Амели Вэнь Чжао

Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу

Тем, кто не был упомянут в истории

Хронология

Эпоха воюющих кланов

– 500 циклов

Девяносто девять кланов сражаются друг с другом за территорию. Выживают только несколько доминирующих представителей (в первую очередь Мансорианский клан из Северных степей и клан Сун из Южных долин), которые становятся могущественными вождями, превращая другие кланы в простых землевладельцев.

Первое царство

Цикл 0–591

Доминирующие кланы создают могущественные государства. В попытке укрепить власть их правителям присваивается титул «король». Возникают территориальные споры, однако большую часть этой эпохи доминирующие кланы не развиваются.

Ближе к концу генерал Чжао Чжун из могущественного Центрального царства Хин начинает войну с целью объединения других вождей в единое царство Хин. Мансорианский клан вместе со своими землевладельцами ведет ожесточенную борьбу, но несет тяжелые потери. Клан Сун сдается, и его члены становятся советниками императора. Генерал Чжао провозглашается первым императором Цзином.

Срединное царство

Цикл 591–1344

За объединением некогда раздробленных кланов начинается эра стабильности, в которой первый император Цзинь и его предки проводят политику, направленную на стимулирование экономического развития новообразованного государства. Наиболее примечательным является описанный способ стандартизации всей практики в пределах Срединного царства, как способ ограничения власти завоеванных кланов. Вспыхивающие на протяжении всей этой эпохи восстания мятежных кланов быстро подавляются армией императора.

В конце данного периода императором Янь Луном (Император-Дракон) овладевает навязчивая идея о возможном восстании мансориан. Он считает, что всему виной политика императора Цзиня, позволяющая Девяноста девяти кланам сохранять свои собственные земли, культуру и быт. Слабый и жадный, в попытке удержать власть он вызывает Алого Феникса, Бога-Демона, что пребывал в глубоком сне под контролем его семьи, и начинает собственную военную кампанию с целью уничтожить Девяносто девять кланов.

Мансорианский генерал Ксан Толюйжигин, связанный с Богом-Демоном Севера Черной Черепахой, возглавляет контратаку. К нему присоединяются бывшие союзники клана. Они проигрывают, и в припадке ярости Ксан Толюйжигин бежит на север, по пути разрушая города Хин и убивая мирных жителей. По сей день неясно, где нашел упокоение его дух и нашел ли он его вообще.

Последнее царство

Цикл 1344–1424

Девяносто девять кланов почти уничтожены, разбросаны по стране и вынуждены уподобиться народу Хин. Последнее царство просуществовало всего восемьдесят циклов. Затем, в тридцать втором цикле правления династии Цин под властью Светящегося Дракона, императора Шо Луна, происходит вторжение элантийцев.

Элантийская эра

Год 1 (цикл 1424) – наши дни

Пролог

И когда первый из людей увидел Свет Творца и его Ангелов, он почувствовал, как в его крови пробуждается магия металла – сила, способная принести свет в мир, что погряз в темноте.

«Священная книга Творений», Первое Писание, стих Тринадцатый

Элантийская эра, цикл 12

Где текут реки и кончаются небеса

Снег укрыл храм, спрятанный в горах, осыпал белые сосны серым пеплом, заставил замереть некогда бурлящие реки. На резных карнизах, в зале, где когда-то струился водопад, все еще висели шелковые портьеры. В зимней тишине, застывшей среди розового дерева и камня, неба и льда, раздался резкий стук металлических ботинок.

– Верховный генерал Эрасциус. Появились новости от шпионов.

Эрасциус положил написанный на хинском томик рядом с элантийским переводом, над которым он работал. Металлические браслеты на его запястьях блеснули в сером солнечном свете, когда он, с волосами белее снега, кожей, бледной, точно молоко, и испещренной шрамами от все еще заживающих ран, поднял голову.

– Говори, – скомандовал Зимний маг. Резкое слово вырвалось струйкой морозного воздуха.

Белый ангел, патрульный, присланный на эту гору – новую базу элантийской армии, – склонил все еще защищенную шлемом голову.

– Наши разведчики обыскали Школу Сжатых Кулаков и прилегающие к ней земли. Никаких следов печатей, музыкальных инструментов или Лазурного Тигра.

Пока Ангел озвучивал свой доклад, Эрасциус поймал себя на мысли о том, что его раздражает блеск доспехов патрульного. Гнев вспыхнул, словно раскаленное добела пламя, и дыхание Зимнего мага участилось.

Месяц. Целый месяц проведен в безрезультатных поисках Лазурного Тигра – одного из четырех Богов-Демонов, способных даровать хинам невероятную силу. Они, элантийцы, пересекли море Небесного Сияния, чтобы принести свет в это падшее царство, взять его и его ресурсы под крыло великой Элантийской империи. Они свергли императора Последнего царства, истребили всех практиков… за исключением маленькой горстки. Самое ужасное, что в прошлом месяце, во время их нападения на последнюю школу практики, мальчишке и девчонке, которые привязали к себе Богов-Демонов – Черную Черепаху и Серебряного Дракона, – удалось улизнуть.

Эти двое едва не уничтожили всю элантийскую армию. Им бы это удалось, знай они, как в полной мере использовать силу Бога-Демона.

Так элантийцы оказались в затруднительном положении, а Эрасциус был вынужден сосредоточиться на поиске одного из оставшихся древних существ. Они отыскали Лазурного Тигра в Школе Белых Сосен, но практики-хины освободили его до того, как элантийцы успели им завладеть.

Смерти каждого из этих практиков было недостаточно, чтобы компенсировать подобный провал.

– Никаких следов мальчишки? – протянул Эрасциус.

– Пока никаких, верховный генерал.

– А девчонка? – его голос стал обманчиво мягким. – Что насчет нее?

– Последний раз она была замечена у западной базы. Разведчики преследовали ее и двух ее сообщников, пока те не затерялись в Эмаранской пустыне.

– Когда это было?

– Несколькими днями ранее, верховный генерал.

Браслеты на предплечьях Эрасциуса сверкнули, когда он призвал металлическую магию – магию, которая когда-то, словно стрела, пробила слабую оборону практиков и императорской армии Хин. Магия, которая помогла за считанные недели занять это огромное, богатое царство и расширить Элантийскую империю.

Вот что отличало элантийских магов от большинства военных и позволяло им отдавать приказы, которым другие подчинялись. Королевские маги были избраны самими богами, чтобы направлять силу высших существ в нужное русло. А Эрасциус являлся самым могущественным из них. Судя по разноцветным браслетам на их запястьях, сильнейшие из Сплавов овладевали магией двух или трех металлов. Эрасциус же повелевал тринадцатью.

Таких сил хватило бы, чтобы спасти вселенную.

Но было недостаточно, чтобы встретиться лицом к лицу с двумя Богами-Демонами.

Силой мысли он схватил Белого Ангела за его стальные доспехи и подвесил в воздухе. После чего начал медленно сжимать их, словно консервную банку. То, как патрульный задыхался, выпучив глаза и разинув рот, напомнило Эрасциусу любимую рыбку, которую губернатор этого царства держал в своем дворце в Небесной столице.

– Несколько дней, – спокойно произнес Эрасциус. – О моем главном приоритете, о призе, что способен склонить чашу весов, на которой покоится наше правление, ты докладываешь мне через несколько дней? Ты, Белый Ангел, избранный член Элантийской империи?

Ангел молотил по воздуху ногами и в попытке заговорить пошевелил посиневшими губами.

– Губ… Губернатор…

Еще секунда, и Эрасциус призвал бы металл, что тек по венам мужчины, дабы вырвать из груди Ангела сердце. Но, прислушавшись к хриплым стонам солдата, замер.

– Губернатор передал мне послание? – уточнил генерал и медленным, нарочитым движением пальца позволил патрульному рухнуть на пол. Кровь забрызгала сланцево-серый камень, с тысячелетиями ставший гладким под ногами хинов.

Дрожа, Ангел опустился на одно колено. Помятая броня, без сомнения, все еще сдавливала его ребра и легкие – со своего места Эрасциус чувствовал кровь, которая сочилась из ран, и сломанную кость, – но мужчина, хватая ртом воздух, доблестно продекламировал:

– Губернатор… просит… сообщить последние новости… о подавлении хинского восстания…

К этому моменту раздражение Эрасциуса достигло апогея. Он уважал губернатора не больше, чем извивающегося перед ним словно червь Ангела. Тем не менее по ту сторону моря Небесного Сияния политика назначил элантийский король, коронованный самим Создателем. Эрасциус был рожден на этой земле, чтобы через короля служить Создателю. Так что генералу оставалось только верить, что губернатор помогает ему выполнить свое предназначение.

Губернатор назвал это восстанием. Слово отскочило от стен завоеванного зала, наполненного хинскими фолиантами, историями и знаниями о практике, что были накоплены целыми династиями. Эрасциусу не нравилось это слово.

– Передай губернатору, чтобы продолжал играть в свои политические игры, – взмахнул он рукой. – Я же сосредоточусь на том, чтобы выиграть эту войну. И пошли кого-нибудь за лейтенантом Лизабет. На закате мы отправимся в Эмаранскую пустыню. Я хочу, чтобы каждая база к западу отсюда была предупреждена о хинской девчонке. Найдем ее, найдем и звездные карты, а с ними и Богов-Демонов.

Эрасциус вернулся к переводу хинской книжки, даже не обратив внимания на то, как хромающий посыльный вышел, оставляя за собой кровавый след.

«Зимний ежегодник», – перевел он. Элантийский язык читался слева направо, прямой и точный, как меч. Не то что беспорядочный водопад хинских иероглифов. Книга, которая во времена Последнего царства была изъята императорским двором из всех книгохранилищ, содержала историю кланов. Эрасциус сосредоточил свое внимание на одной конкретной странице, на которой была отображена вся интересующая его информация.

Он склонился над книгой. Золотая перьевая ручка сверкнула, когда он закончил главу и откинулся назад, чтобы оценить проделанную работу.

«Как привязать к себе Бога-Демона». Первая половина секрета, ведущего к новой вселенной, которую он планировал захватить.

А вторая половина… Эрасциус взглянул на запад, за шелковые занавески, на тусклое зимнее небо в обрамлении резьбы из розового дерева, что украшала зал храма.

