположительно подразумевая, что за пределы Башкирии. Полковник хотел знать, нельзя ли отложить перенос столицы; он потребовал немедленного ответа. Вот история, которую рассказывает Белл. Вероятно, нет способа выяснить, какие вычисления производились в уме человека на другом конце провода, но он, должно быть, понял, что был только один трезвый ответ. Перенос столицы состоится, но только первого августа. На данный момент требованиям Великой Башкирии пришлось уступить требованиям шоу «Большая Уфа».

В своем царстве Белл был высшим, но для руководителей московских подразделений он был просто еще одним надоедливым районным надзирателем, докучающим им увеличением ассигнований, персонала и огнестрельного оружия. После того, как зерно было доставлено, отношение в штаб-квартире было таким, что мужчины в округах преувеличивали угрозу продолжительного голода, слишком охотно веря невероятным историям о человеке с косой, придуманным крестьянами, боящимися потерять свою няню. Только более хладнокровным головам в Москве, достаточно удаленным от фронта борьбы с голодом, можно было доверять, что они будут сохранять сосредоточенность на общей картине российских операций и четко помнить, что АРА была организацией по оказанию чрезвычайной помощи голодающим, а не благотворительной организацией.

Итак, когда в июне 1922 года в Москве была созвана конференция всех районных руководителей для обсуждения будущего миссии, кумир башкир занял место за столом в качестве обычного районного парня. Руководители Нью-Йорка и Москвы намеревались рекомендовать Гуверу, чтобы АРА закрыла российское подразделение к осеннему сбору урожая, и они не восприняли сообщения о том, что следующей зимой вновь возникнут условия голода. Их не могли обрадовать мрачные прогнозы Белла на следующую зиму в Уфе. Хотя это был не единственный пессимистичный прогноз, он казался, возможно, чересчур увлеченным своей работой. В тот момент, когда идея заключалась в том, чтобы привести доводы в пользу вывода войск, громкая речь полковника об огромности его расширяющейся империи вызвала диссонанс. Похоже, это вызвало у него некоторое неприязненное отношение. Аллен из Самары, например, утверждал, что не впечатлен:

Почти все, что удалось узнать от Белла на конференции, было «Ну, сейчас мы работаем в пяти губерниях и трех республиках». Это звучало грандиозно, но я случайно ворвался на конференцию, которую он проводил с Хаскеллом, и я слышал, как Хаскелл говорил, что существуют определенные пределы для завоевания этих новых миров, и ему было бы неудобно некоторое время ездить во Владивосток к Беллу, если возникнет такая необходимость в нем.

У Хаскелла был нюх, особенно чувствительный к запаху чванства, и, возможно, он уже время от времени улавливал запахи из ежемесячных отчетов и корреспонденции Белла, которые кое-где указывают на слабость к самовосхвалению: «Я не думаю, что кто-либо из нас, американцев, действительно может сказать, как нам удалось довести работу до конца».

Эллингстон был склонен думать о Белле просто как об очередном ноющем руководителе, одержимом важностью собственного шоу, и некоторые его достижения остались неоцененными в Москве. Однако это мнение полностью изменилось, когда летом 1922 года Эллингстон отправился за пределы долины в башкирские земли. Когда он вернулся к относительной цивилизации в Москве, он написал взволнованное письмо Фишеру в Нью-Йорк, в котором сообщил, что нашел эпопею облегчения для истории АРА: Белл был не кем иным, как «гением».

Вы не представляете, какую великолепную работу проделал полковник там, на краю Сибири, и какие огромные препятствия, человеческие и прочие, ему пришлось преодолеть. Как я уже сказал, он гений, и я надеюсь сделать что-нибудь, чтобы этот факт стал известен до того, как я закончу. Я путешествовал, ел, спал и пил с ним в течение двух недель и наблюдал за его работой, и я думаю, что за это время я собрал достаточно материала, чтобы отдать ему должное.

Фишер мог вообразить, что Белл жил среди обезьян, но затем Эллингстон становится более конкретным: «Его выдающейся чертой, конечно, является его талант разбираться в людях и обращаться с ними, необычайная доброта и человечность его суждений в сочетании с его непоколебимой твердолобостью в вопросах бизнеса». Это звучит как описание образцового администратора американской помощи.

Есть один фактор, который, возможно, принес Беллу значительное преимущество в его роли, хотя никто не задокументировал это: в свои сорок восемь лет он был старейшим районным надзирателем по крайней мере на десять лет и на двадцать лет старше среднего подающего. Работая в культурах, где возраст заслуживал уважения, годы Белла, вероятно, давали ему право на определенную степень автоматической власти, которой не обладают мальчики из АРА. В остальном секрет его техники неуловим. Иногда его дипломатические навыки дополнялись умением держать себя в руках, но никакое количество алкоголя само по себе не могло объяснить тот факт, что Уфа был образцовый послужной список отношений с правительством, даже учитывая, что он имел дело с «кучкой головорезов», как Эллингстон охарактеризовал местные власти.

Уфа никогда не должна жаловаться в штаб-квартиру на отсутствие сотрудничества; на самом деле, Уфа могла бы многому научить штаб-квартиру тому, как добиться сотрудничества. Мадам Каменева официально попросила поблагодарить полковника Белла за его великолепную работу в округе, сказав, что он лучший в России. Он получает все местные деньги, весь транспорт, все остальное, что ему нужно. Они там поклоняются ему и попросили его остаться после того, как АРА уйдет, чтобы помочь им.

Эллингстон думал, что разгадал секрет успеха Белла: «Он не льстит этим людям; он перехитрил их и завоевал своей вежливостью». Как правило, вежливость мало что даст в противостоянии со сателлитами Эйдука, но особый бренд Белла, казалось, произвел странное впечатление, как Эллингстон рассказал Фишеру: «Просто как пример того, что он может сделать с этими Боло, с которыми каждый другой округ в России находится в состоянии войны по самую рукоятку, позвольте мне рассказать вам историю Карклина». Карклин был человеком Эйдука в Самаре, «закоренелым коммунистом, который ведет в Самарском районе собачью жизнь — как вы, кстати, знаете».

В феврале 1922 года, когда Белл готовился отправиться в Москву, чтобы лично обратиться с просьбой об увеличении ассигнований, усилении персонала и так далее, он, естественно, пожелал избежать поездки в вагоне третьего класса «чистилище» и заполучить столь желанный и вечно ускользающий частный вагон. Беллу удалось выехать из Уфы таким образом, но поскольку конкретный вагон принадлежал железной дороге Уфа-Урал, ему не разрешили выехать на нем за пределы Самары. Задача состояла в том, чтобы найти преемника в пути.

В Самаре ребята сказали полковнику, чтобы он не тратил время на Карклина, который совсем недавно реквизировал их личную машину, но Белл был непреклонен. Элперин продолжает повествование в своей сочной английской прозе: «Чтобы понять, что произошло, нужно понять, что полковник Белл — мастер обращения с людьми, что его личность становится в высшей степени обаятельной благодаря настоящей искренности его сердечности». Обратившись к Карклину, Белл сотворил свое волшебство, в результате чего этот закоренелый коммунист сразу же предоставил в его распоряжение «лучший частный автомобиль в регионе».

Так Белл в относительной роскоши добрался до Москвы, где сразу же столкнулся с более серьезной проблемой, когда один из помощников Эйдука, не в силах сдержаться, реквизировал машину. Люди помельче, возможно, и были напуганы крупными бандитами в большом городе, но Белл был бесстрашен. Сначала он обратился с настоятельным призывом к начальнику транспортной службы АРА Чарльзу Гаскиллу: «Они забрали мою машину, Гаскилл, и она нужна мне, чтобы вернуться в Уфу. Я загружен припасами, которые не могу доверить багажному вагону, помимо моих личных вещей. Бог знает, какое жилье я получу без личного автомобиля и когда. Мне нужна эта машина».

Гаскилл развел руками, и Белл поднялся по служебной лестнице к начальнику штаба Лонергану, который разрешил ему обратиться к Эйдуку лично. Возможно, Лонерган испытывал дьявольское наслаждение, расчищая путь для этой встречи, возможно, полагая, что, когда Эйдук покончит с ним, красноречивый мужчина из Уфы, курящий трубку, будет лучше понимать породу боло, с которой столкнулись московские вожди. Белл привел с собой Гаскилла, который вместе с Элперином наблюдал, как мастер-укротитель людей зачаровал вождя Боло, заставляя его вести себя как зачарованный. «Эйдук сказал, что это возмутительно, заявил, что он ничего об этом не знал, снял телефонную трубку и позвонил своему человеку в участке, который забрал машину, сообщил ему, что, если он когда-либо еще сделает подобное, он будет передан Чекке навсегда, и приказал ему немедленно вернуть машину полковника Белла».

К этому времени Эльперин привык к тому, что полковник добивается своего, и не был удивлен таким исходом, в то время как «Гаскилл последовал за полковником из кабинета Эйдука ошеломленный».

Возможно, Белл и Эльперин тихо посмеялись над выражением лица Гаскилла, когда они ехали на своей роскошной машине обратно в Уфу, где пользовались ею еще шесть месяцев. Эллингстон написал о выступлении полковника: «Он бодал льва».

Репортерам и публицистам АРА не составило труда найти местный колорит в Уфе, настолько велико было этническое и религиозное разнообразие среди жителей города. Прилагательное «живописный», вероятно, чаще применялось к жителям этого района, чем к любому другому. Читая статьи в американских газетах, никто бы не догадался, что королевство Белла населено в основном этническими русскими. Наибольшее внимание привлекли нерусские народы — башкиры, татары, киргизы, чуваши, мордва, мещеряки и другие — с их более чуждыми физическими особенностями, языком, одеждой и обычаями.

Уфа была штаб-квартирой четырнадцати миллионов мусульман России, представители которых собрались там летом 1922 года, чтобы обсудить пути достижения более тесного единства всех советских граждан мусульманского вероисповедания и выбрать нового муфтия, который будет направлять их в этом начинании.

«Когда говорит Пророк, горы сдвигаются, и весь Восток слушает» — таковы начальные слова пресс-релиза АРА об этом знаменательном собрании, хотя в данном случае пророком, о котором идет речь, был не полковник Белл. Белл. Однако его пригласили присутствовать на слушаниях, что сделало его, если верить Дюранти, «единственным иностранцем и единственным немусульманином, столь почитаемым в русской или татарской истории со времен Чингисхана и Тамерлана до сегодняшнего дня». Есть фотографии Белла в тюбетейке, позирующего среди мужчин азиатского вида в восточной одежде, которые, возможно, были сделаны по этому случаю. Собрание религиозных деятелей, доставленное с благодарностью ему от имени всех мусульман России.

Отчет АРА сопровождался фотографией нового духовного лидера Кираэддина бен Факреддина, изображенного сидящим среди двадцати девяти мусульманских лидеров в присутствии одного из семи оригиналов Корана, которые, как говорят, были начертаны священной кровью первого преемника самого Мухаммеда. «Это одна из немногих существующих фотографий Корана». Здесь Дюранти приписывает Беллу еще одно открытие: «Никогда прежде глаза неверных не смотрели на эту священную реликвию; но по просьбе полковника Белла мусульманские священнослужители вынесли ее на открытый воздух для молодого Трейнхэма, официального представителя АРА фотограф, чтобы сфотографировать это, пока их святые мужи переворачивали его священные страницы».

Фактически Дюранти предположил два события, совершенно разных по времени. Белла почти наверняка пригласили изучить Коран в июне, но Келли обратил на него свой неверующий взор примерно четырьмя месяцами ранее. Конечно, Келли писал о своем опыте, поэтому мы с удовольствием наблюдаем, как выпускник Пулитцеровской школы журналистики опустошает репортаж Дюранти «Замок из песка».

В среду вечером, 15 февраля, когда Белл находился в Москве, а Келли исполнял обязанности окружного инспектора, в город прибыли рекламщик АРА Уильям Гарнер и Трейнхэм. В четверг утром Келли сопровождала их по городу, посещая кухни, больницы и детские дома. «Они искали местный колорит и, я думаю, нашли его. Один бедняга упал к их ногам, и его пришлось отвезти в больницу на нашем «Форде». Позже мы проехали мимо двух замороженных трупов в санях. Достопримечательности в доме для беженцев были слишком велики для фотографа. Он сбежал из здания.

«Ну, во всяком случае, они видели худшее и получили несколько снимков, включая один, на котором я разговариваю с колоритным советским чиновником».

Пятница была еще интереснее:

Около полудня офис АРА посетила делегация из трех татарских священников в церковных одеждах. У них было неизбежное прошение, относительно содержания которого я все еще в неведении. Сопровождающая речь была переведена с татарского на русский и немецкий, но дальше этого дело не пошло. Трейнам, киноман, ворвался в офис и сразу приступил к работе. Священников, Хофстру и меня снимали в интерьерах. Стремясь получить больше снимков, мы с Трейнамом последовали за ними до их дома и провели весь день, делая снимки, как фотоснимки, так и фильмы. В одном из них мы с Бэрдом были засняты встречающимися и обменивающимися оскорблениями с муфтием на его заднем дворе. У этих священников есть почитаемый Коран, написанный, я полагаю, около 1300 лет назад. Мы вынесли это на улицу, на снег, и засняли, как они это читают.

Эта сцена вошла в финальную версию фильма «АРА с двумя барабанами». На ней действительно изображена Келли с друзьями на снегу. Священники стоят перед открытой стеклянной витриной, содержащей Коран; они застенчиво переворачивают страницы и читают из него, один проводит пальцами по священным кровавым письменам, все время подставляя древний священный документ солнечному свету и влаге. Это сцена из кошмара архивариуса.

Название гласит: «Мусульманские священники татарской расы. АРА распределяет помощь вне зависимости от расы, политики или вероисповедания», и мы видим, как трое религиозных мужчин неубедительно ведут светскую беседу. На самом деле, в готовом фильме этому эпизоду предшествует еще один визуально впечатляющий, снятый неделю спустя, также с Келли в главной роли:

Сегодня утром я снова позировал для фильмов. Блэнди организовал сцену с участием примерно пятидесяти русских священников в качестве актеров. Когда сцена была готова, я отошел от своего стола достаточно надолго, чтобы выйти во двор и быть «застреленным», раздавая денежные переводы и разговаривая со священниками. На самом деле они получили свою часть еды, купленной русским духовенством в Америке несколько дней назад, и вернулись сегодня специально для того, чтобы позировать в кино.

Со своими длинными бородами, в черных одеждах и шапках эти стареющие православные святые кажутся олицетворением старой России. Они, безусловно, ничем не уступают своим мусульманским коллегам в живописности. Примечательно то, что две сцены были сняты в одном городе. Если бы не преемственность, обеспечиваемая снежным пейзажем и внешностью Келли, они казались бы собранными воедино из разных миров.

Келли нравилось играть рабочего судоремонтного завода в фильмах Трейнхэма, но он никогда не мог раствориться в своей роли. Большая часть его оставалась в зале, изучая свои собственные и чужие выступления скептическим взглядом закоренелого критика. Он никогда бы не отнесся к себе так серьезно, как Белл, который, казалось, владел своей ролью. В остальном эти две личности были принципиально разными: Белл выявлял лучшее в людях и подталкивал всех, даже подозреваемых в предательстве и саботаже, вместе с собой к цели; Келли, с его циничным взглядом на человеческую природу, был идеальным адъютантом мягкосердечного полковника, которого он однажды описал как типичного из тех «добродушных людей, которые не любят делать кому-либо выговор».

Хотя Келли по-своему самодовольно упивался своим статусом спасителя из Америки, он не стремился возглавить свой собственный округ. Другие американцы Уфы — Хофстра, Ховард и Вердон — стремились к этому званию и достигли его, но не Келли. Он подписал контракт с миссией, решив пробыть в России всего шесть месяцев. В мае 1922 года округ все еще расширялся, впереди по-прежнему стояла огромная работа, но он уже подумывал о том, чтобы поднять ставки и вернуться к карьере в рекламе и паблисити, и рассказал Беллу о своих намерениях. «Конечно, как я и ожидал, он не согласится с моими разговорами об уходе в июне. Как он выразился: «Мы совсем одни, Кей, и работа должна быть выполнена».

Замена сотрудника АРА в любом районе была делом непростым. Задачи даже обычного подающего были настолько сложными, что на обучение новичка — по крайней мере, на то, чтобы делать это должным образом в Уфе — уходило два-три месяца. Но Келли не была обычным работником по оказанию помощи. В письмах, написанных московскому и нью-йоркскому руководителям после ухода Келли, Белл использовал превосходные степени, называя его «выдающимся специалистом» с «замечательными способностями», «самым способным молодым человеком», который проделал «блестящую работу»; он был «во всех отношениях самым умным молодым человеком, которого я когда-либо знал, и, безусловно, проделал здесь большую работу»; «он спас мне жизнь».

Итак, у Белла были веские причины попытаться убедить своего исполнительного помощника передумать и остаться, и он, должно быть, приложил к этому все свои немалые силы убеждения, потому что Келли намекает, что он, возможно, колебался: «Я обдумал это, а затем торжественно сказал ему, что я должен уехать отсюда не позднее 20 июня (через шесть месяцев со дня моего въезда в Россию) и что он должен настаивать на замене в Москве». Пару недель спустя, 20 мая, его тон становится уверенным, поскольку он видит близкий конец: «20 июня я сложу инструменты и повернусь лицом к Западу». В тот же день он написал Хаскеллу заявление об отставке, объяснив, что он «заключил контракт», что он «связан предварительным обязательством» и что он решил покинуть Россию «через шесть месяцев с того дня, как я вылез из товарного вагона в московских дворах».

Келли сказал Хаскеллу, что Белл понял его решение, несмотря на двадцатилетнюю разницу в их возрасте. Белл, возможно, и понял это, но он не мог идентифицировать себя с темпераментом, стоящим за этим. Келли в возрасте двадцати шести лет думал о карьере, в то время как Белл в сорок восемь лет ее нашел. Он, должно быть, чувствовал, что не может быть более высокой цели, чем эта ответственность за благосостояние более миллиона человек. Он достиг своей личной вершины. Его воодушевляли не бриллианты на уфимских холмах и не обожание уфимских масс, а удовлетворение от того, что его шоу закончилось.

Шоу продолжалось без Келли, и, как и в других округах, после сбора урожая 1922 года Уфимская миссия занялась «восстановительными» мероприятиями. В похвале Дюранти Bell этот конкретный этап был отмечен с особой похвалой, и различные отчеты о деятельности округа ясно показывают, что американские изгнанники в Уфе особенно гордились своим постфаминным предприятием.

Одним населенным пунктом, который хорошо зарекомендовал себя, был город-завод Белорецк в башкирском кантоне Тамань-Катайский, металлургический завод, где во время войны шестнадцать тысяч человек были заняты производством снарядов для царской армии. С тех пор завод был преобразован в производство декоративных мечей, дамасских металлических изделий и тому подобного, но в условиях НЭПа «утони или выплыви» городу грозила опасность разорения. Белл поддерживал дела на плаву с помощью поставок продовольствия АРА, и весной 1923 года, чтобы создать рабочие места, он предоставил зерно для поддержки строительства узкоколейной железной дороги, которая должна была покрыть двадцать верст между фабрикой и угольными и железными рудниками в Лапиштинском. Почему им не удалось построить такую артерию в прежние времена, неясно.

В городе Златоуст компания Bell организовала трудоустройство 2142 беженцев для участия в различных проектах по уборке и строительству в обмен на однократное питание в день на обычных кухнях или в передвижных «военных» кухнях, когда место работы находилось за городом. Таким образом было построено 270 автомобильных мостов и 160 отремонтировано, было построено девяносто четыре питьевых фонтанчика и полностью восстановлены две большие школы. Кульминацией этого предприятия стало строительство дренажного канала длиной почти восемьсот метров и шириной и глубиной один и три четверти метра. Кажется, что такой канал обсуждался более семидесяти лет, но только чрезвычайные обстоятельства, связанные с оказанием помощи голодающим в Америке, смогли воплотить эту идею в жизнь.

Белл также упоминает о возобновлении работы уфимского стекольного завода с пятьюстами рабочими и ремонте городских больниц. Дюранти приписывает ему строительство двух понтонных мостов через реку Белая.

В своего рода прощальной статье для АРА московский большевик, опубликованной в «Правде» 11 июля 1923 года, заявил, что рабочие Урала сердечно поблагодарили мистера Белла, «который активно помогал безработным и, похоже, вопреки указаниям АРА, внес свой вклад в снабжение продовольствием и эксплуатацию двух заводов».

«Правда» инстинктивно была зациклена на пролетариате, тогда как мысленный взор Дюранти видел однородную массу полудиких туземцев: «Башкиры не могли понять, зачем Белл это сделал? Поэтому они предложили ему концессии — золотые рудники Соломоновых гор, месторождения платины, которые когда-то производили сотни тонн в год. Полковник Белл отказался, и постепенно они начали понимать этого странного американца, который любил свою работу ради нее самой».

4 мая 1923 года Джеймс Э. Ласаль написал отчет о своей недавней инспекционной поездке по Челябинской и Екатеринбургской губерниям: «В каждом посещенном месте наводились справки о полковнике БЕЛЛЕ, о том, когда он собирается провести с ними несколько дней на охоте и т. д. Наша работа облегчается за счет кол. Колокол и теперь все, что нам нужно сделать, это высказать, что она желает кол. И они сразу же сделают все возможное для Ара. Нам должно достаться очень мало заслуг, если таковые вообще имеются».

Беллу, очевидно, нравилось, когда к нему обращались русским словом «полковник»: личную записку Эллингстону он подписал просто «Полковник». Ближе к концу ему были присвоены и другие титулы, в том числе почетный мэр Уфы, почетный председатель городского совета Уфы и пожизненный почетный член Добровольной пожарной охраны города Миасс. Это последнее было присуждено в знак благодарности за пожертвование медикаментов АРА, которые позволили пожарным из Миасса продолжать подвергать себя опасности. Примерно в то же время город пережил «шквал волнения», вызванный открытием залежей золота под городскими улицами во время кампании по реконструкции. Это не было редкостью в Миассе, городке у подножия знаменитой богатой горы Ильмень. Тем не менее, публицист АРА утверждал, что этого было «достаточно, чтобы поднять шум в обществе»; затем, чтобы «завершить кульминацию», последовало приглашение Белла присоединиться к пожарной службе. «Миасс сейчас работает на улицах в лихорадочном ожидании извлечения оттуда достаточного количества золота, чтобы платить налоги в течение следующих десяти столетий, и между этим и АРА местные жители много разговаривают».

Почести и восхваления посыпались на заключительном этапе, и, по словам Белла, «Наши последние три дня в Уфе были просто чередой банкетов и прощаний». Среди подарков, преподнесенных Полковнику, были золотые часы с красивой гравировкой, сундук с драгоценными камнями и металлами с Урала, шали местной работы, ковры и гобелены с выгравированным на ткани именем Белла, золотые и серебряные украшения, пергаменты с надписями «Дань уважения», коробки с полными наборами изделий местной промышленности и альбомы фотографий уфимских операций.

«В день нашего отъезда они даже привели в дом шестерых молодых волков», — цитируют слова Белла. «У наших сотрудников был некоторый опыт общения с волками и медведями, поэтому мы вежливо, но твердо отказались от этого подарка».

Говорили, что Белл больше всего ценил то, что искусно написанный автор рекламы АРА назвал «исконно башкирским костюмом», с большой церемонией подаренным ему башкирским вождем. Этот костюм синего и красного цветов с золотой вышивкой является знаком отличия среди башкир и вручается только тем, кого этот колоритный народ желает почтить. В прежние времена им награждали почти так же, как высокой наградой награждают за великую проделанную работу или выигранную битву». В данном случае это служило и тому, и другому.

Естественно, прощающиеся хотели знать, вернется ли их бледнолицый герой, и, естественно, ответ должен был быть в какой-то форме утвердительным: «Полковник Белл полон решимости вернуться в Уфу в ближайшем будущем, чтобы оказать свои услуги этим необычным людям, которых он научился очень любить за те два года, что прожил среди них». Действительно, его голос звучит решительно:

Я чувствую себя частью их. Я прожила с ними самый тяжелый период страданий и лишений, который они когда-либо переживали. Я побывал в каждом уголке их республики, спал под их крышами, преломлял их хлеб и слушал их рассказы о горе и счастье. Они ухаживали за мной во время тифа. Я чувствую себя частью их нового существования, и поскольку они хотят, чтобы я вернулся и помог им, я полон решимости сделать это.

Дюранти говорит, что если бы Соединенные Штаты когда-либо признали Советскую Россию и Башкирской республике разрешили бы присутствие иностранного представителя — перспектива, на которую местные вожди все еще надеялись в начале 1920-х годов, — башкиры, несомненно, потребовали бы, чтобы Белл представлял их интересы в Вашингтоне.

Некоторые книги, посвященные Беллу и Ufa Americans, оказались в ящиках с рукописями коллекций АРА в Стэнфорде и в Западном отделении. Среди материалов Стэнфорда есть документ совсем другого рода, письмо от 26 октября 1921 года миссис Эвелин Белл из Бруклина, Нью-Йорк, Герберту Гуверу. Миссис Белл прочитала в газетах, что ее муж или бывший муж находился в России, выполняя «спасательную» работу. Она сочла эту ситуацию любопытной, поскольку:

Он совершенно не выполнил свое соглашение внести свой вклад в мою поддержку. Прошлой зимой я была вынуждена обратиться в Суд по семейным отношениям за помощью, и ему было предписано производить мне ежемесячные выплаты. Эти выплаты не производились. В то время я отказалась от страхового полиса на его жизнь, по которому я выплачивала страховые взносы, и он забрал половину полученных наличных, заявив, что нуждается.

Она утверждала, что его бизнес, который не указан в его личном деле, был чрезвычайно прибыльным с начала мировой войны, пока он не попал в Кэмп Уодсворт, и что армия хорошо ему платила. В течение нескольких месяцев она искала работу, но ей не хватало подготовки и опыта, чтобы получить ее. Она заложила все ценное, что у нее было, и была на грани срыва: «Не имея средств для привлечения юридической помощи, я полагаюсь на ваше чувство справедливости, чтобы убедиться, что я получу некоторое облегчение от своего нынешнего состояния».

Конечно, это обращение так и не попало на стол Гувера. На запрос ответили из штаб-квартиры в Нью-Йорке, пообещав миссис Белл провести расследование, но сообщив ей, что у ее мужа есть солидное справочное досье, включая письма военного министра и «многих других выдающихся людей». Неясно, продолжался ли этот вопрос дальше.

Возможно, больше нечего сказать по этому поводу, или, может быть, то, что сказано так мало, говорит слишком о многом, поскольку сторона полковника в этой истории неизвестна. Но интересно учесть, что для человека, который спас башкир от вымирания и отказался от копей Соломона, благотворительность, возможно, началась только на краю Сибири.

ГЛАВА 33. С КОЛОКОЛЬНОЙ БАШНИ

Среди документации о приключениях Белла в Бололэнде есть сцена, о которой вспоминает Эльперин, которая произошла во время одного из рейсов полковника между Уфой и Стерлитамаком осенью 1921 года. Группа остановилась на передышку в деревне по пути следования. Большинству спасателей от АРА в округах доводилось посещать такие дома в деревнях, что давало им возможность из первых рук взглянуть на домашнюю жизнь крестьян и задать вопросы своим ближайшим бенефициарам о серьезности голода. Эльперин отметил, что для большинства крестьян региона ситуация была отчаянной. Приближалась зима, и большинство выживало на заменителях пищи — траве, листьях, ветках, коре и других, еще менее аппетитных, импровизациях. Однако паники не было. «Крестьяне были флегматичны и смирились со своей судьбой».

«Что вы думаете о своем положении?» — спросил полковник одного старого крестьянина.

«Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что при Николае (царе) у нас было все, что мы хотели съесть. Теперь у нас ничего нет».

«Ну и что ты собираешься с этим делать?»

«Я ожидаю, что мы умрем», — последовал невозмутимый ответ.

Американским работникам гуманитарной помощи пришлось привыкать к непривычным установкам и поведению, пока они находились в Советской России, но им так и не удалось примириться с обреченностью на смерть, с которой они сталкивались на каждом шагу во время голода 1921-22 годов. Люди АРА пришли, чтобы сразиться с голодом, и они ожидали, что его жертвы, насколько это возможно, присоединятся к борьбе за свое спасение. Вместо этого они обнаружили, что огромное количество крестьян, которые недавно видели, как их посевы были уничтожены засухой или горели на полях, как исчезал их домашний скот, как их семьи умирали от голода и болезней, — эти крестьяне вели себя так, как будто их судьба теперь полностью находилась в их руках.

Этот фатализм был присущ не только сельской местности, он проявлялся и среди горожан. Для американских спасателей это было сначала предметом крайнего любопытства, а позже разочарования, даже раздражения. Степень, в которой оно использовало их, становится очевидной из распространенности темы в их дневниках, письмах и отчетах.

В самом начале АРА приветствовала свидетельства вялости и пассивности широких масс. Одним из самых больших опасений было то, что обезумевшие от голода толпы возьмут штурмом американские продовольственные поезда и нападут на работников гуманитарной помощи. Реальность была такова, что жертвы, даже находясь в безопасности в большом количестве, не предпринимали попыток спастись, насильно завладевая едой, находившейся среди них. Тем не менее, даже первоначальное облегчение от такого поведения было смешано с чувством озадаченности.

Флойд Гиббонс из Chicago Tribune довел это странное поведение до сведения своих читателей. В неназванном городке на Волге, там, у кромки воды, примерно в двухстах футах от группы из нескольких сотен голодающих крестьян, собралось меньшее количество «более удачливых крестьян», продававших хлеб, масло, яйца, дыни, помидоры и одного жареного цыпленка. Они сделали это без видимого беспокойства по поводу того, что на это смотрят менее удачливые.

Неподалеку Гиббонс прошел мимо одинокого солдата, охранявшего холм неопределенного вида, прикрытый брезентом. На запрос ему ответили, что в нем хранится 17 000 пудов, или 680 000 фунтов, семян для следующего урожая. «И эти люди умирают здесь, так и не поев — один солдат-одиночка, конечно, не смог бы удержать 400 голодных людей вдали от еды в пределах их досягаемости — почему они не поторопились с этим?» он спросил местного чиновника. «Вы не знаете Россию», — последовал ответ. «Семена для урожая следующего года священны». По словам его коллеги из Tribune Селдеса, затем Гиббонс подошел к голодающим крестьянам и спросил их, почему они не бросились на охрану и не попытались спастись сами, «но, хотя они понимали его, никто не бросил бы вызов властям. Мистер Гиббонс подумал, что они вели себя не так, как поступили бы настоящие американцы».

Грегг и Шафрот, одними из первых бойцов АРА, вошедших в долину Волги, быстро успокоили московскую штаб-квартиру по поводу слухов о насилии толпы. Грегг писал из Казани 6 сентября: «Отношение крестьян — это смирение с ситуацией и смерть, если это необходимо, они полностью готовы встретить этот голод… Они все еще надеются на помощь со стороны правительства и в настоящее время не проявляют склонности к бунтам или массовым перемещениям по городам в поисках пищи».

Две недели спустя Шафрот написал из Самары, что статьи американских газет были «чушью»: крестьяне были «слишком слабы, чтобы прийти в ярость… Их отношение в основном — это смирение с тем, что уготовила им судьба, и смерть, если это необходимо».

Десятки тысяч беженцев, спасающихся от голода, также вели себя не так, как ожидалось. Келлог был ошеломлен признаками их пассивности. Как он записал в своем дневнике в сентябре 1921 года, они казались лунатизмом: «Картофельные грядки вдоль железной дороги — открытые, незащищенные — у беженцев, которые идут вдоль железнодорожной линии, они перед глазами — они идут почти сквозь них — переходят с места на место в поисках еды, и они не прикасаются к этой картошке!! На одном участке в нескольких милях от любого города и далеко от хижины владельца я видел только 3 (из 300) вскопанных холма и собранную картошку».

Проходили недели; ситуация ухудшалась; ряды голодающих пополнялись. И все же этот странный самоконтроль возобладал, как сообщал Спратт из Казани 28 февраля 1922 года: «Любопытная фаза нынешней катастрофы проявляется в абсолютном отсутствии паники в этом районе. Тема обсуждается повсюду спокойно и бесстрастно, и тот факт, что очевидно, что лишь небольшой процент населения может выжить, принимается со стоицизмом, который вызывает жалость».

Также в Казани Чайлдс наблюдал то же явление, хотя обычно он рассматривал его через другую призму. Поведение, которое другие считали жалким, он рассматривал как свидетельство «героизма» «русского народа». Он проехал сотни миль по району, обычно с припасами гуманитарной помощи на буксире, но нигде голодающие не пытались отобрать у АРА еду или причинить ему вред. «Покорность судьбе была их самой поразительной чертой. В других странах при аналогичных обстоятельствах я бы рисковал, что мне перережут горло».

Более того, Чайлдс говорит, что ни в одной из охваченных голодом деревень, которые он посетил, его ни разу не просили еды; никто не просил милостыню. Это кажется невероятным. Как бы то ни было, Чайлдс приписал смирение и пассивность, свидетелями которых он был, не влиянию травмирующих событий недавней российской истории или последствиям голода, а «расовым» особенностям русских или, в более широком смысле, славян. В городе Богородске в октябре 1921 года с пристани он наблюдает, как беженцы роют неглубокие могилы в грязи. Рядом находятся продукты АРА и один охранник с пистолетом, который, по его мнению, не будет стрелять и имеет лишь символическое значение. Даже это кажется ненужным, потому что умирающие готовятся к смерти. «И каждый день они с тоской смотрят на еду, которая так аккуратно сложена рядом с ними, но не делают никаких движений, кроме как набожно крестятся и покрепче цепляются за фаталистические тени и концепции жизни, укоренившиеся за долгие века в славянской природе». Чайлдс знал, что татары, составлявшие значительное меньшинство населения округа, не были славянами, но он, должно быть, предполагал, что русские и нерусские на этой земле эволюционировали в одних и тех же условиях.

Келли также считал само собой разумеющимся, что пассивное поведение, свидетелем которого он был, не было результатом революции и ее катастрофических последствий, а было неотъемлемой чертой народа. Он изложил это в статье, которую написал после возвращения в Штаты в New York Evening Post от 5 октября 1922 года, в которой проинформировал американцев:

Большевики дали России название насилию. И все же нет более мирных, безобидных людей, чем крестьяне, которые составляют девять десятых населения. Сами умирающие от голода, они безропотно стояли и смотрели, как другие едят. Я никогда не видел и не слышал о голодных бунтах или демонстрациях в российских городах. Безропотно они несли свою участь, мало рассуждая о причинах своего тяжелого положения и не испытывая ни на кого большой обиды. Но все, с кем я разговаривал, вспоминали, что «при царе времена были лучше».

Конечно, Келли не было рядом несколькими годами ранее, когда голодные бунты и другие восстания с участием тех же самых «мирных, безобидных» крестьян помогли положить конец старым добрым временам при царе. И 1917 год вряд ли был первым подобным случаем.

Более авторитетным специалистом по поведению крестьян был Питирим Сорокин, российский социолог, который после изгнания из России в 1922 году переехал в Соединенные Штаты и основал кафедру социологии в Гарварде. Перед своим отъездом он завершил научное исследование о голоде, которое было подготовлено к публикации, а затем закрыто. В нем он утверждает, что основной причиной беспорядков, бунтов и восстаний в российской истории, восходящей к древним временам, был голод. В ранний современный период Смутное время уходило корнями в «катастрофические неурожаи» в 1601 и 1602 годах. Периодическое массовое насилие до конца семнадцатого века было связано с голодом, включая великое крестьянское восстание под предводительством Стеньки Разина. Сорокин ссылается на историков Платонова и Соловьева, утверждающих, что эпизод с Разиным имел «питательную основу», что «дефицит калорий сыграл свою роль».

Позже, при Екатерине Великой, неурожаи произошли в 1766, 1772, 1774, 1776, 1783, 1784, 1785, 1787, и 1788 год — все они сопровождались беспорядками и восстаниями различного масштаба, самым масштабным из которых было восстание Пугачева, достигшее своего пика во время осеннего голода 1774 года.

Сорокин рассматривает неурожай как главную причину революции 1905 года; «фактор голода также лежал в основе революции 1917 года»; и позже голод стал критическим фактором в феврале-марте 1921 года, когда рабочие и крестьяне перешли к массовому насилию против советской власти и восстали кронштадтские матросы.

Итак, история показывает, что русские, особенно русские крестьяне, были способны на значительное насилие, столкнувшись с голодом. Но именно в тот момент, о котором писал Сорокин, — через шесть с половиной лет после начала Великой войны и четыре года после падения Романовых, — энергия для восстания иссякла в результате «длительного и жестокого дефицита». Крупномасштабные крестьянские восстания зимой и весной 1920-21 годов — от черноземных губерний до западной Сибири — были своего рода последним вздохом. Когда летом начался Великий голод, ошеломленное население отреагировало апатией, потому что было физически неспособно к активным действиям из-за длительного голода.

Входят американские работники гуманитарной помощи. Видя так много покорных фигур вокруг, эти незнакомцы предположили, что так было всегда. Барринджер был совершенно уверен в этом: «В России было бы возможно облегчение, которого никогда не было бы в Америке при тех же условиях. В условиях, когда миллионы людей голодали, когда мешок муки означал жизнь для него самого и всех тех, кто ему дорог, наши продовольственные поезда АРА курсировали по России, через деревни, с поразительно малой травлей.

«Грубая пассивная гонка, которая была дисциплинирована, — единственная причина».

«Русский народ, всегда терпеливый, умирает тихо, но он умирает». Так писал Дюранти, который воочию наблюдал «отчаянный фатализм» самарских крестьян, их «удивительную покорность и безропотность». Он также предположил, что объяснение такого поведения кроется в русском национальном характере, а именно, в фатализме «этой монгольской расы». Тем не менее, он учел последствия массового голода, который привел к «степени безнадежного принятия жестокости судьбы, с которой вряд ли можно сравниться даже в этой России, где пассивное страдание является таким универсальным правилом». Таким образом, голодомор усилил врожденную черту русского характера.

В одном месте Дюранти описал крестьян как «беспомощных, как овцы». В другом месте он писал: «Подобно скоту в засуху, они апатично ждали смерти». Аналогии из животного мира были довольно распространены. Среди документов АРА есть отчет, написанный американцем, идентифицируемым только как «N», который замечает о русском крестьянине: «Он смотрит с каким-то бычьим любопытством, приспосабливаясь к ветру, задаваясь вопросом, что он сделал, чтобы обстоятельства сложились так неблагоприятно. Он, скорее всего, винит в произошедшем самого себя, чем ищет причину в себе». Хотя в другом месте того же отчета говорится, что те же крестьяне «в высшей степени наделены лошадиным чутьем».

Губернатор Гудрич был мгновенно очарован повадками этих крестьян. Как индеец, он считал себя в некотором роде прирожденным экспертом в вопросах ведения сельского хозяйства, хотя в вопросах голода был новичком. Его коллеги из АРА удивлялись тому, что голодающие крестьяне не брали еду; Гудрич задавался вопросом, почему те крестьяне, у которых были запасы еды, не делились ею. Осенью 1921 года он приехал в деревню Норга Саратовского района, которую он называл самым богатым поселением в долине Волги. Здесь было достаточно еды, чтобы прокормить всех, но некоторые умирали с голоду. Он написал в своем дневнике, что не понимает этого, «потому что мне казалось, что я поделюсь своей последней корочкой с другим голодным человеком, и мы оба будем жить или умрем вместе». Американцам, которые не были «проникнуты тем определенным явлением, которое мы называем восточным фатализмом», было трудно смириться с тем, как мало русские ценят человеческую жизнь.

Губернатор обратился к группе крестьян, у которых были излишки зерна по крайней мере на четыре месяца, и спросил, почему они позволили своим соседям умереть. Последовало напряженное молчание, пока один из них не осмелился заговорить: «Вы, американцы, живущие в стране изобилия, не понимаете. Ничего не поделаешь, нас всех не прокормить, необходимо, чтобы одни умерли, чтобы другие могли жить». Или, в менее ограниченной формулировке старой русской пословицы, «В Рязани не плачут о неурожае в Пскове».

Год спустя, после еще двух визитов в Советскую Россию, Гудрич считал себя второстепенным авторитетом в области российских крестьян, которых он называл «Истинными коммунистами России» — так называлась его статья, опубликованная в журнале Current History в сентябре 1922 года. Как и длинная вереница иностранных гостей, посещавших Россию до него, он был заинтригован деревенским самоуправлением — коммуной, или миром, — которое он назвал «полностью демократическим органом самоуправления». Русские интеллектуалы девятнадцатого века тратили много энергии на то, чтобы думать, говорить и писать об этом. По всему идеологическому спектру многие видели в ее грубой системе демократии, эгалитаризма и правосудия уникальный институт, который мог бы позволить России избежать капитализма и построить свой собственный особый социальный порядок.

Традиционная крестьянская коммуна принципиально отличалась от советского колхоза или коммуны «коммуна», которую большевики продвигали лишь в предварительном порядке в первые годы революции и которая, как колхоз, преобразовала сельскую местность только позже, при Сталине. Эта советская «коммуна» основывалась на коллективном владении землей, тогда как в традиционной коммуне почва обрабатывалась индивидуально. Крестьянам выделялась земля отдельными, а иногда и многочисленными полосами, при этом общий размер владения определялся количеством «едоков» в семье. Поскольку это было переменное условие, земля подлежала периодическому перераспределению по коллективному решению мир, хотя ко времени Революции эта практика в значительной степени вышла из употребления.

Это было расточительно неэффективное устройство, которое способствовало перенаселению при сохранении примитивных методов производства. После революции 1905 года царское правительство с переменным успехом пыталось сломить власть мира над сельским хозяйством, и ко времени войны менее половины всех крестьянских хозяйств принадлежали коммуне, хотя многим из отколовшихся домовладельцев еще предстояло объединить свои отдельные участки земли в единую ферму.

Несмотря на коллективистские черты крестьянской коммуны, русский крестьянин твердо верил в необходимость возделывать свою землю. Это понравилось Гудричу, чья игра слов, возможно, сбила с толку его американских читателей: «В этом отношении коммунист — строгий индивидуалист». Но это объясняет, почему сталинская «коллективизация» крестьянства в 1929 году — их организация в коллективные хозяйства, где земля должна была обрабатываться сообща, — далеко не соответствовала русскому духу, была нанесена вопреки его сути. Миллионы погибли в сопротивлении.

Что касается мира, общинного собрания, на котором крестьяне решали свои дела, губернатор Гудрич подумал, что это прекрасное учреждение, вроде «городского собрания старой Новой Англии». Его энтузиазм увлек его и вдохновил провести широкие сравнения между крестьянами и «нашими собственными предками». «Я посетил многие из этих коммун; я спал в домах их жителей и ел за их столами. Они простые, добросердечные, честные люди, во многом очень похожие на американских фермеров, и они мне очень нравятся». В письме своему другу президенту Хардингу от 24 марта 1922 года он писал о русских в целом: «Они прекрасные, с открытыми лицами, честные, трудолюбивые люди, и они бы вам понравились, если бы вы могли увидеть их и установить с ними контакт, как это сделал я во время своих двух поездок». Всего две поездки, но, тем не менее, это было самоочевидно: «По сути, русский, как и американец, не милитарист, а человек мира».

В такие моменты он звучит как версия Хрущева в виде плюшевого мишки, разглагольствующего на кукурузных полях Айовы об основных чертах сходства между русскими и американцами — их широкой, открытой натуре, их стремлении к миру — ищущего все, что могло бы перебросить мост через глубокую идеологическую пропасть, пролегшую между двумя странами.

Гудрич не смог принять желаемое за действительное. Принимая во внимание все его наблюдения за Россией, преобладают многочисленные российско-американские контрасты. В своей статье о крестьянах он не забыл жителей Норги и их поведение перед лицом голода: «С истинно восточным фатализмом они принимают это стоически. Голод случался раньше и будет случаться снова. Когда еды не хватает, некоторые члены общин должны погибнуть, чтобы другие могли жить. «Это судьба», — скажут вам эти терпеливые русские, и они не жалуются, потому что некоторые из их соседей, возможно, немного лучше обеспечены едой, чем они».

Здесь он терпимый наблюдатель, но даже губернатор позволял себе личные моменты раздражения, как, например, когда он писал Гуверу: «Трудно понять русский ум и то, как терпеливо они переносят трудности, несправедливость и угнетение, которые могли бы вызвать революцию в нашей собственной стране за двадцать четыре часа». В конце концов, вряд ли это похоже на наших собственных предков.

Гудричу нравилось думать, что он близко узнал этих русских, хотя у него и близко не было выдержки типичного представителя АРА. В качестве специального следователя он совершил пару полетов по сельской местности, чтобы оценить масштабы голода, а затем оказать помощь и доложить об этом Гуверу. В информационном бюллетене выпускников АРА говорилось о «Стремительном прохождении губернатора Дж. Гудрич».

Штатные сотрудники по оказанию помощи были размещены в центре страны на несколько месяцев подряд. У них было гораздо больше времени для наблюдений и созерцания. В обширных письменных источниках, которые они оставили после себя, редко указывается на сходство между русскими крестьянами и американскими фермерами. Эти молодые люди, большинство из которых, как и Гудрич, были полными новичками в российских делах, много рассуждали о русском «характере» или «темпераменте» — более позднее популярное выражение «русская душа» отсутствовало в их лексиконе. Эта тенденция, разделяемая губернатором, понятна. Совсем недавно произошла великая революция, и сейчас свирепствовал великий голод; те, кто прибыл на место происшествия, не могли не задаться вопросом, почему все в России обернулось так трагично. Ему казалось, что ответ кроется в природе людей, особенно в преобладающем социальном классе — крестьянстве.

Образы тьмы и света пронизывают описания крестьян и сельской местности. Во время поездки на санях по Казанскому району в декабре 1921 года Чайлдс встретился с местными комитетами АРА в деревнях, один из которых находился в городе Уматова:

При свете мерцающей масляной лампы они вскоре были в сборе, а вместе с ними и любопытная толпа зевак, старых и молодых, обоего пола. Члены комитета были крепкими, богобоязненными, честного вида крестьянами с темно-коричневой кожей и бородами, которые, казалось, были вымыты из земли. Когда кто-то задал им такой простой вопрос, как, например, как дети были отобраны для получения американской еды, они зажмурились и наморщили лбы, пытаясь найти в уме ответ. На другие вопросы они поднимали свои прямые откровенные взгляды и с невинностью ребенка отвечали: «Товарищ, как можно сказать?» На вопрос о проценте населения, которое могло бы пережить зиму за счет своих нынешних ресурсов, без колебаний был дан ответ: «Не более трех процентов».

Их можно было бы назвать крестьянами Толстого: богобоязненные, простые, невинные, как дети. В 1891 году, на ранней стадии крупнейшего за все время массового голода в России, Толстой гулял среди них в Тульской губернии. Они уже были вынуждены есть лебеду, хотя и с добавлением ржи, которой хватило бы, возможно, еще на месяц. Он спросил их, как до этого дошло:

Последовал мгновенный хор ответов:

«Что вы собираетесь делать? Прошлым летом половина деревни сгорела, как будто корова слизала землю. А этим летом урожая нет, и ситуация становится все хуже и хуже!»

«Но что ты собираешься делать?»

«Как будет угодно Богу. Мы продадим все, что сможем, а потом просто будем жить…».

Но совершенно очевидно, что эти крестьяне не смогут пережить предстоящую зиму, если не предпримут что-нибудь, чтобы помочь себе… Похоже, что вряд ли кто-то из них понимает ситуацию.

В 1921 году разница заключалась в том, что поволжские крестьяне, казалось, понимали, что их ждет впереди.

Фармер Мерфи почувствовал, что ландшафт и климат оказывают решающее влияние на менталитет крестьян. Мерфи обосновался в Москве в 1921 году и совершил свое единственное турне по зоне массового голода поздней осенью, которая в России часто считается зимой. Чтобы понять «задумчивый и мрачный дух народа», писал он по возвращении в столицу, достаточно было побывать в русской деревне зимой.

Я многое повидал в своей недавней поездке, и результатом всегда было ощущение сокращения сердца, удушья. Пейзаж, насколько хватает глаз, покрыт снегом. Ничто не нарушает монотонности этого белого простора и свинцово-серого цвета низко нависших облаков, за исключением редких стай черных и серовато-коричневых ворон, которые только усиливают общий унылый вид. Тишина глубока и не нарушается. Как будто все чувства, кроме зрения, парализованы, и даже оно притуплено. Затем на расстоянии вы замечаете темно-фиолетовое пятно среди белого. Это группа домов или избушек.

Избы обычно располагались группами. Поскольку система крестьянских общин традиционно предусматривала периодическое перераспределение земли, не имело смысла строить свой дом на земле, которую вы могли бы когда-нибудь уступить другому. Таким образом, жилища были сосредоточены в деревнях. Горький не увидел в композиции ничего, что могло бы рекомендовать ее саму: «Бескрайняя равнина, на которой громоздятся деревянные, покрытые соломой деревни, обладает ядовитым свойством, которое опустошает человека и лишает его всех желаний. Если крестьянин выходит за пределы своей деревни, он смотрит в пустоту вокруг себя и через короткое время чувствует, что эта пустота заполнила его душу». Побег невозможен; крестьянин низведен до «ничтожного, маленького человечка, брошенного на эту скучную землю для каторжных работ».

Профессор И. И. Моссолов, историк из Московского университета, в эссе, запрошенном и переведенном на английский АРА, более подробно описал решающее влияние природы на формирование взглядов крестьянина на жизнь:

Примитивная система ведения сельского хозяйства среди нестабильной природы, еще не освоенной человеком, превращает русского крестьянина в беспомощного фаталиста. Не зная, как бороться с морозом и жарой, с засухой и дождем, которые, в свою очередь, могут стать опасностью для упорной работы, которую он выполнял целый год, он пытается спасти дело своих рук смирением и покорностью Природе. Его жизнь ограничена строжайшими традициями, которые передаются от отца к сыну и внуку — только в определенные дни он начинает сеять, вспахивать, косить и собирать урожай; у него нет собственной инициативы, нет способности наилучшим образом использовать природу и приспособить ее к своим потребностям.

Эта робость и психология этого раба — черты, которые природные условия страны запечатлели в его сознании и которые история впоследствии помогла сделать еще более заметными.

Горький допускал, что лето могло быть довольно чудесным, но с приходом осени земля требовала от крестьянина непосильного труда. «Затем наступает суровая, шестимесячная зима, земля покрывается ослепительно белым саваном, гневно и угрожающе бушуют метели, и человек задыхается от бездействия и меланхолии в тесной, грязной избушке. Из всего, что он делает, все, что остается на земле, — это его солома и крытая соломой избушка, которая трижды в жизни каждого поколения сгорает в огне».

На самом деле, во время голода 1921 года случилось так, что, чтобы выжить, крестьян заставляли есть солому, покрывавшую крыши этих изб, оставляя на месте только стены. Таким образом, повторяется плач выжившего: «Я съел свой дом». Мерфи ведет нас внутрь несъеденной избы.

Если снаружи уныло, то внутри обязательно темнее, потому что крошечные окна пропускают лишь немного и без того мутного света, а зимой здесь всего пять или шесть часов в сутки. Долгими вечерами здесь может быть только тусклый свет свечей или маленьких масляных ламп. Таким образом, именно в этих сумерках миллионы крестьян проводят более половины каждого пятилетнего периода своей жизни. Поколения такого рода существования, должно быть, оказали глубокое влияние на характер людей.

Моссолов приписывает долгой, суровой зиме, которая вынудила крестьян на месяцы безделья после изнурительных осенних трудов, ответственность за одну из отличительных черт русского, и не только русского крестьянина, а именно за отсутствие стойкости в вопросах труда. Моссолов ни в коем случае не был первым, кто установил эту связь, и наблюдатели после него увидели бы в практике «штурма» советских рабочих и колхозников — неистовом стремлении ближе к концу каждого месяца достичь плановых производственных показателей, установленных государством, — естественный ритм крестьянской России.

Здесь также было одно из объяснений большого количества праздников в русском календаре: зимой крестьянину было нечем заняться, и ему требовалось какое-то развлечение, чтобы разнообразить повседневную жизнь и скоротать время. Напиток по-своему служил той же цели. В итоге получилась карикатурная версия «идиотизма сельской жизни» Маркса, которая, казалось, сохранялась с небольшими изменениями на протяжении веков. Подумайте о возможностях, которые это открыло для российского историка, специализирующегося на социальной истории средневековья. Ему не нужно было ограничивать свои изыскания изучением письменных источников, он мог заняться чем-то вроде полевых исследований, просто забредя достаточно далеко от железнодорожных путей в крестьянскую темноту. Хотя он рисковал, что на него натравят собак или забьют камнями до смерти.

Горький рассказывает историю, связанную с церемониями, посвященными трехсотлетию династии Романовых, которые начались с царя Михаила в 1613 году. Великий князь Николай Михайлович, автор ряда исторических трудов, стоял рядом с царем Николаем перед толпой крестьян в городе Кострома, расположенном к северо-востоку от Москвы на Волге. Глядя на своих подданных, великий князь сказал царю: «Видишь, они абсолютно такие же, какими были в 17 веке, когда посадили Михаила на трон, те же самые; это плохо, тебе не кажется?»

Кострома была частью более промышленно развитого севера, «потребляющих» провинций, где пустили корни семена капитализма. Крестьяне на севере были более зависимы от кустарной промышленности и в целом были более предприимчивыми, чем крестьяне в «производящем» черноземном регионе на юге. Итак, если история о том, что сказал великий князь, правдива, он слишком сильно преувеличил. Тем не менее, он был прав, когда смотрел в коллективное лицо российской отсталости. Хотя страна добилась значительных успехов на пути модернизации с момента начала индустриализации в 1890-х годах, крестьянская Россия была обширной и устойчивой к переменам. Не было ли какого-нибудь способа ускорить ее развитие?

Мерфи вышел из сумрака избы и заявил, что решение заключается в «большем количестве и улучшении искусственного освещения. Если бы электричество было доступно повсюду или если бы даже хорошие керосиновые лампы были введены во всеобщее пользование, разве этот дополнительный свет не внес бы радости в жизнь людей и со временем не повлиял бы на их характер? Таким образом, экономическое предприятие может придать иное направление умам представителей расы».

Это был приблизительный дух ленинской утопической схемы электрификации сельской местности, которая стала модной в 1920 году, по крайней мере, среди некоторых большевиков в Кремле. Ленин, чей ум сверхурочно работал над способами перепрыгнуть через стадии развития, ухватился за электрическую лампу как за средство проникнуть во тьму крестьянства и, следовательно, во тьму разума. Приход света позволил бы крестьянину отложить бутылку в сторону ради книги со всеми вытекающими отсюда последствиями для распространения грамотности и преодоления отсталости, не говоря уже о новых перспективах, которые это открыло бы для большевистской пропаганды. Дух кампании был передан в увещевательном уравнении Ленина: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны». В то время он думал, что это может произойти через десять лет.

Электрификация оказалась последним утопическим достижением революционного периода. Затем последовали бурные события зимы 1920-21 годов и поворот к реализму в экономической политике. С чисто экономической точки зрения план электрификации теперь считался совершенно непрактичным. Когда начался голод, борьба заключалась в том, чтобы доставить в сельскую местность семена, а не электрические лампочки.

После того, как большевики обманули себя, поверив, что они совершают прыжок над российской отсталостью, обстоятельства привели их в чувство, которые заставили их осознать, что на самом деле их революции грозила опасность быть задушенной российской отсталостью. В конце концов, Россия по-прежнему была в подавляющем большинстве крестьянской страной. «Диктатура пролетариата» была островом в море крестьян — и теперь многие из них были озлобленными крестьянами. Поворотным моментом стал Десятый съезд партии в марте 1921 года, на котором Ленин выступил первым, изложив собравшимся делегатам некоторые неприятные факты о стране, в которой они совершили свою социалистическую революцию:

Взгляните на карту РСФСР. К северу от Вологды, к юго-востоку от Ростова-на-Дону и Саратова, к югу от Оренбурга и Омска, к северу от Томска простираются огромные расстояния, на которых есть место для десятков огромных культурных государств. И на всех этих участках царит патриархальность, самая настоящая дикость. А в крестьянских захолустьях остальной России? Везде, где есть десятки верст проселочных дорог — лучше: десятки верст бездорожья — деревня отделена от железных дорог, то есть от материальных связей с культурой, с капитализмом, с тяжелой промышленностью, с большим городом. Вам не кажется, что и в тех местах преобладают патриархальность, обломовщина, полудикость?

«Обломовщина» — или в однозначно уничижительном русском языке «обломовщина» — это отсылка к Обломову, одноименному главному герою романа Ивана Гончарова 1859 года, который, по словам профессора Рязановского, «проложил себе путь к славе одного из самых незабываемых, а также самых «лишних» героев русской литературы». Вымышленный молодой дворянин стал повсеместным символом инертности и летаргии русского дворянства. Но большевики обнаружили, что избавление от дворянства не избавило Россию от обломовщины. Увы, оказалось, что существовал также особый крестьянский штамм болезни.

Экономист-большевик Преображенский в статье «Правды» от 28 июля 1923 года назвал это «демократической крестьянской обломовщиной? Его источники лежат в отсталости и структуре российского сельского хозяйства, особенно в тех огромных периодах простоя, которые вызваны сезонным бездействием из-за климата. Товарищ Преображенский, познакомьтесь с профессором Моссоловым.

Более того, болезнь распространилась на фабрику, поскольку не было четкой границы между крестьянами и рабочими: каждый русский рабочий был либо сыном, внуком, либо правнуком крепостного крестьянина. У заводской жизни не было времени изменить менталитет тех, кто был изгнан из сельской местности, особенно когда они оставались постоянными посетителями своих родных деревень, в основном во время сбора урожая. Это объясняло дрянные рабочие привычки русского пролетария, отсутствие пунктуальности и общую небрежность со временем. Преображенский считал, что крестьянская обломовщина была в значительной степени преодолена в северных промышленных провинциях, где крестьяне были более «европеизированы» капитализмом. Способ преодолеть это в другом месте, по его мнению, заключался в том, чтобы начать культурную революцию, вести «борьбу против нашего старого национального характера» и создать «новый тип советского человека». На самом деле это примерно история советского эксперимента в течение последующего десятилетия и далее.

В 1921 году не только большевики видели угрозу в господстве крестьянства. Горький расценивал ситуацию как зловещую. Тем летом он сказал приехавшему французскому журналисту:

До сих пор хозяевами были рабочие, но они составляют лишь крошечное меньшинство в нашей стране: их насчитывается самое большее несколько миллионов. Крестьян — легион. В борьбе между двумя классами, которая продолжается с начала революции, крестьяне имеют все шансы выйти победителями.… Городской пролетариат непрерывно сокращался в течение четырех лет… Огромный крестьянский прилив закончится тем, что поглотит все… Крестьянин станет хозяином России, поскольку он олицетворяет цифры, и это будет ужасно для нашего будущего.

Вскоре после произнесения этих слов и вскоре после прибытия АРА Горький покинул Советскую Россию, выбрав жизнь эмигранта в Берлине. Он вернется в Москву до истечения десятилетия, как раз вовремя, чтобы стать свидетелем решения Сталина проблемы «огромного крестьянского прилива». В Берлине в 1922 году он опубликовал печально известную маленькую книжку О русском крестьянине, которая изобилует шокирующими анекдотами, иллюстрирующими дикость русского крестьянина, состояние, которое, как он признался, «всю мою жизнь поражало и мучило меня».

Горький пришел к выводу, что русские по натуре были жестокими людьми; на самом деле «чувство исключительной жестокости» было столь же свойственно русскому характеру, как чувство юмора британцам. Это была не обычная жестокость, а особый бренд, нацеленный на «испытание пределов человеческой выносливости». За столетия он приобрел «дьявольскую утонченность», превосходящую таковую у всех других народов. Чтобы подкрепить эти крайние утверждения, он поднял занавес над ужасной галереей, изображающей «коллективные развлечения в виде человеческих пыток».

В Сибири некоторые крестьяне выкапывают большую яму, в которую опускают пленных красноармейцев головой вперед, затем засыпают яму, оставляя над землей только ноги заключенных по колено — затем по судорогам этих свободных конечностей они определяют, какая жертва продержится дольше всех.

В Тамбове они окружают нескольких коммунистов и с помощью железнодорожных шипов прибивают их левые руки и левые ноги к деревьям на высоте метра от земли, а затем наблюдают за страданиями этих людей, «намеренно неправильно распятых».

Вспарывая живот своему пленнику, они удаляют один конец его тонкой кишки и, прибив ее гвоздями к дереву, гоняют его ударами по кругу, чтобы посмотреть, как из него вылезет кишечник.

Они вырезают из плеча офицера Красной Армии кусок кожи в форме эполета; вместо звезды забивают гвоздь.

Горький отобрал большинство своих примеров из недавнего периода и действительно признал, что мировая война, революция и особенно Гражданская война пошатнули моральные устои России. Для иллюстрации этого он цитирует отчет научной экспедиции на Урал в 1921 году, в котором рассказывается история человека, убившего башкира и забравшего его корову. Теперь мужчина беспокоится, что его могут наказать за кражу коровы; смерть башкирца, однако, его не беспокоит: «это пустяки — человек стоит дешево». Варварство Гражданской войны сделало убийства обычным делом, однако Горький видел в этом всего лишь усиление чего-то, что уже присутствовало в русском характере: «Жестокость форм революции я объясняю необычайной жестокостью русского народа». Что касается вопроса о том, какая сторона, красные или белые, была более жестокой в Гражданской войне, Горький предположил, что, вероятно, они были одинаково жестоки, потому что оба были русскими.

Моссолов был меньшим пессимистом, чем Горький. Он был воодушевлен, отметив, что с 1917 года крестьяне стремились обогатиться, освободившись от коммуны и основав независимые фермы — процесс, который он назвал «новой колонизацией русскими своей собственной страны». Тем не менее, он признал, что это было омрачено поведением, достойным «диких зверей».

Моссолов придавал большое значение влиянию монгольского владычества на Россию в XIII и XIV веках, которое привнесло «много жестокости и дикости в жизнь и обычаи русского народа». Подчеркивая этот исторический этап, Моссолов был в хорошей компании. Существует обширная и давняя литература, как русская, так и нерусская, оспаривающая влияние монгольского владычества на Россию. Для некоторых, особенно для неученых, это послужило универсальным объяснением того, почему русские оказались настолько непохожими на других европейцев, несмотря на усилия Петра Великого по вестернизации: под маской западной культуры они на самом деле «азиаты». Наполеон установил стандарт лаконичности своим часто повторяемым изречением: «Поскребите русского, и вы найдете татарина».

Моссолов не был столь детерминистичен. Он утверждал, что в течение столетий, последовавших за монгольским владычеством, русский крестьянин установил замечательные ценности и обычаи, основанные на патриархальной семье. Он обвинил урбанизацию конца девятнадцатого века в подрыве этих традиций, а на рубеже веков «в русских вновь появился старый примитивный, некультурный хищный зверь». Дела стали особенно плохими после революции 1905 года, когда хулиганство стало безудержным, а мораль пришла в упадок. Большая враждебность была направлена на города, и приезд горожанина в сельскую местность часто служил поводом для «дерзкого озорства», хотя пока еще не в тех порочных формах, которые задокументированы Горьким.

В городах и поселках покрупнее образованные классы отдалились от всей этой дикости. Длительная изоляция позволила им в середине-конце девятнадцатого века придерживаться идеи, что крестьянин обладает определенными исключительными добродетелями. Его близость к земле, относительная изоляция от городской среды, его связи с этим уникальным российским институтом, коммуной, — все это делало его фигурой чисто русской, не испорченной современными, в первую очередь западными, влияниями. «В глазах российской интеллигенции, — свидетельствовал Моссолов, — крестьяне были страдальцами, мучениками, они были носителями высшей истины и высоких моральных идеалов».

Крестьянин, другими словами, как благородный дикарь. Моссолов увидел параллель с тем, как европейцы восемнадцатого и девятнадцатого веков со своего безопасного расстояния «идеализировали жизнь американских дикарей». В Соединенных Штатах именно жители Новой Англии девятнадцатого века облагородили американских индейцев. Это могло произойти, конечно, только после того, как они толкнули локтем и иным образом вытеснили его неблагородного предка на запад. Только тогда они могли позволить себе лицемерно превозносить добродетели индейцев. Только тогда они смогли проникнуться романтическими образами индейских воинов и дев в романах Джеймса Фенимора Купера.

Поселенцы, продвигавшие «цивилизацию» на границе, видели более сложную реальность, некоторые теряли свои скальпы, если не уделяли этому достаточно пристального внимания.

Российские писатели пропагандировали крестьянский миф. Горький был озадачен этим. «Но где же, в конце концов, — спрашивал он в 1922 году, — тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво писала русская литература 19 века?» Он пошел на встречу с этим крестьянином, но вместо этого обнаружил «сурового реалиста и хитрого человека», который умел прикидываться простаком. Правда, ближе к концу девятнадцатого века писатели начали изображать крестьянина с большим реализмом, начиная с рассказов Чехова. Но этого было и близко недостаточно, чтобы подготовить город к отвратительному поведению сельской местности во время революции.

В 1917-18 годах, перед началом гражданской войны, крестьяне грабили поместья и фермы знати, уничтожая библиотеки и произведения искусства, унося мебель, забивая скот и вырубая леса. На севере, где классовая вражда была не такой острой, грабежам придавали законный вид, поскольку поместья и имущество дворянства распродавались с аукциона.

В то время среди крестьян также шло соперничество за владение землей. В какой-то степени это было неизбежно, и, естественно, усугубилось, когда крестьяне в военной форме бросились с фронта требовать свою долю, в то время как другие работники заводов также вернулись на землю. Но большевики еще больше отравили атмосферу, натравив неимущих на имущих в «классовой войне» — попытке расколоть крестьянство и завоевать лояльность предполагаемых «бедных» или «пролетарских» крестьян. Именно это имел в виду Моссолов, когда писал, что «зависть к ближнему внезапно стала идеологически допустимой вещью». От этой политики классовой войны пришлось отказаться, как только началась Гражданская война, но ущерб был нанесен.

В течение следующих двух лет связи между городами и сельской местностью ослабли. Поскольку все больше и больше железнодорожных линий было разорвано, писал Моссолов, «Крестьяне были предоставлены самим себе». В 1919 и 1920 годах голод и болезни опустошили городское население, лишив его продовольствия. «Городом начала править страна».

Горький с горечью писал об этом кошмарном периоде: «Трудно говорить о той грубой насмешке, мстительном презрении, с которым деревня встречала голодающих горожан». Он вспоминал жалкие сцены, когда горожане изо всех сил пытались выжить, обменивая имущество — одежду, мебель, граммофоны, зеркала — на хлеб, масло, молоко, мясо и картофель. «В 1919 году самый кроткий деревенский житель спокойно снял с горожанина обувь, раздел его одежду и вообще ограбил его, выменяв у него на хлеб и картошку все необходимое и ненужное для сельской местности».

Крестьяне приложили немало усилий, чтобы придать своему обмену с бывшими зажиточными «унизительный характер подаяния». В то время как к рабочему относились более осторожно из-за его связи с правительством, интеллигент подвергался «моральным мучениям»: после долгих и упорных споров об условиях обмена мужик или баба расчетливо говорят жалкому изгнаннику, у которого дома дети, которых нужно кормить: «Нет, иди своей дорогой. Мы передумали, картошку давать не будем».

Горький и Моссолов пренебрегают упоминанием еще одной особенности сельской местности времен Гражданской войны, важной для понимания последующих событий. Чтобы прокормить Красную Армию и поддержать работу промышленности, большевистское правительство реквизировало зерно силой оружия. Крестьянин сопротивлялся, иногда яростно, но чаще всего пассивно, пряча зерно и сокращая посевные площади, чтобы производить только столько, чтобы прокормить свою семью. Однако это оставило его с минимальными запасами зерна и, следовательно, опасно уязвимым. Когда летом 1920 года случилась засуха, голод был неизбежен.

Итак, когда Горький писал свое разоблачение жестоких и коварных русских крестьян, десяткам миллионов из них угрожала голодная смерть. Да, они заставили большевиков прекратить реквизиции, и они получили право продавать свои излишки; да, они избавились от землевладельца, и земля принадлежала им. Но в предполагаемый момент их триумфа они — по крайней мере, те, кто находился в зоне массового голода, — вряд ли чувствовали себя хозяевами России из кошмара Горького. Их желудки были пусты, а земля незасеяна. Они смотрели на власть \ правительство и задавались вопросом, что оно теперь сделает, чтобы помочь им. Они знали, что Бог наказывает их за их грехи. Кроткие, как дети, они скатились к пассивности и покорности. Крестьяне Горького ушли; крестьяне Толстого вернулись. Большевиком, в чьи обязанности входило объяснять крестьянам, что правительство может и чего не может сделать, чтобы помочь им, был один из них, Михаил Калинин, номинальный президент страны, чей официальный титул был председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета. Калинин родился в 1875 году в Тверской губернии к северо-западу от Москвы. В 1889 году он переехал в Санкт-Петербург, на огромный Путиловский завод, где, помимо других профессий, работал токарем и электриком. Там он занялся радикальной политикой, и в период до 1917 года этот большевик записал на свой счет четырнадцать арестов. После Октябрьской революции он служил в администрации Петрограда, пока преждевременная смерть ведущего большевика не расчистила ему путь к назначению номинальным президентом в марте 1919 года, в то время, когда Партия стремилась наладить отношения с крестьянством.

Калинин служил важной символической цели. Он не был, как большинство ведущих большевиков, буржуазного происхождения. Уильям Генри Чемберлен назвал его «проницательным мужиком, не имеющим влияния на государственные дела, но имеющим определенную декоративную ценность для режима, потому что все в нем, его голубые глаза, борода соломенного цвета, морщинистое лицо, неуклюжие манеры, выдавало его крестьянское происхождение». На самом деле, его более важная связь уже давно была связана с фабрикой, хотя он поддерживал свои личные связи с землей через свою семью в Твери. Таким образом, он мог служить двойным воплощением власти рабочих и крестьян.

Келлог беседовал с президентом в конце сентября 1921 года. В своем дневнике он произносит фамилию «Каленин» — распространенная ошибка носителей английского языка в первые годы, из-за которой оно казалось уменьшительным от «Ленин». Келлог назвал его «нынешним приятным президентом-крестьянином» и был очарован его простой одеждой и прямодушными манерами: «ни формы, ни напыщенности — интеллигентный политический крестьянин с впечатлением открытости, без макияжа или приятных манер держаться».

После встречи переводчик Келлога сказал ему, что слова Калинина было трудно перевести, потому что он использовал «неграмотный и крестьянский русский. К. также говорил 6–7 минут или даже дольше за раз, иногда переходя на почти ораторскую манеру».

Склонность Калинина к крестьянизации своего разговорного русского языка, должно быть, усиливалась тем фактом, что большинство посетителей, которых он принимал, были крестьянами. Это были просители со всей страны, поддерживавшие освященную веками традицию ходока, что означает «посланник», но буквально «ходок», поскольку в прошлые времена этим послам из деревень приходилось преодолевать пешком, часто значительные расстояния, чтобы представить свои прошения «маленькому отцу», царю. Калинин, советский «маленький отец», выслушал их просьбы и вынес решение. Он сидел за простым деревянным столом в своем кабинете, который находился за пределами Кремля, напротив его главных ворот, что делало его более доступным для простых людей, чем среднестатистический царь.

Неофициальным титулом Калинина был «Всероссийский староста» или старейшина, термин, используемый для обозначения высшей авторитетной фигуры в деревне. Во время Гражданской войны он много путешествовал в своем частном агитпроповском поезде «Октябрьская революция», останавливаясь со свистом по всему, что на тот момент составляло страну, и выступая на собраниях крестьян и солдат. В деревнях он выслушивал многочисленные жалобы крестьян и обещал заступиться за них в Москве, тем самым избавив некоторых от долгого путешествия в столицу.

16 августа 1921 года Калинин выступил на сходке крестьян в деревне Вязовая-Гай на реке Моч в Пугачевском уезде Самарской губернии — другими словами, в эпицентре Великого голода. Опубликованный отчет об этой встрече вряд ли может быть стенографическим отчетом, на который он претендует, но, тем не менее, он документирует душевное состояние крестьян и проливает свет на необычную роль и методы Калинина. Временами всероссийский староста звучит так, как будто он цитирует книгу традиционных крестьянских пословиц, пытаясь вразумить свою аудиторию по вопросам жизни и смерти. Его манера поведения сгущает атмосферу апокалиптических предчувствий, которая нависла над собранием.

Калинину нужно было сделать два замечания. Первое было направлено на то, чтобы замедлить массовый отток населения с Волги как на запад, в северную Украину, так и на восток, в Сибирь и Туркестан. Для достижения этой цели он должен был убедить своих слушателей, что беженцев постигла худшая участь, чем тех, кто остался дома. Его аргумент частично основывался на заверении, что правительство сделает все возможное, чтобы помочь крестьянам, которые остались на местах бороться с голодом. В связи с этим он был удивительно честен в отношении пределов того, что правительство могло бы фактически внести: фактическая продовольственная помощь была бы незначительной; что касается озимых семян, их хватило бы только на десятую часть потребностей Самарской губернии.

Скудость этого обещания придавала большое значение его второму посланию: призыву к крестьянам использовать все возможные средства, чтобы выжить за счет тех скудных запасов, которыми они располагали. Прежде всего, не отправляйся в дорогу, ибо это означает верную смерть.

Голос: Пребывание здесь также означает смерть.

Калинин: Если вы зарежете лошадь, то у вас получится 15 пудов мяса, и вы сможете обойтись травой и сеном.

Голос: А если там нет лошади?

Калинин: Товарищи, если нет лошади, нет коровы, нет жены, то нет смысла здесь торчать. Я говорю, товарищи, о большинстве народа. Я не сомневаюсь, что погибнет много людей. Все зависит от ноу-хау: вы должны знать, как бороться с голодом.

Голос: Мы все умрем.

Калинин: Это вопрос времени, когда мы умрем. Мы предпочитаем, чтобы люди не умирали. В Самарской области население составляет 3 миллиона человек, и чем больше выживет, тем лучше, но некоторые из этих людей, конечно, умрут. Почему, сегодня у вас один человек умер от голода — это лучший пример, но вы должны приложить все свои усилия. Правительство, конечно, сделает все возможное.

Но крестьяне должны были экономно расходовать свои ресурсы. Они должны были беречь зерно, сказал Калинин, «как муж защищает свою жену в течение первого месяца, когда он любит ее». Здесь его выбор фразы, по-видимому, является сознательной попыткой подчеркнуть перед слушателями свою репутацию «соли земли», о чем он также прямо напомнил им: «Я сам крестьянин и умею молотить рожь не хуже вас». Он также сказал, что знает множество способов растянуть два пуда зерна.

Чтобы продемонстрировать, что он не был просто каким-то комиссаром, заинтересованным в грабежах, он сказал собравшимся, что, хотя он и был президентом, у него все еще были две коровы и три десятины, около восьми акров, земли. Это было в его родной деревне Кимры Тверской области, где его мать вечно жаловалась ему на то, что «ваш народ ограбил нас». Он упомянул, что у него реквизировали корову перед тем, как он стал президентом: «И моя мама не забывает, каждый день она напоминает, что корова была хорошей».

Да, признал Калинин, правительство отняло у вас — оно сделало это, чтобы прокормить армию, спасти заводы и железные дороги, чтобы засеять землю на севере. Но правительство забрало не так много, как вы думаете; это только казалось больше, чем было на самом деле. Такова, по его словам, человеческая природа, особенно крестьянская природа.

Может быть, и так, но в Пугачевском районе еще в июле 1921 года были массовые правительственные реквизиции, что означало, что крестьяне, к которым он обращался, остались без средств к существованию в борьбе с голодом.

Голос: Правительство знает, как брать, но не знает, как отдавать.

Калинин:… И если бы мы не отобрали у вас ни одного пуда в 1919 году, думаете, вы бы сейчас не голодали? Вы бы великолепно голодали. Ну, конечно, может быть, 5 человек во всей деревне и не голодали бы, но остальные все равно голодали бы.

Голос: Нет, мы все не умирали бы с голоду, сами по себе мы были бы довольны.

Он напомнил им, что голод не был чем-то необычным в новейшей истории России:

Калинин: Я знаю, как в N вы жили сами по себе. Я знаю, как вы умирали в 91-м; старики, конечно, помнят, сколько людей погибло.

Голос: Это было от холеры.

Калинин: Так бывает всегда: либо голод, либо холера, либо тиф, либо война.

(Шум).

Другими словами, такова жизнь крестьянина: «сегодня ты богат, а завтра ты беден. Так и в деревне: сегодня деревня богата, а завтра неурожай».

Один из голосов попросил Калинина, «нашего лидера», немного подбодрить. Он отказался потакать им, сказав, чтобы они перестали жалеть себя. Он отверг все основания для их жалости к себе и предложил позитивную оценку их ситуации, подчеркнув их победы с 1917 года:

Крестьяне всегда говорят: мы бедные, мы нищие. Но я должен сказать, что крестьянство никогда не жило так хорошо, как при советской власти. И у крестьян никогда не было такого привилегированного положения, как в настоящий момент. [Голос: «Нам так виднее».] Но я думаю, что вы видите не лучше; вы видите только свою собственную деревню, но я сейчас стою на колокольне и оттуда вижу всю Россию, все население — я вижу бывших генералов, бывших представителей буржуазного класса, бывших помещиков, учителей, и я вижу врачей, инженеров, комиссаров и всех рабочих и крестьян… И когда я смотрю сверху, я вижу, что никто не живет лучше крестьян.

Голос в толпе возразил, что Калинин критикует их за жалобы, но «Мы плачем только потому, что правительство бросило нас на произвол судьбы». Калинин не потерпел бы разговоров о «судьбе»: «Голод обязывает вас дать отпор».

Не волнуйтесь, вы прошли великолепную школу голода. Когда вы ели всевозможные отбросы, картофельные очистки — все это имело место, все это вы испытали. Но вы не должны унывать. Это то же самое, что в холодные дни, когда вы идете в метель, когда вы попадаете в зимнюю метель, у вас возникает желание прилечь. Тот, кто ляжет, умрет, но тот, кто пойдет дальше, измученный, выживет.

Келлога еще не было в России во время этой сходки 16 августа, но когда он прибыл вскоре после этого, он наткнулся на английский перевод протокола ее проведения. Это, должно быть, произвело на него впечатление, потому что он скопировал часть этого в свой дневник. Несколько недель спустя в Нью-Йорке он не смог вспомнить источник этой статьи и обратился за советом к Сэмюэлю Харперу, известному американскому русисту, который вспомнил, что видел опубликованный отчет об этом, вероятно, в «Известиях».

Какое бы значение это ни имело для Харпера, Келлог прочитал послание Калинина крестьянам как квинтэссенцию русского фатализма. Согласно записям Келлога, сделанным в Нью-Йорке на основе его дневника, Калинин отправился в деревню, чтобы вынести смертный приговор:

Когда к нему обратились люди и спросили, что правительство собирается сделать, чтобы справиться с ситуацией, он попытался рассказать им — в своей речи — что правительство пытается сделать— «Но этого будет недостаточно. Многим из вас придется умереть, но лучше умереть здесь и сейчас, немного поборовшись за жизнь, чем выйти на дорогу и умереть на проезжей части, как беженцы, которые провели месяцы, прежде чем попасть в Сибирь. Мужчины, женщины и дети толпились в вагонах дни, ночи, недели. Окон нет — долгие свидания на станциях». Многим из вас придется умереть. — Экстраординарное заявление — Подумайте о президенте. Хардинг стоит здесь перед людьми и говорит: «Многим из вас придется умереть. Лучше умереть в бою, чем на проезжей части».

На самом деле, судя по опубликованному советскому отчету — предположительно, источнику перевода Келлога — примечателен контраст между крестьянской манерой речи Калинина и его очень не по-крестьянски подобающим призывом к своей аудитории стоять и сражаться перед лицом смерти. Предполагается, что он сказал, что правительство надеялось, что только 5 процентов крестьян умрут. Но образ жестоких, азиатских, многострадальных, фаталистичных русских, созданный АРА, нашел лучшее соответствие в версии дневника Келлога, в которой президент России говорит группе своих граждан:

«Многие из вас умрут. Но ты можешь умереть, сражаясь. Лучше страдать и умереть здесь, чем пытаться сбежать и умереть на обочине дороги».

Нью-Йоркский офис АРА передал сокращенный текст дневниковой версии в New York Times как «выдержки из стенографического отчета о выступлении Каленина», который Times опубликовала 14 ноября на своей редакционной странице без ссылки на АРА. Редакторы отметили: «В России не появилось более яркой или безнадежной картины отношения советского правительства к собственному народу, чем та, которая раскрывается в следующих выдержках из стенографического отчета о выступлении Калинина».

Британский писатель Гиббс, питавший слабость к мелодраматизму, изобразил Калинина, спрашивающего крестьянина о его возрасте; ответом было «Пятьдесят».

«Тогда ты достаточно взрослый, чтобы умереть», — жестоко сказал Калинин. «Старики должны умереть, чтобы молодые могли жить».