Вторая половина была у девчонки. У нее хранились звездные карты, которые вели к четырем Богам-Демонам. Если они действительно собирались захватить эти земли, то именно ее им нужно было найти.

– Беги, моя маленькая певичка, – прошептал он, и ветер сорвал слова с его губ. – Беги как можно быстрее и как можно дальше, потому что я уже иду… И я найду тебя, Сун Лянь.

1

Сила в выживании. Сила – это необходимость.

Тот, кто ищет силу, сначала должен понять: там, где ее нет, ее необходимо создать.

Неизвестный, «Классика Богов и Демонов»

Элантийская эра, цикл 12 Северные степи

Руины возвышались перед ним, как погост, почерневшие кости домов, торчавшие из земли, зияли в сером грозовом небе.

Ксан Тэмурэцзэнь замер. Когда ровный хруст его овчинных сапог по снегу затих, воцарилась тишина, нарушаемая только отдаленным завыванием ветра и биением его собственного сердца. Вокруг него, так далеко, насколько он только мог видеть, простирался белый пейзаж. Пейзаж, окутанный цветом траура. Казалось, сама земля скорбела о том дне, когда погибла целая цивилизация, чьи последние мгновения теперь были похоронены течением времени.

Цзэнь опустился на колени у остатков обугленной каменной стены и затаил дыхание. Все старинные сочинения и карты, которые он изучил, вели к этому месту. Здесь когда-то возвышался дворец Мансорианского клана, и сюда он, его наследник, пришел, чтобы возродить ушедшее.

Цзэнь смахнул рукой снег, под которым скрывалась каменная табличка с гравировкой. Он сразу же узнал закрученный, выстроенный в линию мансорианский алфавит, резко контрастирующий с аккуратными, похожими на квадраты хинскими буквами. Некоторые кланы, как, например, Мансорианский, обладали настолько обособленной культурой, что придумали свое письмо, отличное от стандартного хинского, которое всем навязывал императорский двор.

Знания мансорианского потускнели, но Цзэнь все еще мог понять прочитанное.

Дворец Вечного Мира

Руки задрожали, сердце заколотилось в груди. Вот он: затерянный дворец его предков. Место, в котором Ксан Толюйжигин, или Ночной Убийца, правил, пока его цивилизации не пришел конец. Отправная точка возмездия Цзэня.

Он родился через два поколения после падения некогда могущественного Мансорианского клана, после которого его прадед Ксан Толюйжигин вел войну против императорской армии Срединного царства. Дедушка Цзэня, тогда еще мальчишка, вместе с группой мансорианцев отступил вглубь безжалостных Северных степей, где приспособился к кочевой жизни, скрываясь от строгого правления Императора-Дракона Янь Луна. Такую же жизнь вел и Цзэнь, пока тринадцать циклов назад императорская армия не перерезала тех немногих выходцев из его клана… Но затем двенадцать циклов назад сам завоеватель стал жертвой, и хины пали перед натиском элантийцев.

«Я вернулся, – мысленно обратился он к неуспокоенным душам, дремавшим под снегом. – Я взращу собственную армию и верну мощь нашему клану».

Снег закружился, сгустилась ночная тьма. Послышался хриплый шепот, вызывающий такое чувство, как если бы кто-то провел ножом по его позвоночнику:

– Армия? Ты называешь тридцать еще не сформировавшихся детишек армией?

Цзэнь страшился этого голоса: голоса Бога-Демона, существа, которое сделало его могущественным и в то же время стало его проклятием. Демонические практики считались опасными и запрещенными, и мастера, вырастившие Цзэня, объяснили ему почему.

Чтобы обладать силой Черной Черепахи, он предал все, что когда-то знал и любил.

Отогнав эти мысли, Цзэнь повернулся к маленькому каравану людей, которые следовали за ним. Так же как и он, они остановились и теперь жались друг к другу, чтобы согреться. Их светлые одежды предназначались для легких южных зим, а не для сурового климата севера. То были ученики Школы Белых Сосен, последней уцелевшей школы хинских практик, в которой вырос Цзэнь. Меньше чем одну луну назад она пала в сражении против элантийской армии и ее могущественных магов.

Ученики были эвакуированы первыми. Они ушли по скрытым горным тропам, через леса, которые вели прочь от оккупированного элантийцами востока. Найти их было несложно. В ту ночь, когда Цзэнь решил навсегда покинуть Край Небес, он уловил их ци. Он почувствовал скорбь, всеобъемлющий ужас от потери не только дома, но и привычного образа жизни.

Это задело его за живое, пробудило глубоко спрятанные воспоминания.

Мальчик, которому не было даже одиннадцати циклов от роду, что шел по выжженной траве своей родины. Такой же одинокий и такой же печальный.

Отыскав учеников, он предложил им свою защиту в обмен на клятву верности и согласие присоединиться к восстанию.

Учитывая, что их дом был разрушен, а все мастера, за исключением двух, были убиты, ученики – дети и подростки – согласились. Даже Нур, мастер Искусств Света, и Безымянный мастер Ассасинов последовали за ним.

Цзэнь и сам не до конца понимал, почему предложил это. С его стороны было глупо надеяться, что маленькая группка практиков, не обученная даже половине всех необходимых вещей, могла превратиться в армию, способную свергнуть Элантийскую империю.

Нет, подумал Цзэнь, снова поворачиваясь лицом к руинам Дворца Вечного Мира, армия, которая была так нужна ему, покоилась где-то глубоко под землей, с костями и магией его народа.

В детстве он слышал, как люди шептались об ужасной армии Всадников, которой руководил Ксан Толюйжигин. Всадники эти были призваны магией и обладали невероятной, поражающей воображение силой. Поговаривали, что Ночной Убийца побуждал их стирать в порошок целые кланы, завоевывать новые территории, чтобы сделать мансорианцев одним из самых могущественных народов в истории, уступающим разве что императорской семье. Цзэнь помнил поздние ночи, когда он сворачивался калачиком в своей юрте, на стенах которой плясал свет горящего снаружи костра. Пламя очерчивало тени взрослых, которые сидели снаружи и перешептывались то ли с благоговением, то ли со страхом.

– Верные Всадники Ксана Толюйжигина все еще существуют, – говорили они. – Их можно пробудить с помощью магии, настолько опасной и могущественной, что Ксан Толюйжигин смог использовать ее только с помощью Бога-Демона.

Теперь, когда Цзэнь унаследовал Демона своего прадеда, он мог бы вернуть к жизни легендарную армию и объявить войну элантийцам. Если и существовали следы таинственной и древней магии, которую Ночной Убийца использовал, чтобы призвать Всадников, они точно хранились в месте захоронения его людей и его наследства.

Цзэнь все продумал: его первой мишенью станут королевские маги. Стратегию мансорианской войны передавала поговорка: «Змея только тогда ядовита, когда кусает». Вся сила элантийцев заключалась в их магах. Без них падет и вся армия.

Цзэнь окинул взглядом группу учеников, зная, что, сколько бы ни искал, ему не найти того единственного лица. Глаза цвета гальки с лукаво изогнутыми уголками; похожие на лепестки цветка губы, на которые так часто набегает улыбка; напоминающие черный шелк волосы длиной до подбородка, что колыхались, стоило ей повернуться, чтобы посмотреть на него.

За болью, что пронзила грудь, последовал поток воспоминаний и сокрушительного горя, которые охватывали его при мысли о ней. Черное, словно стекло, озеро, поглощающее звездный свет. Лань, которая стояла на том же берегу, но как будто за тысячу лун от него, и предательство, что отразилось в ее глазах, когда она узнала о сделке, которую он заключил с Черной Черепахой.

Пожалуйста, Цзэнь, не делай этого.

И он произнес слова, раз и навсегда разделившие их пути: «Если ты не со мной, значит, ты против меня».

Цзэнь впился ногтями в ладони, заставляя себя вернуться к реальности.

– Шаньцзюнь, – его голос прорвался сквозь свистящий ветер.

К нему повернулся стоящий в первом ряду молодой человек, примерно такого же возраста, как и Цзэнь. Его худощавое лицо, когда-то гладкое, как речная вода, теперь выглядело изможденным. Длинные черные волосы, что раньше ниспадали чернильным листом, теперь растрепались. Его губы потрескались, ямочка покрылась коркой засохшей крови. Когда-то глаза Шаньцзюня смотрели на Цзэня с теплотой, теперь же вспыхнувшая в них искра погасла, и он склонил голову.

– Да, Тэмурэцзэнь, – его голос был спокойным. Холодным и настороженным. Он взял привычку перед всеми обращаться к Цзэню полным именем.

Возможно, они и были когда-то друзьями, но тогда Цзэнь был просто Цзэнем, практиком и учеником Школы Белых Сосен.

Теперь же он превратился в Ксана Тэмурэцзэня, единственного выжившего наследника Мансорианского клана и правнука бывшего лидера и повстанца Ксана Толюйжигина.

У него не могло быть друзей. Только союзники.

– Оставайтесь здесь, пока я не позову вас. Это место просто пропитано инь, – отрывисто бросил Цзэнь, а затем отвернулся и прошел в распахнутые ворота.

То, что, скорее всего, когда-то было великолепным внутренним двором, усеивали обломки каменных сооружений. Как и в большинстве новых мест, он сосредоточил свое внимание на текущей внутри ци.

Ци – энергия, лежащая в основе всех вещей этого мира, как физических, так и метафизических, – делилась на ян, энергию жизни, света и тепла, и инь, энергию смерти, тьмы и холода. Ци также была основой практики, или магии, как ее называли обычные люди. Она существовала во всех и во всем, просто практики рождались с возможностью чувствовать ее и вплетать ее нити в печати.

Цзэнь ощутил толстый слой инь, покрывающий руины. Так много кровопролития, боли и страха наполняли их последние дни… но до этого… Цзэнь прикрыл глаза, намереваясь копнуть глубже. До этого… здесь царили свет и жизнь, которые, как он теперь чувствовал, мерцали под слоями инь подобно утраченному теплу остывшей чашки чая.

Намек на жизнь, которая у него когда-то была, но которую он не помнил.

– Ах. – Снова раздался всеведущий голос, на этот раз напоминающий отдаленный раскат грома. Тот, кого он боялся после наступления темноты, когда костры гасли, а голоса его товарищей сменялись тишиной. – Я знавал те времена.