В своем экстраординарном дневнике русской революции историк Юрий Готье описывает, как провел майское воскресенье 1919 года на окраине столицы с группой примерно из пятнадцати русских буржуазного происхождения, «которые сбежали из ужасной и отвратительной Москвы, забыв на несколько часов о горе и страданиях, которые они испытывали». Он почувствовал жалость к этим «бедным буржуа и мещанкам», когда им пришлось садиться на ночной поезд обратно в город, чтобы вернуться к своей государственной работе. «Русский интеллигент-буржуа удивительно кроток и покорен судьбе; в этой компании были очень богатые мужчины и очень богатые женщины, и все они приняли свою судьбу с удивительной простотой; я не знаю, хвалить ли их за философское мировоззрение или презирать за бесхарактерность».

Как свидетельствует Готе, русский фатализм был присущ не только крестьянству. Чайлдс имел в виду особенно обездоленные классы, когда восхвалял русских за их тихий героизм перед лицом невзгод. Для него, как и для многих других иностранных гостей до и после, этот аспект русского характера был воплощен русским выражением «ништо? Он назвал это «идеальным обобщением отношения русских масс к жизни». По-английски это можно перевести несколькими способами, включая «неважно» и «все в порядке». «Ничево. Ни одно слово так точно не отражает философскую покорность славянина, столкнувшегося с невзгодами, какими бы суровыми они ни были. Русский произносил это в течение столетий страданий, в условиях одного из самых суровых климатических условий в мире, под тиранией царей и гнетом таких советских лидеров, как Сталин».

Но опять же, как объяснить 1917 год? Разве русские — или, во всяком случае, значительная их часть — в том году не взяли дело в свои руки, не вышли на улицы и не свергли царя, а затем и Временное правительство? Разве это не отражало другую, активную сторону русских? Один американский очевидец революции, театральный критик Оливер Сейлер, думал иначе. Он был в Москве во время большевистского государственного переворота, который он назвал в своей книге 1919 года «Россия Белая или красная» «моим боевым крещением на российской сцене». Многочисленные демонстрации, которые он наблюдал в те октябрьские дни, он интерпретировал как еще одно свидетельство пассивности России. Демонстранты, о которых он говорит, с таким же успехом могли стоять в очереди, этом неизменном символе российского терпения.

В «Демонстрации» тоже присутствует чувство беспомощности. Импотенция не знает другого выхода. Фатализм написан у нее на лице. Россия сегодня действительно беспомощна, но в ее характере есть странная восточная нотка смирения, отчасти благодаря которой она впала в прострацию. В демонстрации также проявляется самая русская из всех характеристик — бесконечное терпение, которое позволило этим людям выстоять тысячу лет и которое поможет им пережить все, что еще приготовит Революция, чтобы усугубить их и без того тяжкое бремя.

Даже Сайлер, с его острым воображением, вероятно, не смог бы предвидеть, что ждет Россию в ближайшие несколько лет. И если под «Революцией» понимать жестокость сталинского периода — принудительную коллективизацию, голод 1932 года, Большой террор, — то это было «тяжкое бремя», превосходящее все мыслимое для любого, кто писал в 1918 году. Тем не менее, другие, пришедшие после него, делали заявления о 1930-х годах словами, подобными тем, которые он использовал для оценки событий 1917 года:

Пока мы не знаем русского, пока мы не знаем русского в России, нам почти невозможно представить себе этот дух смирения и долготерпения. Почему он будет терпеть сегодняшнюю Россию? Почему он ничего не делает, чтобы это изменить? Есть только один ответ. Его воля к действию притупилась в процессе столетий. «Время тянется долго. Ничево — это не имеет значения! Россия когда-нибудь найдет себя».

Ничево, пишущееся несколькими способами, вошло в повседневный лексикон американских работников гуманитарной помощи несмотря на то, что его привычное употребление русскими испытывало их терпение. Они сталкивались с ним повсюду, от крестьянской хижины до Кремля. Американец из московской штаб-квартиры, классифицируя отношение бывшей знати к власти большевиков на основе наблюдений за представителями этого социального класса на работе в офисе, выделил три основные группы: непримиримые; группа «моя страна-правильная или неправильная», готовая принять правительство в Кремле, какими бы неприятными ни были его члены и практика; и, безусловно, самая многочисленная группа, те, кто «принял свою судьбу с истинно славянской философией». Они пожимают плечами, вспоминая старые времена, и, когда их спрашивают, как они себя чувствуют, спокойно отвечают:

«Ничево».

Дюранти почувствовал, что это слово отражает как положительную, так и отрицательную сторону русских. Послушав дискуссию нескольких бизнесменов времен НЭПа о схемах зарабатывания денег, он заметил:

Казалось, никого не беспокоили трудности прошлого и никто не беспокоился о будущем. Видите ли, это были русские, чье расовое качество заключается в том, чтобы сильно переживать настоящее и отбрасывать сомнения, страхи или ужасные воспоминания с легкой детской беззаботностью. «Ничево» — «что из этого» или «неважно» — веками было национальным девизом России, и общий дух безразличия, о котором оно свидетельствует, является элементом как силы, так и слабости.

Это слово встречается в официальных и личных сообщениях мужчин АРА, где оно используется как выражение демонстративного безразличия и иронии. Завершая официальный отчет из поволжского городка с подробным описанием масштабов предстоящей работы и множества физических, климатических, бюрократических, политических и других препятствий, стоящих на пути ее завершения, американец вполне мог закончить фразой «Ничево», что-то вроде «Какого черта» или «О чем мне беспокоиться?» — ироничной, потому что она имитировала голос самого большого психологического препятствия, с которым он столкнулся.

Работникам гуманитарной помощи, как и репортерам, нравилось вкладывать слово «Ничево» в уста своего русского обывателя, когда он сталкивался с судьбой хуже смерти. Если бы был приз за наиболее эффективное использование этого литературного приема, журналист Маккензи ушел бы с почестями. Возможно, он придумал окончательный символ распростертой России — хотя, возможно, это было не то, что он имел в виду — в июне 1922 года, когда посетил знаменитую нижегородскую хирургическую больницу, находящуюся в ведении Красного Креста и известную своей работой в брюшной полости. Профессиональная преданность делу, любопытство или что-то еще привело его в операционную, чтобы понаблюдать за пациентом, перенесшим серьезную абдоминальную операцию. Процедура длилась один час сорок минут. Хирурги могли применять только местную анестезию. На самом деле в больнице не было ни успокоительных, ни стимуляторов, ни резиновой накидки, ни резиновых перчаток, очень мало тампонов и только тупые хирургические ножи.

Пациент в полном сознании лежал связанный на операционном столе. Он был храбрым человеком. Сначала его конечности двигались неконтролируемыми толчками. Но в разгар операции, когда у него были удалены жизненно важные органы, он прошептал, когда его спросили, как он себя чувствует: «Ничево! Ничево!»

«Страдания, несчастья и пытки приучили их переносить любые крайности с напускным безразличием», — писал Шафрот, который, как и почти все его коллеги по оказанию помощи, никогда не бывал в России до 1921 года, но был готов поверить, что такое поведение укоренилось в национальном характере. «Абсолютная инертность», «естественная инертность», «восточный фатализм», «флегматичный фатализм» — американцы использовали различные сочетания слов для характеристики «славянской природы» или «славянской расы». Дикинсон назвал их «расой пещерных людей».

Русский народ — своеобразный народ, отвечающий немногим тестам западных демократий. Они вялые, за исключением тех случаев, когда загнаны в угол, философствующие, покорные произвольным указаниям случая или эгоизма, как если бы это были законы судьбы.

Для всего мира они подобны тонко настроенному электродвигателю, для которого не хватает тока, сами по себе они малоценны, функционируют при подаче питания.

Дикинсон был начитанным, фактически специалистом по английской литературе, однако ни он, ни кто-либо из его коллег по АРА, несмотря на все их легкие обобщения о русском характере, не ссылаются на реальные книги по русской истории. Похоже, мало кто читал произведения русской литературы девятнадцатого века, которые могли бы дать им обширное литературное описание этого фатализма. Они бы узнали, что Обломов был лишь одним из замечательной череды пассивных русских вымышленных персонажей.

Шарль Саролеа, профессор французской литературы Эдинбургского университета, который был в Москве в 1923 году, впервые после революции 1905 года, считал русские буквы идеальным окном в русский характер, особенно в его отличительную черту «паралич воли». По его словам, это было характерной чертой каждого шедевра русской литературы, начиная с пушкинского «Евгения Онегина» и заканчивая «Героем нашего времени» Лермонтова, «Обломовым» Гончарова, каждым романом Тургенева, каждым рассказом Чехова и главными героями «Войны и мира» Толстого и «Преступления и наказания» Достоевского. Каким-то образом он упустил из виду Гоголя и его знаменитого съежившегося «маленького человека» в лихорадочных поисках своего пальто. «Русский герой никогда не бывает героем в европейском смысле этого слова. Он не бросает вызов судьбе, как правило, он ее пассивная жертва».

Этот «паралич воли», по мнению Саролеа, является «ключом, который открывает тайны русского характера, которые в противном случае казались бы неразрешимыми». Это объясняет, почему русский «способен на дикую энергию и самопожертвование, но он неспособен к терпеливым систематическим усилиям, к самоограничению и самоконтролю… Подобно дикарю или ребенку, он уступает своим импульсам и инстинктам; у него нет стойкости. Он непостоянен, неуравновешен и непредсказуем. С ним всегда случается неожиданное». Он также «склонен к крайностям», «ему не хватает взвешенности суждений», «не имеет чувства меры» и «не способен на компромисс». «Русский характер подобен российскому климату, подвержен самым резким и жестоким изменениям. Русский — либо пьяница, либо абсолютный трезвенник. Он либо суеверный, либо атеист. Он либо аскет, либо сластолюбец. Он либо жадный, либо бескорыстный, кроткий или жестокий, верноподданный или подлый предатель».

Но если за всем этим стоит паралич воли, то что за этим стоит? «Я не верю, что объяснение тайны носит расовый или физический характер, скорее это моральный и религиозный. Оно уходит корнями в саму суть Греческой православной церкви». Здесь он указал на объяснение, принятое многими прошлыми и нынешними исследователями русской культуры.

Те, кто подчеркивает влияние религии на культурное развитие России, имеют в виду одну или обе из двух детерминант. Одна имеет отношение к истории идей. Когда в 1054 году христианство разделилось на Восточную и западную ветви, Россия была верна Византии. Отделение от Римско-католической церкви коренным образом повлияло на последующий ход интеллектуального развития России, отрезав ее от латинского влияния Европы. Падение Константинополя, «второго Рима», турками в 1453 году еще больше изолировало Москву, возвысив ее в умах некоторых мыслящих россиян до статуса «третьего Рима», при всем том, что это подразумевало отдельный путь для России.

Второй, связанный с этим элемент — и тот, который занимает Саролею — это богословская доктрина православия, которая, как объясняет Саролея, по-видимому, содержит ответы на загадку русской пассивности и фатализма:

Христианство в католической церкви или в кальвинистской церкви — это суровая дисциплина воли, это постоянная тренировка в самоуправлении. Напротив, христианство в Русской Церкви развило только негативные, пассивные и созерцательные добродетели. Греческое православие учит в основном повиновению власти, покорности и покорности воле Бога и воле Царя, который является представителем Бога. Он проповедует «путь Марии», а не «путь Марфы». Русский знает, как умереть за свою веру, он не знает, как бороться за нее и еще меньше — как жить в соответствии с ней.

Такая эрудиция была недоступна американским работникам гуманитарной помощи, которые обычно не ссылались на православное учение для объяснения поведения своих россиян. Однако кое-где эти эксперты по мгновенной России, стремясь произвести впечатление на людей на родине, давали показания о том, что они уловили общий смысл аргументации в пользу религии. После того, как Корник выступил в защиту своего отца с одной из своих регулярных обличительных речей против большевистской власти, он, кажется, понимает, что кое-что нуждается в объяснении: «Естественно, мы все удивляемся, как, должно быть, и вы, когда читаете это, почему люди поддерживают это? Я должен признать, что не могу объяснить это, если только это не результат их религии, которая сделала их всех фаталистами и заставляет их подчиняться чему угодно на том основании, что они сами ничего не могут сделать, чтобы изменить ход событий».

Хорсли Гант пришел к другому выводу, возможно, руководствуясь собакой Павлова. Гантт служил окружным врачом Петроградской АРА, затем вернулся после миссии в январе 1925 года для работы в Институте экспериментальной медицины.

Медицина под руководством физиолога Ивана Павлова, который, среди прочего, проводил исследования природы условных рефлексов и наследуемости приобретенных характеристик. Большая часть работы включала эксперименты на животных, в основном на их пищеварительных железах, и включала анализ огромного количества слюны различной консистенции.

Большую часть следующих пятидесяти шести лет Гантт провел в лаборатории, проводя эксперименты с условными рефлексами. В январе 1928 года, после трех лет интенсивных исследований в Ленинградской лаборатории, Гант вышел передохнуть, проехав через Гельсингфорс, где у него состоялась беседа с американским консулом Джеймсом Р. Уилкинсоном, который проинформировал Госдепартамент о сути их обсуждения. Обычной темой этих рутинных репортажей были мнения участников о последних политических и экономических событиях, но что-то вдохновило Ганта обратиться к более общей теме русского характера:

Великие писатели пытались объяснить русский темперамент, изучая русский ум, и думали, что им это удалось. Но они потерпели неудачу. Русский темперамент объясняется русским желудком, в который кладут недостаточно пищи для поддержания работоспособности русского ума и русского тела.

Вялость, фатализм, отсутствие стойкости и общая никчемность русского человека объясняются тем фактом, что поколение за поколением он морил свое тело голодом. Он ест черный хлеб и пьет некрепкий чай, а потом сидит и удивляется, почему ему ничего не хочется делать.

Он много думает расплывчато, но его фундаментальные идеи настолько лишены интеллекта, что его вспышки, призванные придать им выражение, банальны и бессмысленны.

Похоже, что работа с Павловым повлияла на его мышление, хотя в интервью он, похоже, не сравнивал русских с животными. Скорее, по его словам, «Жить среди русских сегодня — все равно что жить среди глупых детей». Они загипнотизированы даже простейшим современным устройством. «Они ведут себя так, как краснокожие индейцы, когда белые люди приносили им бусы». Они ходят в оцепенении, вместо того чтобы свергнуть правительство.

Гантт, должно быть, немного сболтнул лишнего. Уилкинсону стало не по себе, когда он услышал о «его странно непоследовательной жалости к русским». Он считал Ганта «хорошим вирджинцем», но Россия оставила в нем свой след: «он получал почти детское удовольствие от маленьких благословений».

Гантт уже начал свои профессиональные отношения с Павловым во время миссии по оказанию помощи. Они встретились после того, как переводчик Ганта представил великого ученого, что удивило Ганта, потому что он прочитал некролог Павлова в Британской энциклопедии. Их ассоциация возникла в октябре 1922 года, когда Гантт начал работать в лаборатории в нерабочее время. Возможно, именно это имелось в виду под статьей в «Нестатистических заметках» информационного бюллетеня АРА — «Различные приключения Хорсли Ганта» — потому что там не было историй о пьянстве или женщинах, которые могли бы объяснить это. Возможно, это относится к розыгрышам, которые он пережил от рук петроградских спасателей, которые, возможно, были вдохновлены историями, которые он рассказывал им о своей научной деятельности. В противном случае их повторное упражнение по переводу всех часов в доме персонала вперед на несколько часов, чтобы наблюдать, как педантичного вирджинца охватывает паника, думая, что он проспал, — в противном случае весь этот эксперимент был не более чем детской шалостью.

Гантт отметил, что в предыдущие несколько лет корма было так мало, что его не хватало для кормления животных, и регулярное питание было необходимо для экспериментов по выработке условных рефлексов и пищеварению. Но другие виды деятельности в меньшей степени зависели от еды, как показал Гантт в одном из своих медицинских отчетов АРА, подводя итог личному интервью с великим ученым:

Сейчас доктор Павлов изучает состояние гипноза у животных. Он считает, что это физиологическое состояние аналогично сну. Оно вызывается слабым или очень сильным раздражением. Ему удалось загипнотизировать собак с помощью экстремальных и очень своеобразных стимулов, таких как быстрое поднесение к собаке яркого света горящего магния, чрезмерно пронзительного и своеобразного свиста и, наконец, какого-то человека, одетого в фантастический и безвкусный костюм. После этого собака погружается в сонное и наполовину оглушенное состояние, которое соответствует гипнотическому трансу.

Ничево.

Среди документов Ганта в Университете Джона Хопкинса есть документация об антибольшевизме Павлова, включая его вызывающее письмо от 25 июня 1928 года «Совету народных комиссаров, включая Сталина и т. д»., в котором он протестовал против того, что «нам приказано избирать членами высшего научного учреждения людей, которых мы не можем добросовестно признать учеными». Однако в 1935 году, ближе к концу его жизни, было слышно, как он произносил тост за Сталина на государственном обеде: «Я поднимаю свой бокал и пью за единственное правительство в мире, которое… так высоко ценит науку и так горячо поддерживает ее — перед правительством моей страны». Были ли такие измененные состояния вызваны какой-либо формой гипноза, или были условным рефлексом, или чем-то еще, еще долго будет оставаться предметом научных и ненаучных спекуляций.

Сорокин, коллега Павлова по Институту мозга, писавший во время голода, также размышлял о влиянии диеты крестьянина на его поведение, в частности о том факте, что он ел так мало мяса, что делало его «гораздо более безмятежным, чем массы других народов. Возможно, из-за почти исключительно вегетарианской диеты населения России в эти голодные годы они стали чрезмерно пассивными, лишенными воли. Если это так, то те правители, которые хотят властвовать над своим народом, должны есть мясо и поддерживать население на вегетарианской диете».

Горький также рассматривал желудок. Он задавался вопросом, была ли склонность русских к жестокости вызвана чрезмерным употреблением алкоголя. Но он жил на Западе и не думал, что русские более «отравлены» алкоголем, чем другие европейские народы, даже принимая во внимание взрыв самогонных аппаратов после войны. Однако он допустил, что яд может оказать большее воздействие на желудок русского крестьянина, учитывая его скудное питание.

Желудок, возможно, и был причиной вялости и пассивности русских, но это не объясняет их истинную одержимость страданиями и покаянием в 1921 году. Это было просто неизбежно. Его наиболее распространенным выражением была вера в то, что голодомор был Божьим наказанием за грехи России, особенно за последние несколько лет.

Британский журналист Робертс зафиксировал эту уверенность группы поволжских крестьян, когда спрашивал о причинах массового голода: «Мы страдаем за наши грехи. У нас больше нет уважения ни к Богу, ни к друзьям. Мы стали подобны животным». Эти крестьяне установили прямую связь между разграблением дворянских поместий в 1917-18 годах и засухой 1920 года. «Наш помещик был хорошим человеком. Он построил нам школы и давал муку, когда кто-то был голоден. Мы не хотели грабить его дом; но пришли крестьяне из соседней деревни и начали грабить его, так что мы не могли стоять в стороне и позволить им забрать все. Ах, крестьянин — дурак! Но теперь нас наказывают».

Робертс возразил, что засуха есть засуха, но эти крестьяне знали лучше: «Мы согрешили. Мы согрешили. Ах, крестьяне, крестьяне!»

Этот горестный вопль отдает далеким прошлым. На самом деле представление русских о голоде как Божьем возмездии так же старо, как и история России. Это ниточка, проходящая через Летопись Новгорода, средневековой столицы России, которая периодически подвергалась голоду из-за морозов.

В 1128 году «трупы были на улицах, на рыночной площади, на дорогах и повсюду… Горе и невзгоды всем!» Родители отдавали своих детей купцам в рабство в обмен на хлеб или предавали их смерти. «Так погибла наша страна из-за наших грехов». В 1215 году: «О, была беда! трупы на рыночной площади, трупы на улице, трупы в поле; собаки не могли съесть людей!»… И таким образом, за наши грехи наша власть и наш город распались на части». И так далее.

Конечно, приписывание человеком голода божественной каре — явление гораздо более древнее, чем Россия. Но что поразило западного посетителя в 1921 году, так это его сохранение в двадцатом веке среди населения великой европейской державы. Однако нигде больше в современной Европе голод не происходил с такой трагической регулярностью, как в России, где в среднем каждые семь лет люди голодали в том или ином регионе страны, иногда в огромных количествах, как во время всеобщего голода 1891 и 1921 годов.

В 1921 году крестьяне были обременены чувством вины за то, что сократили свои посевные площади в ответ на правительственные реквизиции во время Гражданской войны. По их мнению, они нарушили неприкосновенность земли и семян и теперь были справедливо наказаны за это, какова бы ни была вина большевиков. Коркоран из АРА засвидетельствовал существование такого мышления среди крестьян Царицына:

Если вы не пашете весной, вы не едите осенью, так почему бы не умереть сейчас и покончить с этим? Оставлять землю без дела, тогда то, что можно было бы засеять, — грех. Чей грех, не имеет значения. Небеса накажут крестьян за это. Это одно из объяснений прошлогоднего голода, если вы внимательно расспросите некоторых крестьян. Бог просто повернулся спиной к плохой стране. Раньше он часто переворачивал его наполовину, потому что голод в России не редкость, хотя всего один раз за день, о котором сейчас никто не помнит, Голод почти достиг масштабов прошлого года.

Вероятно, это отсылка к 1891 году.

Голдер, который инспектировал зону массового голода вместе с Шафротом и Греггом, записал в своем дневнике 10 сентября 1921 года, что примерно в час дня их поезд остановился на товарной станции Симбирска, в двух или трех милях от города. Вместе с поездом ехали все еще многочисленные «мешочники», крестьяне, нагруженные мешками с зерном, картофелем или другими продуктами питания, которые ехали на крышах железнодорожных вагонов.

Надеясь, что наш вагон и платформу перенесут ближе к городу, все увальни из других частей поезда забрались в наш передний вагон-платформу. Некоторые из них, согнувшись пополам под тяжестью груза, продолжали повторять: «Вот нам свобода!». «Мы ликовали, мы хлопали в ладоши, — продолжали некоторые, — и вот мы умираем от голода и едем за сотни верст за мешком картошки и несем его на спине. Мы прогнали помещика (домовладельца), мы разграбили его дом, поместив его картины и зеркала в наши коровники, мы разделили его землю; и каков результат? Мы умираем от голода, земля не возделана, и страна превращается в кладбище. Дураки мы, русские; мы не годимся для свободы. Бог отвернул от нас свое лицо, и цивилизованный мир считает нас нечистыми, детьми дьявола. Хорошо, что мы умираем. Мы получаем по заслугам. Свобода! Свобода!»

Это звучит как диалог из романтической пьесы. Рассказ Шафрота был очень похож. Он опубликовал его в газетной статье вскоре после миссии, используя ее, чтобы продемонстрировать, что крестьяне винили себя в своих испытаниях. Несколькими абзацами позже он натыкается на крестьянина, который обвиняюще указывает пальцем на большевиков, что заставляет Шафрота противоречить самому себе: «Это было типично для отношения, которое мы обнаружили среди крестьян. Они обвиняли правительство в своем положении и указывали на «старые добрые времена». Но большинство из них не хотели возвращения старого правительства и не знали, какого правительства они действительно хотят».

Так кого же крестьяне считали ответственным, большевиков или самих себя? Без сомнения, обоих. Большинство крестьян были готовы обвинить советское правительство в продовольственных реквизициях; они винили себя за то, что в ответ на реквизиции посадили только столько, чтобы прокормить себя. Оба этих момента, реквизиции и реакция крестьян на них, истощили запасы зерна и других продуктов питания в сельской местности и подготовили почву для грядущей катастрофы. Вот тут-то и вмешался Бог. Засуха лета 1920 года была Его приговором в отместку за то, что он оставил землю напаханной и, в более общем плане, за беззаконное поведение во время революции. Итак, на одном уровне крестьяне обвиняли правительство, в то время как на более глубоком уровне они винили самих себя.

Может быть, а может и нет. Опасно делать обобщения о «русских крестьянах», не говоря уже о «русских». Некоторые вещи остаются неясными даже с колокольни. И все же метод Калинина по работе с крестьянами, казалось бы, подтверждает такую интерпретацию. Когда его заставили защищать правительство от обвинений в том, что оно спровоцировало массовый голод, он ответил, сыграв на собственном чувстве вины крестьян. Похоже, это сработало в Вязовой Гаи, где он сказал толпе обойтись без слезливых речей, что они получают по заслугам: «Я был среди вас в 19-м, вы оскорбляли нас и говорили: «Подождите, Бог вас накажет». И я сказал: «Не кричите о Боге; вы сами ведете себя безбожно».

Калинин напомнил своей аудитории, что священники тоже голодали, те, кто еще не умер, из-за захвата крестьянами их земли во время революции. В январе 1923 года Голдер посетил Троице-Сергиев монастырь, расположенный примерно в сорока милях к северу от Москвы, где спросил одного из монахов, почему, по его мнению, в Церковь пришло такое горе. «Сын мой, — последовал ответ, — мы задавали себе тот же вопрос». Он объяснил, что старшие монахи видели в преследовании Церкви признак того, что мир приближается к концу. Но он и другие не думали, что это может быть пришествие Антихриста, потому что, если бы это было так, Церковь была бы подавлена повсюду, а не только в России. «Каким бы ни было объяснение, мы знаем, что такова Божья воля, это во искупление наших грехов и для нашего блага».

Во время посещения монастыря Голдер остановился в доме местного портного. Вечером, за самоваром, кто-то упомянул о страданиях крестьян, что вызвало бурную реакцию хозяина. «Пусть негодяи будут несчастны! Теперь их очередь!» — взревел он.

Они заслуживают страдать так, как заставили страдать нас. Два или три года назад они въезжали в город с [пудом] муки или банкой молока и вели себя так, как будто им принадлежал весь мир. В обмен на свою порцию еды они выбрали лучшую мебель, самые дорогие драгоценности, лучшую одежду. Они получили мое теплое пальто. Я часто скитался из деревни в деревню в поисках работы, и в качестве оплаты за несколько дней тяжелой работы, чтобы привести их в порядок, они дали мне несколько фунтов муки. Не трать на них свою жалость. Пойдите на базар и обратите внимание, кто покупает сахар и дорогую ткань, и вы увидите, что это крестьяне. Пусть они страдают, негодяи. У них мое пальто.

Голдер бродит среди самых разных людей, слушая их рассказы о горе и страданиях. Иногда мораль истории, которую он слышит, не совсем очевидна. Прибыв на железнодорожную станцию в Самаре осенью 1921 года, он завязал разговор со стрелочниками. Они не были склонны винить себя за свое нынешнее положение и были безудержны в своем осуждении большевиков, «крокодилов, которые крадут нашу еду». Они начали перечислять многочисленные грехи советских чиновников и, казалось, были особенно расстроены идеей о том, что комиссары напиваются. Гольдер спросил, не напивались ли в свое время и царские чиновники. Это вызвало бурный ответ:

Да, не только чиновники, но и сам царь, но в таком состоянии они не показывались на публике. Это были хорошие дни до того, как у нас появилась «Свобода». Когда наступил праздник, рабочий пошел к своему начальнику, снял шляпу и попросил два или три рубля, и с этим у него получился настоящий праздник. Он, конечно, напился; да, он бил окна; но когда он протрезвел и предстал перед начальником, он снял шляпу, объяснил, что это праздник, и вышел. Посмотрите на это сейчас. Эти крокодилы даже не знают, что такое праздник, и когда порядочный человек напивается или прогуливает несколько дней, его арестовывают. Это то, что они называют свободой.

Верните старые добрые царские времена, когда простой человек мог устроить себе праздник и напиться: «Когда царь вернется, каждый ребенок залезет на телефонный столб, чтобы поприветствовать его, и каждый мужик и баба (крестьянка) преклонят колени и возблагодарят Бога. К черту свободу и голод!»

Вскоре после этого Дюранти прибыл в Самару, хотя, похоже, ему удалось ускользнуть от стрелочников. Он описал кошмарную сцену в детском доме, где большинство из трехсот или четырехсот обитателей «отошли от голода; один семилетний ребенок с пальцами не толще спичек отказался от шоколада и печенья, которые я ему предложила, и просто беззвучно отвернулся. Внутри дома было ужасно, дети на всех стадиях дюжины различных заболеваний все равно жались друг к другу в самой ядовитой атмосфере, которую я когда-либо знал».

Он взял интервью у женщины и трех девочек, ответственных за ведение домашнего хозяйства. Они сказали ему, что без еды, мыла или лекарств они ничего не могут сделать для детей. Дюранти признает, что это расстроило его, даже возмутило. Он призвал их разжечь костры, чтобы нагреть воду и помыть детей, обратиться в городской совет за продовольственными пайками — но сделайте что-нибудь.

Надзирательница пожала плечами: «Какой в этом смысл?» — сказала она. «Они все равно умрут».

По ее словам, сначала она пыталась что-то сделать, и город пытался, но теперь их было слишком много. Она внезапно напряглась в знак протеста. «Бог сокрыл свое лицо от России», — воскликнула она. «Мы наказаны за наши грехи. Через месяц на Волге не останется в живых ни души. Я говорю вам, и я знаю». Она тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками.

Эти слова произнесла не простая баба, а школьная учительница. Образованные люди тоже были склонны верить, что голодомор был возмездием за грехи России и, следовательно, бороться с ним бесполезно. Даже люди науки были восприимчивы.

Сорокин, крестьянин по происхождению, уже работал над воздействием голода на организм человека, когда голод обрушился на сельскую местность. Он изучал голод в городах, используя себя в качестве одного из испытуемых, «но теперь у меня была очень большая лаборатория в голодающих деревнях России». Это было летом 1921 года, до прибытия АРА. Его научный энтузиазм быстро испарился. После короткого периода наблюдения он был вынужден признать профессиональную несостоятельность: «Моя нервная система, привыкшая ко многим ужасам за годы Революции, полностью сдала перед зрелищем реальной голодной смерти миллионов в моей разоренной стране».

«Кто или что было виновато в этом ужасном голоде?» он задал риторический вопрос. «У нас есть пословица, которая гласит: неурожай — от Бога, голод — от людей». Да, была засуха, но не она одна вызвала массовый голод. Под «народом» Сорокин имел в виду определенных людей: «монстров, пожиравших Россию», то есть большевиков с их политикой «грабежа крестьянства».

В своих путешествиях он наткнулся на трех крестьян, тащивших сани, на которых лежало мертвое тело. Все трое в изнеможении рухнули в снег. «Да поможет вам Бог», — обратились мы к ним. Просто потому, что нужно было что-то сказать. Губы одного мужчины и женщины шевельнулись, но с них не слетело ничего, кроме невнятного звука. Третий крестьянин, который казался немного более живым, сказал: «Бог? Мы забыли Бога, и Он забыл нас».

Далее сумасшедший настаивал на том, чтобы звонить в церковные колокола, думая, что мир услышит и придет на помощь. «Но никто не услышит, — сказал Сорокину местный полицейский, — даже Бог». После неоднократного воздействия этого образа мышления ученый попадает под его влияние и начинает казаться ненаучным. Он заканчивает этот отчет о своих наблюдениях за голодом в «Листах из русского дневника» текстом древнего проклятия, которое, по его словам, занимало его разум во время скитаний и после возвращения в Петроград, подразумевая, что он в какой-то момент заранее запомнил около двухсот его слов. Проклятие наложено на жертв голода, которые сами навлекли на себя это бедствие. «И ты будешь есть плоды твоего собственного тела, плоть твоих сыновей и твоих дочерей».

Но Сорокин завершает на обнадеживающей ноте: «Много и великих грехов было у русского народа, но в эти годы страданий от голода и смерти, через все наказания Божьи, нация сполна заплатила за все свои преступления». Возможно, он снова начал ходить в церковь, если вообще когда-либо прекращал. Один из монахов Голдера сказал ему, что даже образованные люди принимают религию в это смутное время: «Вы не представляете, сколько интеллигенции, которая раньше поносила Бога, теперь обращаются к Нему с молитвой: «Помилуй меня, грешного».

В беседе Голдера в Москве летом 1922 года с Сергеем Ольденбургом, постоянным секретарем Российской академии наук, содержится поразительное свидетельство озабоченности российской интеллигенции искупительной силой страдания. В то время у профессора Ольденбурга было слабое здоровье, и Голдер сомневался, что он долго протянет в этом мире. Он сказал Голдеру, что рассматривает повсеместные страдания своих соотечественников как процесс очищения, который приведет к лучшему будущему для России. Голдер поднял вопрос о возможности объединения США. признание советской власти и вопрос о том, не приведет ли приход американского инвестиционного капитала к этому лучшему будущему раньше.

Нет, этого не произойдет. Наше спасение не может прийти извне, оно должно прийти изнутри, и мы, как правительство и в некоторой степени как нация, еще не исповедали и не покаялись в своих грехах… Давайте выздоравливать медленно, давайте еще немного потерпим жестокие муки голода, потому что это единственный способ выздороветь и стать сильными… Все страдания, все невзгоды, которые мы пережили и терпим до сих пор, учат нас, русских, ясно мыслить, и это большой шаг на пути прогресса.

В нем вспоминается, как Калинин увещевал своих крестьян: «Ну, ничево, это школа, ты должен ко всему этому привыкнуть». А в ответ они стонали: «Очень суровая школа».

Ольденбург и Калинин говорили не просто о том, что страдание — это исцеляющая сила, средство стирания прошлых грехов; оно не только делает возможным возвращение к прежнему положению вещей, но и может способствовать возвышению человека над любым ранее достигнутым уровнем. Возможно, именно поэтому некоторые россияне носили свои страдания как значок. Голдер нашел одну бывшую аристократку «сияющей в своем мученичестве». Гиббс посвятил главу «Мученичеству России», для которой он нашел наиболее убедительный материал среди бывших состоятельных людей: «В целом они проявили большое мужество и удивительный дух смирения, с некоторой гордостью за свои страдания, как солдаты в прифронтовых окопах». Он цитирует замечание представителя старой аристократии о ее роде: «Теперь… они научились работать и страдать. Именно страдая, человек учится больше всего».

Эта вера в мелиоративную силу страдания, казалось, передалась некоторым посторонним, которые подвергались ему в течение длительных периодов времени. После репортажа о России во время массового голода Халлингер в своей книге «Перековка России» сказал много хорошего о культуре крестьян, их ремеслах, их песнях. Верно, некоторые из их поступков не были столь привлекательными во время революции, и народные песни были запрещены, но однажды крестьяне запоют снова», и в примечаниях они стали еще богаче из-за перенесенных ими страданий.

«Именно страдание делает человека благородным; пока он не пострадал, он едва ли лучше зверя», гласит русская пословица. Таким образом, испытания, выпавшие на долю России, в конце концов обогатят ее искусство».

Вера в то, что спасение достигается через страдания, занимает центральное место в русском православии, и долгое время считалось, что она оказала важное влияние на развитие русского сознания. Его происхождение восходит ко времени, вскоре после того, как князь Владимир обратил Киев в христианство в 988 году. В братоубийственной борьбе за власть после его смерти двое из его сыновей, Борис и Глеб, как говорят, добровольно приняли смерть, по словам Джеймса Биллингтона, «чтобы искупить свой народ невинными, подобными Христу страданиями». Таким образом, Борис и Глеб, добровольно разделившие Страсти Христовы, стали первыми русскими православными святыми.

После этого мотив подражания России Христу звучит на протяжении веков. Профессор Биллингтон описал сохранение в московской идеологии «культа смирения и самоотречения: попытки быть очень похожим на «Господа в излиянии любви и принятии страданий в кенотической манере первых национальных святых России: Бориса и Глеба».

Макс Вебер никогда не выходит из головы, когда речь заходит о роли православия в формировании российского сознания. В своей «социологии религии» он проводил различие между двумя взглядами на спасение среди мировых религий: аскетически-экстатическим, или отвергающим мир, и аскетически-этическим, или вовлеченным в мир и рационалистическим. Среди религий во второй категории были основные иудаизм, католицизм и протестантизм, особенно кальвинизм. Первая включала в себя разнообразную группу, в основном восточных религий, русское православие с его мистическими традициями исихазма, который подчеркивает бегство от мира, и кенотизм, или квиетистское подчинение. Хью Рэгсдейл выделяет существенное различие между ними: «В западной религии нравственное назидание проистекает из нравственных устремлений. В русском православии оно проистекает из невинных страданий. Первые святые, Борис и Глеб, являются классическими примерами».

Камнем преткновения в применении этого анализа к послереволюционному периоду является тот факт, что очень многие россияне несут на себе столько страданий вины: расплачиваются за грехи Революции и все такое. Однако в 1921 году другие голоса — возможно, некоторые из тех же самых — говорили о «страданиях нации, которая невинно страдала долгие годы», если процитировать слова одного царицынского интеллигента. С этой точки зрения, Великий голод был просто еще одним в длинной череде бедствий, которые гонимая Россия была вынуждена пережить. Россия снова оказалась на кресте.

На самом деле образы меняются. Иногда Россия все еще находится на пути к Голгофе. Тогда вмешивается Бог: Он посылает американцев.

Ближе к концу миссии по оказанию помощи сотрудники АРА в Кошском районе Симбирска написали благодарственное письмо Америке, АРА и районному инспектору Барринджеру. Как и несколько других подобных документов среди бумаг Барринджера, его оформление не обработано, в стиле самодельной поздравительной открытки. На обложке карандашный рисунок оборванного старика и ребенка, пробирающихся босиком по густому снегу; их преследует Смерть, изображенная в виде скелета с косой, прислонившегося к картинке справа. Под сценой приведены две строки, взятые из опубликованного в 1864 году стихотворения Некрасова «Железная дорога», в котором рассказывалось о страданиях и голоде крестьян, нанятых для строительства железных дорог, построенных буквально на их костях:

В мире есть царь, этот царь беспощаден,

Голод — названье ему.

В благодарности внутри говорится, что «В то время, когда тысячелетняя Россия, покорно и мужественно, как всегда, шла на свою Голгофу, надев терновый венец», только «сочувствующие сердца американского народа» были тронуты ее криками бедствия. Прибытие американцев означало, что у России отобрали кубок, что Бог перестал отворачивать свой лик — хотя большому количеству этих отвергающих мир россиян потребуется время, чтобы убедиться в этом.

Так уж случилось, что люди, пришедшие им на помощь, были активно вовлечены в мировую жизнь. Они были американцами, крестоносцами протестантской этики. Они не проявляли внешнего беспокойства по поводу того, приготовили ли им небеса награду. У них была работа на земле, здесь и сейчас. Столкновение этих двух радикально отличающихся менталитетов породило множество комедий и трагедий the relief story и на какое-то время превратило голодающую Россию в своего рода великую лабораторию, о которой, возможно, мечтал Вебер.

Тот, кто четко понял это, был Коркоран, служивший в АРА, но сам британец и, как таковой, считавший себя достаточно культурно отличным от своих американских коллег, придерживающихся принципа «убирайся и получай», чтобы описать их в действии среди вечных русских с точки зрения третьей стороны:

Если вы прогуливаетесь с человеком из АРА по какому-нибудь району, то чаще всего это приводит к крестьянской хижине. Вы заходите в нее и обнаруживаете мрачную семью, сидящую в тишине вокруг простой, но полезной американской еды, которую они получили в дар от Конгресса США. Я наблюдал за лицами такой семьи после приезда американцев. Я видел, как старик, чьи черты были испещрены, казалось, неизгладимыми следами страданий, с таким печальным выражением лица, что печаль казалась неизгладимой, стал почти человеком, когда какой-то юноша из Косоктона, штат О., поприветствовал его своим лучшим русским эквивалентом для: «Ну, как поживаете, дедушка?».

Это контраст между молодостью и старостью, здоровьем и нездоровьем, энергией и вялостью, богатством и бедностью. Затем Коркоран озвучивает старого крестьянина, восхищающегося своим американским спасителем:

Вы объясняете, что Бог просто ненавидит Россию за ее беззакония и поэтому послал голод, а безумный молодой человек смеется и выкрикивает что-то, что можно истолковать как ругательство или защиту Божества, в зависимости от вашей точки зрения… Вы действительно верили, что Бог покинул вас, и он послал их — именно их, богатых, уверенных и добродушных. Он не мог ненавидеть вас и послать вам такого друга!

Дело не в том, что эти американцы были безбожниками, просто они меньше полагались на своего Бога. Путешествуя по бывшей долине смерти в июне 1922 года, Гудрич набрел на маленькую деревушку примерно из двадцати пяти домов, которую пощадил голод.

Мы увидели трех крестьянских девушек, выпалывающих сорняки в поле, и спросили их, как дела с урожаем, они ответили «все в порядке». Мы спросили, умер ли кто-нибудь в этой деревне от голода, они ответили: «вообще никто». Мы спросили их, хватит ли у них еды на следующий год; они сказали: «Мы посадили и теперь ухаживаем за нашим урожаем, результат теперь в руках Бога, который один знает».

Но губернатор знал лучше: «Судя по виду урожая и количеству людей, работающих на полях, выпалывающих сорняки, я уверен, что Божьим ответом будет обильный урожай, и снова никто не умрет с голоду в этой маленькой коммуне. Бог по-прежнему помогает тем, кто помогает себе сам».

ГЛАВА 34. ВРЕМЯ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИЛО

Американские работники гуманитарной помощи проводили гораздо меньше времени в крестьянских жилищах, чем в своих собственных офисах, и именно там у них чаще всего была возможность наблюдать за повседневной жизнью русских.

Эллингстон, чьи обязанности в историческом отделе оставляли ему достаточно интеллектуального простора для размышлений, стал считать себя кем-то вроде эксперта по офисному менталитету россиян, теме, которой он посвятил несколько вдумчивых работ. Он был очарован разной психологией американцев и русских, о чем свидетельствовали их отчетливо отличающиеся рабочие привычки. Ближе к концу миссии он оглянулся на начальные этапы миссии, напомнив, что «психология российского бизнеса» представляла собой «чрезвычайно интересное и очень важное препятствие для более ранних операций АРА». Вначале просто найти кого-то, кто мог бы общаться и печатать на английском, считалось большой победой.

Но одно дело свободно владеть английским языком в гостиных аристократии и совсем другое — свободно владеть английским языком в офисе. Не то чтобы эти два словаря так уж сильно различались; просто у них разные привычки мышления и тренировки, которые сопровождают их. При всем желании для exprincess довольно сложно выполнять перекрестную регистрацию.

Тематика, алфавитный и хронологический порядок подачи документов, бухгалтерский учет — среднестатистический российский служащий, похоже, не мог с этим справиться. И в любом случае, многие задавались вопросом, в чем смысл всего этого? Больше, чем отсутствие бизнес-подготовки, руководителей АРА беспокоил тот факт, что нанятые ими русские, похоже, плохо представляли себе то, что американцы называют «рабочим ритмом». Начнем с того, что у них были трудности с соблюдением регулярного графика. Эллингстон ссылается на «характерную для русских неспособность прийти на встречу», к которой пришли большинство американцев, служивших в России.

Часть тайны рассеивается, когда понимаешь, что немало тех, кто нанят из числа бывших состоятельных людей, до 1917 года никогда не видели офис изнутри, не говоря уже о том, чтобы работать в нем. Но что особенно озадачило американцев, так это то, что даже те, кого они наняли в качестве «опытных» работников — которые работали в российском или, что более типично, советском офисе — похоже, не имели понятия о регулярном рабочем дне или интенсивных и детализированных рабочих заданиях. Чем это можно объяснить? В конце концов, это были не крестьяне, чье неправильное поведение можно было бы объяснить климатом, ландшафтом или отсутствием электрического освещения.

В июне 1922 года фермер Мерфи пил чай с несколькими русскими друзьями, которые разговорились о том, что происходило в советских офисах в Москве во время Гражданской войны. Официально часы работы были с десяти до четырех, с часом на обед; однако «идея прибыть вовремя утром была отвратительной и никогда не соблюдалась». После прибытия никто не думал о настоящей работе, но много сидели без дела, читали или разговаривали и курили много-много сигарет. В половине четвертого пришло время собираться домой. Систему регистрационного листа было легко обойти в рамках проверенной временем традиции, согласно которой один назначенный сотрудник приходил вовремя и регистрировался за все подразделение, которое затем переходило к «работе» на досуге — если они вообще утруждали себя появлением; каждый брал отгул по крайней мере на полный день в неделю.

Не похоже, что Новая экономическая политика внесла глубокие изменения в советский офисный режим. Но для тех россиян, которым посчастливилось получить работу в АРА, что открыло перспективы получения американских продуктов питания и табака, не говоря уже о престиже, связанном с такой должностью, — для них дни снисхождения внезапно закончились. Маккензи сообщил о грубом пробуждении в штаб-квартире АРА в столице:

Ожидается, что рабочие будут работать. Это обнаружили несколько русских девушек, которые присоединились к офисному персоналу в Москве. «С таким же успехом вы могли бы работать в обычном офисе», — проворчала одна из них. «Утром вы должны приходить вовремя. Если вы остановитесь, чтобы поговорить с другом или выпить лишнюю чашку чая, вас отправят обратно на работу. Теперь, когда я работала в правительственном учреждении, все было не так». Девушка забыла добавить, что американцы хорошо платили и кормили ее, в то время как правительственные награды были минимальными.

Американские начальники были настолько ошеломлены тем, что считалось рабочими привычками среди их местных сотрудников, что это продолжалось с некоторыми из них до пяти лет. В последнем выпуске информационного бюллетеня выпускников АРА за май 1965 года Джордж Таунсенд, который служил полковником. Секретарь Хаскелла вспоминал о том, как его российские сотрудники «ненадолго занимались бумажной работой с АРА между «перерывами на чай». Чаепитие играло большую роль в жизни российского офиса и жизни в целом. Эллингстон определил положительный лечебный эффект употребления большого количества кипяченой воды, хотя из непосредственного наблюдения он знал, что это вряд ли когда-либо было главной мотивацией деятельности, которая затягивала операции и приводила в раздражение увлеченный кофе, идущий на всех парах американский персонал. Но воспоминания Таунсенда были обеспокоены не только временем, потраченным впустую за самоваром: «В то время я был твердо убежден, что нет ничего глупее, чем русская женщина-клерк, которая думала, что немного знает английский. Когда одну из милых молодых кобылок, укутанных на зиму, с крепким костяком упрекали в чудовищной ошибке, ответ был неизменным и таким ярким: «Это ошибка? Да?»

Конфронтации по поводу той или иной «ошибки» могли привести к неприятностям, даже угрозам увольнения с работы, и в этот момент главным оружием женщины-клерка было обращение к родословной. Почему, мистер Таунсенд, вы знаете, кто моя семья? Вы понимаете, что мой отец был другом царя Николая? Это был не тот аргумент, который мог бы тронуть молодого, сделавшего себя сам, упрямого американского индивидуалиста; на самом деле это могло бы просто спровоцировать его еще больше. В отчете АРА цитируется ответ американца из московской штаб-квартиры, которым вполне мог быть Таунсенд: «Конечно, я верю тебе, парень. Я верю каждому твоему слову, но, милая, не трать его на меня. Я простая американка, я с трудом отличаю графиню от кухарки. Прибереги это для русских. Все, чего я хочу от тебя, — это тяжелой работы».

В отчете под названием «Проблема российского персонала» говорится о местных сотрудниках, что вначале «их методы были не нашими. У нас был темперамент, с которым приходилось бороться, и психология, совершенно чуждая нам». Московское руководство решило, что единственный способ добиться эффективности — обучить своих сотрудников, проводя интенсивные инструктажи по набору текста, подшивке документов, ведению бухгалтерского учета. Говорят, что этот персонал, прошедший обучение в АРА, продолжал выполнять свои обязанности удовлетворительным образом, как только они освоили американские методы и систему АРА. Но это заняло несколько месяцев, и тем временем было принято решение нанять очень большую рабочую силу, что не устраивало стремящихся к эффективности американцев.

Одной из местных привычек, которую учебный курс АРА, по-видимому, не пытался изменить, было использование счетов. Американцы были удивлены, обнаружив, что они широко используются в Москве. Это служило им символом русской примитивности и неторопливости. Хаскелл противопоставил американского бухгалтера АРА, вооруженного современным бизнес-оборудованием и методами экономии времени, сразу решающего проблему, российским бухгалтерам АРА, занятым «бесконечным перекладыванием цветных бусин на счетах».

Он также называет счеты американским эпитетом «китайская стиральная машина» — его обычная ассоциация в Соединенных Штатах. «Китайская» связь, должно быть, казалась подходящей для этих «азиатских» русских. Счеты также были популярной игрушкой американских детей. В России эта игрушка использовалась в большинстве учреждений, включая крупные банки, что заставляло американцев качать головами. Мерфи написал: «Западный человек склонен забавляться этому, особенно когда он видит достойного человека с очевидным образованием и интеллектом, управляющего одним из этих гаджетов и перекидывающего костяшки взад-вперед, как играющий ребенок. Первым побуждением является снисходительная улыбка при виде такого архаичного устройства».

Возможно, это выглядело неуместно, но в умелых руках оно определенно не было медленным — очевидно, во всяком случае, недостаточно медленным, чтобы американцы решили попытаться отучить своих русских от инструмента. Хаскелл подразумевает именно это, когда говорит, что сотрудники предпочитали свои методы «клик-клак» и никогда не разбирались в «пиках и впадинах» современной статистической диаграммы. Мерфи рассказывает о моменте в московской штаб-квартире, когда одна из офисных девушек заявила, что могла бы решить определенную математическую задачу, если бы только у нее были счеты. «Я в шутку немного подшутил над ней по поводу умственной отсталости русских, которым приходилось иметь примитивную машину, чтобы считать за них». Она парировала, что Мерфи нужна небольшая перспектива: счеты использовались в России сотни лет и, следовательно, должны были превосходить сравнительно новую счетную машину. Мерфи, должно быть, был дезориентирован этой логикой, потому что подумал, что в ее словах есть смысл.

В округах было меньше талантов, на которые можно было бы опереться, и не было времени на организацию секретарских миникурсов. Это означало необходимость в еще большем количестве местных сотрудников, что приходилось постоянно оправдывать перед Москвой, которая внимательно следила за итогами. Келли сказал, что в Уфе, как и везде в России, у АРА не было конкуренции как у работодателя, что туда были привлечены лучшие таланты: «Но лучшие в этой части страны прискорбно невежественны и неэффективны. Лишения, перенесенные за последние пять лет, сделали их вялыми. Американцу с его представлениями об эффективности работы офиса казалось, что каждый окружной офис сильно перегружен персоналом; но инспекторы, которые мыслят в терминах нынешних российских трудовых стандартов, всегда настаивали на разрешении взять больше клерков и помощников».

Келли понимал, что причиной низкой производительности труда русских в 1921 году были физические потери в годы войны и революции, фактор, который, возможно, недооценивался многими работниками по оказанию помощи. В прощальном письме Шафроту от его самарских сотрудников летом 1922 года его просили, «как чувствительного человека», «понять нашу усталость и нервное переутомление, которые значительно снизили нашу трудоспособность».

Хейл какое-то время возглавлял дорожный отдел Самарского округа. Он похвалил подчиненных ему россиян как «очень хороших» работников, которые «проявляют большой интерес к работе и, кажется, никогда не возражают остаться после работы или приехать в отпуск». Он не нашел недостатка в их энергии, но раскритиковал их недостаточную эффективность, поскольку они «скорее склонны вдаваться в детали в ущерб общему взгляду на любой конкретный вопрос». Кроме того, «такая вещь, как изобретение способа сэкономить себе на работе, встречается редко».

Когда я приехал сюда, у русского, который занимался транспортными работами, была система контроля за перевозками по пути следования, для поддержания которой потребовалась бы целая армия рабочих. Мы с Шафротом разработали очень простую систему, с помощью которой подсчитали, что на два-три человека максимум может приходиться четыре тысячи машин в пути, и заставили их использовать ее против их воли. Сегодня, когда у нас действительно есть все эти машины, о которых нужно заботиться, они очень рады, что поднялись в лигу и перешли на упрощенную систему, но это сопровождалось плачем и скрежетом зубов.

Клэпп, работающий в отдаленном Уральске, написал в своем дневнике: «Люди крайне невежественны, и требуется безграничное терпение, чтобы научить их выполнять самую простую работу». Под «народом» он имел в виду нечто большее, чем просто местные таланты; он использовал свои уральские наблюдения, чтобы обобщить информацию о целом народе: «Русские, конечно, не могут организоваться — у них нет чувства порядка и координации».

Основываясь на том, что он видел относительно продвинутого положения дел в Москве, Эллингстон язвительно написал о «неспособности русских добиться успеха». Чиновник Объединенного распределительного комитета пришел к выводу, что «славянский темперамент проявляется медленнее, чем американский, и менее соответствует программе». Гантт согласился: «В то время как американец мыслит прямолинейно и, как кажется русскому, безжалостно к тому, что он хочет сделать, русский думает о самых простых вещах как о непреодолимых препятствиях. Он находит Эверест на каждом углу улицы. Часто вы могли сделать что-то сами быстрее, чем успевали объяснить русскому, чего вы хотите и как он может это сделать».

Здесь знаменитое американское нетерпение столкнулось с известным бесконечным терпением русских, у которых было совершенно иное ментальное представление о времени. Доказательства, на которые поспешили указать американцы, были прямо на улицах в виде многолюдных очередей, где русские часами демонстрировали свое терпение. «Куда бы вы ни пошли в Москве, вы видите все новые и новые очереди мужчин и женщин, стоящих в ожидании», — сообщил Сэмюэл Спирэк читателям New York World. «В правительственных учреждениях, за пределами кооперативных магазинов, в театрах. Кажется, это самый популярный вид спорта на открытом воздухе — это проявление востока. Это многое объясняет в России, политически и экономически».

Американцы думали о скорости; русские — нет. У них не было, выражаясь американской идиомой того времени, джаза. Их забвение важности времени, пунктуальности было — и в какой-то степени остается — проиллюстрировано использованием ими двух временных слов, каждое из которых приобрело определенную известность у ара-американцев.

Когда русский обещает по-русски «сделать что-то быстро», на самом деле это может означать, что он не доберется до этого намного позже в тот же день, или, возможно, если заказ поступит достаточно поздно в тот же день, он не доберется до этого до следующего дня, если не раньше. Русское слово «сейчас» со временем стало довольно эластичным и может подразумевать существенно различающиеся расписания в зависимости от контекста, хотя его буквальное значение — «сей час» и оно несет смысл «немедленно». Тогда представьте, каким неприятным сюрпризом было для недавно прибывшего американского работника по оказанию помощи, стремящегося выйти и победить голод, обнаружить, что «сейчас», которые он ранее в тот же день получил от российского сотрудника в ответ на его инструкции, на самом деле означали «любое старое время», которое, как оказалось, не было вовремя для выполнения требуемой задачи. Чайлдс написал в своем дневнике, что на самом деле это означало «неопределенный период времени». Дневник Келлога стремится к большей точности:

Полное пренебрежение ко времени — «si-chass» = «немедленно», или «через некоторое время», или «довольно скоро» — означает что угодно, от минуты до дня — почти невозможно заставить русского понять «начало действия». Однако он желает, и если кто-то будет нести ответственность, так сказать, за скорость, он впишется — то есть он примет ситуацию так, как он принимает акты Провидения как все, что происходит в этот день.

Итак, американским работникам гуманитарной помощи, якобы посланным Провидением, пришлось заняться внедрением нового вида сейчас, как объясняет Эллингстон: ««Сичас» — это русское слово, обозначающее «в настоящее время», и оно разделяет расплывчатую неопределенность испанского «манана». Вскоре после прибытия американцев русские начали проводить различие между неквалифицированным «сичас» и американским «сичас», что буквально означало «немедленно». Это символизировало активность американца повсюду».

Эта новая фраза получила распространение в офисах АРА по всей России и даже за пределами этих офисов. Эльперин говорит, что в Уфе полковник Белл настолько преуспел в выполнении своих обещаний, «что верность американцев данному слову стала притчей во языцех в Уфимском округе. Теперь, когда русский дает обещание и говорит, что выполнит его «Сичас», его спрашивают, имеет ли он в виду «русский сичас» или «американский сичас».

Еще более угрожающим для американского уха было русское слово, обозначающее «завтра». Работникам гуманитарной помощи потребовался всего один день, чтобы понять, что обещание выполнить задание завтра не следует понимать буквально.

Корник, врач из Сан-Анджело, штат Техас, который был окружным врачом в Царицыне и который мог по-настоящему взволноваться из-за размытости русских во времени и цифрах, написал своей сестре Элси 19 января 1922 года: «Я начинаю понимать, что русские хуже мексиканцев откладывают дела на завтра. Они снова и снова честно обещали мне, что у них будет определенное необходимое оборудование, которое мне понадобится «К следующему дню», но этот день, кажется, никогда не наступит». Шесть месяцев спустя он все еще не наступил:

Честно говоря, я не верю, что я когда-либо испытывал такое глубокое презрение к менталитету какой-либо группы людей, как к русским, которые сейчас пытаются работать здесь со мной. Я действительно верю, что у них благие намерения, но они не могут следовать простым инструкциям, чтобы спасти свои жизни, и не могут сосчитать десять бутылок на полке и получить один и тот же результат три раза подряд.

Весной 1923 года Дрисколл, также базирующийся в Царицыне, совершил поездку в Астрахань на Каспийском море главным образом для того, чтобы обсудить с местным советским лидером деликатный на тот момент вопрос о том, когда власти передадут деньги для оплаты труда местному персоналу АРА. Он прибыл 30 апреля и, понимая, что на следующий день, 1 мая, будет «большой красный праздник», понял, что ему придется переждать. Второго мая астраханский президент посетил нескольких московских чиновников, что выглядело как оправдание для дальнейшей задержки, но Дрисколл был полон решимости прижать его. «Он звонил мне несколько раз, извиняясь за то, что не смог отлучиться, и около восьми вечера предположил, что, возможно, завтра будет более подходящее время. Но я научился ненавидеть русское «Завтра» и сказал, что увижусь с ним в тот же вечер — неважно, насколько поздно. Когда я его увидел, был час ночи, и мы разговаривали о делах с этого часа до пяти утра «Так что, в конце концов, это было завтра, но только в строго буквальном смысле».

Дрисколлу посчастливилось добиться принятия мер от астраханского начальника и тем самым выполнить свое обещание местным служащим добиться освобождения их заработной платы. В Оренбурге, когда местное правительство неоднократно отказывалось предоставить АРА средства для оплаты своего персонала, американцы обнаружили, что единственным способом противостоять своим сотрудникам было «либеральное использование слова «завтра».

В своем раздражении по поводу безразличия русских ко времени люди из АРА звучат как большевики, от которых недавно можно было услышать жалобы на распространенность этой характеристики среди их собственного любимого пролетариата, явно крестьянствующей массы, которая стала еще более распространенной в ходе Гражданской войны. Цифры на часах ничего не значили в жизни крестьянина, который измерял время в соответствии с восходом и заходом солнца и сменой времен года — любые попытки добиться дополнительной точности в сельской жизни были бессмысленны. В традиционных обществах, таких как Россия, где правила природа, спешка не была добродетелью, а скорее означала чрезмерные амбиции и потерю достоинства. Для русского время было долгим — и это, конечно, были не деньги.

Это вряд ли соответствовало планам большевиков, которые летом 1923 года одобрили создание Лиги времени, предприятия, призванного научить русских ценить время и преодолеть «сейчасизм» и «ничевоизм». Выражая сожаление по поводу непунктуальности русских, Ленин и его коллеги сочли их работу особенно удручающей по сравнению с немецкой чувствительностью ко времени. Гудрич поддержал это суждение, приписав чистоту и общую согласованность Саратова влиянию поволжских немцев, «которые, кажется, сохранили часть той деловитости и упорядоченности, которыми отличаются немцы», в то время как «настоящий русский склонен быть более беспечным во многих вещах, чем его сосед тевтонского происхождения».

Под «настоящими» русскими Гудрич здесь подразумевает этнических русских — russkie — в отличие от граждан Советской России — rossiane — которые включали десятки различных этнических групп. Среди них у работников гуманитарной помощи были свои фавориты. Немцы Поволжья пользовались большим уважением. Общий консенсус АРА заключался в том, что татары России также заметно превосходили этнических русских по энергии и организаторским способностям.

Выше всех остальных по этой шкале стояли евреи, «единственный класс коренных русских, имевший реальную силу», по словам Халлингера. Это мнение было широко распространено, хотя и не всегда выражалось доброжелательно до революции. Оно стало еще более популярным после 1917 года, когда в высших эшелонах советского руководства появилось так много евреев. Их число было далеко не так велико, как утверждали многие текущие слухи, но граждане Советской России охотно верили преувеличенным оценкам их влияния, которые предполагали, что эти большевики просто обязаны были быть евреями: никакая небольшая группа простых русских не могла обладать энергией, инициативой и умом, необходимыми для совершения подвига по подчинению 150 миллионов человек.

Так, историк Готье записал в своем дневнике шутку, ходившую в Москве в январе 1920 года: «На чем основана советская власть? На еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках». В 1921 году, с приходом свободной торговли, не было сомнений в том, кто первым выйдет на старт: фраза «еврей-большевик» теперь должна была уступить место «еврею-спекулянту».

Другие приписывали печальный исход революции русскости большевиков. Одной из них была Эмма Голдман, самая известная анархистка Америки, которая была депортирована из Соединенных Штатов в 1920 году и оказалась в Советской России в последние месяцы Военного коммунизма. Она предположила, что печальный исход революции мог быть как-то связан с характером русского народа — между русскими или россиянами она не делала различия: «Странный народ, эти русские, святые и дьяволы в одном лице, проявляющие как самые высокие, так и самые жестокие порывы, способные почти на что угодно, кроме постоянных усилий. Я часто задавался вопросом, не объяснял ли этот недостаток в какой-то степени дезорганизацию страны и трагическое состояние Революции».

Большой Билл Хейвуд был еще одним американским политическим изгнанником, которому было трудно приспособиться к своей новой жизни в стране Боло. Хейвуд был одним из группы бывших членов организации «Международные рабочие мира», которые были приговорены к длительным срокам тюремного заключения во время красной войны 1919–1920 годов и которые «сбежали» в Россию, когда были освобождены под залог во время обжалования их обвинительных приговоров. Хейвуд чувствовал себя совершенно не в своей тарелке в столице социалистической утопии. В разговоре с Дюранти его голос звучал разочарованно. «Проблема с нами, старина Уоббли, в том, что мы все знаем, как надрать нос паршивцам, саперам и полицейским или произнести жесткие боевые речи перед толпой бастующих, но мы не так долго занимаемся этой идеологической теорией, как русские».

Дюранти предположил, что разница может заключаться в том, что Уоббли пытались разрушать, в то время как большевики пришли к власти и теперь пытались строить. «В этом что-то есть, — сказал Большой Билл, — но это гораздо глубже. Эти русские придают чертовски большое значение идеалогической теории, и попомните мои слова, если они не будут осторожны, то в один прекрасный день дойдут до драки из-за этого. Разве вы еще не знаете, что большинство из них предпочли бы разговаривать, чем работать или даже есть?»

Ленин быстро поддержал бы Хейвуда в этом вопросе. Одна из его самых частых жалоб в 1921 году была на многословные речи и бесконечные дискуссии на бесчисленных заседаниях партии и правительства — явление, которое он назвал митингованием, которое поэт Маяковский высмеивал в стихах, как и Ленин в прозе. Легко представить, что большевики усовершенствовали, если не приобрели, эту характеристику за долгие годы своего европейского изгнания, когда философские дискуссии и идеологические перепалки в речах и печати были одними из основных занятий профессиональных революционеров. Но столько разговоров плохо соответствовало целям правящей партии.

Голдер заметил в декабре 1921 года: «Это как если бы два врача стояли у постели тяжело больного человека и спорили, пока он умирал, прекрасно зная, что некоторые лекарства могут спасти его жизнь». «Это заводит меня, как говорят мальчики. Страна в руинах, и я хотел бы увидеть впереди солнечный свет. Столько страданий, столько разговоров, столько арестов, столько воровства, столько деморализации больше нигде не встретишь, и пока Рим горит, лидеры играют на скрипке».

Свидетельства американских работников гуманитарной помощи были почти единодушны в том, что большевистская словоохотливость была типично русской. Чайлдс выразил восхищение «деловой» манерой Мухтарова, татарского премьер-министра в Казани, но частично объяснил это качество его татарским происхождением: «Кажется, русскому ничего так не нравится, как бесконечно говорить ни о чем».

Эллингстон заметил, что «любовь к разглагольствованиям и прокрастинации настолько глубоко укоренились в русском характере, что выводят из себя быстро принимающих решения американцев, для которых время в России было не только деньгами, но и жизнью».

В офисах АРА американцы восхищались тем, как их в остальном малоэнергичные российские сотрудники оживляются при возможности поболтать. Подойдет любой предлог отложить часть работы. Уже 7 сентября 1921 года Боуден сделал пометку об этом: «Примечательной чертой России, которая очень напомнила бы пончику американскую армию, является количество мужчин для каждой работы и количество бездельников, которые собираются вокруг и задают глупые вопросы каждый раз, когда происходит что-то необычное. Находиться на кухне разрешалось только тем, кто был занят».

Склонность русских к пустой болтовне часто занимала Гарольда Флеминга, который провел свои первые месяцы в Москве летом 1922 года, работая под руководством Эллингстона в историческом отделе. Возможно, под влиянием склонностей своего начальника, он воображал себя экспертом по офисной психологии в России — «Русские не сильны в том, что нравится нам, американцам, — в систематизированных фактах», — что стало регулярной темой его еженедельных писем домой. На 1 августа он пробыл в Москве всего шесть недель:

Сейчас я собираюсь внедрить новые методы проверки моих машинисток; из всех медлительных, бездельничающих, тыкающих пальцем, блуждающих, бездельничающих бригад они худшие. Кто-то входит в дверь, и все машины останавливаются; вы начинаете слегка подергивать одну из них за угли или описываете какую-то новую работу, которую вы хотите, чтобы она выполнила, и все машины во всем подразделении автоматически останавливаются, пока вы не закончите.

Частично проблема с расположением в московской штаб-квартире заключалась в том, что там было мало отдельных кабинетов, и российские сотрудники каждого подразделения работали в одной большой комнате без перегородок между столами. Каждый мог следить за действиями других.

Честно говоря, от них у меня мурашки по коже. Я выхожу из комнаты, а когда возвращаюсь, они говорят о своем пайке или, скорее всего, как не жуют жир обо мне по-русски, и о том, какой я прожженный американский капиталист-эксплуататор. Одна из них не спускается утром на работу, а другая хочет навестить ее и узнать, не заболела ли она; похоже, они думают, что офис предназначен для семьи, а рабочее время — для пикника. Тогда набор пишущих машинок, которые у нас есть, должно быть, был перевезен на Ковчеге, и вдобавок ко всему, ни один из всей команды не сможет напечатать более пятнадцати слов в минуту, даже если вы предложите им за это бочку муки. Они происходят из российской так называемой «интеллигенции», но, поверьте мне, это совсем не то, что звучит. Я бы хотел нанять американскую машинистку примерно на полдня, чтобы показать им, как следует выполнять работу — их бы это не сдвинуло с места; их черепа сделаны из цельного свинца. Предоставь это мне, малыш, я обучу их американским методам, прежде чем покончу с ними, даже если мне придется предлагать конфеты девушке, которая работает быстрее всех, или уволить их всех.

Семь месяцев спустя, после зимовки в округах и наблюдения за работой десятков сотрудников АРА, Флеминг более чем когда-либо убежден, что «русские — ужасные офисные работники… Я не эксперт Emerson по эффективности, но я нахожу, что день или два в районном офисе могут указать на несколько важных изменений, при условии, что у кого-то есть время остановиться на чисто офисных кадровых вопросах».

Келли был еще одним человеком, который регулярно комментировал сцену в офисе АРА в своей переписке. Одной из его любимых обид было то, что местный персонал постоянно обращался к немногочисленным американцам в штаб-квартире Уфы за советом даже по самым незначительным вопросам. «Время от времени я впадаю в меланхолию, из которой Борис или кто-то еще выводит меня с неизбежной просьбой принять решение по тому или иному вопросу. Это всегда: «Ну, и как это будет сделано?» В русском языке нет слова «инициатива». Я должен найти ответ на каждое «Как».

Переложение ответственности на кого-то другого, похоже, было главной заботой. «Ни один русский в наши дни не жаждет ответственности. Безопасная должность клерка с регулярным пайком — его наивысшая цель». Келли наблюдает за собранием руководителей местных отделений АРА в Уфе, созванным Bell:

Если бы он позволил им, они бы обращались к нему с каждым незначительным вопросом для решения. Они усталые, робкие люди, лучшее, что может предложить страна, но совершенно не подходят для той работы, которую они занимают. Масштаб операции АРА ошеломляет их. Никто, кроме воз, с радостью поменял бы свою должность на должность одного из своих клерков, если бы мог сделать это, не вызывая антагонизма у американцев. Совершенно лишенные амбиций, они, однако, не лишены страха, что после ухода АРА враги, которых они нажили при исполнении своих обязанностей, причинят им вред. Во всем их девиз — «Безопасность превыше всего».. Нам не нужен был девиз на стене, чтобы понять, что если мы хотим, чтобы что-то было сделано хорошо, мы должны делать это сами. Это был тот случай, когда ты делаешь все, для чего можешь не заснуть, и с сомнением делегируешь остальное.

Келли был склонен приписывать это отсутствие инициативы скорее сдерживающему влиянию советской политики и усталости, чем чему-либо, присущему русскому национальному характеру, хотя его анализ российской неэффективности начинается с чистого листа революции:

У меня сложилось впечатление, что имперские чиновники были более компетентны, чем нынешние лица, занимающие официальные должности. Иначе я не могу объяснить существование городов, зданий, собственности и других свидетельств цивилизации, которые я здесь нахожу. Я никогда не видел в этом регионе здания или общественных работ, которые не предшествовали советскому режиму. Они продолжают накладные расходы, которые они обнаружили, и постоянно отстают из-за неспособности произвести ремонт.

Он допустил, что десятки людей, управляющих Кремлем, могут быть безжалостно эффективными, но на самом деле это было к делу не относится: «Будь они все пылесосами, они мало что могли бы сделать для улучшения общей ситуации, работая через существующий персонал в округах». Чтобы оживить тему для своего корреспондента, он использует американские ориентиры:

Эффективно ли работает правительство? Можно рассчитывать, что Совет помощников любого города Дакоты будет управлять провинциями, с которыми я контактировал, или этой Башкирской республикой лучше, чем их нынешние руководители. Я проверил их знание своих районов, своих учреждений, своих ресурсов и признаю, что за редкими исключениями они некомпетентны для ведения дел продуктового магазина в маленьком городке.

Возьмем ведущих чиновников Башкирии, «страны, намного большей, чем Кентукки».

Президент — крестьянин и ничего более. У него нет опыта работы ни в законодательной, ни в исполнительной власти. Он достаточно добродушен, вероятно, обладает даром заводить друзей в этой татарской стране и, несомненно, имеет последователей в партии. Его образование, я полагаю, примерно такое же, как у мальчика, окончившего пятый класс. Председатель Совета народных комиссаров, соответствующий в этой республике Ленину в Москве, был учителем в татарской сельской школе — и ничем иным. Его образование было примерно таким же, как у младшего школьника в Штатах. И так далее. Самый образованный — министр здравоохранения, поскольку он дипломированный врач. В Уфе эту должность занимает ветеринар, а в Челябинске — мужчина-медсестра. Я еще не встречал важного комиссара, чье образование и менталитет были бы выше, чем у русского сельского учителя.

Справедливости ради, эти люди столкнулись с огромными препятствиями, не в последнюю очередь с ужасающей нехваткой материального оборудования; и все же, «Лично я бы сделал ставку на айдерменов, если бы можно было организовать соревнование».

В любом случае, Келли рассматривал обстоятельства недавней истории — не в последнюю очередь «Царство террора» — как объяснение пассивности своего местного персонала, но в этом он был в меньшинстве, и не только среди американцев. Служащий Киевского округа увидел в этом более глубоко укоренившуюся черту своих земляков:

Принципы российской и американской работы совершенно разные. Худшее в российской работе — это страх ответственности. Каждый хочет снять с себя какую-либо ответственность, заручившись подписью вышестоящего должностного лица. Поэтому, когда что-то случается, такой человек уверен, что не будет отвечать за это.

Американский принцип, насколько я понимаю, прямо противоположен. Человек, который действует, обладает полной инициативой, но когда что-то идет не так — он один несет за это ответственность.

Флеминг встал на сторону киевского сотрудника по этим вопросам. В своих очерках местного советского чиновничества он может звучать удивительно похоже на Келли, и все же, в отличие от Келли, он отказывается признавать пагубные последствия революции. Пишет из Самары 22 апреля 1923 года, как правило, прямолинейно:

Нехватка хороших людей здесь поразительна. Правительство, находящееся у власти, особенно страдает от этого. За последние два месяца мне посчастливилось познакомиться с несколькими «молодцами» в этом правительстве — честными и совестливыми людьми, в том числе с представителями правительства в Бугуруслане и Городище, главой Последгола в Самаре и главой земотдела в Пензе. Однако ни один из этих людей никогда не достигнет гораздо большего, чем владелец скобяной лавки у себя на родине; ни один из них не продержался бы долго в конфликте с начальником округа Южный Бостон или Десятая авеню.

Всего несколько минут, проведенных в правительственном учреждении, склонили американца к точке зрения Флеминга. В Москве первое знакомство сотрудника АРА с атмосферой — здесь это также подразумевается буквально — советского офиса произошло в штаб-квартире АРА, где располагались главный полномочный представитель и несколько его помощников. В самые первые дни, до того, как пришествие Эйдука в октябре сделало отношения с правительством такими ужасно интересными, правительственная команда состояла из Палмера и его серьезных подчиненных, которые вели свои дела в присутствии Кулиджа и Мерфи из отдела по связям с АРА.

Вскоре после прибытия Мерфи, 29 сентября, он горячо заверял людей, вернувшихся домой, что, вопреки всем сообщениям, русские были не менее эффективны, чем другие народы. «Добиться успеха не сложнее, чем, например, во Франции, а что касается задержек правительственных учреждений и отложенных обещаний, то они ничуть не хуже, чем в Польше, Чехословакии или даже Германии — возможно, даже в Америке». Что ж, возможно, в удачный день, но уже на следующий день энтузиазм Мерфи быстро иссяк:

В офисе, где я пишу, царит настоящий бедлам. Мой стол находится в одной комнате с советским чиновником. У него постоянно появляются помощники и он бегает взад-вперед. Они стоят вокруг, болтают и курят сигареты. Иногда шесть или восемь человек одновременно разговаривают во весь голос. Затем во время обеда приносят еду для полудюжины или более человек и съедают ее здесь. В результате весь день здесь стоит прекрасная смесь запахов табака, еды и большевиков.

Это начинает звучать как советская версия «Обслуживания в номерах». «Они только что внесли два мешка картошки и поставили их в углу комнаты. Похоже, скоро прибудут еще».

Днем позже, 1 октября, настала очередь Кулиджа, хотя этот студент-ветеран России миновал стадию безудержного оптимизма. Он написал своему отцу:

Вы можете себе представить, как легко работать в помещении размером с городскую библиотеку с восемью или десятью людьми, некоторые из которых громко разговаривают по-русски, часто пользуются телефоном, люди снуют туда-сюда и т. д. Что касается воздуха — дверь в номер закрыта, большинство людей большую часть времени курят (мы не будем вдаваться в вопрос о том, сколько кто-то из них моется), и когда я возвращаюсь со своего обеда внизу, русские обычно начинают свой, который подается в номер и длится около часа.

Изо дня в день АРА оценивала советскую некомпетентность, наблюдая за работой различных представителей правительства и их приближенных. Мы высоко ценили случайные всплески необузданной энергии от таких, как Эйдук, но он вряд ли соответствовал американским стандартам эффективности. Брукс в своей «Истории АРА и российских железных дорог» писал об Эйдуке, что он был «всегда готов к оправданиям, щедр на обещания и заверения и абсолютно беспомощен в действиях», что звучит как описание советского полномочного представителя в справочнике АРА. «Он отвечал на срочные просьбы о машинах или об урегулировании какого-то сложного транспортного вопроса туманными обещаниями, что все будет в порядке», а затем, по-видимому, не прилагал никаких усилий к тому, что должно было быть сделано». В своей программе «История продуктовых наборов» Эллингстон не смог удержаться от очередного удара по одной из своих любимых мишеней:

Какими бы ни были его качества лидера пулеметчиков, г-н Эйдук был самым неэффективным бизнесменом. Обычных качеств оперативности, надежности, упорядоченности и энергии ему и его подчиненным совершенно не хватало. «Это будет сделано немедленно» — любимая фраза, которая часто использовалась, но редко исполнялась. Когда раздраженные американские чиновники становились слишком раздраженными и слишком настойчивыми, Эйдук начинал не приходить на встречи, чтобы избежать их гнева. Перед этой стеной летаргии и безответственности АРА и Отдел денежных переводов за продовольствие били себя по головам с непостижимой жестокостью, которая становилась еще более бесполезной из-за их собственной противоположной энергии и ловкости в практических вещах. Генри Адамс сказал, что Европа относится к американцам так же, как сосновый лес относится к циркулярной пиле. Итак, российский чиновник, через которого американцам приходилось добиваться успеха, относился к АРА В свою очередь, американец относился к российскому чиновнику, как бензопила к каменной стене. Американец вмешивается в это, но только неэффективно и после страшного самонаказания.

Хаскеллу часто доводилось играть американской пилой с русской каменной стеной. Он встретил свое первое сопротивление в самом начале, когда он и его отряд прибыли в советскую столицу, готовые спасти жизни миллионов россиян, только для того, чтобы обнаружить, что большевикам еще не удалось найти жилые помещения для американских спасителей. Время имело решающее значение, но, как он вспоминал в своих мемуарах, «Время абсолютно ничего не значило для советского правительства».

В одном из своих первых писем в Штаты от 28 сентября он сообщил Эдгару Рикарду, что «на что-либо, конечно, уходит примерно в десять раз больше времени, чем в Соединенных Штатах». Оглядевшись по сторонам, он увидел, что многие «перекладывают ответственность». Уолтеру Лайману Брауну в Лондон он пожаловался на бесконечные задержки: «Отчасти это связано со старым русским методом ведения бизнеса, к которому советское правительство постепенно возвращается». В этой точке зрения он был последователен, даже в начале 1930-х годов, когда он написал в своих мемуарах, что неэффективность советского союза объясняется «русскими методами ведения дел, а также русской прокрастинацией и ненадежностью». Чтобы проиллюстрировать такое поведение, он рассказал историю битвы за огнеупорный кирпич.

В начале миссии в штаб-квартире АРА на Спиридоновке, 30, не было отопления, поскольку растаял огнеупорный кирпич для печи. Хаскелл обратился к заместителю Эйдука и запросил новый огнеупорный кирпич: «Это было обещано для немедленной доставки — sichass неким Володиным, бывшим красным из Бостона, который был там агитатором и который был депортирован из Соединенных Штатов несколькими годами ранее».

Несмотря на обещанное, оно все еще не было доставлено через три дня, и в этот момент под растущим давлением Володину пришлось признать, что на самом деле во всей Москве нет огнеупорного кирпича. Однако он смог заверить полковника, что кирпич был заказан в Нижнем Новгороде с гарантированной доставкой в течение трех дней. По истечении этих трех дней Володин выиграл себе больше времени, объяснив, что кирпич действительно прибыл в Москву, но вагон, в котором он был отправлен, к сожалению, потерялся на московских железнодорожных станциях. «Когда меня спросили номер машины, чтобы члены моей организации могли попытаться ее найти, многообещающий экс-«Ред оф Бостон» задержал меня еще на один день, пока он пытался ее раздобыть, а затем, наконец, сказал мне, что машина была обнаружена, и что, пока мы разговаривали, кирпич загружали в грузовики для доставки на Спиридоновку, 30 на следующий день».

К этому времени сичасы превратились в завтра. «Наступил следующий день — но огнеупорный кирпич не появился. Я вызвал Володина. Он был огорчен тем, что доставка на самом деле не была произведена; он не мог этого понять; но он сказал, что драгоценный кирпич действительно направлялся к нам через город Москву». Строительство, должно быть, продвигалось очень медленно, потому что на следующий день огнеупорного кирпича все еще не было.

К этому времени мое терпение подошло к концу. Я еще раз послал за Володиным и при содействии нескольких других разъяренных американцев потребовал выяснения отношений по поводу огнеупорного кирпича. Несчастный Володин, к этому времени достигший предела своей изобретательности, был вынужден признать под угрозой личного и немедленного наказания за продолжающийся обман, что его серийная история о заказе и перемещении кирпича была полной выдумкой от начала до конца. Я спросил его, какое возможное оправдание у него есть для своего обмана.

«Что ж, я скажу вам, полковник, — ответил он, вытирая лоб, — правда в том, что никакого огнеупорного кирпича не было и нет. Но такой ответ вас бы не удовлетворил, и поэтому мне пришлось вам кое-что сказать».

Хаскелл понял, что Володин откладывал «день окончательного расчета, надеясь, что тем временем какое-нибудь счастливое обстоятельство позволит ему получить огнеупорный кирпич и таким образом положить конец нашим настойчивым и раздражающим требованиям к нему».

Кулидж пришел к такому же выводу. Возможно, Хаскелл хотел включить его в число американцев, «взбешенных» из-за огнеупорного кирпича, однако Кулидж, казалось, никогда не раздражался, размышляя об «определенных недостатках как в русском характере, так и в укоренившихся официальных привычках», которые приводили к конфронтациям, подобным эпизоду с огнеупорным кирпичом..