Облака потемнели, как если бы над Цзэнем сгустилась тьма. Демон пробудился, растянувшись на полнеба, – тень, которую мог видеть только Цзэнь, голос, который мог слышать только он. Существо, которое он привязал к себе, продолжало расти, угрожая вот-вот поглотить его.

Цзэнь напрягся, когда очертания Черной Черепахи приобрели форму. На него взглянули горящие глаза, налитые багрянцем войны и крови. Когда Бог-Демон склонил к Цзэню голову, его лапы распростерлись так, что, казалось, обхватили виднеющиеся вдалеке горы.

– Я помню, что причиталось тебе по наследству. Могу показать, что у тебя украли. То, что ты так стремишься возродить.

Цзэнь замер. Бог-Демон существовал задолго до рождения этого мира. Он был свидетелем всех поворотов истории, каждой победы, что одержало человечество, и каждого его поражения.

И он был с его прадедом, когда тот ввязался в войну с легендарной армией. Что, если Черная Черепаха могла подсказать ему, какую именно древнюю магию использовал Ксан Толюйжигин для создания своих войск?

С того момента, как на Озере Черной Жемчужины он привязал к себе демона, прошла почти целая луна. Цзэнь расходовал каждую унцию своей энергии на то, чтобы отгородиться от него. Сделка с демоном всегда подразумевала под собой обмен: отдать глаз, руку, ногу или, в самых крайних случаях, все свое тело в обмен на доступ к силе. Если бы Цзэнь не использовал силы Бога-Демона, то ему не нужно было бы ничего отдавать.

Вот уже несколько недель условия сделки отдавались эхом в его голове, отказываясь оставлять в покое.

Каждый раз, когда ты используешь мою силу, с каждой предоставленной мне душой, я буду забирать частичку твоего тела. Затем твоего разума. И наконец, твоей души.

Нет, он не будет обращать внимания на порочное искушение, которому его подвергало это существо. Как часть сделки, он обещал отдать Богу-Демону свой разум, но Цзэнь отказывался делать это настолько быстро. А значит – ему следовало воздержаться от использования демонических сил, если на то не было особой необходимости. Поэтому Цзэнь планировал выпустить Черную Черепаху на волю только в финальной битве против элантийцев.

Цзэнь продолжил идти, его шаги звучали все быстрее и резче. Впереди виднелся огромный заброшенный храм. Мансорианская архитектура, как и хинская, отличалась изгибающимися вверх зелеными крышами и красными украшениями, ведь обе культуры переплетались на протяжении тысячи циклов. Тем не менее Цзэнь заметил отличия: изогнутые боковые башни, напоминающие юрты, в которых жил его народ, а также оттенки золотого и синего, в честь Солнца и Вечного Неба, которым поклонялись мансорианцы.

Между каменными колоннами вместо входной двери зиял открытый проход. Цзэнь поставил ногу на первую ступеньку и замер. Когда изнутри повеяло сквозняком, словно чьим-то дыханием, волоски на его руках встали дыбом.

Цзэнь сосредоточился, чтобы уловить ци внутри храма. Он не придал особого значения удушливой инь, списав ее на ужасы войны, что прошла в этом месте, но теперь, закрыв глаза, он отделил энергетические слои и встревожился.

Внутри и правда что-то пряталось, бурлило под поверхностью энергий инь, оставшихся после смерти, боли и побоища.

Ночной огонь – одна из немногих семейных реликвий, оставшихся у Цзэня, длинный меч, выкованный величайшим кузнецом Севера и пропитанный эссенцией огня, – зашипел, когда он обнажил его. Цзэнь провел пальцами по маленькому черному шелковому мешочку у себя на поясе. Вышивка в виде алого пламени, символа Мансорианского клана, была зачарована печатью, которая позволяла уместить в нем гораздо больше, чем предполагал размер. Практики использовали подобные мешочки, чтобы хранить в них магическое оружие. Цзэнь не был исключением, он наполнил свой фу – написанными на бамбуковом пергаменте печатями, которые мгновенно активировались вспышкой ци.

Таких боеприпасов должно было хватить для того, что ждало его внутри.

Стальной меч сверкнул в тусклом свете, когда Цзэнь шагнул вперед.

Самые ранние ученые – мудрецы и мастера-практики – вывели определяющий принцип: ци должна быть сбалансированной. В месте, где преобладала инь, энергии могли преобразовываться в нечто противоестественное и чудовищное.

Нечто демоническое.

Когда Цзэнь ступил на руины храма, температура резко понизилась. Стоило ему продвинуться дальше, одну руку держа на Ночном огне, а другую – в шелковом мешочке на поясе, как его дыхание стало вырываться струйкой холодного воздуха. Он достал три палочки благовоний и полоску желтой бумаги с начерченным на ней красным символом.

Легким движением запястья и уколом ци Цзэнь активировал огненную печать фу.

Свет озарил похожий на пещеру коридор. Краем глаза Цзэнь заметил нечто, уползающее в тень. Все еще горящей фу он поджег палочки благовоний. Их кончики вспыхнули красным, отчего рельеф останков храма стал более резким.

Колонны вели дальше, в коридор, погруженный во тьму. Здесь виднелись следы былого убранства: покосившийся портрет на стене, треснувшая пополам нефритовая лошадка, драгоценные камни, кусочки серебра и черепки керамики были наполовину погребены под снегом, который занесло через вход. Почерневшие от сажи стены, обугленная мебель из березы и коры, что гнила на полу, свидетельствовали о том, что когда-то здесь случился пожар.

Дым от благовоний начал рассеиваться, следуя за холодным сквозняком, врывающимся из открытого прохода. Мгновение Цзэнь наблюдал за этим необычным явлением.

Со временем назначение благовоний забылось, и простые люди стали использовать их, чтобы молиться богам – тем из пантеона, кому они предпочитали поклоняться. Но первоначально палочки готовились из смеси трав, способных обнаруживать сильную энергию инь, ибо дым отгонял ее.

А значит – какое бы существо ни скрывалось здесь, оно находилось в направлении, противоположном тому, в котором распространялся дым.

Цзэнь шагнул к призрачному ветру.

– Чего ты боишься, мальчишка? – разнесся по зданию низкий, подобный раскату грома, смешок Черной Черепахи. – Ведь самое ужасное существо в этих руинах – ты сам.

Бог-Демон не ошибся. Цзэнь боялся не того демона, что прятался в темноте храма.

А того, что притаился внутри него самого.

– Помолчи, – мысленно приказал он Черной Черепахе, используя нить, что связывала их. За последнюю луну Цзэнь успел понять, что Бог-Демон мог слышать только те его мысли, которыми он добровольно делился. В остальное время, когда он разрывал связь, существо впадало в спячку, полностью отделялось от Цзэня до того момента, пока его жизни не угрожала опасность.

Как сейчас.

Цзэнь снова отгородился от Бога-Демона, в последнее время все чаще напоминая себе не ослаблять оборону.

Дым от благовоний теперь поднимался выше, а холод становился сильнее.

В темноте прямо перед ним появилась фигура.

Цзэнь уже было поднял меч и свободную руку, чтобы при необходимости начертить печать, когда свет палочек озарил статую. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это.

Из конца коридора на него взирала статуя обсидиановой черепахи размером больше самого медведя. Когда Цзэнь поднес к ней благовония, дым распространился по прямой линии. В черных бездонных глазах черепахи отразились красные кончики палочек, но Цзэнь никак не мог отделаться от странного чувства, будто представшая перед ним фигура жива.

И наблюдает за ним.

«На нее наложили печать», – подумал Цзэнь. Он прикоснулся к статуе, проведя кончиками пальцев по едва заметным следам ци. Печать была начерчена кровью, и, хотя с годами багровые полосы исчезли, ци осталась. Тем не менее Цзэнь еще никогда не видел настолько сложных узоров, а секундой позже он осознал, что и использованное письмо отличалось от того, к которому он привык. Печать состояла из петель и изгибов, не существующих в той практике, которую он изучал.

То была мансорианская печать.

По телу пробежала дрожь искушения, а сердце забилось где-то в горле. Существовала ветвь практики, изобретенная и использованная его народом, – искусство, которое исчезло из учебников по истории, когда мансорианские демонические практики оказались вне закона, а императорская армия вырезала его клан. Должно быть, мансорианцы использовали свои печати в качестве последнего средства защиты, уповая на то, что хинские практики их не изучали. Какие бы секреты ни прятали мансорианцы, те остались нетронутыми в течение тысячи циклов. Среди этих секретов вполне мог оказаться тот, что рассказывал о Всадниках Ксан Толюйжигина.

Восторг Цзэня сошел на нет при сокрушительной мысли: он не мог расшифровать эту печать.

– Ах, – протянула Черная Черепаха, – зато я могу.

Цзэнь замер с рукой, все еще прижатой к животу обсидиановой черепахи. Охваченный радостью, он забыл оградить свои мысли от Бога-Демона. Каждое слово древнего существа напоминало ему о сделке, которая тяготила, словно занесенный над головой меч.

Он прекрасно знал, чем заканчивались подобные сделки – такая судьба постигла его прадеда, последнего мансорианского демонического практика. Когда-то он был доблестным генералом, сражавшимся за свободу своего клана, но его конец был кровавым и трагичным, когда он сначала проиграл войну Императору-Дракону, который тогда правил Срединным царством, а затем отдал свои тело, разум и душу тому самому Богу-Демону, который теперь был привязан к Цзэню.

Ксан Толюйжигин не смог контролировать своего Бога-Демона, и тот в конце концов довел его до безумия. Этот печальный финал омрачало и то, что перед смертью Ксан Толюйжигин убил тысячи ни в чем не повинных людей.

Цзэнь сглотнул. Ци, содержащаяся в мансорианской печати, будто пульсировала, взывая к нему. В его руках было потерянное наследие клана, способ добиться искупления, переписать трагическую историю своего народа. Собирался ли он отказаться от этого?

«Только в этот раз», – подумал Цзэнь. Всего лишь одна капля силы Бога-Демона, чтобы открыть эту дверь. Это ничего не изменит.

Только в этот раз.

Цзэнь скомандовал: «Открой ее».

Казалось, от удовлетворения Бога-Демона зашевелился воздух. Цзэнь почувствовал прилив силы. Ощутил, как ядро демонической ци внутри него – ядро Черной Черепахи, концентрация энергии, что давала ей могущество и способность жить вечно, – немного расширилось, выпуская из себя ци, смешивая ее с ци его собственного тела. Магия прилила к его пальцам, и Цзэнь то ли с ужасом, то ли с восхищением смотрел, как его собственная рука чертит печать, которую он не знал. Он чувствовал, как тянутся тысячи ниточек ци, из которых состоит этот мир – дерево, железо, камень, воздух, золото, огонь, – и он сплетал их в порядке, за которым уследить было невозможно. Таким уровнем мастерства не обладали даже наставники Школы Белых Сосен.

То было творение бога.

Спустя несколько секунд Черная Черепаха уже очерчивала пальцем закрывающий печать круг. Стоило началу встретиться с концом, как печать пришла в действие.

Цзэнь наблюдал, как непонятные ему узоры и штрихи вспыхивают темно-красным цветом в обрамлении черного. Статуя зашевелилась, ее брюхо опустилось, пока не стало гладким, как озеро из черного стекла. Цзэнь, нахмурившись, прищурился. Внутри, казалось, кружил дым, собираясь в тени.

Воздух пронзил визг, когда из живота статуи вылетело размытое пятно. Цзэнь повиновался инстинктам. Взмах Ночного огня, легкое сопротивление плоти, сухожилий и, наконец, хруст костей. Существо взвизгнуло и отшатнулось, а Цзэнь уже поднял другую руку, собирая нити ян в печать огня и света. Ему нужен был свет…

Печать взорвалась вспышкой золотых искр, которые осветили комнату и чудовище.

Женщина… когда-то. Ее плоть обглодали личинки и крысы, так что на лице образовались зияющие дыры глубиной до самых костей. Сквозь пряди длинных черных волос невидяще таращились молочного цвета глаза, наполовину изъеденные червями. Но больше всего ужасало ее плотное парчовое платье, отороченное мехом по вороту и украшенное маленькими золотыми и черными языками пламени – отличительным знаком мансорианских практиков.

«Мо», – подумал Цзэнь. Самый страшный демон из четырех сверхъестественных существ. Он встречал одного раньше – то был Старший мастер, который позволил демону поселиться в его теле после смерти, дабы стать последней защитой своей школы от элантийцев.

Мо образовывался из выгребной ямы инь, которая сочилась ненавистью и гневом. Чтобы его победить, нужно было противопоставить его яростным атакам огонь, солнечный свет, тепло и, самое главное, – неосязаемые, состоящие из ян эмоции. Умиротворение. Счастье. Любовь. Все, из-за чего стоило жить, и все, что отделяло живое от мертвого.

Призывать что-то подобное сейчас было равносильно попытке разжечь пламя из тлеющих искр.

Цзэнь сосредоточил ци на кончиках пальцев, на этот раз обводя штрихи печати плоской стороной лезвия. Стиснув зубы, он наполнил свою печать дополнительной порцией огня и жара, а затем закрыл ее. Сначала начерченный знак коротко вспыхнул, а после по всей длине лезвия распространилось сияние.

Цзэнь уже занес оружие, но все же остановился. Обращенный в демона Старший мастер, с которым ему раньше пришлось иметь дело, оказался существом злобным и хитрым, способным управлять ци, чтобы создавать печати. С этим же мо что-то было не так – слишком уж неуклюже двигалась женщина.

Она повернулась к нему и с раскрытой пастью бросилась в атаку. Цзэнь отскочил и взмахнул мечом. Сопротивление, свист воздуха, и голова существа с глухим стуком упала на пол. Он подождал, ожидая увидеть, как обезглавленное тело вернется в свою прежнюю форму или в форму владельца души. Но к ужасу Цзэня, голова все еще скалила зубы, а отделенное от нее тело все еще ковыляло к нему.

Растерянный, Цзэнь снова поднял Ночной огонь. В хинской культуре увечить тела запрещалось, поскольку народ верил, что заключенные в них души не смогут полностью переправиться через реку Забвения. Это было обычное суеверие, ведь Цзэнь знал, что души состоят из ци и после смерти тела возвращаются в мировой круговорот энергий.

Но даже несмотря на это, снова увечить тело мансорианского практика казалось святотатством. Тем не менее мо не умер: слышался скрежет его почерневших ногтей о каменный пол.

Цзэнь обратил внимание на вещицу, болтающуюся на поясе существа. Наклонившись, он схватил ее прежде, чем размахивающий руками демон успел его задеть. Цзэнь активировал еще одну фу и поднес к свету свою находку.

Маленький парчовый вымпел с изысканным рисунком, изображающий золотых лошадей и черепа. Черными нитями, пропитанными ци, на нем была вышита мансорианская, сочащаяся ян, печать. В ее центре располагались штрихи, напоминающие что-то вроде туннеля с односторонним движением… ловушка для инь.

Ян притягивала инь, но вместо того, чтобы балансировать энергии, этот вымпел собирал и направлял инь в того, кто его носил. В этом теле не было демонического ядра, либо же оно было создано как яо – из ямы инь. В таком случае… вымпел, притянув в тело инь, создал дух.

«Не мо. Цзоу ши, – подумал Цзэнь. – Ходячий труп».

– Отлично справился, – послышался голос Черной Черепахи, сопровождаемый чем-то, что по ощущению напоминало хитрую ухмылку. – Твои предки предпочитали создавать живых трупов, чтобы использовать их как безмозглых, невидящих охранников, беспрекословно выполняющих приказы своих хозяев. Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.

У Цзэня бешено заколотилось сердце. Еще одно потерянное искусство мансорианских практиков. Возможно, подумал Цзэнь, глядя на корчащийся на земле труп, некоторые искусства действительно не стоит использовать.

– И кто же, – лукаво спросил его Бог-Демон, – решает, какие искусства следует запретить?

Цзэнь отгородился от голоса и сосредоточил свое внимание на том месте, из которого выскочил Цзоу ши.

Широко раскрытое брюхо обсидиановой черепахи втягивало в себя сквозняк, который Цзэнь почувствовал ранее. Портал. Печать, которую он… то есть его Бог-Демон разблокировал, оказалась своего рода печатью Врат, ведущей в другое место. А внутри… внутри, медленно и бессмысленно прихрамывая, бродило еще больше теней. Инь, темная и всепоглощающая, накатывала волнами.

За вратами скрывалось еще больше ходячих трупов. Десятки, возможно, даже сотни.

Там, где Цзоу ши, там и самые темные секреты его создателя.

Цзэнь крепко сжал вымпел с изображением мансорианской печати и шагнул вперед.

Позади кто-то прошептал его имя.

Цзэнь развернулся, подняв Ночной огонь. Он был так сосредоточен на вратах, что даже не почувствовал, как кто-то приблизился к нему. Неожиданно он осознал, что темнота вокруг стала плотным удушающим плащом, притупляющим чувства. Его зрение исказилось, тени скривились. Он знал, что перед ним монстр: бледная тварь, что подкрадывалась все ближе, готовясь поглотить его…

– Цзэнь? Это я.

Он моргнул. Тени отступили, уступив место мерцанию фонаря. Почему всего мгновение назад он даже не заметил света, который теперь освещал знакомое лицо?

Шаньцзюнь, подняв руки в умиротворяющем жесте, остановился на приличном от него расстоянии.

– Ты…ты в порядке?

Цзэнь опустил меч.

– Я… – он прижал палец к виску. – Да. Прости. Я просто был начеку.

– В этом месте сильная инь, – ответил Шаньцзюнь, стараясь подавить дрожь в голосе, пока оглядывался вокруг. Стоило его взгляду упасть на все еще корчащийся труп, как у него расширились глаза. – Что…

Цзэнь шагнул вперед, заслоняя ходячий труп от Шаньцзюня.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Я же сказал оставаться на месте, пока я не дам команду.

– Мы беспокоились о тебе, потому что почувствовали перепады в ци, – сообщил Шаньцзюнь, опуская голову. – Поэтому я и пришел проверить.

Беспокоились о тебе. Притупленная боль вспыхнула в груди Цзэня. Обезоруживающая доброта Шаньцзюня грозила пробить доспехи, в которые он облачился.

Цзэнь не мог позволить такому случиться.

– И они послали тебя, ученика, который не может начертить даже самую простую печать? – холодно заметил он. Шаньцзюнь был учеником Целителя. Он с легкостью анализировал различные нити ци и был обучен искусству врачевания, но, в отличие от остальных практикующих, не мог управлять энергией.

Когда поникший Шаньцзюнь опустил плечи, за его спиной раздался другой голос.

– Он пришел не один.

Из тени, словно отделившись от темноты, вышла другая фигура. Цзэнь крепче сжал свой клинок, когда беззвучными шагами к Шаньцзюню подошел неуловимый будто ветер Безымянный мастер Ассасинов. Его лицо было словно создано для того, чтобы не закрепляться в чужой памяти. Оно казалось настолько обычным и невзрачным, что попытайся Цзэнь описать его, он не смог бы выделить и одной отличительной черты. Только его глаза, черные и холодные, как ночь, смотрящие с настороженным безразличием.

Из всех мастеров школы только он вызывал в Цзэне что-то, похожее на страх.

«Он не знает, – напомнил Цзэнь себе. – Не знает».

Большинство не догадывалось, что это он убил Дэцзы, всеми любимого Старшего мастера Школы Белых Сосен. Знал только…

Цзэнь перевел взгляд на Шаньцзюня. Внутри зародилось еще одно семя страха: что бы сделали ученики, расскажи им Шаньцзюнь о том, что это Цзэнь убил их Старшего мастера?

– Спасибо, – произнес Цзэнь. Как долго Безымянный мастер стоял там, наблюдая? – Не о чем беспокоиться. Пожалуйста, возвращайтесь к остальным и ждите меня. Я хочу убедиться, что это место безопасно.

Цзэнь дождался, когда они скроются из виду, и только после этого снова повернулся к вратам. Дверь, ведущая в прошлое его предков, к секретам его клана, была приоткрыта. Темнота манила погрузиться в нее.

Так Цзэнь и поступил.

2

Да заберет мою душу Вечное Небо.

Да поглотит мое тело Великая Земля.

Мансорианский погребальный обряд, первый куплет

Цзэнь оказался на лестнице, спиралью уходящей вниз. Он поборол желание достать фу и зажечь свет. Боязнь темноты была человеческим недостатком; Цзэнь же принимал тени и все неизведанное. Он мог ориентироваться по движению ци в пространстве.