Конечно, нам было обещано больше, чем было выполнено. Такова природа человека и особенно русской природы. Когда мы спрашиваем, можно ли что-то гарантировать, мы всегда можем получить утвердительный ответ, если будем достаточно настойчивы. Вместо того, чтобы рисковать сокращением нашей помощи, русские в данный момент гарантировали бы нам Луну, возможно, не совсем нечестно, а с беспечной надеждой, что по какой-то случайности или чуду они смогут получить ее или что-то подобное.

Хаскелл был менее способен сдерживать свой гнев: «Простая и причудливая ложь была главной способностью Володина, и я ни разу не видел его в здании нашей штаб-квартиры за те два года, что мы занимали, без того, чтобы не вспомнить длинные и сложные нити лжи, которые он так ловко плел, пока бушевала битва за Огнеупорный кирпич». Несмотря на такую колючесть, Хаскелл пришел к выводу, что часто то, что поначалу казалось советским безразличием и отказом сотрудничать с усилиями АРА, на самом деле объяснялось старомодной российской некомпетентностью.

Таково мнение Гудрича в дневниковой записи от 12 ноября 1921 года, сделанной в Москве после его возвращения из поездки по зоне массового голода: «Я нахожу ту же жалобу на то, что вся работа затягивается, а дети голодают из-за медлительности советского правительства в выполнении работы. Правда в том, что они делают все возможное, но они неэффективны и слишком сильно страдают от вошедшей в поговорку медлительности азиатов».

Служащий Киевского округа посчитал, что американцы в этом городе слишком поспешили обвинить местных чиновников в апатии, когда на самом деле «Это было не из-за халатности, а из-за нашей российской неспособности работать быстро и систематически». Местное правительство в Киеве пыталось пойти навстречу АРА, но потерпело неудачу из-за «нашей российской неспособности работать с американской быстротой».

Володин, будучи заместителем Эйдука, находился в относительно выгодном положении для выполнения обещаний, несмотря на его непродуктивную работу с огнеупорным кирпичом. По мере продвижения по служебной лестнице способность чиновника соответствовать своим словам, казалось, соответственно ухудшалась. В отделе снабжения заклятым врагом Лайона был советский чиновник по снабжению продовольствием, который не мог или не хотел удовлетворять самые скромные просьбы: «раздобыть у него даже грубую метлу было все равно что пытаться провести поправку к Закону Волстеда». В других случаях у АРА и советских чиновников были разные представления о том, что такое «принятие мер», как в следующем обмене мнениями, вызванном задержкой отправления американского поезда снабжения.

«В чем проблема с этим двигателем?» — спросил начальник дорожного движения на лаконичном американском.

«О, мы все уладили, — ответил правительственный чиновник. — Мы посадили железнодорожника, ответственного за это, в тюрьму».

«Но поезд уже ушел?»

«Нет, мы отправляем другого железнодорожника за паровозом, но все будет в порядке — у нас арестован первый человек, которому не удалось завести паровоз».

Какие бы трудности ни испытывал Лайон в приобретении грубых метел и другого инвентаря на посту начальника отдела снабжения в Москве, он помнил по своим оренбургским временам, что гораздо сложнее было оборудовать офис в районах. Эллингстон, проработавший несколько месяцев в Саратовском округе, подсчитал, что «В округах на починку оконного стекла или установку телефона уходило в два раза больше времени, чем в Москве, просто из-за неэффективности местных чиновников, через которых приходилось делать такие вещи». Он был еще одним человеком, который пришел к выводу, что проблема заключалась «не столько в недоброжелательности, сколько в неэффективности и инертности».

Наиболее эффективным американским методом действий было неустанное приставание, как рассказывает история Киевского округа: «По опыту мы узнали, что единственный способ добиться чего-либо от правительства — это беспокоить их до тех пор, пока они не предпримут действия, чтобы избавиться от нас, поэтому частью нашей повседневной рутины были походы в Губисполком с просьбой предоставить офисы, склады и другое оборудование». Начальник Витебского района использовал военную аналогию: «Каждый шаг вперед — это борьба, и ничего не достигается, если американец не выполняет его дюйм за дюймом».

Келли отметил, что в Уфе американец столкнулся с «трудностями, которые никто из тех, кто фактически не работал в России, не может себе представить. Одна только дезинфекция и оснащение офиса требовали огромных затрат времени и терпения… Чтобы обеспечить себя столами, телефоном, русскими пишущими машинками, бумагой, печатными бланками, печами и т. д., требовались непрерывные переговоры с деморализованным правительством, неизменным ответом которого было «завтра».

Усложнял дело тот факт, что представление американца о надлежащей офисной обстановке заметно отличалось от представления россиянина. Его первое знакомство с советским правительственным учреждением сделало это очевидным для Келли: «Ни один американец не смог бы работать среди мусора и неудобств, которые, кажется, не беспокоят российское советское ведомство». Он присоединился к Беллу и Борису, нанесшим официальный визит новому местному руководителю исполнительного комитета совета, губисполкому.

Мы приехали на дрожках в штаб-квартиру правительства, и нас сразу провели в его кабинет. Разные «товарищи» кричали о святилище, как о салоне красоты. Вскоре вошел джентльмен, и мы проговорили с ним полчаса. Мы слышали, что у него черная репутация, приобретенная в дни казней. Мне он показался приятным, но извращенным энтузиастом, обладающим большой силой и напористостью.

Этот последний комментарий соответствует многим американским описаниям провинциальных большевистских и советских чиновников. В других отношениях он также был типичным: «Будучи коммунистом, губисполком поражает чрезвычайной простотой манер и своего окружения. Картина Ленина и статуя Карла Маркса были единственными украшениями в его кабинете. Он сделал нам комплимент, назвав нас «Таварише», что означает коммунистическое приветствие, товарищ».

Келли получал большое удовольствие от описания таких моментов, но именно Флеминг по-настоящему наслаждался подробным описанием того, что сегодня получило бы название советского ведомства «культура». В марте 1923 года он посетил штаб-квартиру советского комитета помощи голодающим в Пензе, городе примерно в ста милях непосредственно к западу от Самары. Здесь у него была возможность увидеть сцену в том, что он считал представительным советским офисом, или, по крайней мере, «довольно хорошим примером. Джордж (переводчик) и я пришли однажды утром в половине десятого — шеф еще не пришел, и два машиниста как раз настраивали свои машины, готовясь перейти на пониженную передачу».

Прибыл шеф, и Флеминг принялся расспрашивать его о статистических данных. Флеминг, который позже стал экономистом с Уолл-стрит, имел в российском подразделении репутацию ненасытного потребителя статистических данных, которые он, очевидно, стремился превратить в некий грандиозный рецепт экономического восстановления Советской России. В «Нестатистических заметках» АРА он запомнился словами: «Флеминг ищет главную формулу экономической реинтеграции». В этот конкретный день в Пензе его интересовали общие данные о численности населения, количестве детей в местных домах престарелых и масштабах государственного питания, то есть о помощи голодающим. К несчастью для молодого Гарольда, этот местный чиновник, отвечающий за помощь голодающим, не разделил его энтузиазма по поводу таких данных — или, по крайней мере, у него, похоже, не было под рукой цифр, — поэтому «разговор затянулся, пока он не достал небольшую схему своего устройства для хождения по воде с помощью водных лыж, которую он показывал мне в мельчайших подробностях до прибытия двух начальников».

Шеф вызвал их к себе в кабинет с помощью «телефонограммы», которая вызвала у Флеминга самые острые ощущения во время его визита: «Наблюдать, как одна из этих телефонограмм передается по телефону, — неописуемый, но незабываемый опыт». Действительно, он не делал попыток описать это.

Все работают в пальто, мужчины в шляпах; ни у кого на столах нет ничего, кроме разбросанных бумаг и иногда счетной машинки китайского прачки; хотя это признак низшей касты; и бумаги, с которыми они ведут дела, плохо эксплуатируются. Поверх первоначального запроса, меморандума или распоряжения зачеркнуты замечания всех, через чьи руки оно прошло. Такие служебные записки в нашем московском офисе начинаются с одного листка, а заканчиваются там, где и начинались, оставляя за собой тучи служебных записок и бумаг, скрепленных скрепкой; но советские офисы экономят бумагу и записывают все свои замечания на одном листе. Ни один лист не действителен без штампа какого-либо ведомства, а используемые чернила всегда неизменного цвета дешевого бархата, который я надеюсь никогда больше не увидеть, когда покину землю России.

Он не отмечает исключительно низкое качество российской бумаги к 1922 году, что увеличило дешевизну velvet color, но, похоже, он проводит связь между степенью эксплуатации бумаги и ее острым дефицитом: «Здесь нет корзин для мусора, прежде всего потому, что никто никогда не разбирается с бумагой, как только она начинает свое существование, но также и потому, что если случайно листу бумаги удается закончить свою жизненную миссию, он идет на папиросную бумагу. Русская сигарета в Нью-Йорке и русская сигарета в России — это разные вещи».

Из всех отличительных черт советского офиса — по сути, советской жизни — пожалуй, самой отмеченной в письмах и дневниках американских работников гуманитарной помощи был запах русского табака, который часто называли махоркой. Это было излюбленным местом каждого жителя АРА, и это придает клаустрофобный оттенок многим интерьерам, которые они описывают.

Во время путешествия на поезде по Поволжью Флеминг делил купе с тремя товарищами, которые «выкурили огромное количество сигарет, отчего вся комната наполнилась густым дымом и запахом, который я никогда не забуду и который никогда не перестанет вызывать самые яркие мечты о русской жизни, — запахом махорки. Махорка — это сорняк, который русские используют для производства табака. Хотя у нее характерный запах, она не душистая».

В кратких мемуарах Блумквиста, написанных в конце миссии, вспоминается, как внутри Симбирского железнодорожного вокзала «стояла вонь «махорки» (разновидность сырого, необработанного заменителя табака)». Голдер, который единственный правильно транслитерировал это слово, сказал, что в Поволжье из махорки делали сигареты с использованием газеты.

Неуклонное исчезновение после Революции западных марок табака и сигарет и общее сокращение употребления махорки означало, что для АРА доступ к американскому табаку имел жизненно важное значение. В отчетах московского комиссариата АРА содержатся списки того, какая марка и в каком количестве была заказана каким американцем: среди наиболее востребованных марок табака были Bull Durham, Prince Albert, Tuxedo и Velvet; из сигарет самыми популярными были Fatimas, Chesterfields и Gold Flakes. В регионах нерегулярные поставки этих продуктов выделяются в документации восклицательными знаками. Они, возможно, были более желанными, чем виски и джин; по-видимому, выпивать русский самогон считалось меньшим испытанием, чем вдыхать махорку.

Келли в письме от 1 января 1922 года четко определяет свои приоритеты: «Мы все обрадовались, узнав из почты, что продовольственные запасы, табак и спиртное уже в пути. Я хотел бы прислать вам несколько отвратительных советских сигарет, до которых мы сейчас докатились. На всех сигаретах в России есть монограмма советского правительства».

Хотя время от времени появляются указания на то, что некоторые русские предпочитали советскую марку или сами сворачивали махорку, большинство местных жителей очень любили американский табак, и это означало, что припасы из аптеки можно было использовать для обслуживания работника по оказанию помощи помимо его непосредственного личного удовольствия. Как в более позднюю, постсталинскую эпоху Marlboro, так и в дни Фатимы 1921 года сигареты могли открывать двери, смазывать колеса, превращать сейчасы в американские сейчасы. Когда отношения с правительством в Царицынском округе улучшились, Корник отметил в своем дневнике недипломатичный фактор, стоящий за новым сотрудничеством: «В настоящее время я отдаю должное моему доброму American tobacco (Tuxedo & Velvet)».

В советской России табак и сигареты были неотъемлемой частью государственных учреждений, если не считать неумеренного количества курения, которое происходило внутри них. По мере ухудшения экономических условий во время Гражданской войны, падения курса рубля и замены денежных операций бартером табак стал стандартной заменой денежной заработной платы и продовольственных пайков. Часть этого табака была высококачественного, пока запасы не иссякли.

Многие нормированные сигареты в конечном итоге поступали в продажу на открытых рынках, что было терпимо даже в самые суровые дни Военного коммунизма, хотя и со спорадическими репрессиями, которые держали всех в напряжении. В 1921 году эта мелкая торговля стала легальной, и одно из изображений первых дней НЭПа, сохранившихся на фотографиях и кадрах кинохроники, — продавщица сигарет, торгующая своим товаром на рынках. В Москве Флеминг наблюдал «целый ряд таких людей, стоящих локоть к локтю, с маленькой коробочкой, подвешенной к поясу, в которой было около двадцати коробок сигарет в каждой».

К тому моменту русский табак — махорка или ее родственник — был практически всем, что оставалось курить советским бюрократам, и его аромат проникал в офисы АРА через различных агентов, включая правительственных уполномоченных. Мерфи и Кулидж открыто жаловались на это в своей переписке, как и многие другие члены АРА, которые также неоднократно делали это предметом циничных замечаний, указывая на то, что продукт и практика прожгли дыру в их сознании. История работы Эллингстона по переводу продуктов питания гласит, что Эйдук настолько подозрительно относился к намерениям АРА в отношении своей программы продовольственных наборов, что назначил в подразделение заместителя, некоего Попоффа. «Ему выделили письменный стол в кабинете мистера Берленда, украшенный всеми атрибутами: подсвечниками, держателями для ручек и промокашками в викторианском стиле, без которых деловой человек, похоже, не в состоянии вести дела. Самым полезным оборудованием мистера Попоффа на тот момент, несомненно, была его пепельница».

Точно неизвестно, какой именно табак курил Попофф, чтобы скоротать время, но можно поспорить, что его американским коллегам по офису не потребовалось много времени, чтобы снабдить его американскими марками — не из какой-то особой симпатии к Попоффу, а скорее для того, чтобы он не загрязнял офис вонью от табака низшего сорта. На самом деле, был третий вариант: американский руководитель мог бы объявить российский табак вне закона. Но это могло вызвать скандал, как обнаружил Харви Холден, когда ввел такой запрет в московском окружном офисе. Этот и другие грехи вызвали у него яростную атаку в номере журнала «Рабочая Москва» от 11 апреля 1922 года с саркастическим заголовком «Демократические привычки».

Автор обвинил Холдена в насмешках над своими русскими сотрудниками. Одному из них, допустившему какую-то грубую ошибку, Холден прочитал «целую лекцию о неспособности славян к труду в целом и русских в частности». Это было достаточно плохо, но затем «в один прекрасный день» этот американский хулиган заявил персоналу: «Я не выношу запаха русского табака. Любой, кто хочет курить, пусть курит только американские сигареты, отныне категорически запрещено курить российские сигареты (папиросы)? Папироса отличался своим картонным мундштуком, хотя американцы сочли неприемлемым именно качество табака. По словам автора, Холден очень хорошо знал, что ни у кого из его сотрудников не было доступа к американским сигаретам, и он их не предлагал. «Вот как «демократическая» Америка обращается со своими сотрудниками в Советской России».

Неясно, действительно ли Холден пытался обеспечить соблюдение своего запрета. Что касается его предполагаемого замечания о способностях славян, то, безусловно, почти каждый американский работник гуманитарной помощи вынашивал подобные мысли и сгоряча был бы способен высказать их. Если Холден действительно сделал приписываемое ему заявление, возможно, это был просто неудачный день в офисе. Его последнее письмо семье из России в июле 1923 года указывает на более чувствительную душу, чем можно было бы предположить, прочитав «Рабочую Москву». О своих российских сотрудниках он писал: «Они хорошие люди, и, как и у французов, женщины, склонные к идеализму и чистой жизни, намного превосходят по численности мужчин с такой же точкой зрения». По поводу пристрастия обоих полов к курению он не сделал никаких замечаний.

Между тем, в советских офисах это не было запрещено, и Флеминг, сосредоточившись на тонкостях русского этикета курения, продемонстрированных сотрудниками правительственного комитета помощи в Пензе, доводит свой трактат о советском офисном режиме до захватывающей дух кульминации:

Чтобы сделать русскую сигарету a la Russe, возьмите кусок нотной или оберточной бумаги размером примерно 11/2 дюйма на 21/2 и сверните его в узкий конус; затем удлините его, аккуратно вытянув концы; смочите маленький конец и плотно закрутите его. Затем согните его посередине и насыпьте опилки (по-русски называемые махоркой) в больший конец конуса; затем аккуратно загните выступающие кончики над опилками и подожгите. На фоне общей картины пустых столов, пустого пола, пустых стен и русских сигарет с одного конца комнаты появляется улыбающееся лицо Ленина, а с другого — вечно воинствующий Троцкий; нарисованное на стене приветствие мировому пролетариату и коммунистической партии завершает сцену, а одна из советских барышень (офисных мисс), передающая телефонограмму, добавляет элемент стойкости.

На самом деле Ленин находил мало поводов для улыбки, когда речь заходила о делах в советских кабинетах, особенно сейчас, в дни нового жесткого НЭПа, когда жизнь ограничивалась бюджетами и строгими процедурами отчетности. Пришло время отойти от утопических схем хождения по воде и твердо стоять ногами на земле.

Одной из самых больших забот Ленина в эти, последние годы его жизни была гигантская бюрократия, которой было советское правительство. Когда большевики пришли к власти, они были крошечной организацией и были вынуждены полагаться на царскую бюрократию в поддержании большого российского государства и удержании их у власти. Царская администрация имела заслуженную репутацию неэффективной; по словам сотрудника АРА в Киеве: «Бюрократизм и волокита всегда были одной из поразительных особенностей российской административной жизни».

Эта ситуация усугубилась после 1917 года, когда государство постепенно захватило власть практически над всей экономикой. Результатом стал рост бюрократии и бюрократизма, более обременительного и деспотичного, чем все, что знала Россия до революции. «Официализм всегда был проклятием России», — писал Маккензи; тем не менее, «официализм при Коммуне достиг такой точки, которой он никогда не достигал в худшие царские дни. Чиновники одного ведомства подыгрывают сотрудникам другого. Необходимо получить так много разрешений, что блокируется самый обычный и необходимый бизнес. Перегруженные работой чиновники, часто неопытные в рутинной работе, которым помогают невежественные подчиненные, создают путаницу и задержки». Красная революция задыхалась в своей собственной бюрократии.

Начало НЭПа означало, что народным комиссариатам пришлось ввести законную бухгалтерию и работать на основе наличного расчета, а это повлекло за собой сокращение их раздутого штата. По словам Маккензи, в численном выражении советский бюрократизм достиг своего апогея в октябре 1921 года, когда число людей, непосредственно нанятых центральным правительством, составило 7 481 000; к весне 1922 года оно сократилось до 4 571 000. Однако бюрократические привычки нельзя было искоренить подобным образом, и в 1923 году его коллега-репортер Халлингер все еще мог написать, что «В мире нет правительства, более глубоко погрязшего в бюрократии». Естественно, это усложняло работу по оказанию помощи голодающим. Американец из Царицына рассказывает, как любитель зеленых вернулся из внутренних районов в столицу провинции совершенно обескураженным: «Россия — самая трудная страна для раздачи вещей, которую я когда-либо видел». Другие американцы, которые были там в течение некоторого времени, просто мрачно ухмыльнулись — для них это было старьем».

«Задержек достаточно, чтобы заставить святого поклясться», — писал Гудрич, который пытался донести до Гувера представление о трудностях, стоящих на пути выполнения даже самых простых задач в России. «Царская бюрократия была достаточно плоха, но коммунистическое правительство оказалось запутанным в массе бюрократических организаций, через которые невозможно проникнуть и из которых невозможно добиться эффективности». В устах американца это была самая убийственная оценка.

Кулидж, один из немногих сотрудников АРА, работавших в России до революции, выступил за преемственность. Он считал, что значительная часть нынешних трудностей «неизбежна» в значительной степени из-за «расхлябанности, безответственности, привычки увиливать и других недостатков, присущих русскому характеру; также из-за бюрократических традиций и отсутствия способности к командной игре. Все это существовало при старом режиме, сколько я себя помню, действительно, я иногда задаюсь вопросом, не были ли препятствия, с которыми мы сталкиваемся, тогда такими же большими, как сейчас, несмотря на беспорядок и деморализацию, вызванные нынешней революцией».

Уильям Генри Чемберлен из Christian Science Monitor не согласился. Хотя он не посещал Россию до 1921 года, он видел и слышал достаточно о «бесконечной бюрократической волоките, которая окружала простейшую операцию, такую как покупка железнодорожного билета, о количестве штампов, которые нужно было проставлять на всевозможные документы» и так далее, чтобы прийти к выводу, что количественное увеличение бюрократии со времен царского периода привело к качественному вырождению российского бюрократизма. «Более того, царские бюрократы были по крайней мере сносно образованны, чего нельзя было сказать о многих их советских преемниках».

Ленин был особенно обеспокоен тем, что советская бюрократическая практика угрожала росту внешней торговли, а концессии для бизнеса считались необходимыми для восстановления экономики, особенно для возрождения тяжелой промышленности. Действительно, так случилось, что кампания советского правительства в начале 1920-х годов по привлечению инвестиций иностранного бизнеса и международной торговле привела к разочаровывающим результатам. То, что большевики после долгих мучений решили сохранить государственную монополию на внешнюю торговлю, делу не помогло, но это было лишь симптомом более глубокой проблемы, подчеркнутой Маккензи, а именно «российских методов ведения бизнеса. Русский, как в царские, так и в большевистские времена, всегда ненавидел отдавать какой-либо контроль над своими природными ресурсами иностранцам. Когда он занимается бизнесом, он окружает его бесконечными формальностями и задержками». Результатом стало то, что иностранные концессии были «окутаны такой волокитой, какой раньше не было».

Отдельные проекты могут начинаться хорошо: потенциальный концессионер встречается в Лондоне с Леонидом Красиным, просвещенным советским министром внешней торговли, с которым он приходит к соглашению о деталях предлагаемого им коммерческого предприятия путем рукопожатия. Полагая, что сделка почти заключена, он отправляется в Москву, чтобы заключить ее, но обнаруживает, что должен пересмотреть все с самого начала. И не с такими, как Красин, как объясняет Маккензи:

Чиновники тратят свое время на прием заявителей. Время может быть сейчас, или на следующей неделе, или, может быть, в следующем месяце. Какое значение имеет время? Чиновник дает любезные обещания, которые забывает или никогда не собирается выполнять. Новые условия возникают в последний момент… Это типично для России. Большевизм не принес эффективности бизнеса. Иностранец, который хочет вести бизнес в России, должен с этим считаться. Отбиваться от придурков бесполезно.

Старые игроки узнали игру из прошлого. Флеминг столкнулся с группой американских и английских бизнесменов в Харбине, Маньчжурия, когда он покидал Россию в июне 1923 года.

Они были здесь до войны, знакомы с трудностями работы со старым российским правительством и понимают, что 98 % трудностей, неудобств, грубости, заграждений и уклончивости, с которыми им приходится мириться при общении с советскими чиновниками, связаны не с тем фактом, что они советские, а с тем фактом, что они российские правительственные чиновники. Так было, так есть и так будет всегда.

Среди американцев было много комментариев по поводу пристрастия русских к бумажной работе. Учитывая нехватку бумаги, это была дорогостоящая привычка. Трейси Кохл написала в журнале АРА Crimea history: «С самого начала было очевидно, что русские хотели иметь множество подробных письменных инструкций и что они привыкли составлять отчеты и обращаться с пустыми бланками. То, что некоторые могли бы назвать «волокитой», было для этих русских вполне естественным средством, если не необходимой частью операции».

Для АРА man ничто так не символизировало необузданный интерес русских к письменной материи, как «протокол», отчет о ходе официального собрания. Иногда казалось, что советские официальные лица больше интересовались письменным резюме встречи, чем самой встречей: каким-то образом лист бумаги, казалось, имел большее значение, чем событие, которое он описывал. Во время своего пребывания в Советской России Шафрот попробовал свою долю из них, и когда он добрался до Соединенных Штатов, он выразил определенное мнение относительно их полезности:

Протокол является главным видом спорта советского чиновничества в закрытых помещениях и состоит из письменного отчета секретаря о том, что любые два или более человека сказали, могли сказать или должны были сказать, когда у них была конференция. При составлении оно подписывается сторонами на конференции и представляет собой признание того, что они действительно сказали то, что, по словам секретаря, они сказали.

Если бы все протоколы, написанные в России за последний год, были собраны вместе и превращены в пищу, вскоре от подагры умерло бы больше смертей, чем от голода.

На самом деле, можно поспорить, что для приготовления махорки использовалось изрядное количество протоколов, что способствовало смертности от причин, отличных от подагры.

Чем ниже был уровень чиновника, тем большей казалась его зависимость от письменных формальностей. В Одессе, когда прибыли первые партии одежды, их отвезли на таможенный склад для проверки. Прошло несколько дней, и окружному надзирателю Джозефу Брауну стало любопытно, и он отправился со своим коллегой провести собственную инспекцию.

К нашему большому удивлению, мы обнаружили, что были исследованы только два случая, поскольку метод обследования был сложным и заставил бы лошадь рассмеяться. Процедура заключалась в следующем:

1. Дело было возбуждено.

2. Посылки в каждом случае были подсчитаны.

3. Были подсчитаны маленькие коробки в каждой упаковке.

4. Кнопки в каждом поле были подсчитаны.

5. Затем каждая пуговица была положена на свое место в каждой коробке, каждая коробка — на свое место в каждой упаковке, и каждая упаковка — на свое место в каждом футляре, а крышка прибита гвоздями.

Браун спросил, будет ли эта процедура повторяться в каждом конкретном случае, и был уверен, что так и будет. «Было проведено собеседование с начальником таможни, и ему сказали, что для него будет невозможно изучить все дела таким образом. Он спросил почему, и ему ответили, что ни он, ни его сотрудники не проживут достаточно долго. Он понял суть и немедленно отказался от бюрократической процедуры».

Как правило, мелкие чиновники встречали аргументированные доводы против своих процедур жестким сопротивлением. Американские спасатели в округах могли рассказать отдельные истории о трагедии, спровоцированной упрямыми мелкими чиновниками во время голода. Для доктора Годфри в Симбирске это была история об Алатырском волке. Это было в ноябре 1922 года, когда «Волк средь бела дня ворвался в деревню в Алатырском уезде и довольно сильно укусил 11-летнего мальчика в голову, лицо и шею. Поскольку в городе не было оружия, волка в конце концов убили дубинками и камнями».

В деревне не было ни врача, ни даже фельдшера, поэтому одного вызвали из соседней деревни. Очень скоро стало очевидно, что опасность для мальчика выходит за рамки тяжести его ран. «На допросе о несчастном случае стало известно, что волк вел себя очень странно, поджимал хвост, вел себя так, как будто он был частично слепым, и у него шла пена изо рта. Это, а также тот факт, что волки не часто посещают деревни только в это время года и в дневных боях, заставили фельдшера заподозрить бешенство». Ближайшее пастеровское лечение находилось в Казани, куда мальчика немедленно отправили. По профессиональному мнению Годфри, «Время значило все». Но на вокзале билетный кассир не стал продавать им билет, потому что их документы не были «технически исправны».

Годфри говорит, что фельдшеру было очень трудно преодолеть «суеверия» семьи и заставить их согласиться на лечение, чтобы спасти жизнь мальчика. Подробностей о опасениях родителей нет, но, возможно, они предполагали, что в русской традиции больница — это место, где умирают люди, и поэтому, отдавая своего сына фельдшеру, они автоматически обрекали его на смерть. Как бы то ни было, они, похоже, не осознали срочности вопроса, и только после долгих уговоров уступили. Билетный кассир, однако, был непреклонен. Фельдшер настаивал, что на карту поставлена жизнь мальчика, но правила есть правила, «Агент был упрям; поезд тронулся, и пациент остался позади».

Следующий поезд, который прибывал раз в три недели с опозданием на день, доставил мальчика в Казань, где он получил необходимое лечение, но не вовремя, чтобы предотвратить его смерть от гидрофобии.

Именно бюрократические создания вроде билетного кассира «Алатыря» могли вывести Чемберлена из себя: «Как правило, мой характер довольно флегматичный и безмятежный; но ничто так не рассчитано на то, чтобы заставить меня отступить от этого общего правила, как надутое высокомерие мелкого чиновника в любой стране, получающего садистское удовольствие от своей власти задерживать, чинить препятствия и раздражать. В Советской России было огромное количество подобных вещей».

Василий Розанов, русский литературный критик, написал незадолго до своей смерти в 1919 году, после того как удалился в монастырь и объявил русскую революцию «Апокалипсисом нашего времени» — так называется незаконченная рукопись, — что русские были «созданы для идей и чувств, для молитвы и музыки, но не для того, чтобы править людьми».

Немногие американские работники гуманитарной помощи стали бы возражать против заявления Розанова. Выполняя свои обязанности, делая мысленные и письменные заметки о поведении русских на работе, включая привычки тех, кто управлял Советской Россией — отсутствие пунктуальности, прокрастинация, болтливость, передача денег, страх ответственности, использование счетов, злоупотребление махоркой, дешевыми чернилами бархатного цвета — они противопоставили полученный портрет русских и без того олимпийской оценке ими собственных административных способностей американцев. Никто из них не изложил вывод, который они сделали из этого сравнения, так прямо, как Флеминг: «Чем дольше мы здесь, тем больше у нас возникает ощущение принадлежности к высшей расе; мы все понимаем это — мы верим в это, и это остается с нами».

ГЛАВА 35. «ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО ОКАЗАНИЮ ПОМОЩИ»

Джон Эллингстон руководил историческим отделом в Москве, но его руководитель в Нью-Йорке Гарольд Фишер был назначен написать официальную историю миссии. В обязанности Эллингстона входил сбор документации, и зимой и весной 1923 года это требовало проследить за тем, чтобы истории отдельных подразделений и округов были написаны до того, как АРА покинула Советскую Россию. Это упражнение проводилось раньше, летом 1922 года, когда стало известно, что АРА show вот-вот закроется, но пришло время писать продолжения. Авторами большинства из них должны были стать соответствующие руководители, но, чтобы не остаться в стороне, Эллингстон решил сам вести хронику программы денежных переводов продуктов питания. Как и в большинстве дел, за которые он брался, он извлек из этого максимум пользы.

Уроженец Бьютта, штат Монтана, Эллингстон посещал среднюю школу в Голливуде, затем провел 1914-15 годы в Калифорнийском университете, прежде чем перевестись в Йель. Война прервала его образование — по его собственному выбору — когда он поступил на службу во французскую армию в американском подразделении скорой помощи, получив французский военный крест с пальмовой ветвью за службу в Сербии и Албании. Затем он вступил в британскую армию, получив чин младшего лейтенанта в пулеметном корпусе. После войны он вернулся в Йель и окончил его с отличием в 1919 году, затем вернулся в Европу в качестве члена Комиссии Гувера по оказанию помощи бельгийскому образовательному фонду, у которого была программа обмена с университетами Брюсселя и Гента. От CRB был всего лишь короткий перелет до АРА и Москвы.

Результатом трудов Эллингстона в качестве летописца программы АРА food package стала «Карета филантропии», 156-страничный обзор, приписываемый «Тому, кто служил», в котором свободно рассказывается об истории АРА в Советской России.

Доминирующей темой истории Эллингстона является столкновение американской и российской культур. Это принимало различные формы, но его главной движущей силой, по его мнению, был контраст между американской «врожденной энергией» и русской «расовой инертностью»: «Помимо ненормального застоя и упадка, возникших в результате революции и голода, характерной чертой русских является склонность к бездействию и легкомыслию, чуждые американцу». Он предложил в качестве воплощения американской энергии в действии ветерана-диетолога Томми Берленда, собирающегося представить советскому правительству предложение АРА о создании программы денежных переводов продовольствия в Россию:

Он был молодым и энергичным Американцем, заряженным великой идеей. Для него главным было действие. Он представлял народ, героем которого является человек, который бьет рекорды, будь то на беговой дорожке или на фондовой бирже. Привыкший к прямому и оперативному ведению дел и сознающий прямолинейность своего дела, он ожидал немедленного согласия. Технические возражения он мог встретить с быстротой человека, чей ум владеет всеми фактами. Он не ожидал встретить кого-либо другого. Для него дискуссия должна была быть просто обсуждением условий… Российскому переговорщику потребовалось совсем немного времени, чтобы разочаровать его… Г-н Эйдук встретил предложение так, как если бы перед ним был преступник, которого судят, и как если бы он был французским судом, который считает обвиняемого виновным, пока не будет доказана невиновность.

Эта встреча задала тон исключительной подозрительности большевиков к операции по переводу денежных средств, что было неизбежно, учитывая, что большая часть продуктовых наборов предназначалась для оказания помощи «работникам умственного труда» страны, большинство из которых потерпели поражение в результате революции. Тем не менее, как продемонстрировал Эллингстон, самым большим препятствием, с которым столкнулась программа денежных переводов продовольствия — более того, вся миссия по оказанию помощи — было не препятствование советским чиновникам, а поведение российского населения. Подозрительность комиссаров можно преодолеть гораздо легче, чем апатию и неэффективность целого народа.

Как крупнейший чирлидер организации, не входящий в АРА, Дюранти, который продемонстрировал эти российско-американские контрасты в своих газетных статьях, с самого начала отметил «острую потребность американской системы и бодрости духа активизировать всю работу». Бодрость духа — сокращение от pepper и обычно не помещается в кавычки — было любимым выражением мужчин из АРА, особенно применительно к их собственной энергии и быстроте.

Высшим достижением американских работников по оказанию помощи, по мнению Эллингстона, была их способность преображать находящихся среди них русских, вдыхая в них замечательную энергию: «как администраторы операции по оказанию чрезвычайной помощи, эффективной пропорционально скорости, с которой она проводилась, они многократно увеличили эту энергию… Они наделяли своей собственной энергией все, с чем соприкасались, и весной 1922 года они соприкоснулись практически со всем в России». На самом деле выбор формулировки немного вводит в заблуждение, потому что для привития этой энергии требовалось ее значительное расходование:

На каждом этапе операции по оказанию помощи американцы работали под давлением и заставляли русских последовать их примеру. В портах они заставляли стивидоров вдвое сократить время разгрузки; они разрушали железные дороги, чтобы продолжать прибывать порожние грузы и вывозить груженые составы; они преследовали местные власти, требуя поставлять оборудование и склады; они установили для своего персонала лимит времени на каждую работу.

По словам Эллингстона, весь этот напор привел к замечательной, если не совсем «чудесной», метаморфозе:

Деятельность, дух реконструкции, который АРА внушило национальным коммунальным службам и людям, с которыми оно контактировало, породили новый дух жизни на застойной земле, который распространился на всех. И с новым волнением пришла новая надежда, новое желание. АРА представляла собой огромную конкретную помощь, но она также символизировала эффективность работы. Куда бы Администрация ни направлялась в 1921 и 22 годах, она обнаруживала инертное уныние, апатию без надежды или безразличную неэффективность. В течение шести месяцев эти характеристики изменились; в воздухе чувствовалась жизнь, суета, вполне определенная борьба с голодом и болезнями. Моральное выздоровление страны было чудесным; без него физическое выздоровление было бы невозможно.

Эллингстон отдает должное роли Новой экономической политики и хорошего урожая 1922 года в возрождении России, «Но связь между АРА и этим восстановлением бросается в глаза слишком ясно, слишком определенно, чтобы можно было сомневаться в том, что Администрация начала его и сохранила в живых».

И это было еще не все. После того, как АРА покинула Россию, этот животворящий американский стимул продолжал давать о себе знать, особенно в методах повышения эффективности, которым АРА научила русских. Такие мысли вдохновили «Того, кто служил» на размышления о роли американских работников гуманитарной помощи в «Влиянии на национальный характер», как он озаглавил этот раздел:

Было бы, конечно, преувеличением предполагать, что американская операция по оказанию помощи навсегда повлияла на изменение национального характера; было бы самонадеянно предполагать, что это желательно. Мы эффективный народ, но стали ли мы от этого лучше? Возможно, эффективность и масштабы нашей помощи России доказывают, что мы такие. Однако, вполне вероятно, что российский бизнес извлек урок из американской операции по оказанию помощи, которая принесет свои плоды, по крайней мере, при жизни 120 000 россиян, которые работали непосредственно на АРА Эти люди прошли обучение эффективности бизнеса, которое, хотя временами их возмущало, в конце концов они признали оправданным…

Очень может быть, что эти люди забудут о строгости личных отношений, но они не забудут тысячу и один совет по улучшению офисного менеджмента, который они получили от АРА Они не забудут, что были частью организации, которая достигла предположительно невозможного в России, и средства, с помощью которых она это сделала.

Голова Эллингстона была полна идей и желания изложить их на бумаге, и характер его обязанностей в АРА позволял ему такую роскошь. Другие начальники, даже при их желании, работали в условиях, менее благоприятных для написания вдумчивой прозы, особенно районные надзиратели, и Эллингстон знал, что их придется «затравить до смерти», чтобы они написали свои истории.

Он начал агрессивную кампанию поддержки, которая включала меморандум для начальников подразделений, датированный 6 февраля. Взывая к их гордости, он напомнил им об их героических поступках, о захватывающей драме их миссии. Возможно, они были настолько поглощены «комарами мелких трудностей и второстепенных деталей», что упустили из виду эпические масштабы своей истории. Чтобы помочь им рассказать об этом, он рассмотрел темы, которые должны быть включены в их историю, призвав их уделить особое внимание главному герою истории: американским методам работы. «Мы — научная организация, работающая на жестких принципах ведения бизнеса, с очень совершенной организацией бизнеса… Есть что-то чрезвычайно драматичное в контрасте между гуманностью наших мотивов и бескровной безличностью наших методов. Холодная история этой организации, о том, как мы на самом деле работали, поэтому представляет большой интерес».

Верно, но, тем не менее, сильно перегруженному работой районному надзирателю было трудно пробудить живой интерес к тому, чтобы провести несколько часов за пишущей машинкой, и только после некоторых настойчивых попыток и некоторой импровизации — таких, как привлечение Флеминга для написания истории Оренбурга, — долгожданные произведения начали поступать на стол Эллингстона поздней весной. В целом он остался доволен. Окружные историки и их коллеги из дивизии с энтузиазмом выбрали темой своих рассказов триумф американской энергии и организованности над российской инертностью и дезорганизацией.

Сомервилл начал свой энергичный рассказ об отношениях с правительством в Симбирском округе с драматического оттенка:

Организация с численностью персонала в тринадцать тысяч рабочих только в одной провинции; руководимая бизнесменами с самыми строгими капиталистическими убеждениями, основанная на чисто капиталистических принципах ведения бизнеса; работающая в условиях коммунистического и советизированного государства; ежедневно контактирующая с антикапиталистическими правительственными чиновниками в зданиях местных органов власти и в сотнях деревень — несомненно, в истории не было более интересного приключения АРА в России.

Однако это сопоставление не лучшим образом подходит для истории, которую он продолжает рассказывать, которая в меньшей степени посвящена борьбе между капитализмом и коммунизмом, а в большей — столкновению американского и российского обычаев. «Хроникер административного деления» дает типичную для АРА оценку исходу борьбы: «Достаточно сказать, что мы считаем, что это учреждение преподало значительный урок эффективности, порядка, чистоты, пунктуальности и отсутствия бюрократической волокиты».

Урок был усвоен в основном местным персоналом АРА, но ряд американцев подразумевали или прямо заявляли, что его последствия выходят за рамки их организации. Простой пример передового опыта, поданный АРА, оказал влияние на советские институты. Глава администрации Джон Мэнган хвастался, что правительственные ведомства скопировали АРА «серийную систему, в результате чего мы внесли свой вклад в постоянную эффективность по крайней мере одной государственной службы России».

Дрисколл написал в «Истории Ростова-Царицына»: «любой, кто знает русских, может хорошо представить, какую борьбу пришлось вести американцам, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и поддерживать его в рабочем состоянии». Здесь его русские — это те, кто работает на АРА. Его коллега Пэт Вердон уточняет: «Познакомить их всех с различными направлениями работы само по себе было душераздирающей задачей, поскольку считалось, что работа должна выполняться в строго американских рамках, если мы хотим сделать ее максимально эффективной». Американцам пришлось изучить и принять во внимание российские методы ведения бизнеса, чтобы быстрее получить возможность заменить их превосходящими американскими методами. В целом это был неприятный переход, «а быстрота и частота увольнения неэффективных сотрудников сами по себе были откровением для среднего россиянина». Однако со временем это оказало глубокое влияние на местный персонал, как описывает это Боуден: «Как и в других странах, где действовало АРА, местный персонал проникся «духом Гувера» и не жалеет ни времени, ни энергии для совершенствования нашей организации».

История Екатеринослава отражает столь же обнадеживающий взгляд: «Многие приходили в офис неподготовленными, им не хватало простых правил делопроизводства и рутины. Они уйдут с хорошим знанием методов ведения бизнеса и опытом, который сделает их ценным активом для российских офисов. Результаты обучения, которое они получили, должны быть заметны в течение многих лет на различных должностях, на которые они могут пойти».

История Саратова подчеркнула высокие стандарты, установленные «напористостью и нетерпением молодых американцев». Раскин в Николаеве придавал большое значение «нашему примеру эффективности и напористости». И так далее, и тому подобное.

Брукс в своем отчете об АРА и железных дорогах писал в том же духе, хотя и оценивал миссию как «триумф американской эффективности и «русской жертвенности и выносливости», и подразумевает, что американцы оставили русских такими, какими они их нашли, человеческим эквивалентом тягловых животных. Здесь нет влияния на национальный характер. Это согласуется с отрывком из его подведения итогов, где он указывает на влияние АРА менее ощутимого рода:

Когда последние американцы уехали из Москвы домой, завершив свою работу, они, по крайней мере, испытывали простительное удовлетворение от того, что Америка оставила в памяти россиян не только сердечную благодарность, но и репутацию превосходной организации и оперативности выполнения работ. The one приблизил народ России, возможно, ближе по духу к жителям нашей собственной страны, чем когда-либо прежде к какой-либо другой нации. Другой оставил после себя американский престиж и уважение, которые должны оказать большое влияние на ход будущих отношений между двумя странами.

Возможно, у них были разные мнения относительно влияния их работы на русских, но работники гуманитарной помощи были единодушны в убеждении, что их методы работы были архетипично американскими. Большинство считали себя эффективными, твердолобыми бизнесменами и могли быть весьма щепетильны в отношении своего имиджа за пределами организации. Они были «работниками по оказанию помощи», но не в общепринятом смысле. Эллингстон любил говорить, что большинство людей склонны думать об АРА как о своего рода «Ассоциации ветеранов-кормильцев». «Кормилица» — это ярлык, который мужчины АРА любили наносить на себя для ироничного эффекта; он передавал близость к отдельному бенефициару, что противоречило хваленой «бескровной безличности» их работы. Они стремились отделить себя от работников по оказанию помощи, таких как Красный Крест, YMCA и квакеры, чья эмоциональная привязанность к бенефициару, по мнению АРА, имела приоритет над вопросами организации и управления, и которые, одним словом, были неэффективны.

Правильность холодных, «научных» методов АРА, по мнению Эллингстона, никогда не была продемонстрирована яснее, чем в ходе масштабной операции в России: «если бы мы работали с учетом личных особенностей, которые преобладают среди работников поселенческих домов, наши запасы сгнили бы на рельсах, в то время как мы тщетно спасали сотни людей».

Хаскелл говорит, что, когда он прибыл в Армению в 1920 году, он столкнулся с иностранными, в том числе американскими, работниками по оказанию помощи «миссионерского типа»: они делали все, что могли, «но делали это в очень небизнесовой манере». Он покровительственно пишет об «искренних, но тщетных усилиях этих благонамеренных миссионеров и неопытных работников по оказанию помощи». Хаскеллу было бы очень приятно прочитать, как офицер американской военной разведки, посетивший Одессу на американском эсминце летом 1922 года, оценивал работу местного АРА:

Мистер Ходжсон и его помощники чрезвычайно способные и эффективные. Сантименты не входят в их работу. Они рассматривают это как чисто деловое предложение, столько-то людей нужно накормить, столько-то тюков одежды нужно раздать там, где они принесут наибольшую пользу. В организации вообще нет ничего от миссионерской атмосферы. Здесь нет никаких попыток пропаганды, и вся организация действует с почти механической регулярностью.

И все же люди из АРА действительно были в своем роде миссионерами. Они проповедовали превосходство американского пути; их пропаганда была их собственным примером эффективности, словом, которое они повторяли как мантру. Они продвигали это, идею этого и идею своего собственного мастерства в этом деле со своего рода мессианским рвением. Поскольку они спасали жизни, им нравилось думать, что они также приносили свет нецивилизованным массам, привлекая многие тысячи новообращенных к своей вере в спасение благодаря эффективности, тем самым навсегда изменяя русский национальный характер. «Возможно, влияние американских методов ведения бизнеса, примером которых является АРА, будет прослеживаться в российской экономической жизни еще долго после того, как жизни, спасенные Администрацией, исчезнут из памяти». Эллингстон, казалось, верил, что так и будет, несмотря на свою осторожную формулировку.

Превознося свои эффективные методы, американцы выделили себя среди всех европейцев; русские были лишь худшим примером. Коркоран, редкий неамериканец из АРА, обсуждая российскую точку зрения на людей Гувера, казалось, отождествлял себя с ней: «Конечно, с чисто русской довоенной точки зрения американцы немного сумасшедшие. Вы говорите им, например, что что-то невозможно — что-то, что ваш многовековой европейский ум знает как невозможное благодаря своему многовековому опыту, а все, что они говорят, это какой-то русский жаргон, который в свободном переводе означает:

«Забудь об этом».

Эта американская самобытность поразительно очевидна в трудах англичанина Филипа Гиббса, чьи восторженные рассказы о помощи России в его не- и документально-вымышленных работах вдохновили АРА опубликовать статью в «Нестатистических заметках»: «Бессмертие личностей A.R.A. через Филипа Гиббса». Но больше, чем чествование отдельных лиц, он прославлял организацию как «образец эффективности и рвения». Его высказывание о российской миссии вполне мог бы произнести Эллингстон: «В России забрезжила новая надежда, которая кое-чему научилась у американских методов эффективности».

Образ Америки как страны молодости, энергии и деловитости был, по крайней мере, таким же старым, как и республика. Бенджамин Франклин — «прототип протестантской этики Макса Вебера», по словам Дэниела Белла, — считался «Отцом эффективности». Номер шесть в его списке добродетелей гласит: «Не теряй времени; всегда будь занят чем-то полезным; воздерживайся от всех ненужных действий». Франклин также ассоциируется с этим типично американским афоризмом «Время — деньги».

Несмотря на столь выдающееся происхождение, национальная зацикленность Америки на эффективности была более поздним и преходящим явлением, превратившимся в нечто вроде движения в эпоху прогресса в первые годы века. Это стало национальным увлечением примерно в 1910 году, когда призывы к «эффективности» и «научному менеджменту» вызвали всеобщее волнение, и появились такие маловероятные новые модные слова, как «менеджмент», «контроль» и «регулирование».

В своем классическом исследовании того периода «Конец американской невинности» Генри Мэй охарактеризовал это движение как «безуспешную попытку добавить слово «эффективность» к национальным лозунгам, освободить для него место, выбросив культуру и немного уменьшить акцент на «морали». Продолжительность жизни мании эффективности была короткой, но историк Сэмюэл Хабер свидетельствует о ее сиюминутной силе: «В эти годы «Эффективный» и «хороший» стали ближе к одному и тому же значению, чем в любой другой период американской истории… Эффективный человек был эффективным человеком, и эта характеристика несла с собой длинную тень скрытых ассоциаций и предрасположенностей; поворот к тяжелой работе и отказ от чувств, к дисциплине и отказ от сочувствия, к мужественности и отказ от женственности».

Уже во время Великой войны энтузиазм начал угасать, в частности, в отношении идеи эффективности как суррогатной морали. Наиболее устойчивым оказался научный, или промышленный, менеджмент. Он также получил название тейлоризм в честь Фредерика Уинслоу Тейлора, его самого важного теоретика и сторонника до своей смерти в 1915 году. Тейлор выступал за рационализацию производственного процесса, разбивая его на составные части, при этом рабочие выполняли определенные задачи с заранее определенной скоростью. Человеческое тело сравнивали с машиной. Применяя исследования движения во времени, тейлоризм стремился организовать производство таким образом, чтобы тело не совершало лишних движений. Теоретически результатом была бы максимальная эффективность, хотя профсоюзные лидеры называли это максимальной эксплуатацией.

«В 1920-х тейлориты были в авангарде американской деловой мысли», — пишет Хабер, и не меньшая фигура, чем министр торговли, казалось, одобряла их программу. Сам Гувер не был тейлористом, но многое из того, за что он выступал, заставляло его казаться сочувствующим принципам научного менеджмента. То, как он организовал продовольственную помощь бельгийцам в условиях немецкой оккупации, принесло ему всемирную репутацию за инновации и эффективность. Американский журнал the Independent восхищенно отозвался о его работе: «Если когда-либо и была проделана эффективная работа, так это оказание помощи миллионам несчастных в Бельгии. Герберт К. Гувер, молодой американский инженер, который руководил этой работой, не случайно доказал свое право на звание Мастера эффективности».

Бельгийская помощь привлекла к Гуверу внимание президента Вильсона, который попросил его приехать в Вашингтон в 1917 году, чтобы возглавить Продовольственное управление военного времени, где его агрессивные кампании за добровольное нормирование сильно повлияли на умы «гуверизирующей» американской общественности. Затем последовала его государственная мудрость в Версале и чрезвычайно сложные операции по оказанию продовольственной помощи по всей Европе и на Ближнем Востоке.

23 ноября 1918 года, когда многие из его достижений были еще впереди, Глашатай восторженно провозгласил, что Гувер стал «фактически мировым продовольственным администратором, заняв уникальное в истории положение». Пять лет назад он был неизвестен за пределами инженерной профессии; теперь «короли и правители с удовольствием чтят его, а народы справедливо признают его своим спасителем от голода». Гувер стал «воплощением эффективного американца в его достижениях» с его «организаторским гением, неисчерпаемой трудоспособностью, экстраординарным пониманием сложных проблем и магнетическим руководством людьми».

За всеми этими редкими качествами, а также за молчаливым и сдержанным отношением скрывается щедрая душа и доброе сердце, из которых проистекает желание потратить всю имеющуюся у него энергию, силу, дарования и таланты на служение своим собратьям. Это исключительное сочетание качеств, которое делает его одним из величайших людей своего времени, чье имя, когда будет написана история этого периода, будет выделяться среди избранных мира.

К сожалению для Гувера, сегодня его имя неотделимо от истории последующего периода: Великая депрессия, подобно Великому солнечному затмению, затмила его прежнюю репутацию в массовом американском сознании. Только те, кто осведомлен о том, что было раньше, кто знает об экстраординарном подъеме перед трагическим падением, узнают в фигуре Гувера последнего не сформировавшегося американца.

Когда он прибыл в Вашингтон в 1917 году для управления поставками продовольствия на военное время, газеты стали называть его «Продовольственным диктатором» и «Продовольственным царем». Чтобы предотвратить такого рода навешивание ярлыков, он присвоил себе титул food administrator. Это показательный выбор. Слово «администрация» было особенно модным среди американцев в то время, особенно в Вашингтоне. Такие энтузиасты, как Уолтер Липпманн, говорили об управлении как о подающей надежды науке. Считалось, что политику можно убрать из сферы чистого администрирования: просто уберите политиков с дороги и предоставьте решать вопросы администраторам, и благодаря этому достигнете наивысшей эффективности.

Гувер считался непревзойденным администратором. Историк Дэвид Кеннеди характеризует образ Гувера и Бернарда Баруха тех лет как «самозваных бесклассовых людей, которые умело управляли аппаратом активного, но бескорыстного государства, которое каким-то образом стояло над его составными частями». Некоторые предсказывали, что администрация станет четвертой ветвью власти, и фактически административная ветвь правительства США значительно выросла во время войны, когда также вошел в обиход термин «белые воротнички».

Таким образом, название «Американская администрация помощи» подходило для того времени и особенно для Гувера. И оно отличало его деловые операции по оказанию помощи от операций обычных гуманитарных агентств. На протяжении многих лет историки и другие лица регулярно ошибочно называли ее Американской ассоциацией помощи, что часто выдает неправильное представление об АРА как о благотворительной организации того самого миссионерского типа, которой пренебрегали ее члены.

Работа людей АРА заключалась в том, чтобы «управлять» оказанием помощи, используя самые изощренные эффективные методы, оставаясь при этом выше сантиментов и политики. Это был образ, который организация стремилась распространить по всей послевоенной Европе, хотя позже он был размыт из-за обвинений в том, что на самом деле Гувер использовал АРА food в качестве политического оружия, наиболее сенсационно организовав разворот большевистской революции в Венгрии в марте 1919 года. Тем не менее популярная американская оценка работы Гувера в Европе была близка по духу к оценке, представленной Томасом Дикинсоном в его неопубликованной официальной истории европейских операций АРА: «Гувер применил к проблемам управления мировым государством методы, используемые инженером при прокладывании пути через дикую местность или при наведении порядка после стихийного бедствия. Он применил философию инженера к управлению государством».

Люди из АРА, вообще говоря, считали себя «практическими идеалистами» в духе Гувера: они были инженерами-администраторами, которые гордились эффективным и трезвомыслящим распределением помощи, используя строгие методы бухгалтерского учета. Большинство из них заявляли, что были движимы сильным чувством преданности человеку, который их послал, как вспоминал более сорока лет спустя Ван Арсдейл Тернер из Казана: «В трудные и часто опасные дни АРА Миссия в Прибалтике, а позже и в Российской миссии, нужно было только сказать: «Шеф хочет, чтобы это было сделано именно таким образом». Это было так не только для меня, но и для всех мужчин, которых я знал, которые служили в тех миссиях. Исключительно безраздельная преданность».

На самом деле мало кто из них когда-либо встречал этого человека, но они знали, что он олицетворял, и многие были беззаветно преданы этому идеалу. «Среди старых сотрудников АРА есть поговорка, что, связавшись с Гувером, ты уже никогда не сможешь полностью от него отделаться», — писал Голдер в Москву в 1922 году, когда сам испытывал трудности. Когда разочарование от их российского шоу, казалось, вот-вот захлестнет их, спасатели сказали себе «Сделать это для Гувера» и продолжили.

Репортер Маккензи, наблюдавший за операцией на местах, лично убедился, что все разговоры о системе Гувера были чем-то большим, чем просто пиар:

Организация мистера Гувера чрезвычайно практична. Она рассматривает вопрос о помощи как деловое предложение. Доступно так много денег. Работа заключается в том, чтобы перевести эти деньги на как можно большее количество обедов для голодных детей и раздавать их там, где в них больше всего нуждаются. Герберт Гувер ненавидит неэффективность и расточительство. Мужчины под его началом тоже это ненавидят.

АРА не занимается сантиментами, по крайней мере, не в зоне массового голода:

Особенности российской среды, похоже, усилили боевой дух американских работников гуманитарной помощи. Их рвение к распространению своей особой идеи цивилизации становилось все более пылким пропорционально уровню неэффективности и расточительства, с которыми они столкнулись в России. Оглядываясь на них сейчас, слушая, как они рассказывают о себе и своей миссии, мы находим их почти мультяшными. Поскольку они самоуверенно противопоставляют себя способными, энергичными, деловитыми азиатам, фаталистичным, многострадальным русским, они часто звучат запрограммированными. Создается впечатление, что они читают строки из истории, автором которой был Герберт Гувер, рассказанной Уолтеру Дюранти и основанной на оригинальной концепции Макса Вебера.

Именно вопрос эффективности российской операции лежал в основе неприязненных отношений между ветеранами «старой АРА» и новичками армии, которые угрожали сорвать миссию в течение первых шести месяцев. С тем, что российское подразделение действовало не так эффективно, как его предшественники из АРА, большинство старослужащих в частном порядке согласились, несмотря на все публичные поздравления с собой. Они частично объяснили это беспрецедентными вызовами российской ситуации, физическими, политическими и человеческими. Но те, кто служил на европейском театре военных действий, возлагали большую часть вины на большое присутствие в московском штабе офицеров армии США в ущерб людям, имеющим опыт работы по оказанию помощи в стиле Гувера.

Существовало несколько взаимосвязанных источников трений между двумя лагерями, но в основе всех из них лежала жалоба «старой АРА» на то, что российская миссия, возглавляемая армией, не соответствовала традиционным стандартам эффективности АРА. Когда Дикинсон написал свою взрывную докладную записку в январе 1922 года, в которой атаковал руководство Хаскелла и довел противостояние до апогея, самым обличительным обвинением, которое он мог выдвинуть, было следующее: «За эффективность российское подразделение принадлежит Красному Кресту и YMCA в дни войны».

Хаскелл сохранил доверие Гувера и выдержал это испытание, но его победа стала окончательной только в марте, когда он нашел причину отстранить от миссии самого старшего из «старых сотрудников АРА», Фила Кэрролла, который затем произвел свой собственный дикинсоновский прощальный выстрел. Его портрет московских операций читается как страница из советского официоза:

В офисе штаб-квартиры бумажная работа и перекладывание ответственности были основными потребителями времени. Количество потребляемой бумаги привело бы в ужас коммерческое предприятие. От десяти до двенадцати копий каждой телеграммы, всегда наготове две копировальные машины, множество занятых машинисток, десятки специально отпечатанных записок из стенографических заметок, расход бумаги на написание и потраченное впустую время. Передача ответственности была логичным результатом в организации, где никто не заботился и не осмеливался принимать окончательное решение, и где бумажная работа сводила на нет реальную цель офисных процедур. Входящие телеграммы доходили до соответствующего подразделения за часы, а в некоторых случаях и за дни. Письма доходили за дни до офиса мистера Эйдука в том же здании, и проходили недели, прежде чем поступало много ответов. В файлах слишком часто не раскрывалась необходимая информация.

Все это сильно пахнет махоркой.

Этому предшествовала репутация армии. «Перекладывание ответственности» было армейским выражением, «доллар» относилось к рукоятке ножа в виде оленьего рога, используемой для обозначения дилера в игре в покер. Те американцы, которые присоединились к Американским экспедиционным силам и служили только на время, стали считать армию нетипично американской из-за ее неэффективности. Саркастические замечания по этому поводу дались им легко, без сомнения, подпитываемые неприятными воспоминаниями об армейской иерархии и дисциплине.

Последствия разорвавшейся бомбы Дикинсона все еще витали в воздухе в феврале 1922 года, когда лондонский шеф Уолтер Лайман Браун отправил Моватта Митчелла в Москву для оценки ущерба. Митчелл провел несколько недель в столице и сопровождал Хаскелла в поездке в Саратов. В серии подробных писем он заверил Брауна, что в целом ситуация в штабе стабильна и что полковник удовлетворительно выполняет свою работу. «Но его инспекционные поездки вряд ли похожи на те, к которым мы привыкли — во-первых, он не знает, что искать и как инспектировать в нашем понимании этого слова, а во-вторых, его очень раздражают задержки, подробные объяснения или изучение условий или проблем. Он хочет мгновенного восприятия, любит давать столь же быстрые ответы и принимает столь же быстрые решения». Другими словами, Митчелл нашел в Хаскелле именно того армейца, которого ожидал.

Его представление о кухне состоит в том, чтобы подъехать к дому, постоять у двери, спросить, скольких накормили, заглянуть на мгновение в дверь, а затем сказать, что там грязно, или тесно, или все в порядке, и снова уехать. Мы осмотрели шесть или восемь кухонь, и после второй мне удалось загнать его туда, и он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и выглядел скучающим. Он, конечно, понятия не имел, пока его не обратили внимание на то, что рис, молоко и сахар были слишком жидкими в одном месте и слишком черствыми в другом, или что хлеб был черствым, или что медицинские справки, по которым взрослые брали домой часть продуктов для больных детей, были месячной давности. Когда до его сведения были доведены три случая последнего, он был полностью за то, чтобы отдать безапелляционный приказ о том, что с кухонь вообще нельзя выносить еду, что больные дети или их отсутствие — армейский способ впасть в ту или иную крайность.

Полковник был открыт для советов людей его ранга или интеллекта, но всех остальных он считал своими подчиненными и ожидал, что они будут подчиняться его приказам. Это было совсем не в духе АРА, писал Митчелл, и производительность Хаскелл не соответствовала стандартам АРА. «Работа в целом, Уолтер, будет выполнена — не благодаря Хаскеллу, а вопреки ему, и я убежден, что это существенно повысит известность АРА, и мир оценит ее как огромный успех, и только те из нас, кто внутри, будут знать, что это не был полностью успех АРА, такой, какого он мог бы добиться».

Какими бы способностями ни обладал полковник как инспектор кухонь и менеджер по персоналу, общий план, на котором он остановился для российских операций — относительно централизованный, без предоставления реальных полномочий комитетам местных граждан, — хотя он и отходил от традиций АРА, был, вероятно, единственно осуществимым, учитывая необычные обстоятельства российского и советского окружения: нигде в Европе АРА не действовала при большевистском правительстве; нигде голод и болезни не были так распространены; нигде усилия по оказанию помощи не были такими масштабными.

Со временем общий метод управления русским подразделением Хаскелла был принят ветеранами АРА, пусть и неохотно. Холден написал бывшему коллеге из польского подразделения, живущему в Калифорнии, 3 ноября 1922 года: «Вы, конечно, слышали, что шоу в России — это не то же самое, что Старое АРА Это совершенно верно; и, вероятно, этого не могло быть». Тем не менее, ностальгия по эффективности былых времен была сильна. Далее он говорит, что Берланд со своими тремя или четырьмя помощниками из «старого АРА» в отделе доставки продовольствия смог выполнить огромный объем работы на человека по сравнению с той частью операции, которая осуществлялась армией по кормлению детей. «Я скажу, что мне нравится думать о том, как мы работали раньше, и о том, как стимулировало нас постоянное напряжение».

У русских, конечно, не было точки отсчета «старая АРА». Щедрые похвалы, которыми они осыпали организацию как пример американской энергии и организаторских способностей, послужили подтверждением для американских сменщиков превосходства их нации. Берланд предложил типично самодовольную оценку точки зрения России:

Созданная, как это было, людьми, имеющими опыт в сфере оказания помощи, и, таким образом, являющаяся, в значительной степени, дублированием аналогичных организаций, созданных в других частях Европы, организация АРА в России была признана образцом эффективности множеством россиян, с которыми она контактировала. Какими бы ни были его недостатки, русский народ был рад не обращать внимания на недостатки и принять его как символ американской энергии и возможностей.

Многочисленные эссе, которые они запросили у русских о голоде и американской помощи, подтвердили мнение членов АРА о себе как о чем-то гораздо большем, чем просто добросердечные братья милосердия: они были мастерами эффективности.

Петроградский художник Александр Бенуа заметил: «Я знаю других людей, у которых ничто, кроме деликатного способа организации вашей службы, не вызывало слез умиления». Историк Яковлев из симбирского штаба писал: «Нельзя не удивляться техническому мастерству и отличной работе всего этого сложного оборудования».

Россияне давно слышали и читали об изобретательности Америки, об открытиях, таких как электричество, и изобретениях, подобных паровому двигателю. Российская Императорская академия наук избрала Бенджамина Франклина своим членом в 1789 году. Но россияне всегда были, по крайней мере, одинаково очарованы историями об американском стиле и методе, и именно эту часть их американской мечты, фирменный знак Hoover relief, АРА воплотила в реальность по всей европейской части России.

Как только они оправились от первоначального шока от масштабов и эффективности АРА, немало россиян захотели подражать ее методам. По словам доктора Бабаев из одесского штаба: «Работа Американской администрации помощи в России демонстрирует поразительный пример того, насколько сильным и многогранным может быть влияние великого, рационально спланированного и умело организованного учреждения на сознание и жизнь нации». На показания Бабаева, несомненно, повлияли его контакты со своими американскими начальниками, поскольку он выражает российско-американский контраст в терминах, которые могли бы быть их собственными, хотя английский — его собственный:

Какое яркое и неизгладимое впечатление произвела эта эффективная, быстрая и энергичная работа на людей, уставших от безделья и бесполезной суеты! Впервые столкнулись две диаметрально противоположные системы, выражающие идеологию двух наций! Русские с их традиционным «Чем медленнее, тем лучше» и американцы, выступающие за продуктивное использование времени. Контраст был поразительно красноречивым и доказал преимущество американской системы, гарантирующей продуктивность работы и конкретные результаты. Поэтому неудивительно, что широкие круги почувствовали побуждение копировать американский метод. Это стало модой среди молодежи, и следует надеяться, что он будет принят постоянно и даст удовлетворительные результаты.

Восприятие русскими Америки как страны огромных размеров, скорости и эффективности задолго до прибытия АРА в Россию. Среди грамотных россиян оно распространилось еще в девятнадцатом веке. В популярной прессе, в рассказах путешественников и в художественной литературе от высокого до низкого уровня русские смотрели на Америку со смесью благоговения и отвращения одновременно. Они были в восторге от рассказов об американских просторах, технологическом совершенстве, экономическом успехе, равенстве и свободе, но их оттолкнули изображения бедности, расизма, неравенства и чрезмерной свободы. Убедительные свидетельства магического влияния идеи Америки на россиян можно найти в эссе, подписанных псевдонимами, представленных местным киевским персоналом, одно из них приписывается «По ту сторону океана»:

Мы не знаем Америку, но мы любим ее. Мы много читали о ней, но мы ее боимся. Мы возмущены ужасной эксплуатацией в Америке, но мы ее уважаем.

Уже будучи детьми, мы «сбежали в Америку». Мы запаслись необходимыми продуктами на дорогу и… сбежали. «Просто поезжайте в Америку — там вы найдете вдоволь всего».

И в этих детских мыслях заключено все наше мнение об Америке.

Там вы найдете изобилие. Там вы найдете Америку, и этим словом сказано все.

При таком видении Америки, устанавливающей стандарты, американо-российские сравнения неизбежно должны были быть нелестными для русских, некоторые даже убийственными, как в этом отрывке из переведенного эссе «Либбис»:

Россия, как и Америка, — страна обширных пространств, и эти необъятные пространства — посредством определенного психологического процесса — оказывают влияние на населяющих их людей. На первый взгляд кажется, что это психологическое влияние обширных плодородных полей, богатейших лесов и бесценных недр России и Америки должно воспитывать нации, духовно аналогичные; но на самом деле все обстоит иначе: обширная и богатая Америка вызывает кипучую деятельность своих сынов — потомков энергичных англосаксов, их энергичный постоянный труд.; но Россия — такая огромная и богатая — создала беспечного по своей природе славянина — полуленика, полуфилософа. В этом причина их взаимного непонимания: в Америке колоссальные города растут как грибы после дождя; в России на строительство казармы для гарнизонного отряда уходят десятки лет.

Операции АРА на Украине начались только в декабре 1921 года, так что, в то время как русские на Волге и за ее пределами могли поверить, что их американские спасители спустились с неба, настолько внезапным было их прибытие, к тому времени, когда спасатели приступили к работе в Киеве, ожидание их прихода среди жителей города нарастало в течение нескольких месяцев. Ожидания были большими, согласно «Другу Америки»: «Тот факт, что помощь будет организована американцами, гарантировал, особенно по мнению разведки, ее эффективность и размах. С тех пор в этом кругу сложилось определенное мнение о практическом смысле «янки», с одной стороны, и грандиозности всех их начинаний — с другой. «Несомненно, американцы привнесут в Россию одно качество, которого было крайне не хватает: «практический здравый смысл».

Другой напомнил, что в молодости русские всегда ассоциировали Америку с чем-то «экстраординарным, всемогущим и самобытным» и что, услышав, что помощь придет из Америки, «все ожидают чуда, убежденные во всемогуществе американского института».

Трудно сказать, как далеко вниз по социальной лестнице простиралось такое мышление. Осенью 1921 года Клапп сообщил, что, когда он спросил беженцев, в основном крестьян, бежавших из немецкой коммуны под Саратовом, куда они направляются, они ответили «В Америку»: «Меня постоянно спрашивали, возможно ли уехать в Америку». Гудрич столкнулся с тем же явлением, оценивая массовый голод в этом регионе: «Здесь мы столкнулись с вопросом, который всегда возникает повсюду в России— «Как мне добраться до Америки?» Но что значила эта Америка для таких людей? Рул ответил, что для крестьян «Америка — это едва ли больше, чем название — мифическое место, такое же далекое, как Марс, наполненное небоскребами, жужжащими машинами и миллионерами». Дело в том, что не все крестьяне даже слышали о Марсе или небоскребах. То, что Америка, по крайней мере, для некоторых крестьян, действительно была «едва ли больше, чем именем», лучше всего иллюстрируется разговором, подслушанным между двумя сельскими жителями в Украине, ожидавшими прибытия Араса:

«Все американское должно быть лучшим».

«Почему? Откуда ты это знаешь?»

«Потому что это американское, это лучшее, и это лучшее, потому что это американское».

Киевские очерки, наряду со многими другими российскими заявлениями того периода, ясно показывают, что во многих отношениях эти огромные ожидания оправдались. АРА оправдала репутацию Америки за энергичность и эффективность. Уже в дореволюционные времена русские использовали выражение «по-американски— «на американский манер» — для выражения идеи, что что-то было сделано быстро и точно. Теперь, в январе 1922 года, газета «Бедные крестьяне» (Bednota) могла заявить о работниках по оказанию помощи: «Американцы действуют быстро, действительно по-американски».

Некоторые российские сотрудники были готовы засвидетельствовать, что на их глазах произошло еще одно непредвиденное чудо: американцам каким-то образом удалось американизировать свой местный персонал. «Через океан» развивает эту идею дальше, чем мог бы осмелиться даже Эллингстон. Чтение согрело бы его сердце, но оно не было переведено на английский, так что он, вероятно, никогда его не видел. Автор утверждал, что вскоре после того, как американцы обосновались в Киеве, «Они начали прививать темп американской жизни. Придать РИТМ, который до сих пор был для нас не характерен, но тот ритм, к которому мы постоянно стремились.

«Американцы приучили нас к рабочему ритму». Более ценными, чем их подарки в виде еды и одежды, были привитые местным сотрудникам «следы их энергии, предприимчивости, настойчивости и всего того, что характеризует американца». Мысль об этом выводит его на самую дальнюю вдохновляющую орбиту:

«Мы пытаемся усовершенствовать нашу жизнь, придать ей механичности, мы устанавливаем ритм производства стали, электричества и самолетов. Мы устанавливаем производственные рекорды. Мы укрепляем и увеличиваем их.

«МЫ АМЕРИКАНИЗИРУЕМСЯ».

Это американское влияние было настолько экстраординарным, что распространилось на мир машин. Автомобили и грузовики АРА управлялись с характерным американским напором и нетерпением, двигаясь по городским улицам со скоростью, превышающей возможности обычного российского транспортного средства. Грузовики АРА оказали прямое влияние на местную экономику: когда они проезжали мимо базара от железнодорожного вокзала по пути на склад, покупатели и продавцы поняли, что прибыли американские товары, и цены сразу же начали падать. Когда случилось так, что американских машин стало не хватать, АРА наняла «русские моторы», И эти автомобили переняли темп работы АРА. Они заразились этим. И в те дни, когда арендованный автомобиль работает на АРА — особенно если его заставляют работать несколько дней подряд — арендованный автомобиль пропитан механичностью работы АРА и, кроме своего внешнего вида, ничем не отличается от других автомобилей АРА. Такова сила американского влияния».

Что касается человеческих образцов за рулем, то все они должны были быть высшего сорта: «АРА не берет слабых на такую работу — во главе АРА стоят американцы, а в Америке нет и не должно быть сострадания и жалости. Слабый — шаг на стороне, сильный — шаг вперед».

Некоторые русские действительно «сбежали» в Америку, хотя и не в детстве. Некоторые из них в конце концов вернулись домой и стали известны как «наши американцы», в отличие от «настоящих американцев». Естественно, они привезли с собой множество историй об этой далекой стране. Один вернувшийся эмигрант сказал автору «Через океан», что он никогда не вернется:

«Я боялся и продолжаю бояться этого темпа. Это не для меня. Очень трудно стать американцем; им нужно родиться».

«Это правда. Среди нас есть бизнесмены, которые сделали головокружительную карьеру в кратчайшие сроки, но все равно они не американцы. Они суррогаты».

Обычно в каждой толпе был по одному человеку, и среди киевских наблюдателей был скептик, который не желал наделять всех американцев статусом суперменов:

Я был впечатлен их чрезвычайной пунктуальностью, удивлен их усилиями пробудить инициативу у сотрудников и их нетерпением, когда они терпели неудачу… Я видел в офисе живую иллюстрацию равенства классов в Америке, когда начальник, подвергшийся оскорблениям со стороны рабочего, побежал за ним со словами «приходи и сражайся» и многими другими примерами, иллюстрирующими отсутствие рефлексии и готовности к действию. Здесь я также столкнулся со склонностью к «эффективности» в бизнесе и болезненным страхом американца быть заподозренным в ее отсутствии. Хотя, по правде говоря, только два американца из всех, кого я встречал, могли претендовать на звание, близкое к стандарту.

Американцы из Киева, должно быть, знали, что, поскольку победителя за лучшее эссе ждал приз в виде трех продуктовых наборов, часть похвал в их адрес была вдохновлена не столько сердцем и умом, сколько желудком. Тем не менее, так получилось, что сценаристы действительно критиковали сотрудников службы помощи, хотя и не за то, что они не соответствовали американским стандартам эффективности. Некоторые из тех самых эссеистов, которые льстят американцам за их эффективные методы, упрекают их в том, что они заходят в хороших вещах слишком далеко: американцы, как правило, были бесчувственными и бездумными, даже временами грубыми и неотесанными, и могли быть беспощадными к тем, кто не мог идти с ними в ногу. Это тоже было воспринято как по-американски. работники благотворительной организации просто соответствовали другим, негативным образам Америки, сложившимся в массовом российском сознании.

Среди киевских авторов те, кто больше всего хвалил АРА, больше всего упрекали американцев в их холодности, отстраненности и высокомерии в отношениях как со своими бенефициарами, так и со своими собственными сотрудниками. Некоторые были дипломатичными, как, например, неизвестный автор, который процитировал строку из русского стихотворения, чтобы подчеркнуть свою точку зрения:

Так далеко, за Тихим океаном, в стране скорости и справедливости, несколько человек, Титанов, которые бдительно следили за нашими невзгодами, приняли близко к сердцу наши страдания и поспешили к нам, как спешат истинные братья милосердия к раненому, чтобы поскорее облегчить его страдания.

Название этих братьев милосердия — «американский народ», в форме «Американской администрации помощи».

… Русский народ не забудет тех, кто «под маской внешней холодности скрывал бесконечную любовь», не забудет своих заокеанских братьев, которые оказали ему большую помощь в победе над драконом ужасных испытаний.

Аналогия с маской использовалась русскими во всех округах с поразительной последовательностью, хотя мало кто думал о поэзии, когда речь шла о нечувствительности американцев к человеческому аспекту помощи голодающим. «Как американцы понимали психологию масс, с которыми они встречались в своей работе по оказанию помощи?» — спрашивает автор книги «Что я видел и что я знаю». «С самого начала это была трагедия и комедия одновременно. С сожалением вынужден констатировать, что представители АРА не уделили достаточного внимания вопросу такой кардинальной важности… Для филантропической организации психологическое понимание несчастного, но не безнадежного, тонкое изучение его чувств само по себе является ценной частью благородной работы».

Чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, он описал сцену в киевской комнате для приема продуктовых наборов. Все отчеты сходятся в том, что обычно это был «сумасшедший дом», где демонстрировались все разновидности эмоций. Так было на всех пунктах выдачи продуктов питания, но Киев, похоже, специализировался на крайних проявлениях агонии и экстаза.

Большинство получавших посылки в Киеве были евреями, что добавило еще одно измерение к проблеме психологии получателя. Автор книги «Что я видел» посетовал, что американцы «не изучали конкретные обстоятельства тех экстраординарных периодов послереволюционных погромов и горький опыт этих масс». В этом ключе он критикует АРА за то, что она недостаточно заботилась о том, как отбирала своих сотрудников: персонал в приемной состоял в основном из русскоязычных, бывших буржуазных неевреев из Киева, в то время как большинство получателей были бедными и неграмотными евреями из отдаленных районов округа, которые говорили только на идише. Таким образом, даже если отбросить в сторону ядовитое воздействие антисемитизма, языковой барьер и другие культурные и социальные различия, отношения между дарителем и получателем все равно осложнились бы. Результат: «очень часто нам приходилось быть свидетелями таких сцен, как дикий смех с одной стороны прилавка, а с другой — беспомощные и плачущие грузополучатели».

Автор не обвинял американцев напрямую в таком вульгарном поведении, но он хотел сказать, что за этим стояла их общая бесчувственность. Сотрудники службы помощи также отсутствуют при «неописуемых сценах счастья» в приемной, когда неверующие бенефициары, переполненные эмоциями, обнимают свои спасительные продуктовые наборы. Это совсем неудивительно, учитывая острую чувствительность американцев ко времени. Этот момент рефлекторно высказан районным историком из Гомеля, Белая Русь, где основным видом деятельности также была доставка продуктовых наборов: «Первой работе также сильно мешали люди, стоявшие на коленях у входа на склад, чтобы выразить благодарность… яростно хватая за руки и одежду мужчин, работавших на доставке, и осыпая их поцелуями».

Даже если бы не опасность тифозной воши, можно назвать несколько веских причин, по которым большинство работников по оказанию помощи не захотели бы оказаться на этой линии огня. Но мужчинам из АРА нравилось думать о себе как о группе закаленных людей, и какими бы ни были их реальные реакции и чувства, когда они сталкивались с демонстративной благодарностью по-русски, как рассказчики они предпочитали поддерживать свою репутацию хладнокровных администраторов. Поэтому получение благодарности лучше всего изобразить как потенциальное препятствие для их любимой эффективности.

Войдя в детский дом в Николаевском районе Царицына, Джо Дрисколл чуть не споткнулся о труп ребенка. Ответственная молодая женщина объяснила, что дом был открыт примерно пятью днями ранее, в нем было двадцать детей и что шестеро с тех пор умерли, шестой был препятствием в дверном проеме, ожидающим, когда приедет фургон и заберет его. Она обратилась в АРА за помощью, и Дрисколл приехал провести инспекцию, сразу выдав ей припасы.

Было бесполезно пытаться описать благодарность этой бедной женщины. Признательность — прекрасная вещь, но к этому времени она уже начала действовать мне на нервы. Я скорее почувствовал, что должен попытаться высказать ей все, что я думаю о той удивительно тонкой работе, которую она проделала — убрала все помещение — заботилась о своих подопечных — по крайней мере, с одной смертью каждый день — и все это в одиночку.

Позже он снабдил четырех сельских врачей одеялами, постельным бельем и другими принадлежностями для больниц и домов престарелых. «Было ли это оценено? Я скажу, что это было так — настолько, что я хотел бы, чтобы несколько тысяч других американцев могли быть там, чтобы помочь мне вынести основную тяжесть этого».

Возможно, это было всего лишь притворное нетерпение в наиболее одобренном стиле АРА. Или, возможно, это была менее сознательная форма самозащиты, часть внутренней закалки, необходимой для защиты своих нервов в присутствии стольких страданий — и для достижения максимальной эффективности. Что бы это ни было, это произвело впечатление, потому что за мужчинами АРА закрепилась репутация бессердечных деловитых людей. Советской прессе иногда было легче изображать большевистских чиновников как защитников голодающих русских от властных американцев, этих монстров эффективности.

21 сентября 1922 года «Известия» напечатали статью за подписью К. Рихтера о предполагаемом инциденте в Дергачах Саратовского округа с участием Пола Клэппа. В нем дается щедрое описание благотворительности АРА kitchen только для того, чтобы противопоставить его недоброжелательным работникам по оказанию помощи, которые «не всегда соответствуют своей работе; многие из них слишком властолюбивы, тщеславны и жестоки по отношению к голодающим».

В Дергачи, например, жил Клэпп, которого автор называет полковником Клэппом, возможно, чтобы он казался более деспотичным. На самом деле Клэпп из Перри, штат Айова, и выпускник Колледжа штата Айова 1913 года выпуска, получил звание первого лейтенанта в 1917 году, а позже был капитаном в Корпусе связи, но это настолько высокое звание, насколько он вырос. Он продолжал работать на АРА в Париже, Триесте, Белграде, Бухаресте, Праге и Вене, прежде чем занять свой пост в глуши Саратовской губернии. У него был блестящий послужной список в качестве спасателя, и после российской миссии он отправился в Вашингтон, чтобы служить личным помощником Гувера.

Как рассказал К. Рихтер, однажды из-за какого-то пустяка Клапп закрыл кухню АРА, отгородившись от толпы плачущих матерей и голодных детей. К ним на помощь пришел товарищ Румянцев, чтобы упрекнуть бессердечного полковника, который отмахнулся от него как от «русского негодяя». Эта перепалка была засвидетельствована голодной толпой, ожидавшей у кухни, что спровоцировало одну из них бросить свою продуктовую карточку Клэпп, заявив, что ей не нужна американская еда. Другие последовали ее примеру, пока собравшиеся не разошлись.

Предполагается, что Клэпп, как карикатурный злодей, запаниковал и снова открыл кухню, а когда никто не пришел, стал ходить от двери к двери, умоляя родителей привести своих детей. Но, конечно, лучше голодать, чем подвергать себя эксплуатации высокомерного американца. В обычной ситуации московская штаб-квартира обратила бы внимание на столь заметную критику в адрес американского диетолога. Но, в конце концов, это был Пол Клэпп, и после поверхностных расспросов начальство отклонило статью как пример плохого подбора актеров.

Для «Известий», однако, это была лишь верхушка айсберга: «Можно привести много подобных примеров из АРА». Возможно, их было много, но лишь немногие попали в печать. Редакторы минской газеты «Звезда» от 10 апреля 1923 года возразили, когда шофер АРА был уволен за то, что он использовал американский автомобиль для перевозки древесины своей жене домой: «АРА работает по деловым маршрутам в соответствии с американскими стандартами. И он отлично работает в Белой России. Но к этому времени молодой седовласый американец должен был бы знать, что это рабочее правительство, и что женам рабочих не разрешат замораживать, потому что необходимы формальности, как в Америке. Россия — не Америка».

Образ властного американского работника по оказанию помощи был усилен его пьянством и безрассудным вождением, а также тем, что он время от времени прибегал к боксерским решениям в отношении бюрократической волокиты и других препятствий. Грубое обращение Мерфи с товарищем Скворцовым в Екатеринославе было лишь самым известным случаем. Уиллоуби и Макферсон, похоже, использовали кулаки, чтобы уладить дела со своими собственными сотрудниками. И, должно быть, были и другие. В Симбирске Яковлев процитировал высказывание одного русского другому: «Будь осторожен с большим американцем. Я видел, как он боксировал на днях». Кобб из Саратова был бывшим чемпионом Гарварда по боксу в супертяжелом весе, и он, вполне возможно, допустил промах в зоне голода.

Когда Джон Айчер избил агента Эйдука в Витебске, местная газета опубликовала статью об американском искусстве бокса. Стычка произошла в январе 1922 года, и большевиком, о котором идет речь, был некто Сергей Тревас — латыш и, возможно, не случайно, еврей. В статье говорилось, что Айчер выгнал Треваса из офиса АРА — подвиг, который в те дни не квалифицировался как боксерский, — хотя в истории Витебска используются слова «кулачный бой». Это был не единственный бой Айхера. Два дня спустя местные «Известия» сообщили о другом инциденте, который, по-видимому, был спровоцирован обезумевшей толпой, пытавшейся проникнуть в приемный покой, чтобы забрать продуктовые наборы. По невыясненным причинам Айхер, как утверждается, ввязался в очередную драку и выкрикивал «Кровавые евреи». В то время говорили, что город Витебск на целых 90 процентов состоял из евреев, так что это было высказывание такого рода, которое обеспечило бы ему бесконечное количество потенциальных соперников. «Витебские известия», возможно, почувствовав прилив сил, потребовали головы Айхера.

Спор продолжался некоторое время. В мае Эйдук написал Хаскеллу, напомнив ему об этом и назвав Айхера антисемитом. В июне президиум Витебского губисполкома телеграфировал Эйдуку с просьбой об отстранении американца. В том же месяце в Витебском управлении юстиции состоялось слушание по этому делу, на котором в качестве доказательства было представлено письмо в поддержку обвиняемого, подписанное его сотрудниками, хотя сколько именно, неизвестно. Каким бы ни был эффект от этой петиции на слушаниях, Хаскеллу этого было недостаточно, и в середине июля Айхер был отозван из Витебска, но не из миссии.

Очевидно, в московском штабе посчитали, что большая шумиха вокруг Айхера, каковы бы ни были его фактические проступки, сделала невозможным его пребывание в Витебске. Но начальство, очевидно, не убедили в том, что он был антисемитом, иначе не имело бы смысла переводить его на Украину. Кем бы ни был Айчер, похоже, он неуравновешенный персонаж. В мае 1923 года, когда он должен был находиться в столице Украины Харькове, один из руководителей нанес визит в город и обнаружил, что он был в самоволке в Крыму. Его выгнали из миссии. Во всех этих отношениях мужчины АРА также отличались от поселенческих Домработников.

Что касается ищеек советской прессы, то для того, чтобы заставить их завыть, требовалось гораздо меньше, чем нюх айхера. Кроме того, они считали людей Гувера заносчивыми, еще когда те прибыли в Россию. В номере «Правды» от 21 сентября 1921 года Михаил Кольцов описал деятельность в доках, когда американское грузовое судно «Феникс», прибывшее в Петроград из Гамбурга, начало выгружать свой животворящий груз под руководством Боудена и Нойеса: «Бритые джентльмены со значками Американской администрации помощи наблюдают за работой.

«Америка действует быстро». Он точно сообщает, что «мистер Боуден» следил за питанием пятидесяти тысяч детей, что за очень короткое время американцы обследовали весь город, разъезжая на своих автомобилях, и сумели организовать пятьдесят кухонь. Не было никаких сомнений в том, что это уже были великие достижения. «Верно, посланцы Гувера ведут себя с великолепным высокомерием, в стиле герцога, посетившего хижину углежога, плюс манеры торговца, получившего образование в воскресных школах «Христианской ассоциации молодых мужчин»».

Боуден, передавая этот материал в Лондон, не согласился с обвинением в «великолепном высокомерии», «особенно с учетом того факта, что мы очень часто считали необходимым помочь с разгрузкой. Я с трудом могу представить герцога, даже нынешнего герцога, спускающегося по сходням в обнимку с мешком муки».

Но Кольцов, должно быть, заметил что-то, чего не смог увидеть Боуден, потому что в течение последующих двух лет члены АРА не могли поколебать свою репутацию высокомерных не только в советской прессе, но даже среди некоторых из их лучших русских друзей. Петроградский писатель Чуковский, получатель продуктовых наборов АРА и ярый американофил, увидел проблему. Многие россияне думали о спасателях как о «гордых, спешащих американцах, летающих на автомобилях».

Прежде всего в глазах русских эти люди не кажутся добрыми. Они всегда озабочены, даже в спешке. Они всегда официальны и, кажется, смотрят сверху вниз с созданной ими самими позиции превосходства…

Я часто замечал, что после личного контакта с американцами русские кажутся оскорбленными. Они хотели бы, чтобы американцы не только кормили их, но и проявляли сочувственный интерес к их личной жизни. Американцы замкнуты до крайности. Как следствие, говорят, что американцы бесчувственны и чопорно формальны.

Чуковский знал лучше, но только потому, что он провел время с американцами и смог заглянуть под их невозмутимую внешность. У сотрудников АРА была такая же возможность, но не те, кто ею воспользовался. Конечно, народ, столь одержимый собственными страданиями, каким были русские в 1921 году, был бы особенно чувствителен к недемократичности других. Тем не менее, это были американцы из АРА, для которых эмоции и сочувствие не были, если использовать более поздний термин, стандартной операционной процедурой в бизнесе оказания помощи.

Возможно, не случайно, что их Глава, хотя и прославлялся как величайший гуманист эпохи, также считался в определенных кругах отстраненным и слишком деловым человеком. Среди его самых ярых критиков были квакеры из Комитета обслуживания американских друзей. Друзья считали, что Гувер слишком озабочен тем, чтобы АРА доминировала в помощи России, и ставил экономические интересы АМЕРИКИ выше филантропии, в частности, тем, что предпочел отправлять в Россию кукурузу, а не пшеницу.

Это было среди обвинений в непристойном письме, которое Анна Хейнс из «Друзей» написала Гуверу 19 января 1922 года, в котором она также критиковала его за то, что он потребовал от советского правительства выделить 10 миллионов долларов золотыми рублями против выделения 20 миллионов долларов американским конгрессом. В резком ответе Гувер перешел к сути их разногласий: «Если бы мне пришлось резюмировать свое суждение о вашем душевном состоянии, я бы сказал, что оно связано с представлением проблем оказания помощи с точки зрения отдельных жертвователей и отдельных страдальцев, а не с точки зрения наших политических институтов, наших общественных настроений, а также потребностей и средств спасения жизней миллионов».

Именно такие соображения принял во внимание Уолтер Липпманн, когда писал о Гувере в мае 1922 года в «Нью-Йорк Уорлд»: «вероятно, ни один другой из ныне живущих людей не смог бы сделать почти столько».

Что касается американских работников гуманитарной помощи, то их дихотомический образ бесчувственных гуманитариев не был результатом какого-то последующего переписывания истории. В то время это вызвало недоумение у их самых близких российских коллег, среди них секретарши Эллингстона, в отчете, написанном на ее родном английском языке под названием «Американцы, какими я их вижу (или понимаю)». Они». Она не поскупилась на похвалу экстраординарным талантам местных спасателей: «Черта, которой все русские очень восхищаются в американцах, — это их деловой склад ума, эффективность их работы и способность организовать все самым совершенным образом». Но она продолжила подрывать суть, в спешке сведя своих американцев к такому количеству молодых людей:

В основном врываются, излагают факты, шутят над чем-то (американское чувство юмора, которое русский редко может понять) и выбегают, получив от шефа всю возможную информацию. Кажется, что они всегда понимают с полуслова и предложений, все их мысли сосредоточены на бизнесе, и в этих машинах трудно разглядеть «человека». Даже шутя, они не теряют нить своего делового разговора и после раскатов довольно дикого и громкого смеха продолжают в той же «стремительной» манере нагромождать цифры, факты и т. д., пока оба (шеф и гость) не поймут или не сделают вид, что прекрасно понимают друг друга. Затем гость уходит, очень довольный собой и своим собеседником, с прощальной шуткой, которую никто не слышит и не понимает, но все отвечают очередным взрывом смеха.

Это правда, писала она, что для интеллигентных слоев населения России после долгих лет изоляции вступить в контакт с этими американцами, информированными о событиях и культурах по всему миру, как глоток свежего воздуха.

Но позже, лучше знакомясь с ними, начинаешь понимать, что большинство из них обладают лишь очень краткими и поверхностными знаниями о вещах, но обладают способностью всегда помнить. Я бы назвал это «универсальным умом» и не мог бы сказать, что ему не хватает определенного интереса, но поверхностный ум не может быть оценен русскими, которые в основном медленно соображают, но очень глубокие. Общее впечатление таково, что русские всегда ходят глубоко в почве, а американцы парят в нескольких ярдах над землей.

Американцы «очень прозаичные, земные люди с полным отсутствием воображения, все их умы погружены в бизнес. Этот тип очень узколобый, с моей точки зрения, и очень неинтересный и поверхностный. Такого человека можно узнать вдоль и поперек после часовой беседы с ним.

«Конечно, это мнение того, кто видит бизнесменов АРА в рабочее время».

В этот момент, как будто внезапно осознав негативный портрет, который она создала — или, возможно, намеренно, — она меняет направление и начинает смягчать образ, замечая, что «некоторые американцы обладают очень поэтичным и даже сентиментальным складом ума и наделены очень человечными характерами. Они «настоящие мужчины» (в русском смысле этого слова, что означает, что они действительно люди, открытые для самых непрактичных проявлений доброты, великодушия и т. д.). «Но они совершают свои добрые дела втайне», Как будто им стыдно перед своими собратьями показывать, что они люди… Такое сочетание делового ума и великой души очень примечательно и красиво».

Она видела то, что скрывалось за маской. Экономка АРА в Москве была более лаконичной: «У американцев вводящие в заблуждение манеры, а также вводящая в заблуждение репутация. Они резкие, эффективные. Они говорят «Да» и «Нет», как сержанты-строевики. Но в глубине души они более идеалистичны, чем кто-либо другой». «Мои мальчики», — называла она их.

Некоторым американцам значок сержанта-строевика подходил больше, чем другим. По словам киевского персонала, Макферсон носил его как значок. Один из них обвинил его в том, что офис работает как «хорошо организованное деловое учреждение». Другой автор писал о «железной дисциплине» в штаб-квартире, о «почти таинственном страхе перед Начальством». В АРА не было отмечено никакой халатности или пренебрежения к своим обязанностям, столь распространенных даже в старые времена в России, малейшее нарушение служебных обязанностей могло привести к увольнению».

Было много жалоб на то, как Макферсон и другие киевские американцы ставили себя выше своих сотрудников, создавая, как выразился один из них, «своего рода кастовое различие между «нами» и «ними». «Мы для них белые негры», — говорили многие». Широкая публика отметила недоступность американского лидера. «Получить аудиенцию у начальника, — сказали бы люди, — так же трудно, как получить аудиенцию у царя». Его манера обращения с заявителями напоминала отношение «коронованного завоевателя к побежденной или низшей расе». Хорошо известный характер Макферсона дополнял картину американского произвола:

Определенная экстерриториальность, которой АРА пользовалась в Советской России, способствовала поддержанию этого ореола потустороннего величия, который в глазах общественности окружал Руководителя, а также его приказы… Верно, что характер самой публики, отсутствие дисциплины, глупость, грубость и наглость заставляли иногда прибегать к мерам, которые на первый взгляд казались не совсем подходящими, таким как вышвыривание за двери и т. д.

Однако, если подумать, авторитарный подход Макферсона, в конце концов, был всего лишь «методом поддержания деловой дисциплины и необходимого подчинения». К настоящему времени схема уже знакома, поскольку читателю позволено заглянуть за маску холодности: «Не раз сотрудники видели вдумчивость и сочувствие к их нуждам со стороны Руководителя и поддержку в критических обстоятельствах».

По словам фармера Мерфи, русский персонал стал обидчивым из-за того, что его заставляли чувствовать себя ниже американских начальников, как «белых негров». «Американцы, вероятно, самые злостные преступники. Грубые или просто бездумные, они часто отличают русских от американцев, называя первых «коренными жителями». Это заставляет чувствительного, деликатно воспитанного русского вздрагивать, потому что, как бы любезно это ни было сказано, это отдает снисхождением или презрением». Это слово «туземец» явно дурно влияло на русских, не только на служащих. В Петрограде Чуковский записал в своем дневнике 22 марта 1922 года: «Я был у Эйхвальда. Она работает на американцев. Она рассказывает, что они называют нас, русских, «туземцами»». Из-за отсутствия дальнейших комментариев мы можем предположить его неодобрение.

У этих американцев также был неформальный стиль, который некоторые считали отсутствием манер. Секретарша Эллингстона написала, что одной из вещей, которая «шокирует русских женщин», было то, как американцы обращались к ним: «Привет, девочки» или «Привет, народ». Она заявила, что была «поражена отсутствием вежливости». Мерфи, работавшая с ней в одном офисе, расширила список американских привычек, которые озадачивали русских:

Они не понимают мужественной привычки класть ноги на стол в офисе. И они не понимают, почему все (как они говорят) Американцы говорят «Yeh», или «Yuh», или «Yah» вместо «да», которое, как их учили, является правильным словом для подтверждения или согласия. Они также поражены американской привычкой по телефону при упоминании имени собственного всегда спрашивать, как оно пишется. Им это кажется странным, поскольку они говорят, что русский язык настолько совершенен по фонетике, что произнести имя — значит знать, как оно пишется.

По этому поводу есть противоположные свидетельства из Киева, где сотрудник вспоминал, что персонал «сразу попал под влияние американцев. Мы все хотели им подражать. Мы стали проявлять больше достоинства в наших отношениях с другими людьми и стали более вежливыми и сердечными. Можно сказать, что АРА была школой хороших манер». Это не ускользнуло от внимания Макферсона, которому показалось забавным, что «все стали обращаться к своим коллегам «мистер» или «Мисс», хотя они говорили по-русски. Менеджер склада вежливо сказал бы: «Мистер Дубровский, — затем по-русски: — поставь этот мешок в угол».

Даже некоторые американцы признавали, что их борьба за эффективность иногда доходила до абсурда, как позже признал Хаскелл:

Американцы принесли с собой в районы свои собственные идеи эффективности и управления. Иногда американское представление об эффективности доходило до крайностей, как это было, например, когда начальник одного округа запретил целовать руки женщинам среди русских сотрудников в своем офисе. Это прикосновение губ к руке женщины было изящным обычаем среди европейцев на протяжении прошлых поколений, и его соблюдали культурные, но обедневшие сотрудники мужского пола районного отделения, которое я имею в виду. Запрет американского надзорного органа на этот обычай был объявлен не потому, что он был враждебен бывшей буржуазии или потому, что он был просоветским, а потому, что он считал, что время было потрачено впустую на соблюдение того, что казалось ему ненужным жестом.

Возможно, это было в надлежащем тейлористском духе, но Бен Франклин, безусловно, не одобрил бы. Как и Арчибальд Кэри Кулидж, самый близкий к староевропейскому буржуа среди мужчин АРА. Кулидж считал, что главной причиной проблем АРА в отношениях с правительством было то, что американцы были слишком самонадеянны. Он написал государственному секретарю Хьюзу 30 декабря 1921 года: «Как вы, наверное, догадались, не все наши сотрудники отличаются тактичностью в отношениях с должностными лицами, которых они подозревают во вмешательстве или обструкции». Да, советские чиновники могли быть своевольными и назойливыми, сообщил он своему отцу, но молодые американцы, присутствовавшие на сцене в Москве, были не без вины виноваты. «Наши сотрудники принадлежат к типу эффективных сотрудников, основная идея которых заключается в том, чтобы доводить дело до конца, и делать это немедленно, независимо от привычек и восприимчивости других».

Том Барринджер, возможно, и не был типичным сотрудником АРА, но он является доказательством того, что американский мастер эффективности мог быть человеком открытого сочувствия, без необходимости скрывать это за маской.

Барринджер пользовался преданностью и уважением своих сотрудников в Екатеринославе, где он служил районным надзирателем. Большинство сказали бы, что они боготворили его, хотя он не вырезал доброжелательную фигуру царя из Bell в Уфе; скорее, он заслужил привязанность своих сотрудников на индивидуальной основе благодаря тесным личным отношениям. Или, возможно, это только кажется так с такого расстояния из-за необычного рода свидетельств, оставленных Барринджеру в виде пары десятков писем от его екатеринославских сотрудников. Переписка была сокращена до односторонней, поскольку Барринджер, очевидно, не делал копий своих собственных писем.

Существование этой необычной документации частично связано с фактом неожиданного перевода Барринджера в Симбирский округ после исчезновения его друга Фила Шейлда. Предполагалось, что он будет отсутствовать в Екатеринославе ровно столько, сколько потребуется для завершения расследования, но в итоге он остался в Симбирске, так и не попрощавшись должным образом. Таким образом, прощальные и последующие письма были разосланы по межрайонам. Обычно, когда окружной руководитель покидал свой пост, он уходил из миссии, поэтому личные слова признательности были окончательными и в основном высказывались лично. Преданные Барринджера выразили свою благодарность и многое другое в письменном виде.

О своих сотрудниках он написал вскоре после отъезда из России: «То, что это собрание бывших дворян, принцесс, генералов, профессоров, бухгалтеров, учителей и изрядной доли интеллигентных людей более скромного происхождения было, мягко говоря, очень интересным. Для нас было привилегией иметь рядом с собой нескольких людей с выдающимся характером, людей, которые по интеллекту и честности могли бы считаться гражданами любой точки мира, кроме России».

На пике боевых действий численность местного персонала в штаб-квартире может достигать двухсот человек, в зависимости от размера округа. Затем на второй год программа была сокращена, и соответственно был сокращен местный персонал, резко сократившийся осенью 1922 года. Увольнение сотрудников было неприятной обязанностью для районного инспектора, который знал, что для таких людей трудоустройство в АРА означало разницу между надеждой и отчаянием, в некоторых случаях между жизнью и смертью.

Барринджер был избавлен от большей части мучений благодаря переводу из своего округа в критический момент. Это означало, что сотрудники Екатеринослава связывали его замену с наступлением трудных времен, что заставило их увидеть своего бывшего начальника в еще более радужном свете. Из этого можно было бы сделать вывод, но это также явно указано в их переписке.

После того, как в Екатеринослав пришло известие о том, что он на самом деле не вернется, миссис К. Кранц, известная как «мать города», написала «Дорогому, уважаемому мистеру Барринджеру» 16 ноября 1922 года, рассказав ему на своем оживленном английском, каким «ударом» было узнать, что он останется в Симбирске: «Когда до нас дошла весть о вашем назначении, это подняло ужасный шум, все были ошарашены, и вы не можете себе представить, как всем было жаль, как ужасно жаль! Знаешь ли ты, какая я суровая женщина, даже я подумала, что быть такой любимой, как ты, стоит того. Нине Ерлицыной было просто больно, и она плакала, и я ничем не мог ее утешить».

Двумя днями ранее, пишет она, Нину «сократили», но новый окружной надзиратель Лестер Прагер пообещал продолжать обеспечивать ее ежемесячным набором продуктов питания. Несмотря на этот жест, миссис Кранц была недовольна новой атмосферой в штаб-квартире: «После вашего ухода я была очень несчастна в АРА, вы так сильно меня избаловали, и я не смогла приспособиться к новому режиму, который, могу вам сказать, тяжелый; я однажды попросила мистера Прагера освободить меня». Она говорит, что ее отговаривали от этого, но она настояла на том, чтобы Прагер подал в отставку к декабрю.

П. Рябченко описал Барринджеру некоторые проблемы миссис Кранц. Мистер Ховард попросил ее принести ему чашку кофе внизу, дав ей две минуты на выполнение задания. «Внизу» означало «двумя этажами ниже», и одна мысль о том, что ей придется добираться туда и обратно за две минуты, доводила ее до слез. По словам Рябченко, когда Ховард спросил, в чем дело, миссис Кранц ответила, что она слишком большая, чтобы двигаться так быстро. Говорят, Говард рявкнул: «Время стоит денег!» Рябченко не был удивлен этим ответом — «Таков американский путь!» — и все же он знал, что Барринджер скорее приготовил бы кофе сам, чем подвергал ее испытанию.

Миссис Кранц написала несколько писем, каждое из которых было наполнено местными новостями — княгиня Юсупова все-таки не поехала в Италию, потому что ее мать заболела; она горит желанием вернуть вам деньги, которые вы ей одолжили, и так далее — что, должно быть, заинтересовало Барринджера, хотя можно предположить, что он мог больше наслаждаться этим на безопасном расстоянии. Есть подробности о местных мелких ссорах между бывшими и нынешними сотрудниками, и подразумевается, что Барринджер выступал посредником в некоторых из них. Несколько авторов просят его фотографию.

Барринджер, по-видимому, указал в письме миссис Кранц, что ей будут рады в Симбирске; она пишет, что «угрожает» принять его предложение и предполагает, что Барринджер согласится оплатить ее дорожные расходы. Возможно, перспектива того, что мать города действительно переедет в Симбирск, повергла его в ужас, но узнать наверняка невозможно.

Ольга Карецкая, которая обращалась к нему «Томас Павлович», заявила: «Мистер Барринджер, вы незнакомец, но у вас русская душа, вы нравитесь мне как брат, и я всегда желаю вам только добра».

Мистер Уманский со станции выдачи продуктов питания в Александровске поблагодарил Барринджера за спасение его жизни: «Вы были мне как отец».

Николас Подассинников написал 14 декабря 1922 года, что АРА увольняет людей 1 и 15 числа каждого месяца. «Работы там очень мало; ежедневная доставка составляет не более 100 посылок. Да! ваше отсутствие, мистер Барринджер, очень чувствуется. Когда вы были здесь, среди нас, работа кипела; но сейчас она немного, немного потеплела; было так приятно работать с вами».

Ольга Франгзилова говорила от имени всего персонала: «С тех пор, как вы покинули нас, душа офиса сильно изменилась. Мы потеряли в тебе не только хорошего начальника, но и настоящего мужчину и доброго друга».

В. Галкова, ныне бывшая сотрудница АРА, решила устроить драку, обвинив Прагера в его обращении с сотрудниками. Ее муж был человеком с большой репутацией до революции, и все же Прагер заставил ее выпрашивать пакет с едой.

Я посылаю одну копию этого письма в Московский штаб для распространения среди американского персонала, а другую — полковнику Хаскеллу, чтобы он был в курсе ситуации. Если он американец, гордящийся своей нацией, Гербертом Гувером, своим шефом, и именем Американской администрации помощи, он наверняка увидит, что больше внимания уделяется психологии белых негров и что во главе окружных штабов стоят люди, которые немного больше знают о социальной работе.

От сравнения пострадал не только Прагер. Один из симбирских сотрудников Barringer, Николас Давыдов, после возвращения в свой дом в Петрограде, куда он затем перешел на работу в медицинский отдел АРА, написал своему бывшему начальнику 28 апреля 1923 года, что Реншоу и Гантт были не очень представительными. Они общались со своими сотрудниками только по деловым вопросам», и мне даже интересно, знают ли они их по именам или даже в лицо. Я не слышал, чтобы они обращались к кому-либо из сотрудников или звали кого-либо из них к себе домой. Сам мистер Реншоу ведет себя как маленький король… Врач, который является моим непосредственным начальником, уделяет моей работе очень мало внимания».

Чтение этой переписки дает представление о том, каким бременем, должно быть, были для Барринджера эти люди. Они требовали от него милосердия и сочувствия, цеплялись за него, и, как большинство тех, кто помогал, он жалел их. Но это не было прочной основой для дружбы: они называли его богом, отцом, братом, вождем, даже другом, но, вероятно, мало кто из них был его настоящими друзьями. Если он и устал от всех интриг и мелочности, которые оставил после себя в Екатеринославе, от множества требований к его вниманию и личным дипломатическим навыкам, нигде в письменных источниках на это нет никаких указаний, ни единой нотки цинизма. Он справлялся со всем этим с большим терпением и, судя по словам его корреспондентов, с великодушным сердцем. Тем не менее, у его начальников никогда не было причин обвинять его в неэффективности.

Щедрость Барринджера продолжилась и в Симбирске. Весной 1923 года он написал Рихарду Рейну, председателю губисполкома, от имени некой мадам Орловой, протестуя против конфискации ее имущества во время Революции. В своем ответе Рейн звучит недоверчиво, указывая простодушному американцу на то, что, в конце концов, экспроприация была целью Революции: мадам Дж. Собственность Орловой была передана в руки российского народа «согласно воле рабочих и крестьян».

Помимо реальной работы, наиболее важным связующим звеном между районным начальником и русскими служащими был их продовольственный паек, или пайок, который часто служил частичной зарплатой. Первоначально сотрудникам не полагалось оплачивать питание, но поскольку местные органы власти испытывали нехватку наличных, а персонал был голоден и слаб, организация продуктовых наборов могла быть оправдана во имя повышения эффективности.

Трудно переоценить важность продуктовых наборов для их получателей, как среди сотрудников АРА, так и за их пределами, особенно в течение первого года оказания помощи. Момент столкновения был запечатлен в дневнике московского историка Готье, который написал 26 декабря 1921 года: «Рождественский подарок от американцев Кулиджа и Голдера: пакет с едой и очень любезное письмо, которое я прилагаю здесь. Один [пуд] пшеничной муки высшего сорта, двадцать пять фунтов риса, пятнадцать фунтов сахара, три фунта чая, бочка свиного сала, двадцать банок сгущенного молока. Признаюсь, я был тронут, доволен и немного расстроен».

Чуковский был в восторге:

Ты знаешь, что значили для меня эти три упаковки АРА, мой дорогой Рокфеллер? Ты понимаешь, как я благодарен Колумбу за то, что он однажды открыл Америку? Спасибо тебе, старый моряк. Спасибо тебе, старый бродяга. Эти три посылки значили для меня больше, чем просто отсрочка от смерти. Они сделали возможным возвращение к моей литературной работе. Я снова почувствовал себя писателем… Я сомневаюсь, что какой-нибудь американец когда-нибудь поймет наше поэтическое счастье в тот великий день, когда вся моя семья, посыпанная мукой, притащила домой тележку с долгожданными пакетами АРА и отнесла их в нашу квартиру на третьем этаже.

Со своей стороны, американцы получали огромное удовольствие, помогая умственным работникам Советской России. После ознакомления с отчетом о положении интеллигенции в Татарской республике Эллингстон отправил Берленду записку: «Боже правый, Томми, этот холодный список профессоров из Казани более горький, чем известие о смерти миллиона крестьян». Берланд прокомментировал эту вспышку гнева: «Я думаю, что это очень хорошо выражает то, что мы все чувствуем после вдумчивого рассмотрения бедственного положения мыслителей и носителей культуры России. Более успешной, чем все его земельные и промышленные программы, была решительная воля большевиков уничтожить мужественную и честную российскую разведку».

Как, должно быть, тяжело было районным начальникам вычеркивать из своих списков продуктовых наборов имена сотрудников, которых они так хорошо знали в офисе, но которых теперь сокращали. Мерой сложности была, по-видимому, широко распространенная практика продолжения предоставления бывшим сотрудникам продуктовых наборов — сохранение их в платежной ведомости для всех практических целей.

Не всем так повезло, и когда екатеринославские корреспонденты Барринджера жалуются на потерю привилегии получать посылки с едой или одеждой, они, похоже, надеются, что он заступится за них. Одна из них, «С.Б»., шестидесятишестилетняя женщина, которую Барринджер уволил перед его отъездом в Симбирск, написала ему туда в октябре, перед тем как его перевод был сделан постоянным: «Я слышал, что все сотрудники АРА получили теплое белье, и вы больше не считаете меня одной из них? Я буду единственным, кто останется без него?»

Даже узнав о новом статусе Барринджера, «С.Б». продолжила обращаться к нему с петициями, как в письме от 4 декабря 1922 года. Ее имя недавно было вычеркнуто из списка продуктовых наборов, и теперь впервые она была без надписи: «вы не подписали для меня заказ, как делали раньше». Прагер предложил ей работу в Объединенном еврейском распределительном комитете: «Но я действительно не понимаю, почему, работая на Американскую администрацию помощи, я должен получать вознаграждение за свои услуги от евреев»? Возможно ли, что в Америке не осталось ни американцев, ни христиан? Значит, Америка — сестра-близнец России, рабыня Иуды?»

Г. И. Исаак из Никополя Екатеринославского округа написал своему бывшему начальнику по-русски сразу после освобождения из АРА, вложив в работу «все свое сердце»: «Ваша филантропия превосходит филантропию вашего преемника в нашем округе». Он обратился к Барринджеру за помощью: «Если бы только мне разрешили ежемесячно получать продовольственный паек АРА». Несмотря на то, что он потерял эту привилегию, Иссаак не мог оказаться в отчаянном положении, поскольку, как он сказал Барринджеру, он занимал должность «ответственного секретаря» в никопольском офисе АРА. Но это было не так, как в старые добрые времена. «Помня о нашей старой дружбе, я жму вашу щедрую руку».

Многие районные начальники были весьма восприимчивы к таким обращениям, и среди них было много «щедрых рук» — слишком много, по словам московского штаба, который постоянно предупреждал округа о том, что они сокращают свой персонал слишком медленно, а продуктовые наборы — еще медленнее. Среди бумаг Барринджера есть циркулярное письмо за подписью Хаскелла всем окружным надзорным органам, датированное 13 ноября 1922 года, в котором они коллективно обвиняются в проведении «помощи через трудоустройство». Идея политики, объявленной в сентябре, заключалась в том, что «число российских сотрудников будет сокращено до руководителей предприятий, обладающих здравым смыслом», однако в нескольких округах численность местного персонала была на 100 процентов больше, чем необходимо.

Также неприемлемой была несанкционированная раздача продуктовых наборов сотрудникам — бывшие сотрудники не упоминаются. «Пайок, который выдавался в качестве премии высококлассным и необходимым сотрудникам, очевидно, стал правом, которого требует каждый Том, Дик и Гарри, связанные с Американской администрацией помощи». Независимо от того, был ли он на самом деле автором заметки, ее получатели узнали бы в этом последнем замечании безошибочный голос Хаскелла.

Существовала третья проблема: отходы. Районные надзорные органы должны были понимать, что «на них, как на руководителей коммерческой деятельности, лежит обязанность следить за тем, чтобы нигде в пределах их юрисдикции не было отходов».

Раздавать продукты питания само по себе недостаточно, это может сделать любой безответственный и не деловой человек, но это весьма похвально, когда человек может правильно распределять продукты питания и, в то же время, делать это экономно и доказать, что он это сделал, путем надлежащего учета…

Мы, конечно, всегда будем помнить, что наша главная цель — накормить голодающих и оказать медицинскую помощь, но при этом пусть наша благотворительность управляется с использованием некоторых деловых методов экономии и бухгалтерского учета.

Это был голос эффективности, говоривший в одно ухо работникам по оказанию помощи. В другом они слышали голоса отчаяния, похожие на те, что были в письмах Барринджера. Это был голос, который не позволил окружным американцам думать о численности персонала просто как о бухгалтерской проблеме. Перед ними были индивидуальные истории трагедий, а не просто цифры на листке. Драматическим контрапунктом к меморандуму Хаскелла является письмо Барринджеру от княгини Мещерской — до ее замужества за князя Голицына — из Екатеринослава. Что характерно, она датировала его как по старому, так и по новому стилю, 6/19 декабря 1922 года, заканчивая следующими словами:

Я никогда не забуду, что вы сразу же впустили меня в свой офис, когда я обратилась к вам с просьбой о работе, и что благодаря тому, что вы в то время были руководителем АРА., я могла обедать каждый день и могла сшить себе теплое платье (из ткани, которую мы тогда получили).

Пусть небеса изольют все возможные благословения на вас и тех, кто дорог вам дома, таково искреннее и сердечное пожелание.

С благодарностью, Е. Мещерская.

К тому времени, когда Барринджер получил это письмо, она покончила с собой. Он написал записку под ее подписью: «Когда я видел ее в последний раз, я чувствовал, что она не переживет еще одну зиму без работы, и у меня было предчувствие, что она покончит с собой. Я послал кого-то найти ее на следующий день, но было слишком поздно».

Фишер писал, что АРА предоставила таким людям, «среднему классу», которые подвергались терроризму и угнетению и остались без значимой работы, «возможность чем-то послужить своей стране, а также предложить достойную работу, которая гарантировала стабильность и справедливое обращение»… Люди, которые были обескуражены и беспомощны и которые чувствовали, что Россия была забыта миром, проявили новый интерес к жизни и начали понимать, что стоит поработать над возрождением своей страны».

С. Рябченко в Екатеринославе, служивший транспортным агентом АРА, является показательным примером. До революции он эмигрировал в Соединенные Штаты, где проработал десять с половиной лет инженером, вернувшись с этим опытом в Россию после 1917 года, чтобы приложить руку к ее возрождению, но «все, что я получаю, — это смеющийся надо мной комиссар». АРА дала ему возможность снова почувствовать себя полезным, хотя теперь он ждал известий о выездной визе.

Для некоторых связь с АРА позволила им использовать один или несколько иностранных языков, которыми они так долго дорожили. Профессора с европейскими именами смогли снова почувствовать связь со своим обществом, работая в АРА. Один московский интеллигент заметил, что просто «внешний вид американцев часто был важен просто как живой символ существования того великого мира, от которого русские были радикально отрезаны». В частности, для интеллигенции чувство «моральной изоляции» с 1917 года было острым:

Российские интеллектуальные классы всегда были очень космополитичны и вели жизнь, гораздо более тесно связанную с жизнью других народов, чем это могут себе представить европейцы или американцы, которые гораздо более замкнуты в своих собственных интересах и собственной культуре. Это было вызвано тем фактом, что для того, чтобы быть образованным, русский должен был читать иностранные книги, следовать иностранной науке, изучать иностранные условия, и, как правило, большинство образованных россиян были в очень тесном контакте с общими тенденциями зарубежной жизни. Война и революция нанесли серьезный удар по такому положению вещей и создали ситуацию изоляции, о которой мы говорили. Растоптанные и отвергнутые дома, обреченные на уничтожение как «паразитические элементы», интеллигентные классы России думали, что их объявили париями и за границей, и были брошены на произвол своей печальной судьбы.

Ольга Якунчакова, одна из привилегированных людей старого режима, а ныне экономка АРА, была более фаталистична: «Мы похожи на египетские пирамиды. Исторически мы интересны, но не имеем жизненно важного значения. Никто не виноват в этом, кроме нас самих… Мы получили образование как иностранцы. Таким образом, мы росли как нежные экзотические растения в теплицах, избегая контакта с грубой открытой почвой, поэтому Россия отвергла нас, и вполне справедливо».

Тем не менее, внезапное присутствие большого контингента американцев, не просто предоставивших ей работу, должно быть, пробудило в ней, как и во многих других, надежду на новую жизнь. Это сделал Григорий Соболев, бывший полковник Императорской армии, служивший в АРА в Симбирске: «В это кошмарное время судьба сочла нужным послать нам яркое, теплое солнце в лице вас, незабвенный мистер Барринджер. Вы проявляли пристальный интерес к моим страданиям и страданиям моей несчастной жены, как моральным, так и материальным».

Теплое солнце АРА омолодило эти нежные растения, но когда Соболев писал, 27 мая 1923 года, миссия АРА подходила к концу. «И теперь наше солнце снова садится. Ты уезжаешь в свою дорогую Америку».

ГЛАВА 36. ВСЕ МЫ ВОРЫ

Было около полуночи в четверг, 11 сентября 1921 года, когда первое американское грузовое судно «S.S. Phoenix» пришвартовалось в Петрограде с семьюстами тоннами продовольственных пайков АРА. Рано утром следующего дня первые американские спасатели — Нойес и Лоури, за которыми вскоре последовал Боуден, — начали руководить разгрузкой судна. Нойес описывает непредвиденное развитие событий:

Работа шла гладко, пока мужчины не приступили к погрузке мешков. У всех были крючки, и они стали использовать их на мешках, так что к моменту поступления мешка на склад в нем было от восьми до десяти отверстий, в зависимости от объема манипуляций, которым он подвергался. Я отобрал крючки у некоторых мужчин, объяснив им, что они могут использовать их для ящиков, но не для мешков, и вот тут-то и началось самое интересное. Люди, у которых я забрал крюки, побежали на корабль и рассказали всем рабочим в трюме о случившемся, и все они решили, что, если они не смогут воспользоваться крюками, они не будут работать. Я обратился к человеку, отвечающему за мужчин, и вскоре узнал, что, хотя у него могли быть самые благие намерения, его контроль был всего лишь мифом. Однако нам удалось заставить мужчин вернуться к работе и использовать крючки более осторожно. С тех пор работа продвигалась очень хорошо, пока не пришло время сменяться второй смене; в это время мужчины начали набивать карманы, шляпы, брюки, голенища и даже сидения брюк мукой, сахаром, молоком, фактически всеми товарами, для которых у них только хватало места.

Другие источники сообщают о более осторожных методах воровства, используемых российскими стивидорами. Эллингстон упоминает их «любопытные голландские брюки, в штанины которых поместился бы почти мешок муки». Он говорит, что они были мастерами по опусканию ящика с молоком таким образом, что открывали его ровно настолько, чтобы достать одну или две банки. Рабочие, разгружавшие «Феникс», однако, не потрудились скрыть свою деятельность. Они намеренно и методично вскрывали мешок или футляр своими крючками и на глазах у солдат на страже и всех присутствующих угощались сами, в одном или двух случаях передавая немного охранникам. На все наши протесты они просто отвечали: «Мы голодны, и нам нужно поесть». Предполагается, что при выходе со двора мужчин должны были обыскать, но в случае с этими рабочими обыск производился путем похлопывания мужчин по карманам и разрешения им идти дальше; у некоторых мужчин в штанинах брюк было столько всего, что они едва могли ходить» и все же они отделались «подзатыльником».

Юмор и пафос, вызванные отношением рабочих к такого рода хищениям, действительно поразили самых ненаблюдательных.

На второй день решительный Лоури приказал полиции арестовать одного из самых безудержных воришек, чтобы показать ему пример.

Примерно через две минуты рабочие прекратили работу и столпились вокруг, протестуя против ареста. Они сказали: «Зачем арестовывать этого человека? Мы все воры, посмотрите сюда! и здесь!» и все показали, что у них также были вещи, хранящиеся в одежде. Ситуация была явно щекотливой, и мужчина, наконец, был освобожден по совместной просьбе всех остальных рабочих и их обещанию, что каждый из них будет присматривать за другим, чтобы больше не было воровства, но поскольку до окончания рабочего времени оставался всего час, мужчины решили, что они не вернутся к работе, и они этого не сделали.

В нескольких случаях присутствовавшие члены Чрезвычайного комитета производили аресты, но мужчин уводили с глаз долой, а затем отпускали после того, как они расходились с охраной. Начальник стивидоров сам сказал мне, что охранники ничего не могут и не будут делать, поскольку они получают свою порцию от рабочих. Он признал, что абсолютно не контролировал людей и что мог только просить их делать определенные вещи, но не командовать.

Главный стивидор попросил Нойеса сравнить ситуацию на «Фениксе» с ситуацией на соседнем угольном судне, где работа продвигалась медленно, потому что людям нечего было красть. Конечно же, когда команда «Феникса» начала разгружать контейнеры с салом, которое даже российским стивидорам было слишком сложно перевозить в штанах, работа продвигалась «черепашьими темпами».

Нойес подсчитал, что в конечном итоге хищение на «Фениксе» было «мелким», составив всего одну седьмую процента груза, что может указывать на то, что на судне находилось большое количество свиного сала.

Таким образом, американские работники гуманитарной помощи были грубо ознакомлены с повсеместным распространением воровства в Советской России. Это явление возникло не недавно. Ближе к концу XVIII века русский историк Николай Карамзин заметил, что если бы ему пришлось ответить одним словом на вопрос: «Что происходит в России?», он бы ответил: «Воровство». Тем не менее, даже по экстраординарным российским стандартам количество воровства, происходящего в Советской России, было экстраординарным. Частично это было связано с лишениями периода революции и гражданской войны, когда голод в городах привел в ряды воров новые легионы ранее невиновных граждан. Как заметил Брукс, «Умирающий с голоду человек не думает о Седьмой заповеди».

Московский историк, без сомнения, пишущий по собственному опыту, оставил яркое описание того, как трансформация физического окружения русской интеллигенции привела к неизбежному распаду его морального мира:

В нашей квартире работают чернорабочие, которым передали вашу мебель; вы собрались со своей семьей в одной темной комнате; ваше имущество и деньги конфискованы; вам приходится одеваться в лохмотья; вы продали свои книги и не можете читать; все ваше время занято тяжелой физической работой; вам приходится колоть дрова, готовить, стирать, разжигать плиту, таскать тяжести для себя и своей семьи. И по мере того, как ваши руки постепенно огрубевают и покрываются коричневой корочкой, ваша внутренняя душа тоже сдает позиции и, закаляясь в этой борьбе за существование, мало-помалу сбрасывает все свои прежние возвышенные и утонченные устремления. Голос голода действительно, каждый день угрожающий его детям, толкает человека на хитрости, заставляет его забыть обо всем, кроме вопроса о хлебе насущном.

Во всем виноваты не только трудные времена. Моральная атмосфера была омрачена большевистской отменой частной собственности и конфискацией имущества аристократии, буржуазии и Церкви, что еще больше ободрило и без того преступно настроенных людей, деморализовало рабочих и крестьян и, по словам Эллингстона, «дало тому классу населения, который обычно считается стражем общественной морали, чувство оскорбления, которое пересилило принципы совести». Историк Моссолов писал о новой «путанице в понятии собственности»: «Люди, которые в прежние годы были бы безупречны, теперь участвуют в кражах государственной собственности».

И по мере того, как советское правительство «владело» все большим количеством собственности, поскольку его программа национализации расширилась и включала большую часть промышленности, воровство все чаще можно было рационализировать как воровство у большевиков, то есть экспроприацию у экспроприаторов. Это дало отчаявшимся людям дополнительный стимул помогать самим себе. Лучше всего грабить у государства могли его собственные чиновники. Взяточничество долгое время было «прибыльным побочным занятием царских бюрократов», как писал Фишер, но при правлении большевиков к концу Гражданской войны это стало «почти единственным приносящим доход видом деятельности».

Положение заметно улучшилось и после введения НЭПа. Корник из Царицына написал в письме от 15 августа 1922 года, что накануне вечером один из его коллег пошел в местный театр посмотреть комедию под названием АРА, предполагая, что в ней будет высмеиваться American relief. Вместо этого перед поднятием занавеса со сцены было зачитано заявление о том, что никаких насмешек над АРА не предполагалось, поскольку актеры не чувствовали себя достойными критиковать эту организацию. «Затем они намеренно высмеивали все местные правительственные учреждения, показывая, как плохо они функционируют, и смеялись над повсеместным взяточничеством». Итак, в 1921 году воровство в России было повсеместным явлением, и Голдер вторил Карамзину: «Воровство, воровство, все воруют в той или иной форме».

Теперь в это опасное место АРА перевозила сотни тысяч тонн продовольствия, одежды и медикаментов — непреодолимую цель для десятков тысяч россиян, которые должны были обрабатывать, доставлять или иным образом помогать в их распространении. Келлог получил представление о масштабах проблемы во время своей Волжской разведывательной экспедиции в сентябре 1921 года. В своем дневнике он записал показательный случай кражи, которому дал название «Наш автомобильный повар и моральный крах»:

Поймали нашего повара в машине, когда он продавал кое-что из наших продуктов, а еще кое-что складывал в пакеты и завязывал рукава рубашек, чтобы отнести домой. Признался и объяснил, что все так делали — это было необходимо, чтобы не умереть с голоду.

Сочетание насаждения доктрины отсутствия права на частную собственность — что те, у кого была собственность, получили ее потому, что они украли ее у бедных, — и экономического краха и засухи — морально унизило весь российский народ. Некоторые люди искренне верят в коммунистическую доктрину, но, применяя и осуществляя ее, они создали сложную ситуацию — каждый за себя — грабеж не преступление.

Худшие первоначальные опасения руководителей АРА относительно прямого крупномасштабного воровства или конфискации большевиками припасов АРА так и не оправдались. Воровство, с которым мужчины АРА сталкивались изо дня в день, хотя и было широко распространено, носило мелкомасштабный и более изощренный характер. Это затрудняло оценку его масштабов. Пункт n Рижского соглашения обязывал советские власти возместить АРА в долларах или заменить натурой любые не по назначению использованные или украденные предметы гуманитарной помощи. Куинн написал в лондонскую штаб-квартиру в марте 1923 года — другими словами, когда большая часть помощи уже была доставлена, — что на тот момент российская миссия предъявила претензии советскому правительству на общую сумму 286 000 долларов за хищения и другие убытки, что является существенным, хотя и не скандальным, и, возможно, даже было точной мерой потерь, за которые центральное правительство явно несло ответственность и, следовательно, могло быть привлечено к ответственности.

Но из значительного количества мелких краж удалось задокументировать только часть, и правительству предъявлено обвинение лишь в незначительной части. Бухгалтеры АРА, возможно, и попытались оценить масштабы его деятельности, но не было стимула делать это публично. Эдгар Рикард, генеральный директор АРА, нога которого еще не ступила в Советскую Россию, изложил американской общественности официальную точку зрения АРА в статье, опубликованной в мае 1922 года в «Нашем мире». «Хотя почти все в России голодают, наши потери от воровства были незначительными и не превысили потерь по той же причине в других странах». Это соответствовало репутации АРА за выдающиеся достижения в области управления, бухгалтерского учета и эффективности, но это не очень хорошо согласуется с многочисленными анекдотическими свидетельствами находчивости русского вора. Рикард сделал свое обнадеживающее заявление с безопасного расстояния Нью-Йорка. В зоне массового голода работникам по оказанию помощи было труднее не обращать внимания на проблему: жизнь в страхе, что у тебя украдут брюки, помогает сосредоточиться.

Путь продовольственных запасов АРА из российского порта к месту был опасным. Голодные стивидоры были лишь первой проблемой. На железной дороге угроза возросла. Все грузовые вагоны были опечатаны пломбами Советской железной дороги, а также пломбами АРА. Грузы с медикаментами, больничными принадлежностями и автотранспортом находились под особой охраной конвоев солдат-охранников из специального полка АРА, сформированного Красной Армией для этих целей. Однако железнодорожники и беженцы находили способы проникнуть в вагоны по пути следования; когда в горячем боксе приходилось перегружать продукты между поездами, потери были неизбежны.

Что касается содержимого продуктовых наборов АРА, то первой остановкой был московский цех переупаковки, где, как писал Эллингстон, возник «новый порядок опасностей; например, при составлении почтовых посылок рабочие развили в себе талант заменять три фунта чая оловянной фольгой, сахар — песком и даже опорожнять банки из-под молока и снова наполнять их водой. Изобретательность похитителя еды не знала границ».

После того, как посылка с продуктами питания попала в предполагаемый окружной штаб, возник дополнительный набор опасностей, таких как кража карточек с уведомлениями почтовыми работниками, неправильная доставка посылок из-за поддельных документов, удостоверяющих личность, и другие формы тонкого мошенничества со стороны офисных работников на пунктах выдачи денежных переводов с продуктами питания, которые знали личность получателей, которых из них невозможно было найти», и такая другая информация, которую требовалось использовать». Так было часто: несколько округов сообщили о широко распространенной спекуляции продуктовыми упаковками на складе АРА, связанной с продажей заказов на доставку посторонним лицам.

Именно этот вид воровства — работа внутри компании — вызвал наибольшую головную боль у спасателей, когда еда прибыла в штаб округа. Местный персонал, возможно, и занимал желанные должности, но большинство из них не имели права на получение регулярных продуктовых наборов АРА, а с голодными семьями дома соблазн был велик. В любом случае от воровской привычки к настоящему времени было трудно избавиться, даже если ее целью была организация помощи голодающим, кормящая в основном детей. Лучше рассматривать этот акт как нечто иное, чем кража — как кассир в Уфе, который после того, как была обнаружена неточность в бухгалтерском учете и расследование разоблачило его, настаивал на том, что советский закон допускал ему определенный процент ошибок.

Всем округам пришлось бороться с эпидемией воровства, и, похоже, ни один из них не пострадал сильнее, чем другие, хотя есть признаки того, что Одесса оправдала свою репутацию места исключительных эксцессов. Хаскелл обратил внимание на заявление Джона Ланге, тамошнего портового офицера АРА, о том, что «он видел много воровства в своей жизни, но всех воров следует отправлять в Одессу для прохождения аспирантуры».

Большая часть мелких краж была совершена менеджерами кухни, которые были в состоянии обслуживать себя сами. В своей книге «Россия перед рассветом» Маккензи рассказал о своем участии в разоблачении того, что, вероятно, было типичным случаем такого рода взяточничества, когда он сопровождал трех сотрудников АРА в инспекционной поездке по кухонным районам Самары. Естественно, группа прибыла на место происшествия без предупреждения. Вождь, вероятно, Шафрот, открыл крышку одной из медных кастрюль с детским обедом, сунул туда большую деревянную ложку, размешал содержимое, а затем зачерпнул полный половник. «Рисовая масса должна была быть довольно густой. Он обнаружил жидкую жидкость, в которой было несколько рассыпанных зерен риса». Он повернулся к Маккензи: «Посмотри на это», — сказал он, наливая водянистую смесь обратно в кастрюлю. «Ты понимаешь, что это значит, не так ли? Кто-то украл рис для детей. В нем должно быть тридцать фунтов риса, а не семь».

Главой местного комитета был священник; женщина, занимавшаяся сжиганием навоза, сказала американцам, что он был в церкви, пошел помолиться о большем облегчении голода. Если бы он знал, что готовится там, на кухне, он мог бы молиться о помощи другого рода.

Местный глава АРА был крупным мужчиной с крупным телом и большой головой. У него были прямые манеры солдата, привыкшего работать на передовой. Он подошел к котлу и взглянул на его содержимое. «Дай мне миску», — приказал он. Тщательно перемешивая блюдо со дна, он набрал и взвесил полную миску. Он знал, сколько это должно весить. Весы показали, что две трети риса было украдено.

Брови шефа нахмурились. «Пошлите за комитетом, — коротко сказал он.

В зале было очень холодно, и посетители, еще не оттаявшие после путешествия, не сняли своих теплых пальто и, вероятно, немного походили взад-вперед, чтобы унять свое нетерпение. Когда комитет собрался, шеф предъявил им доказательства и потребовал объяснений. Повествование Маккензи становится мелодраматичным:

Тут же священник разразился бурным потоком речи. Он был маленьким жирным человечком с длинными черными волосами, слегка завитыми на концах, — обычная манера, которой придерживаются священники греческой церкви в России. Он пытался отшутиться. Случайность! Такие вещи иногда неизбежны! Какой-то глупый человек неправильно произвел замеры! Он рассмеялся. Другие члены комитета, худые крестьяне, которые стояли и крутили в руках свои кожаные кепки, нервно присоединились к смеху. Случайность!

Брови администратора потемнели еще больше. «Они думают, что это чертовски смешной вопрос, не так ли?» — пробормотал он. Он бросил им одну фразу, так тихо, что я не смог разобрать слов. Они подпрыгнули. Казалось, что каждый из них почувствовал руку агента Чека у себя за воротником.

Как и следовало ожидать, в этот момент обвиняемые начали указывать пальцами друг на друга. Комитет был распущен, а его запасы изъяты; предстояло выбрать нового. Судьба распущенного священника и его сообщников-крестьян неясна, но не душевное состояние их обвинителей:

По лицу администратора было видно, что он чувствует; но мы знали его чувства по своим собственным. Если бы мы были военным трибуналом, мы бы приговорили воров к смерти, и я, например, если бы понадобилось, принял бы участие в исполнении приговора. Большинство преступлений можно простить. Обычную кражу можно смягчить, убийство при определенных обстоятельствах можно простить, есть даже случаи трусости, которые мы согласны забыть. Но люди, которые крадут еду у своих собственных голодающих детей, не заслуживают жизни.

Это была морально принципиальная позиция, но совершенно нереалистичная в охваченной голодом России, где все кражи были обычным делом. Работнику по оказанию помощи пришлось нелегко приспособиться к этой реальности и научиться жить в ее многочисленных оттенках серого, как заметил Эллингстон: «В его глазах вор был вором, и потребовалась значительная связь с трагедиями российского голода, прежде чем он смог заставить себя судить о краже продуктов питания и мошеннических операциях с той снисходительностью, на которую в Советской России это имело право».

Но были степени компромисса, и Келли, например, никогда не позволял себе опускаться до советско-российских стандартов снисхождения, хотя и не питал иллюзий по поводу «огромного количества» взяточничества, имевшего место в штаб-квартире Уфы.

Вряд ли кто-нибудь слышал о взяточничестве при распределении поставок АРА, и все же ни один полевой работник АРА не сомневается, что система распределения им пронизана. В стране, охваченной голодом, особенно в стране с такими традициями взяточничества, как Россия, это было неизбежно. Советское правительство замешано в этом до такой степени, что они вряд ли будут транслировать эту тему в России.

Изображение Маккензи спасателей как разъезжающих кухонных инспекторов, работающих с половниками и разоблачающих коррумпированные комитеты, может ввести в заблуждение. Как ясно дает понять Келли — и, похоже, это применимо ко всем округам — что, как правило, американские инспекции кухонь сводились к признанию благодарности комитета и надежде на бдительность российского персонала АРА: «Если российские инструкторы не смогли предотвратить нарушения и взяточничество, то, несомненно, американский персонал не смог».

Открытые продажи продуктов АРА были редкостью в Уфе; с другой стороны, присвоение работниками небольших количеств продуктов для детского питания для собственных нужд или нужд семьи или друзей было, «мы были уверены, практически повсеместным явлением». Когда американская кукуруза прибыла в район, пошлины за нее взимали водители автоколонн, работники речного транспорта и почти все остальные, кто ее перевозил.

Когда Келли вернулся в штаб-квартиру в Нью-Йорке летом 1922 года и его попросили составить обзор российских операций, он отклонил цифры о кражах, предоставленные сотрудниками Хаскелла: они не включали «потери, понесенные ниже базового склада Округа, о которых практически не было записей. Менеджеры склада могут обсчитать невежественных членов комитета и получить полную квитанцию… Местные комитеты могут украсть со склада деревенской кухни и «уладить это» с инструктором». И так далее.

Начальники российских департаментов знали о факте взяточничества, смирились с этим фактом и редко делали все возможное, чтобы расследовать его. «Всякий раз, когда на американца подавалась конкретная жалоба, он принимал меры, обычно отрубая несколько голов поблизости от предполагаемого преступления по общему подозрению; но для того, чтобы американцы предприняли какие-либо систематические усилия по искоренению взяточничества, им потребовалось бы передать управление кораблем русским, а самим заняться разведкой машинного отделения». Келли предположил, что единственной эффективной проверкой такого подкупа был страх разоблачения осведомителем и, как следствие, потеря должности. «Быть уволенным АРА означало упасть с верхней ступени лестницы процветания в класс голодающих».

Осведомленность Келли о повсеместности этой практики нисколько не смягчила его реакции на дело Линхарта, управляющего центральным складом, который был арестован в марте 1922 года ЧК по пути домой с «несколькими пудами продукции АРА в санях». Не является серьезным правонарушением по нынешним российским стандартам, но это был конец срока для Линхарта, которого Келли уволил и который был «глубоко огорчен суровостью нашего судебного преследования. Это была такая маленькая сумма!»

Вечером 15 марта Линхарт пришел в отдел кадров, чтобы изложить свое дело. Это был не самый благоприятный момент, поскольку появляющиеся у Келли зубы мудрости причиняли ему острую боль, и он только что устроился, чтобы отвлечься за февральским выпуском «Нью-Йорк таймс». «Он вошел в мою спальню, когда я читала. Были слезы и оправдания, к которым я была даже менее чем хладнокровно равнодушна». Келли отказал ему, сказав, что, если Белл захочет с ним встретиться, за ним пошлют. «Этот человек ожидает, что мы простим ему употребление «небольшого» количества пищи для собственного употребления. От меня он не вызвал особого сочувствия, хотя я подозреваю, что уважаемая ЧК пыталась поставить себя в положение, позволяющее оказать нам услугу».

Линхарт упорствовал. 18 марта он появился в офисе, надеясь получить свой февральский паек:

Излишне говорить, что я очень резко оставил его без пайка. Его объяснение о том, что он взял только то, что ему было нужно для собственного использования, как будто это оправдывало его, настолько разозлило меня, что я не испытываю к нему сострадания. Полиция (ЧК) конфисковала все ценное, что смогла найти в его доме. Я не сомневаюсь, что он умирает с голоду, но он может умереть с голоду, прежде чем я разрешу ему выплатить какие-либо выплаты. Проявить милосердие к признавшемуся вору означало бы оправдать его поступок и поощрять дальнейшие кражи продуктов, предназначенных для голодающих детей. Нет системы, которая могла бы защитить нас от нечестных работников склада. Его жизнь или жизнь его жены ничего не значат для меня, когда я сравниваю их с жизнями десятков детей, которые могли быть спасены или продлены с помощью еды, которую он украл. У Белла больше сантиментов, чем у меня, и он настолько ослаб перед мольбами этого человека, что переложил решение на меня. Что бы вы сделали?… Мужчина обращается с личным призывом, дети — нет. Они забились в угол сиротского приюта… немые.

Линхарт утверждает, что он может выявить множество случаев взяточничества, но это никак не влияет на Келли:

Я готов поверить, что каждый россиянин, имеющий какое-либо отношение к нашему продовольствию, присваивает немного самостоятельно. В стране, где царит голод, я полагаю, иначе и быть не может. Но ясно как день, что каждый кусочек трансплантата означает меньшее количество еды для детей. С этого момента я никому не доверяю. Я собираюсь провести все возможные проверки и сделать себя самым горячо ненавидимым американцем в округе. Я не буду иметь никаких личных или общественных отношений ни с кем из российского персонала, так что я могу быть свободен уволить любого нарушителя без малейших колебаний.

Келли лишь убедительно заявил о том, что подразумевается в документации других округов: взяточничество со стороны сотрудников «воздвигло барьер» между ними и их американскими начальниками. Уфа почти наверняка был крайним случаем, вероятно, из-за личного влияния Келли, особенно если принять его заявление о том, что мы практически прекратили общение с нашими сотрудниками, относились с подозрением ко всем и желали иметь свободу распоряжаться об увольнении или аресте любого человека в любое время на благо службы. Было установлено, что частая смена персонала благоприятно сказывается на дисциплине. Никому не разрешалось чувствовать себя в безопасности на своем посту в АРА. Запугивание такого рода было нашей единственной практически осуществимой заменой той тщательной проверке, которую наша ограниченная численность и недостаток языка сделали невозможной.

Сам Келли взял на себя прямой контроль над распределением продовольственных пайков сотрудников, что до тех пор было источником большого количества мелкого взяточничества. При пересмотре списка пайков он вычеркнул имена таких людей, как домашний повар и горничная, мотивируя это тем, что они уже взяли с кухни столько же еды, сколько и американцы. «Люди, которых я нанял, были рабочими на местах, в то время как те, кого я исключил, были офисными служащими в Уфе, так что вы можете себе представить, насколько я, должно быть, популярен. Как часто говорят русские, ничево».

Вполне уместно, что, несмотря на все внимание, которое Келли уделял проблеме воровства в своей переписке, его единственным вором из плоти и крови был управляющий складом. Эта должность была одновременно желанной и проклятой. Показательна реакция симбирских американцев, когда полиция арестовала их управляющего складом в связи с исчезновением Фила Шейлда. Они нисколько не расстроились из-за этого, очевидно, считая его способным даже на худший вид нечестной игры: в охваченной голодом России управляющий складом замещал дворецкого в качестве стереотипного главного подозреваемого.

Полоса неудач Симбирска со складами и их менеджерами, возможно, была немного необычной. Около 7 часов вечера 16 января 1923 года, когда Блумквист и Отис вышли со склада АРА для пересылки продуктов питания, началась стрельба. Выстрелы были направлены на вход на склад. Изнутри появились охранники АРА, и произошла перестрелка. Какой-то невезучий парень по имени Фадеев был найден прячущимся в кустах неподалеку, и хотя он был безоружен, поскольку не мог объяснить свое присутствие там, он был арестован, а его предполагаемые сообщники сбежали. Некоторые сочли это попыткой ограбления. Другие думали, что это было покушение на убийство, что, безусловно, звучит более правдоподобно, чем первое. Зачем кому-либо начинать стрельбу на складе АРА во время закрытия, когда там присутствовали двое американцев и вся охрана?

Месяц спустя произошел подозрительный пожар на другом из симбирских складов, приведший к значительным потерям имущества АРА. Барринджер сообщил в Москву, что пожар начался так скоро после закрытия, что местная полиция заподозрила неладное и решила арестовать, «с нашего согласия», управляющего складом, его помощника и начальника охраны АРА. Теория полиции заключалась в том, что пожар был отвлекающим маневром для кражи, но Барринджер сказал, что американцы считали, что настоящим виновником была потраченная сигарета — управляющий складом курил в своем кабинете. Таким образом, обвинение, вероятно, должно было касаться преступной халатности, но Барринджер не стал возражать против ареста менеджера склада по более серьезному обвинению, поскольку к тому времени он смирился с подобной практикой.

Арест главного менеджера и помощника — обычное следствие складских проблем в России, независимо от улик, поэтому мы не стали протестовать, предоставив властям все возможности для выяснения причин и целей, если таковые имеются. Кстати, я полагаю, что это уже шестой начальник склада из семи, работающих с начала работы в сентябре 1921 года, чья карьера в АРА закончилась в тюрьме. Это работа в стиле «худу».

Было несколько случаев, когда сотрудники службы помощи вставали на защиту своих сотрудников, обвиненных в воровстве. Один из таких эпизодов, связанный с продажей американской кукурузы саратовскими сотрудниками летом 1922 года, вызвал небольшой скандал в АРА.

Вопрос попал в поле зрения Москвы только после окончания судебного процесса и вынесения вердиктов: главный обвиняемый, сотрудник АРА, был приговорен к смертной казни в течение сорока восьми часов. Окружной надзиратель Джон Грегг телеграфировал Хаскеллу с просьбой попытаться добиться отсрочки исполнения приговора. Суровость приговоров, по его мнению, была направлена на дискредитацию АРА: «Вердикт не соответствует фактам». Телеграмма была доставлена Хаскеллу, когда он сидел на встрече с Ландером, когда до приведения приговора в исполнение оставалось всего двадцать четыре часа. Ландер организовал отсрочку.

Грегг не отрицал, что четыре сотрудника АРА, о которых идет речь, незаконно продали кукурузу АРА — фактически целый вагон ее. Он сам приказал им продать кукурузу, предположительно испорченную, и передать выручку АРА. Оказалось, что большая часть кукурузы была хорошей, но они все равно ее продали и прикарманили большую часть выручки.

По словам Рула, который прибыл в Саратов сразу после суда, главный обвиняемый, человек по фамилии Богославский, был признан «фактически виновным в государственной измене». В частности, ему было предъявлено обвинение в нарушении раздела № Уголовного кодекса, связанного с администраторами, которые используют в своих целях государственное имущество, находящееся у них на хранении. У этого обвинения были определенные основания, поскольку, согласно Рижскому соглашению, правительство должно было возместить АРА золотом за все украденные американские товары. Адвокат Богославского, признавая вину своего клиента, утверждал, что его следует судить не как государственного администратора, а просто как служащего, укравшего деньги своего работодателя.

Грегг попал в затруднительное положение. Он чувствовал, что приговор был слишком суровым, и хотел выступить свидетелем, чтобы добиться для Богославского более мягкого приговора, но знал, что это может скомпрометировать АРА. Он решил написать письмо властям, запросив подробную информацию о деле и поинтересовавшись, будет ли внесен какой-либо залог за обвиняемых. Даже этот, казалось бы, невинный вопрос доставил ему неприятности. В своем письме Грегг написал, что АРА само по себе не выдвигало никаких обвинений против мужчин и что оно не намерено требовать компенсации за украденную кукурузу — что на самом деле кукуруза была продана по заказу АРА. Делая это заявление, он всего лишь пытался быть полезным, и, как Рул написал в Москву, «Это также было юридически корректно, но посторонний человек, прочитав это, подумал бы, что мужчины не совершили никакого правонарушения, и АРА полностью их поддерживает».

Местные чиновники максимально использовали письмо Грегга, процитировав его вне контекста в прессе наряду со своими собственными заявлениями о недоумении относительно того, почему американцев так интересовала судьба нескольких воров и почему они, казалось, были расстроены тем, что виновные предстали перед судом. В редакционной статье говорилось, что буржуазные элементы, подобные Богославскому, были привлечены в АРА из-за иммунитета, который она предоставляла своим единомышленникам: она создала «своего рода государство в государстве». Американцы возражали против наказания преступников только из-за угрозы, которую это представляло экстерриториальности их организации.

На самом деле саратовских американцев беспокоил способ отправления правосудия. Председатель суда до революции был сотрудником Богославского и, очевидно, охотился за своим бывшим боссом. До и на протяжении всего процесса местная пресса обрушивала яд на главного обвиняемого, в то время как просьбы Грегга дать показания были отклонены. «Короче говоря, — написал Рул, — суд был явно несправедливым, каким бы виновным ни был Богославский».

Протесты АРА привели к пересмотру дела в ноябре. Эллингстону, который на момент совершения преступления находился в Саратове, разрешили приехать из Москвы для дачи показаний. Каким бы ни было влияние этого американского вмешательства, жизнь Богославского была спасена.

У АРА были веские основания полагать, что саратовские большевики приведут в исполнение казнь Богославского. Каждый день в газетах появлялись статьи об ограблениях, в которых виновник или, по крайней мере, подозреваемый был пойман и расстрелян чекистами. В своей борьбе с воровством американцы иногда пытались использовать страх перед высшим наказанием, обращаясь за помощью к ЧК.

В Саратове Гудрич стал свидетелем того, что он назвал «поразительным примером эффективности ЧК в урегулировании забастовки», и это контрастирует с неспособностью АРА положить конец хищениям груза «Феникса». Продовольственный корабль АРА пришвартовался в Саратове и начал разгрузку. В конце дня грузчики попытались уйти с частью продуктов в карманах. Когда окружной надзиратель Кинн потребовал вернуть все, рабочие забастовали. Затем АРА наняла студентов университета, чтобы заменить рабочих, но это спровоцировало гневную демонстрацию, в результате чего студенты разошлись.

Кинн обратился в ЧК, которая прислала чиновника для переговоров с рабочими, которые отказались продолжать разгрузку судна, если они не получат продовольственный паек в дополнение к своей зарплате. Чекист взглянул на часы: «Даю вам тридцать минут, чтобы приступить к работе. Если вы откажетесь, я прикажу кого-нибудь из вас расстрелять». Он также сказал, что, если Кинне назовет ему имена рабочих, воровавших продукты АРА, они тоже будут расстреляны. Слово «суд», вероятно, не сорвалось с его губ. Разгрузка возобновилась, как сообщается, без хищений.

Чаще всего АРА нанимала ЧК для борьбы с кражами на центральных складах. Все склады и складские помещения находились под постоянной охраной, а при закрытии были заперты и опечатаны. Крупных ограблений было немного, и обычно они оказывались делом рук хорошо организованных банд. В одном случае автомобили прибывали в Москву из Петрограда с неповрежденными пломбами, но с отсутствующим некоторым содержимым. Позже было обнаружено, что банда, работавшая на петроградских дворах, смогла поднять крыши вагонов и помочь себе.

В Москве центральный склад АРА на железнодорожной станции Бойная был местом постоянных краж и попыток хищения американских припасов. Банда китайских рабочих была поймана с использованием инструмента, который позволил им открыть свинцовые пломбы настолько, чтобы извлечь проволоку, а затем заменить ее, не оставив следов взлома. Другая банда, работавшая на верфях Бойная, была полностью укомплектована для кражи товаров и утилизации их, состоящая из рабочих, охранников и торговцев. Когда эта команда воров была разоблачена, согласно документу АРА, «их судебный процесс получил широкую огласку и вызвал много комментариев, некоторые из лидеров были приговорены к расстрелу, а другие получили десять лет одиночного заключения».

Такого рода история попала в заголовки газет, однако, как и в других случаях, самая вызывающая беспокойство кража на центральном складе в Москве была мелкой. Человеком, который больше всего потерял из-за этого сон, был Фредди Лайон, которого зимой 1921-22 годов перевели из Оренбурга на должность помощника начальника Бойной. Он был свидетелем как преступления, так и наказания — или, по крайней мере, доказательством этого — например, в инциденте с отправкой трех железнодорожных вагонов, наполненных продуктовыми пакетами, которые пару недель стояли под охраной в ожидании прибытия локомотивов. Однажды, осматривая эти машины, Лайон обнаружил поблизости несколько пустых молочных бидонов и другой тары и отправился прямо в ЧК.

Были привлечены ищейки, и потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить воров, прятавшихся внутри одной из машин: это были люди, которые должны были охранять машины. ЧК была довольна этим уловом — если это действительно было так — и организовала казнь. Лайона пригласили присутствовать на мероприятии на следующее утро на месте преступления. Он отклонил предложение, хотя, когда он посетил место происшествия на следующий день, ему показали отверстия от пуль в бортах одной из машин и заверили, что справедливость восторжествовала. Возможно, и так. Лайон не просил дополнительных доказательств. «Говорят, что метод, используемый при этих казнях на открытом воздухе, заключается в том, чтобы выстроить осужденных в ряд, или, возможно, точнее, обреченных, и приставлять револьвер к голове каждого по очереди, пока работа не будет выполнена».

Оказывается, это был всего лишь самый печально известный из методов ЧК. В нем использовались и другие, менее простые процедуры, как обнаружил Хаскелл после очевидного ночного взлома в комиссариате АРА. Ничего ценного украдено не было, только несколько пачек американских сигарет, тем не менее, дело должно было быть расследовано. Хаскелл решил, что остается только одно: «Я поручил американцу, отвечающему за комиссариат, уведомить ЧК, о доблести которого мы так много слышали».

Появились три черных кожаных куртки в сопровождении лопоухой ищейки. Они провели беглый осмотр помещения и заявили, что это «внутренняя работа». Следующим шагом было опросить трех россиян, работающих в магазине. Их выстроили в ряд перед главным чекистом, который свирепо посмотрел каждому из них в глаза, крепко держа их руки в своих, этот процесс длился около тридцати секунд для каждого подозреваемого. Не было произнесено ни слова.

Когда это упражнение было завершено, чекист повернулся к Хаскеллу и сказал: «Человек посередине — вор».

Хаскелл не собирался пропускать эту неортодоксальную форму допроса и сказал, что ему понадобятся дополнительные доказательства, чем «таинственное наложение рук». Итак, вперед была выдвинута ищейка. Он обнюхал всех троих мужчин, «обнюхал окно и пол, а затем с нетерпеливым визгом направился прямо к несчастному, которого обвиняли, и прыгнул на него».

Хаскелл, который в любом случае мог быть родом из Миссури, все еще не был удовлетворен, и это побудило начальника ЧК заявить, что в течение предыдущих двух недель его люди были настороже в связи с бандой, планирующей ограбление магазина. Итак, они разместили агентов у окна второго этажа через дорогу, и эти люди видели, как обвиняемый входил в дом через окно предыдущей ночью. Хаскелл не сомневался в присутствии агентов ЧК, хотя и назвал объяснение о том, что они замышляли, «чистейшим бредом». В итоге вора почти сразу же отпустили, «чего мы и хотели».

У Хаскелла была еще одна история, касающаяся ЧК, собаки и вора. Это произошло в середине миссии, когда его бультерьер Невский был украден из дома персонала. В своих мемуарах Хаскелл вспоминает, что он «обратился за советом к ЧК», которая предложила ему объявить награду. Он так и сделал, установив сумму в пять миллиардов рублей, которая, как он позже вспоминал, была эквивалентна по номиналу двум с половиной миллиардам долларов, хотя на самом деле она стоила всего около десяти долларов. Тем не менее, в Советской России «Эта астрономическая цифра в некотором смысле представляла собой, вероятно, самую крупную награду, когда-либо предлагавшуюся за возвращение дворняги». Хаскелл поинтересовался, считает ли ЧК эту сумму разумной. Ему сказали, что это не имеет значения, поскольку тот, кто явится за наградой, будет арестован и посажен в тюрьму. Теперь полковник беспокоится, что из-за этого может пострадать какой-нибудь невинный человек, и он говорит, что был рад, что маленький Невский так и не был возвращен.

Когда Хаскелл обратился в ЧК после взлома в комиссариате АРА, он сделал это, как он позже вспоминал, «скорее ради морального воздействия на других сотрудников, у которых могло возникнуть искушение обокрасть нас, чем из-за моей уверенности в том, что советские сыщики смогут добиться чего угодно». Именно этот «моральный эффект» имели в виду казанские американцы, когда они гораздо более масштабно обратились в ЧК в декабре 1921 года.

Чайлдс описал свою мотивацию в записи в дневнике от 5 января. Он написал, что в последние дни декабря на конференции с представителем правительства, предположительно Маскаттом, было решено, что из-за «неспособности АРА контролировать мелкое воровство среди работников кухонь» в городе Казань, АРА «воспользуется Чрезвычайной комиссией». По сути, то, что предлагалось, было рейдом ЧК против собственных сотрудников АРА. Конечно, — писал Чайлдс, — казанские американцы никогда на самом деле не думали, что им удастся кого-либо задержать, «но было предложено заручиться помощью специальной тайной полиции правительства для морального эффекта, который был бы произведен больше, чем для чего-либо другого». Товарищу Маскатту, должно быть, было трудно подавить свое ликование: ЧК должна была получить власть в этом месте.

Было решено, что 31 декабря каждую из городских кухонь «посетят» агенты ЧК, которые, как выразился Чайлдс, «произведут обыск помещений, подвергнут сотрудников перекрестному допросу и, при необходимости, даже посетят их дома с целью проведения расследования». Чайлдс, который мог быть шокирующе наивен в отношении реалий советской власти, не мог по-настоящему понять, что означал бы «визит» ЧК для ее жертв.

Обычно люди из АРА боролись за то, чтобы ЧК не вмешивалась в жизни своих сотрудников. Это было постоянной причиной трений в Оренбурге между Коулманом и его заклятым врагом, товарищем Климовым. В апреле 1922 года Эйдук приказал, чтобы один из русских сотрудников Коулмана, Смирнофф-Никифоров, который, как говорят, был левым эсером и в его послужном списке было несколько арестов, был уволен из АРА. Прежде чем дело было раскрыто, чекисты однажды утром обыскали дом Смирнова, и позже в тот же день он был мертв. Судя по реакции Коулмана, причиной, вероятно, стал сердечный приступ. Он не собирался отпускать Климова с крючка: «Хотя мистер Смирнофф покинул эту землю, я должен попросить вас отнестись к этому делу так же, как если бы он все еще был здесь. Другими словами, я прошу вас написать мне, уведомив об условиях».

Никто не погиб бы во время обысков ЧК в Казани, но результат расследования, которое сам Чайлдс называет «рейдами ЧК», был близок к катастрофе — как для отдельных сотрудников, так и для операций в округе.

Чайлдс отметил, что методы ЧК, которые, по его словам, были типичными для периода Красного террора, «безусловно, не могут быть подвергнуты критике за недостаток тщательности». Как и ожидалось, никто не был уличен в воровстве, и все же «моральный эффект, который это стремилось произвести, был такого характера, что АРА едва не лишилась своих самых способных и добросовестных сотрудников».

Официальный отчет Тернера об этом странном деле читать неудобно. Было исследовано по меньшей мере четырнадцать кухонь АРА.

На кухне № 1 у менеджера, г-жи Шляпниковой, попросили ключи от кладовой, но она отказалась передать их, если там не будет американца. Так ей было приказано. Когда она отказалась сотрудничать, агент ЧК спросил ее, кому она больше доверяет — американцам или ЧК. Она ответила, что работает на американцев и поэтому доверяет им. «В таком случае, — сказал чекист, — вы арестованы». Во время первого слушания дела в Революционном трибунале судья спросил Шляпникову, почему она отказалась подчиниться советской власти, сказав: «Вы живете в Советской России, а не в Соединенных Штатах».

Похожее произошло на кухне № 3, где управляющую, еще одну женщину, провели по улицам в сопровождении солдат с каждой стороны к ее дому, где девять агентов провели обыск. Тернер сообщает, что женщина была «полностью расстроена пережитым, что необычно из-за того факта, что ее отец, священник, был застрелен год или два назад после аналогичного рейда».

Отец заведующей кухней № 9 был настолько возмущен унижением, причиненным ему обыском в его доме, что заставил свою дочь немедленно уволиться из АРА.

На кухне № 14 четверо солдат вошли в комнату заведующей кухней, где она переодевалась для вечернего выхода. Ее заставили закончить одеваться в их присутствии. После обыска на кухне каждый из них съел по две булочки и два блюда с фасолью — рацион менеджера и ее помощника. Их желудки наполнились, они откинулись на спинки кресел и стали задавать ей вопросы о том, что, по ее мнению, американцы делали в Казани, если она действительно думала, что они приехали кормить детей.

Тернер отметил, что ЧК забыла оставить «протоколы» на кухнях № 1 5, 6 и 14. Но он прочитал достаточно. Он завершил свой отчет рекомендацией, что ввиду «незначительных результатов» рейдов по сравнению с «психическими расстройствами и унижениями», причиненными стольким невинным людям, ему будет позволено заверить сотрудников, что подобное больше никогда не повторится.

Отчет об этом деле вместе с отчетом Тернера есть в дневнике Чайлдса. В нем нет ни намека на раскаяние. Тот факт, что он намеревался опубликовать это, кажется еще одним доказательством того, что он был слеп к тому, насколько неблагоприятно это отразилось на его суждениях.

Американцы могли иногда привлекать ЧК для борьбы с кражами различного рода, но в целом они были склонны думать об отдельных чекистах как о ворах с огнестрельным оружием и настроем. Чарльз Моррис пришел к такому выводу, когда изо всех сил пытался пресечь кражу продукции АРА железнодорожными властями в Царицыне. В ходе одного инцидента с железнодорожного склада было украдено восемьдесят пять мешков кукурузы АРА способом, предполагающим, что это была внутренняя работа. Расследование, проведенное АРА, показало, что сами охранники из ЧК были причастны к краже, и они были задержаны, предположительно другими охранниками из ЧК.

После другого случая кражи на том же складе АРА обратилась в городскую детективную службу, которая обнаружила, что вход на склад был сделан путем вырезания доски в боковой части здания, которую можно было легко снять и заменить. Детективы обнаружили значительное количество сахара, немного муки и большой запас американской обуви в домах охранников ЧК и других железнодорожных служащих. Все это было конфисковано. Вскоре после этого Моррис отправил одного из своих российских сотрудников в железнодорожную ЧК за украденными вещами. Новая американская обувь броско выделялась бы в таком месте, как Царицыно — или где-либо еще в Советской России, — и поэтому эмиссару Морриса не потребовалось много времени, чтобы заметить, что весь персонал щеголяет в украденной обуви. Расследование показало, что глава Железнодорожной ЧК сам дал разрешение на распространение этой обуви среди своего персонала. Какая ЧК была вызвана для взаимодействия с Железнодорожной ЧК, не зафиксировано.

В то время, когда Келли расследовал четыре попытки кражи личных вещей американцев из Уфы в течение недели, одна из которых включала попытку поджога дома персонала, он задавался вопросом, к кому обратиться: «Мы могли бы нанять военную охрану, но они с такой же вероятностью могли бы украсть, как и все остальные».

В Москве после того, как отдельные члены АРА просили власти вернуть их украденное личное имущество — на что у американцев регулярно были основания — часто наступал длительный период, в течение которого должно было проводиться расследование. Тем временем иногда случалось, что к данному американцу обращалась третья сторона и предлагала позаботиться о возвращении его собственности в обмен на небольшое вознаграждение с гарантией того, что виновная сторона будет наказана. Чаще всего американцам говорили, что товар не был найден, но что вор был застрелен.

Лайон, вероятно, собрал больше интересных анекдотов о воровстве за время своей службы в Бойной, чем любой другой сотрудник АРА. Их совокупный эффект заставил его усомниться в том, что кто-то в России все еще стоит по правую сторону закона. Однажды чекист притащил уборщицу, которую застали за поеданием горсти сахара. Поймали с поличным, и теперь она в лапах ЧК. Лайон призвал к снисхождению.