А здесь она двигалась… намного ниже.

Он оставил на животе обсидиановой черепахи печать, которая предупредила бы, проскользни через нее какая-либо ци, а затем начал спускаться.

С каждым шагом инь становилась сильнее, а вскоре к ней присоединился тошнотворно приторный запах гниющей плоти.

Прошло какое-то время, прежде чем он коснулся земли и почувствовал, что камень под его ногами сменился деревом. А за ним… инь, бурлящая как паводковые воды за огромной плотиной.

Цзэнь выудил из мешочка фу. Со звуком, напоминающим зажигающуюся спичку, вспыхнул золотистый свет, открывший его взору ряд красных дверей. Вместо дверных ручек или молоточков были выгравированы печати. Через коричневые, растекшиеся штрихи на дереве циркулировала ци. Пусть Цзэнь не мог прочитать их, как и любые другие мансорианские печати, но он понял, что следует сделать.

Он прижал лезвие Ночного огня к кончикам пальцев. Жалящий укус боли, и из пореза потекла кровь.

Цзэнь прижал руку к гравировке печати. Ци вытекала из его тела вместе с кровью. Мансорианская печать засветилась, и на краске начали вырисовываться черты. Мансорианские знаки, которые были стерты с лица земли Императором-Драконом и его армией. Цзэнь едва успел изучить некоторые, до того как они стали вне закона.

Ярость вызвала острую боль в груди, пока он неотрывно смотрел на слова, которые должен был знать так же хорошо, как линии на своих ладонях. Из-за гнева он забыл об осторожности, из-за гнева он обратился к голосу с хрустом сухих листьев и мертвечины.

– Добро пожаловать, дитя Мансории, – прочитал за него Бог-Демон. – У тебя развиты инстинкты. Эту печать можно открыть лишь кровью мансорианского наследника.

С громким скрипом двери распахнулись.

Ходячие трупы хлынули разом: вихрь конечностей, волос и отслаивающейся кожи, со ртами, открытыми в прерывистом из-за сгнивших голосовых связок крике. Цзэнь едва успел поднять Ночной огонь, чтобы начать рассекать гниющую плоть, сухожилия и кости. Он зажег несколько фу, ощущая вспышки ци по мере того, как печати активировались и взрывались. Стены помещения и его одежда были покрыты брызгами жил и кишок. От невыносимо приторного запаха разлагающейся плоти у него закружилась голова… Ему нужна была помощь, нужна была…

Он не почувствовал, когда Бог-Демон взял над ним контроль, только момент, когда отпустил. Цзэнь снова открыл глаза, а в комнате, пустой комнате, царила тишина. Перед ним пылала печать, окутанная огнем и тенью, дарующая свой красный цвет пеплу, что падал вокруг подобно снегу. Цзэнь чувствовал циркуляцию ци в помещении и знал, что каким-то образом она исходила от него, от создания, что пряталось внутри него.

– Я не просил тебя о помощи, – сказал он в тишину.

И тишина ответила: «Нет, но она была тебе нужна».

От гнева сжало горло, но он приказал себе отвлечься. Целые слои сильных мансорианских печатей держали это место под замком.

Бесчисленное количество живых трупов стояло на страже. В этом месте точно таились секреты.

Тогда-то Цзэнь и заметил надгробия.

Их было около сорока: выстроенные по всей длине прямоугольной комнаты, наполовину зарытые в землю гробы. Крепко запечатанные, они были изготовлены из камня, что было необычно, поскольку народ Цзэня верил, что после смерти их тела забирала Великая Земля, а души – Вечное Небо. Подойдя ближе, он увидел, что на каждом гробу было выгравировано изображение человека в традиционном мансорианском наряде. Удивительно, но на портретах их глаза были открыты, а не закрыты. У Цзэня появилось ощущение, что за ним наблюдают.

В центре живота каждого изображенного располагалась печать.

Его охватило отчаяние. Здесь скрывалось то, что так бережно защищали его предки, что смогло пережить столетие и завоевание. А он, Ксан Тэмурэцзэнь, наследник Ксана Толюйжигина не мог до этого добраться, потому что не умел читать.

Цзэнь проглотил обжигающий горло гнев и принял решение.

– Создай ключ, – сказал он, и Бог-Демон выполнил его приказ.

Низкий грохот разнесся по залу, когда каменная крышка первого гроба со скрежетом отвалилась. Стоило Цзэню склониться над ним, как кровь заледенела у него в жилах.

Внутри лежало тело – определенно мансорианин и высокопочтенный генерал, это Цзэнь понял по золотой рукояти, зажатой между пальцами сабли и поясу из самита. Мужчина так хорошо сохранился, что, если бы не окружающий его вихрь инь, Цзэнь поверил бы, что он попросту спит. Здесь переплетение энергий было гораздо сложнее, чем в более грубых печатях, управляющих ходячими трупами: безмозглыми, слабыми существами, уже разваливающимися от гниения. Нет… этот труп отличался от них.

– Ах. – Зазвучал с новой, несвойственной ему интонацией голос Бога-Демона. Он узнал мужчину. – Сорок Четыре.

– Что это такое? – спросил Цзэнь, ненавидя тот факт, что это существо знало о его предках больше, чем он сам.

Бог-Демон помолчал, а потом произнес:

– Я могу показать.

– Так покажи, – стиснул зубы Цзэнь.

Погребальная комната замерцала. У Цзэня возникло ощущение, что он падает, наблюдая, как время, двигаясь вспять, растягивает стены. Замерзшая земля под его ботинками превратилась в траву, такую же зеленую, как изумруд под сапфировым небом. Там расположилась армия численностью в несколько десятков человек, верхом на длинноногих мансорианских лошадях. Внимание Цзэня тут же привлек тот, кто сидел на черном жеребце.

Его прадед, с гордостью носивший длинные волосы. Прикрыв землистую кожу доспехами, что мерцали черным и красным, в одной руке он держал копье, а в другой – поводья.

По ту сторону нагорья виднелась армия противника: кавалерия в десять раз больше, но на тонконогих дрожащих лошадях с короткой шерстью, которые явно не привыкли к пронизывающему холоду Северных степей. Цзэнь присмотрелся и узнал изображение на флаге – скрещенные сабли, зажатые в когтях сокола.

Клан Джошеновой Стали, членами которого были Ешин Норо Улара и Дилая из Школы Белых Сосен. Они сражались против клана Цзэня… пока императорская армия не уничтожила обоих.

Матриарх Ешин Норо, возглавлявшая армию, подняла свои двойные сабли и выкрикнула приказ. С грохотом, который, казалось, исходил из самой земли, ее армия бросилась в атаку.

Ксан Толюйжигин улыбнулся. Улыбка его становилась все шире, пока он не расхохотался, откинув голову назад. Остальные Всадники присоединились к нему, пока смех не перерос в воинственный крик.

Они понеслись вперед.

Поначалу Всадники скакали на всех парах, прижавшись телами к быстроногим жеребцам. Их тени растягивались на фоне проносящейся мимо травы. Цзэнь почти ощущал, как воздух наполнялся инь, по мере того как вокруг каждого мансорианского всадника сгущалась тьма, поднимающаяся от земли и приобретающая форму монстров.

Когда первый мансорианский Всадник прорвался через вражеские ряды, его демон расправил аморфные крылья. Те накрыли тенью десять человек, над которыми он пронесся. Вихрь тьмы, и на их месте остались лишь пустые седла и визжащие, бросающиеся прочь лошади, по шерсти которых стекала кровь.

Еще один взмах крыла, и другая дюжина джошенских воинов была стерта с лица земли.

Цзэнь, застыв то ли от ужаса, то ли от благоговения, наблюдал, как страх распространяется по рядам джошенской армии. Они начали отступать, но было уже слишком поздно – мансорианские Всадники и их демоны настигли клан Джошеновой Стали.

Сцена померкла, и Цзэнь обнаружил себя стоящим в тихой погребальной комнате. Крики джошенских воинов все еще звенели в его ушах.

– Сорок Четыре, – прошептала Черная Черепаха. – В ваших историях известные как «мансорианские Всадники Смерти». Сорок четыре самых сильных демонических практика, которые верно служили Ксан Толюйжигину. Когда-то они опустошили нагорье Северных степей, сделав Мансорианский клан одной из центральных держав Последнего царства.

Сердце Цзэня бешено заколотилось. Сорок Четыре и были магической армией его прадеда, которую он искал. Осматривая развалины мансорианского дворца, он надеялся получить хотя бы какую-то подсказку, свидетельствующую об их существовании.

Цзэнь даже и мечтать не смел, что отыщет сильнейших в истории воинов захороненными в этих самых руинах.

Старинное воспоминание, которое он пережил, словно невидимыми нитями тянуло его в дальний угол комнаты. Там, между двумя гробами, стоял большой сундук из березового дерева. Цзэнь с благоговением дотронулся до него. За сотни циклов на нем образовался толстый слой пыли, под которым в свете зажженной фу поблескивали гравюры. Краска со временем выцвела, но Цзэнь все еще мог различить изображения: дворцы в облаках, бессмертные с длинными шелковыми поясами кружились среди пантеона богов, которым поклонялись Девяносто девять кланов, чье наследие перешло хинам.

А между ними – зрелище, от которого у Цзэня перехватило дыхание, – безошибочно узнаваемые фигуры четырех Богов-Демонов. Они обозначали четыре стороны света: Черная Черепаха на Севере, Алый Феникс на Юге, Серебряный Дракон на Востоке и Лазурный Тигр на Западе. Бессмертные танцевали вокруг них, как и вокруг других богов.

Цзэнь неотрывно смотрел на гравюры. Что делали четыре самых злобных существа среди богов, которым поклонялись люди? Его предки поклонялись Черной Черепахе, но сам он никогда не думал о Богах-Демонах как о богах. Они всегда стояли особняком, как демонические существа с божественными силами.

Сердце Цзэня выбивало барабанную дробь. Он был уверен, что ответы на все его вопросы хранились в этом сундуке.

– Открой его, – приказал он Богу-Демону.

Вспышка ци, и сожженная мансорианская печать растворилась в воздухе. Символы, изображенные на сундуке из березового дерева, засветились, как раскаленная лава.

Когда крышка с щелчком открылась, Цзэнь наклонился вперед.

От увиденного он забыл, как дышать.

Сундук был полон мансорианских регалий. Дрожащими руками Цзэнь достал парчовый халат, расшитый изображениями красного и черного пламени. Украшения и головные уборы из роскошных коралловых и бирюзовых бусин; нефритовые кольца и другие драгоценности; бронзовые колокольчики и железные копья – та часть его наследия, которую он никогда раньше не видел. Цзэнь вырос, скитаясь по степям с теми немногими из его клана, кому удалось выжить. Его родители носили грубую, практичную одежду, подходящую для тяжелого труда, и прочные, защищающие от холода сапоги из овчины с острыми носами на случай, если придется бежать.

Он поднял сверкающий головной убор и попытался представить, какой красивой была бы в нем его мать. Однако он едва помнил ее черты – лишь эхо смеха и глубину взгляда. Воспоминания о ней таяли, как снег с наступлением весны.

Цзэнь осторожно отложил головной убор в сторону и снова сунул руку в сундук. Пальцы нащупали что-то твердое. Стоило ему только поднять вещицу, как он уже знал, что она отличается от остальных.

Книга, изготовленная с особой тщательностью несколько династий назад, на удивление хорошо сохранилась. По краям она была обшита золотом, а название было вытиснено черным шелком, переплетенным с перьями японского журавля. Цзэнь проследил взглядом за завитками мансорианского письма и обнаружил, что ему знакомы эти знаки.

Классика Богов и Демонов

По спине побежали мурашки. Он никогда не слышал об этой книге. Всем школам практиков были известны четыре трактата. И то оставшиеся в чужой памяти или переданные мастерами, которые сумели выжить при переходе Срединного царства в Последнее.

Цзэнь приподнял фу и провел пальцем по корешку. Он уже собирался открыть книгу, когда краем глаза заметил какое-то движение.

Крепко сжав трактат, Цзэнь повернулся к открытым дверям. На него смотрела пара глаз, горящих в темноте. Искаженное лицо демона, усмехнувшись, сверкнуло зубами и высунуло язык.

Цзэнь не стал думать дважды. Печать ожила под его пальцами, и он послал в незваного гостя струю пламени.

Темнота рассеялась, когда Цзэнь зажег еще одну фу, чей свет заплясал над дверным проемом. Там, где он видел лицо существа, теперь было пустое место.

И все же… Цзэнь взглянул вверх, на ступеньки спиральной лестницы. Ошибки быть не могло: воздух клубился там, словно некто, скрывшийся из виду, всколыхнул его своим плащом.

Здесь точно был кто-то… или что-то. Мог ли незваный гость оказаться достаточно сильным, чтобы пройти незамеченным мимо его печати? На ум приходили только двое, уже находившихся здесь, – бывшие мастера Школы Белых Сосен, – но ни один из них не владел демоническими практиками.

Капля пота скатилась по виску Цзэня. На фоне черного переплета книги костяшки его пальцев казались белыми.

К этому моменту он точно знал три вещи.

Первое: его предки запечатали самых сильных демонических практиков в этой самой комнате.

Второе: он должен выяснить, как пробудить их.

И третье: обо всем этом было известно кому-то еще. В этом дворце находился шпион.

Цзэнь осторожно спрятал трактат и остальные мансорианские сокровища обратно в сундук. У него возникло предчувствие, что секрет пробуждения Всадников Смерти скрывался именно в этой книге.

Но он ушел слишком давно и не мог больше задерживаться, не вызвав при этом подозрений.

Ему придется вернуться сюда позже.

В дверном проеме он оглянулся и бросил еще один взгляд на сундук, в котором тысячу циклов хранились секреты Мансорианского клана. Сорок четыре гроба, сорок четыре демонических практика. Легендарная армия так близко.

С их помощью он мог бы стереть в порошок элантийцев. С их помощью он мог бы возродить Последнее царство, которым снова правил бы Мансорианский клан. Восстановить честь прадеда, избавившись от режима, что отнял у него все.

Сорок четыре мансорианских Всадника Смерти, погруженные в сон на протяжении последних ста циклов.

Он собирался разбудить их.

Погасив фу, Цзэнь запечатал двери, за которыми неподвижные в своем сне лежали мертвецы. Лежали в ожидании.

Когда Цзэнь покинул руины, он нашел жавшихся друг к другу учеников, которые, по-видимому, обсуждали что-то с Шаньцзюнем. Безымянный Мастер и Нур, мастер Искусств Света, тихо беседовали, но при появлении Цзэня отскочили друг от друга.

Даже если победа над Элантийской империей не зависела от этих практиков, иметь союзников было неплохо.

Цзэню нужно было заработать их уважение, заслужить их доверие.

И он планировал начать прямо сейчас, воспользовавшись силой своего Бога-Демона, чтобы основаться на земле, которая когда-то принадлежала его предкам.

Цзэнь повернулся к руинам Дворца Вечного Мира и потянулся к нити, что связывала его с притаившимся внутри Богом-Демоном:

– Я приказываю тебе вернуть этому месту былую славу. Очисти его от нанесенного урона, избавься от снега и гнили. Восстанови его красоту настолько, насколько можешь.

Он почувствовал, как Бог-Демон смотрит на него хитрыми алыми глазами одновременно отовсюду и ниоткуда.

– Как прикажешь, – прогрохотала Черная Черепаха, и Цзэнь почувствовал, как ци демона расползается по венам, беря под контроль его тело.

Их печать накрыла нужную территорию, на которой время будто бы пошло вспять. Снег и лед отслоились, обнажив зеленые, выложенные из глиняной черепицы крыши с золотой каймой вдоль изогнутых карнизов. Обломки разрушенных строений снова стали целыми; изображения флоры и фауны и Четырех Богов-Демонов сбросили налипшую на них пыль и плесень, вновь обретя свой бронзовый блеск. Трещины вдоль стен закрылись, цвета снова просочились в камень: синий как символ Вечного Неба, а коричневый как символ Великой Земли. Эти элементы, по мнению мансорианцев, поддерживали баланс в мире. В канделябрах с ревом заплясали языки пламени, наполняющие помещение светом.

К моменту, когда Черная Черепаха закончила, Цзэню казалось, что он заглянул в прошлое. Земля вокруг была пустынна, любую жизнь, существовавшую здесь, уничтожили сначала императорская армия, а затем и неумолимое течение времени. Но теперь перед ним возвышался невероятный дворец, пылающий огнем и сверкающий золотом. Иллюзия была далека от совершенства – он видел трещины в тех местах, что были безвозвратно испорчены, на камне, что был опален пожаром.

Но все же это было уже что-то. Начало.

Цзэнь, смотревший на дворец своих предков, испытывал трепет, но в то же время внутри него разверзлась бездна одиночества. Когда-то в этом дворце царила жизнь: слышалось ржание лошадей и блеяние овец, смех детей и бой барабанов, крики стражников и воинов, шагающих по длинным коридорам. Цзэнь едва ли не чувствовал, как их призраки кружат вокруг теперь уже пустого двора. Казалось, что если он протянет руку и отодвинет завесу времени, то увидит своего прадеда, сидящего на троне, и еще малыша-дедушку, бегающего с гончими по коридору.

«Однажды, – подумал он. – я все верну. Совсем скоро. Клянусь».

Если духи предков, погребенные в дремлющей земле, и слышали Цзэня, они не ответили.

Что-то мокрое и холодное коснулось его щеки, и он с удивлением поднял глаза к небу.

Шел снег. С неба падали снежинки.

«Такие же тучные, как гусиный пух», – имел привычку говорить его отец.

Цзэню послышалась песня из воспоминаний, терзающих его долгими ночами. Из тех, что грозили сломить крепость, которую он воздвиг вокруг своего сердца. Бамбуковый лес, девушка с проницательным взглядом и озорной улыбкой, кружащаяся перед ним в белом, словно снег, платье.

– Назови свою любимую песню. Я в таком хорошем настроении, что готова спеть для тебя. – Ее смех, подобный переливам серебряного колокольчика, звенел в его ушах.

– Ты ее не знаешь, – сказал он тогда.

– Значит, ты должен меня научить.

– Нет. Я ужасно пою.

– Мой голос с лихвой это компенсирует. – Улыбка, сладкая, как сахарная пудра.

– Ты меня дразнишь.

От снега щеки Цзэня стали влажными. Он провел пальцами по лицу, прежде чем повернуться к остальным, к тем, кто последовал за ним, но все еще стоял за воротами дворца.

– Дорогие ученики, – начал он, а потом поклонился Нуру и Безымянному мастеру. – Шифу. Добро пожаловать во Дворец Вечного Мира.

Он замолчал. Там, где Цзэнь раньше бывал, здание имело одно название, а место – другое, часто заимствованное у гор, лесов или рек, возле которых оно располагалось. Школа Белых Сосен стояла посреди места, которое носило название «Где текут реки и кончаются небеса».

Он понятия не имел, придумали ли его предки имя для этого холодного и темного куска земли, но ему бы оно не помешало. Такое название, что соединило бы в себе прошлое, настоящее и будущее. Такое, чтобы признавало его, но при этом отдавало дань уважения его предкам.

Внезапно в просторах глубокой ночи полоса золотого света рассекла чернильно-черное небо. Появившаяся и тут же исчезнувшая падающая звезда ярко вспыхнула на краткий миг, достаточный, чтобы пересечь небосвод. Ночью, когда шел снег, а небо заволокли тучи, подобное казалось практически невозможным.

Древние шаманы его клана увидели бы в таком явлении знак.

Цзэнь провел пальцем по алому пламени, вышитому на его черном шелковом мешочке. Название родилось так естественно, словно так и было нужно.

– Добро пожаловать Туда, где рождается огонь и падают звезды. – Он заставил себя улыбнуться, хотя совсем этого не хотел.

Ксан Тэмурэцзэнь шагнул вперед, в последние мгновения золотого света и отблеска факелов.

Начиная с этого момента он собирался создать мир заново.

3

В великой Эмаранской пустыне поющие пески исполняют мелодию смерти.

Неизвестный торговец пряностями, «Записи о Нефритовой тропе», Эпоха воюющих кланов

Элантийская эра, цикл 12 Нефритовая тропа, Юго-запад

Пески снова пели.

Сун Лянь остановилась, чтобы послушать, и поправила дули[1], плотнее натягивая на лицо газовую вуаль.