После того, как я выступил в защиту этого несчастного существа, наш шеф ЧК разразился замечательной речью, в которой он с горечью осудил этих людей, которые опустились так низко, чтобы воровать у организации, которая кормила их голодающих детей. По мере того, как он говорил, он становился довольно красноречивым и оживлялся своей теме дикими жестами — когда он раскинул руки, я заметил у него в рукаве банку молока «АРА».

Лайон прервал проповедь, потребовал банку молока и приказал охраннику уйти, постановив, что «отныне ни одному чекисту не будет позволено переступить порог склада. Все это доказывает, что в России должен быть сторож, который присматривал бы за сторожем».

ГЛАВА 37 «МАСКА МАМОНЫ»

АРА, возможно, еще больше пострадала от эпидемии воровства из-за того, что многие россияне не были полностью убеждены в том, что ее цель была строго гуманитарной: они подозревали, что у нее были скрытые коммерческие мотивы. Большевики, конечно, должны были предположить это, потому что их идеология информировала их о том, что такого понятия, как буржуазная филантропия, не существует. Но спасатели были разочарованы, обнаружив подозрения, высказанные широкой частью русского народа. Со временем сомнения имели тенденцию исчезать, но местами они сохранялись до конца миссии.

Особенно в первые месяцы ходили фантастические слухи относительно реальной причины, по которой АРА прибыла в Советскую Россию. Один американец слышал, как несколько железнодорожников в зоне массового голода вслух задавались вопросом, правда ли, что в качестве платы за помощь России придется отказаться от Камчатки.

Жители Симбирска ломали головы и пытались угадать истинное объяснение: «Разве это не было сделано для того, чтобы провести расследование о российских фабриках и производствах, чтобы купить их для американцев? Интерес к Волжскому судоходству? К Черноземью?» В портовых городах некоторые предположили, что американские эсминцы изучали состояние портов на предмет будущих перспектив коммерческого судоходства.

В «Истории Уфы» записано, что вначале местные жители подозревали, что «где-то в плане была скрыта схема по завладению некоторыми ценными металлами или минеральными богатствами, которые так свободно можно найти здесь, концессиями на золотые и платиновые рудники и т. д. По крайней мере, должна существовать какая-то коммерческая схема, которая приносила бы хорошую финансовую отдачу».

После нескольких месяцев попыток навести порядок в Киеве Макферсон развел руками и решил, что идея гуманитарного предприятия «в настоящее время не укладывается в рамки понимания российского разума, который только что пережил четыре года социальных и экономических потрясений».

Безусловно, того, что пережили русские за предыдущие семь лет — поскольку жестокость началась с мировой войны, — было достаточно, чтобы заставить любого человека усомниться в искренности чьего-либо милосердия. Но, как узнал Макферсон, были дополнительные причины для их скептицизма по поводу АРА. Во-первых, работники по оказанию помощи были американцами, и их организация была во многих отношениях типично американской; американцы по своей природе настроены коммерчески, и это мышление гласило, что АРА просто должна была руководствоваться коммерцией. Российский служащий в Царицынском районе сформулировал этот вопрос следующим образом:

Большинство жителей Царицына знали американцев только как людей, которые постоянно изобретали что-то новое — замечательные аппараты и машины, строили фабрики и мастерские, вели огромную торговлю, без отдыха носились с места на место. О них даже говорили, что они никогда не спят. Всем было интересно узнать, в каких условиях они будут организовывать кормление голодающих. Было сказано, что в любом случае помощь не будет бесплатной; что американцы захватят Волжское судоходство и железные дороги. Другие говорили: «Чего они хотят от этого? Разве их недостаточно дома?»

Один московский интеллигент отметил, что после первоначального шока жители столицы смотрели на американцев с определенной двойственностью: «Рядом с чувством благодарности было в то же время чувство изумления и даже подозрительности». Подозрение проистекает из предвзятых представлений русских о своих спасителях: «Общее мнение относительно американцев в России таково, что они очень практичны, и мало кто согласился поверить, что у их помощи не может быть эгоистичных коммерческих мотивов. Как правило, россияне очень мало знают об идеалистических тенденциях в зарубежных, особенно англосаксонских странах, и всегда отождествляют иностранцев с бизнесменами».

Это и другие сообщения из Москвы свидетельствуют о том, что в конечном итоге атмосфера прояснилась, поскольку «подозрения по большей части рассеялись, и русские поняли бескорыстную цель работы по оказанию помощи». В других местах подозрения сохранялись.

Американцы в Петрограде, похоже, были особенно разочарованы постоянством подобных сомнений. Один из них отметил, что среди жителей города широко распространено мнение, что АРА — это «не что иное, как хороший банковский бизнес, и что многие люди за границей очень хорошо зарабатывают на этом коммерческом предприятии». Другой написал в the district history, что «Очень много людей все еще верят, что АРА — это коммерческий концерн, жертвующий определенную сумму своей прибыли на благотворительные цели». Тем не менее, Гантт подумал, что большинство из них не беспокоит вероятность того, что АРА на самом деле является коммерческой организацией, поскольку «они знали, что это дает им то, что они хотят, и когда они этого хотят. Вопрос о его конечной цели был для них отдаленным. «… Это было для них как мать для ребенка».

Чуковский знал, что в его собственном кругу все было гораздо сложнее. Он был разочарован, услышав, как искушенные люди в Петрограде ставят под сомнение мотивы АРА — «Это неискренне, должно быть, здесь какой-то обман», — но он счел это неудивительным, если рассматривать это в контексте позднеимперского восприятия Россией американцев как искателей денег и успеха. Это было особенно актуально на рубеже веков, когда художественная литература о социальной справедливости и разоблачительная журналистика Эптона Синклера, американского автора, наиболее широко переведенного на русский язык, пользовались широкой читательской аудиторией. Сам Чуковский разделял эти взгляды, как он показал, описывая свою реакцию на благотворительность АРА:

«Разве это не чудо, что с другого конца света какие-то янки, которых, как я слышал, всю мою жизнь называли жестокосердными поклонниками Маммоны и людьми, поклявшимися в коммерциализации, приезжают за тысячи миль, чтобы накормить и сделать меня счастливым?»

Чуковский обвинил отчужденность спасателей в усилении скептицизма по поводу их мотивов. Один из местных сотрудников Renshaw сказал, что «бескровный безличный метод» АРА заставил людей поверить, что это коммерческая операция, и он задался вопросом, почему американцы не предприняли действий, чтобы исправить это неправильное представление.

Многие другие россияне поддержали точку зрения о том, что образ действий АРА подогревал подозрения. Его представители, безусловно, вели себя не как работники гуманитарной помощи. Все их громкие разговоры о методах ведения бизнеса и всей этой сложной бухгалтерии и делопроизводстве вызывали вопросы: если АРА действительно имела в виду только филантропию, то почему оно приложило такие усилия для сбора огромного количества статистических данных обо всех аспектах российской экономики? И зачем нужны были квитанции на все? Почему бы просто не раздать еду? Нет, кто-то в Чикаго, должно быть, ждет прибыли. Это очевидное несоответствие между его реальными методами и заявленной целью создало что-то вроде проблемы с имиджем для АРА. Американцы приняли это во внимание, и Макферсон позже включил это как способствующий фактор в свое пересмотренное объяснение настороженности России: «концепция и работа АРА содержат в себе нечто возвышенно гуманитарное, что, осуществляемое на строго деловой основе, в соответствии с которой действует АРА, непостижимо для среднего российского ума».

Россияне были озадачены, в частности, тем фактом, что советскому правительству приходилось оплачивать текущие расходы американской помощи, то есть заработную плату местных служащих, внутренний транспорт и связь, склады, жилые помещения и другие объекты. Как и тщательный сбор экономической статистики, это было стандартной особенностью операций АРА в других странах, но это не было мероприятием, обычно ассоциируемым с благотворительностью. Это стало очень непопулярным среди местных советских чиновников. Так, одесская профсоюзная газета «Совработник» от 3 ноября 1922 года жаловалась, что, хотя АРА принесла много пользы, она взвалила на местное правительство слишком много финансового бремени: «Чего-то подобного следовало ожидать от практичных, деловых янки».

В течение второго года миссии, когда американская помощь была менее существенной, местные органы власти смогли заставить районных надзирателей взять на себя большую часть бремени. Как заметил Сомервилл, что усилило сопротивление каждого местного чиновника, так это деловой характер АРА: «Почему его правительство должно оплачивать операционные расходы такой организации или вести себя с ней иначе, чем с коммерческой фирмой, пытающейся заключить с ним выгодную сделку?»

На общественное мнение, должно быть, повлияло совпадение прихода людей Гувера, которые стремились дать понять, что они представляют частную американскую организацию помощи, и отмены ограничений на торговлю и частное предпринимательство при НЭПе, второй из которых был твердо установлен правительственными указами в августе 1921 года, как раз перед появлением американцев на сцене. Некоторые работники по оказанию помощи, такие как Эллингстон, убедили себя, что деятельность АРА сделала возможным успешный переход к НЭПу. Берланд был более скромен: «Не исключено, что эти два события не полностью разделены в сознании некоторых русских и что Америка может пользоваться чрезмерным авторитетом». Однако он верил, что АРА послужило важным катализатором переходного периода, помогая создать атмосферу политической и экономической безопасности и своим примером поощряя новых трейдеров к более энергичному ведению своих дел, что звучит вполне правдоподобно.

Собственная программа Берланда по переводу продуктов питания, которую сотрудники по оказанию помощи постоянно приветствовали как наиболее деловой компонент их деятельности, вероятно, в наибольшей степени повлияла на восприятие Россией всей миссии по оказанию помощи как коммерческого предприятия.

Что заинтересовало россиян в этой системе, так это ее встроенный механизм получения прибыли. Пожертвователь платил по десять долларов за каждую продуктовую упаковку, но до начала миссии фактическая стоимость отдельной упаковки составляла на несколько долларов меньше. Разница была внесена в расходы на питание детей. К концу миссии отдел денежных переводов продуктов питания получил прибыль в размере 3 600 000 долларов, которая была использована для питания 3 600 000 человек в течение одного месяца. Это был ярчайший пример того союза духов капитализма и филантропии — присягу давал сам Гувер, — которым мужчины из АРА особенно гордились.

Для Эллингстона это проявление филантропии было также историей успеха в бизнесе: «Как показатель деловых возможностей в Советской России, операция по переводу продуктов питания определенно доказала, что иностранный бизнес-концерн может продолжать свою деятельность на условиях, приближающихся к приемлемым в России». Хотя, по сути, это был не типичный коммерческий концерн, тем не менее, «это заставило новых правителей России, центральных и местных, привыкнуть к свободной работе иностранной коммерческой организации». Эллингстон намеревался распространить свои характеристики программы денежных переводов продуктов питания на миссию помощи в целом: «Хотя она носила маску Мамоны, она стала символом прямого взаимодействия и ощутимого эффективного сочувствия. Это была поистине американская операция во всех смыслах этого слова, бескровно обезличенная по своей сути, но благородная и человечная по своим целям и достижениям. В нем постоянно противопоставлялись самые упрямые коммерческие методы с самой деликатной и незлобивой благотворительностью».

Но не всем россиянам было так легко отличить методы от мотивов, и когда дело дошло до продуктовых наборов, даже среди сотрудников АРА, которые были должным образом проинформированы о том, что «прибыль», полученная от их продажи, используется для оплаты дальнейшей благотворительности, нашлись скептики. Казалось, что АРА на самом деле была не более чем разведывательной миссией по определению будущих возможностей для бизнеса в России: да ведь она уже вела бизнес прямо сейчас!

Советские чиновники, естественно, были склонны думать в этом направлении, но на всякий случай из центра поступили полезные инструкции. Ландер отправил своим полномочным представителям конфиденциальный меморандум относительно параллельной программы денежных переводов одежды, в котором он отметил под заголовком «Что получает АРА» слово «прибыль», без упоминания ее цели. Он добавил, что пакеты одежды помогли буржуазии и нанесли ущерб отечественной текстильной промышленности. В отчете Политбюро он написал: «Работа АРА разделена на две части: филантропическую и продовольственную».

Когда представители АРА провели встречу с киевскими официальными лицами в декабре 1921 года, чтобы проинформировать их о схеме денежных переводов продуктов питания, реакция присутствующих была разделенной, по словам присутствовавшего американца: «Представители [советских] благотворительных организаций с ужасом восклицали от коммерциализации денежных переводов продуктов питания, в то время как те, у кого есть дяди в Америке, улыбались в терпеливом ожидании». Сначала АРА в Киеве занималась исключительно доставкой продуктовых наборов и лишь позже дополнила это скромной операцией по кормлению детей. Это объясняет, что имел в виду один из местных киевских сотрудников, когда писал, что сначала АРА носила «коммерческий характер, но со временем она превратилась в очень широкую филантропическую организацию». Многие друзья АРА в Киеве до конца полагали, что денежные переводы продуктов питания были, как выразился один из ее сотрудников, «коммерческой частью бизнеса».

Доставка продуктовых наборов была основным видом деятельности на Украине и в Белой Руси, и в обоих местах представление о коммерциализации АРА осложнялось преобладанием бенефициаров-евреев. Один сотрудник из Киева написал, что, услышав о приходе АРА и характере ее программы, многие заподозрили, что в миссии будут работать не «настоящие» американцы, а евреи, и что главой АРА будет «пожилой, почтенный, небольшого роста еврей с двумя длинными бакенбардами!» Хотя этого не произошло, когда первые посылки были отправлены евреям, некоторые называли американскую помощь «помощью жидам».

Другой корреспондент из Киева цитирует кого-то из разъяренной толпы, отчитывающего нетерпеливых американцев: «Вы, идолы! Вы приехали из Америки и хотите создать здесь Америку! Евреи могут подождать свои посылки».

Один из киевских сотрудников цитирует местный слух о том, что организация называлась «АРА», чтобы ее название можно было читать слева или справа, чтобы еврею было так же легко читать, как русскому. Тот же автор рассказывает, как одна из девушек в офисе подумала, что «General Relief» — термин, используемый для обозначения продуктовых наборов, распределяемых по усмотрению районного надзирателя, — это человек, и она не могла понять, почему американцы отдали предпочтение именно этому человеку: «Снова посылка для General Relief».

Подозрения в том, что АРА была не всем, чем казалась, еще больше усиливал тот факт, что она мирилась с таким грубым обращением со стороны большевиков, когда вместо этого могла бы просто собраться и отправиться домой. Кэрролл считал, что сами большевики были специально введены в заблуждение таким образом, на что он обратил внимание, критикуя руководство Хаскелла: «Нашей слабой политикой в России мы понизили престиж Америки и, терпя необоснованное вмешательство со стороны Советов, мы, я полагаю, помогли подтвердить их подозрения, что за нашей работой по оказанию помощи все еще скрывается какой-то таинственный, скрытый и скрытый мотив». Турроу столкнулся с такими рассуждениями среди московского персонала: «Интеллигентная часть российских сотрудников много раз обращалась ко мне с вопросом, почему мы остались в России, когда агрессивность была столь заметна? Они не могли понять, что у нас не было никаких скрытых мотивов, которые заставляли нас терпеть то обращение, которому мы подвергались».

Безусловно, большевистская пропаганда предыдущих четырех лет — безжалостный шквал газетных статей о кровожадных империалистах и алчных иностранных капиталистах — повлияла на общественное восприятие АРА. Как свидетельствовал Чуковский, «постоянно печатаются истории о том, что американцы скупы и коварны; что единственные хорошие американцы — это негры и чернорабочие, остальные — мошенники».

Тяжелое положение американских негров было излюбленной темой советской прессы. В статье под названием «Что русские думают о нас», появившейся в the New Republic вскоре после миссии, Рул описал, как московская газета комиксов летом 1922 года напечатала на первой полосе карикатуру, сочетающую две сцены: на одной, озаглавленной «В варварской Африке», группа африканских каннибалов, сидящих вокруг костра и поджаривающих белого человека; на другой, «В культурной Америке», изображен негр, горящий на костре в окружении толпы ликующих белых. Годы знакомства с подобными изображениями, по мнению Рула, не могли не сформировать взгляды русских на Америку. Даже при отсутствии этого негативного влияния русские были бы склонны думать, что «где-то должен быть джокер», что американцы ожидают отдачи от своих инвестиций в помощь голодающим. Но большевистская пропаганда способствовала созданию атмосферы подозрительности: «Вы не можете несколько лет учить людей тому, что иностранцы — дьяволы, а потом все сразу принять их с распростертыми объятиями».

Хотя, что касается дьяволов, эти молодые американские работники гуманитарной помощи в оливково-серой одежде и в спешке плохо сочетались с грубым изображением тучных буржуа во фраках и цилиндрах на советских плакатах. Они также не соответствовали дореволюционному стереотипу «типичного миллионера-янки, причудливого расточителя, которого мы знали по бульварным романам», как писал Яковлев в воспоминаниях, намеренно гиперболизируя свою реакцию при первом взгляде на американских работников гуманитарной помощи. «На самом деле они не похожи на настоящих американских миллионеров-янки, предающихся своим экстравагантным фантазиям, те, кого мы встречали на континенте и о которых мы читали во многих европейских романах. Несомненно, во всем этом есть какая-то мистификация — посмотрите, как просто они одеты, некоторые в простое хаки или холстину». Они сами таскают свой груз, сами чинят свет — и вот доктор Годфри надевает чулки детям, которые должны получить обувь АРА: «Это снова было не похоже на американского миллионера из сказки».

Как свидетельствовал доктор Гантт о жителях Петрограда, те русские, которые подозревали коммерческие планы, стоящие за оказанием помощи голодающим, не казались сильно встревоженными этим. В конце концов, АРА управлялась американцами, а американцы не имели в виду ничего, кроме бизнеса, в то время как европейцы, как предполагалось, смотрели на Россию с мечтой о политическом господстве. России нечего было бояться Америки. Фактически, по мере развертывания миссии и предполагаемых коммерческих устремлений АРА, казалось, оставались в значительной степени скрытыми, некоторые начали беспокоиться, что гуманитарная помощь действительно могла быть единственным, что имели в виду американцы. Обеспокоенный москвич написал, что, хотя филантропия была благородным поступком:

Однако оставалась идея, что для нас тоже было бы важно, если бы АРА смогла подготовить почву для будущих экономических отношений, поскольку Россия очень хочет возвращения к нормальным коммерческим отношениям с другими странами, и в этом отношении помощь Америки имела бы первостепенное значение. Если они помогут нам физически и морально, то помогут и экономически, подумали многие россияне, видя, что благотворительная деятельность — это не только филантропическая акция, но и первое звено, возобновляющее экономическую связь России с миром.

Несмотря на все их гордые разговоры о том, что они показали русским пример превосходных методов ведения бизнеса в Америке и эффективности, и, несмотря на случайные заявления о том, что они проложили путь для западных деловых концернов, работники по оказанию помощи предпочитали не думать о своей миссии как об авангарде американского бизнеса. То, что бизнесмены могут пойти по своим стопам, они считали естественным порядком вещей, важным элементом следующего этапа восстановления экономики России. Но это было совершенно отдельно от их собственных ролей как участников самого экстраординарного гуманитарного проекта всех времен — экстраординарного отчасти из-за самой чистоты его гуманизма. Типичным для их мышления было заявление, сделанное Бурландом в ответ на обвинение большевиков в том, что у АРА были скрытые планы:

Помощь иностранным странам со стороны официальных и полуофициальных правительственных учреждений так же стара, как цивилизация, но она почти никогда не была чисто гуманитарной. Вместо этого она сочеталась с какими-то коммерческими предпочтениями или политическими выгодами. Следовательно, АРА встретила естественное подозрение в официальных кругах в каждой стране, где она распространяла американскую помощь. Каждая такая страна в свое время узнала о незаинтересованной позиции Америки, и российские официальные лица тоже могли бы это знать, если бы не предполагали, что цена АРА тайно взималась с других стран.

Как и многие из их соотечественников-американцев в то время и после — и в согласии с мнением большинства россиян в 1922 году — члены АРА противопоставляли невинность своих мотивов коварным интригам коррумпированных европейцев. Это сделало еще более раздражающим тот факт, что те же самые европейцы отказались принять российскую миссию такой, какой она была. Митчелл написал, что они не могли себе представить, что на самом деле это была на 100 процентов гуманитарная операция; для них «толпа Гувера» была просто «слишком чертовски эффективной и деловой». Тем не менее, слушая Митчелла и остальных руководителей АРА, когда они обсуждают, даже публично, цели своей миссии, картина редко складывается на 100 процентов гуманистической.

После революции политика Вашингтона в отношении России частично определялась заботой о сохранении целостности Российской империи, которая, как считалось, находилась под угрозой со стороны «колониальных» амбиций европейских правительств — наиболее тревожными являются специфические формы скрытого немецкого реваншизма и бескомпромиссное требование Франции заставить большевиков выплатить долги царской России. К 1920 году, пожалуй, единственной положительной вещью, которую администрация Вильсона могла сказать вполголоса о власти большевиков, было то, что она смогла восстановить большую часть старой империи. Теперь, если бы только большевики сделали то, что давно предсказывалось, и свергли власть, «нормальное» российское правительство могло бы навести порядок в Москве и быть способным противостоять европейским посягательствам.

Одна из надежд, которые Вашингтон возлагал на американскую миссию по оказанию помощи, заключалась в том, что она облегчит России переход к более безопасному берегу и тем временем защитит ее от вмешательства извне. Такая помощь могла бы быть включена под эгидой гуманизма. В статье, опубликованной в апреле 1922 года в New York Herald Tribune, Дикинсон выдвинул две возможные политики в отношении России: интервенционистский подход европейцев, который означал расчленение страны, раздел ее ресурсов и территорий и, таким образом, «решение» долговой проблемы; и американский путь, «политика моральной опеки в период агонии России, политика, которая уважала бы целостность великой нации и сохранила бы ее для великих целей в будущем».

Одним из крупнейших пользователей, конечно же, будут Соединенные Штаты, и всем было очевидно, что миссия АРА, заключающаяся в создании необычайной доброй воли среди российского народа, поставит правительство США и американский бизнес в наилучшее положение, чтобы воспользоваться торговыми и инвестиционными возможностями в России, особенно в случае отстранения большевиков от власти. Но связь между идеализмом продолжающейся филантропии и личными интересами будущей торговли была достаточно слабой в умах американцев вроде Дикинсона, чтобы они могли отнести их к совершенно разным сферам. Другими словами, возможность когда-нибудь пожинать плоды американской помощи нисколько не ослабила ее чистого гуманизма.

Европейцы, как правило, придерживались более старомодного взгляда на этот вопрос. Хаскелл любил рассказывать историю из своих дней, когда он возглавлял американскую помощь на Кавказе в 1920 году, когда французский офицер в Бухаресте вслух поинтересовался истинными намерениями, стоящими за его миссией: «Неужели Standard Oil хочет получить контроль над нефтяными месторождениями Плоешти?» Полковник ответил, что на самом деле единственной целью было поставить румын на ноги, что вызвало смех у француза: «Наше общее мнение о вашей работе по оказанию помощи здесь можно резюмировать следующим образом: вы либо пытаетесь использовать уловку янки, которая слишком глубока для нашего понимания — иначе вы — сборище величайших дураков в мире». Хаскелл повторил эту историю Каменеву в сентябре 1922 года, аргументируя незаинтересованность Америки в России, добавив: «Поскольку нефтяные месторождения и порты все еще находятся во владении Румынии, они, должно быть, теперь думают, что мы дураки. Большие люди в Америке не имеют желания эксплуатировать Россию, и они не охотники за концессиями».

Когда Гудрич сказал главе Советского Государственного банка, что Америка выделяет России 50 миллионов долларов на помощь голодающим исключительно из своего долга как христианской нации, без какой-либо скрытой цели: «выражение его лица указывало на то, что он задавался вопросом, считаю ли я его достаточно глупым, чтобы верить или понимать подобные вещи». Гудрич стоял на своем, однако его собственная точка зрения, изложенная в «Текущей истории» в сентябре 1922 года, указывает на наличие других соображений, скрывающихся глубоко на заднем плане. На переднем плане — американская благотворительность:

Щедрые порывы, которые пробудит в нас этот великолепный подарок голодающему народу, отрадное национальное чувство, которое мы испытаем благодаря хорошо сделанному доброму делу, будут стоить больше, чем это стоило нам в долларах и центах. Если бы мы не получали ничего, кроме удовлетворения от того, что выполнили долг перед человечеством, мы могли бы считать, что нам хорошо заплатили.

Именно так американцы тогда и сейчас предпочитали думать о себе, как об «исключительно альтруистической нации», по словам историка Дэвида Кеннеди. Президент Хардинг выразил это чувство во время переговоров в Риге: «Я знаю, что участие Америки в решении проблемы России с полным милосердия сердцем понравится всему американскому народу».

Гудрич, однако, на этом не остановился. Он предположил, что с такой щедростью в качестве основы «мы строим лучше, чем думаем».

Мы снова доказываем всему миру, что в Америке человеческое сочувствие перевешивает материальные достижения, и в сердце гигантской нации, которая вот-вот пробудится от долгого сна, мы сеем семена привязанности, общего понимания, которые однажды расцветут и сослужат нам хорошую службу, как в материальном, так и в сентиментальном или моральном плане. Пусть здесь не будет ошибки: в недалеком будущем российский гигант пробудится, сбросит оковы неэффективности и, которому больше не мешает тирания автократа, станет движущей силой в мировых делах.

Таким образом, материальные интересы совпали с врожденными филантропическими инстинктами Америки. Гудрич твердо верил, что развитие экономических отношений Америки с Россией предлагает самые быстрые и выгодные средства возрождения этой страны, и за кулисами в Вашингтоне он настойчиво, хотя и безуспешно, лоббировал американо-советский торговый договор.

Будучи одним из вождей, Гудричу не приходилось сталкиваться с проблемой, с которой сталкивались мужчины в округах, сеявшие семена любви, которые обнаружили, что их статус рядовых сменщиков подрывает их защиту АРА.

Расстроенный Хейл написал, что в Самаре не разговаривали с русскими друзьями АРА из-за их веры в то, что их главное дело — бизнес, и если американец приводил убедительные доводы в пользу искренности своего гуманизма, сомневающийся Фомас все равно знал лучше: «Ах, это все, о чем знают те, кто на самом деле выполняет эту работу, но те, кто послал вас, имели в виду нечто другое».

Что на самом деле имел в виду Гувер, отправляя этих людей в Россию, было предметом спекуляций тогда и с тех пор. Откровенный антибольшевизм Гувера всегда имел большой вес у скептиков, среди которых самые лишенные воображения обвиняли, что американская помощь была направлена на свержение большевиков путем предоставления средств к существованию их политическим врагам. Чаще всего антибольшевизм Гувера использовался для обоснования того, чем русская миссия не была, а именно прямой филантропии, в то время как поиск ее истинной или вспомогательной цели был сосредоточен на предполагаемых коммерческих мотивах. Подозрение сосредоточилось на трех взаимосвязанных обстоятельствах.

Первое связано с личными деловыми интересами Гувера: в частности, с тем, что он использовал АРА как средство для восстановления своих дореволюционных интересов в горнодобывающей промышленности в Кыштыме на Урале. Фактически единственным очевидным использованием АРА в этом отношении была незаметная доставка Беллом и Келли нескольких продуктовых наборов бывшим российским коллегам и сотрудникам Гувера по бизнесу, но в то время идея о том, что личная выгода была фактором, выдвигалась политическими врагами Гувера — в основном радикальными группами, но даже сенатором США. Они нашли поддержку своему обвинению в том, как Гувер проводил свои операции по оказанию помощи. Рикард, генеральный директор АРА и сам горный инженер по профессии, сказал аудитории горных инженеров, что руководящие принципы администрации «такие же, как те, которые успешны на американских машиностроительных предприятиях, и особенно тех, которые контролируются в зарубежных странах г-ном Гувер. Подобные заявления, возможно, и придали теории толику правдоподобия, но мало кто из американцев всерьез воспринимал идею о том, что Мастер эффективности, уже обладающий огромным личным состоянием, был всего лишь инструментом мамоны.

Другое, более достоверное основание для сомнений в мотивах Гувера связано с его ролью на посту министра торговли. Россия предлагала огромный, непокоренный рынок, и работа Гувера заключалась в том, чтобы обеспечить Соединенным Штатам хорошие возможности воспользоваться этим преимуществом. Он прекрасно понимал, что, хотя миссией АРА была борьба с голодом, ее присутствие в России обещало дать Соединенным Штатам преимущество в европейской конкуренции, смазав колеса американской торговле и инвестициям. Его мысли задокументированы в ответе, который он написал в декабре 1921 года на предложение госсекретаря Хьюза о том, чтобы Германия выступила посредником в будущей торговле Америки с Россией. Гувер резко отреагировал на это, заявив, что американцы «бесконечно более популярны в России, а наше правительство более глубоко уважается даже большевиками, чем любое другое. Уже начатые меры по оказанию помощи значительно повышают статус и доброжелательность отношений, и их продолжение создаст ситуацию, которая в сочетании с другими факторами позволит американцам взять на себя руководство восстановлением России, когда наступит подходящий момент».

Поскольку это письмо было рассекречено в 1940-х годах, оно стало стандартным аргументом против Гувера как Великого гуманиста. Тем не менее, это не значит, что существовало противоречие между частным и публичным Гувером, ожидающим разоблачения в переписке из архивов. Хотя он, безусловно, был осторожен в своих публичных заявлениях, когда речь заходила о потенциальных американо-советских официальных и торговых отношениях, Гувер нисколько не скрывал своего удовлетворения тем, что АРА, образно говоря, несла американский флаг и распространяла доброе имя Америки по всей Европе и в России. Он бы полностью согласился с Мейером Блумфилдом, юристом и банкиром, посетившим Москву в 1922 году, когда тот сказал, что «АРА представляет в России цветок нашего американского духа». Было вполне естественно, что это, распространяя добрую волю, послужит продвижению экономических интересов США.

Тень на мотивы Гувера омрачается другим, связанным с ним обвинением против него: в том, что он использовал российскую миссию для ослабления послевоенной депрессии путем утилизации излишков американской кукурузы, за что он, как продовольственный администратор во время войны, был в значительной степени ответственен. Одна из причин, по которой это обвинение так убедительно, заключается в том, что сам Гувер публично признал его — «принял», возможно, было бы лучшим словом, если учесть его подтверждение этого во время дачи показаний перед Комитетом Сената по международным отношениям в декабре 1921 года: «Продовольственных запасов, которые мы хотим доставить в Россию, в Соединенных Штатах в избытке, и ни в одной точке земного шара они не имеют рынка сбыта… Сегодня мы кормим молоком наших свиней; жарим кукурузу в наших котлах».

Откровенный призыв к личным интересам выбил из колеи одного сенатора из комитета, который предпочел прямолинейный альтруизм: «Давайте не будем разбавлять нашу щедрость какими-либо эгоистичными целями. Является ли фактом, что это окажет заметное влияние на рынок кукурузы? Давайте не будем рассматривать это как попытку помочь самим себе, отдав 20 000 000 долларов России». Смысл загадочного ответа Гувера, по крайней мере в том виде, в каком он был напечатан в стенограмме, по-видимому, заключается в том, что его можно трактовать двояко: «У меня такое чувство, что сегодня мы имеем дело с ситуацией глубокой депрессии и имеем полное право поинтересоваться не только тем, совершаем ли мы акт великой гуманности, но и тем, совершаем ли мы акт экономической обоснованности. На мой взгляд, после оценки нашей способности давать информацию, не требуется никаких других аргументов, кроме чисто человеческих».

Биограф Гувера Дэвид Бернер, комментируя этот обмен мнениями, приходит к выводу, что Гувер, которому «философски нравилось воспринимать совпадение морали и личных интересов и который на практике кое-что знал об управлении людьми, действительно использовал факт излишка средств, чтобы получить одобрение Конгресса на выделение средств для АРА. Но нелегко сказать, были ли его собственные мысли о разгрузке излишков, или о манипулировании Конгрессом в интересах голодающих, или о том и другом вместе». В конце: «самое простое объяснение реакции Гувера на массовый голод заключается в том, что он в течение нескольких лет был администратором всемирной гуманитарной помощи; его совесть, сострадание, мастерство и гордость теперь были полностью посвящены этой задаче».

Гувер редко придерживался простоты. Когда он добивался поддержки законопроекта Конгресса об ассигнованиях, он негласно оказал давление на советское правительство, чтобы оно потратило 10 миллионов долларов из своего золотого запаса на покупку семян у американских фермеров — точно так же, как несколько месяцев спустя он убедил украинскую республику внести 2 миллиона долларов в рамках ее собственного отдельного соглашения с АРА. Излагая свою позицию в Москву, он телеграфировал, что советскому правительству крайне необходимо «предпринять решительные демонстрационные действия самопомощи». Или так оно и было? Не очень хорошо известно, что в 1919 году, когда он пытался разработать план союзников по прекращению огня в Гражданской войне в России и организовать продовольственную помощь России, Гувер намеревался заставить большевистское правительство заплатить за все царским золотом.

В те же годы имя этого политически активного, делового гуманиста ассоциировалось в общественном сознании с понятием «служение», словом, которое имело почти религиозное значение для американцев, особенно в то время, когда Соединенные Штаты вступили в войну. По словам историка Кеннеди, «весьма важно, что этот термин был включен в официальное название призывного агентства. «Служба» была своего рода риторическим сосудом, в который переливались часто противоречивые эмоциональные и политические импульсы того времени… Везде американцы соглашались, что приверженность «служению’ была атрибутом национальной души, которую оживила война». В 1922 году Гувер высоко поднял факел «идеала служения», который он назвал «великой духовной силой, изливаемой нашим народом так, как никогда прежде в мировой истории». Оно принимало формы «служения тем, с кем мы вступаем в контакт, служения нации и служения самому миру».

В конечном итоге, именно в таком контексте большинство современных американцев рассматривали АРА, даже те, кто ожидал от нее косвенных коммерческих выгод: это было средство служения народам Европы и России.

Троцкий, естественно, рассматривал это как транспортное средство другого типа. «Конечно, помощь голодающим — это спонтанная филантропия, «цитируют его слова в советской публикации незадолго до прибытия АРА, — но настоящих филантропов немного — даже среди квакеров. Филантропия связана с бизнесом, с предприятиями, с интересами — если не сегодня, то завтра». Работники благотворительной организации были похожи на миссионеров древности, прокладывающих путь торговцам. Ничто из того, что касается операций АРА в России, не изменило его мнения. В последующем интервью «Правде» он назвал миссию Гувера «очень умелым зондажем, направленным правящими элементами Америки в самые глубины России».

Эта интерпретация была просто хорошим ленинизмом, и она рефлекторно пришла к большевистским чиновникам по всей линии. Но некоторые работники по оказанию помощи обнаружили, что в незащищенные моменты отдельные большевики могут делать одобрительные комментарии о духе предприятия АРА. Гершел Уокер полагал, что официальные лица в Петрограде понимали, что основным мотивом отказа Америки были гуманитарные соображения, но политика не позволяла им открыто признать этот факт:

Оценку правительством работы АРА очень трудно описать; несомненно, верно то, что если бы кто-то лично поговорил с правительственным чиновником в интимной манере, чиновник, несомненно, выразил бы свое истинное мнение и сказал, что АРА делает много хорошего и спасает многих детей, которые в противном случае умерли бы от голода. Однако, как только он думает о своем правительстве или нынешней правящей партии, его отношение к АРА меняется, и он говорит, что привоз продуктов питания — это всего лишь маскировка для сокрытия других желаний, коммерческих или политических, и что количество привозимых продуктов питания, выраженное в денежном выражении, ничего не значит для такой богатой страны, как Соединенные Штаты, и т. д.

Высказанные здесь Уокером настроения в поддержку и против АРА не являются взаимоисключающими, но его точка зрения ясна.

Сомервилл рассматривал большевиков среднего и низшего звена как истинно верующих, для которых могла быть только одна причина, по которой любая капиталистическая страна предприняла бы усилия по оказанию помощи голодающим:

Если в качестве принципа «А-Б-С» постулируется, что все человеческие поступки определяются исключительно мотивами собственного интереса, то как можно ожидать, что добрый коммунистический советский чиновник будет считать возможной такую вещь, как организация помощи, движимая филантропическими мотивами — тем более, когда эта организация из самого капиталистического из всех государств и возглавляется человеком, который был таким капиталистом, которого они больше всего не любят и боятся — благодаря тому, что он доказал на практике, что капитализм несовместим с честной сделкой.

Несомненно, АРА прибыла в Россию как «торгово-дипломатическая организация, скрывающая свое истинное лицо под знаменем помощи, но с дальним прицелом на золотоносные концессии, которыми, как наивно воображает каждый лояльный советский приверженец, изобилует Россия и к которым, как он мысленно представляет, капиталисты всего мира устремляются в лихорадочной спешке».

Барринджера тоже позабавила самоуверенность рядового большевика в том, что внешний мир опьянен мечтами о природных богатствах России:

Большевики, годами читавшие во «Всемирной географии» об огромных ресурсах и неограниченных богатствах своей страны, подумают, что мир безрассуден, эксплуатируя их страну, и вовремя пойдут на любые принципиальные уступки в ответ на любое предложение признания уступок. Боло-чиновнику трудно осознать, что наша помощь была оказана в интересах страдающего человечества, а не была хитроумной схемой янки, чтобы когда-нибудь «с размахом» прийти на зрелое русское поле. Не имея ничего, кроме контроля, они говорят на языке диктатора, а не банкрота.

И когда большевик бросал вызов чести АРА в грубо механистических терминах своей идеологии, истинно верующий благотворитель, скорее всего, выступал в полную защиту гуманизма АРА, что, в свою очередь, могло вдохновить этого Боло на более решительное утверждение, что он может разглядеть лицо маммоны за маской гуманизма.

Странно, что такая горючая смесь вызвала только один заметный взрыв: инцидент в Сарапуле, уездном городе Пермской губернии. АРА расширила свою деятельность там довольно поздно — 14 июня 1922 года, если быть точным, когда прибыл Ральф Пирсон, сопровождавший первое судно с продовольствием и медикаментами АРА. В тот вечер во Дворце труда состоялся «массовый митинг» численностью около трехсот человек, на котором Пирсон встал и объяснил, что еды будет достаточно, чтобы обеспечить восемнадцать тысяч детей и пациентов больниц одним ежедневным рационом в течение одного месяца. Он также сказал им, что за этой отправкой последует груз кукурузных пайков для такого же количества взрослых, и что они могут рассчитывать на то, что АРА прокормит тридцать шесть тысяч человек в общей сложности по крайней мере до 1 сентября.

Слова Пирсона были встречены теплыми аплодисментами: для жителей Сарапула это действительно была хорошая новость. Уолтер Дэвенпорт, врач АРА, совершил это путешествие вместе с Пирсоном. Он передал местному комитету по борьбе с голодом достаточное количество тетравакцины, чтобы сделать прививку тридцати тысячам человек, несколько бочек рыбьего жира для борьбы с цингой, а также термометры, резиновые изделия, одеяла, мыло, шприцы для подкожных инъекций и другие медицинские принадлежности.

Массовый митинг шел просто замечательно, пока секретарь местного профсоюза, некто Якунин, не встал, чтобы произнести речь. То, что именно сказал товарищ Якунин, позже стало предметом некоторых споров, но несомненно, что у него не нашлось добрых слов в адрес АРА. Пирсон и Дэвенпорт не понимали по-русски, что объясняет, почему Пирсон позже признался, что им двоим «не удалось уловить суть беседы». Но по манере Якунина они могли сказать, что это была «страстная речь».

Позже они узнали от своего переводчика, что Якунин преуменьшил вклад АРА, заявив, что Америка — такая богатая страна, что для нее не является жертвой прокормить такое количество людей. Сообщалось также, что он сказал, что нынешнее американское правительство не хотело иметь ничего общего с советским правительством и что оно было единственной из великих держав, которая осталась в стороне от недавней Генуэзской конференции. В этом последнем случае он не может быть оспорен. Отсутствие США правительство Генуи перечеркнуло надежды СССР на прорыв на конференции в форме торговых соглашений и официального признания, и это вызвало волну осуждения со стороны московских большевиков, направленную в первую очередь в адрес Государственного департамента США.

Как это было стандартной практикой, инструкции шли из Москвы по цепочке к должностным лицам в провинциях, даже таким незначительным, как Якунин, чтобы вызвать такое же возмущение среди людей, даже в относительно отдаленных местах, таких как Сарапул. Легко представить, что аудитория Якунина была раздосадована тем, что он выбрал этот случай, чтобы взбеситься из-за неудачной дипломатической конференции в далекой стране — «Когда мы поедим?» был животрепещущим вопросом сарапульских масс, — но все поняли намек на бурные аплодисменты. Затем Якунин напомнил собравшимся, что есть основания для надежды, что приближается день, когда американский пролетариат свергнет свое правительство и протянет руку помощи российскому пролетариату.

До сих пор Якунин распространял не более чем привычную антикапиталистическую пропаганду и избегал конкретных ссылок на АРА. Учитывая обстоятельства, это все еще не очень хорошо говорит о его чувстве такта, но после пяти лет практики подобной демагогии это стало его второй натурой. Однако, начав, он не смог сдержаться и перевел взгляд на двух американцев, стоявших рядом с ним. Пирсон перефразировал слова своего переводчика о том, что прозвучало дальше: «Я не собираюсь, — сказал он, — характеризовать представителей американского народа, которые приехали накормить Сарапул. Глядя на них, любой может сказать, кого они представляют. Мы знаем, что их интересует не столько рельеф, сколько российские золотые прииски. Мы знаем, что они попытаются добыть все золото, какое смогут».

АРА боролась с голодом в России только потому, что этого требовали рабочие Америки, так что если кто и заслуживал благодарности, так это героический американский пролетариат. Пирсон и Дэвенпорт выслушали этот шквал русских слогов, который был встречен «взрывом аплодисментов».

Когда встреча закончилась и двое американцев были проинформированы о том, что произошло, Пирсон запросил и получил от председателя Сарапульского совета «протокол» с осуждением замечаний Якунина. На этом дело могло бы и закончиться, если бы слух об этом не дошел до Казани, где Чайлдс почувствовал, что нельзя допустить, чтобы атака Якунина осталась безнаказанной. Одно дело говорить в расплывчатых марксистских обобщениях; совсем другое — подвергать сомнению мотивы АРА и отдельных членов АРА. Чайлдс выразил протест товарищу Маскатту, назвав речь Якунина «прямым оскорблением представителя Американской администрации помощи в обвинении, а не простым вменением, что главный интерес американцев в этом районе заключается в золоте, а не в помощи».

Что особенно встревожило Чайлдса, так это сообщение о том, что «диффамации нашего характера» Якунина были «щедро встречены аплодисментами». Что еще хуже, они были опубликованы в местной газете. Нет, этого нельзя было оставить в силе. Извинения, которые Пирсон получил от сарапульского совета, написал Чайлдс, были «слишком личными для такого публичного оскорбления». Он сообщил Маскату, что отправляет документацию по этому делу в Москву.

В своем ответе Чайлдсу Маскат попытался обойти проблему, утверждая, что «несколько одобрительных возгласов со стороны небольшой аудитории» вряд ли можно назвать отражением российского общественного мнения. Настоящим выразителем народа в России были местные советы, и тот факт, что председатель Сарапульского совета подписал протокол, опровергающий выступление Якунина, должен положить конец этому вопросу. Продолжая, он противоречил сам себе, выражая сожаление по поводу того, что массовый митинг состоялся в отдаленном регионе, где о прекрасной работе АРА было так мало известно. «К большому нашему сожалению, я должен добавить, что часто бывает так, что наша публика, особенно в провинциях, судит о способностях оратора больше по его диалектическим и ораторским эффектам, чем по идеям, выраженным в его речи». Если бы Чайлдс взялся расследовать этот «досадный инцидент», он обнаружил бы, что это было не что иное, как «чистое недоразумение».

Что бы это ни было, Хаскелл счел это достаточно серьезным, чтобы посоветовать Чайлдсу приостановить кормление АРА в Сарапуле до отзыва Якунина в Москву. Хаскелл пожаловался Ландеру, что это был поступок не какого-то частного лица, а профсоюзного деятеля. По мнению Хаскелла, чтобы продемонстрировать добросовестность, сарапульская пресса должна осудить речь, а Якунин должен быть наказан.

Сарапульский инцидент был микромиром американо-советского спора по поводу большевистской пропаганды. После революции официальный Вашингтон был озабочен, порой одержим, темой пропаганды, и Государственный департамент Хьюза не был исключением. Москве поверили на слово, что она стремится к свержению всех «капиталистических» правительств, хотя после 1921 года и стремления НЭПа к респектабельности советские официальные лица негласно советовали официальным лицам США и АРА не воспринимать подобные разговоры всерьез. Это было только для внутреннего потребления, призванное успокоить твердолобых участников Вечеринки.

Одним из них был несчастный товарищ Якунин, который теперь опубликовал заявление, объясняющее его поведение. Это началось с предсказуемого заявления о том, что его слова были неправильно переведены: на самом деле он имел в виду не АРА, целью которой, конечно же, является спасение голодающих, а правительство Соединенных Штатов. Что касается остроумия о золотых приисках: «Я должен сказать, что каждое капиталистическое правительство заинтересовано в увеличении своих богатств, поэтому я просто имел в виду все буржуазные правительства, а не только американское». Что касается его предсказания о том, что американский пролетариат свергнет свое буржуазное правительство, Якунин признал, что говорил это, но объяснил, что он имел в виду только то, что, вообще говоря, господство капитализма неизбежно уступает место господству социализма. Ничего личного, вы понимаете, просто законы истории. Конечно, — закончил он с ноткой раздражения, — человеку было позволено выражать свое личное мнение на его собственной территории.

В конце концов, Якуниным пришлось пожертвовать. Его отправили в Москву для «дисциплинарного взыскания», и местный комитет по борьбе с голодом составил заявление с осуждением его поведения, которое опубликовало местное издание Red Kama Valley, ослабив его эффект, напечатав дополнительные материалы в поддержку, включая редакционную статью, в которой критиковалось АРА за угрозу прекратить кормление. Редакторы защищали своего погибшего товарища: товарищ Якунин, великий защитник рабочего класса, хотя и осознавал важность АРА, не считал нужным скрывать свое отношение к «остаткам американской буржуазии».

Проблема заключалась в том, что в то время большевики пытались научиться сосуществовать с капиталистами, как своими собственными, так и западными — временно, конечно, до того славного дня, когда их можно было бы безопасно отправить на свалку истории. Но было трудно отказаться от старых пропагандистских привычек. Качества, которые сделали Якунина хорошим революционером, не сослужили ему хорошей службы как правительственному чиновнику — утверждение, которое многое говорит о большевизме в целом в то время.

ГЛАВА 38. «КРАЖА ГРОМА»

Сарапульский инцидент выделяется только потому, что Якунин был настолько неделикатен, что встал перед публичной аудиторией и оскорбил АРА в присутствии ее представителей. Было много сообщений из вторых рук о том, что официальные лица принижали американскую миссию вне пределов слышимости работников по оказанию помощи, например, когда американцам в Киеве сообщили, что президент Профсоюза медицинских работников сделал следующее заявление: «Там, где есть пожар, грязной воды достаточно, чтобы его потушить. Помощь АРА нужна нам, как грязная вода огню».

Гарольд Бакли сообщил из Орска, что «Нет ни малейшего сомнения в том, что [Представитель] правительства встал перед собранием шестисот или семисот родителей детей, [которых кормит АРА], и сказал, что нет причин благодарить американский народ» — другими словами, что советское правительство заслуживает благодарности. Бакли беседовал со многими свидетелями, но никто не пожелал подтвердить инцидент письменно, а интервью с Г.Р. вызвало только опровержения. Таким образом, Бакли не мог оправдать закрытие кухонь АРА, но он приостановил раздачу припасов на десять дней, чтобы отправить сообщение.

Как правило, предполагаемые преступники стремились принизить важность усилий Америки по оказанию помощи и отрицать стоящий за ними альтруизм, во многом как это сделал Якунин. Некоторые настаивали на том, что миссия АРА возникла в результате давления, оказанного на правительство США американским пролетариатом из-за его заботы о голодающих рабочих и крестьянах России. Другие утверждали, что правительство США отправляло продовольствие в Россию, потому что ее неспособность распорядиться излишками урожая вызвала экономическое недовольство, которое некоторые истолковали как признак надвигающейся американской революции.

Саратовские американцы сообщили, что правительственные чиновники вели «постоянную и пагубную пропаганду» о том, что АРА была послана американским рабочим классом. На самом деле эта реплика была не совсем неискренней. Видные большевики, конечно, знали лучше, но люди низшего порядка, которые никогда не были за границей и были ознакомлены с марксизмом находящимися у власти ленинцами, были бы склонны принять пропаганду верховных жрецов Боло о жестокости классовой борьбы в этой далекой стране.

Чарли Вейл, работавший в пригородах Саратова, чувствовал, что рядовые большевики, с которыми он сталкивался, искренне верили, что за АРА стоит американский пролетариат. В Новоузенске он обнаружил, что местное население разделилось по этому вопросу. Местные чиновники и их сторонники утверждали, что еда АРА была подарком американских коммунистов, в то время как те, кто выступал против советской власти, были уверены, что она поступила от американских «капиталистов». Вейл, отметив, что оба убеждения основаны на «искреннем невежестве», проповедовал слово о том, что еда АРА на самом деле принадлежит американскому народу.

Нетрудно представить, как обычные россияне, а не только те, кто симпатизирует большевикам, могли бы взять на себя роль американского пролетариата. Это облегчило понимание того, почему американцы пришли на помощь советскому правительству, что, по мнению многих, было важным следствием оказания помощи России. Кто еще в Америке, кроме трудящихся классов, захотел бы выручить большевиков?

Рассказывается история о том, как несколько сбитых с толку российских рабочих, наконец, поняли значение инициалов «АРА» по-русски как «Ассоциация американских рабочих». В другом сообщении говорилось, что в Киеве, когда первая партия гуманитарной помощи прибыла на грузовую станцию в сопровождении документа на русском языке, в котором упоминались припасы «АРА»., грузчики почесали в затылках: АРА? Что, черт возьми, это может означать? Кто-то предположил, что это была Арестантско-рабочая ассоциация заключенных. Поэтому они пожали плечами и приступили к оформлению заявки.

В статье, опубликованной в апреле 1922 года в «Известиях», говорилось об американской кукурузе, поставляемой в деревни в качестве подарка американского фермера. Когда эта проблема дошла до Коулмана в степи Оренбурга, он уже стал довольно щепетильным в вопросе о том, следует ли воздавать должное АРА, что стало результатом его продолжающейся борьбы со своим заклятым врагом, товарищем Климовым. Статья в «Известиях» побудила его отправить письмо в московскую штаб-квартиру по этому поводу. С технической точки зрения, написал он, интерпретация «Известий» была оправданной, потому что на некоторых мешках с кукурузой «АРА» была надпись «Подарок американских фермеров»; но очевидно, что власти играли на невежестве людей и пытались связать американскую помощь в массовом сознании с трудящимися массами Америки, возглавляемыми пролетариатом.

В Оренбурге он наткнулся на плакат, состоящий из серии из шести рисунков, изображающих дядю Сэма, прибывающего в Россию и приносящего еду «хорошо одетой, тучной буржуазии и спекулянтам», в то время как крестьяне голодают. Это было вывешено в витрине библиотеки на главной улице города. Дальнейшая проверка показала, что он был литографирован в Москве, что странно, поскольку нет других упоминаний о подобном плакате ни у кого из американцев в Москве или где-либо еще в России. Коулман говорит, что пытался стащить его, но безуспешно.

Позже, когда его перевели в Елизаветград на Украине, он обнаружил, что это место было рассадником слухов, «методично распространяемых» властями, в основном о том, что АРА была организацией коммерческих шпионов, отправленных в Советскую Россию под видом работников по оказанию чрезвычайной помощи для обнаружения шахт, нефтяных скважин и так далее. Одна из явно немарксистских интерпретаций заключалась в том, что американское правительство, получившее наибольшую долю «деникинской добычи», испытывало угрызения совести и с помощью продовольственной помощи пыталось облегчить свою вину за поддержку кампаний Белой армии, которые вызвали массовый голод.

Несмотря на самые мрачные подозрения Коулмана, большевики не были источником всех нелепых слухов об АРА. Народное воображение достаточно преуспело само по себе. Кроме того, обвинение в большевистской дезинформации обычно было невозможно доказать. Гораздо проще было доказать, что советские власти не предприняли действий по просвещению общественности о целях АРА. Для этого под рукой был готовый инструмент в виде параграфа 21 Рижского соглашения, который обязывал советские власти «ознакомить российский народ с целями и методами гуманитарной деятельности АРА, чтобы способствовать быстрому повышению ее эффективности». Помимо эффективности, идея заключалась в том, чтобы убедиться, что распространился слух о том, что эта спасительная еда поступает из Америки.

Естественно, у советских властей было мало стимулов предавать огласке тот факт, что их так называемые классовые враги откликнулись на их призыв о помощи. Клэпп записал в своем дневнике: «Это доза касторового масла для коммунистов, когда их призывают открыто признать, что они плохо устроили дела». Но АРА был просто слишком большим, чтобы его игнорировать. Центральная и местная пресса время от времени печатала статьи, точно описывающие масштабы помощи и выражающие благодарность за это, хотя в московских газетах резонансные статьи часто были направлены на содействие установлению официальных американо-советских отношений. В остальном то, что попало в печать, содержало большое количество искажений, редко самых незначительных.

В Москве предпринимались попытки создать впечатление, что советские власти играют ведущую роль в миссии АРА: важным было поддерживать имидж неизменного авторитета в центре. Телеграфированные ответы Гувера в июле 1921 года на призывы Горького о помощи были опубликованы таким образом, что создавалось впечатление, что их получателями были большевики.

Когда 29 декабря московская штаб-квартира получила телеграмму от Гувера, информирующую ее о выделении Конгрессом 20 миллионов долларов, Эйдук очень хотел получить копию этой телеграммы, и она была предоставлена. На следующий день в «Известиях» появился ее текст, представленный как послание Герберта Гувера Эйдуку: «Товарищ А. Эйдук получил телеграмму, в которой Гувер (глава АРА) сообщает». Почему Эйдук? Когда его спросили об этом, главный полномочный представитель сказал, что это была ошибка. Голдер написал: «Впечатление, которое они пытаются создать, заключается в том, что Совет управляет АРА».

Следующей ночью, в канун Нового года, Голдер был в Петрограде и присутствовал на местном советском празднике в оперном театре. Зиновьев выступил с речью, в которой указал, что решение конгресса было принято во время сессии Съезда Советов в Москве, «намекая, что наш Съезд запланировал это как советское приветствие по этому случаю, и предложение было принято».

Затем он сказал, что 1921 год будет памятным в истории, потому что в тот год в капиталистических странах зерно сжигалось в качестве топлива (некоторое время назад в советских газетах было объявлено, что в США фермеры использовали зерно в качестве топлива), в то время как миллионы российского пролетариата умирают от голода. Это крохи, которые буржуа отдают пролетариату. Не было ни слова благодарности, ничего, что показало бы, что мы сделали это из чисто человеческой доброты, ничего подобного. Что бы мы ни делали, мы не более чем капиталисты, которые пытаются лишить пролетариат жизни.

Итак, пример был подан ведущими большевиками и им последовали в дальнейшем, хотя по прошествии четырех лет большинство членов партии вели себя таким образом инстинктивно. Советские усилия по присвоению кредита вступили в новую фазу летом 1922 года, когда популярность АРА у русских была на пике, но после того, как поставки кукурузы лишили американцев их главного инструмента воздействия на правительство.

Одесские американцы обнаружили, что местное правительство сначала стремилось привлечь их к борьбе с голодом, но через некоторое время «чиновники почувствовали, что АРА становится слишком популярным и что это наносит им политический ущерб». В Уфе, где у АРА был образцовый послужной список отношений с правительством, Белл жаловался на «постоянные усилия тех, кто контролирует здесь дела, дискредитировать и принизить общую операцию», хотя он признал, что американцам в Уфе не приходилось мириться с такой «пропагандой», вероятно, как он предположил, из-за ее удаленности от «Центра».

Коулман не согласился бы с этим последним пунктом: Оренбург был так же далек от Москвы, как и Уфа, и все же это было ареной постоянной борьбы между АРА и властями за присвоение заслуг американской помощи. Будучи инженером с агрессивным мышлением, Коулман стремился выйти за рамки простой помощи голодающим и взять на себя инициативу в инициировании ряда проектов реконструкции. Когда наступила весенняя оттепель 1922 года и из-за таяния снегов стали видны десятки человеческих трупов и туш крупного рогатого скота, кошек и собак, которые были захоронены зимой, он предложил провести общегородскую очистку, которая включала очистку водоснабжения путем реконструкции фильтровальной установки на главной насосной станции города. Он использовал хлористую известь АРА для очистки канализационных труб. Он также утверждает, что посадил в городе пятьдесят тысяч деревьев. У него были и другие идеи, такие как строительство кирпичного завода, мостостроение, ремонт дорог и улучшение ирригации. Но его энтузиазм по поводу этих проектов был подорван поведением оренбургских чиновников. «Правительство ставило меня в тупик при каждом шаге. Они не хотят, чтобы АРА заглядывало внутрь. Отличный план — добиться успеха. Не рекомендуется сообщать им о каком-либо предполагаемом шаге, поскольку они сами возьмут идею и наугад разработают ее».

Худшими злодеями были представители правительства, присланные из Москвы. «Все они не только вмешивались, но и препятствовали как активно, так и пассивно. Их инструкции заключаются в том, чтобы ни в чем не винить АРА и направить гром в сторону Королевского Священного Советского правительства. Они пытались это сделать, но я думаю, что они не добились большого успеха».

Коулман был разочарован тем, что местные газеты не публиковали даже чисто статистическую информацию о работе АРА в Оренбурге: «Я пытался добиться честной огласки числа, которое я скормил, и всего такого, но ничего не добился, если это не было оформлено в их стиле». Это была обычная жалоба в округах, где американцы предполагали, что тишина была навязана центром. Американцы из Оренбурга, однако, считали, что их собственный товарищ Климов был исключительно строгим исполнителем. Бакли рассказал, что агент Климова в подрайоне Орск «откровенно признался», что ему, по словам Бакли, «запрещено допускать к АРА какую-либо рекламу, кроме самой обычной». Бакли наблюдал в августе 1922 года:

Отношение людей в целом — это растерянная благодарность. Сюда не входят правительственные чиновники. Они просто сбиты с толку, но не испытывают благодарности и смотрят на все наши действия с подозрением. Местная пресса молчит, потому что так было велено, хотя я считаю, что если бы им предоставили следовать своим собственным склонностям, они были бы очень дружелюбны к нам в том, что касается Орска.

Коулман, выдвигающий обвинение в сдерживающем влиянии Климова, включил анекдот, смысл которого ясен, хотя у Коулмана факт обычно приукрашивался образным сарказмом. После краткой инспекционной поездки по округу глава администрации Хаскелл Том Лонерган отбыл из Оренбурга в Самару, путешествие, которое в то время могло быть долгим и неприятным. Однако все прошло гладко, и по прибытии Лонерган телеграфировал Коулману, прося его поблагодарить руководство железной дороги за их оперативность и вежливость, что Коулман и сделал письмом. Начальник Ташкентской железной дороги Файн, как рассказывает Коулман, направил свое послание в «отдел тяги» со следующей пометкой: «Примите эти благодарности и передайте их агентам-участникам». Управление тяги передало письмо в Эксплуатационный отдел с пометкой: «Выражая надежду, что в будущем Эксплуатационный отдел будет проявлять такое же рвение и добросовестность при выполнении своих официальных обязанностей». Затем это привлекло внимание железнодорожной газеты, которая опубликовала это — на последней странице, «просто чтобы заполнить пробел», как выразился Коулман. Как только появился этот номер, «редактор газеты был предан суду за то, что предал гласности АРА, и был немедленно уволен».

Коулман решил взять дело в свои руки. За пределами штаб-квартиры он повесил самодельную доску объявлений, на которой регулярно обновлялась информация о питании АРА по подрайонам. Он был рад сообщить, что «В течение первых нескольких дней после того, как они были размещены, на них смотрели почти так же пристально, как на бейсбольные бюллетени в Соединенных Штатах». Кроме того, у него был штамп с надписью «A.R.A. FREE» на русском языке, и он использовался на всех видах документов и упаковки АРА. Идея штампа была использована также в Саратове. В Царицыне и Симбирске АРА распространила плакаты с русским эквивалентом «Бесплатный подарок американского народа».

В Москве Хаскелл инициировал собственную пропагандистскую кампанию АРА, о которой он вспоминал с явным удовлетворением несколько лет спустя. Он провел конкурс среди московских художников на лучший дизайн плаката. Победившая работа изображает огромное американское грузовое судно, приближающееся к причалу, на котором собралась толпа оборванных, умирающих от голода беженцев — безошибочно русских по внешности — некоторые с руками, протянутыми в мольбе к кораблю. Основные цвета — красный, белый и синий, с рядом початков кукурузы в качестве нижней границы. Текст на русском языке гласит: «Америка — голодающему народу России».

Еще более поразителен другой плакат ARA, возможно, занявший второе место в конкурсе. На нем изображена дама Колумбия, задрапированная в американский флаг, раздающая кашу четырем маленьким русским крестьянским детям в крошечной деревне. Русский текст гласит: «Дар американского народа»; на некоторых копиях на русском и английском языках указан Герберт Гувер как председатель АРА. Суровая простота и материнская образность сделали этот плакат более эффектным посланником, чем его соперник, что подтверждается и сегодня: рассматривая архивные фотографии кухонь АРА, где в правилах было добавлено изображение одного или обоих этих плакатов, взгляд автоматически фиксируется на фигуре Колумбии.

Копии победившего плаката были отпечатаны сотнями тысяч и наклеены на обе двери каждого грузового вагона, выходящего из портов. Помимо бесплатной рекламы, это также должно было дать этим вагонам преимущество на железнодорожных линиях. Когда состав из этих вагонов был оформлен таким образом, он должен был привлекать внимание. Не многие имели возможность наблюдать это зрелище. Большинство плакатов были сорваны вскоре после выхода из порта. Хаскелл винит в этом представителей властей, обвиняя их в том, что на первом же железнодорожном перекрестке обидные украшения были сняты. По его словам, когда АРА узнала об этой практике, она разослала больше плакатов по всем узловым станциям вдоль линии.

Эллингстон написал о копиях, размещенных в Москве, что «очень немногие из них пользовались славой дольше, чем день или два». Некоторые были взяты в качестве сувениров, некоторые для использования в качестве сигаретной бумаги, а другие просто из «общего духа разрушения».

В Саратове Клэпп — по аналогии с касторовым маслом — сказал, что Боло находит их «отвратительными». Он сообщил, что в течение семидесяти двух дней, которые он провел в железнодорожном вагоне, их срывали почти каждую ночь, настолько «раздраженными» были чиновники при виде их.

Однако в конечном итоге самой надежной рекламой стала сама еда АРА. Как сказал Келли, «белую муку, сгущенное молоко и какао было не замаскировать».

Одним из способов, с помощью которого советская пресса смогла затушевать важность АРА, была публикация данных о ее питании как части совокупного итога всех иностранных организаций по оказанию помощи, таким образом ставя АРА в один ряд с британскими квакерами, Международным Красным Крестом, Международной рабочей помощью и так далее. Наряду с таким материалом могла бы появиться тематическая статья о работе советского правительства по оказанию помощи.

Еще более печальной известностью у американцев пользовалась советская практика предоставления второго места в АРА эпической фигуре Фритьофа Нансена, великого норвежского ученого, исследователя Арктики и гуманиста, возглавлявшего миссию Лиги Наций по оказанию помощи. История этой миссии поучительна.

Достижения Нансена как ученого и исследователя засвидетельствованы; однако мнение о его гуманитарных достижениях неоднозначно. Его первое крупное начинание началось в апреле 1920 года, когда Лига назначила его верховным комиссаром по репатриации из России около 425 000 военнопленных, в основном немецких и австрийских. Отзывы о его собственных способностях и личном вкладе во время работы на этой должности не всегда благоприятны, но его престиж и репутация беспристрастного человека привлекли внимание всего мира и поддержали его усилия, что способствовало их решительному успеху. Впоследствии, в августе 1921 года, он стал верховным комиссаром Лиги по делам русских беженцев за границей, а в 1922 году на него была возложена ответственность за переселение греческих и турецких беженцев.

Связь Нансена с продовольственной помощью восходит к Парижской мирной конференции 1919 года, когда его имя вместе с именем Гувера ассоциировалось с нереализованным предложением союзников о снабжении продовольствием Советской России. В августе 1921 года на конференции национальных ассоциаций помощи в Женеве он был назначен верховным комиссаром Международного комитета помощи России. После того, как АРА подписала Рижское соглашение, Нансену от имени Лиги был открыт путь для переговоров о своем собственном контракте с советским правительством, который был завершен 27 августа. Таким образом, так называемая миссия Нансена представляла различные правительства и различные политические и гуманитарные организации, включая национальные общества Красного Креста.

Нансеновское соглашение — это своеобразный документ, который выглядит еще более странным по сравнению с соглашением, разработанным АРА неделей ранее. Он оставил окончательный контроль над поставками гуманитарной помощи в руках советского правительства без каких-либо условий, что это продовольствие не будет распределяться среди Красной Армии или государственных служащих. Наиболее любопытный пункт соглашения обязывал Нансена действовать в качестве посредника между советским и европейским правительствами, чтобы обеспечить России продовольственный заем в размере десяти миллионов фунтов стерлингов с погашением через десять лет под 6 процентов годовых. Учитывая тот факт, что те же самые европейские правительства все еще были возмущены отказом большевиков погасить их займы дореволюционной России, и что это было главным препятствием, стоявшим на пути нормализации отношений между Россией и Западом, это было действительно странное предложение. Теперь вот с кем большевики могли иметь дело.

Излишне говорить, что кредит так и не был обеспечен. Когда эта часть его соглашения была обнародована, подписка на «Миссию Нансена» практически иссякла. Даже друзья Нансена сочли это неприемлемым. США комиссар по торговле в Лондоне написал в ноябре 1921 года, что идея продовольственного займа «вызвала большое удивление у тех, кто отправил Нансена в отставку». Комиссар счел это подходящим поводом выразить свое неодобрение Нансену, который, по его словам, «не производит впечатления крупного человека с блестящим умом». Скорее, «Это человек в шорах». Благодаря этим «шорам» Нансен упрямо отказывается видеть ужас и деловую неосуществимость большевистского эксперимента в России. Несмотря на свой возраст и очевидную усталость, он не лишен честолюбия, что еще больше ослабляет его способность различать окружение».

Что касается нашумевшей работы Нансена с русскими военнопленными, то его личная роль в этом деле была названа незначительной, другие прикрывали его, потому что он «не проявил таланта ни к организации, ни к управлению». Более того, люди вокруг него, в том числе капитан Видкун Квислинг, отличались сомнительной честностью. Нансен не был авантюристом квислинга. письмо, но большевики сочли его полезным инструментом пропаганды в своих отношениях с Западом и, в частности, с АРА. И, конечно, они с готовностью принимали любую помощь голодающим, которую он мог предложить, хотя ее фактический объем и близко не соответствовал той помпе, которая ее окружала, за что они были в значительной степени ответственны. Комиссар назвал миссию Нансена «чистой рекламной кампанией».

Ощущение в России, что Нансен был в кармане у СССР, со временем набирало силу и распространялось не только в кругах АРА. Один американский квакер заметил в октябре 1922 года, что Нансен «не был в такой благосклонности у других Благотворительных организаций, как раньше. Похоже, что он играл с советскими чиновниками гораздо больше, чем некоторые из них считали разумным, и поэтому они как бы перестали поддерживать его».

Неудивительно, что Нансен оказался любимцем советской прессы. Это произошло не просто потому, что он подписал такое щедрое соглашение, но и потому, что он возглавлял миссию, не спонсируемую ни одной страной, что делало его более приемлемым объектом благодарности. Сам Нансен был интернационалистом, а для большевиков это была единственная терпимая форма некоммунизма. Кроме того, он долгое время был хорошо известной фигурой среди образованных россиян — с 1898 года он был почетным членом Российской академии наук — факт, который придавал определенную достоверность восторженному отношению к нему в советской прессе, где миссия Нансена возвышалась над миссией АРА.

В конце концов, вклад Нансена в помощь России составил несколько миллионов долларов. Люди АРА, дислоцированные в тех местах, где действовала его миссия, свидетельствовали о том, что она не выполнила своих амбициозных обещаний, поддавшись «дефициту продуктов» — за заметным исключением Самары, где американцы эффективно работали совместно с его командой шведских спасателей. Хаскелл имел в виду Нансена, когда писал Брауну в Лондон 14 декабря 1921 года: «Совершенно очевидно, что, как обычно, все изменения, кроме американских, которые делаются, настолько тщательно искажены [яг] горячим воздухом, чтобы он был довольно разреженным».

Хаскелл писал во время первого из двух продолжительных туров Нансена по России — второе состоялось в январе 1923 года, — которые вызвали большой официальный ажиотаж. Он сообщает, что первый визит Нансена в зону массового голода в начале декабря 1921 года был отмечен общественным празднованием в Самаре, где он был «принят духовыми оркестрами и большой демонстрацией, произнес много речей в течение дня и был устроен банкет. Я не знаю, многого ли Нансен добился на самом деле, но он, безусловно, популярен в России, и от него ждут великих свершений. Я не могу воздать ему должное за то, что он позволил им устроить ему банкет в таком голодающем сообществе, как Самара».

Слух о празднике дошел до Уфы, где Дэвенпорт сделал паузу, чтобы оценить значение шумного приема Нансена на Волге: «духовой оркестр, автомобильный парад, публичный банкет, речи и т. д. наши машины перевозят официальных лиц из розыска, гром аплодисментов и всеобщее признание в честь Нансена, который, насколько я знаю, ничего не делал, кроме как произносил речи. Довольно трагично думать — в АРА нет духовых оркестров».

Фермер Мерфи был очевидцем этого первого акта «расцвета Нансена». Однажды вечером он был в зале Большого театра, ожидая начала представления, когда кто-то поднялся и указал на Нансена в царской ложе в глубине зала. Публика начала хлопать, и Нансен встал и ответил на аплодисменты, которые продолжались минуту или две. Мерфи чувствовал, что момент был заранее подготовлен, хотя и признавал, что Нансен был признанной фигурой и его бы приветствовали в любом случае. Рядом с Нансеном сидел Эйдук. Хаскелл наблюдал за происходящим из ложи рядом со сценой, не получив одобрения.

Мерфи говорит, что вскоре после начала миссии АРА «Правда» опубликовала статью, в которой говорилось, что американцы многого не добились и что более ценную работу проделали помощники Нансена. В качестве сотрудника по связям с общественностью АРА Мерфи расспрашивал большевистских чиновников, как такое заявление попало в печать: «лучшее мнение, которое я смог получить, это то, что это была всего лишь глупость».

Ближе к концу декабря Всероссийский съезд Советов воздал дань уважения Нансену и сделал его почетным членом Московского совета. Эти события получили широкое освещение в газетах в то же время, когда АРА фактически игнорировалась — это накануне голосования в Конгрессе США о выделении 20 миллионов долларов на помощь России. Голдер едва мог сдержать свое разочарование:

В каком-то уголке газеты что-то говорилось о вотуме благодарности в нашу пользу. Однако Нансен почти ничего не делает, а АРА делает очень много. Конечно, Нансен работает через Совет, а мы нет… Осмелюсь сказать, что нигде в Европе наш народ не претерпел столько унижений и его так мало ценили, как здесь. Если бы не понимание того факта, что честь АРА и Гувера неразрывно связана с этой работой, многие из наших людей не остались бы здесь.

Нансен встал из-за банкетного стола и покинул Россию, и все успокоилось. По крайней мере, так продолжалось до 12 марта 1922 года, когда Троцкий выступил на собрании Московского совета. Митчелл передал Лондону суть ключевого момента речи в том виде, в каком она была интерпретирована для него. Сообщается, что Троцкий заявил:

«Мы благодарны АРА, которые сделали и делают в двадцать раз больше для борьбы с голодом, чем кто-либо другой, но мы еще более благодарны Нансену, а почему это так? Это потому, что Нансен ничего не рассчитывает получить от России! Но мы не знаем, что АРА хочет получить от России».

Судя по стенограмме речи, опубликованной в 1990-х годах, Троцкий выразил свое двойственное отношение к щедрости «Великой республики за океаном» скорее более рефлексивно, но Гудрич, который сидел в аудитории во время выступления Троцкого, назвал речь «оскорблением для каждого порядочного американца». Голдер, услышавший об этом от Гудрича, чувствовал то же самое:

По той или иной причине официальной политикой правительства, похоже, является выдергивание перьев из американского орла, возможно, в надежде заставить его что-то сказать. Один человек хвалит АРА, в то время как другой задает вопросы и подозревает какие-то мотивы. Всякий раз, когда в адрес АРА говорят хорошее слово, рядом упоминается имя Нансена, и АРА выглядит бледно. Тем не менее, АРА выполняет хорошую работу и справится с голодом и сдержит его.

Две недели спустя что-то заставило Голдера снова развести руками в связи с «намеками на то, что благотворительная работа, которую проводит АРА, продиктована эгоистичными мотивами, похвалами, которыми постоянно осыпают Нансена, который почти ничего не делает, и проклятиями, которые получает АРА».

Визит Нансена в Россию в январе 1923 года вызвал новую волну официальных торжеств и дальнейшее недовольство в АРА. Американцам в московской штаб-квартире показалось, что на этот раз Советы пойдут на все, чтобы втереться в доверие. Голдер выразил протест Карлу Радеку по поводу «оскорбительных сравнений», проводимых между Нансеном и АРА, которые, по его словам, были прямым оскорблением американских работников гуманитарной помощи.

Дело не в том, что люди из АРА не любили Нансена лично. Как личность он был, по словам всех, кто сталкивался с ним в России, впечатляющей фигурой. В шестьдесят лет он обладал поразительной внешностью — высокий и крепкий, с седыми волосами и густыми ниспадающими седыми усами, широкополую шляпу носил под углом вправо. Это и его необычайная личная харизма дополняют контраст с Гувером, на этот раз в пользу Нансена. Маккензи видела в нем одного из тех мужчин, которые сразу же производят «доминирующее впечатление силы, мужества и искренности [при] встрече с ними».

Куинн написал: «Мы невысокого мнения о его организации, но лично мистер Нансен нам нравится». Даже Хаскелл назвал его «очень привлекательной личностью», хотя никто не был так расстроен всеобщим вниманием, уделяемым Нансену, как этот забытый человек, сидевший в театральной ложе. Пережив вторую волну Нансена, он написал Хертеру в Вашингтон, что Советы переиграли карту Нансена:

Забавно, что на банкет, который они давали в честь Нансена незадолго до моего приезда, не был приглашен ни один представитель АРА, но у них хватило наглости послать в АРА за сорока или пятьюдесятью стульями с надписью «АРА». на спинке, чтобы рассадить гостей, и попросили Куинна одолжить им несколько автомобилей, чтобы доставить их главных гостей на праздник. Конечно, мы сохраняли абсолютно безразличное отношение на протяжении всего процесса и даже удовлетворили их просьбы.

Несмотря на невозмутимый тон, этот вопрос определенно задел полковника за живое. Неделю спустя он напомнил Брауну, что «миссия Нансена практически ничего не делает», и назвал это «Операцией Нансена по оказанию помощи».

Несколько лет спустя Хаскелл все еще не оставил это позади. В своих мемуарах он раскритиковал европейские правительства и прессу, а также Герберта Уэллса и его «Очерк истории» за игнорирование АРА и превращение Нансена в героя помощи русским. Хаскелл признал, что Нансен был всего лишь номинальным руководителем, а не инициатором «этого грандиозного искажения фактов»; тем не менее, «То, что Нансен не знал о первых принципах операции по оказанию помощи, было ужасающим, несмотря на его великие научные достижения и репутацию великого исследователя».

Тем не менее, именно его деятельность по оказанию гуманитарной помощи принесла Нансену Нобелевскую премию мира 1922 года.

ГЛАВА 39. БЕЗУМНЫЕ МОНАХИ И ЮРОДИВЫЕ

Среди противоречивых слухов, циркулирующих вокруг АРА, тот, который лучше всего служил непосредственным политическим целям большевиков — и который они, безусловно, не прилагали никаких усилий для дискредитации, — утверждал, что советское правительство было вынуждено реквизировать сокровища Русской православной церкви из-за необходимости платить за помощь голодающим в Америке.

Может показаться удивительным, что большевики начали действовать против Церкви только сейчас, более чем через четыре года после революции. Православная церковь была очевидной мишенью для репрессий советского правительства с 1917 года. Марксизм осуждал религию как «опиум для народа», а русские революционеры долгое время изображали православие служанкой царского самодержавия. Тем не менее, придя к власти, правительство Ленина не пыталось провести чистую зачистку Церкви. Хотя многие монастыри недалеко от крупных городских центров были захвачены, большинство сельских районов остались нетронутыми — хотя это можно объяснить тем фактом, что советская власть еще не проникла в сельскую местность.

Во время Гражданской войны было много случаев разграбления церквей, однако не было централизованных действий правительства по экспроприации церковного золота, серебра и бриллиантов. И на то были веские причины: большевистских реквизиций продовольствия было достаточно, чтобы настроить крестьян против себя, а в условиях продолжающейся гражданской войны не имело смысла рисковать дальнейшим отчуждением сельской местности посредством тотального наступления на церковь. Итак, с 1918 по 1922 год большевики атаковали русское православие главным образом с помощью пропаганды, которая шла волнами разной интенсивности в зависимости от потребностей и настроения момента.

Идея заключалась в том, чтобы подорвать доверие к Церкви, и первоначальный упор был направлен на то, чтобы раскрыть ее тайны как мошенничество. Считалось, что самым разрушительным способом добиться этого было показать людям мощи святых и тем самым самым сенсационным образом продемонстрировать, что эти предположительно священные останки были подделками. На самом деле, часто, когда гробы открывали, собравшиеся там в качестве свидетелей собственными глазами видели, что в них находились не идеально сохранившиеся реликвии из легенд, а куклы в натуральную величину из папье-маше, ткани, соломы или просто пыли. Слух о таких откровениях распространился по всей стране, хотя вряд ли это имело предполагаемый эффект, пошатнувший доверие к Церкви.

Маргарет Харрисон, которая была в Москве в 1920 году, говорит, что, несмотря на сенсационную огласку, которую правительство придало подобным разоблачениям, результаты были незначительными, потому что большинство верующих были неграмотными крестьянами, которые не могли прочитать все об этом. И когда новость передавалась из уст в уста, ей все равно приходилось проходить через фильтр интерпретации крестьян, из которого она иногда появлялась в неожиданных формах. Нередкой была реакция одного крестьянина, которого цитирует Харрисон: «наши святые угодники исчезли на небесах и заменили свои мощи тряпьем и соломой, когда они обнаружили, что их могилы были осквернены неверующими. Это было великое чудо».

Это было убеждение, которое Горький слышал от некоторых из тех, кто своими глазами видел доказательства того, что нетленные тела святых на самом деле были куклами или прахом. Другие считали, что священники совершили обман, но невинного рода: узнав о готовящемся осквернении, они изъяли святые реликвии и заменили их подделками. Горький обнаружил, что такая реакция была в основном у пожилых, неграмотных крестьян.

Те, кто помоложе, были склонны соглашаться с большевиками в том, что Церковь была вовлечена в великую и давнюю мистификацию, и что теперь, слава Богу, одной мистификацией стало меньше. Но зачем останавливаться на достигнутом? Некоторые подумали, что было бы неплохо продолжить процесс и разоблачить надувательство врачей и ученых. Один из них предупредил об опасностях, связанных с появлением электрического света. Горький говорит, что его беседы с крестьянами убедили его в том, что осквернения только усилили подозрения сельской местности по отношению к городу.

В более общих чертах Горький считал, что революция разоблачила религиозность русских крестьян как миф. Шокирующая манера обращения с самими мощами их святых не спровоцировала их на сопротивление, и они не сопротивлялись, когда большевики разрушали монастыри, которые долгое время считались священными. Казалось, что эти святые предметы и места внезапно утратили свою магическую силу. С другой стороны, те же самые крестьяне рисковали своими жизнями, чтобы защитить свои драгоценные пуды зерна от реквизиционных отрядов.

Несмотря на подобные свидетельства, у большевиков были основания умерить свои репрессии против Церкви до окончания Гражданской войны. Хотя в основе отступления к НЭПу лежало болезненное, даже травмирующее и, безусловно, опасное примирение с капитализмом на экономическом «фронте», Партия чувствовала, что должна закрепить свои позиции и даже продвинуться в нескольких пунктах на политическом «фронте». Таким образом, переход к НЭПу ознаменовался показательным судебным процессом над эсерами, изгнанием политических оппонентов и «буржуазных» специалистов, а для обеспечения сплочения рядов во время отступления был введен запрет на фракции внутри партии.

Церковь, возможно, была последней независимой организацией в России и как таковая могла рассматриваться как потенциальный центр сплочения политической оппозиции. Конечно, ничего подобного не было, но в момент, когда вера в большевиков была серьезно поколеблена, нападение на Церковь было еще одним способом помочь восстановить чувство цели среди верующих в Партию, особенно среди недавних новобранцев, которые знали только, как бороться с врагами, и были совершенно сбиты с толку и деморализованы отказом от «коммунизма». Таким образом, при существующем положении дел это было идеальное время, чтобы вступить в бой с полностью разгромленным врагом.