Под лучами послеполуденного солнца дюны Эмаранской пустыни растекались сверкающим океаном золота. Тишина превращала песок в бесконечную неподвижную полосу, но с наступлением темноты поднимался ветер, и пустыня пела. Торговцы, путешествующие в верблюжьих караванах по Нефритовой тропе, и местные жители, населяющие редкие в этой части царства серовато-коричневые строения, окрестили это явление шамин, или «песней песка». Лань же это больше напоминало завывание умирающей собаки.

Последние несколько недель она, Дилая и Тай шли по тропе на запад, к границе Последнего царства, которое заканчивалось там, где начиналась эта пустыня. Дальше лежали никому не принадлежавшие земли, ведущие к королевствам Эндхира и Масирия, великой империи Ахеменидов… и мифическому городу Шаклахира. К этому времени Лань начала бояться песни песка и того, что она означала – ухудшение погоды, надвигающуюся песчаную бурю. Среди местных жителей Нефритовой тропы и торговцев, что по ней путешествовали, ходили слухи, будто бы буря, предсказанная шамин, была вызвана духами и демонами пустыни. Пусть простой народ давно забыл о магии и практиках, считая их скорее частью мифов или легенд, суеверия все же укоренились в Последнем царстве, поскольку люди помнили отголоски настоящей истории.

Первую ночь в пустыне Лань и ее спутники провели, съежившись за утрамбованными земляными стенами руин, слушая, как завывают небеса, и наблюдая, как темнеют звезды. И все же, когда она сосредоточилась на смешавшейся с бурей ци, то не обнаружила ничего сверхъестественного. Ничего, что бы указывало на дисбаланс инь и ян, двух составляющих энергии этого мира.

За некоторыми суевериями не скрывалось что-то большее.

Но в любом случае им нужно было найти где укрыться, прежде чем разразится песчаная буря и станет невозможно не только разглядеть что-то, но и дышать.

Лань приложила руку козырьком, чтобы защититься от солнца, и вгляделась вдаль. Песчаные дюны. Только они вокруг. Она видела столько песка, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. И на несколько следующих.

– Время устроить привал.

На Лань упала тень остановившейся рядом с ней Ешин Норо Дилаи. После нескольких дней, проведенных под палящим солнцем, ее бледная, присущая жителям севера кожа стала песочно-коричневой. Она сменила обычную газовую вуаль на менее прозрачную, скрывающую ее лицо. На то имелись веские причины. С повязкой на глазу Дилая бросалась в глаза, а вся элантийская армия, скорее всего, разыскивала трех хинских практиков, которые сумели ускользнуть от высокопоставленного королевского мага.

Лань приготовилась к боли, которая возникала всякий раз при воспоминании о битве на Краю Небес. Рана была все еще свежей, а боль – рекой печали, в которой она могла бы утонуть. Не прошло и одной луны, как элантийская армия обнаружила последнюю школу практики. Двое мастеров спасли младших учеников, которые еще и половины не узнали о практике. Их местоположение все еще оставалось неизвестным. Остальные восемь мастеров, среди которых был и Старший, остались, чтобы принять бой.

Все превратилось в кровавое побоище.

Лань сморгнула воспоминания об их лицах.

Именно во время падения Края Небес и Школы Белых Сосен, в последние минуты жизни Старшего мастера, Лань узнала, что ее мать, Сун Мэй, когда-то участвовала в подпольном восстании, стремившемся положить конец циклам борьбы хинов и других кланов за право управлять четырьмя Богами-Демонами. После того как Девяносто девять кланов были истреблены, а на смену им пришло элантийское завоевание, Орден Десяти Тысяч Цветов продолжил тайно выслеживать пропавших Богов-Демонов… и оружие, что вернуло бы хранившуюся в их ядрах ци в круговорот энергий этого мира.

Некогда призванный служить гарантом баланса бесконечной силы Богов-Демонов, Убийца Богов был спрятан императорской семьей, стремившейся контролировать сразу четырех древних существ. Правители втайне построили дворец, в котором хранила свои самые драгоценные сокровища… Шаклахира, Забытый город Запада. На протяжении веков его размеры и местоположение хранились в тайне, так что вскоре Шаклахира стала не более, чем мифом.

В Последнем царстве оставалось только одно место, где сохранились все мифы и легенды этих земель – город Бессмертных, чьи жители были его же охранниками. Когда-то там правил легендарный клан ЮйЭ, который, по слухам, обладал секретом бессмертия.

В самом же городе якобы имелась волшебная библиотека, которая появлялась только в полнолуние и была кладезем старинных исторических трактатов. Если и существовали записи о Шаклахире или ведущая к ней карта, то они точно были спрятаны в городе Бессмертных.

Самое главное, город выдержал испытания временем, войной и сменой режимов. По сей день он, известный среди местных жителей как Наккар, располагался в Эмаранской пустыне и был обозначен как торговая точка на Нефритовой тропе. А еще Наккар бдительно охраняли элантийцы.

Лань бросила взгляд на тропу, по которой они шли. В это время суток на ней никого не было, если не считать нескольких караванов вдали, чьи тени, напоминающие длинные пальцы, тянулись по нескончаемым дюнам. Позади нее тащился Чо Тай, облаченный в фиолетовый тюрбан и черную тунику, которые они выменяли у одного из ахемманских торговцев. Тай слышал о Забытом городе от самого принца, с которым он вместе рос в императорском дворце. Ему было предначертано стать императорским Заклинателем Духов, ведь как член клана Чо, Тай слышал шепот мертвых и умел общаться с призраками.

Это становилось очевидным при взгляде на серебряный колокольчик, что висел у него на поясе. Не простая вещица, а семейная реликвия клана Заклинателей Духов, колокольчик Тая звенел только в присутствии сверхъестественной ци.

– Пошевеливайся, Чо Тай, – крикнула Лань. – Чего ради мама даровала тебе длинные ноги, если ты ими не пользуешься?

Они решили придерживаться Нефритовой тропы и переодеться, чтобы смешаться с торговцами, прибывающими с разных уголков Востока и Запада. И все же, в то время как торговые караваны с удовольствием останавливались на контрольно-пропускных пунктах, чтобы передохнуть и пополнить запасы, Лань, Дилая и Тай сходили с тропы, чтобы, свернувшись калачиком под тканевыми тюфяками, ночевать под звездами. На то имелась причина: хотя элантийские военные в значительной степени сосредоточились на восточном побережье Последнего царства, ворота городов, которые располагались вдоль Нефритовой тропы, охранялись, дабы следить за тем, что происходит на западе. Остановившись на контрольно-пропускном пункте, они могли привлечь внимание элантийских патрульных или того хуже – королевских магов.

Путешествие вдоль Нефритовой тропы также накладывало запрет на использование Искусств Света для более быстрого передвижения, ведь любая практика могла выдать их личности и месторасположение. Пусть хинская практика отличалась от элантийской металлической магии, они обе основывались на ци, а значит – одна легко распознавала присутствие другой. Это означало, что Лань не могла прибегнуть к помощи двух самых ценных для нее вещей: черной глиняной окарины с инкрустированным перламутровым лотосом и маленького кинжала, который сверкал как звезды.

У Лань, которая смотрела, как Тай с трудом взбирается на дюну, от жажды першило в горле.

– Я что… – произнес Заклинатель Духов, тяжело дыша, – разрешал тебе называть меня настоящим именем? – И он рухнул на песок.

Лань присела рядом с ним.

– Сложновато тебе сохранять самомнение, в таких-то обстоятельствах. – Она ткнула его в съехавший набок фиолетовый тюрбан. – Хотя, должна признать, этот цвет подходит твоим то ли золотым, то ли серым глазам. Тебе очень идет.

– Идет. Идет быть песчаным духом? – посетовал Тай.

За последние несколько недель к Заклинателю Духов вернулся его сарказм, и казалось, что он снова стал прежним. Но иногда Лань замечала, как он неотрывно смотрит вдаль, на восток. Она знала, о ком он думал в такие моменты – о Шаньцзюне, ученике Целителя.

При мысли о Шаньцзюне сердце Лань болезненно сжалось.

Последний раз, когда она видела его, ученик Целителя стоял на коленях под дождем и изо всех сил пытался воскресить Старшего мастера.

Ее отца.

Которого убил Цзэнь.

Цзэнь.

У Лань перехватило дыхание, когда боль – безудержное горе и жгучая ярость – обожгла легкие. Немного глубже таилась ненависть к себе самой, за то, что когда-то любила того, кто ее предал. Он заключил сделку с Черной Черепахой, предложив свой разум, тело и душу в обмен на безграничную мощь – самый опасный и темный вид практики, которая когда-то почти разрушила Последнее царство.

Он убил Старшего мастера, который вырастил его.

В воспоминаниях, которые преследовали ее в часы бодрствования и приходили кошмарами по ночам, Цзэнь стоял перед ней, с почерневшими белками глаз, с равнодушным выражением лица, окутывая их вихрем демонической ци. Такой красивый… Цзэнь всегда был красивым.

Ужасающий.

Демонический.

Я выбрал свой путь. Если ты не со мной, значит, ты против меня.

– Есть вероятность, что этим вечером мы не доберемся до города.

Лань вернулась к реальности. Дилая откинула вуаль: ее уцелевший глаз был серым, как сталь клинка, рот – красной полосой на длинном угловатом лице, чья уникальная красота заключалась в свирепости. Единственной рукой она развернула пергаментную карту.

– Руины. А потом еще руины, – простонал все еще лежащий на земле Тай. – Ночи на холодных камнях. А когда-то я спал во дворце, на шелковых простынях.

Лань придвинулась к Дилае, чтобы внимательнее рассмотреть карту. По их расчетам, они должны были прибыть в Наккар сразу после заката солнца, но из-за сгущающихся на горизонте сумерек и поющих песков возможность нормально поесть и улечься в мягкую кровать казалась далекой.

Она провела пальцем вниз по Нефритовой тропе в попытке установить их точное месторасположение. Они выменяли карту у одного торговца, который объяснил, что изображение верблюда обозначало стоянку, на которой можно было наполнить бурдюки и купить продуктов на день-другой. Дом символизировал город, где можно найти убежище, а корона с крыльями – элантийские пропускные пункты – оживленные поселения с кучей припасов и ресурсов, предназначенных специально для приема путешествующих по Нефритовой тропе.