Попутно большевики заручились союзниками внутри Церкви, поскольку группа «прогрессивного» духовенства с официального благословения основала альтернативную, так называемую Живую Церковь, название которой возвещало о смерти первоначальной, но которой самой было суждено просуществовать недолго. Основатели Живой Церкви — также называемой Обновленческой, но в народе известной как Красная Церковь — заявили, что христианство и социализм не являются несовместимыми. Но, хотя в основе дела лежала политика, откол от мейнстрима был представлен как результат спора о реформировании церковной иерархии и ритуала, и поэтому внешне это напоминало еще один классический раскол в истории русского православия. Действительно, похоже, что было достаточно искреннего внутреннего недовольства существующим положением вещей, чтобы в 1922 году клерикальная поддержка Живой Церкви возросла, хотя, как только интерес большевиков к проекту ослаб в следующем году, он быстро умер.

Но все это было лишь второстепенным событием по сравнению с главной достопримечательностью, которой была лобовая атака большевиков на Церковь, и именно голод послужил им предлогом. 19 марта 1922 года Ленин направил Политбюро секретное письмо, в котором приказал дать указание ВЧК использовать массовый голод для того, чтобы сокрушить русское православие раз и навсегда, используя конфискацию его имущества в качестве первого клина.

Именно сейчас и только сейчас, когда в голодающих регионах люди едят человеческое мясо, а дороги усеяны сотнями, если не тысячами трупов, мы можем (и, следовательно, должны) провести конфискацию церковных ценностей с самой дикой и беспощадной энергией… Мы должны преподать этим людям урок прямо сейчас, чтобы они не смели даже думать о каком-либо сопротивлении в течение нескольких десятилетий.

Сопротивление церковного истеблишмента конфискациям ожидалось и даже приветствовалось, потому что это дало бы возможность усилить репрессии. Забастовка началась в феврале 1922 года с декрета, призывающего к изъятию из церквей всех «ценных предметов». Этот документ был сформулирован довольно трезво; в нем говорилось, что не должно быть предпринято ничего, что могло бы нарушить православное богослужение. Это означало, например, что золотые окантовки икон можно было убрать, поскольку они не имели внутренней религиозной ценности, в то время как сами иконы следовало оставить. Так это выглядело на бумаге, но сама операция по замыслу была насквозь несдержанным делом. Чтобы создать надлежащую атмосферу, молодых коммунистов отправили организовать еще одну серию пародийных религиозных церемоний и шествий и расклеить антицерковные плакаты, на которых были изображены уже знакомые изображения священников, устраивающих попойки с капиталистами, и царя Николая — мертвого, но все еще вытаскиваемого для особых случаев — и совершающих другие отвратительные действия, в то время как крестьяне голодают.

Сама кампания по реквизициям, похоже, вызвала большее сопротивление населения, особенно среди городских жителей, чем ожидалось. Всего через несколько недель после начала операции, 9 марта, Троцкий направил своим коллегам по Политбюро докладную записку, в которой говорилось, что она была «крайне запутанной». Если это так, то, возможно, отчасти это было связано с обращением Патриарха Тихона к верующим 28 февраля, которое, хотя и явно не имело целью разжигать страсти — и даже уступало правительству все ценности, которые на самом деле не требовались для религиозной церемонии, — тем не менее, могло быть истолковано как призыв к пассивному сопротивлению. Естественно, именно так это было истолковано большевиками, которые использовали это как предлог для ареста Тихона.

Нелегко судить о популярном в настоящее время отношении к Русской православной Церкви, которое является отдельным, если не легко отделимым, вопросом от вопроса о силе религиозности русских. Халлингер считал, что Церковь на самом деле была популярной и что решение большевиков напасть на нее в тот момент было признаком того, насколько уверенно они сами чувствовали себя в своей собственной политической ситуации. Большинство свидетельств современников сходятся во мнении, что посещаемость церкви с 1917 года оставалась высокой или даже возросла, но посещение церкви само по себе не является показателем лояльности к церковному учреждению. Верующие тоже жаловались на традиционную коррупцию в Церкви и ее общеизвестную неспособность противостоять автократии. Некоторые из верующих считали, что сокровища Церкви действительно должны быть использованы для сбора средств в помощь голодающим, но, похоже, мало кто считал хорошей идеей доверить эту задачу большевикам.

Оценить количество фактического физического сопротивления конфискациям также непросто. Имели место случаи насилия в городах, особенно в Москве и Петрограде. В некоторых местах люди окружали церкви и отказывались впускать комиссаров; случалось, что солдаты стреляли в толпу, убивая и раня; кое-где были убиты солдаты и комиссары. В Смоленске произошло противостояние, поскольку тысячи людей защищали собор, а солдаты отказались открывать по ним огонь. Советские газеты придавали огласке подобные инциденты, рассматривая их как свидетельство предательства церковных чиновников, которые подстрекали людей к насилию.

Читая подобные репортажи и прислушиваясь к свидетельствам друзей и знакомых, Голдер пришел к выводу, что правительство «разворошило осиное гнездо у себя на ушах». Среди шума были слышны неизбежные комментарии о евреях-большевиках, пытающихся задушить религию русских. В деревне под Москвой Голдер спросил старого крестьянина, какой Церкви, православной или Живой, верна его деревня, и получил ответ: «Они пытались заставить нас принять Новую Церковь, но мы сказали им, что если евреи захотят новую Церковь, мы не будем возражать, но что касается нас, то мы не хотели новой Церкви и не хотели нового Бога, и они оставили нас в покое».

Маккензи был свидетелем того, как толпа у московской церкви пыталась остановить реквизиционный отряд камнями. Очевидно, также были брошены эпитеты: «Не сомневайтесь ни в одном пункте. Захват церковных сокровищ чрезвычайно усилил ненависть широких масс к евреям… Одной из первых вещей, которые произошли бы во многих частях России, если бы советское правительство утратило свою власть, была бы резня евреев в масштабах, на фоне которых все предыдущие погромы выглядели бы незначительными».

Стоя у московской церкви, когда вывозили ее богатства, фермер Мерфи услышал голоса в толпе, выкрикивающей «воры» и «грязные евреи». Он рассказывает, как его экономка пришла к нему, дрожа и в слезах, из-за поборов в церкви на их улице. Она сказала ему, что ранее в тот же день на службе священник осудил правительство и осмелился, чтобы власти прикоснулись к нему. Она была уверена, что он будет арестован и расстрелян.

Дюранти, который сделал один из своих лучших репортажей об этой истории, утверждал, что большевики в целом были удивлены тем, насколько слабое народное сопротивление они встретили. Это, по его мнению, побудило их провести в 1922-23 годах публичные судебные процессы над духовенством, обвиняемым в подстрекательстве общественности к противодействию кампании, которая привела к казни нескольких московских и петроградских священников, включая архиепископа Вениамина и митрополита Петроградского. Суд над Тихоном несколько раз откладывался, и он был освобожден в июне 1923 года после признания своей вины и клятвы в верности советскому правительству. Русская православная церковь все еще была жива, но это был живой труп.

Хотя АРА надеялась избежать участия во внутренней политике СССР, она не смогла оградить себя от этих событий. Поскольку церковные сокровища экспроприировались якобы для того, чтобы оплатить помощь голодающим, и поскольку АРА возглавляла крупнейшую зарубежную операцию по оказанию помощи, вероятно, было неизбежно, что в сознании населения, особенно крестьян, будет проведена связь между реквизициями и американской помощью. По большей части это происходило спонтанно, но там, где требовалась помощь, большевики были готовы соединить точки.

С самого начала американские работники гуманитарной помощи были осведомлены о деликатном отношении советских властей к церковному вопросу, о чем они могли судить по враждебности властей к выбору ими священников для работы в продовольственных комитетах АРА. Это была обычная процедура в предыдущих миссиях. Священник, как и местный врач, считался естественным кандидатом на это задание, поскольку можно было предположить, что он лично знаком с большинством людей в общине. Но в большевистской России некоторые старые порядки изменились, как чиновники поспешили объяснить тупым янки.

В «Истории Симбирска», как в одном из многих примеров, отмечается, что назначение священника в комитет АРА в этом городе в октябре 1921 года «разворошило осиное гнездо». Рейн, глава местного совета, запретил отбор и не потерпит возражений по этому вопросу, заявив, что его правительство возражает «по причине морального и политического характера любого представителя церкви в этих комитетах». Это тем более, что по законам нашей Конституции упомянутый элемент, будучи вредным для молодого поколения, лишен всякого активного или пассивного участия в нашей работе». Обычной практикой окружных депутатов АРА было уступать таким протестам в соответствии с их инструкциями избегать политики.

Помимо соображений эффективности, официальная враждебность к набору священников не особенно волновала работников по оказанию помощи, чье очевидное сочувствие к проигравшим в Революции не распространялось на православное духовенство как группу. Большинство американцев говорили, что их тронула таинственная красота православных церквей и богослужения: богато украшенные облачения, молящие прихожане, навязчивые интонации, горящие благовония и, в конечном счете, удручающая продолжительность. Чайлдс писал: «Когда он стоял там с этими крестьянами, с сердцами детей, которые крестились и падали ниц перед изваяниями, можно было представить, что он шагнул из 20-го века в досредневековые времена».

Но когда дело доходило до вопроса теологии, американцы склонялись к мнению, что религиозная вера русских простиралась не дальше бездумного соблюдения ритуала, что они были не столько религиозны, сколько суеверны. При этом сотрудники службы помощи были лишь последними в длинной череде иностранных наблюдателей, пришедших к такому выводу. Если бы эти американцы изучали российскую историю, они могли бы, как некоторые из их предшественников, подкрепить свои личные наблюдения цитатами из исторических документов, таких как «Первичная хроника». Там написано, что в 988 году киевский князь Владимир выбрал для своего народа греческую православную веру, потому что его эмиссары вернулись с сообщениями о потрясающей красоте Константинополя — «мы не знали, на небе мы или на земле» — и его местах и формах богослужения. То есть с самого начала эстетика, казалось, имела приоритет над теологическим содержанием.

Зацикленность русских на религиозных ритуалах была стандартной в рассказах путешественников и продолжалась в послереволюционный период, когда обстоятельства подняли ее на новые высоты абсурда в истории, впервые широко освещенной на Западе журналистом Артуром Рэнсомом в 1919 году. Рэнсом наблюдал, как россияне преклоняли колени и крестились перед табличкой, прикрепленной к стене здания, примыкающего к Московской городской думе. Вывеска гласила: «Религия — опиум для народа». Французский журналист Андре Моризе сказал, что читал описание этой сцены Рэнсомом, но не верил в это, пока не увидел собственными глазами летом 1921 года. Никто из представителей АРА, похоже, не обратил на это внимания, хотя несколько человек в Москве наблюдали, как мужчины и женщины регулярно останавливались, чтобы перекреститься перед вывеской «Американская столовая».

В ленинской России, когда дело доходило до священных предметов, иногда приходилось брать то, что удавалось достать. Спивак рассказывает о двух крестьянах, которые закончили свой визит к Калинину тем, что побродили по приемной, очевидно, в поисках чего-то. «Что вы ищете?» — спросил советский Маленький отец. «Икона», — последовал ответ. «Мы должны поговорить с Богом, прежде чем закончим». Секретарь Калинина сказал им, что иконы убрали. «Оба крестьянина скорбно покачали головами. Они ждали. В конце концов они свалили. Организованная религия как сила в России мертва. Но формы остались».

Формы, возможно, остались, но как насчет содержания? Ответ Дюранти заключался в том, что для таких крестьян и большинства других русских православная вера была всего лишь «суеверным ритуалом», «церемонией, которую они проходили в установленные сроки, не оказывая при этом существенного влияния на их жизнь». Но большевики становились все менее терпимыми к подобным привычкам, и даже после того, как в 1922 году кампания по экспроприации церковных ценностей завершилась, пропагандистская кампания против религии продолжалась. Наиболее интенсивная атака произошла на русское Рождество 7 января 1923 года, когда в крупных городах прошли массовые демонстрации, высмеивающие божества различных религий. Москва была местом самого масштабного мероприятия, которое корреспондент Маккензи назвал «карнавалом против религии». «Процессии формировались в разных районах в полдень и маршировали по улицам до наступления темноты, неся гротескные манекены священных персонажей». Среди них были Иисус, Будда, Конфуций, Мухаммед и Дева Мария. Селдес говорит, что «Еврейские пророки были карикатурами на мужчин с длинными бумажными носами, одетых в еврейские молитвенные одеяния и носящих филактерии между ног и на заднице».

Это было похоже на цирковой парад, который закончился на территории палаток, где все клоуны, акробаты, фокусники и шуты продолжали показывать свои номера тут и там перед восхищенными колоннами марширующих и небольшими группами аплодирующих людей. Только эти клоуны и шарлатаны подражали священникам и раввинам, подражая православным молитвам и песнопениям, пародируя религию и ритуал.

Маккензи узнал, что исполнителями были в основном студенты Коммунистического рабочего университета и Университета Дальнего Востока.

Парни и девушки маршировали, взявшись за руки, многие из них были пьяны от возбуждения или других стимуляторов, смеялись, шатались и фыркали. Впереди шли всадники с антирелигиозными знаменами. Грузовики перевозили группы мужчин в гротескных маскарадных костюмах, символизирующих Бога, Христа и божества других конфессий. Один из любимых рисунков, повторяемый различными процессиями, изображал Бога, держащего в руках обнаженную женскую фигуру. Там были манекены раввинов и священников, натянутые, как марионетки.

Также были пародии на песнопения и передача Молитвы Господней, адресованной «Лорду Капиталу». Маккензи, как и его коллеги-репортеры, отметил, что мероприятие собрало сравнительно мало зрителей, и он чувствовал, что главным результатом мероприятия была реклама того огромного влияния, которое религия по-прежнему оказывает на массы людей. Ему сказали, что в то Рождество московские церкви были переполнены больше, чем в царские времена, и он был удивлен количеством солдат Красной Армии, которые были замечены среди молящихся. «С наступлением темноты на открытом пространстве разжигали костры и бросали в них чучела, молодые люди брались за руки и танцевали вокруг пламени».

Голдер назвал это «сожжением богов». Он спрашивал россиян справа и слева, почему большевистское правительство сделало что-то настолько «глупое», и ему ответили, что для поддержания «коммунистического огня энтузиазма» «всегда необходимо придумывать какой-нибудь трюк». Голдер относился к православной церкви с большей симпатией, чем большинство мужчин из АРА, но, возможно, это было отражением его возраста — ему тогда было за сорок — и многолетнего изучения русской культуры. Более характерным для мышления людей АРА был хладнокровный пассаж из письма, которое Флеминг написал домой на Пасху 1923 года:

У меня есть одна общая черта с коммунистами — я не могу относиться к этой церкви серьезно. Служба очень впечатляющая, но это служба раба; глубокие своды церкви и трогательный звук отдаленного пения, беззвучные движения священника и великолепный бас служителя, который руководит пением — все молящиеся стоят и крестятся, — в целом производят очень глубокое впечатление; но я заметил, что за пределами церкви этот эффект очень слабый. В тот же вечер я посетил также зал Общества коммунистической молодежи, где толпа хулиганов распевала пародии на церковные церемонии и выходила, чтобы непочтительно войти в церкви, постоять несколько минут, понюхать и с топотом покинуть церкви. Между ними двумя трудно сделать выбор.

На самом деле Флеминг заходит слишком далеко, однако многие его коллеги разделяли его безразличие к православию, хотя и обсуждали судьбу духовенства с большим сочувствием. Барринджер, который был свидетелем репрессий против Церкви в Екатеринославе в 1922 году, описал кульминацию судебного процесса над архиепископом Екатеринославским за антисоветскую деятельность:

[Когда] пришло время оглашать приговор после трехдневного судебного разбирательства, епископу было приказано встать, двое солдат направили на него штыки, а «комендант», или шериф, направил свой револьвер ему в лицо. Затем председатель Трибунала вынес смертный приговор, который он через несколько минут заменил на пять лет тюремного заключения, а неделю спустя архиепископ собирался проповедовать о добре в своей старой церкви. Однако он согласился на стороне поддержать движение «Живая церковь», которому помогает и спонсирует советское правительство. Если местные органы власти в России неэффективны, то это не от недостатка власти.

Он назвал «Живую Церковь» «полной советских политических придирок» и в целом назвал антицерковный крестовый поход бесплодным занятием:

«Нынешняя кампания Боло по уничтожению последних остатков престижа Церкви и насаждению атеистической идеи производит сейчас на крестьян примерно такое же впечатление, какое произвел бы кандидат от республиканцев в Южной Каролине 30 лет назад».

Однако он не имел в виду, что русская вера была в прекрасном рабочем состоянии. Он тоже смутно относился к одержимости ритуалом — «бесчисленным переходам перед иконами» — и заметил, что, хотя в Екатеринославе собралось «рекордное количество людей», сопротивляющихся реквизициям, это было чисто эмоцией момента: «в течение недели и в жизни человека очень мало рационального христианства».

Вызывает беспокойство тот факт, что церковный истеблишмент на протяжении веков доказывал, что «абсолютно не обращает внимания» на настроения людей. «Священники, как правило, не являются лидерами, это всего лишь исключение, и с их необычной одеждой, длинными волосами и принадлежностью к семейному клану они стали отдельной расой». Что, по его мнению, было нужно этим русским, так это ритуалистическая, но более «рациональная» религия, подобная католицизму: «если католики не возьмут в свои руки финансы и не вольют новую кровь в эту контуженную и ограбленную Церковь, ее жизнь обречена, и Россия потеряет свою последнюю опору в цивилизации».

Распространяемая история о том, что экспроприация церковных сокровищ была необходима для финансирования американской помощи, похоже, основана на пяти частях общественного подозрения и одной части большевистской дезинформации. Для многих крестьян это было просто логично: если что-то приходит, что-то должно и уходить. Надзиратель Саратовского округа Джон Грегг написал в московское управление в августе 1922 года, что нет никаких сомнений в том, что «большая часть невежественного крестьянства этого округа» считает, что сокровища были взяты в уплату за кукурузу АРА. В городах, где было меньше невежества, власти предлагали рекомендации. Жителей Саратова просветил пропагандистский плакат с изображением вывозимых церковных ценностей и предметов гуманитарной помощи, отправляемых в зону голода, с надписью «кукуруза» на некоторых продуктах питания. К востоку от Уральска Клэпп сообщил, что по мере того, как из церквей забирали золото и серебро, местные большевики открыто говорили людям, что американцы потребовали это в качестве платы за поставки гуманитарной помощи.

Годфри посетил женский монастырь в небольшой деревне в Симбирском районе, и его жители спросили, «что американцы собираются делать с золотом и серебром, вывезенными из церквей. Я был ошарашен таким вопросом и с трудом смог убедить их, что мы не имеем к этому никакого отношения». К концу своей экскурсии по району Годфри понял, что в эту историю многие поверили.

Яковлев, симбирский историк, говорит, что те русские, которые с самого начала сомневались в чистом гуманизме АРА, почувствовали, что нашли доказательства, когда большевики начали конфисковывать церковные ценности:

«Американцы привезли сгущенное молоко и сахар, чтобы получить в качестве платы за них иконы из русских церквей». Однако любопытно, что «американцы не загружали свои пустые товарные вагоны иконами и потирами, чтобы увезти их на какой-нибудь чикагский рынок!»

Конечно, все это унесли большевики — по крайней мере, золото, серебро и драгоценности, — хотя стоимость награбленного и близко не соответствовала тем надеждам, которые они на это возлагали. Ранее в правительственных кругах ходили слухи, что церковная добыча принесет до полумиллиарда долларов. Это звучит экстремально; тем не менее, Дюранти обнаружил, что первоначальные ожидания большевиков были «чрезвычайно преувеличены», и подсчитал, что они получили в общей сложности всего один или два миллиона долларов, возможно, целых пять миллионов. Хотя о богатстве Русской Церкви долгое время ходили легенды, писал он, на самом деле большая его часть была в форме земельной собственности, земельных паев и облигаций; многое было разграблено во время революции и многое спрятано; и часть церковных «сокровищ» была такого рода, что не подлежала продаже.

Полковник. Хаскелл настороженно наблюдал за всем процессом, помня, что это грозило бросить тень на доброе имя АРА. Он не питал иллюзий относительно конечной цели реквизиций, подтвердив Гуверу в зашифрованной телеграмме в августе, что «нам хорошо известно, что на самом деле на продовольствие не было израсходовано значительных сумм, если таковые вообще были». Он оценил стоимость конфискованных предметов примерно в 50 миллионов долларов, но потребовал цифры от правительства.

Они были предоставлены Ландером в октябре 1922 года, после того как шторм утих. Источником его информации был Народный комиссариат финансов, который предоставил разбивку стоимости сокровищ по конкретным предметам: золото, серебро, бриллианты, жемчуг, золотые и серебряные монеты и так далее. Процесс оценки обязательно неточный — из-за приблизительного характера оценок веса и необходимости перевода значений в рубли, золотые рубли, США. доллары и британские шиллинги — по приблизительной оценке Комиссариата финансов, общая сумма доходов советского правительства составила почти 4 миллиона долларов, из которых чуть меньше миллиона было передано советскому комитету помощи голодающим, большая часть которых предположительно была использована для закупки муки в Финляндии.

Какими бы приблизительными ни были эти цифры, четыре миллиона даже близко не соответствовали пятидесяти миллионам у Хаскелла и световым годам, далеким от чьего-то полумиллиарда. Ландер признался Хаскелл, что «надежды, возлагаемые на этот источник, были сильно преувеличены». В документе, который он передал полковнику, указано, что серебряные изделия были настолько низкого качества, что, по оценкам, они содержали лишь около одной трети чистого серебра. Кроме того, похоже, что то, что говорили люди, было правдой: многие камни, окаймляющие иконы, были имитацией, их заменили несколько лет назад — или это были столетия? — ранее дальнозорким — или это было коррумпировано? — духовенством. Или, может быть, обман был еще одним чудом, совершенным в последний момент уходящими святыми. В любом случае, те, кто так недавно организовал раскрытие поддельных реликвий, должны были ожидать именно этого.

В своих нелепых «мемуарах» 1985 года о «Борьбе» ЧК против сил АРА «Диверсия под флагом помощи» стареющий бывший чекист Александр Поляков полностью обошелся без намеков и просто заставил американских работников гуманитарной помощи самих прийти и ограбить церковные сокровища. Самым причудливым образом Хаскелл тайно встречается с Тихоном, и эти двое вступают в сговор с целью разграбления российских церквей. Возможно, об этом мечтал молодой чекист в 1922 году, но факт остается фактом: единственный случай, когда имена Хаскелла и Тихона всплывали вместе, был, когда полковник по указанию из Нью-Йорка предложил передать Церкви продуктовые наборы и возложить ответственность за их распределение на Тихона, предложение, отвергнутое Советами.

Если бы Поляков поискал дальше, то нашел бы гораздо более богатый материал, на котором основывались бы его конспирологические фантазии, поскольку благотворители действительно имели прямое отношение к самой зловещей фигуре в Церкви, фигуре гораздо более опасной, чем Тихон, — по крайней мере, в более ранние времена. Это был Илиодор, самозваный «Безумный монах России».

Илиодор при рождении был Сергеем Михайловичем Труфановым, донским казаком и сыном крестьянина, который стал протеже, а позже и заклятым врагом Распутина. Он был известен как яростный реакционер-ксенофоб, что было неплохой репутацией в позднеимперской России, хотя в годы, предшествовавшие мировой войне, он стал чем-то вроде проблемы для монархии, когда обратил свой огонь на министров правительства и фигур, близких к царю, за недостаточно суровое обращение с Думой, с интеллигенцией, все чаще с аристократией и, конечно, с евреями. В своей автобиографии он написал: «Я потребовал, чтобы правительство обошлось с революционерами без пощады. Евреев я ненавидел всеми фибрами своей души». В конечном счете, он бросил вызов всем, от Священного Синода до Распутина и царской семьи.

Илиодор заботился о нуждах верующих на нижней Волге с 1907 года, когда царь отправил его в Царицын, потому что его славянофильский популизм не переставал доставлять неприятности монастырям на севере. Более южное расположение, примыкающее к его родному Донскому региону, казалось, вполне ему подходило. Он обосновался в крепости-монастыре, построенной с помощью его паствы, численность которой, как говорят, исчислялась десятками тысяч, и нашел время для организации местных отделений реакционного Союза русского народа.

Одним из секретов его успеха были его способности оратора. Он любил выступать перед большими толпами. Было сказано, что во время его проповедей рядом с ним стоял огромный охранник, держа в одной руке знамя, а в другой размахивая пистолетом. Его девизом, как сообщалось в «Нью-Йорк Таймс», было «Мы должны шумно молиться Богу». «Таймс» считала, что это соответствует эмоциональному русскому темпераменту. «Шумно» кажется плохим переводом, но он также был известен как Великий Проклинающий.

Предполагается, что однажды он заявил: «До сих пор мы только угрожали. Отныне мы начнем стрелять. Это война не на жизнь, а на смерть. Восстаньте, православные люди! Встаньте на защиту святой веры, аристократии и русского братства. Берегитесь, евреи и русские дураки! Святая Русь идет». Такого рода демагогия привела некоторых к тому, что они увидели в нем потенциального второго Пугачева. В 1909 году он отправился в Санкт-Петербург, где Распутин договорился об интервью с царицей, которая пыталась убедить его быть менее шумным. Это не возымело особого эффекта, и после того, как он вернулся в Царицын, премьер-министр Столыпин попытался сместить его, но Распутин, предположительно, воспрепятствовал этому.

Дело дошло до того, что в конце 1910 года царь лично отправил Илиодора в монастырь в Туле. Он уехал, но через короткое время переодетый бежал обратно в Царицын, где весной 1911 года он и его последователи продержались в своем маленьком Кремле, двадцать дней сопротивляясь вооруженной осаде казаков Столыпина, после чего Распутин снова вмешался от имени Илиодора.

Местный губернатор описал верующих Илиодора как «фанатичную толпу воющих истеричных женщин и мужчин, крепких босоногих крестьян, которые потрясали кулаками и клялись убить любого, кто попытается к нему прикоснуться». Стойкость их верности отчасти объяснялась «широко распространенным убеждением», что Илиодор был незаконнорожденным братом Николая II от отца чистой русской крови. Это начинает звучать как что-то из «Монти Пайтона», но это совсем не смешно в контексте современной, не говоря уже о средневековой, российской истории.

После снятия осады царь принял Илиодора в Царском селе, в летнем дворце, и эти двое, казалось, наладили отношения. Но именно в этот момент отношения между Илиодором и Распутиным испортились. Влияние Распутина при дворе, как уже много раз говорилось, проистекало из его предполагаемой способности останавливать кровотечение у больного гемофилией царевича. Очевидно, у Илиодора возникли сомнения по этому поводу; его также оттолкнули хвастливые рассказы своего наставника о его сексуальных подвигах, особенно печально известном аспекте биографии Распутина. Было сказано, что многие из фанатичных последовательниц Илиодора были женщинами, с которыми Распутин поступил несправедливо.

Дело дошло до выяснения отношений между этими двумя воинами в рясах в декабре 1911 года, когда Распутин посетил Царицын; Илиодор рассказал ему о его личном поведении и обвинил его в отравлении царевича «вредным желтым порошком», чтобы затем иметь возможность «вылечить» его. Возможно, это было очень близко к Распутину: говорят, что в «хаосе» Миша Блаженный пытался его кастрировать. Каким-то образом ему удалось бежать и вернуться в Санкт-Петербург, где он рассказал царю о своем чудом спасшемся бегстве, и Священный Синод незамедлительно сослал Илиодора в монастырь во Владимире. В декабре 1912 года он был лишен сана.

Но Илиодору не сиделось на месте. Он вернулся на Дон в штатском и замышлял революцию. В своих совершенно недостоверных мемуарах он утверждал, что намеревался начать свою революцию в 1913 году, 6 октября, в день именин царя, взорвав бомбу в Исаакиевском соборе, где на праздновании собрались ведущие представители аристократии и Священный Синод. Что бы ни было у него на уме, это было достаточно преступно, чтобы заслужить ему в июне 1914 года тюремное заключение в Петропавловской крепости, хотя по какой-то причине он был освобожден через короткое время.

Он утверждает, что затем одобрил план одной из своих последовательниц по убийству Распутина. Зная, что его привлекут к ответственности за убийство, он бежал из страны, переодевшись женщиной. Он приземлился в Финляндии, где, по его словам, познакомился с Горьким, который «проявил ко мне теплый, братский интерес». Прожив почти два года в Норвегии, он направился в Соединенные Штаты, прибыв в Нью-Йорк в июне 1916 года, за шесть месяцев до того, как Распутин был убит известным аристократом — так что он никак не мог приписать себе заслугу в этом нелепо затянувшемся романе.

Ему также нельзя приписать падение дома Романовых в марте 1917 года, хотя его имя действительно фигурировало в событиях явно второстепенным образом. Голдер был в те дни в Петрограде и записал, как революционный оратор закончил красноречивую речь перед собранием русских солдат сообщением о том, что «отныне в России будет только один монарх, революционный пролетариат». Солдаты были озадачены: что такое «революционный пролетариат»? Они также неправильно поняли слово «монарх», услышав вместо «монах» монаха.

Поэтому они пришли к выводу, что планировалось посадить на трон монаха, и возник спор, посадят ли они монаха или нет. Одни были за, другие против. К тому времени, когда это дошло до следующего полка, вопрос заключался в том, будут ли они иметь монаха Илиодора своим командиром. Вопрос заключался уже не в том, будет ли у России царь, а в том, должен ли царь быть монахом или нет, и должен ли это быть Илиодор или кто-то другой.

Тем временем, вернувшись в Нью-Йорк, Илиодор оказался в центре еще одной неразберихи, связанной с правами на рукопись его книги о Распутине, которая была опубликована в Москве и Петрограде в 1917 году под названием «Святой черт». Две газеты на идише заявили, что владеют материалом, обе подписали с автором контракты. Однако их спор был улажен, откровенная история Илиодора о Распутине была опубликована в трехстах американских газетах. В феврале 1918 года она была переработана и опубликована как мемуары «Безумный монах России: Илиодор». Жизнь, мемуары и признания Сергея Михайловича Труфанова (Илиодора). В нем содержатся всевозможные интересные сведения об этом человеке и монахе, включая объяснение его недавнего отречения от антисемитизма:

Все, чему меня учили о евреях, было таково: еврей пьет человеческую кровь, еврей считает благочестивым поступком убийство христианина, антихрист произойдет из еврейского происхождения, еврей проклят Богом, еврей — источник всего зла в мире. Таким образом, моя ненависть к евреям была полностью основана на религиозном фанатизме. Еврея в частной жизни я не знал, и первые евреи, которых я действительно встретил, были здесь, в Америке.

Издание книги в Нью-Йорке было бы мечтой для большинства новых иммигрантов, но Илиодор не был обычным иммигрантом. С ним быстро подписал контракт режиссер Льюис Дж. Селзник, украинский еврей и отец будущего голливудского титана Дэвида О. Селзника. Так получилось, что в 1917 году Илиодор снялся в художественном фильме «Падение Романовых», премьера которого состоялась в Нью-Йорке 6 сентября.

Сценарий был основан на рукописи книги Илиодора. Его центральными персонажами были не Николай и Александра, а «Святой дьявол» Распутин и «Грешный ангел» Илиодор, которых сыграл он сам. Вступительное название гласило «Падение Романовых», сопровождаемое словами «с Илиодором». Историк кино Кевин Браунлоу говорит, что в рамках своего соглашения о съемках своего первого фильма Илиодор основал собственную кинокомпанию «Илиодор Корпорейшн». Очевидно, что когда дело доходило до саморекламы, Безумный Монах знал свое дело.

Какими бы ни были художественные достоинства фильма, его сценарий позволил Илиодору свести старые счеты: сам фильм утерян, но на сохранившейся фотографии запечатлен Грешный Ангел в полном священническом облачении, хватающий съежившегося Распутина с широко раскрытыми глазами, в то время как компания православных священников наблюдает за происходящим. Для своего времени это, возможно, было бы приятной демонстрацией на большом экране, но позже Голливуд пригласил бы Мишу Блаженного и позволил ему делать свою работу; а еще позже весь фильм был бы переписан, чтобы Мишу можно было выпустить на империю в качестве серийного кастрата.

Похоже, что рецензентам фильма не понравилась игра Илиодора в роли самого себя. Возможно, это испортило ему зарождающуюся карьеру в кино. В любом случае, ближе к концу 1917 года он вернулся в Россию, очевидно, намереваясь начать религиозное восстание против советского правительства с Троцким в роли антихриста. Однако что-то в большевиках покорило его, и вскоре он вернулся в свою крепость-монастырь, проповедуя просоветскую линию. В 1922 году он стал защитником Живой Церкви.

Американские работники гуманитарной помощи в Царицыне догнали его на Рождество 1921 года. Он сказал им, что был лучшим другом и советчиком Распутина, и со своим непоколебимым инстинктом саморекламы настоял на том, чтобы его называли «Безумным монахом». Двое американцев посетили его рождественскую службу и были глубоко впечатлены. Должно быть, она имела какую-то исключительную привлекательность, потому что длилась три часа, и вся паства все это время была на ногах, в соответствии с православной практикой. За обслуживанием последовал «действительно хороший» банкет, и, возможно, это, а также чудесное ощущение сидения за столом через три часа оставили самое неизгладимое впечатление.

Кинорежиссер АРА Флойд Трейнхэм проезжал через Царицын в начале 1922 года и снимал «Илиодор», свое первое выступление перед камерой после падения дома Романовых. Двухсерийный фильм АРА о русской миссии, который был отредактирован по материалам Трейнхэма и показан в кинотеатрах Штатов, включает эпизод с участием Илиодора, которого играет Илиодор. На нем показаны внешние снимки, на которых он запечатлен вместе со своей красавицей женой и двумя детьми. Безумный монах выглядит вполне безобидно, за исключением того факта, что он ведет себя как человек, которому не привыкать к камере, в отличие от всех других российских сюжетов Трейнхэма. Он не утратил своей мальчишеской привлекательности и не сбрил козлиную бородку и усы, хотя его волосы до плеч были острижены задолго до революции. На широком снимке он стоит среди своей паствы — никто не выглядит особенно угрожающе — вместе с несколькими жующими верблюдами прямо за монастырской стеной. В сопроводительном названии он уважительно именуется Безумным монахом, а его монастырь — Коммуной Вечного мира. Действительно, все это кажется довольно скучным по сравнению со старыми днями огня и серы.

Корник написал своему отцу, что верующие Илиодора состоят примерно из трехсот крестьян и что его монастырь полностью управляется «по коммунистическому плану» и, похоже, функционирует очень хорошо — хотя, возможно, не так уж хорошо, поскольку Илиодор «надеется когда-нибудь забрать с собой всю свою паству, отправиться в Америку и поселиться в Нью-Джерси». Так получилось, что только Илиодор и его ближайшие родственники совершили путешествие в Америку через Ригу, где он пробыл достаточно долго весной 1922 года, чтобы стать баптистом. Это не было таким уж экстраординарным событием: после революции баптисты добились значительных успехов в привлечении новообращенных на юго-востоке России.

После кратковременного задержания из-за того, что его документы были не в порядке, Илиодор 15 ноября отплыл в Нью-Йорк. «Нью-Йорк Таймс» написала: «Трудно сказать, что он будет делать; но что бы это ни было, это будет живописно и неожиданно, и на это стоит посмотреть». Собственный «Отчет о российском подразделении» АРА сообщил пытливым умам среди работников гуманитарной помощи 18 марта 1923 года: «Илиодор, «Безумный монах» из России, объявил о своем намерении стать гражданином США».

Историк Браунлоу говорит, что Илиодор регулярно проповедовал в Русской баптистской церкви в Нью-Йорке. Но не для грешного ангела «Спокойная церковная жизнь»: он был ежедневным посетителем офиса окружного прокурора города, добиваясь возмещения ущерба против некоего Эла Гилберта и компании Sunrise Picture Company за невыполнение контракта на его главную роль в кинофильме «Пять дней в аду».

ГЛАВА 40. ОПАСНЫЕ ЛЮДИ В РОССИИ

Репутация АРА в Советской России оказалась под наибольшей угрозой в результате инцидента, произошедшего в декабре 1922 года, когда советские таможенники перехватили почтовую посылку АРА. Несколько гуманитарных работников были пойманы за использованием своих привилегий курьеров для контрабанды из страны сокровищ, которые они накапливали по ценам голода — бриллиантов, предметов искусства, старинных ковров, мехов и так далее — в дополнение к политически значимой корреспонденции и другим документам. Эпизод разоблачил по крайней мере одного работника по оказанию помощи голодающим как истового поклонника маммоны.

Это был лишь самый скандальный из нескольких так называемых пограничных инцидентов, в которых участвовали лучшие и худшие представители АРА. Первым американцем, столкнувшимся с неприятностями, был тот самый негодяй-питчер и самопровозглашенный солдат удачи Чарли Вейл, который отправился на войну с эскадрильей Лафайет, прежде чем присоединиться к Американскому летному корпусу. Какую бы славу он ни завоевал как летчик-истребитель, в своей личной жизни ему удалось приобрести репутацию «летчика высокого полета», что означает, что он всегда стремился провернуть какой-нибудь трюк — как 17 ноября 1918 года, во время празднования Дня Эльзас-Лотарингии в Париже, когда, пролетая в составе эскадрильи над Елисейскими полями, он провел свой самолет через Триумфальную арку. Так он утверждает.

Во время и после мирных переговоров он работал в американском посольстве в Париже воздушным курьером между Парижем, Берлином и Варшавой. Затем он отправился на поиски дальнейших приключений. Он утверждает, что присоединился к эскадрилье Пуласки во время русско-польской войны 1920 года, но в его автобиографии говорится в основном о пьянстве, прелюбодеянии, курении гашиша, гастролях по южной Франции с джаз-бэндом и трате значительных сумм чужих денег.

В своем письме-заявлении АРА Вейл подытожил мотивацию, побудившую его присоединиться к миссии: «В течение некоторого времени у меня было желание поехать в Россию, как только она откроется, и теперь представился шанс». Он был настолько прямолинеен: никаких фраз в духе Гувера о служении человечеству, никаких рассуждений о привлекательности миссии, выполняемой Гувером. Это было великое приключение, и он хотел поучаствовать в нем. Независимо от того, произносил ли он соответствующие слова во время интервью в лондонской штаб-квартире, Митчелл решил подписать с ним контракт. «Сразу же, — написал Вейл, — я стал одним из парней».

Было решено назначить Вейла курьером поезда Рига-Москва, задание, которое, должно быть, оставило у него немного свободного времени в Москве, потому что, по его словам, у него появились друзья среди американских корреспондентов: «Они брали меня на свои интервью с большими бандитами». Одним из них был Троцкий, с которым, как утверждает Вейл, он встречался несколько раз, — честь, которой не удостаивался ни один другой сотрудник АРА, да и вообще никто из друзей-репортеров Вейла. Начальник штаба Октябрьской революции не мог усидеть на месте; он «всегда шипел, как хлопушка, и дергался, как будто у него в штанах были муравьи; он был готов сражаться со всем проклятым миром в любую секунду и уничтожил бы капиталистические нации одним взрывом угроз и красноречия».

Известно, что Сталин не давал интервью иностранным гостям; тем не менее, предполагается, что он сел за «Вуаль», произведя на него впечатление «жесткого мужчины, просто от природы жесткого в словах и действиях; он был смуглым, высокомерным, интригующим, во многом таким, каким я представляю чикагского боевика». Конечно, в 1921 году Вейл понятия не имел, кто такой Сталин, но когда он писал свои корыстные мемуары в начале 1930-х, идея личной встречи с будущим Великим диктатором была слишком хороша, чтобы отказаться.

Он даже пытался создать впечатление, что общался с интеллигентной толпой: «На вечеринках мы встречали Максима Горького, чьи убеждения не казались искренними, потому что он постоянно их переигрывал».

Каким-то образом во время всего этого ему удавалось находить время для выполнения своих курьерских обязанностей, совершая несколько поездок туда и обратно через границу, пока в конце сентября Fink не получил линию Рига-Москва, а Veil была задействована для открытия маршрута Москва-Петроград-Ревель. От идеи отказались после ее почти катастрофического первого запуска.

Вспоминая эпизод из своей автобиографии, Вейл готовит почву для высокой драмы, говоря, что в последний момент перед своим отъездом из Москвы Хаскелл вручил ему два запечатанных конверта с инструкциями охранять их ценой своей жизни. Ничто в документации не подтверждает это, хотя вполне возможно, что Хаскелл действительно произнес такие слова, не предполагая, что они передадут серьезность, подразумеваемую в их буквальном значении, как часто говорят люди.

Вейл вылетел из Москвы, и в 10:30 вечера 2 октября его поезд прибыл в Ямбург на российско-эстонской границе. Он путешествовал в компании репортера Chicago Tribune Ларри Ру, который, возможно, был болен — Вейл сказал, что у него были проблемы с желудком и мочевым пузырем, а также инфекция в ноге.

То, что произошло в Ямбурге в тот вечер, является предметом противоречивых свидетельств. Из трех версий событий, двух от Вейла и еще одной от советских таможенников, советская почти наверняка ближе всего к правде, хотя рассказ в мемуарах Вейла безоговорочно выигрывает в жанре боевика и приключений, когда рассказчик в одиночку расправляется с таможенным агентом и горсткой пограничников. Неприятности начались, когда эти чиновники схватили его чемодан и почтовую сумку АРА и начали рыться в них:

Они обнаружили Маузер, полицейский револьвер, который дал мне капитан Миллер в Риге. Это был один из пары, а второй я продал, но русские этого не знали и быстро взглянули на меня. Я сунул руку в карман пальто, схватил трубку. Они увидели выпуклость и поднялись с моего чемодана. Они медленно приближались ко мне, и я попятился к стене. Один из них внезапно схватил меня, и я снова пнул. С воплем удивления он согнулся пополам. Я выдернул руку из кармана и швырнул банку табака в факел, который находился прямо над моей головой. Темноту встретили ревом; тупоголовые русские нащупали меня, но я уже схватил чемодан и то немногое, что в нем оставалось, и нырнул к двери, оставив позади себя воющую толпу, каждый из которых ожидал, что сосед выстрелит.

Затем толпа погналась за ним. Он схватил пистолет ничего не подозревающего солдата и использовал его, чтобы сдержать преследователей, пока запирался в своем купе. Солдаты забарабанили в дверь, и чей-то голос объявил, что поезд не отправится, пока он не подвергнется обыску. В этот момент он вспомнил о двух конвертах и инструкциях Хаскелла. Быстро соображая, он открыл дверь и быстро втащил кондуктора внутрь, снова заперев за ними дверь. Приставив пистолет к своему заложнику, он сказал ему: «Поезд поедет дальше, или я убью тебя! Отдавайте приказ!» Поезд пересек границу, преследуемый Советами, и когда он снова остановился, советские и эстонские пограничники столкнулись друг с другом «в настоящем комедийном стиле: советы бежали по рельсам, а эстонцы следовали за ними, выкрикивая проклятия, но ничего более серьезного».

Вейл говорит, что, хотя он и Ру потеряли некоторые личные вещи, они получили два конверта Хаскелла, которые, как они теперь поняли, и были причиной всего этого нежелательного внимания. Они пытались угадать их содержание: «Вероятно, секретный код, признания Ленина или планы царского заговора». Вероятно, нет.

У советских пограничников были совершенно другие воспоминания об инциденте в Вуали. Таможня Ямбурга опубликовала «Обвинительный акт» от 3 октября, в котором обвинила Вейла в том, что он находился «в состоянии алкогольного опьянения» и сопротивлялся досмотру своего багажа. Через некоторое время он смягчился, и охранники занялись своими делами, обнаружив несколько бутылок алкоголя и Маузер с двадцатью патронами, на которые у Вейла не было разрешения на вывоз за пределы советской границы, поэтому они были конфискованы. У него также было шестнадцать частных писем без печати; они были отправлены военной цензуре. При этом гражданин Вейл, как утверждается, бросил свои документы и удостоверение личности на стол и «демонстративно покинул таможню». Эти документы были переданы в Москву вместе с обвинительным заключением. В отдельном письме сотрудник таможни утверждал, что досмотр его незапечатанного багажа был проведен очень вежливо, но что это было грубо, потому что «Вейл был пьян».

Собственный отчет Вейла о своих неприятностях, написанный в Москве и датированный 9 октября, содержит мало мелодраматичности мемуарной версии. Здесь он рассказывает Хаскеллу, что до того, как начались неприятности, они с Ру собирались провести мирный вечер: «ни один из нас не чувствовал склонности к употреблению каких-либо стимуляторов, но были довольны сном». Но этому не суждено было сбыться, так как прибыли таможенники и чекисты и начали переворачивать все вверх дном. В этом случае документы, которые защищает Вейл, представляют собой просто «пачку армейских документов, которые я носил с собой и в которые были завернуты некоторые туалетные принадлежности». Вот и все о кодексах, признаниях и заговорах. «Я все время держал одну руку в кармане, на банке с табаком, с помощью которой я мог потушить свет на случай, если начнутся неприятности». Кажется, только в своей автобиографии он позволил ей полететь.

Вейл предположил, что все это дело было «преднамеренным и тщательно спланированным». Ру был так зол из-за случившегося, что ничего нельзя было сделать, чтобы помешать ему опубликовать сенсационную статью об этом в своей газете. По мере того, как Вейл продолжал, он начал слишком сильно протестовать: «Ни мистер Ру, ни я не употребляли чрезмерно много алкоголя, поскольку мистер Ру был очень болен, и я был занят, помогая ему с помощью согревающих компрессов».

На данный момент Вейл пережил инцидент, и советское правительство принесло извинения, но, должно быть, над этим делом нависла туча, потому что он был освобожден от своих обязанностей курьера и отправлен в зону голода — «сослан в степи», как он выразился. Там, в Саратовском округе, у Вейла было много новых приключений, реальных и воображаемых, но его дни как «одного из мальчиков» теперь были сочтены.

В конце октября в лондонской штаб-квартире стало известно, что во время своего пребывания в Англии Вейл продал самолет Российскому Красному Кресту. У АРА были строгие правила, запрещающие своим сотрудникам по оказанию помощи получать выгоду от благотворительной организации, действующей в той же стране, в которой они работали. Лондон проинформировал Хаскелла о ситуации, но к тому времени, когда в середине ноября до него дошли слухи, кто-то уже решил, что Veil — ходячая бомба замедленного действия. Он написал в ответе: «Что касается самого Вейла, я придерживаюсь твердого мнения, что было бы хорошо, если бы вы отозвали его в Лондон и отпустили, или перевели в другое место, поскольку, по моему мнению, он опасный человек в России». Фактически, написал полковник, его скорейшее освобождение «во многом прояснило бы атмосферу в России».

Каким-то образом стало известно о Вейле — возможно, это было из-за его поведения в Саратове, но более вероятно, это было результатом новой информации или передумывания по поводу эпизода в Ямбурге. В последнюю неделю ноября его освободили от дальнейших обязанностей в Саратове и приказали немедленно следовать в Москву со всем его багажом. Как он позже вспоминал, оказавшись в штаб-квартире, Лонерган дал ему неразбавленный наркотик:

Ты по-прежнему чертовски неправ в том, что произошло в Ямбургском бардаке. Если бы тебя убили, как и должно было быть, у нас были бы серьезные международные проблемы. Вы прекрасно знаете приказ Гувера: «Держитесь подальше от неприятностей!» Вы не подчинились им в качестве курьера; более того, хотя вы отлично справились с работой в своем округе, вы продолжали разжигать вражду против местных властей. Для твоего же блага тебе лучше убираться отсюда как можно быстрее.

Все это звучит довольно эгоистично. Решение о снятии вуали с миссии вполне могло быть принято в штаб-квартире в Нью-Йорке в ответ на нежелательную огласку, которую Рут, похоже, придал инциденту в Ямбурге в «Трибюн», как он и угрожал сделать. Это объяснило бы суть и тон заявления главы АРА по связям с общественностью Джорджа Барра Бейкера по этому поводу: «Инцидент с «курьером» никогда бы не произошел, если бы бутылка на бедре и что-то в животе не заставили этих джентльменов почувствовать, что они родились суверенами в Америке и забрали свои экстерриториальные права и привилегии с собой в Россию».

Были вещи, которые они также увезли с собой из России, потому что Бейкер пропустил третий этап триады: что-то попало в руку. Финк сопровождал Вейла, когда тот в последний раз направлялся из Москвы в Ригу. «Совершенно очевидно, что Финк не мог знать, что мой багаж состоял в основном из драгоценностей, соболей, мехов белой и чернобурки, двух бухарских ковров и множества других предметов, которые могли бы послужить для финансирования небольшой турецкой экспедиции, которую я уже задумал. Это была не добыча, а тщательно собранное сокровище, отобранное с помощью и экспертными советами газетчиков и их переводчиков».

На самом деле Финк предположил бы не меньшее. Американские сотрудники по оказанию гуманитарной помощи и корреспонденты, которых он сопровождал за пределами России в течение предыдущих двух месяцев, хвастались перед ним своим сокровищем и рассчитывали, что он поможет обеспечить его безопасную доставку в Ригу.

Люди из АРА прибыли в Россию и обнаружили, что трофеи Революции доступны им по смехотворно низким ценам, что делает массовые покупки непреодолимыми. Искушению добавлял тот факт, что работникам по оказанию помощи платили относительно хорошо, и у них практически не было личных расходов во время работы. Их заработная плата определялась в соответствии со шкалой, при этом наиболее квалифицированный персонал получал самую высокую заработную плату в размере 200 долларов в месяц плюс 6 долларов в день в качестве суточных. В течение первого года работы миссии Лондон вел личные счета американского персонала, зарплата большинства из которых переводилась непосредственно на банковский счет или передавалась родственникам в Соединенных Штатах. Заработная плата могла выплачиваться в Москве, но только с одобрения Лондона. Счета на прожиточный минимум велись в Москве и выписывались в рублях. В Советской России 1921 года было трудно тратить до 6 долларов в день на основные нужды, особенно для тех, кто помогал в районах.

Итак, у американцев были финансовые средства для приобретения ценностей, которые были спрятаны в течение предыдущих четырех лет. С введением НЭПа некоторые из этих изделий — кружева и украшения, меха и так далее — можно было купить открыто на рынках, хотя многое по-прежнему продавалось в частном порядке, особенно изделия исключительной ценности. Американцы использовали оба маршрута, хотя их крупнейшие покупки были результатом личных связей, поскольку к ним часто обращались мелкие и крупные спекулянты. Заключенные ими сделки заставили их сердца учащенно биться, и они не смогли удержаться, чтобы не рассказать друзьям и родственникам дома о своих приобретениях.

Достаточно скоро данные о масштабах этой деятельности вызвали тревогу в штаб-квартирах в Нью-Йорке и Лондоне. Рикард из Нью-Йорка написал Брауну в Лондон 28 ноября 1921 года, что в частной переписке, отправленной в Штаты персоналом в России, получателями которой были сотрудники дома 42 по Бродвею, указано, что «эти люди покупают меха, бриллианты и другие вещи, очевидно, с мыслью, что они лично получат прибыль от этих инвестиций». Браун ответил 16 декабря:

«Это уже привлекло наше внимание благодаря различным слухам, и Куинн, который только сегодня прибыл из Варшавы, говорит мне, что московские газеты «Известия» и «Правда», которые прибыли в Варшаву перед его отъездом, опубликовали статьи того же содержания, намекающие на то, что мы были больше заинтересованы в приобретении ценностей, чем в кормлении младенцев».

Куинн в то время все еще возглавлял польскую миссию, поэтому с Москвой еще не связывались по поводу этой проблемы. 19 декабря Браун передал Хаскеллу суть письма Рикарда и указал, что лондонский персонал слышал «определенные отголоски» этого письма, и действительно, континентальная пресса ссылалась на крупномасштабные закупки персонала российского подразделения: «Все это наносит или может нанести большой ущерб организации». Браун призвал мужчин ограничиваться «разумными личными требованиями»: необходимой одеждой, безделушкой для личного пользования, «мехом для непосредственного использования в собственной семье» — все это прекрасно, но «охота за выгодными сделками в целом с идеей личной выгоды невыносима для АРА и должна строго пресекаться». Он добавил постскриптум: «В слухах упоминается Максуини. Правда это или нет, у меня нет возможности узнать».

На следующий день Браун узнал о тревожном сообщении Флита, который прибыл в Лондон после увольнения из российской миссии в результате своей почти смертельной встречи с волжскими бандитами. Похоже, что по пути через Москву Флит получил нагоняй. Он узнал, что в Москве есть несколько человек из АРА, которые собирают большие запасы ковров, мехов, предметов искусства и бриллиантов, которые они планируют вывезти из России. Он назвал Максуини и Телфорда ключевыми фигурами. Это было последнее упоминание имени Максуини в связи с этим бизнесом; с другой стороны, майор Чарльз Телфорд, начальник финансового отдела и бухгалтерии, оказался на мели.

Первым, кто откликнулся в связи с этими делами, был помощник Телфорда Адольф Торди. Это произошло в феврале 1922 года, когда Митчелл приезжал в Москву из Лондона. Он написал Брауну, что Торди оказался «неудачником»; у него «постоянно возникали трудности со своими счетами, хотя сейчас он действует только как кассир», казалось, «совершенно неспособным оставить биржу в покое» и «постоянно заключал сделки для посторонних». В результате они пересчитали наличные деньги в московском подразделении впервые с момента открытия миссии и обнаружили недостачу в размере 520 миллионов рублей, около 660 долларов: «Полковник был в ярости, но ему никогда не приходило в голову пересчитывать их раньше».

Торди родился в Богемии в 1875 году и по профессии был банкиром. Во время войны он служил в военной разведке США, прежде чем перейти в АРА в Париже — естественно, в финансовый и бухгалтерский отдел, — а затем перевелся в Москву. Именно Эйдук донес на Торди, предъявив Хаскеллу доказательства того, что кассир АРА был связан с группой русских, которые украли алкогольные напитки со склада. Хаскелл сказал о Торди: «Он показался мне убежденным ростовщиком, или менялой, или каким-то животным, и я не мог выбросить эти идеи из головы. В любом случае, у Советов «есть товар» при нем».

Когда Торди сказали, что его отпускают, он, казалось, сорвался. Он был груб со своими начальниками. Он обвинил Хаскелла в заговоре с целью убить его в поезде на выезде из Москвы. «Я действительно верю, что бедный старик сходит с ума», — написал полковник. Торди обратился в ЧК и сделал заявление против Кэрролла, Берленда и Телфорда, обвинив их в спекуляции деньгами и товарами.

Почти наверняка Торди был не единственным человеком из АРА, который передал информацию в ЧК. В файлах АРА есть копия «строго секретной» телеграммы, датированной 10 мая, подписанной помощником Эйдука Володиным и адресованной ГПУ: «Согласно информации, полученной нами от руководителей Американской администрации помощи в России, члены этой администрации: Буман, Додж и Берланд спекулируют здесь, в Москве. Мы просим вас принять это к сведению и принять соответствующие меры. С наилучшими пожеланиями от коммунистов».

Оскар Буман был гражданином Латвии, который работал под началом Хаскелла в Закавказской миссии, служил в финансовом департаменте и последовал за ним в Россию.

Что касается Доджа, то еще в марте ходили слухи о его сделке, достаточно, чтобы губернатор. Гудрич сказал ему, что он находится под подозрением как спекулянт и должен быть осторожен, иначе его выпустят из АРА — и то же самое касалось Телфорда, если он не сократит выпивку. Митчелл с удовлетворением написал Брауну, что Додж и Телфорд были «парой ужасно напуганных молодых людей».

Это было лишь первое из нескольких незамеченных предупреждений, сделанных капитану Эрлу Дж. Доджу, человеку, который должен был стать центральной фигурой назревающего скандала. В несколько обязанностей Доджа входила проверка индивидуальных счетов американского персонала и наведение порядка в «Голубом доме». Но после выполнения задания о нем вспоминали только в контексте эпитета, напечатанного в информационном бюллетене АРА для выпускников: «Бриллианты Доджа».

Додж родом из Дариена, штат Висконсин. Его профессиональный опыт до Первой мировой войны был в основном связан с рекламой и страхованием жизни. Он начал свою карьеру в армии в Миссуле, штат Монтана, где был зачислен рядовым и получил в командование армейскую столовую — на этой должности он, по-видимому, либо изучил, либо усовершенствовал некоторые креативные методы ведения бухгалтерского учета, которые применил в Москве. Во время войны он участвовал в боевых действиях во Франции, затем служил в Германии в Оккупационной армии, пока не присоединился к миссии Хаскелла в Закавказье. Там он работал финансовым директором, а Буман — его помощником. Впоследствии его вызвали для проверки итоговой отчетности в штаб-квартирах АРА в Константинополе и Париже, прежде чем перевести в нью-йоркский офис. Хаскелл специально запросил свои услуги для российской миссии у Военного министерства.

Грозовые тучи сгущались над Доджем задолго до того, как шторм действительно разразился. В июле 1922 года появились явные признаки неприятностей, когда он отправил из России десять старинных ковров и соболиную накидку из тридцати двух шкурок, которые, как говорили, были подарком для его невесты. Более тревожным было то, что он выдал эти предметы за официальный багаж и воспользовался услугами курьера АРА. Сотрудники музейного отдела научного отдела Народного комиссариата просвещения заявили, что ковры представляют «большую антикварную ценность», но что ввиду исключительных услуг, оказанных АРА в России, будет сделано исключение и разрешено вывезти их из страны. Чиновников заставили поверить, что ковры были разосланы Хаскелл под официальной эгидой АРА.

Куинн, сейчас временно стоящий у руля в Москве, был удивлен, когда ему сообщили об этом, но он не предпринял никаких действий против Доджа, потому что Хаскелла не было в стране, а Додж был человеком Хаскелла. Однако он сообщил Ландеру, что отправка была полностью делом рук Доджа.

В августе пришло еще одно предупреждение, на этот раз из Лондона. Митчелл написал Куинну, что случаи с некоторыми мужчинами из АРА «заставляют задуматься». Одним из них был Додж, чье обращение как со своими, так и с деньгами российского подразделения вызывало беспокойство: его бухгалтерская книга была «слишком «активной» для человека, который не думает ни о чем, кроме нашей работы»; двое из трех мужчин, выезжавших из России, рассказывали о его сделках с мехами и бриллиантами; он делал многочисленные денежные переводы со счетов других работников гуманитарной помощи; и, что еще более тревожно, в мае он снял 900 долларов в качестве аванса. Телфорд, его начальник, должен быть проинформирован об этой деятельности и положить ей конец. Другие упомянутые случаи касались Морриса, Баррета, Бернетта, Мусы, Боудена, Клемента, Кокрейна, Спратта и Томпсона. Митчелл счел поведение этих людей, в частности Доджа, «тревожным».

Куинн ответил, что, хотя для Доджа было немного необычно выступать в качестве частного банкира для остальной части организации, «технически» он был чист. В очередной раз Хаскелла не было в стране, и в очередной раз Куинн счел за лучшее дождаться его возвращения.

Вскоре после того, как полковник вернулся в Москву в следующем месяце, он получил письмо от Брауна, в котором напоминалось, что «вы всегда испытывали некоторые легкие опасения относительно Доджа», и прилагалась копия анонимного письма от 31 августа, полученного в Лондоне несколькими днями ранее и написанного сотрудником АРА в Москве. Автор хотел привлечь внимание лондонских начальников к «позорному разврату, который свирепствует в Финансовом отделе этого управления», к «пагубным преступлениям» Доджа и Бумана и к «ужасному позору» их «преступных спекуляций». Он утверждал, что двое американцев передавали десятки миллиардов рублей профессиональным спекулянтам для ведения их собственного частного бизнеса: московских спекулянтов заставляли платить высокие проценты, которые шли на покупку ковров и бриллиантов, которые затем отправлялись в Ригу. Ни для кого не было секретом, что «Додж» уже отправил не менее двадцати ковров по высокой цене, а также множество драгоценных камней и мехов. Спекуляция иностранной валютой, особая специальность Бумана, проводилась в больших масштабах. Более того, эти же двое мужчин принимали участие в «непрерывных попойках», о которых «говорил весь город».

Анонимный обвинитель предложил провести проверку в середине месяца, когда между спекулянтами были распределены десятки миллиардов рублей. Браун, опасаясь «вспышки гнева в прессе», посоветовал Хаскеллу опечатать сейф с наличными и бухгалтерскими книгами, провести полное расследование и пересчитать наличные.

Утром 21 сентября — на следующий день после того, как он получил это сообщение, но уже перевалило за середину месяца — Хаскелл действовал по рекомендации Брауна. Он обнаружил, что все в порядке, и в тот же день сообщил Брауну об этом письмом. Додж и Буман оба были «абсолютно надежными, хотя это правда, что у Доджа есть некоторые личные качества, которые не особенно нравятся или вдохновляют». Обвинение в отношении ковров и бриллиантов было значительно преувеличено. То, что касалось спекуляций, было «абсолютно нелепым», поскольку в Москве не проводилось никаких операций с иностранной валютой; кроме того, «Додж даже не отдаст две десятидолларовые купюры за двадцатку».

Что касается запоев, Хаскелл отклонил обвинение как «нелепое». Фактически, весь набор обвинений был «чистой воды чушью и измышлением какого-то недовольного человека, который является трусом». Додж был «абсолютно в порядке». Пройдет два месяца, и полковнику придется смириться с этими словами.

Нет сомнений в том, что Москва была местом наиболее крупной закупочной и спекулятивной деятельности с участием персонала АРА, но американцы в округах также были заняты этим. Однако до декабрьской катастрофы из-за этого пострадал только один сотрудник АРА: в Одессе Артур Гилл был пойман на спекуляции серебром и освобожден в сентябре 1922 года.

То есть существует только один четко задокументированный случай. Дюранти рассказывает историю кормильца младенцев на Волге, «южанина из хорошей семьи», который был рад обнаружить, что тамошние менялы принимают двадцатидолларовые банкноты Конфедерации, которые он носил с собой, чтобы напомнить себе о славных днях Юга. Дюранти говорит, что молодой человек пришел в такой энтузиазм, что телеграфировал домой через московскую штаб-квартиру с просьбой прислать ему старый сундук с банкнотами Конфедерации, который лежит на чердаке. Когда его телеграмма была прочитана начальством, его вызвали в Москву, уволили и приказали возместить убытки спекулянтам, которых он обманул. «Для него это было жестоким отголоском пушек Гранта и Шермана и последней несправедливостью по отношению к Югу».

Большая часть того, что происходило в районах, было простой закупкой. По слухам, в Казани были лучшие меха. Чайлдс написал своей матери 16 октября 1921 года: «Тебе не нужно беспокоиться о том, что я привезу тебе много мехов. Просто напишите мне, чего конкретно вы хотите, и у вас будет полный багажник всего за бесценок». В мемуарах он вспоминал, как купил шубу за 35 долларов и позже обнаружил, что подкладка была из чернобурки. Он снял его и сшил куртку для своей матери, которую берлинский меховщик оценил в 1500 долларов. На момент покупки в Петрограде его будущая жена Джорджина обменивала соболиную накидку на фунт сливочного масла.

Уфа открывала иные перспективы, которые Келли описал в январе 1922 года: «Наши покупательские инстинкты подогреваются рассказами о необычных металлических изделиях, которые можно найти в Златоусте и других пунктах, расположенных недалеко от горнодобывающих центров Урала». «Златоуст» означает «золотой рот», но здесь реальность не оправдала обещаний, по крайней мере, если судить по сдержанному тону последующей корреспонденции Келли: «Уведомляю всех заинтересованных лиц, что я не беру заказов на закупки в России. У меня всего два маленьких чемодана, ни один из которых я не могу унести в кармане. Мои шансы благополучно вывезти их из России примерно равны. Мне не хотелось бы терять многие безделушки, которые я купил, но я отношусь к ним стоически».

В июне 1922 года, ближе к концу своего срока службы, он говорит, что потратил чуть меньше двухсот долларов на покупку «моей коллекции барахла». Он не раскрывает, что за хлам он приобрел; единственное указание содержится в письме, которое он написал в марте, в котором говорится о покупке «японской вазы из резной стали и полоски китайской шелковой вышивки ручной работы. Эти два не стоили и доллара. Башкирия — страна полотенец для 8 футов, и я захожу туда с ненасытным аппетитом».

Эти башкирские полотенца встречаются в различных местах документации, и не только в письмах уфимских американцев. Непревзойденным коллекционером был знаменитый Гарольд Блэнди, который собирал их десятками, прежде чем отправиться в the Great Beyond. Эльперин говорит, что незадачливого Блэнди не пускали в Уфу и держали в дороге «в надежде, что он не разобьет слишком много стекла». В города, которые он намеревался посетить, он заранее сообщит о своем приезде и распорядится, чтобы по этому случаю были организованы встречи местных чиновников и комитетов АРА. По словам его коллег из АРА, он мало что понял об операции по оказанию помощи, так как никогда не читал инструкций, выданных местным инспекторам. «Его переводчик сообщил бы об этом местным сотрудникам АРА и посоветовал бы им подарить Бланди несколько башкирских полотенец, чтобы он написал о них хороший отчет. Когда Бланди в конце концов вернулся в Уфу, у него было более 200 башкирских полотенец».

Именно во время одного из таких туров, в мае 1922 года, он подхватил тиф, который убил его. В Стерлитамаке он тяжело заболел, и еще до того, как его состояние было диагностировано, чувствуя, что конец близок, он составил последнюю волю и завещание в форме письма «Моей дорогой, нежной маме». Разобравшись с оформлением своего полиса страхования жизни на 5000 долларов, он приступает к самому важному вопросу: распределению двухсот башкирских полотенец. Один должен быть направлен Гуверу, один Хардингу, еще один госсекретарю Хьюзу и по одному в каждый из сорока восьми штатов Союза. Он описывает их как подарки, полученные в знак признательности за то, что он рисковал своей жизнью в зоне массового голода. «Я не чувствую, что заслуживаю всех этих подарков, с другой стороны, я всего лишь выполнял свой долг. Американский народ дал деньги, и они должны получить эти прекрасные подарки башкирского народа».

Затем он просматривает список других предметов, включая картину, изображающую встречу двух слепых, три ковра, соболиные шубы для своей матери, кружева для свояченицы, серебряный пояс и серебряный обеденный сервиз. Очевидно, из-за лихорадочного состояния он забыл, что все еще должен Митчеллу сорок пять фунтов стерлингов за то, что тот спас его из лап лондонских кредиторов.

Миссис Блэнди исполнила предсмертное желание своего сына относительно башкирских полотенец, отправив по одному каждому губернатору каждого штата, жест, который в октябре 1922 года вызвал заголовки местной прессы, такие как в журнале The Springfield, Illinois:

ГУБЕРНАТОР СМОЛЛ ПОЛУЧАЕТ БОЛЬШОЕ РУССКОЕ ПОЛОТЕНЦЕ

Сообщалось, что губернатор Иллинойса получил русское «банное полотенце»: «Полотенце имеет 8 футов в длину и 16 дюймов в ширину. Оно из коричневого льна с тяжелой каймой красного цвета, кайма обработана вручную. Полотенце было изготовлено крестьянами в России».

Подарок губернатору Вирджинии Тринкла был описан как «размером примерно со среднее американское банное полотенце». Губернатор штата Мэн Бакстер решил, что лучшее место для его полотенца — в государственном музее в Огасте, где, как сообщалось, куратор Томас А. Джеймс «разместил пожертвование на видном месте в музее», предположительно имея в виду за пределами туалета.

Если бы больше американских гуманитарных работников ограничили свои покупки безобидными сувенирами, такими как башкирские полотенца, среди российской общественности было бы гораздо меньше недовольства по поводу разграбления АРА. Анна Луиза Стронг, хотя ее и следует считать враждебно настроенным свидетелем, была относительно сдержанна, когда рассматривала покупательские привычки сотрудников службы помощи:

Я знала среди них людей, которые покупали по бриллианту в неделю на свою зарплату. Их доход в долларах позволил им купить по голодным ценам большое количество ювелирных изделий, золотых безделушек, картин и художественных ценностей, которые их дипломатический иммунитет позволил им вывезти из страны. Я не одобряла эти действия, но я не хотела относить к ним всю Администрацию помощи, даже когда хорошо информированный российский коммунист сказал мне: «Возникает вопрос, не являются ли миллионы награбленного, которые они вывозят из страны, чем-то большим, чем их помощь».

Какими бы ни были масштабы этой «добычи», этого было достаточно, чтобы позволить советским властям привести убедительные доводы — чего они не смогли сделать для обвинения в том, что АРА была организацией коммерческих шпионов и передовых людей, — что отдельные работники гуманитарной помощи в глубине души были простыми поклонниками маммоны. Все, что было нужно, — это подходящий момент для обнародования доказательств; этот момент представился в виде инцидента с «курьером» в декабре 1922 года, который Стронг метко охарактеризовала как попытку показать русскому народу «волка капитализма под овечьей шкурой милосердия».

Позже будет сказано, что Советы ждали нанесения удара до тех пор, пока на второй год миссии американская помощь больше не стала необходимой. Но это лишь частично объясняет выбор времени, которое больше зависело от конкретных обстоятельств. И уже имел место пограничный инцидент с участием американской «добычи» в феврале 1922 года, на критическом этапе миссии.

Этот предыдущий эпизод произошел в приграничном городе Себеш, на линии Москва-Рига, и в нем участвовали двое спасателей с солидной репутацией, Дональд Реншоу и Джесси Макэлрой, которые собирались в отпуск. Они, вероятно, проехали бы без затруднений, если бы не тот факт, что путешествовали в компании третьего американца, Ариэля Варджеса, кинорежиссера из Международной корпорации кинохроники и одного из знакомых Вейла корреспондентов по поиску сокровищ. Варджес, который навсегда покидал Россию, почти наверняка был предполагаемой целью рейда, хотя пограничники обошлись со всеми тремя американцами с одинаковым пренебрежением.

У Реншоу был мандат курьера АРА, и когда начались неприятности, он предъявил его как пропуск, который таможенники проигнорировали. Они схватили почтовую сумку АРА, срезали печать и попытались открыть сумку, но у Реншоу был ключ, и он отказался отдать его. Затем сумку вынесли из купе, но Реншоу схватил ее и занес обратно, после чего ее снова изъяли и увезли.

Возможно, имея в виду инцидент с Вуалью, Реншоу и Макэлрой позже написали в верхней части своего отчета: «Мы рады заявить, что в течение всего инцидента мы не использовали ненормативную лексику. Мы также не вели себя так, чтобы проявить неуважение к государственным чиновникам». Однако поведение этих должностных лиц было «наглым и оскорбительным, и создавалось впечатление, что предпринималась преднамеренная попытка унизить нас».

Поезд был задержан на день, пока таможенные органы не вернули почтовый пакет, который не был вскрыт, но теперь имел советскую печать, и пассажирам разрешили проследовать дальше, но за вычетом определенного личного имущества, которое было конфисковано.

Все трое американцев отправили заявления по этому делу Хаскеллу из Риги в феврале этого года. Реншоу заявил, что таможенники изъяли у него два серебряных кубка с эмалью, купленных за миллион рублей каждый — около шести долларов на момент покупки, — которые он намеревался отправить своему отцу в качестве сувенира. Он говорит, что не пытался спрятать их в своем багаже, и все же, написал он, «теперь меня обвиняют в попытке контрабанды».

Главной потерей Макэлроя стала меховая накидка, предназначавшаяся для его жены, и автоматический Браунинг, который он привез с собой в Россию. Он звучит более расстроенным, чем Реншоу: «Я уверен, что не хочу, чтобы меня в другой раз унижали и обращались со мной как с евреем-контрабандистом, и поэтому был бы рад получить гарантии, что подобные инциденты больше не повторятся».

Варджес — это совершенно другая история. Он приехал в Россию с командой пионеров АРА под руководством Фила Кэрролла, так что он пробыл там достаточно долго, чтобы собрать довольно много вещей — и в Москве ходили слухи, что он действительно это сделал. В своих показаниях он добавляет журналистской остроты к довольно невыразительному описанию инцидента Реншоу, называя его «Задержанием». Он процитировал слова сотрудника ЧК, сказанные Реншоу: «Нам нужны вы и ваша добыча». Обыск был унизительным, поскольку проводился в «открытом ДИПЛОМАТИЧЕСКОМ вагоне» на глазах у всех пассажиров и толпы на платформе вокзала. Он похвалил Реншоу за его «самый благородный бой», проведенный «без использования оскорбительных выражений». Теперь, «что касается моих личных покупок, я прошу вас сообщить, что все они были для моего личного пользования, а меха — для моей матери. Меха были приобретены в Советском меховом магазине. Однако, поскольку я пробыл в России шесть месяцев и жил в одной квартире с мистером Дюранти, я, естественно, приобрел запас бри-а-бри». Здесь он намекал на хорошо известные привычки Дюранти в этом роде, как будто связь с Дюранти следует рассматривать как смягчающее обстоятельство.

Понимая, что это не обеспечит ему достаточного прикрытия, он применил несколько едва завуалированных угроз. Он всегда был дружелюбен к советскому правительству, писал он, и, что касается АРА, он «всегда продвигал американскую пропаганду». Хотя он уже отправил домой статью в «Курьере», поскольку она в любом случае должна была просочиться, он мог вызвать гораздо больший взрыв, если не получит удовлетворения:

Я был здесь, в Советском Бюро, рассказал об инциденте и попросил, чтобы они связались с Москвой и гарантировали мою собственность, иначе мне придется проявить инициативу и запустить антибольшевистскую программу, которая накануне Генуэзской конференции будет крайне неприятной. Я был в России шесть месяцев и играл честно, но я все еще собрал много полезной информации об условиях. Я говорю откровенно, поскольку до сих пор придерживался нейтралитета.

Варджес добивался возвращения своего «бри-а-бри». К несчастью для него, в московской штаб-квартире уже было известно, что он осуществляет «значительную добычу», как выразился Хаскелл. Неделю спустя Советы извинились за обращение с Реншоу и Макэлроем, но они сорвали джекпот с Варджесом, который, по сообщениям, перевозил девятнадцать килограммов золота и платины и двадцать шесть каратов бриллиантов. Он потерял небольшое состояние, факт, который не имел бы абсолютно никакого отношения к большевистской дипломатии в Генуе.

Это было в феврале. Осенью на пограничных переходах начали накапливаться трудности. Одна из проблем для американцев заключалась в том, что советская организация помощи голодающим, Помгол, официальным главой которой был Каменев, была заменена в сентябре 1922 года комитетом по борьбе с «последствиями» голода, Последголом. Это означало, что документы, имевшиеся у членов АРА, сертификаты, выданные Помголом, стали «абсолютно бесполезными», по словам Леона Турроу, написавшего своим начальникам в Москву 2 ноября после своего прибытия в Варшаву. «Они не обращают ни малейшего внимания на наши удостоверения личности, подписанные Каменевым».

Хаскелл выразил свою озабоченность Ландеру 10 ноября, сославшись на поведение мелких чиновников, которым, похоже, нравилось дискриминировать мужчин АРА на границах. В Себеже они тщательно проверили весь личный багаж АРА, конфисковали американскую валюту и в последнее время особенно полюбили револьверы этих пассажиров. В Столпце, на границе с Польшей, официальные лица рассмеялись, когда американцы предъявили свои мандаты советского образца, а затем приступили к изъятию фотоаппаратов, очков и пишущих машинок, утверждая, что разрешения на вывоз этих предметов из России не было. Хаскелл назвал такое «невнимательное обращение» «очень серьезным заболеванием» и сказал Ландеру, что он может только заключить, что это «вопрос политики».

Неделю спустя Голдер и Куинн ехали в Россию из Риги. На границе таможенники вошли в купе и, осмотрев пространство над коридором, обнаружили сломанный винт, что вызвало у них подозрения, поэтому они начали «откручивать все, что попадалось на глаза», — написал Голдер в частном письме. Они наткнулись на какую-то контрабанду, что привело их к откручиванию панелей в других купе, из которых они в конечном итоге «вытащили много награбленного, по их оценкам, на сумму 300 000 000 000 рублей. Подсчитайте стоимость в долларах, если хотите, я слишком устал. Толпа таможенников станцевала обычный военный танец, потому что они получат хорошую долю товара».

В конце ноября Хаскелл уехал из России на длительный перерыв во время сезона отпусков. По прибытии в Лондон у него, должно быть, состоялся разговор с начальством о денежных вопросах, потому что он написал Куинну, что через курьерскую почту АРА персоналу в России было передано слишком много валюты. Хаскелл говорит, что он рекомендовал лондонскому офису вскрывать личную почту, если было очевидно, что внутри были деньги, и он приказал Куинну ввести «строгую цензуру» на всю почту, идущую из Москвы, хотя его беспокоило, по-видимому, то, что определенные американцы отправляли информацию в правительственные ведомства в Вашингтоне, возможно, в военную разведку. Неясно, каким образом должна была быть введена цензура в отношении исходящей американской почты, но Хаскелл подумал, что Куинн мог бы привести примеры двух или трех сотрудников АРА, чтобы донести суть. Как оказалось, было слишком поздно: пока письмо Хаскелла находилось на пути в Москву, Советы уже решили создать свои собственные примеры АРА.

Курьер в Ригу вылетел из Москвы в понедельник, 27 ноября. На борту поезда находились четыре мешка с почтой АРА и один человек с пометкой: капитан Эрл Дж. Додж отправлялся в отпуск; с ним был Джо Далтон, который покидал миссию. У них было пять личных сундуков, опечатанных печатью АРА, что противоречило правилам. Планировалось, что курьер пропустит сундуки в качестве официального багажа, но в Себеже и почта, и сундуки были изъяты и возвращены в Москву, где они хранились на таможенном складе. Додж и Далтон, без сомнения, с мрачными лицами, продолжили путь в Ригу.

В пятницу, 1 декабря, Ландер отправил Куинну записку с вопросом, может ли он воспользоваться личным обещанием, данным ему Хаскеллом, что в любое время он может просмотреть почтовые пакеты АРА, чтобы убедиться в отсутствии злоупотребления привилегиями курьера. Куинн подчинился, не подозревая о том, что должен был показать этот обыск; что касается сотрудников таможни, «Очевидно, у них была информация о том, что отправлялось, и они были вполне уверены в своих действиях по задержке почты».

Возможно, даже Ландер и компания были удивлены тем, что раскрыли пакеты courier, поскольку это вызвало скандал не только против Dodge, но и против Чайлдса, Варена и Тернера. Чайлдс отправлял из Петрограда ценности, принадлежащие его теще, и политически чувствительную корреспонденцию. Дело Варена было особенно оскорбительным для Советов: он приложил частную переписку и фотографии королевской семьи — предметы, которые когда-то принадлежали русским, проживавшим в Казани, которые с тех пор эмигрировали. Проступок Тернера был гораздо менее серьезным: две картины, за которые он заплатил двадцать долларов; тем не менее, он передавал их как официальную почту АРА. Этим последним трем мужчинам, составлявшим ядро первоначального персонала АРА Kazan, теперь придется покинуть миссию.

Вкладом Доджа в почтовую посылку АРА был один конверт с бриллиантами. Позже он утверждал, что отправлял эти бриллианты правительству. Гудрич, что является разновидностью заявления о покупке мехов для матери. Куинн понимал, что ему придется уйти, но, не забывая, что Додж был человеком Хаскелла, он написал полковнику в Нью-Йорк, передав ему решение: «Я лично довольно категоричен по этому вопросу, учитывая тот факт, что вы несколько раз говорили с Доджем о репутации, которую он завоевал… Что будет обнаружено в его сундуках, одному Господу известно, но это не может сильно усугубить наше замешательство».

Тем временем в Себеше произошел второй инцидент, в котором участвовали начальник медицинского отдела Генри Бьюкс, начальник связи Джон Лерс, а также Трейси Кохл и Артур Дейли. Эта группа покинула Москву 3 декабря, неся почтовые пакеты АРА, которые были изъяты и отправлены обратно в Москву. В то же время личный багаж американцев был досмотрен, и определенные предметы были конфискованы. Бьюкс назвал это «позором и оскорблением Администрации». Он был возмущен не из-за собственного материального ущерба, поскольку у него ничего не отняли, а «с точки зрения порядочности и эффективности».

Американцем, которому пришлось хуже всего, по словам Бьюкса, был «бедный старина Коль», у которого в багаже было «все, кроме кухонной плиты: личные письма, фотографии, картины, башкирские полотенца, подсвечники; вещи, которые он привез из Австрии, а также российские накопления». Они прочитали его письма, просмотрели его фотографии и забрали его пленку, но только чистые рулоны, «очевидно, думая, что в них есть что-то таинственное». Они извлекли и исследовали каждый предмет, и с каждым Коль говорил: «Вы можете взять это. Я рад избавиться от этого». Они даже вытащили перья из его подушки. «Это действительно было забавно, но Коль большую часть ночи не спал, пытаясь расставить свои вещи по местам».

Дейли счел тяжелое положение Коля менее забавным: «Его багаж был разбросан по всему вагону, и они подвергали его экстремальным психическим пыткам в течение полутора часов». Однако в конце концов, за исключением чистой пленки и карты, Коль получил обратно все, кроме тридцати тысяч немецких марок, которые через несколько месяцев пришли бы в абсолютную негодность.

Вернувшись в Москву, 8 декабря официальные лица СССР и АРА собрались в московском таможенном управлении на долгожданное открытие багажников Dodge и Dalton. Каждый предмет был тщательно отмечен и взвешен. Номер багажника. у меня было семь старинных шерстяных ковров. В сундуке № 2, среди прочего, находились девять гобеленов, еще несколько старинных ковров, шали, одежда, скатерти, кимоно с шелковой вышивкой и, кажется, одно башкирское полотенце. В багажнике № 3 лежали три старинных шерстяных коврика. В багажнике № 4 лежали девять старинных шерстяных ковриков и один старинный шелковый коврик. В багажнике № 5 содержали разные предметы, включая различные европейские валюты, четырнадцать соболиных шкурок, беличий мех, вазу, лампу и шелковый коврик.

Ландер получил ранний рождественский подарок и не мог не проникнуться духом праздника, написав Куинну в тот же день, чтобы поразмыслить о «злодеяниях», которые были совершены его людьми. Содержимое почтовых пакетов показало, что курьерская служба регулярно использовалась боевиками АРА «для поддержания связи между врагами российского правительства, между теми, кто живет в России, и теми, кто за ее пределами. Что делает дело еще хуже, так это то, что письма, которые прошли через Mr. Чайлдс, глава Казанского района, указывает, что эта переписка велась систематически».

Чайлдс уже был на волосок от смерти ранее в этом году. Он собрал коллекцию монет в России, насчитывающую около двух тысяч шестисот экземпляров, которую он назвал величайшей коллекцией русских монет в мире за пределами Эрмитажа. Когда весной 1922 года он уехал за границу на выздоровление, он взял с собой большую часть этого для хранения в Берлине, но это у него отобрали на литовско-германской границе. Однако год спустя, после того как он вернулся в Берлин, она была доставлена ему в целости и сохранности. Остальные свои монеты он отправил небольшими пакетами через курьера АРА в течение 1922 года. Он был настолько воодушевлен тем, насколько это было просто, что сказал матери своей новой жены, что отправит все ее ценные вещи таким образом. Среди этих сокровищ была бесценная коллекция из примерно шестидесяти золотых табакерок восемнадцатого века.

Много лет спустя, оглядываясь назад на эту катастрофу, он утверждал, что допустил две серьезные ошибки: во-первых, он не прислушался к предупреждению, данному ему во сне об аресте таможенниками. Это невозможно проверить, но его вторая ошибка зафиксирована: он попытался отправить почти все состояние своей тещи одним платежом. Все было потеряно.

АРА поступила должным образом для Чайлдса. Окружной врач Казани, доктор Джон Э. Кокс, написал Тому, кого это может касаться, что Чайлдс был «в целом в подавленном состоянии, очень нервничал и очень нуждался в длительном отдыхе». Россия зимой была неподходящим местом для человека в его состоянии. Чайлдс был столь же откровенен со своей матерью, сообщив ей в письме, что из-за того, что у его тещи сдали нервы, он решил уволиться из АРА, чтобы вывезти ее из России.

Список проклятых Ландера был более обширным, чем у Куинна. Далтон уже объявил о прекращении, и Додж, Чайлдс, Варен и Тернер были уволены. Сеть Ландера также выловила Хайнса, Данхэма и Фокса, чьи имена были косвенно связаны с контрабандой почтовых пакетов и которые, следовательно, по его утверждению, также нарушили параграф 25 Рижского соглашения, запрещающий работникам гуманитарной помощи заниматься коммерческой деятельностью. И поскольку лица, ответственные за курьерскую службу АРА, должны были быть вовлечены в это дело, начальник связи Лерс и начальник почты Шукман должны быть уволены — и не стоит забывать о тех, кто отвечает за свинцовые печати. Для пущей убедительности он закончил ссылкой на «злоупотребление доверием полковника Хаскелла» — фразу, которую Куинн воспринял как пощечину самому себе.

В итоге пришлось пожертвовать только четырьмя американцами. В остальном Куинн стоял на своем, хотя и запросил у Советов любые документы, которые могли быть у Бумана, напарника Доджа, который вполне мог стать анонимной жертвой изъятия багажника. Позже Ландер потребовал от АРА выплатить штраф в размере 23 511,95 золотых рублей, или около 11 000 долларов — требование, которое Куинн отклонил.

Тем временем курьер, вылетевший из Москвы 7 декабря и доставивший всю возвращенную почту из первых двух серий, был задержан в Себеше. Затем в ночь на 12 декабря в Харькове произошло «вскрытие» семи почтовых ящиков АРА. В этот момент Куинн пригрозил, что, если подобная деятельность не будет прекращена, он посоветует Хаскелл прекратить все дальнейшие увеличения кормления АРА.

Теперь место происшествия переместилось в Москву. 16 декабря «Известия» опубликовали статью о деле «Курьера» под заголовком «Как они помогают». Это была всего лишь краткая заметка, напечатанная на четвертой странице, но она производила впечатление заголовка на первой полосе. В нем говорилось читателям, что с начала миссии ходили слухи о том, что американские работники по оказанию гуманитарной помощи запасаются драгоценностями, коврами и мехами на триллионы рублей. Теперь, благодаря бдительности советских властей, эти слухи подтвердились. «Вот как они помогают голодающим. Так ведут себя представители «цивилизованной» Америки в «варварской» России. Так «богатая» Америка эксплуатирует «бедную» Россию».

Несмотря на то, что Каменев настаивал на том, что статья не была официальной, Куинн чувствовал, что правительство сочло это дело «слишком хорошим шансом ослабить наш престиж, чтобы его пропустить». Именно в этот момент вмешался Хаскелл из Нью-Йорка с сообщением Каменеву через Куинна. Перед своим отъездом Хаскелл встретился с Лениным наедине, и они вдвоем обсудили, как они могли бы способствовать установлению американо-советских отношений и какую роль Гувер мог бы сыграть в этом. Полковник пообещал Ленину обсудить этот вопрос с Гувером, когда тот будет в Вашингтоне. В его послании Каменеву говорилось, что «незначительные детали операции не следует преувеличивать и сообщать Америке в настоящее время, поскольку это усложняет выполнение более важных задач». Каменев сказал, что понимает, и пообещал следующую статью, в которой будет более справедливая трактовка эпизода, и такая статья действительно появилась, под именем Ландера, но только шесть дней спустя, чтобы, как считалось, дать негативной истории время закрепиться.

Теперь у Куинна возникла еще одна проблема. Как только появился репортаж «Известий», американские корреспонденты, которые узнали некоторые факты об инциденте, но не были склонны писать об этом, почувствовали, что у них нет выбора, кроме как опубликовать свои собственные истории. С начала миссии они выполнили просьбу АРА не разглашать подробности о ее различных проблемах с советскими официальными лицами. В АРА опасались, что такая огласка поставит под угрозу миссию. Однако теперь, когда «Известия» нанесли удар таким образом, репортеры — сами по себе заядлые охотники за сокровищами — захотели нанести ответный удар. Куинн собрал их в своем кабинете и, не называя имен, изложил «голые факты» дела.

Итак, корреспондентов выпустили на свободу. Селдес из Chicago Tribune, похоже, полностью потерял голову из-за этого вопроса. До недавнего времени он и его коллеги-репортеры могли отправлять материалы, подвергающиеся цензуре, из страны через курьерскую почту АРА, тонко маскируя их под личную переписку. АРА подмигнула этому, но декабрьский скандал с courier заставил Куинна положить этому конец. Селдес был настолько взволнован нападением на «Известия», что отправился в отель «Савой» и попытался направить в свою газету по радио прямой выпад против большевиков: что они всегда питали «самые серьезные подозрения» по отношению к АРА и проявляли «часто самый прямой антагонизм». «Эти факты до сих пор не были представлены американской общественности, потому что агентства по оказанию помощи опасались, что если американская поддержка прекратится, учет этих трудностей будет означать выкапывание еще пяти миллионов могил вдоль Волги».

Селдес упомянул недавнюю встречу Хаскелла с Лениным, на которой больной советский лидер сказал полковнику, что ненавидит советскую бюрократию и все те многочисленные способы, которыми она препятствует АРА, и пообещал улучшить сотрудничество. Селдес, должно быть, надеялся, что, упомянув таким образом имя Ленина, он обезоружит цензора, иначе остается загадкой, зачем он вообще пытался отправить рассказ. Что касается самого скандала, он свел его к нескольким ювелирным изделиям, дешевым принтам, русским буквам и рождественским игрушкам. «После этого незначительного инцидента, связанного с парой сотен долларов, базы общественной прессы нападают на американцев».

В результате этой вспышки гнева Селдес стал еще одной жертвой инцидента с курьером: ему сказали, что он не может получить визу для возвращения в Россию, а только для отъезда. Куинн выразил Хаскеллу свое облегчение по поводу того, что история Селдеса не прошла цензуру: «Мы, как вы знаете, всегда держали при себе различные трудности, возникавшие у правительства, поскольку, в целом, они очень незначительны с учетом размера и размаха операции, и какими бы раздражающими они ни были, мы не хотим сообщать о них Америке».

Дюранти, который был умнее и имел лучшие связи, чем Селдес, смог добиться, чтобы его статья о деле «Курьера» прошла цензуру и была отправлена в «Таймс» по радио в тот же день, когда появилась статья в «Известиях». В отличие от Селдеса, Дюранти признал, что для действий советского Союза была законная причина. Власти никогда не возражали против того, чтобы американцы забирали ковры и пару мехов в качестве сувениров, но «подвели черту под всем, что выглядело как деловая сделка» — и один сотрудник гуманитарной помощи перешел эту черту. «Действительно, есть основания полагать, что весь инцидент возник из-за того, что россияне знали о покупках этого конкретного человека». Однако Советы перешли черту иного рода, когда использовали этот инцидент для осуждения АРА:

Печальным комментарием к состоянию российских умов является то, что за все восемнадцать месяцев, в течение которых ассоциация работает здесь, российская пресса не опубликовала ни одной статьи, честно выражающей признательность за услуги этих молодых американцев, которые за относительно небольшую зарплату рискуют своими жизнями — любой, кто путешествовал зимой по зоне тифа, подтвердит это — и претерпевают множество лишений на благо жертв голода в России.

В отличие от Селдеса, Дюранти тщательно прицелился в конкретную цель. Проблема заключалась не в большевистском руководстве, а в шумной и влиятельной группе несгибаемых радикалов внутри партии:

Проблема этой страны в том, что существует целая масса коммунистов, настолько фанатичных в своих революционных идеалах, что они не признают, что из Назарета может выйти что-то хорошее. Как и все люди, долгое время находившиеся в рабстве и внезапно освобожденные, они сохраняют рабскую черту острой подозрительности. Для некоторых из них администрация помощи с самого начала была капиталистическим заговором. Они не представляют Россию, но, к сожалению, похоже, обладают достаточным влиянием, чтобы в одной из официальных российских газет были напечатаны статьи, вводящие в заблуждение.

Эта статья появилась в «Нью-Йорк таймс» 18 декабря и побудила Бейкера телеграфировать комментарий по ней в Москву: «Сегодняшняя статья Дюранти великолепна».

Потребовалось больше времени, чтобы все утряслось, и до тех пор, пока это не произошло, АРА отложила расширение своей деятельности, как угрожал Куинн, и приостановила повторное открытие Оренбургского округа. С этого расстояния все это дело кажется не более чем мимолетной проблемой АРА по связям с общественностью, но Эллингстон утверждал, что до конца декабря Куинн был «несколько одержим опасностью того, что шоу все вместе пойдет ко дну».

Впоследствии возникли дополнительные проблемы с курьерской доставкой, но в меньшем масштабе. Последняя неделя февраля 1923 года была периодом высокой напряженности для АРА, поскольку чиновники начали изымать и вскрывать входящие и исходящие почтовые пакеты АРА. «Каждое чертово письмо, насколько мы могли разобрать, было вскрыто и неуклюже запечатано», — пожаловался Эллингстон. «Письмо Греггу из военного министерства по поводу некоторых старых рутинных дел было запечатано в конверт, адресованный Миллеру из меннонитов». И повсюду были «пятна пасты и грязные следы пальцев».

Хаскелл был в России по этому поводу и обратился со своей жалобой непосредственно к Литвинову, который, естественно, сослался на полное неведение. Эллингстон, который положительно наслаждался сообщениями о случайных вспышках гнева Хаскелла в адрес руководителей боло, сообщает, что затем полковник сказал заместителю министра иностранных дел:

Послушай, Литвинов, я не ребенок; ты знаешь, и я чертовски хорошо знаю, что наши сумки были вскрыты, вся наша почта прочитана и, возможно, часть из нее была утаена. Кто приказал это сделать и почему? Советское правительство пытается показать нам, что мы им здесь больше не нужны? Я хочу определенного заявления о том, что такого рода вещи больше не повторятся, или четкой просьбы, чтобы мы убирались.

Литвинов сделал единственное, что он мог сделать, а именно пожал плечами и обвинил твердолобых сторонников Партии.

Февральское противостояние прояснило ситуацию с АРА mail, но преследование гуманитарных работников на границе продолжалось эпизодически до самого конца. В мае 1923 года сам Куинн, проезжая через Столпце, был подвергнут «самому тщательному и неловкому обыску».

Но в любом случае было обнаружено меньше бриллиантов, мехов и ковров. В основном это было связано с тем фактом, что выгодные предложения иссякли в течение первого года миссии, отчасти в результате экономической стабильности, достигнутой при НЭПе. Но, возможно, фактором, способствовавшим этому, была определенная усталость, охватившая работников гуманитарной помощи, которая лучше всего отражена в последнем письме Холдена домой из Москвы в июле 1923 года, адресованном его «Дорогим родным» в Беркли.

Я рад, что возвращаюсь домой. Меня слишком долго не было в Штатах, и мне нужно выйти подышать свежим воздухом. Возможно, когда-нибудь я снова решу уехать, но я ожидаю, что какое-то время побуду дома…. Это нормально — иметь точку зрения, которая не придает слишком большого значения второстепенным вещам; но хорошо осознавать все, что тебя окружает. Вчера вечером со мной разговаривал один из мужчин, который только что приехал из Уральского округа. Он достал маленькую пробирку, наполненную рубинами, и дал мне десять из них. Он не был пьян. Я действительно поблагодарил его за камни. Допустим, что они реконструированы и что все, кроме одной, очень маленькие, но они имеют ценность, и эта ценность чего-то стоит. Я ожидаю, что большинство из них пойдут на ринг для Эдит. Посмотрим. Но, по крайней мере, я должен побыть какое-то время дома, где люди дарят орешки в тесте, а не рубины. Орешки в тесте сейчас для меня гораздо более волнующий подарок.

Когда 8 декабря были открыты багажники «Додж-Далтон», Леон Турроу присутствовал в качестве свидетеля и подписал «Акт» советского правительства в качестве его переводчика. Тень Турроу зловеще падает на декабрьский инцидент с «курьером».

Четыре года спустя Берланд вспомнил «сплетни» в Москве о Турроу: что «он был шпионом для Боло и выдал эпизод с багажником «Доджа». Непонятно, почему считалось, что Советам понадобились бы услуги шпиона, чтобы разоблачить Доджа, чья репутация возникла задолго до появления поезда, который увозил его и награбленное из России. Тем не менее, это не обязательно означает, что Турроу не шпионил для Bolos. Карьерный путь, которому он следовал после ухода из АРА, указывает на склонность к шпионской игре. И удивительно кочевое существование в его довзрослые годы может свидетельствовать о долгом опыте смены пристрастий, хотя в деталях его ранней биографии следует полагаться на собственные показания Турроу, данные под присягой в окружном суде Соединенных Штатов в Нью-Йорке в 1938 году.

Турроу— произносивший свое имя так, чтобы оно рифмовалось с «Феров», родился в Кракове 14 сентября 1895 года, через несколько месяцев после смерти своего отца в Париже. Через три месяца после его рождения умерла его мать, и его усыновили соседи, которые увезли его в Каир и Александрию, а позже, в возрасте семи лет, в Китай. После смерти его приемной матери приемный отец увез его в Одессу, а затем в Варшаву, и после службы в Российской императорской армии во время русско-японской войны вернулся с мальчиком в Китай, где работал импортером до своей смерти несколько лет спустя. Турроу, к тому времени подростка, отправили обратно в Польшу, он побрел в Берлин, затем в Лондон, а затем приехал в Соединенные Штаты, где зарабатывал на жизнь мытьем посуды и переводом, поскольку к тому времени он овладел несколькими языками.

В 1915 году он уехал в Париж, ища возможности на войне, и в конечном итоге вступил в Русскую императорскую армию. Он участвовал в боевых действиях на восточном фронте и был дважды ранен. После войны он ненадолго пробыл в Шанхае; в 1919 году он вернулся в Соединенные Штаты и зарабатывал на жизнь своими навыками перевода, работая в русскоязычной газете Slow, пока в 1920 году не поступил на службу в морскую пехоту. Затем он взял и переехал в Париж, где работал переводчиком и каким-то образом связался с АРА. В сентябре 1921 года он записался в русское подразделение, для которого его знание языков и русское происхождение, должно быть, делали его привлекательным кандидатом. В Москве он чувствовал себя как дома; он сам сказал, что у него «типичное для русского человека овальное лицо с высокими скулами».

Турроу был нанят в качестве переводчика, и он продолжал выполнять эту функцию на протяжении всего своего пребывания в миссии, но у него был талант пробиваться на более ответственные должности. Вначале он был назначен ответственным за производство одежды в штаб-квартире в Москве, что означало надзор за сборкой пакетов одежды. Несколько недель спустя его перевели в административное подразделение, где он служил специальным помощником его руководителя. В апреле 1922 года Хаскелл был в восторге от талантов Турроу и его энергичной игры в самых разных ролях: он «занимал одну из самых тяжелых должностей в этой штаб-квартире, и в настоящее время он единственный человек, занимающий должность с ответственностью, выходящей за рамки той, которой он занимался». Позже эти слова приобрели совершенно иное значение, чем предполагалось. Хаскелл попал на крючок, а попав на крючок, он упорно сопротивлялся тому, чтобы его отцепили, несмотря на неблагоприятные доказательства.

Первые жалобы на Турроу поступили от советских официальных лиц, которые были недовольны качеством его устного перевода во время встреч между США и СССР, обвиняя его в том, что он исказил их собственные слова и передал американское послание с чрезмерно враждебным уклоном. Если судить о качестве его переводов газетных статей и официальных текстов, у Советов были законные претензии. Турроу обладал творческим воображением, которое он широко использовал в качестве переводчика.

Более серьезной проблемой Турроу, однако, были не его переводы, а его транзакции, денежные. Его послужной список представляет собой набор мелочей.

11 ноября 1922 года лондонский офис проинформировал Москву, что Турроу жаловался на то, что теряет деньги, потому что Лондон депонирует его платежные чеки в долларах в парижском банке; поскольку невозможно иметь текущий счет в долларах в парижском банке, они понятия не имели, о чем он говорит.

В январе 1923 года, после того, как спасатель Джозеф Яницки покинул миссию и жил в Риге, несколько американцев, ехавших из Москвы, сообщили ему, что он оставил несколько неоплаченных счетов в казино Empire. Для него это не имело никакого смысла, пока кто-то не сказал ему, что его визитные карточки были оставлены в Empire вместе с долговыми расписками, подписанными Турроу, и что именно Турроу рассказывал людям о предполагаемых неоплаченных счетах Яницки. Яницки написал Куинну об этом грязном «трюке» и попросил помощи в очистке своего имени; если у Куинна были какие-либо сомнения, он мог просто спросить Фредди Лайона.

Этот вопрос не мог быть решен к удовлетворению Яницки, потому что через год после миссии он написал в нью-йоркский офис и попросил, чтобы его помнили все его друзья из АРА — то есть все, «Кроме Турроу». Вы можете забыть его ради меня, если вам угодно. Я передам ему свои наилучшие пожелания лично, когда приеду, и он все же должен выжить».

Другие с готовностью присоединились бы к таким доброжелательным пожеланиям. Одним из них был Михаил Банецкий, советский гражданин, который обратился к Хаскеллу по окончании миссии и попросил отвезти его в Соединенные Штаты. Он беспокоился, что его вклад как сотрудника АРА мог быть скрыт от полковника Турроу, с которым он проработал девять месяцев: «Он всегда старался принизить меня, никогда не ставил мне в заслугу важную работу, но всегда приписывал ее себе».

Турроу был связан с неприятной историей, связанной с арендой квартиры в Москве тремя мужчинами из АРА. Стоимость составляла около сорока пяти долларов на человека в месяц, и каждый американец внес арендную плату за два месяца вперед и переехал. Однако их радость по поводу окончания жизни в доме персонала была прервана, когда однажды вечером появилась ЧК, чтобы вступить во владение помещением, которое она ранее реквизировала под офисные помещения. Домовладелец исчез. Похоже, что Турроу выступил посредником в этих договоренностях.

Все это стало известно, когда Турроу служил в Москве, но это нисколько не охладило энтузиазм Хаскелла, который в феврале 1923 года, когда Турроу покидал Россию, написал восторженное письмо, в котором поблагодарил его за «эффективную службу», особенно за превосходный устный перевод на многочисленных конференциях с участием Советов.

Трудности Турроу начались только после того, как он пересек советскую границу. В начале марта появились вопросы о коробке игл стоимостью 60 долларов, которую он забрал со склада в Бойной без надлежащей квитанции. Штаб-квартира в Лондоне пыталась разыскать его для получения надлежащих объяснений. В это самое время Турроу был в Варшаве и писал Хаскеллу о другом тревожном событии. Перед своим отъездом из России он приобрел четыре бриллианта и платиновые часы за 2500 долларов, но по прибытии в Варшаву обнаружил, что бриллианты были обычными уральскими сапфирами — другими словами, его обманули. Он собирался уехать в Штаты, но попросил разрешения Хаскелла отправить поддельные камни курьером АРА в Россию на имя Бумана и с просьбой, чтобы его латвийский друг что-нибудь предпринял по этому поводу. Хаскелл был в отпуске, поэтому Куинн телеграфировал в Лондон, чтобы сообщить, что, если Турроу появится там по пути в Штаты, ему сообщат, что его запрос отклонен.

Неделю спустя выяснилось, что Турроу, который расплатился с московским продавцом алмазов чеком на счет Banker's Trust в Париже, прекратил выплату по чеку — факт, который он забыл упомянуть в своем письме Хаскеллу, — и что теперь продавец задолжал деньги Советскому государственному банку. Куинн охарактеризовал этого человека как «одного из особенно нежелательных типов», хотя он думал, что бриллианты, вероятно, были подлинными, и что сам Турроу был мошенником. Затем Куинн узнал из другого источника, что Турроу остановил платеж, заявив, что чек был украден и что подпись была подделана. «В целом это довольно сомнительная сделка, и мы рады, что Турроу уехал из России».

Но где он был? Митчелл из Лондона написал в Нью-Йорк, что они не смогли разыскать его в Варшаве, и что он избегал лондонских офисов, очевидно, «изображая блуждающий огонь». Он отплыл из Гавра в Нью-Йорк, и план состоял в том, чтобы перехватить его там. Митчелл охарактеризовал его поведение как «пример безупречного самообладания. Молодой человек может говорить на тринадцати разных языках, и я думаю, что, очевидно, занимался бизнесом на каждом из них».

К 26 марта Турроу прибыл в Нью-Йорк и каким-то образом был заманен в штаб-квартиру АРА. Там он объяснил, что у него больше нет бриллиантов, о которых идет речь, что он передал их человеку по имени Нахимов в Варшаве, который должен был вернуться в Москву и передать их Володину в офисе Ландера. Он также должен был передать Володину письмо от Турроу, в котором объяснялось, что камни стоят всего около семидесяти долларов, и содержалась просьба вернуть украшение продавцу. Что касается пропавших игл, Турроу утверждал, что они были переданы католическому учреждению в Москве по согласованию с Берландом.

Эта информация была передана по телеграфу Куинну, который 31 марта прислал ответную телеграмму о том, что никакого Нахимова в Москве не было, и что история с иглами явно не соответствует действительности. Он полагал, что Турроу должен быть оплатить отмененный чек.

4 апреля Браун написал Хаскеллу, который сейчас вернулся в Москву, что Турроу признался во всем по вопросу об алмазах и подписал письменные показания под присягой. Неясно, в чем он признался, потому что письменные показания утеряны, но где-то по ходу дела Турроу, возможно, действительно был обманут, потому что «шеф» охарактеризовали его заявление как «длинную печальную историю о том, что якобы является его попыткой «быстро разбогатеть»». Что касается вопроса с иглами, он придерживался своей версии, и не было никаких доказательств, которые могли бы ей противоречить. Нигде в документации нет никаких указаний на то, что думал Хаскелл по этим вопросам.

На этом история Турроу должна была закончиться, он должен был исчезнуть со сцены, как другие операторы АРА, Вейл и Додж. Но Турроу был уверенным в себе человеком «высшей породы».

В конце апреля, всего через три недели после событий, которые заставили бы нормального человека опустить голову, он направил Гуверу довольно дерзкое письмо. Он сказал шефу, что день, когда его наняли переводчиком для Хаскелла, был самым счастливым в его жизни, потому что это дало ему идеальную возможность узнать «настоящую правду» о России. Его роль в АРА и владение языками позволили ему «вникать в сомнительные ситуации». Ему удалось втереться в доверие к советским лидерам и, таким образом, он смог узнать подноготную о делах боло. Через некоторое время он решил уехать из России, потому что «я устал от слежки, и я чувствовал, что сделал все, что мог, имея в запасе достаточно времени, чтобы благополучно уехать». Он чувствовал, что Гуверу было бы полезно услышать «подробные факты» о его «личных перманентных расследованиях».

Но на всякий случай, если Шеф может воспринять это иначе, Турроу сделал неубедительный намек. По его словам, все газеты просили его рассказать о своей истории, но он подумал, что должен получить одобрение Гувера, прежде чем обнародовать какие-либо из своих выводов. Эти выводы были в основном связаны с официальным советским обструкционизмом. Причем, практически ни один пункт Рижского соглашения не был нарушен. Он располагал конфиденциальной информацией о том, что агентам Ландера было приказано распространять пропаганду против АРА. Встреча Хаскелла с Лениным повысила ожидания советского Союза относительно сделки с Вашингтоном, но «полковник Хаскелл вернулся с пустыми руками, и они так и не оправились от разочарования». И так далее.

Поскольку до завершения миссии осталось всего несколько месяцев, а АРА желает избежать разногласий, Турроу может поднять настоящий шум. Чтобы предотвратить это, Гуверу пришлось бы согласиться на встречу с ним, на что и рассчитывал Турроу. Это было решено в нью-йоркском офисе, где обсуждение, должно быть, сопровождалось сильным скрежетом зубов. Записей о встрече Гувера и Турроу нет, но это произошло 14 мая или раньше, когда Пейдж написал Хертеру, что Турроу «не настоящий человек из АРА» — слова Куинна — и что ему не разрешат снова увидеться с шефом.

Турроу исчез из поля зрения примерно на два года, пока не написал еще одно письмо Гуверу, на этот раз относительно предполагаемой шестинедельной деловой поездки, которую он только что совершил в Россию. Его самой сенсационной новостью было то, что десятки бывших российских сотрудников АРА томятся в тюрьмах ГПУ по обвинению в шпионаже. Похоже, он был одержим подробностями советского шпионажа, цитируя популярную в России поговорку о том, что всякий раз, когда разговаривают два человека, один из них стукач; и что в России у всех стен есть уши.

Год спустя Турроу подал заявку на членство в Ассоциации АРА. Берланд взвесил все «за» и «против». Хотя Турроу явно был нежелательным элементом, было сочтено разумным не настраивать его против себя: «Он сам мог бы рассказать много интересных историй, если бы приложил к этому руку. Турроу мог бы сам доказать свою правоту, если бы решил драться».

Турроу устроился клерком иностранной корреспонденции в универмаг Нью-Йорка, затем клерком почтового отделения в Бронксе. 11 апреля 1929 года он перешел на работу к другому Гуверу, присоединившись к ФБР, и его новым девиз: ом стало: «За Бога, за страну и за Дж. Эдгара Гувера». По сей день он остается одним из самых противоречивых агентов в истории бюро.

Его первое крупное дело было возбуждено, когда в 1932 году он был назначен членом «отряда Линдберга» в Нью-Йорке, которому было поручено выследить похищенного ребенка Линдбергов. Коллегой по команде был бывший сотрудник АРА Джон Сейкора.

Но национальную известность Турроу принесла его работа по разоблачению нацистских шпионов в Америке в конце 1930-х годов. Как он позже выразился, Гувер назначил его «руководить контратакой ФБР против нацистской шпионской сети». Этот шаг был предпринят после того, как в Шотландии были обнаружены доказательства наличия такого кольца, что побудило Военное министерство Великобритании связаться с американским генеральным штабом в Вашингтоне. Там дело было передано майору Джозефу Далтону из военной разведки в районе Второго корпуса на Губернаторском острове и бывшему помощнику эрла Доджа. Далтон счел отчет достаточно серьезным, чтобы обратиться в ФБР, и Турроу получил одобрение.

Его расследование привело к аресту восемнадцати членов предполагаемой нацистской шпионской сети, трое из которых предстали перед судом осенью 1938 года. Обвиняемые, немецкие иммигранты с ограниченными способностями к английскому языку, утверждали, что Турроу подставил их, обманом вынудив дать ложные признания: он составил документы, а затем запугал их, заставив подписать.

Процесс над шпионом произвел огромную сенсацию, и Турроу был в его центре. Фотографии его овального лица с высокими скулами появились в газетах по всей стране. Но главной причиной всего этого внимания было то, что еще до того, как дело дошло до суда, Турроу уволился из бюро, чтобы написать серию газетных статей о своей шпионской деятельности. Он сказал своему редактору в New York Post, что в любом случае планировал уйти на пенсию из-за плохого состояния здоровья и хотел опубликовать свою историю, чтобы привлечь внимание страны к опасностям иностранной шпионской деятельности.

ФБР отказалось принять его отставку и вместо этого уволило его с предубеждением, лишив его пенсионных пособий и трехмесячной выплаты за накопленный отпуск. Согласно New York Times, он совершил «нарушение присяги джи-мэном, которая обязывает всех агентов бюро не разглашать служебную информацию ни во время, ни после прохождения службы». Похоже, что для агента ФБР уйти в отставку, не доведя дело до конца, было беспрецедентным. Дж. Эдгар Гувер отказался обсуждать Турроу. Президент Рузвельт осудил его.

Оказалось, что судебный процесс, по крайней мере на какое-то время, касался характера Турроу в той же степени, что и предполагаемых шпионов. Один из адвокатов защиты, Джордж К. Дикс, преследовал Турроу с особым рвением. Кульминационный момент наступил, когда адвокат вызвал на свидетельское место человека, который подорвал доверие к бывшему специальному агенту Турроу, — не кого иного, как генерал-майора Уильяма Хаскелла, командующего Национальной гвардией Нью-Йорка. Он засвидетельствовал бы, что Турроу был ненадежным и нелояльным, тем самым полностью подорвав доводы обвинения — по крайней мере, таков был сценарий в голове Дикса, но все произошло не так.

Во время допроса Хаскелл отрицал, что у него когда-либо были причины сомневаться в лояльности Турроу во время миссии АРА.

«Разве вы не получали сообщений от членов вашего штаба о том, что Турроу подозревался в нелояльности?» — спросил Дикс, явно намекая на предполагаемую роль Турроу в качестве шпиона Боло в инциденте с курьером.

«О, я слышал кое-какие сплетни, — фыркнул Хаскелл, — но не обратил на это внимания». Дикс, должно быть, почувствовал, что комната начала вращаться вокруг него, но он храбро продолжил: «Разве вы не говорили мне в июле прошлого года, что при любой возможности использовали переводчика по имени Лирс вместо мистера Турроу?»

«Да, но я также сказал вам, почему. Я сказал, что у Лирса было не так много мозгов, как у Турроу, и любой, кто часто пользовался услугами переводчиков, знает, что чем меньше у них мозгов, тем лучше они справляются, если знают язык».

Это остановило Дикса на месте. Вы почти слышите шарканье ног репортеров, устремляющихся к выходу. New York Sun назвала показания Хаскелла «бумерангом».

ФБР выиграло дело против шпионской сети, и Турроу ушел в отставку, хотя и без отпуска и пенсионных пособий. В следующем году была опубликована его книга «Нацистские шпионы в Америке»; она хорошо продавалась и была экранизирована Warner Bros., фильмом «Признания нацистского шпиона» с Эдвардом Г. Робинсоном в главной роли. Также в 1939 году Турроу стал соавтором руководства «Как стать джи-мэном», в котором информировал читателей о техниках, используемых агентами, таких как слежка и маскировка. В нем говорилось следующее по жизненно важному вопросу личной неприкосновенности: «Вы не должны общаться с плохими товарищами и должны своевременно оплачивать свои счета. The F. В. I. гордится своей великолепной репутацией, и вы не должны делать ничего, что могло бы опозорить имя G-man».

Турроу начал частное расследование с двумя бывшими джи-мэнами, но также находил время для лекций. В марте 1941 года он выступал в Йельском клубе в Нью-Йорке и был объявлен как «Леон Г. Турроу, бывший ас джи-мэн Америки, человек, который разоблачил нацистскую шпионскую сеть в Америке: его попросили не говорить, пока не закончатся суды над шпионами, — и который теперь может рассказать все». Он также вел серию драматических передач для радиостанции WHN в Нью-Йорке, возможно, воссоздавая свои контрразведывательные подвиги.

В 1949 году он опубликовал мемуары с нуаровым названием «Куда падает моя тень: два десятилетия раскрытия преступлений», в которых он рассказал о своих «Двадцати годах в качестве своего рода странствующего рыцаря-меткого стрелка, верхом на белом коне карающего Закона на карусели преступности».

В этой книге рассказывается о его дальнейших приключениях после ухода из бюро. Солгав о своем возрасте, он вступил в армию во время Второй мировой войны и отправился воевать рядовым Турроу; в 1950 году он был демобилизован в звании подполковника.

Ближе к концу своих мемуаров он продемонстрировал, что не утратил силы воображения или вкуса к теориям заговора. Он утверждал, что Гитлер был жив и проживал в Москве как часть советского заговора. «Нас не должно слишком удивлять зрелище Гитлера, воспитанного на марксизме, который однажды появляется, как коммунистический чертик из табакерки, чтобы объединить вечно обожающую Германию с тоталитарной Россией в совместном нападении на западную демократию».

Последнее слово о Турроу появилось в последнем выпуске журнала The A.R.A. Association Review за 1965 год, в котором было напечатано его письмо редактору. Он сообщил, что его постоянным местом жительства был Монте-Карло, что он «никогда в жизни не работал так усердно, как сейчас». Его местом работы была нефтяная компания Getty Oil Company, где с 1950 года он работал специальным консультантом Дж. Пола Гетти.

ГЛАВА 41. «ВЕТЕР И СОЛНЦЕ»

Человек со страстью к шпионажу, подобный Турроу, оказался бы среди единомышленников в московской штаб-квартире АРА, которая, по большинству свидетельств, была кишмя кишит агентами ЧК. Этот термин «агенты» часто применялся без разбора, не только к штатным сотрудникам тайной полиции, которые «проникли» в АРА, но и к тем сотрудникам АРА, которых заставляли работать, часто неохотно, в качестве информаторов. Различие не всегда было очевидным для работников по оказанию помощи, но, похоже, в большинстве округов мужчины без особого труда смогли идентифицировать по крайней мере одного или двух своих сотрудников, которых послали наблюдать за ними и иным образом собирать информацию об АРА. Селдес цитирует слова Куинна о том, что содержимое каждой мусорной корзины в московском офисе каждую ночь доставлялось в штаб-квартиру ЧК. «Да, и они проделали с нами тысячу других грязных трюков».

Хаскелл заявил, что ему совершенно безразлично такое поведение. Он сказал репортеру Халлингеру, что шпионы ЧК могут свободно приходить и уходить: «Я не возражаю. Мне нечего от них скрывать. На днях я заметил парочку в одном из своих отделов. Я решил хорошенько рассмотреть их, поэтому перемещал из одного отдела в другой. Один из них сейчас находится в моей телеграфной, где он видит каждое сообщение, поступающее в этот офис или покидающее его!» Хаскеллу нравилось изображать из себя толерантного учителя, терпящего предсказуемые выходки школьника: Боло есть Боло. Он писал в Нью-Йорк в декабре 1921 года: «Ситуация здесь довольно деликатная из-за неспособности Русских понять, что кто-либо может находиться в России без каких-либо скрытых мотивов политического или коммерческого характера. Мы ведем шоу открыто, намеренно поместили в наши архивы самых бешеных русских, которых только можем найти, чтобы показать наше безразличие к тому, что они видят».

Самой знаменитой шпионкой ЧК, действовавшей в АРА, — при условии невиновности Турроу — была Хелен Балин, которая почти наверняка была «девушкой-разведчицей Боло», упомянутой в «Нестатистических записках АРА». 1929 года. В течение первых восьми месяцев миссии она выполняла ряд функций, включая переводчицу правительства. Гудрич. Она воплощена в жизнь в книге Халлингера «Перековка России» 1925 года в разделе, где он описывает, как ЧК выдворила его из России. Рецензент информационного бюллетеня выпускников АРА написал, что сцены с Балиным, «Вампиром из ЧК и агентом-провокатором», стоили цены книги.

Весной 1922 года Халлингеру было приказано покинуть страну в качестве наказания за ряд грехов, самым серьезным из которых, по-видимому, была его атака на советскую цензуру, опубликованная примерно во время Генуэзской конференции в апреле. Пока он метался по различным правительственным учреждениям, пытаясь добиться отмены приказа об исключении, Балин, ныне бывший сотрудник АРА, вышел из тени. Он смутно помнил ее по танцам АРА в честь Дня благодарения. Ее нынешним заданием было привлечь его к работе в ЧК, к тому времени официально ГПУ. Она сказала Халлингеру: «Как вы знаете, советскому правительству не нравятся полковник Хаскелл и АРА Они с подозрением относятся к американцам. Им нужна информация о них. Возможно, вы могли бы помочь таким образом». Надеясь ослабить его сопротивление, она сказала ему, что трое американских гуманитарных работников уже работают на тайную полицию; он узнал одно из имен.

Поскольку драма разворачивалась до кульминации в последние, полные напряжения часы в Москве, Халлингера преследовала его тень из ЧК, Томсон — «серьезный, но не слишком умный латыш» — и Эйдук проследил за ним до железнодорожной станции, затем передал агенту в поезде, который, неубедительно изображая невинного пассажира, сопровождал его из России. Для Халлингера вся эта слежка была проявлением не большевизма, а русского менталитета. «Шпионаж всегда был важным фактором в жизни русского народа. Русский разум процветает на интригах».

В зоне голода было примерно то же самое. В Самаре, по словам Дадли Хейла, «тайная полиция (Chekka) так стремится выяснить, что все мы — сборище царистов, что они переступают границы секретности в своих попытках сохранить ее в тайне, так что мы обычно точно знаем, кто из нанятых нами людей должен сообщать о нашей деятельности». В штаб-квартире АРА переводчик Джон де Джейкобс вел в уме подсчет того, кто на чьей стороне играет, и его беспокоило, что его американские начальники уделяют таким вопросам мало внимания. В 1925 году, после эмиграции в Соединенные Штаты, он написал отчет, в котором был довольно резок по отношению к казанским американцам за то, что они были нечувствительны к значению того, что в АРА действует так много шпионов:

Они пришли в качестве сторожей, поваров, шоферов и т. д. Большинство из них были связаны с ЧК, как мужчины, так и женщины. За каждым словом и жестом «буржуазного элемента» следили. Наш американский офис, возможно, неизвестный самим американцам, стал ареной подозрений, доносов, обвинений… Они даже зашли так далеко, что предложили американскому окружному надзирателю разместить столы пары из них в его личном кабинете. Как и во всех других случаях, он с улыбкой согласился.

Упомянутым здесь американцем, вероятно, был Чайлдс, который разделял позицию Хаскелла «чем больше, тем лучше» по отношению к шпионской деятельности. В письме из Казани от 6 ноября 1921 года он сослался на беседу, которую имел с представителем правительства, который заверил его, что среди сотрудников нет агентов ЧК. Чайлдс поспешил проинформировать этого чиновника, что «нам нечего скрывать, и поэтому присутствие таких агентов было для нас безразлично».

Однако вряд ли это было вопросом безразличия к «буржуазному элементу» среди персонала, который подвергался такому же пристальному вниманию, как и американцы. Судя по записи в дневнике в конце сентября 1921 года, Чайлдс не понимал последствий этого. Одна из сотрудниц АРА пришла к нему в страхе, сказав, что офис заполнен агентами ЧК и что она беспокоится за свое будущее и будущее своих коллег, если их защитник из АРА уйдет всего через несколько месяцев, как утверждали текущие слухи. Ответ Чайлдса был не совсем по существу:

Насколько я мог, я попытался успокоить ее опасения, а также счел этот случай отличным для выражения моего полного безразличия к слежке за Чекой. Поскольку нам нечего скрывать о нашей работе, сказал я, мы приветствовали привлечение в нашу организацию такого количества агентов, какое пожелала Чрезвычайная комиссия. Я представлял это как очень желательное действие, поскольку ничто так быстро не завоевало бы нам доверие правительства, как присутствие среди нас таких секретных агентов.

Это имеет смысл с точки зрения американского члена АРА, но это игнорирует шаткое положение тех сотрудников, чья верная служба АРА — какой бы «невинной» ни была признана эта организация — ни в коем случае не была невинной в глазах чекистов, ищущих предлоги, чтобы арестовать еще больше классовых врагов. Тот факт, что Чайлдс, по-видимому, не обращал внимания на подобные соображения до конца, становится еще более любопытным из-за того факта, что по пути он женился на русской женщине, которая работала на АРА в Петрограде.

Отправной точкой бесчувственности Чайлдса стало то, что он не знал чекистов в своем собственном офисе, начиная с его собственного переводчика. Десятилетия спустя, в своих различных мемуарах, он попытался компенсировать то, что, как он понял, было его полным незнанием масштабов деятельности ЧК. Это было явление, типичное для сталинского периода, когда люди проецировали черты Высокого сталинизма обратно на правление Ленина. И для такого бывшего сторонника большевиков, как Чайлдс, было типично броситься в противоположную крайность и приписать ленинской ЧК почти сверхъестественные способности:

Наша организация русских сотрудников кишела шпионами и осведомителями. Каждый клочок бумаги, который был подшит, тайно читался советскими агентами, и даже наши самые секретные отчеты каким-то таинственным образом подвергались их тщательному изучению. Те из наших сотрудников, которые не были специально подобранными советскими агентами и которые вступали с нами в тесный контакт, периодически вызывались к советским властям для допроса относительно нашей деятельности. В этом, однако, редко возникала необходимость, поскольку те из наших российских сотрудников, которые занимали наиболее близкие к нам должности и пользовались наибольшим доверием, были тщательно отобранными советскими агентами.

Существенно иная картина вырисовывается из собственных отчетов ЧК, где АРА изображается, по словам одного внутреннего документа, как «очень важный нервный центр шпионской деятельности», хотя здесь, конечно, имеется в виду разновидность империалистической и белогвардейской. Весной 1922 года в Самаре ЧК провела двухнедельные курсы для своих агентов под названием «Руководство борьбой с враждебной деятельностью АРА». Резолюции ЧК зимой 1921-22 годов призывали к бдительности в отношении АРА, персонал которой, как утверждалось, состоял в основном из бывших белых офицеров, полицейских чиновников, аристократов, интеллигенции и священников — что, несмотря на всю стоящую за этим паранойю, является более точным описанием персонала АРА, чем почти идеальная коллекция советских шпионов и информаторов, которую Чайлдс позже вообразил себе.

Среди редких статей советской историографии, посвященных американской истории помощи, есть статья 1968 года с заманчивым названием «Малоизвестная страница в деятельности АРА в Советской России», написанная тем, кто в те дни считался профессиональным историком в этой стране, неким Н. Ф. Городничим. Основанный на явно достоверных источниках ВЧК, он описывает, как героические чекисты бесстрашно и блестяще разоблачили многих агентов американской разведки, замаскированных под работников АРА по оказанию помощи. Все обнаруженные идентифицированы по имени и, что наиболее фантастично, включают в свое число жалкого Гарольда Блэнди.

Одним из героев борьбы с недружественным АРА был Поляков, автор книги 1985 года «Диверсия под флагом помощи». Титульный лист книги анонсирует ее как «художественно-документальную повесть». На самом деле документальные разделы были новы и полезны на момент выхода книги, в остальном же становится совершенно очевидно, каким художником заслуживает называться автор. Он проводит читателя за кулисы «Американского шоу помощи», рассказывая о том, как ЧК удалось завербовать из числа русских сотрудников АРА, в большинстве своем эсеров и кулаков, несколько высокопоставленных фигур в качестве оперативных работников ЧК, чтобы сорвать происки американских империалистов. Попутно почти каждый из двух десятков американских сотрудников, упомянутых поименно, оказывается с контрреволюционным прошлым и активным агентом американской военной разведки в Советской России. Короче говоря, это старомодная чекистский триллер с «железным Феликсом» Дзержинским во главе.

Интересно, что советские авторы отводили Дзержинскому роль противника АРА, потому что это совсем не тот Дзержинский из версии истории АРА: в совершенно другом контексте он стал большевистским героем американской миссии помощи.

К тому времени, когда АРА появилась на сцене, глава ЧК уже завязал с террористическим бизнесом, но его мрачная репутация к тому времени стала легендарной и неизгладимой. До революции Дзержинский провел лишь короткое время в европейском изгнании, в отличие от других революционеров-большевиков, вместо этого оставаясь в партийном подполье внутри России. «Ничто не могло быть более опасным», — писал корреспондент Маккензи. «Дзержинский был выбран этой партией. Он часто сидел в тюрьме, часто скрывался от правосудия. Между 1897 и 1917 годами он провел одиннадцать лет в тюрьме, девять из них на каторжных работах в цепях. Его старые друзья рассказывают много историй о его делах в тюрьме, о том, как при любой возможности он брал на себя самые тяжелые задания и как он всеми возможными способами бросал вызов своим тюремщикам».

Он привнес весь этот опыт в работу начальника тайной полиции после революции. Именно его руководство Красным террором, начавшимся весной 1918 года, сформировало его образ — или образы: для противников большевистского режима он был воплощением зла, тогда как СОВЕТЫ изображали его в романтическо-героических терминах, своего рода советским Святым Георгием, убивающим дракона классового врага. В его время одним из нескольких почетных званий, присвоенных ему, было «Рыцарь революции».

Как для друзей, так и для врагов Дзержинский стоял особняком от других большевиков. В изящной внешности этого человека было что-то такое, что делало его одновременно святым и слегка безумным — особенно его «лицо в маске смерти», которое застало незнакомца врасплох, потому что это не было лицом убийцы. Тем не менее, тем, кто знаком с современной историей, потребовалось всего несколько минут, чтобы найти подходящий контекст для этого. Маргарет Харрисон, которая столкнулась с ним в 1920 году, была одним из таких людей: «Где я видела подобное лицо?» Я задумалась, потому что в его внешности было что-то смутно знакомое. Потом я вспомнил фотографии Робеспьера… В нем чувствовалась та же аура хрупкости и утонченности». Многие западные наблюдатели имели в виду лидеров якобинцев: Робеспьера, Марата, Сен-Жюста, а теперь и Дзержинского, «славянского Сен-Жюста» — они были особым сортом фанатичного, неподкупного революционера.

Понятно, что Дзержинский был любимой темой западных корреспондентов в Москве. «Настоящий мужчина с мягкими манерами, голубоглазый и тихий, он удивительно отличается от обычного представления о нем», — сообщил Маккензи. «Он идеалист с неумолимостью фанатика с высокими целями». В рассказе, опубликованном в мае 1923 года, он подробно описал:

Он относится к тому типу мужчин, из которых делают мучеников: мягкий в личных отношениях, безжалостно суровый в своей официальной жизни. Я совершенно уверен, что лично он не смог бы причинить ненужную боль смиреннейшему из Божьих созданий. Он любит детей, и его может разозлить любая история о детских проступках. Друзья называют его «человеком с золотым сердцем». И все же этот человек — повелитель и направляющий дух самой ужасной политической полиции в мире.

Гудрич и Голдер встретились с ним 11 апреля 1922 года. Когда Гудрич спросил его о ЧК и всех тех казнях, о которых он слышал, Дзержинский «очень сердечно рассмеялся» и сказал, что о ее деятельности рассказывали много небылиц. На самом деле, он заверил губернатора, что ЧК вела очень тщательный учет рассмотренных дел и назначенных наказаний, и он пообещал представить соответствующее заявление. Наслышанный о репутации этого человека, Гудрич ожидал «увидеть синюю бороду. А так я встретил «человека с добрыми манерами, который когда-либо топил корабли». Здесь перед ним сидел «худощавого телосложения джентльмен интеллектуального вида с добрыми голубыми глазами, усами и козлиной бородкой и общим видом человека, более приспособленного к учебе или классной комнате, чем к эксплуатации железной дороги».

Только сейчас, в апреле 1922 года, когда Дзержинский выступил вперед, чтобы помочь АРА преодолеть транспортный кризис, спасатели начали сталкиваться с ним воочию и отреагировали на его неожиданно мягкую внешность и манеры в контексте его пригодности для управления российскими железными дорогами. Люди из АРА, похоже, так и не поняли, что Дзержинский был назначен народным комиссаром транспорта — имея в виду, по большей части, железные дороги — уже годом ранее. Это было задание, которое он выполнял в дополнение к своим обязанностям начальника тайной полиции и народного комиссара внутренних дел, и это не было совершенно не связанным с ним направлением работы: ВЧК с 1918 года имела собственное железнодорожное управление, и его иногда привлекали для устранения экономических неполадок.

В январе и феврале 1922 года Дзержинский надел все три официальные шляпы, предпринимая экспедицию в Сибирь, целью которой было расчистить путь для зерна в Европейскую Россию, перекрытый «бандитскими» рейдами, и, в более общем плане, восстановить нарушенное железнодорожное сообщение на восток. Но, несмотря на постоянные трудности АРА с железнодорожными перевозками, только ранней весной, когда поставки американской кукурузы застряли на перекрестках к западу от Волги, Дзержинский появился в качестве решения кризиса. Это послужило поводом для его совещания с Гудричем и Голдером.

Голдер оценил его как «абсолютно честного, добросовестного фанатика, который формировал свои идеи в течение десяти лет, проведенных в Сибири. Он примерно так же пригоден для управления железной дорогой, как и я, но у него лучшая квалификация просто потому, что он коммунист. Он похож на инквизитора древности; он рассматривает коммунизм как религию, а тех, кто с ним не согласен, считает еретиками, которых следует искоренить».

Голдер был не единственным американцем, отметившим явно неортодоксальную квалификацию Дзержинского для его нового назначения, хотя они и не знали о его практическом опыте. Как позже вспоминал Фишер:

«Насколько было известно, знакомство Дзержинского с административной и оперативной спецификой железных дорог ограничивалось знакомством случайного пассажира. Он не был ни инженером, как Красин, ни деловым человеком».

Внешний вид также не внушал оптимизма:

АРА сочло эту легендарную фигуру мягкой, обходительной и с мягким голосом. Ему не хватало бахвальства и агрессивных манер, которые обманули некоторых членов АРА, заставив их поверить, что Эйдук — человек, способный добиваться результатов. Дзержинский, по-видимому, был полной противоположностью традиционному энтузиасту. За исключением спокойной невозмутимости, в его поведении не было ничего, что указывало бы на способного руководителя. Что произошло бы, если бы этого человека представили должностным лицам и директорам основных железных дорог Америки или Великобритании, избранным для того, чтобы взять на себя полный контроль над их администрацией, поражает воображение.

Однако известие о том, что Железный Феликс собирается помочь справиться с железнодорожным кризисом, подняло настроение американцев. Ибо «это была Россия, и Россия революции, и поэтому члены АРА, наиболее озабоченные транспортным вопросом, находили удовлетворение в мысли, что там, где другие потерпели неудачу, человек, который искоренял анархию и беспорядок террором, мог бы сделать железные дороги более полезными».

В отчете Брукса об АРА и российских железных дорогах сделан резкий акцент на этом последнем пункте: «Не могло быть никаких сомнений в его эффективности как истребителя всех тех, кто стоял на пути коммунистического продвижения. Члены АРА сочли, что лучше надеяться, что сила его характера поможет распутать железнодорожную путаницу, чем спекулировать на его знаменитой деятельности в качестве начальника тайной полиции».

Он прибыл на место происшествия в одиннадцатом часу. Поскольку сотни вагонов с кукурузой застряли на западном краю долины Волги, а железнодорожники перенаправили вагоны и конфисковали кукурузу, Хаскелл вынудил к решительным действиям, пригрозив отменить все дальнейшие поставки кукурузы в Россию. Это привело к решающей конференции руководителей АРА 12 апреля с участием Каменева, Дзержинского, Эйдука и нескольких железнодорожных чиновников.

Самое интересное свидетельство об этой встрече исходит от Хаскелла, которому было очень любопытно взглянуть на легендарного шефа ЧК. «На первый взгляд Дзержинский меня несколько удивил», — сказал полковник Дюранти. «Он казался таким мягким с его мягкими голубыми глазами». Через некоторое время эти сообщения о первых наблюдениях Дзержинского приобретают монотонную регулярность, как и все те описания околосмертных переживаний. Описание, оставленное Хаскеллом в его мемуарах, было более оригинальным. Он напомнил, что встреча проходила в кабинете Дзержинского и что на ней присутствовало несколько железнодорожных чиновников. «Их наводящий ужас вождь сидел во главе стола — высокий, худощавый человек с серьезным выражением лица, с восточными чертами лица и длинной всклокоченной бородой, которая придавала ему вид китайца».

Рядом с ним был Эйдук. К этому времени свирепый латыш превратился в глазах Хаскелла и компании в силу, создающую препятствия. Одна из причин, по которой апрельская конференция так запомнилась американцам и навсегда расположила их к Дзержинскому, заключалась в том, что на этот раз он устранил это препятствие, унизив при этом Эйдука.

Рассказывая об этом Дюранти в 1923 году, Хаскелл начал встречу с обзора серьезности нехватки вагонов и заявления о том, сколько вагонов необходимо для завершения выставки. Затем Эйдук ответил, но к недовольству Дзержинского, который оборвал его: «Я хочу, чтобы вы были совершенно уверены в своих фактах и цифрах, товарищ, потому что вам придется отчитываться за них лично передо мной, если они окажутся неверными».

«Тогда его взгляд не был мягким», — заметил Хаскелл. «Я начал понимать, что это был за человек. Эйдук затих, и мы больше не слышали от него ни единого писка, кроме одного раза, когда Каменев заставил его замолчать взмахом руки».

Затем Дзержинский обратился к Хаскеллу: «Вы назвали мне свои минимальные требования. Что ж, теперь я прослежу, чтобы они были выполнены».

В своих мемуарах Хаскелл изложил его немного толще. Он вспомнил, как Дзержинский отчитывал Эйдука «тоном, которого я никогда раньше не слышал, и с выражением в глазах, рассчитанным на то, чтобы внушить ужас». Дзержинский прямо обвинил Эйдука в обмане, и тот, понимая, что его начальник «собирается предпринять против него решительные меры… застыл в своем кресле, не в силах говорить».

Здесь полковник счел нужным воспользоваться моментом, чтобы прикончить своего заклятого врага с квадратной головой: он сообщил, что в течение недели после конференции Эйдук был смещен с поста главного полномочного представителя и что «ходят слухи, что он в спешке отправился в район Белого моря. В любом случае, ни член Американской миссии в России, ни кто-либо из ее ста двадцати пяти тысяч сотрудников никогда больше не видели и не слышали об Эйдуке в течение последующего года или до нашего отъезда из России». Подразумевается, конечно, что Эйдук был отправлен в изгнание. Фактически он оставался на посту главного полномочного представителя во время кукурузной кампании и до лета. То, что Хаскелл решил заставить Эйдука исчезнуть таким образом, вероятно, указывает на то, до какой степени Дзержинский принизил этого человека в его глазах.

Главным достижением Хаскелла на конференции стало соглашение о том, что АРА теперь может иметь прямые отношения с железнодорожными чиновниками, чему Эйдук до тех пор удавалось препятствовать. Впоследствии, каждую среду, пока не был разрешен транспортный кризис, официальные лица АРА встречались с Дзержинским и его железнодорожным персоналом, чтобы обсудить текущие проблемы.

Через несколько дней после встречи 12 апреля исполнительный помощник Мэтьюз провел первую такую сессию. В ходе обсуждения Дзержинский спросил одного из своих людей, Жукова, что он может доставить АРА в количестве железнодорожных вагонов. Мэтьюз счел ответ чрезмерно оптимистичным и сказал об этом. Дзержинский обратился к Жукову: «Не обещайте ни одной машины, которую вы не сможете доставить, потому что каждая машина, которую вы обещаете, должна быть обязательно доставлена. Точно скажите, сколько вы можете доставить, и доставьте их. Позже, если вы обнаружите, что можете предоставить больше, давайте больше, но ваше обещание должно содержать только то, в чем вы уверены, что сможете получить. Сколько вы действительно можете предоставить?» Жуков переделал свои расчеты и составил оценку примерно вдвое меньшую, чем первая. Таким образом, прямо на глазах у американцев Дзержинский отучал русских от их печально известной привычки обещать больше, чем можно было дать.

Дзержинский подавал пример, писал Брукс, и сила его руководства стала поворотным моментом в железнодорожном кризисе: «Вскоре его энергичные меры по повышению эффективности железных дорог начали приносить плоды, и в порты, наконец, стало поступать необходимое количество вагонов».

Ни для кого не было секретом, что Дзержинский смог выполнить свои обещания и частично спасти положение, применив силу железной дисциплины к железнодорожникам и, по словам Фишера, «методами настолько суровыми, что их никогда не применили бы самые безжалостные из тех, кого большевики любят называть капиталистическими эксплуататорами труда».

Хаскелл не сомневался, что Дзержинский приказал заключить в тюрьму и даже казнить железнодорожных чиновников-обструкционистов: «Возможно, по западным стандартам это считалось ужасным, но также было ужасно думать о миллионах беспомощных, умирающих от голода людей за Волгой, которые, несомненно, погибли бы в большом количестве, если бы не способность Дзержинского перемещать поезда». Важным для АРА было то, что Дзержинский смог завершить свою работу, какими бы драконовскими ни были его методы.

Но Хаскелл, Фишер и другие также поняли, что управление железными дорогами Дзержинским не состояло исключительно из крови и железа; что одной из причин его успеха были его готовность и способность заручиться сотрудничеством технических специалистов железных дорог, которые прошли подготовку при старом режиме и остались на работе во время революции и гражданской войны. Несколько сотрудников АРА особо отметили свое восхищение вкладом российских железнодорожников в усилия по оказанию помощи. Рул отметил большое количество «старых мелких чиновников, которые все еще находятся на своих должностях — людей с привычкой к работе, техническими знаниями и определенным корпоративным духом железнодорожников»… Невозможное иногда совершалось просто из-за гордости железнодорожного персонала за то, что поезд прошел, чего бы это ни стоило». Барринджер назвал их самая эффективная группа постоянных работников в России. Имея всего несколько двигателей и автомобилей из каждой сотни, которые у них были в обычное время, эти люди, свободные от каких-либо политических препятствий, быстро и безопасно перевезли тысячи тонн наших припасов по всей Европейской части России с самым тщательным учетом. Ни одно другое государственное учреждение не могло обратиться к этим стипендиатам. Было очень приятно иметь с ними дело после многочасового общения с гражданским чиновником, поскольку во многих отношениях, как по характеру, так и по «способам ведения бизнеса», они мало чем отличались от наших великолепных железнодорожников. К счастью для России, «Центр» в начале игры освободил их от всякого политического контроля со стороны местных органов власти, так что они смогли решить свою проблему поддержания работы колес и своей организации без того, чтобы местный чиновник из боло пытался применить свою непродуманную интерпретацию того, как, по словам Карла Маркса, это должно быть сделано.

Фишер пришел к выводу, что удивительное возрождение железных дорог «было бы невозможно без великолепных усилий некоммунистических экспертов, которые, несомненно, вдохновлены лояльностью к России, а не к нынешнему правительству. Однако факт остается фактом: они предоставили эту услугу советскому комиссару, который, несомненно, полностью контролирует транспортную систему».

И так случилось, что человек, олицетворявший Красный террор, стал героем для Американской администрации помощи. «Меня не волнует его прошлое», — заявил Хаскелл. «С Дзержинским все в порядке в этой стране — он добивается своего». Маккензи писал: «Дзержинский — олицетворение эффективности»; он был «одним из двух действительно великих организаторов, которых произвела Русская революция».

Монографическое эссе Брукса «Российские железные дороги в условиях национального кризиса», напечатанное в специальном выпуске «Бюллетеня АРА». в ноябре 1923 года, имело на первой полосе портрет Дзержинского с подписью «Комиссар транспорта Советской России, чье управление разрушенными железными дорогами России спасло разрушенную нацию». Он даже заслужил место в «Нестатистических заметках» АРА: «Дзержинский поджигает железные дороги». Он был мастером эффективности боло.

Каким бы важным ни был вклад Дзержинского, факт остается фактом: ключом к возрождению российских железных дорог в 1922 году стал стимул, предоставленный Американской администрацией помощи. Дзержинский уже был комиссаром железной дороги в течение целого года до кукурузного кризиса, не добившись значительных результатов. Неожиданная перспектива катастрофы в марте-апреле вынудила к прорыву. Да, лидерство Дзержинского имело решающее значение, заметил сотрудник АРА в Ростове, «Но столь же очевидно, что если бы АРА не пообещало России такую великолепную помощь и если бы не было абсолютной необходимости реализовать эти обещания путем улучшения железнодорожного сообщения, возможности Комиссариата по коммуникации оставались бы скрытыми еще некоторое время, и российские железные дороги не были бы такими, какие они есть сейчас».

Помощь просто должна была быть оказана, иначе еще миллионы людей могли умереть с голоду. Более того, неудача в таких обстоятельствах была бы, как писал Дюранти до этих событий, в октябре 1921 года, «трагическим признанием бессилия миру». Чрезвычайная срочность момента активизировала всю железнодорожную администрацию, от самого комиссара до его нижестоящих подчиненных. The Rostov observer согласился: «Российский железнодорожник, погруженный в летаргию и отчаяние, очнулся и узнал, что жизнь детей зависит от него и его способности ускорять поезда с продуктами питания и медикаментами для раздачи «бедным и страждущим» АРА. Все эти факты были мощным стимулом, и созданный транспорт действительно много значил в экономической жизни России». Примерно так Фишер представил это в официальной истории АРА:

Впервые со времен Революции здесь была организация с трудной для выполнения задачей, с определенным планом ее выполнения и с упорной настойчивостью в том, чтобы план был выполнен. Постепенно железные дороги были вынуждены из-за травли АРА, а позже по настоянию Дзержинского установить порядок — систематический и упорядоченный способ ведения дел, который, как любили говорить русские, был отменен Революцией.

Возможно, это утверждение несправедливо по отношению к Красной Армии Троцкого, но Фишер справедливо подчеркивает жизненно важное значение внедрения АРА в российскую среду.

Для советского правительства времена попыток решать экономические проблемы с помощью террора, безжалостности и энтузиазма — отличительных черт штурмовых кампаний Военного коммунизма в военном стиле — теперь прошли. Кукурузный кризис весны 1922 года был последним аплодисментом методам прямого действия Дзержинского — то есть до тех пор, пока Сталин не возродил их в более чудовищной форме в конце десятилетия. Восстановление советской экономики теперь должно было быть вызвано частичной опорой на ортодоксальную экономику в форме ограниченного рынка, введенного НЭПом.

Здесь большевики возлагали свои надежды на перспективу перенимания американских методов работы. Ленин и некоторые его коллеги проявляли заинтересованность в применении подобных методов к Советской России с момента прихода к власти; теперь, с переходом к НЭПу и особенно после того, как АРА приступила к работе и стала живым примером американской эффективности, их интерес удвоился. Наиболее ярким свидетельством этого стало возобновление внимания к тейлоризму. Тяготение большевиков к теориям научного менеджмента возникло еще до мировой войны, но большевики, стоявшие у власти во главе с Лениным, проявляли к ним особый интерес, несмотря на их связь с развитым капитализмом.

Некоторым большевикам не нравилась идея о том, что советская власть открыто использует инструменты капитализма. Сам Ленин писал весной 1918 года, что тейлоризм представлял собой «последнее слово самой безрассудной капиталистической эксплуатации», что вполне понятно, почему трудящиеся массы встретили его с такой ненавистью. С другой стороны, утверждал он, тейлоризм представлял собой последнее достижение науки и, благодаря использованию сдельной оплаты и других стимулов, сделал возможным огромный рост производительности человеческого труда. Советская власть должна воспользоваться этим и способствовать систематическому изучению и тестированию тейлоризма в России.

Конечно, строгий марксистский анализ утверждал бы, что, поскольку Россия достигла лишь самых ранних стадий капитализма, ее успех в импорте методов эксплуатации развитого капитализма означал бы большой шаг вперед по пути развития в направлении социализма. Но, как правило, и это понятно, Ленин сформулировал вопрос в более приемлемых недетерминированных терминах: тейлоризм в руках капиталистов был силой зла, но диктатура пролетариата могла свести к минимуму его эксплуататорские черты и максимизировать выгоды, которые он приносил рабочим, такие, как сокращение рабочего дня.

Такая система была тем, в чем Россия особенно нуждалась, писал Ленин, потому что «русские — плохие работники по сравнению с работниками ведущих стран», особенно Германии и Америки. Это было неизбежным результатом омертвляющего воздействия царского правления и остатков крепостного права. Тейлоризм, казалось, предлагал способ преодолеть российскую отсталость, потому что для него не требовалась высококвалифицированная рабочая сила в общепринятом смысле. Это повысило эффективность за счет упрощения задач отдельного работника, устранения всех лишних движений и подчинения всего строгому учету и контролю. Превосходная организация рассматривалась как ответ на низкую квалификацию российского работника.

Интерес Ленина к тейлоризму стал наиболее известен благодаря его эссе «Текущие задачи советской власти», опубликованному в апреле 1918 года в Соединенных Штатах под названием «Советы за работой». Некоторым американским читателям это показалось на удивление здравым смыслом, одна газета прокомментировала: «Совет Ленина большевикам в брошюре «Советы за работой» может быть опубликован в любом из наших журналов об эффективности с некоторыми изменениями фразеологии, поскольку он посвящен призывам к увеличению производства, ускорению процессов, железной дисциплине на работе, тщательному учету, бизнес-механизмам, системе научного менеджмента Тейлора, и тому подобному».

Энтузиазм Ленина угас, поскольку его внимание было отвлечено началом Гражданской войны, когда передвижение армий занимало его больше, чем рабочие. Сопутствующий подъем военного коммунизма ввел его и его коллег в заблуждение, заставив поверить, что они могут построить коммунизм напрямую, минуя этапы экономического развития другими способами. Затем, когда война закончилась, в конце 1920 года Ленин был временно ослеплен утопическими возможностями электрификации, в которых, как ему снова показалось, он увидел схему преодоления российской отсталости.

Но возвращение к относительной трезвости при НЭПе снова выдвинуло тейлоризм на передний план — и это, казалось, имело вдвойне смысл, поскольку Ленин и компания теперь объясняли отступление просто возвращением к своей более умеренной политике зимой 1917-18 годов, до того, как гражданская война вынудила их принять радикальные меры. Как только иллюзии военных коммунистов о большом скачке вперед были развеяны и оставалось мало надежды на спасение революцией на Западе, пришло время снова заняться проблемой примитивности российского труда.

Первая конференция по советскому тейлоризму состоялась в 1921 году. Отчасти для того, чтобы сделать его более приемлемым для скептически настроенных большевиков внутри партии, движению было присвоено название Научная организация труда. Конференция привела к созданию сети институтов и школ, а также ряда журналов, занимающихся вопросами эффективности и продуктивности.

За то время, пока АРА находилась в России, советский интерес к тейлоризму вырос. Голдер писал в январе 1923 года: «Много говорят о системе Тейлора, и мне сказали, что она была введена в действие в определенных магазинах. Но маловероятно, что из этого что-то получится. Эффективность, необходимая здесь, — это свобода в выборе директоров, менеджеров и т. д. Начало есть и на этом пути».

Тейлоризм был лишь частью более крупного большевистского — отличного, хотя и не отличающегося от русского — увлечения Америкой. У большевиков была своя американская мечта. Их проект, как и более общий российский проект, представлял собой одновременную смесь притяжения и отталкивания: проще говоря, это было влечение к американским средствам и отталкивание от капиталистических целей.

Большевиков привлекали трудовая этика, эффективность и потрясающая энергия американцев, и они могли совершенно свободно выражать это в советской прессе, особенно с 1921 года. Эффективных русских называли «русскими американцами». И здесь, как и в случае с тейлоризмом, требовалось немного балансировать, поскольку советским чиновникам приходилось быть осторожными, чтобы не изображать саму капиталистическую Америку в качестве экономической модели. Восхваление американцев ограничивалось культурно-антропологической сферой. По политическим причинам публичная похвала АРА в этом контексте была приглушена.

Русским термином, используемым для обозначения тех желательных черт американцев, прежде всего их энергии и деловитости, был американизм. В сентябре 1923 года Троцкий имел беседу с приезжим сенатором США, в ходе которой он оптимистично высказался о перспективах американо-советских отношений, упомянув, что «существует также очень важный моральный и ни в коем случае не сентиментальный фактор, облегчающий наше сотрудничество с Соединенными Штатами Америки. Слова «американизм» и «американизация» используются в наших газетах и технических журналах в целом сочувственно, и ни в коем случае не в смысле упрека». Достаточно верно, хотя Троцкий напускал на себя самый идеалистический вид в угоду своему американскому гостю. Среди своих большевики подчеркивали, что намерены использовать лучшие американские методы для дела советского социализма. Таким образом, Троцкий заявил в августе 1924 года: «Американизированный большевизм восторжествует и разобьет империалистический американизм».

Историк Ханс Роггер утверждает, что в Советской России в 1920-х годах большевики видели в американизме дополнение к марксизму как идеологии развития и индустриализации. Это представляло собой молчаливое признание того, что марксизм — «трудный для понимания, сопротивляющийся и нигде не реализованный» — был неадекватным средством объяснения модернизации для российского народа. Американизм, американская деловитость не были далекой землей обетованной; они существовали в настоящем и, что примечательно, уже некоторое время привлекали россиян всех классов. «Это было использовано для демонстрации обещаний и выгод, которые будут сопровождать экономические преобразования в России, для оправдания и повышения переносимости их затрат и последствий, а также для того, чтобы стать ощутимой целью и стимулом для мобилизации людей, которых необходимо было убедить в желательности современности».

Этот вопрос был сформулирован наиболее прямолинейно главным идеологом партии Бухариным в речи, произнесенной в феврале 1923 года: «Нам нужен марксизм плюс американизм».

Но, строго говоря, у них не могло быть и того, и другого. Апеллируя к американизму, большевики фактически приостанавливали свой марксизм, временно откладывая в долгий ящик свой диалектический материализм, чтобы отделить американский национальный характер от американской политической экономии. Или, выражаясь в самых основных терминах марксистской теории, они отделяли часть американской надстройки от ее экономической базы. Или — поскольку подобные маневры часто выдавались за хороший ленинизм — выражаясь подчеркнуто богохульно, они были на стороне Вебера или Токвиля, а не Маркса.

Как следствие, большевики могут звучать очень похоже на то, как обычные русские говорят об американцах. То, что Роггер пишет об общем отношении России к двум странам, можно применить и ко многим большевистским лидерам в 1922 году: что они видели частые, хотя и поверхностные, параллели и сходство между двумя нациями; обе были молоды и не обременены бременем прошлого; обе занимали обширные территории с богатыми природными и людскими ресурсами; обе не имели жесткой иерархии и обычаев, которые препятствовали смелым начинаниям и инновациям. Реальное или воображаемое сходство климата, размера, национального характера или темперамента, проблем и перспектив сделало изобретательного, энергичного, открытого янки более желанным учителем или образцом для подражания, чем чопорного англичанина, осознающего класс, или неторопливого и напыщенного немца.

Все это соответствовало новым проявлениям национализма советских лидеров, которые, без сомнения, были частью стратегии по привлечению внешней торговли и признания за счет появления в качестве членов законного, даже условного, правительства. Эти выражения также были в какой-то степени искренним результатом того, что большевики выиграли гражданскую войну и теперь приступили к управлению страной.

В советской прессе вопросы все чаще рассматривались не как конфликты между капиталистами и коммунистами, а как контраст между американцами и русскими. Так, «Казанские известия» в мае 1923 года отмечали: «Название Америки стало в Казани синонимом скорости и эффективности при выполнении задачи. Название России является синонимом беспилотника. Наша задача сейчас — сделать оба названия равными по ценности, поднять русское до американского уровня».

Обычно АРА не упоминается, но читатели уловили связь. Именно в этом контексте советского увлечения американской эффективностью, включая более специфический акцент на тейлоризме, следует рассматривать репутацию АРА в советской России. Хотя АРА не посеяла семена советского тейлористского движения или общего интереса к американским методам работы, ее заметное присутствие и популярность внутри страны явно стимулировали интерес к Америке. Организация Гувера, казалось, предлагала сочетание организационно-технических аспектов тейлоризма и скорости и эффективности американизма. Хотя большинство не заявляло об этом открыто, советские лидеры считали АРА образцом эффективности: этот тощий штат американских парней преодолевал огромные препятствия, даже русскую зиму, чтобы выполнить монументальное начинание.

В этом отношении для Ленина АРА была находкой, служа живым примером работающей системы, поскольку он изо всех сил пытался провести свои реформы НЭПа, несмотря на противодействие закоренелых противников партии и сомнения ее беспокойной части. Строгие процедуры бухгалтерского учета АРА, забота о бюджетах, небольшой штат сотрудников, презрение к бюрократии, ее общая эффективность — теперь это были главные причины самого Ленина. Дюранти знал об этом эффекте присутствия АРА, который он отметил в «Нью-Йорк Таймс» 6 октября 1921 года, в то время, когда Ленин делал свои самые смелые заявления о необходимости реформ: «Внутренне это позволяет ему проводить свою новую политику и, в отличие от американцев, демонстрировать бюрократизм и неэффективность, которые он стремится искоренить. Внешне это сблизило Россию с единственной великой страной, которая способна помочь ей сегодня».

Хотя советская пресса была гораздо менее проАРАской, чем проамериканской, все же она время от времени давала представление о том, что АРА рассматривалась как положительное влияние на советские органы — как Американская помощь, по словам Дюранти, «взбодрила советское правительство».

Эйдуку приписывают один из самых ярких примеров этого — статью в «Известиях» от 13 мая 1922 года, в которой он похвалил «деловую точность» АРА. «Слишком очевидная эффективность АРА всколыхнула энергию также советских офисных работников, и особенно добросовестных тружеников». Он указал на работу транспортников, а затем, в минутном приступе гиперболы, заявил, что даже его собственный аппарат полномочных представителей «поднят на высокий уровень».

Очень дружественной к АРА была статья, подписанная «Работник» в «Правде» от 10 июня 1922 года в разделе «Жизнь рабочих». В нем описывались операции в Москве, хотя и без упоминания американских работников по оказанию помощи, только американская система, выполняемая обученным российским персоналом: «Зайдите на любую из этих кухонь, и вы будете поражены чистотой, аккуратностью и порядком. Все приведено в форму, взвешено и проверено». Автор похвалил как «новую систему поощрения» практику АРА присуждения «американских сертификатов» лицам, которые проявили организованность и эффективность в усилиях по восстановлению, спонсируемых АРА.

Советская похвала такого рода была приведена в отчете административного отдела АРА о работе российского персонала, в котором вспоминается особенно приятный момент в миссии:

Применение американских методов и тренировок и достигнутое благодаря этому добро, по-видимому, было однажды особенно замечено миссис Каменевой, женой Каменева, одного из лидеров Коммунистической партии, когда она однажды осматривала офисы. Она выразила большое удивление по поводу того, что так мало сотрудников могут справиться с таким огромным объемом работы. И она также с удивлением отметила абсолютный порядок и чистоту во всех отделах.

Должностные лица Советского чайного треста, когда им нужно было обсудить свои дела, касающиеся их роли в операции АРА по доставке продуктов питания, попросили начальника отдела Берленда нанести им визит лично: «Мы хотим увидеть одного из этих энергичных американцев и узнать, как они ведут бизнес».

Наиболее широко разрекламированный советский официальный случай восхваления АРА как эмблемы американской эффективности произошел незадолго до начала миссии, во время встречи Келлога с Калининым в сентябре 1921 года. В дневнике Келлога зафиксирован соответствующий момент, когда он перевел обсуждение на срочность операции по оказанию помощи:

Я сказал, что ситуация не только требовала быстрых действий, но и что мы, американцы, привыкли действовать быстро.

К. (сначала улыбаясь, а затем искренне) сказал: «Да, мы слышали это, и теперь мы знаем это из личного наблюдения» — и сказал, что он и его коллеги были впечатлены тем, что АРА сделала за то короткое время, что ее представительство существовало в России, и они были удовлетворены этим…

К. затем сказал, что, по его мнению, Америка помогает России тремя способами, проводя работу по оказанию помощи:

1) путем материальной помощи продовольствием голодающему населению;

2) благодаря моральной помощи, которую окажет эта материальная помощь, страдающие люди обретут мужество держаться на основе новой надежды;

3) на примере эффективности американских методов — которые научили бы россиян более эффективно помогать самим себе.

Калинин сказал, что свидетельства третьего влияния уже были слышны в правительственных учреждениях, особенно в Министерстве иностранных дел, где «американцы», что означает «русские американцы», использовали фразы типа «жми на газ» и «не люблю, когда он лезет не в свое дело». На самом деле источником таких фраз, должно быть, были вернувшиеся эмигранты из Америки — другой вид «русских американцев», — так что американское влияние действовало еще до прибытия АРА.

K. сказал, что не только Центральное правительство и правительства округов с интересом и признательностью наблюдают за нашими методами и эффективностью, но и люди — и продолжил, сказав, что то, чего Европа, ее политики и армии не смогли сделать, а именно победить Россию, Америка, вероятно, сделает со своей работой по оказанию помощи — и, следовательно (улыбается), он и правительство Москвы должны смотреть на Америку одновременно как на величайшего друга, но и как на величайшего (самого опасного) врага, поскольку, спасая жизни их детей, мы завоевали их народ. — намек на то, что методы российского правительства будут сравниваться с американскими по энергии и эффективности.

К. затем продолжил, сказав, что во всех этих вещах нельзя упускать из виду идеалистические элементы — такие элементы там были, и они были столь же ценны, как и материальные достижения.

Замечания Калинина, которые звучат так, как будто они должны были быть сказаны в конце миссии, прозвучали до перехода на питание взрослых особей, массовой кампании по выращиванию кукурузы, возрождения железных дорог и различных восстановительных работ. Калинин создает впечатление, что он и его товарищи-большевики рассматривали американское влияние как желанную заразу, что они были бы его добровольными жертвами.

После встречи Дюранти взял интервью у Келлога, а затем в репортаже в Times резюмировал и отшлифовал сообщение Калинина:

В течение последних трех лет остальной мир тщетно пытался завоевать нас. Возможно, именно вы, американцы, приехавшие сюда с поручением милосердия, действительно одержите эту победу. Там, где вы показываете нам и русскому народу, что ваши методы лучше наших, мы не можем не пытаться перенять их. До такой степени Россия будет в некотором смысле американизирована.

Редакторы Times сочли непреодолимым прокомментировать иронию этой перспективы:

Если это произойдет, то это будет всего лишь повторением морали древней басни о соревновании Ветра и Солнца в снятии плаща путешественника. Чем сильнее дул ветер, чем яростнее были его порывы, тем плотнее закутывался в плащ дрожащий путешественник. Когда солнце заняло свой черед, «рассеяло пар и холод» и излило свое долгожданное тепло на путешественника, охваченного его милосердным зноем, он бросил свой плащ на землю. В депеше намекается, что пояс из красной ленты, которым была обмотана советская туника крестьянина, был ослаблен солнечным светом действенного милосердия, которое, говоря языком Эзопа, «скорее раскроет сердце бедняка, чем все угрозы и сила буйствующей власти».

Изображения многое говорят о том, как американцам нравилось изображать помощь своей страны голодающей России, но аналогия разрушается из-за истинных личностей путешественника и его плаща, которые станут очевидны только в конце двухлетней истории помощи.

Вряд ли было бы удивительно обнаружить, что советское руководство испытывало большое любопытство к человеку, который был движущей силой АРА, то есть любопытство, выходящее за рамки устойчивых подозрений относительно его мотивов в России. И на короткий момент осенью 1922 года, похоже, что некоторые из кремлевских лидеров во главе с Лениным обдумали перспективу привлечения Гувера в Москву.

В России не было культа Гувера, сопоставимого с популярностью АРА. Конечно, он не пользовался ничем подобным высокому статусу, который Генри Форд начал приобретать как раз в тот момент, когда американские работники гуманитарной помощи покидали Советский Союз и фордизм вот-вот должен был войти в моду. Причины этого очевидны. С одной стороны, линия серийной сборки Ford с ее акцентом на узкую специализацию и дисциплину казалась квинтэссенцией тейлористского промышленного менеджмента. Более того, конечным продуктом, сошедшим с конвейера Ford, был священный автомобиль.

Более общая причина заключалась в том, что, помимо своих пацифистских устремлений во время войны, Форд был чистым капиталистическим предпринимателем, что лучше всего соответствовало менталитету большевиков «лучше знай врага»; в то время как Гувер замутил воду, став государственным деятелем и так называемым гуманистом, и обе роли были созданы для того, чтобы служить его знаменитому антибольшевизму.

Но правительство Ленина отчаянно нуждалось в кредитах и торговле и понимало, что для того, чтобы получить эти вещи, ему придется преодолеть барьер признания. Единственным человеком, который мог бы в одиночку осуществить это, был тот, чьи собственные агенты сейчас были разбросаны по всей Советской России, кормя ее граждан и помогая возродить ее экономику. Возможно, прямой контакт с самим Гувером привел бы к прорыву.

Именно Хаскелл первым выдвинул идею привезти Гувера в Москву. Очевидно, без предварительного ведома Гувера, он предложил Ленину во время частной встречи в ноябре 1922 года, что в интересах советского правительства было бы пригласить самого Мастера эффективности в Россию для консультирования по экономическим вопросам. К этому времени Хаскелл стал, к некоторому замешательству Шефа, довольно откровенным сторонником идеи о том, что правительству Соединенных Штатов следует наладить отношения с Советской Россией, по крайней мере, в части установления торговых отношений, если не предоставления официального дипломатического признания.

Из идеи Хаскелла ничего не вышло, и трудно представить, что что-либо могло получиться. С момента отправки АРА в Россию Гувер не смягчил свою позицию против признания. Он согласился со своими наблюдателями АРА в том, что большевики отказались от своей радикальной экономической программы, но он чувствовал, что им все еще есть куда отступить, чтобы установить жизнеспособную систему. То, что он прочитал в подробных экономических отчетах гуманитарных работников, укрепило его в убеждении, что Россия по-прежнему не предлагает никаких торговых или инвестиционных возможностей. «Россия — это экономический вакуум», — заявил он в мае 1922 года, вторя Хьюзу. Признание сейчас только подтолкнуло бы большевиков к сопротивлению неизбежному возвращению к нормальной экономической политике.

Ближе к концу 1922 года, когда Хаскелл встречался с Лениным, в печати появилась небольшая книга Гувера по политической и социальной философии «Американский индивидуализм». О советском эксперименте он сказал следующее:

Если мы будем подавлять фундаментальные импульсы человека, наше производство придет в упадок. В этот час мир становится свидетелем самой масштабной трагедии десяти столетий в душераздирающей борьбе не на жизнь, а на смерть с голодом, которую ведет страна, насчитывающая сто пятьдесят миллионов человек. В России при новой тирании группа людей в погоне за социальными теориями уничтожила первичный импульс индивида к производству, основанный на личных интересах.

Вряд ли можно сомневаться в разочаровании Гувера тем, что победа над голодом, которую он одержал в России, не помогла добиться возвращения к нормальной жизни, которое, по его мнению, было неизбежным — при большевиках у власти или, что более вероятно, без них. Этот исход стал для него очевиден уже к весне 1922 года, и теперь, год спустя, он был абсолютно настроен вывести АРА из России к лету. В Государственном департаменте Девитт Клинтон Пул из русского отдела написал Хьюзу 4 мая о разговоре, который у него только что состоялся с Гувером, который сообщил ему, что прекращает операции к 1 июня: «Мистер Гувер сказал, что он никогда не был так рад закончить работу, как эту русскую работу; что он испытывает полное отвращение к большевикам и не верит, что под их руководством когда-либо может быть создано практическое правительство».

Тот факт, что АРА собиралась полностью свернуть свою миссию без дальнейшей программы восстановления и без официальных американо-советских контактов после этого, придал меланхолическую атмосферу заключительному банкету, организованному АРА, который состоялся в Розовом доме 23 июня и на котором с советской стороны присутствовали Каменев, Дзержинский, Сокольников, Литвинов, Чичерин, Радек, Ландер и Володин. Ленин к этому моменту был инвалидом; он должен был умереть в течение семи месяцев. Американскими ведущими, которые позаботились назвать это мероприятие «неофициальным», были Хаскелл, Куинн, Берланд, Лерс, Телфорд, Моррис, Холден, Брукс и Гилкриз, к которым присоединился финансовый редактор New York Times Джон Финли.

Стенографический отчет не составлялся, но Брукс составил краткий обзор выступлений. Хаскелл выступил в роли тамады и обратился к группе шесть или семь раз. Выдающейся чертой выступлений большевиков является то, что они старались подчеркнуть общность России и Америки и, что несколько противоречит этому, представить историю предыдущих двадцати двух месяцев как победу великого союза между АРА и советским правительством в борьбе за преодоление российской неэффективности и расточительства. Короче говоря, Карл Маркс не был приглашен к этому банкетному столу.

После всей действительной и притворной тревоги по поводу скрытых мотивов Гувера, теперь, в конце, эти конкретные большевики, казалось, искренне сокрушались по поводу того факта, что их правительство не смогло больше ничего добиться от Америки — ни торговли, ни кредитов, ни официальных отношений. Хаскелл попытался подбодрить советскую делегацию, сказав, что миссия АРА еще может привести к признанию США: «Жернова богов медленно перемалывают в Вашингтоне».

Троцкий, который старался держаться на расстоянии от АРА, прислал краткое заявление, в котором говорилось, что его не будет в городе, но что он хотел бы похвалить «энергичный и бескорыстный» вклад американцев, тем самым отозвав инсинуации годичной давности. Другая часть его послания повторялась его товарищами на протяжении всего вечера: Советская Россия — «наша страна, которая так сильно пострадала» — просит о нормальных отношениях с Америкой.

Подготовленные замечания Чичерина, сделанные на английском языке, были задумчивыми и, как и в следующем отрывке, сильно отличались идеализмом:

Работа АРА — это работа широких масс американского народа, которые в самый трудный момент пришли на помощь русскому народу и тем самым заложили прочный фундамент для будущих неизменных отношений дружбы и взаимопонимания между ними. Американская нация, которая только вчера завладела гигантским девственным континентом и превратила его в чудо совершеннейшей производственной техники и культуры, может лучше, чем кто-либо другой, понять аналогичные устремления и надежды народов России, которые из своего горького прошлого унаследовали большую часть двух континентов, которые оставались в первобытном состоянии в результате варварского режима и угнетения в прошлом.

Григорий Сокольников, комиссар финансов, сказал, что «он лично многое получил от общения с членами АРА, чьи эффективные методы и работа стали отличным уроком для всех россиян, которые вступали с ними в контакт. Он пожелал, чтобы все россияне приняли этот урок близко к сердцу и стали такими же эффективными, как американцы, на истинно американский манер. Хотя Россия сейчас бедствует, это страна огромного богатства. План советского правительства состоит в том, чтобы развивать это богатство так же эффективно, как Америка развивала свое».

Хаскелл представил Дзержинского терминами, обычно предназначенными для Гувера, сказав, что за столом был один гость, «который имеет всемирную репутацию эффективного человека, одного из самых практичных и действенных людей в правительстве, который всегда доводит до конца то, что он начинает делать, и всегда выполняет свои обещания». В свою очередь, Дзержинский, чьи высказывания были охарактеризованы как «тщательно сформулированные, но скромные и явно искренние», похвалил Хаскелла за то, что он не только солдат мира, но и «Кавалер ордена Сердца».

Как и следовало ожидать, самым интересным выступлением вечера было выступление Карла Радека, партийного пропагандиста и «Плохого мальчика Кремля» Пека. Летом 1921 года Радеку, казалось, доставляло особое удовольствие шокировать западных посетителей своего кремлевского кабинета заявлением о том, что на самом деле голод не приведет, как они слышали, к падению большевистского режима: «От голода умирают только жертвы голода». Польский еврей, он признался, что на самом деле не чувствовал себя как дома среди русских мужиков и предпочел бы уехать в Западную Европу, занимаясь пропагандистской работой. Невозможно представить этого человека, не отметив его необычную внешность. Джордж Ф. Кеннан дал запоминающееся описание Радека таким, каким он выглядел в революционный период:

Это был невысокий человек, поразительной и, в то же время, не лишенной привлекательности уродливости, с широкими оттопыренными ушами, лицом, обрамленным обезьяньей бородой (что придавало ему сходство с Паком), и крупными желтыми зубами, из которых постоянно торчала неуместная голландская трубка. Он, казалось, любил приукрашивать свою внешность различными заморскими формами одежды. В равной степени владея немецким, польским или русским языками (он был польско-еврейского происхождения), он был человеком блестящим и остроумным, в сочетании с захватывающей дух наглостью и язвительным и глубоко критическим подходом ко всем человеческим явлениям, большим и малым.

По сути, это был тот же самый Радек, с которым столкнулись люди из АРА, когда они добрались до Москвы в 1921 году, хотя к тому времени он обзавелся новым набором зубов. Селдес сказал, что он «выглядел как Древний моряк и… оказался таким же забавным, как его старомодная борода из Кейп-Кода».

Когда Радек встал, чтобы обратиться к участникам банкета, он начал с заявления о том, что он говорит как частное лицо, и этот момент вскоре стал очевиден. Брукс написал краткое изложение своих замечаний, которое включало необычное обсуждение знакомого вопроса:

Когда АРА приехал в Россию, все его товарищи спрашивали, какова была истинная причина их приезда. Это напомнило ему о положении молодых евреев, желавших поступить в университеты во времена имперского режима, когда евреев принимали в университеты только в определенных пропорциях по сравнению с христианами. Следовательно, когда квота была заполнена и когда богатый еврей хотел, чтобы его сын поступил в университет, он помогал, финансово или иным образом, какому-нибудь молодому христианину поступить, таким образом повышая квоту христиан и разрешая поступление его собственному сыну. Затем русские родители потратили много времени, гадая, когда еврей начнет их обманывать. В случае с АРА в этом вопросе не было бы необходимости.

Это был довольно окольный способ прояснить название АРА; другое из его наблюдений также вызвало удивление:

Г-н Радек сказал, что, хотя он никогда не был в Америке, но очень внимательно следил за американской прессой в течение ряда лет и считал, что европейцы в целом судят об американцах очень неправильно. В Европе создается впечатление, что американцы — сухие деловые материалисты, но он был убежден, главным образом благодаря работе АРА, что американцев сильно недооценивали и они продемонстрировали редкое сочетание высокой деловой эффективности и морального идеализма высшего порядка. Недавно он прочитал книгу г-на Гувера об «американском индивидуализме», и подумал, что после просмотра результатов, достигнутых г-ном Гувером и его подчиненными, индивидуализм г-на Гувера является образцом, которого желает достичь каждый русский.

Затем он продолжил иллюстрировать это:

На улицах Москвы можно увидеть два типа русских: первый тип, которые ходят с унылым туповатым видом, одетые в грязные сапоги и, как правило, в восточную шапочку. Другой тип — это мужчины, которые ловко и энергично ходят по улицам, занимаясь своими делами. Этот второй тип сейчас обычно называют здесь «американским типом», и мы надеемся, что эти новые «американские» русские будут заботиться о будущем России. Затем г-н Радек предложил тост за 300 американцев из АРА за их энергичную и эффективную преданность делу, вплоть до того, что они отдали свои жизни работе. То, как работали американцы, было характерно для американского идеализма, и он хотел бы выразить благодарность правительства.

Присутствующим американцам, по-видимому, не составило труда запить слова Радека тостом «до дна», но упоминание американского индивидуализма Гувера застряло у Берленда в горле. По его мнению, Радек пытался доказать, что «в конце концов, две философии были не так далеки друг от друга, как можно было бы предположить, что коммунизм на самом деле был не чем иным, как коллективным индивидуализмом. Это было нарушением марксизма, и когда иностранные корреспонденты попросили его объяснить, он ничего не ответил».

На самом деле, отклоняя подобные вопросы, Радек проявлял необычное самообладание. Он мог бы легко парировать вопросы репортера и, умело используя диалектику, выпрыгнуть из этого угла, но это, вероятно, испортило бы хорошее настроение мероприятия. Год спустя, когда его спросили о его отношении к недавнему формированию первого в истории британского лейбористского правительства, он ответил, что в процессе эволюции от обезьяны до комиссара необходимо было пройти стадию министра труда.

Сообразительность Радека помогла ему пережить трудный период разгрома его союзника Троцкого в конце 1920-х годов, и он смог служить своему хозяину Сталину до 1937 года, после чего у него не было возможности маневрировать, и он был загнан в угол и застрелен.

Советское правительство вернуло гостеприимство АРА 18 июля, устроив собственный банкет, на котором прозвучали более пространные тосты в честь «бескорыстной» работы АРА и исторической российско-американской дружбы. На том мероприятии присутствовал Красин и упомянул имена Ломоносова, Лобачевского и Толстого, чтобы показать, что Россия, даже Советская Россия, могла внести большой вклад в развитие человечества «своим участием в общей жизни народов».

Насколько эта советская доброжелательность была искренней, сказать невозможно. Многое зависит от конкретного большевика; конечно, Сталина там не было, хотя, если бы он был, он вполне мог бы высказаться в том же духе. Тем не менее, на каждого умеренного большевика, сидевшего за банкетным столом, приходилось еще несколько твердолобых, ожидавших своего часа. Тем не менее, многие московские американцы считали, что дружеская атмосфера заключительных банкетов была еще одним доказательством того, что эпизод с АРА отрезвил большевиков, как умеренных, так и несгибаемых. Эллингстон сформулировал это так:

Изоляция и борьба настолько исказили коммунистическое отношение ко всему иностранному, что сделали дружеский контакт практически невозможным. За двадцать два месяца прямых переговоров и бескорыстной филантропии АРА вопреки им самим вынудила советских лидеров скорректировать свои суждения, что неизбежно привело к большей готовности жить в семье народов.

Возможно, и так, но обстоятельства сделали бы невозможным его применение еще почти на семь десятилетий. Причина заключалась в том, что большевики не могли «исправить свои суждения» и по-прежнему оставаться верными марксизму-ленинизму. Именно на этом пункте Берланд основывал свое возражение против тоста Радека на банкете: «Конечно, врожденный и абсолютный антагонизм между русским коммунизмом, с одной стороны, и американским индивидуализмом, с другой, остается неразрешенным конфликтом, и на него никоим образом не повлиял опыт помощи».

Путник расстегнул плащ, но не стал, да и не мог, бросать его на землю.

Приветствую прибытие американской кукурузы в Васильевку, 10 апреля 1922 года

Джордж Макклинток и его просители

Выстраиваемся в очередь за кукурузой

Макклинток администрирует помощь

Полковник Уолтер Белл, Уфа

Столовая АРА, Петроград, 1922.

Губернатор Гудрич встречается с жителями деревни в Самаре

Американцы из Уфы. Слева направо: Конвей Ховард, Денис Мерфи, Уолтер Белл и Патрик Вердон

Русские крестьяне

Максим Горький, около 1920 года.

Белл у башкир, Уфа, 1922

Иван Павлов, сидящий в центре, и сотрудники в его лаборатории в Петрограде; Хорсли Гантт сидит вторым справа. Любезно предоставлено Медицинским архивом Алана Мейсона Чесни Медицинского института Джона Хопкинса.

Сани, нагруженные припасами АРА

Президент СССР Михаил Калинин обращается к горожанам на Волге, 1921 год

Деревня, опустевшая из-за голода, Царицын.

Сотрудники АРА на Спиридоновке, 30

Моуэтт Митчелл, слева, и Хаскелл, Саратов

Герберт Гувер: мастер эффективности

Склад продовольственных отправок АРА food, Москва

Центральный склад АРА в Уфе; Линхарт стоит крайним слева.

Склад АРА, Уфа

Плакат АРА

Вывоз упаковки с продуктами АРА. Обратите внимание на присыпку мукой на темном костюме получателя

Феликс Дзержинский

Плакат АРА

Киевский пункт выдачи продуктов питания

Леон Г. Турроу, 1921

Илиодор, «Безумный монах России»

Заключительный банкет АРА, Москва, июнь 1923 г. Слева направо: Максим Литвинов, Лев Каменев, Сирил Куинн, Карл Радек и народный комиссар здравоохранения Н. Семашко

ЭПИЛОГ. С ТОЙ ПОРЫ

Для Америки это мимолетный эпизод исполнения национального долга, который был выполнен, завершен и должен быть быстро забыт. История об этом будет с любовью рассказываться в российских семьях на протяжении нескольких поколений. Благодаря этому служению Америка не только спасла миллионы жизней, но и дала импульс духовному и экономическому восстановлению великой нации, и от нашего собственного имени мы создали, в уверенности в доброй воле славянских рас, великое наследие для наших детей.

Полковник Уильям Хаскелл, 1923

Президент Гувер мало привлекателен для [русского] обывателя. Огромная задача его Американской администрации помощи, которая перевезла сотни судов с зерном из Соединенных Штатов и накормила почти одиннадцать миллионов россиян в дни жесточайшего голода 1921 и 1922 годов, кажется, почти забыта.

Генерал-майор Уильям Хаскелл, 1932

В судовом дневнике американского эсминца «Фокс», пришвартованного в Одессе для оказания помощи американским судам с продовольствием в Черном море, в записи за 1 марта 1922 года командир Уэбб Трэммел описывает поездку на кладбище. Советская Россия переживала тогда самые мрачные дни голода, и Одесское кладбище стало обязательной остановкой для американских военно-морских офицеров, которым было любопытно своими глазами увидеть сюрреалистические сцены смерти, о которых они были наслышаны.

По дороге Трэммел разговорился со своим местным водителем. Они общались по-французски, что говорит нам о том, что человек за рулем не так давно работал водителем. Водитель спросил, не последуют ли другие американские военные корабли за кораблями с продовольствием и не вмешаются «от имени народа». Хотя эта идея и была причудливой, вряд ли она была необычной среди русских в тот момент, не в последнюю очередь в порту захода американского военного корабля, но Трэммел впервые был на берегу, поэтому, возможно, он был не готов к такому вопросу.

— Нет, они бы этого не сделали, — сказал он водителю.

Следующие несколько минут прошли в тишине, пока человек за рулем переваривал эту информацию, не отрывая глаз от дороги впереди. Его пассажира отвлекли бы многочисленные трупы, видневшиеся по обочинам дороги, несчастные, которые обрели свой конец. «Мы сожалеем», — нарушил водитель молчание. Трэммелу, возможно, было интересно, говорил ли мужчина о своем социальном классе или о своих соотечественниках в целом, но что бы это ни было, это лишило его присутствия духа. «Это было последнее, что он сказал во время поездки».

К лету, когда голод был побежден, осенний урожай собран, а большевики более твердо, чем когда-либо, управляли страной, мало кто из россиян мог питать иллюзии относительно американского военного вмешательства. Но поскольку Гувер не смог настоять на своем и вывести всех своих людей сразу, шок от расставания был несколько смягчен тем, что расставание затянулось двумя волнами прощаний АРА летом 1922 и 1923 годов.

Когда наступил конец, рекламная машина АРА извлекла из этого максимум пользы, хотя предпочла беззаботные кадры последнего прощания: неуклюжих американцев осыпали поцелуями в русском стиле и подбрасывали к небу в одеялах. Все это было довольно дерзко в стиле АРА, в то время как сами спасатели вспоминали «ливень и слезы» и «Грустные прощания лунной ночью».

Их бенефициары и сотрудники подарили уезжающим американцам письменные выражения вечной благодарности, сопровождаемые длинными списками подписей. Многие из них украшены произведениями искусства, обычно акварелью. Некоторые из них сделаны опытными руками; большинство довольно грубые, особенно те, которые нарисованы детьми из домов, больниц и школ, находящихся на попечении American relief. Самое убедительное посвящение во всей серии из них может состоять всего лишь из нескольких нацарапанных строк на разорванном листе бумаги. Среди наиболее трогательных — стихи в русских стихах, адресованные «АРА», «Америке», «Дорогому мистеру Аллену», «Доброму мистеру Барринджеру» и так далее. Сотни из них совершили путешествие в Америку, оказавшись в различных местах по всей стране.

Те, кто отдает дань уважения, хотят заверить своих спасителей, что память об их милосердном поступке в самый темный час России никогда не исчезнет. Американская пресса без проблем приняла это утверждение. Газета «Нью-Йорк Ивнинг Уорлд» заявила, что «АРА» вошло в русский язык и «сохранится в веках». Американского читателя, возможно, слегка ввела в заблуждение эта формулировка. Когда они заявили об АРА, как это сделал один киевский интеллигент, что «Эти три буквы не будут забыты», советские русские произнесли эти три буквы как два слога одного слова: «Ара».

Как бы это ни выглядело, даже когда американская миссия сворачивалась, предпринимались шаги, чтобы стереть память о ней из российского сознания. Это не было бы очевидно читателям американских газет, поглощенным статьями об официальных прощальных банкетах в Москве, с их теплыми тостами и пылкими восхвалениями Гувера и АРА. Советы завершили свою церемонию вручением Хаскеллу постановления Совета народных комиссаров от 10 июля 1923 года. Текст на русском языке напечатан от руки и окаймлен сложным декоративным рисунком, в котором преобладают аграрные образы и наводят на мысль о традиционной русской иконографии, за исключением обязательной эмблемы с серпом и молотом.

Столь же щедро в резолюции восхваляется АРА за «бескорыстную» помощь Советской России: «Благодаря огромным и совершенно бескорыстным усилиям АРА миллионы людей всех возрастов были спасены от смерти, а целые районы и даже города были спасены от ужасной катастрофы, которая им угрожала». Советские граждане никогда не забудут «помощь, оказанную им американским народом через АРА, видя в ней залог будущей дружбы двух народов».

Также на местном уровне были публичные демонстрации благодарности со стороны властей, что наиболее примечательно в Симбирске, где газета «Пролетарский путь» опубликовала щедрую оценку работы АРА, в которой были представлены портретные наброски американских работников гуманитарной помощи, включая злополучного Фила Шейлда, чье исчезновение официально оставалось загадкой.

Подобные выражения доброй воли мало что сделали, чтобы развеять опасения по поводу судьбы местных сотрудников АРА, прошлых и настоящих, после ее ухода. Нынешние сотрудники столкнулись с вероятной перспективой безработицы. Предвидя это, полковник Дж. Хаскелл санкционировал распределение месячного продовольственного пайка в качестве премии, хотя районные надзиратели инстинктивно были склонны к большей щедрости, не дожидаясь одобрения Москвы.

В прощальных поздравлениях именно дети наиболее откровенно оплакивают надвигающуюся потерю американской еды, особенно какао. Местный персонал и их родственники, а также сотрудники учреждений, поддерживаемых АРА, — несколько десятков тысяч человек в каждом районе — ожидают более серьезных потерь. Как часть «семьи» АРА, эти бывшие люди снова стали людьми и теперь им предстояло вернуться к своему прежнему статусу.

Более широкий круг россиян оплакивал разрыв особой связи их страны с Америкой, которая, как они убедились, удерживала Россию привязанной к цивилизации. Большевики, возможно, и держали Россию железной хваткой, но американское присутствие сдерживало их худшие выходки и удерживало страну от сползания обратно в пропасть. Сотрудник в Киеве сообщает, что местный интеллектуал, которого он описывает как социального работника, ученого и академика, узнав, что АРА собирается свернуть свою деятельность, выпалил: «Тогда мы все пропали». Эти слова, вероятно, произнесенные по-русски, выражают именно эту вариацию темы одесского шофера.

Уходящие работники по оказанию помощи были больше сосредоточены на ближайших перспективах своих бывших сотрудников. Самым страшным сценарием было то, что после отмены американской защиты большевистские чиновники предпримут различные формы мести. Самые мрачные предположения предполагали Большую облаву на этих бывших неприкасаемых, как только американцы благополучно уберутся с дороги.

Затянувшееся АРА-советское перетягивание каната из-за неприкосновенности местного персонала было достаточным основанием для пессимизма, но в последние недели миссии, казалось, назревали определенные неприятности. Вербальные угрозы — неопределенно зловещей разновидности «Просто подождите» — поступали сотрудникам АРА вне пределов слышимости американцев, и в последнее время в официальных кругах было много пустых разговоров об опасностях «экономического шпионажа».

Больше всего московских руководителей встревожили сообщения из Уфы, где американцы гордились своими ровными отношениями с правительством. Похоже, что в то время как полковник Дж. Белл был в отъезде в Екатеринбурге, ключевые сотрудники офиса подверглись тому, что Эллингстон назвал «абсолютно неоправданными» обысками. Если это было признаком грядущих событий в Уфе, то что это предвещало для других районов?

В Оренбурге, где отношения с правительством были испорчены с самого начала, можно было ожидать худшего. По словам Л'Энгла Хартриджа, который сворачивал шоу в Оренбурге, «Никто никогда не чувствовал себя в безопасности, и все со страхом ждали нашего отъезда, не зная, какое отношение со стороны правительства готовит им будущее. Я сам очень обеспокоен их положением и серьезно опасаюсь, что многие из них пострадают из-за своей верной службы нам».

Тем, кого недавно уволили, кто подал заявление о приеме на работу на Центральную биржу труда, сказали, что бывшие сотрудники АРА не смогут подавать заявления до первого сентября. И представитель правительства давал о себе знать своим нежелательным присутствием до самого конца:

Г-н Рудминский отдал приказ не проводить публичных демонстраций в детских домах по случаю нашего отъезда. Однако за несколько дней до нашего отъезда один из домов, желающий выразить свою признательность АРА, устроил в местном театре чрезвычайно интересное представление. Представление было дано в наш бенефис, но для того, чтобы скрыть истинную цель, с публики была взята плата за вход. Вечером, в тот момент, когда в доме было совершенно темно, трое маленьких детей из приюта вбежали в нашу будку и преподнесли нам большой букет цветов. Однако они поспешили к выходу и ушли, не сказав ни слова.

Хартридж говорит, что американские работники гуманитарной помощи покинули Оренбург «без почестей и невоспетыми» — хотя и только официально. «В поезде в нашем купе был установлен памятный знак благодарности от этого же дома, но сами дети не осмеливались ничего делать открыто».

Как только АРА уехала, с Мемориальной больницы Бланди в Уфе сняли вывеску, как и с Детского дома Бланди вскоре после этого. В Одессе было только вопросом времени, когда шоссе Хаскелл и больница Гувера исчезнут с карты мира. Этого следовало ожидать. Но столь страшный для сотрудников АРА канун Святого Варфоломея не состоялся, и бывшие сотрудники не подверглись преследованиям в степени, превышающей ту, которую можно было разумно ожидать в данных обстоятельствах. То есть летом 1923 года были сведены некоторые счеты, хотя определить, сколько именно, непросто.

Рул, который оставался в России до осени, сообщил лишь о нескольких арестах, но сеть АРА была демонтирована, и он не мог самостоятельно передвигаться по местности. Дюранти много позже вспоминал о «значительном количестве», но он был не более надежным мемуаристом, чем репортером. Сельдес, ушедший со сцены семью месяцами ранее, утверждал в одном из своих нескольких сомнительных мемуаров, что фактически каждый из некоммунистических сотрудников АРА был арестован тем печальным летом 1923 года, что означало бы более ста тысяч заключенных. Селдес опережал советскую историю.

Сколько бы их ни было, потребовалось всего несколько, чтобы мельница слухов распространила истории об арестах или предстоящих арестах. В случае принятия желаемого за действительное, «Известия» сообщили 22 сентября, что Хаскелла вот-вот назначат на руководящую должность в военной разведке США, что, похоже, вызвало панику в кругах бывших сотрудников АРА. В апреле 1924 года советская и американская пресса опубликовала статьи о судебном процессе по делу о шпионаже в Киеве, где была выявлена связь АРА. Редакция журнала Laboring Moscow призвала государственного секретаря Хьюза признаться в этом вопросе. Хаскелл не был впечатлен, заявив The Washington Post, что большевики просто «выпускали пар».

В следующем месяце был вынесен приговор по наиболее громкому из этих дел, связанному с арестом в Минске бывшей сотрудницы АРА Екатерины Румянцевой и экономиста-аграрника профессора Кацаурова. Их преступление было связано с представлением окружному надзирателю Чарльзу Уиллоуби отчета об условиях ведения сельского хозяйства в Белой России, автором которого была профессор, а она перевела. АРА регулярно запрашивала подобные отчеты, так что это был всего лишь предлог. Прокуроры придали большое значение дворянскому происхождению Румянцевой и предполагаемой связи с белым генералом Врангелем, что и было реальной целью публикаций. Было заявлено, что слушания были отмечены агитацией об американском империализме и намеками на шпионаж АРА.

1 мая суд приговорил Румянцеву к десяти годам одиночного заключения, Кацаурова — к пяти годам. Они сидели в московской тюрьме, ожидая перевода на замерзший север. Сообщалось, что состояние здоровья Румянцевой быстро ухудшается. Приговор мобилизовал персонал дома 42 по Бродвею на тихую, но решительную акцию по освобождению заключенных по дипломатическим каналам, как официальным, так и неофициальным.

Уиллоуби был обнаружен в американском центре Хаттис Бург, штат Миссисипи, и представил заявление под присягой, свидетельствующее о невиновности заключенных. В защиту личности Румянцевой он засвидетельствовал, что она ни разу не продемонстрировала каких-либо доказательств нелояльности к своей стране. «Напротив, как американский персонал в штаб-квартире в Минске, так и большинство местных сотрудников в целом считали, что, несмотря на прошлые связи мадам Румянцовой, в то время она была связана с АРА, тайно работает на российское правительство в качестве агента». Уиллоуби, кажется, искренне озадачен: «Моя шпионка? Я думал, она была вашей шпионкой».

Поскольку эти и другие дела затянулись на следующий год, Гувер не мог сдержать своего возмущения обвинением АРА в коварстве. Выпуская пар, он сказал Washington Evening Star, что сама идея шпионажа АРА была нелепой, если учесть, что его сотрудники по оказанию помощи пользовались неограниченным доступом практически в каждый уголок Советской России.

Споры по поводу арестов в том виде, в каком они были, утихли, но Минский процесс помог навести на след, который в конечном итоге стал линией Коммунистической партии в отношении американской миссии помощи: что АРА использовала прикрытие филантропии для участия в деле шпионажа. Статья «Известий», объявляющая приговор Румянцевой и Кацаурову, действительно, начиналась с признания того, что основной деятельностью АРА была благотворительность, но название статьи уже произвело впечатление: «Шпионы АРА в роли благотворителей».

Американские работники гуманитарной помощи ожидали своего отъезда с особым страхом. Они понимали, что возвращение домой будет иметь свои недостатки. Их тревогу лучше всего выразил представитель YMCA Артур Хиллман, стихи анонимного автора которого были напечатаны в «Russian Unit Record» 9 июля 1922 года, когда некоторые начали собирать чемоданы. Ни одна новость или очерк, появившиеся в «Отчете», — даже рассказ об отъезде Максуини в Москву без приданого — не вызвали у читателей такого восторженного отклика, как три строфы «Вопля возвращающегося домой».

Я иду домой, грустное слово.,

Стать членом общего стада.

В железнодорожных поездах нет личных вагонов;

Никаких хорошеньких девушек, никаких тенистых переулков;

Нет команды слуг на побегушках;

Некому наблюдать за моим взлетом и падением.

Много работы, мало отпусков;

Никаких специальных лодок на водных путях нет;

Никаких кадиллаков и меньше фордов;

Никаких криков голодных орд.

Чтобы прокатиться, я должен оплатить свой проезд

Есть только одно отличие между здесь и там.

Возвращающийся домой человек из племени АРА был обременен теми же тревогами, что и возвращающиеся колобки в 1918 году. Многие солдаты были из маленьких городков, и, повидав один-два больших города за время своей службы в AEF, они боялись возвращаться на ферму. Помимо осмотра достопримечательностей, у большинства из них был большой опыт пребывания в Европе — приключения, опасность и романтика — в масштабах и интенсивности, которые они не могли ожидать, что вновь откроют для себя дома. Один пончик написал на следующий день после перемирия: «Идея вернуться к гражданской жизни кажется ужасным скачком. Я действительно привык к дракам, жизни под открытым небом, управлению компанией по производству воздушных шаров с большим количеством людей, грузовиков и т. д., И это на какое-то время оставит довольно странное ощущение». Несколько дней спустя другой сформулировал это более лаконично: «Спуститься на землю и найти работу после путешествия на фалдах Судьбы».

Примерно так все выглядело для человека из АРА, уходящего на пенсию, хотя его бремя было намного тяжелее, потому что в большинстве случаев он отсутствовал дольше и вкусил власть и привилегии, которыми пользуются американские борцы с голодом в экзотической стране. Он привык противостоять самым крупным бандитам на своей территории, включая их тайную полицию, и часто добивался своего. Он привык быть объектом обожающего внимания со стороны туземцев, которых он спас, и произносить тосты как за спасителя нации. На улице все взгляды следили за ним, и он заранее предвкушал возбужденный шепот: «Вон идет американец».

Теперь он стоял на грани анонимности.

Я собираюсь домой около третьего,

Стать членом общего стада.

Увидеть себя в бродвейском джеме,

Где никто не будет точно знать, кто я такой;

Где я буду довольно банальным,

Нет пристального внимания населения;

Только множество напрасных сожалений,

Не произносится шепотом «едет американец»;

Никаких личных лож рядом со сценой;

Никаких спекуляций по поводу моего возраста;

Где суп подается без творога

Для простого члена общего стада.

Дело в том, что, когда немцы капитулировали, большинство колобков хотели сразу же отправиться домой, и они горько жаловались, когда нехватка транспортных судов задерживала их возвращение. Оглядываясь назад, кажется, что это не так, отчасти потому, что большое количество репатриантов испытали это «довольно странное чувство» только по возвращении домой. Только столкнувшись с тем, что историк Кеннеди, обсуждая их бедственное положение, называет «маленькими муками обычной жизни», они испытали глубокое чувство потери.

Хотя многие работники гуманитарной помощи заявляли, что они «сыты по горло» Россией, судя по теплой реакции на жалобу Хиллмана, не многие могли предвидеть, что произойдет. Вклад Хиллмана заключался в том, что он запечатлел на бумаге сцены из «Возвращения к нормальной жизни», которые могли нарушить мечты человека из АРА наяву. Джордж Корник, техасский врач, почувствовал, что маленькое стихотворение Хиллмана попало в яблочко. Он отправил копию домой своей сестре Эми в Сан-Анджело — ей, а не своим родителям, потому что опасался, что последняя строфа вызовет у них неверное сообщение.

Я возвращаюсь домой,

Невезучая птица,

Стать членом общего стада.

Меня не было дома долгое, очень долгое время.

О! Дом, боюсь, я не твой.

Я научился вести другой образ жизни

Без борьбы, без раздоров.

На вершине мира я просидел слишком долго;

Это может быть правильно, а может и неправильно.

Я не буду счастлив по пути домой,

Хотя я путешествую на самом лучшем корабле.

Простите меня! за то, что я таким образом возразил

Чтобы стать членом общего стада.

В своем письме сестре Корник подробно остановился на конкретном аспекте приближающегося перехода, который Хиллман не уточнил: тот факт, что жизнь станет чем-то вроде спада, когда я доберусь до страны, где я не смогу пойти в офис одного из крупнейших чиновников этого места и сказать ему, что он должен делать, если ожидает, что я буду работать с ним. На самом деле, если я когда-нибудь забудусь, когда вернусь, и поговорю с людьми в Америке так, как я разговаривал с некоторыми из них здесь, я представляю, что кому-то другому придется поднимать меня с пола.

Это также стало источником некоторой озабоченности в штаб-квартире в Нью-Йорке, которая взяла на себя ответственность за облегчение возвращения сотрудника АРА, помогая ему найти работу. В Соединенных Штатах все еще были довольно трудные экономические времена, но поддержка Шефа и АРА, безусловно, улучшала перспективы трудоустройства. На самом деле для работника по оказанию помощи с хорошей репутацией найти работу обычно было просто; освоиться на земле и получить работу обычно не удавалось.

Человеком, в чьи обязанности входило присматривать за возвращающимся персоналом, был Фрэнк Пейдж, секретарь АРА на Бродвее, 42. Он руководил этапом корректировки предыдущих миссий, но, как он заметил, российское шоу вызвало серьезное обострение синдрома. Билл Келли, только что прибывший из Уфы в июле 1922 года, был одним из первых его пациентов. Келли был умным, талантливым молодым человеком, это было очевидно. Но, как Пейдж написал Крису Хертеру, проблема была столь же очевидна: Келли был «немного избалован» — и, вероятно, не стал бы хорошим подчиненным на работе низкого уровня — потому что он был руководителем в «большом шоу Уфы».

Пейдж знал, что Келли вряд ли можно назвать репрезентативным случаем. В конце концов, он бросил tools в Уфе всего через шесть месяцев, чтобы продолжить карьеру в рекламе. Более типично, как объяснил Пейдж Томми Берленду в Москве в апреле 1923 года, что возвращенцы с Красной планеты, как правило, «довольно долго бродили вокруг, прежде чем к чему-то привыкнуть». Поначалу ничто не казалось им вполне достойным, пока они не отказались от своих ожиданий, «постепенно приспосабливаясь к деловой жизни, а не к тому, чтобы быть царями в своих собственных королевствах».

Пейдж, похоже, надеялся повлиять на Берленда и его коллег, чтобы они начали декомпрессию еще до отплытия. Тем не менее, он не смог удержаться и рассказал, что Расс Кобб, ранее проживавший в королевстве Саратов, «провернул трюк». По возвращении он поступил на работу в компанию Metropolitan Life Insurance. Работа не оправдала ожиданий. На самом деле, он ее ненавидел. Они устроили свой ежегодный ужин для всех сотрудников, и Кобб переборщил с выпивкой и подумал, что снова командует своими кхирги, и произнес две речи о том, как чертовски отвратительно они ведут свой бизнес. На следующее утро его вызвали в офис президента, конечно, думая, что его собираются уволить. Вместо этого президент сказал ему, что он выдвинул несколько очень хороших идей и что таким образом его повысили до руководителя нового отдела в их чикагском офисе, где он получает довольно хорошую зарплату и имеет довольно жизнерадостные перспективы.

Таким образом, способности, приобретенные на далеких полях голода, не обошлись без применения в мире бизнеса. «Рассел Кобб никогда в мире не осмелился бы сказать собравшейся толпе правду до того, как у него был опыт работы в России.

Бурланд, должно быть, сообщил Пейджу, что намеревается заняться работой, связанной с Россией. Это кажется естественным выбором для того, кто занимал императорскую ложу в течение восемнадцати месяцев, но Пейдж посоветовал этого не делать. «На вашем месте и на месте других за границей я бы попытался понять, чем я хочу заниматься, и у меня не было бы работы, связанной с Россией, как одной из тех вещей, которыми я хотел заниматься, поскольку Россия в этой стране — мертвая буква».

Берланд проигнорировал этот совет и вместе с Уолтером Лайманом Брауном основал компанию Lena Gold Fields Company, которая в 1925 году получила крупнейшую концессию на добычу полезных ископаемых, предоставленную в России со времен революции. Как и большинство подобных деловых начинаний в России времен НЭПа, оно провалилось. Тем не менее Бурланд мог утверждать, что уехал очень богатым человеком: во время поездки в Москву в 1924 году он женился на своей возлюбленной Кате, балерине Большого театра, и привез ее в Америку.

Несколько других бывших кормилиц пытались извлечь выгоду из своего опыта в России, некоторые, возможно, надеялись вернуть былую славу, но возврата к повседневной борьбе не избежать. Их стенания о своем бедственном положении в сочувственной переписке и беседах привели к созданию в 1925 году Ассоциации АРА Идея состояла в том, чтобы сформировать сообщество ветеранов, охватывающее все миссии АРА, но именно российские болельщики вдохновили предприятие и доминировали в его рядах.

В том же году вышел первый номер журнала the A.R.A. Association Review, который начинал амбициозно как ежеквартальный журнал общественного мнения, публиковавший серьезные статьи по таким вопросам, как восстановление Европы и международные отношения, а также обзоры книг. За первые десять лет должно было выйти двадцать выпусков, а за следующие тридцать — девятнадцать, последний подготовил и отредактировал Гарольд Флеминг. Обзор служил форумом для коллективных воспоминаний, для наблюдения за подвигами Шефа, а в популярном разделе «Кто где» — для отслеживания деяний друг друга — и смертей — в старости.

Каждому выпуску было присвоено название, которое могло указывать на особую направленность его содержания — «Славянское число» — или на преклонный возраст его читательской аудитории — «Число по линии талии», «Число с одышкой» — но в большей степени отражало положение дел в мире. Их смысл обычно очевиден, хотя есть один, который вводит американского читателя в заблуждение: «Номер победы», напечатанный в феврале 1929 года. Требуется некоторое время, чтобы понять, что победа, о которой идет речь, была одержана годом ранее с избранием Герберта Гувера тридцать первым президентом Соединенных Штатов. Все члены АРА, как демократы, так и республиканцы, отождествляют себя с триумфом Гувера. Но у них, как и у всех американцев, 1929 год, когда Гувер вошел в Белый дом, навсегда будет ассоциироваться с наступлением катастрофы: октябрьским крахом на Уолл-стрит, за которым последовало сползание в экономическую депрессию и, в конечном итоге, кончина Шефа.

Несоответствие приобретает особую остроту из-за контекста АРА. Гибель Гувера нанесла сокрушительный удар по духу организации. Оказалось, что фундаментальные ценности, которые до 1929 года олицетворял Гувер, — американский индивидуализм, деловая эффективность, оптимизм в отношении возможностей — не были уничтожены, но они утратили ореол непобедимости. И репутация Шефа была подорвана. На протяжении многих лет Рецензия никогда не допускала никаких сомнений, и в течение постпрезидентских десятилетий она продолжала демонстрировать абсолютную лояльность Шефу и выражать восторженный интерес к его последней речи или инициативе. Но иногда энтузиазм кажется наигранным — или, возможно, это просто так выглядит отсюда.

Итак, это были особенно тяжелые времена для ветеранов АРА — даже в большей степени для «старых русских рук» из-за одновременных событий в стране Маркса и Ленина, где Сталин выбрал момент кризиса капитализма, чтобы попытаться совершить скачок в социализм. По мере того, как Соединенные Штаты постепенно увязали в грязи, СССР продвигался вперед с помощью стремительной индустриализации в рамках Пятилетнего плана и массовой коллективизации сельского хозяйства.

Американцам было любопытно узнать больше об этом смелом советском эксперименте, и книги об этом Плане вошли в списки американских бестселлеров. Контраст не мог быть более разительным: динамичный СССР против депрессивных США; Человек из стали превосходит Мастера Эффективности. Такое сопоставление, должно быть, спровоцировало ветерана АРА, независимо от того, был он без работы или нет. Он мог бы вам сказать, что был в России — не как какой-нибудь турист, а в рамках величайшей спасательной операции всех времен. Однако теперь, когда все поменялось местами, эпизод с оказанием помощи вряд ли казался уместным.

Редактор Флеминг приправил свою ностальгию мрачным юмором, опубликовав это уведомление в «The Red Ink Number» в январе 1932 года: «Разыскивается: несколькими бывшими работниками АРА по оказанию помощи. Голод, землетрясение или эпидемия. В рабочем состоянии. Гарантированно продлится бесконечно или до тех пор, пока Процветание не появится за этим углом».

После этого история о колоссальном послевоенном гуманитарном начинании Гувера была затемнена эпопеей Великой депрессии. И если эта тема поднимется, скептики теперь одержат верх. Больше, как в 1922 году, не было необходимости ссылаться на антибольшевизм Гувера, его личные деловые интересы и американский экономический национализм, чтобы подорвать гуманизм в его деле помощи. Теперь, в 1932 году, Гувер был разоблачен как холодный, безразличный президент, безразличный к бедственному положению своих сограждан-американцев. Почему, у Гувера не могло быть гуманистической жилки в теле, если он отказался принять меры, чтобы помочь своим. Последующее неистовство «Нового курса» окончательно прояснило ситуацию.

Хаскелл посетил СССР в 1931 году, когда советское правительство призывало своих граждан завершить Пятилетний план за четыре года. Он уже был здесь однажды, в 1925 году, и тогда его поразило большое количество детей-сирот, бродивших по улицам Москвы и Ленинграда. Он предположил, что они были выжившими из детских домов, в которые он так неохотно попадал в 1922 году, — что они были живы благодаря американской помощи. Во время миссии была выражена озабоченность по поводу последствий спасения миллионов детей, когда их родители были мертвы или обречены. В 1922 году их насчитывалось почти девять миллионов, более половины из них в возрасте от восьми до тринадцати лет. Оборванные и босые, они бродили по улицам бандами, как дикие животные, жили в заброшенных зданиях, на железнодорожных станциях — везде, где могли найти убежище. Они выживали, попрошайничая, обмениваясь, воруя и занимаясь проституцией.

В 1925 году Хаскелл не мог не видеть этих «диких детей». К 1931 году они исчезли: молодые люди, они были мобилизованы, как и все остальные, для великого социалистического наступления.

Хаскелл прибыл за год до следующего крупного голода в стране, который, как считается, унес столько же жертв, сколько и голод 1921 года, на этот раз в основном на Украине и Северном Кавказе. Природа снова сыграла свою роль, но голод 1932 года был в значительной степени рукотворной катастрофой. Коллективизация означала сокращение частной собственности на землю и иным образом интеграцию крестьянского хозяйства в плановую экономику. Крестьяне, естественно, сопротивлялись, предсказуемо с особой яростью на Украине, и Москва использовала голод, чтобы сломить это сопротивление.

Уильям Генри Чемберлен был одним из первых западных репортеров, недвусмысленно заявивших об этом в печати: «В исторической ответственности советского правительства за массовый голод 1932–1933 годов не может быть никаких разумных сомнений». Он цитирует Калинина — по-прежнему номинального президента СССР, по-прежнему всесоюзного «старейшину» крестьян, — звучащего почти так же, как десятилетием ранее: «Колхозники в этом году прошли хорошую школу. Для некоторых эта школа была довольно безжалостной».

На этот раз не было драматического обращения к миру с просьбой о хлебе и лекарствах. Горький с тех пор вернулся в Москву с Запада, но ему пришлось примириться с Кремлем, что означало, что он был приручен.

Уолтер Дюранти большую часть предыдущих десяти лет провел в Москве, получив Пулитцеровскую премию в 1932 году, главным образом за освещение Пятилетнего плана. Это, похоже, сделало его ставку не просто на сохранение благосклонности Кремля, но и на поддержание имиджа победоносного СССР, как раз тогда, когда голод угрожал взорвать его. Когда его коллеги начали публиковать статьи о массовом голоде — или, по крайней мере, слухи об одном, — репортажи Дюранти оказались извращенными. Во время сбора урожая 1933 года он настаивал, что говорить о голоде «явный абсурд», когда он сам видел «милю за милей собранного зерна на полях» и «гигантские груды пшеницы». Он знал лучше, но описывал деревенские рынки как «переполненные яйцами, фруктами, птицей, овощами, молоком и маслом по ценам, намного более низким, чем в Москве». Ребенок может увидеть, что это не голод, а изобилие». Это в американской газете рекордов.

Дюранти был в некотором роде приверженцем сталинизма. В своей оде «Красной площади», которая заняла весь разворот в «Times» от 18 сентября 1932 года, он рассуждал о том, что русские могут быть голодны, им не хватает одежды и удобств:

Но вы не сможете приготовить омлет, не разбив яиц.

Это последнее выражение, одно из любимых у Дюранти, было той же формулировкой, которую сам Сталин — и другие его западные апологеты — использовали для оправдания затрат на построение социализма.

Годом ранее все внимание Хаскелла было приковано к великой индустриализации, которая тогда была в самом разгаре. В неопубликованных мемуарах, которые он начал писать после возвращения, страна представляет собой одну большую строительную площадку. Для оценки фактического прогресса плана требовалось поверить кому-то на слово, но генерал-скептик мог лично убедиться в религиозном рвении, с которым Новая Россия восприняла промышленное оборудование. Он не забыл фанатичного поклонения автомобилю в годы голода, но теперь, когда история набрала обороты, «бог механизации» казался ненасытным. Мысль об этом вдохновляет сдержанного мемуариста на нехарактерную для него вспышку гнева: «Радиоприемники чуть ли не раньше обуви!»

Неизбежным проявлением этой мономании была одержимость производственными показателями и целевыми показателями. «Больше красных знамен и плакатов, которые прошли по Красной площади в прошлый Первомайский день, содержали статистику промышленной эффективности их носителей, чем лозунги международной классовой войны. К наступлению темноты зрители так устали от баннеров с надписью «98 %,’ ‘102 %,’ ‘110 %… «Наша программа завершена», «Пятилетний план за четыре года» и так далее, что старый добрый плакат «Долой капиталистических империалистов» был долгожданным облегчением».

Один из лозунгов, который, естественно, привлек внимание Хаскелла, гласил: «Мы должны не равняться, а превзойти Америку». Стремление к «американизации» прошлых лет казалось более мощным, чем когда-либо. По мнению Хаскелла, одержимость машиной и увлечение Америкой, как и прежде, были неразделимы. Неоспоримым был тот факт, что большая часть техники, использовавшейся для продвижения России в будущее, была американского производства. «На гигантской плотине на реке Днепр, потенциальная мощность которой составляет 810 000 лошадиных сил, устанавливается одна из самых больших турбин, когда-либо производимых компанией General Electric Company… Тракторы Oliver, Caterpillar, Holdt и International не проходят сертификацию на небольших станциях по всей стране. [Они] несут новый стандарт американизации на самый дальний рубеж».

С машинами пришли настоящие американцы, некоторые из которых связаны с вышеупомянутыми компаниями, а также несколько тысяч инженеров, привлеченных в СССР перспективой хорошо оплачиваемой работы. Советское правительство настойчиво вербовало их, ценя их навыки и опыт. Советские граждане были в равной степени восхищены. Хаскелл свидетельствовал: «Американский инженер — почти бог в России».

Большинство из этих американских богов приехали в СССР, чтобы устроиться на работу. Для некоторых экономический стимул был смешан с идеализмом и желанием помочь построить новый мир в Советском Союзе. Наиболее запомнившийся из них — Джон Скотт, потому что его суровые мемуары 1942 года о пережитом за Уралом стали второстепенной классикой, и их до сих пор читают в кампусах американских колледжей. Как и многие его коллеги-инженеры, Скотт применил свои навыки при строительстве «советского Питтсбурга», Магнитогорска, стального гиганта, построенного с нуля на восточных склонах Уральских гор.

Возможно, кто-то, кто перешел Скотту дорогу — возможно, кто-то наблюдал за электросварщиком, занимавшимся своими делами, — вспомнил американца, с которым он столкнулся раньше, и поинтересовался, не встречался ли полковник Скотт. Уолтер Белл, возможно, больше не появится с неба. Фактически, это было примерно то, что Белл имел в виду.

По возвращении к цивилизации в 1923 году Белл поселился в Данбери, штат Коннектикут, где работал агентом по закупкам в Американской гостиничной корпорации. Вряд ли такая судьба достойна кумира башкир. В любом случае, это, похоже, оставило ему значительное пространство для размышлений. «Филадельфийская хроника» сообщила 11 сентября 1930 года, что полковник «принял приглашение советского союза ввести в действие колоссальную схему массового кормления населения». СССР. он не обращался с призывом к борцам с голодом, но, очевидно, что-то из прочитанного Беллом в газетах о Великом советском скачке вдохновило его на соответствующие амбициозные высоты воображения.

План Белла, который, похоже, основывался на его опыте службы в армии и гостиничном бизнесе, предусматривал создание центральных пунктов хранения по всему СССР, откуда продукты питания распределялись бы на месте самолетами. Продукты питания — предположительно, не американские — будут храниться свежими с использованием сухого льда. Если это показалось некоторым читателям the Record надуманным, статья напомнила им, что советское правительство высоко ценило Белла за его работу на Урале — «своего рода Пенсильвании природных ресурсов» — и Кремль пригласил его привести свой план в действие.

Кажется, из предложения с сухим льдом ничего не вышло, но все же разум «Джинджера» Белла не мог успокоиться. В марте 1940 года он направил письмо в Ассоциацию АРА в Нью-Йорке с предложением сформировать то, что он назвал добровольческой эскадрильей воздушной скорой помощи, для службы в Финляндии. Финны вели кровопролитную зимнюю войну с Советским Союзом, и шестидесятипятилетний Белл был тронут духом 1915 года. Он признал, что это было «довольно серьезное предложение с точки зрения финансирования, но я думаю, что его можно было бы отложить».

Белл провел свои последние годы, вплоть до своей смерти в 1946 году, на Клэпборд-Ридж, недалеко от Дэнбери. Он приложил несколько фотографий этой деревенской усадьбы к своему письму в Нью-Йорк, как будто они должны были что-то доказать. На них изображен простой деревянный коттедж, очаг которого заменен большой угольной печью. На одном зимнем снимке пара белых лошадей припаркована прямо у входной двери, готовая увезти сани с двумя деревянными ящиками. Если бы не присутствие на двух из этих фотографий владельца, пожилого мужчины в фетровой шляпе и толстых круглых очках, сжимающего трубку, если бы не это потрясающее напоминание о течении времени и присутствие большой старой собаки вместо медвежонка, можно было бы легко поверить, что они были сделаны за Уралом зимой 1922 года.

В некотором смысле Беллу все-таки удалось вновь пережить старые времена, выйдя на пенсию в месте, которое он называл «Дом Ничево».

Хаскелл, тем временем, был вынужден оговорить свое замечание о советском почтении к американскому инженеру замечанием, что оно не относится к обитателю Белого дома. На самом деле, «Карикатуры прессы представили его в довольно неблагоприятном свете, и, хотя его не презирают, он определенно не является фигурой, любимой русским народом». Это не могло стать неожиданностью. Оставляя в стороне все неприятности прошлых лет, президент Гувер теперь продолжал стоять на пути официальных властей США. признание Советского Союза, которое будет предоставлено только в 1933 году после того, как его вышвырнут из Белого дома.

Хаскелл не поддержал точку зрения Шефа по этому спорному вопросу, как и несколько других руководителей АРА, включая Гудрича, Голдера, Хатчинсона и Фишера. Они поддержали признание США де-факто, если не де-юре — не из сочувствия к Боло, как они осторожно выразились, а скорее для того, чтобы лишить советское алиби капиталистического окружения. Изоляция, по их мнению, только поддержит процветание большевизма внутри России; лучше привести его в контакт с внешним миром, убить его добротой.

Защита позиции меньшинства в 1920-х годах была сопряжена с определенным риском. Всегда находился кто-то, готовый назвать тебя большевиком. В те дни обвинение, скорее всего, было выдвинуто группой, называющей себя Американским обществом обороны, которая назвала Гудрича красным и заявила, что Хаскелл был прокоммунистом после того, как губернатор Эл Смит назначил его главой Национальной гвардии в 1926 году.

Профессиональные сторожевые псы были не единственными, кто находился в поиске. Когда Шафрот вернулся из России в 1922 году, он тоже выступил за признание США. Должно быть, именно это побудило Эдгара Рикарда, проживающего на Бродвее, 42, предупредить заместителя председателя АРА о том факте, что Шафрот, который первым оказал помощь американцам на Волге и девять месяцев отбивался от назойливых большевиков на службе у Гувера, — что у этого человека «отчетливые коммунистические наклонности». Рикард, похоже, пришел к этому диагнозу с помощью того же процесса обсуждения, который он использовал для выявления своенравных помощников, страдающих от «голодного шока» — то есть это была сущая бессмыслица, но в те первые дни обычно не более того.

Вопрос признания был очень важен для Хаскелла, когда он размышлял о заре железного века в России. Хотя его мемуары касались советско-американских общих черт, он понимал, что, несмотря на все разговоры об «американизации» СССР, средства и цель промышленной революции в Советском Союзе были чужды Америке. Несмотря на все это импортируемое американское оборудование и ноу-хау, Россия справлялась с этим в одиночку. Стараясь не наступать на пятки шефу, он не мог не предположить, что все могло бы обернуться по-другому, если бы Вашингтон воспользовался возможностью в течение предыдущего десятилетия. «Я… часто задавался вопросом, какие изменения привели бы к развитию России и осуществился бы Пятилетний план, если бы американское правительство в то время помогло России в ее экономическом восстановлении и если бы мы избавили Россию от нехватки капитала, как ранее мы избавили от голода миллионы ее граждан».

В истории Хаскелла вращается так много шестеренок, что встретить знакомое лицо — долгожданное облегчение. На Автострое, автомобильном заводе под Нижним Новгородом, генерал сталкивается лицом к лицу с «товарищем Володиным… премированным русским лжецом в связи с огнеупорным кирпичом, который ему было поручено закупить для ремонта отопительной установки в штаб-квартире АРА». Насколько знал Хаскелл, Володин был признан виновным в растрате и казнен, поэтому он, похоже, был искренне «неописуемо удивлен», обнаружив своего старого врага живым.

«Как поживаете, полковник?» бодро спросил он. «Как поживают все мои друзья в Соединенных Штатах?»

Я был ошарашен, и мой ответ на его приветствие был едва внятным. «Почему, Володин? Ты здесь? Я поражен! Я думал, тебя расстреляли большевики».

Проходя мимо, он с застенчивой улыбкой ответил: «Нет, полковник, я очень даже жив. Они меня не застрелили — пока».

Это упущение со стороны Советов немедленно привело к тому, что они упали на несколько пунктов в моей оценке.

Номер Володина всплывет всего через несколько лет, во время Большого террора 1936–1938 годов, когда большевиков разных мастей, включая некоторых ближайших соратников Ленина, заставили признаться в самых фантастических преступлениях против советского государства — государственной измене, вредительстве, саботаже, шпионаже, заказных убийствах — сделали подсудимыми на сенсационных показательных процессах и либо расстреляли, либо отправили в трудовые лагеря. Миллионы невинных людей были захвачены вихрем и встретили свой конец в тюремных камерах, вагонах для перевозки скота и Гулаге.

Дзержинский пропустил чистку. Он скоропостижно скончался в 1926 году, поэтому его никогда нельзя было назвать жертвой советского террора или его первым исполнителем. Каменев был прикончен в своей тюремной камере в 1936 году пулей в затылок. Эйдук был аналогичным образом отправлен на тот свет два года спустя. Ландер, который много лет страдал психическим заболеванием, скончался во время террора, хотя и по естественным причинам. Очередь Радека пришла в 1939 году. Троцкий получил его с помощью ставшего легендарным ледоруба в своем мексиканском изгнании в 1940 году.

Террор был отмечен нездоровой ксенофобией, которая достигла новых безумных высот в последние годы правления диктатора. На судебных процессах встречи и беседы с иностранцами — реальные или выдуманные, недавние или отдаленные — были представлены в качестве доказательств того, что тот или иной из обвиняемых был врагом народа. Эпизод с АРА не был воскрешен главным прокурором таким скандальным образом, хотя он попал под пристальное внимание полицейского следователя. Предыдущая связь с агентами буржуазной «филантропии» — даже получение продуктовой посылки — может усилить подозрение.

Историки скрещивают мечи по поводу того, до какой степени темная фигура в Кремле организовала этот жуткий ритуал. В декабре 1921 года, когда Конгресс США готовился к обсуждению законопроекта, разрешающего поставку Советской России продовольственной помощи на сумму 20 миллионов долларов, Сталин задумался о темной стороне таких сделок. Он предупредил собрание своих товарищей- большевиков:

Не следует забывать, что торговые и всякого рода миссии и объединения, которые сейчас хлынули в Россию, торгуя с ней и помогая ей, являются в то же время наиболее эффективными шпионскими агентствами мировой буржуазии, и что, следовательно, мировая буржуазия теперь знает советскую Россию, знает ее слабые и сильные стороны лучше, чем когда-либо прежде, обстоятельство, чреватое серьезной опасностью в случае новых интервенционистских действий.

В стенограмме не зафиксировано аплодисментов, но можно предположить, что аудитория с ним согласилась. Возможно, Сталин и стал титаническим параноиком в 1930-х годах, но яростная ксенофобия уже давно заразила организм большевиков.

По мере того, как один за другим главные действующие лица Великой Октябрьской социалистической революции разоблачались как кровожадные предатели, советская история переписывалась соответствующим образом. Растущее число неудобных фигур и событий из прошлого были просто выписаны из священного текста. АРА не стала одним из этих «белых пятен», хотя обычно ее игнорировали или просто упоминали, как правило, в контексте продолжающихся усилий правительства США по проникновению в страну шпионов и вредителей, замаскированных под работников гуманитарной помощи.

Эта интерпретация сохранялась — в более жестких и мягких вариациях, в результате последовательных оттепелей и подтекстов — до последних дней существования Советского Союза. Обвинение в шпионаже всегда было либо более, либо менее явным, признание фактической помощи более или менее неохотным. К 1970-м годам было достаточно назвать большинство работников по оказанию помощи офицерами армии США — или сослаться на их зачисление в «сионистский» Объединенный распределительный комитет — чтобы донести суть послания.

Хаскелл не сталкивался ни с чем из этого во время своего пребывания в 1931 году. Его также не пировали и не произносили тосты, как в старые времена. Нынешние потрясения вытеснили воспоминания о прежней борьбе. И все же процесс забывания, как он чувствовал, был не совсем естественным, поскольку хорошо информированные русские всерьез интересовались у него, правда ли, что американские работники гуманитарной помощи были наняты советским правительством всего лишь в качестве консультантов, подобно недавней волне американских инженеров.

В течение нескольких лет невинные запросы, подобные этому, считались опасными. Полковник Дж. У. Крюгер, ветеран армии США из дома 42 по Бродвею, убедился в этом сам во время краткого пребывания там летом 1939 года. По пути он остановился в Данциге, примерно за три недели до нападения Германии на Польшу, и, по его словам, в городе наблюдались признаки «надвигающегося переворота». Ленинград и Москва, казалось, не обращали внимания на собирающиеся на Западе грозовые тучи, но трудно было сказать наверняка, поскольку обыватель не собирался изливать душу приезжему американцу. Конечно, никто не собирался рисковать, вспоминая старые времена АРА.

Таким образом, Крюгер мало что мог предложить сотрудникам old Russia на страницах АРА Review после своего возвращения, хотя он смог рассказать о более приятных впечатлениях от парохода во время путешествия. В Норвегии советский чиновник поднялся на борт корабля, и Крюгер завязал разговор, упомянув АРА, «после чего он обнял меня за плечи и воскликнул: «О, АРА! Ты мой лучший друг. Ты спас мне жизнь, когда я был маленьким мальчиком». Затем он рассказал историю АРА другим членам нашего круизного персонала».

Помимо этого, в Москве выросли новые здания, и Крюгер был особенно впечатлен масштабными реконструкциями, проводимыми в бывшем Петрограде: «и таким образом, в течение года или двух Ленинград, без сомнения, будет намного приятнее для глаз».

По мере того, как Европа скатывалась к войне, даже самые невинно-ностальгические письма к Обзору не могли обойти тему. Осенью 1941 года воспоминания Джорджа Таунсенда о русской зиме 1922 года превращаются в проклятие вермахту, продвигающемуся к Москве:

Северные порты замерзают намертво.

Железные дороги в массовом порядке закрываются и срок их действия истекает.

Тиф, холод и голод захлестывают страну, и никто ничего не может с этим поделать до весны, когда чудо русской Пасхи воскресит их, сто восемьдесят миллионов или около того безумных русских, готовых снова начать жить.

Двадцать лет назад!

Мы надеемся, что Гитлер и сегодня считает то же самое, но не то, что мы так сильно любим Россию, а то, что мы любим США еще больше.

Никто, казалось, не сомневался в том, что Гитлер был большей угрозой. Тем не менее Маршалл Татхилл счел «обеление приятеля Джоуи» Сталина в американской прессе «несколько тошнотворным — те из нас, кто думал, что мы в России, должно быть, были в каком-то другом месте, или же мы встретили не тех людей». Татхилла, должно быть, хватил удар после того, как Соединенные Штаты вступили в войну, а Советский Союз «дяди Джо» Сталина превратился в маяк демократии. И снова, на этот раз с помощью голливудского целлулоида, Россия стала подходящим партнером для лиги чести.

По мере приближения Восточного фронта к Волге и особенно после великой советской победы при Царицыне, тогда известном как Сталинград, то тут, то там американцы вспоминали усилия по спасению жизней, предпринятые двумя десятилетиями ранее, и задавались вопросом, какая связь может быть между тогда и сейчас. Дети, вскормленные АРА, выплатили долг Америке, пусть и невольно, остановив наступление Германии — так можно было бы подумать.

Окончание войны привело к некоторому возрождению деятельности по оказанию помощи и восстановлению в Европе, вдохновленной Гувером, с ключевыми ролями для некоторых старых работников АРА. В 1944 году Артур К. Рингленд из АРА, бывший глава миссии в Константинополе, предложил Соединенным Штатам провести операцию по оказанию помощи, аналогичную программе АРА по предоставлению продуктовых наборов, и это привело в следующем году к созданию CARE, Кооператива для денежных переводов американцев в Европу, основанного на системе, разработанной Берлендом для России. Берланд присутствовал при создании CARE вместе с коллегами из АРА Джоном Спик и Ричардом Бонневаллом под руководством исполнительного директора Уильяма Хаскелла.

Два года спустя Генеральная Ассамблея ООН учредила Международный детский чрезвычайный фонд ООН ЮНИСЕФ, которым в течение первых восемнадцати лет существования руководил Морис Пейт из АРА.

В июне 1947 года была принята Программа восстановления Европы, более известная как План Маршалла, которая пообещала выделить Европе 17 миллиардов долларов экономической помощи в течение четырех лет. Советскому Союзу и его восточноевропейским сателлитам также предлагалась помощь, но в разгар Холодной войны предполагалось, что Москва отклонит это предложение. Столь же предсказуемым к настоящему моменту был истерический тон отказа. «Правда» утверждала, что видит в Плане Маршалла «оскаленную морду империалистического хищного зверя, выглядывающего из-за кокетливо переплетенных оливковых веток». Plain Talk взял эту цитату и использовал ее в качестве фонов для статьи Хаскелла «Как мы накормили голодающих русских».

Так называемый московский исторический журнал внес свою лепту, разоблачив План Маршалла как попытку реализовать контрреволюционную стратегию, провалившуюся в 1922 году. «Трудно сказать, где господа Маршалл. Шафрот, Аллен, Андерсон, Уиллоуби, Лэнди, Макклинток и Грегг — бывшие агенты Гувера в Советской России — работают сейчас: может быть, в Турции, может быть, в Греции, может быть, во Франции, Италии или Японии».

Смерть Сталина в 1953 году привела к частичному ослаблению напряженности — внутри СССР в форме «оттепели» и на международном уровне во имя «мирного сосуществования». Ограничения на поездки в страны Восточного блока были смягчены, и Хорсли Гантт, единственный ветеран АРА, сохранивший профессиональную связь с Россией, воспользовался этой возможностью в 1957 году, приняв приглашение прочитать лекцию в Советской Академии наук. Это был его первый визит более чем за два десятилетия. Гант вернулся в Ленинград в 1925 году, чтобы учиться у Павлова, и в конечном итоге остался там на большую часть следующих четырех лет. Он возобновлял деятельность ассоциации в 1933 и 1935 годах, за год до смерти великого ученого.

Гантт продолжил работу своего наставника в Павловской лаборатории Джона Хопкинса, которую он основал в 1929 году. В остальном он проявлял особый интерес к российским делам, занимая должность заместителя председателя балтиморского отделения Российской организации помощи пострадавшим от войны и присвоив свое имя фирменному бланку организации под названием Совет американо-советской дружбы. Оглядываясь назад, название звучит достаточно безобидно, но в начале 1950-х такие общества оказались под необычайно пристальным вниманием. По какой-то причине этот конкретный совет дружбы оказался в списке нелояльных организаций Комитета Палаты представителей по антиамериканской деятельности. Ганта попросили объясниться.

Возможно, в обвинительном заключении HUAC что-то было, потому что Гантт теперь утверждал, что на самом деле он ранее написал главе этой организации, чтобы его имя было удалено с ее канцелярских принадлежностей. Проблема заключалась в том, что он забыл вложить свое письмо в конверт, который отправил по почте. Это звучит как невинная рассеянность, которую следует ожидать от великих умов, но в те бешено подозрительные времена оправдание Ганта отдавало глухим звуком недостоверности. Как именно можно отправить пустой конверт по почте, доктор Гантт? И где сейчас было упомянутое письмо? Возможно, это проглотила собака Павлова.

В 1953 году Администрация ветеранов отстранила Ганта от руководства Павловской лабораторией, которую он основал в Перри-Пойнте, штат Мэриленд, и было начато официальное расследование его предполагаемых коммунистических симпатий. Вскоре он был оправдан и восстановлен в должности, после чего его карьера возобновилась. В 1955 году он основал Павловское общество и в течение десяти лет был его президентом; в 1970 году он был номинирован на Нобелевскую премию по медицине.

Более теплые ветры, позволившие Ган-ту восстановить свои профессиональные связи в Ленинграде и Москве, привели советских лидеров на Запад для участия в саммитах и других формах дипломатии, в том числе неортодоксальных. Одна такая встреча в Белом доме вернула американскую миссию помощи на первую полосу «Нью-Йорк таймс», хотя бы на день.

Советским героем в этом второстепенном сюжете был некто Фрол Козлов, первый заместитель премьер-министра Советского Союза и восходящая звезда Кремля, который приехал в Вашингтон летом 1959 года и встретился с президентом Эйзенхауэром. В ходе их беседы Козлов, репетируя аргумент о том, что Соединенные Штаты долгое время не относились к Советскому Союзу с должным уважением, напомнил о голоде 1921 года и бесстыдном поведении АРА, которая настаивала на том, чтобы советское правительство заплатило золотом за американскую помощь.

Козлову, возможно, сошло бы это с рук, — когда дело дошло до деталей, Айк не был Гувером, — если бы не недавняя смерть Джона Фостера Даллеса. В тот вечер на официальном приеме государственный секретарь Кристиан Хертер подстерегал заместителя премьер-министра. «Я хотел прояснить для вас один вопрос», — цитирует репортер Times его вступительную фразу, сделанную «вежливо, но твердо».

Хертер мог постоять за себя, но на всякий случай вице-президент Никсон был на месте, чтобы поддержать его. Три недели спустя Никсон, как известно, встретится с Хрущевым на образцовой американской кухне в Москве, и, возможно, он надеялся разогреться перед этим соревнованием, проведя несколько раундов спарринга с претендентом из Кремля.

«Еда была подарком, — напомнили Козлову двое американцев. — Никакой советской оплаты произведено не было и не требовалось. Согласно Times, вице-премьер сдался без боя.

«Этот вопрос не подлежит обсуждению», — признал он.

Этот обмен мнениями вдохновил Джорджа Кеннана на публикацию статьи «Наша помощь России: забытая глава» в журнале New York Times от 19 июля 1959 года, в которой большинству читателей впервые была рассказана история о голоде 1921 года и американской помощи.

Хрущев снова поместил эту историю в газетах в сентябре того года во время своего двенадцатидневного турне по Соединенным Штатам. В Лос-Анджелесе на обеде в студии «Двадцатый век-Фокс» он дал типично зажигательное выступление. Генеральному секретарю Коммунистической партии Советского Союза только что сообщили, что вопреки его горячему желанию, по соображениям безопасности ему не разрешат посетить Диснейленд. Похоже, это испортило ему настроение в тот день, хотя на этот раз ему удалось не снимать обувь. Кто-то в толпе поднял тему АРА, которая вызвала это переведенное извержение:

Вы упомянули здесь о помощи, оказанной советским людям после Гражданской войны, во время ужасного голода 1921–1922 годов, когда АРА, Американская администрация помощи, была создана для оказания помощи голодающему населению. Комитет возглавлял Герберт Гувер. Мы это хорошо помним и благодарим вас.

Но я чувствую, что должен сказать «но» на этот счет. «Но» заключается в том, что наш народ помнит не только тот факт, что Америка помогла нам через АРА и что в результате тысячи людей были спасены от голодной смерти в Поволжье. Они также помнят, что в трудные времена после Октябрьской революции американские войска во главе со своими генералами высадились на советской земле, чтобы помочь белогвардейцам бороться с нашей советской системой…

Почему я все это вспоминаю? По той простой причине, что если бы вы и ваши союзники не высадили войска в то время, мы бы быстро разделались с белогвардейцами и не было бы Гражданской войны, разрухи и голода. И вам не пришлось бы помогать советским людям через АРА, работу которой вы только что упомянули.

Но даже в этом случае, даже в этих обстоятельствах, мы благодарим американцев за помощь, которую они нам оказали.

Всегда было «но», но факт в том, что по советским стандартам это было особенно великодушно. Затем он завершил с хрущевским размахом:

«Вы видите, каково это, дамы и господа. Пожалуйста, извините меня за эти комментарии. Уверяю вас, я планировал произнести очень короткую и бесстрастную речь. Но я не могу молчать, когда кто-то наступает на мою любимую мозоль, даже если он делает это после того, как положил на нее прокладку».

После этого эпизод снова канул в лету.

Те, кто служил, все еще могли воскрешать дни славы на своих периодических встречах. За эти годы их было тридцать два, вплоть до 1960-х годов. Среди них были выжившие во всех миссиях Гувера, в конечном итоге включая ветеранов бельгийской операции, с которой все началось.

Была только одна встреча выпускников округа АРА, Казанская, состоявшаяся 15 и 16 мая 1937 года в Эссекс-Хаусе в Ньюарке, штат Нью-Джерси, на которой собрались Уорен, Дир, Тернер, Норрис, Бойд, Чайлдс и разные супруги. Норрис привел свою жену Ксению, и в Обзоре, посвященном этому случаю, весело вспоминается, что Норрис «глотнул бензина еще в 1922 году, ошибочно приняв его за водку, незадолго до памятной церемонии своей свадьбы». В какой-то момент этих пропитанных алкоголем разбирательств кто-то решил, что было бы неплохо поделиться хорошим настроением со старыми друзьями в Татарской республике. Был вызван официант и отправлена телеграмма в «Казанские известия»: «Мы, бывшие члены АРА в Казани в 1921–1923 годах, встречаясь вместе на реюньоне впервые почти за пятнадцать лет, передаем наши самые сердечные приветствия всем нашим старым друзьям в Казани, с которыми нас связывают неизгладимые воспоминания». Это было в 1937 году, когда Большой террор был в самом разгаре.

В воскресенье днем, после продолжительного позднего завтрака, Дир и Чайлдс сели на поезд обратно в Вашингтон. Дир отметил тот факт, что шестерым казанцам из АРА удалось собраться вместе через пятнадцать лет после миссии, что, по его мнению, было «довольно хорошим показателем». Он задался вопросом: «Где мы будем через пятнадцать лет?» «Нитчево», — последовал ответ. «У нас есть воспоминания о вчерашнем и сегодняшнем дне, которые помогут нам пройти долгий путь».

Чайлдс продолжал свой путь еще полвека. По пути он смог посетить Советский Союз еще три раза. В 1962 году они с Бойдом отправились в Москву, где поинтересовались визами для въезда в Казань, но им сказали, что это «закрытый район». Во время Великого голода, когда миллионы голодали, свирепствовал тиф, и они упаковывали продукты как оружие, их было не остановить. Сорок лет спустя они стали всего лишь двумя жертвами «Интуриста».

Отделение в Вашингтоне, округ Колумбия, в которое входили Фокс, Лайон, Барринджер, Бонневалле, Сомервилл, Уокер, Гантт и Шафрот, оказалось наиболее активным и продолжало встречаться до конца 1960-х; в остальном единственными собраниями были официальные воссоединения. Обычно Шеф был под рукой, и именно его смерть в 1964 году привела к окончательному воссоединению в следующем году, которое также ознаменовалось выходом последнего номера The Review, «Номера Герберта Гувера».

Заключительное мероприятие состоялось в отеле Waldorf-Astoria, штаб-квартире Гувера в последние десятилетия его жизни, вечером в субботу, 24 апреля. Это случилось за день до Пасхи — для верующих период воздержания — и Алексис Лаптев, когда-то сотрудник АРА в Уфе и до сих пор набожный православный христианин, говорит, что он не пошел бы на встречу выпускников, если бы она не была последней. Однако он все еще намеревался совершить полуночную службу, поэтому поглядывал на часы. Когда время истекло, он объявил сидящим за его столом, что ему скоро придется уйти и почему, что вызвало бурю негодования: «Затем все за этим большим круглым столом воскликнули (за исключением немногих, кто никогда не был в России), какие замечательные воспоминания у них остались о русской Пасхе, о пасхальной службе в церквях, о людях, приветствующих друг друга троекратными поцелуями, говорящих «Христос воскресе», «Воистину воскресе», и о праздновании в домах после службы, и некоторые из них сделали движение поцеловать друг друга».

Флеминг сидел за столом и делился этими воспоминаниями. В последние годы его постигли тяжелые времена. Он потерял свою жену мучительной смертью, после чего «десять месяцев жил на виски до полуночи», пока у него не отказала печень. Однако эти обстоятельства теперь учитывались в его расчетах, когда Лаптев встал, чтобы уйти, Флеминг решил присоединиться к нему. Лаптев вспоминает, что нельзя было терять времени: «Мы пришли в церковь как раз вовремя, чтобы купить и подержать в руках свечи, а также засвидетельствовать окончание процессии духовенства, хора и людей, идущих с зажженными свечами и поющих о воскресении Христовом — три раза вокруг церкви в ту прохладную, но спокойную весеннюю ночь».

Больше не было встреч или рецензий, теперь это были отдельные воспоминания, которые гасли одно за другим в последнее десятилетие века. Когда они уходили, вероятно, никто не мог вспомнить — или когда-либо знал, — что еще до того, как последние американские работники гуманитарной помощи покинули Советскую Россию в 1923 году, российские ученые почтили их подвиг таким образом, что память о нем оказалась недоступной даже для самого могущественного тоталитарного диктатора.

Это было достигнуто благодаря подарку двух малых планет. Первое было присвоено астрономами Пулковской обсерватории в Петрограде, которые решили назвать свое недавнее открытие, планету № 916, «Америка». Вполне возможно, что их первый выбор был недоступен. Годом ранее их коллеги из обсерватории в Симеисе в Крыму, обнаружив планету № 849, увековечили эти три буквы, которые переводятся как одно русское слово «АРА».

Content

Пэтнод Бертран М. Большое шоу в Бололенде. Американская экспедиция по оказанию помощи Советской России во время голода 1921 года

Предисловие

Пролог. Корпуса будущего

Часть первая. Поле битвы при голоде. Кризис в России и реакция Америки

ГЛАВА 1. ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА 2. ЕДА И ОРУЖИЕ

ГЛАВА 3. КОРОЛЕВСТВО ГОЛОДА

ГЛАВА 4. ЗАПУСКАЕМ ШОУ

ГЛАВА 5. «БУТЫЛОЧНОЕ ГОРЛО»

ГЛАВА 6. ХАСКЕЛЛ В «ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ»

ГЛАВА 7. «ТЫЛ»

ГЛАВА 8. ЗАВЕРШЕНИЕ РАБОТЫ

ГЛАВА 9. «ДАРЕНЫЙ КОНЬ»

Часть вторая. Любовь и смерть на Волге. Драмы и отвлечения на голодном фронте

ГЛАВА 10. «ТЕАТРЫ ДЕЙСТВИЙ»

ГЛАВА 11. ПОХОРОНЫ

ГЛАВА 12. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

ГЛАВА 13. БОЕВИКИ

ГЛАВА 14. РАССКАЗЫ О КАННИБАЛИЗМЕ

ГЛАВА 15. «ПОЛЕТ ЛЕТУНА»

ГЛАВА 16. РАЗВЛЕЧЕНИЯ

ГЛАВА 17. АНТРАКТ

ГЛАВА 18. ЗА КУЛИСАМИ

ГЛАВА 19. ЗАПУТАННОСТИ

ГЛАВА 20. РАЗВЯЗКА

Часть третья. Скажи, что это не так, товарищ. Американские приключения в коммунистической утопии

ГЛАВА 21. «КРАСНЫЕ ДНИ В РОССИИ»

ГЛАВА 22. ТОВАРИЩ ЭЙДУК

ГЛАВА 23. ТОВАРИЩ СКВОРЦОВ

ГЛАВА 24. «ПРОФЕССОР И МОРЯК»

ГЛАВА 25. И ШОУ ВЕСЕЛО ЗАКРУЖИЛОСЬ

ГЛАВА 26. ЕДА КАК ОРУЖИЕ

ГЛАВА 27. ПРИСТРЕЛИТЕ ПЕРЕВОДЧИКА

ГЛАВА 28. ВОДКА КАК ОРУЖИЕ

ГЛАВА 29. ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ МАШИН

ГЛАВА 30. ИГРАЕМ В ИГРУ

Часть четвертая. Мастера эффективности. Молодая Америка противостоит вечной России

ГЛАВА 31. ВКУС ВЛАСТИ

ГЛАВА 32. ЗАВОЕВАНИЕ НОВЫХ МИРОВ

ГЛАВА 33. С КОЛОКОЛЬНОЙ БАШНИ

ГЛАВА 34. ВРЕМЯ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИЛО

ГЛАВА 35. «ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО ОКАЗАНИЮ ПОМОЩИ»

ГЛАВА 36. ВСЕ МЫ ВОРЫ

ГЛАВА 37 «МАСКА МАМОНЫ»

ГЛАВА 38. «КРАЖА ГРОМА»

ГЛАВА 39. БЕЗУМНЫЕ МОНАХИ И ЮРОДИВЫЕ

ГЛАВА 40. ОПАСНЫЕ ЛЮДИ В РОССИИ

ГЛАВА 41. «ВЕТЕР И СОЛНЦЕ»

ЭПИЛОГ. С ТОЙ ПОРЫ