– Рядом нет элантийских пунктов, – сообщила Дилая. – Я уже проверила. – Она подняла взгляд и вздохнула. Всех их тяготила мысль об еще одной ночи, проведенной на холодной твердой земле.

Дилая порылась в своей сумке, на которой, как и на сумке любого практика, была вышита уникальная эмблема. На мешке из овчины красовались две скрещенные сабли, зажатые в когтях сокола. Тай же носил с собой сумку из серого шелка, на которой был вышит белый колокольчик. Оба носили отличительные знаки некогда процветающих кланов, которые были уничтожены жестоким Императором-Драконом в эпоху Последнего царства.

Когда Дилая вытащила руку, между ее пальцами поблескивало приспособление, напоминавшее две концентрические доски из розового дерева, расписанные непонятными символами и окантованные золотом. В самом центре от каждого движения мягко подрагивала серебряная игла. Лопань, или магнитный компас, принадлежал к инструментам, которые использовали в геомантии, и для Лань оставался полной загадкой. По-видимому, древнейшие знатоки геомантии разработали его для отслеживания положения звезд и движения Земли, чтобы определить точное направление к тому или иному объекту или месту.

Его показания были неочевидны, так что Лань считала компас бесполезной вещицей.

– Зачем он тебе? У нас же есть карта.

Дилая разместила лопань на раскрытой ладони и, прищурившись, посмотрела на него. Циферблат слегка сдвинулся, словно под действием невидимого ветра, а потом застыл на месте.

– Лопань приводит в действие астрология и ци, так что он может уловить то, что на карте не указано. Я проверяю, нет ли сдвигов энергии, подразумевающих деревянные или глиняные строения. Понять бы только… Чо Тай, ты помнишь, что это значит, когда первая триграмма на земной табличке пересекается с седьмой триграммой на небесной, а циферблат указывает на флейту и лошадь?

– Музыкальную кучу лошадиного дерьма? – не удержавшись, предположила Лань.

Когда Дилая бросила на нее пронзительный взгляд, Лань практически видела, как все контенсианские аналекты так и норовят сорваться с ее языка. Их отношения прогрессировали с взаимной неприязни до своего рода сотрудничества и даже уважения, раз уж они преследовали общую цель. Тем не менее Лань не могла отказать себе в удовольствии уколоть Дилаю, а та никогда не оставалась в долгу.

– Как смешно, – отрезала Дилая. – Возможно, ты могла бы помочь, если бы уделяла больше внимания на занятиях мастера Фэна.

Она замолчала и с шумом втянула воздух. Усмешка сползла с лица Лань, а Тай медленно сел; в его выглядывающих из-под черных кудрей глазах отражался свет заходящего солнца. Когда тишину наполнили скорбные завывания песка, Лань поняла, что они думают об одном и том же: о падении Конца Небес, о мастерах, что остались защищать Лазурного Тигра, Бога-Демона, которого они так долго прятали в горах. О доме, что отобрали у них элантийцы той ночью, когда дождь смешался с огнем и кровью. Дилая тогда потеряла и мать, Ешин Норо Улару – мастера Мечей, и матриарха клана Джошеновой Стали, которым теперь стала ее дочь.

Все трое испытывали невысказанное чувство вины, побуждающее предполагать «А что, если бы…». Что, если бы они остались сражаться с мастерами? Что, если бы им удалось увести элантийскую армию подальше от Конца Небес?

Что, если бы Лань могла управлять силой Серебряного Дракона, Бога-Демона Востока, которого мать запечатала внутри нее?

Теперь, когда она подумала о нем, то с примесью страха и отвращения почувствовала его присутствие. За последние несколько недель Лань убедилась, что при желании могла общаться с Богом-Демоном. В остальное же время он, ядро невероятной силы, спал глубоко внутри нее. Существовали разные демонические сделки, но Лань была известна только та, что заключил Цзэнь: каждый раз, когда он использовал магию Черной Черепахи, то отдавал Демону часть своего тела, разума, а потом и души.

Двенадцать циклов назад ее мать заперла Бога-Демона внутри себя, а перед смертью передала его Лань, руководствуясь безнадежным желанием спрятать древнее существо от элантийцев. За эту сделку она отдала свою душу.

А Лань изменила условия: когда сделка подойдет к концу, Бог-Демон отпустит душу Сун Мэй и возьмет вместо нее душу ее дочери. Лань дотронулась до печати, которую Серебряный Дракон оставил на ее запястье. В ней были отражены все условия. Пески завыли громче, жуткий призрачный хор пронесся по стремительно темнеющему небу.

– Нам придется использовать Искусство Света, – сказала она Дилае.

– А что, если нас раскроют? Я не для того целыми днями вышагивала в этих проклятых песках, чтобы…

– Поблизости же нет контрольно-пропускных пунктов, – заметила Лань. – А с песчаной бурей на носу все патрули королевских магов вернутся на свои посты.

Честно говоря, любой, кто находился в здравом уме, к этому моменту уже укрылся бы где-нибудь.

Дилая медлила с ответом. Лань видела, как она заколебалась, когда на них обрушился еще один порыв ветра с песком.

– Согласен. Как же я согласен, – вмешался Тай. Заметно оживившийся, он сел прямее, и с его взъерошенных волос посыпался песок. Когда он стряхнул пыль со своего духовного колокольчика, тот даже не звякнул. – Либо отправимся дальше, либо умрем здесь, посреди песчаной бури.

– Или наши души высосут песчаные демоны, – добавила Лань. Она изобразила такой звук, как если бы ела лапшу, а после причмокнула губами.

Дилая выглядела так, будто серьезно подумывала о том, чтобы убить Лань.

– Ладно, – прорычала матриарх Джошеновой Стали. – Но если мы наткнемся на магов, клянусь могилами ваших предков, Сун Лянь и Чо Тай, я сама выловлю вас из реки Забвения только для того, чтобы убить еще раз. – Она потянулась к лопаню, но замерла.

Серебряная стрелка на магнитном компасе, который отливал золотом в лучах заходящего солнца, шевельнулась. Она дернулась влево, вправо, потом снова влево, пока не начала крутиться. Быстрее и быстрее, так что описываемый ею круг стал размытым.

– Что… – приоткрыла рот Дилая.

Но Лань заметила кое-что другое. На западной линии горизонта сгустилась тьма, полностью скрывающая отблески заката. На вершинах дюн появились вытянутые, искаженные тени.

Караван. Лань даже смогла различить очертания верблюдов – зрелище, к которому они, путешествуя по Нефритовой тропе, уже привыкли. Но все же что-то было не так. Животные приближались слишком быстро: рассредоточившись, они неслись в их сторону. Как если бы от чего-то спасались.

Лань уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут они услышали это: отдаленные крики, нарушающие скорбные напевы песков.

На них налетел порыв холодного и пронизывающего до глубины души ветра. Он принес с собой зловоние энергии, от которой Лань стало нечем дышать. Она сталкивалась с таким видом ци только несколько раз.

Демоническая энергия.

Низкий грохот эхом разнесся по пустыне, словно кто-то на небесах бил в огромный барабан.

И колокольчик Тая залился звоном.

4

Из всех Девяноста девяти кланов, пожалуй, самым загадочным является ЮйЭ, что взращивал секрет вечной жизни, истоком которого на самом деле являются вовсе не смертные.

Различные ученые, «Исследования Девяноста девяти кланов»

Лань, сердце которой колотилось в такт пронзительному звону колокольчика Тая, уже доставала из мешочка окарину. Песок под их ногами плясал, на нем образовывались маленькие оспинки, как от невидимого дождя.

Песчаные дюны вздымались в небо, поднимаясь все выше и выше, подобно волнам, надвигаясь на них.

– Мо, – прохрипел Тай. Демон.

Сковавший горло Лань страх пробудил другое существо внутри нее. Глаза, голубые как лед, слегка приоткрылись. В темноте мелькнула серебряная чешуя. И разум Лань заполнил голос, напоминающий порыв ночного ветра.

– Мо, – мягко произнес Серебряный Дракон Востока. – Я чувствую гнев в ядре его души.

Лань, стиснув зубы, заглушила связь между ними. Единственной обязанностью Бога-Демона было защищать ее, когда она оказывалась в опасности; в остальное время девушка старалась воздвигнуть между ними воображаемую стену, не позволяющую читать ее мысли.

Когда Дракон отступил, вернулись звуки настоящего мира: отдаленные крики разбегающихся в разные стороны торговцев, завывание песка и духа, который полз вперед, затмив собой половину неба.

Стоявшая перед Лань Дилая обнажила Соколиный коготь. Изогнутый дао – реликвия клана Джошеновой Стали – был самым ценным достоянием, которое мать доверила дочери за несколько мгновений до смерти. Со своего места Лань могла видеть только развевающийся на ветру левый рукав Дилаи, ее черную повязку и то, как упрямо она вздернула подбородок, глядя на зловещего духа сверкающим глазом.

– Дилая. Нет, не вздумай, – послышался позади голос Тая. – Тебе с ним не справиться. Ты не сможешь. Элантийские маги. Они найдут нас.

Всю прошлую луну они воздерживались от использования практики, лишь бы королевские маги не отследили их местоположение. Вступи они в бой сейчас, существовал шанс, что ци демона перебьет их энергию. Но также было возможно, что они раскроют себя.

Дилая наклонила голову. В тусклом желтоватом свете ее рот был не больше, чем алая полоса.

– И что тогда, Чо Тай? Собираешься сбежать и оставить этих торговцев на милость мо?

– Нет, – пробормотал Тай. – Я имел в виду не это.

Дилая рассекла воздух Соколиным когтем: лезвие сверкнуло в последних лучах солнечного света, пробивающихся сквозь затянутое тучами небо.

– Разве мы пережили падение Конца Небес только для того, чтобы смотреть, как наш народ гибнет? Разве мастера учили нас практике, чтобы мы испугались зла? – Когда она посмотрела на своих спутников, ее глаз сиял. Лань видела в этом взгляде то, что они потеряли. Их мастеров. Мать Дилаи. Родителей Лань. Шаньцзюня. Их дома. – Я ученица Школы Белых Сосен. Матриарх клана Джошеновой Стали. И практик Последнего царства. Я не буду бездействовать, когда умирают люди.

С этими словами Дилая прыгнула, и мощная струя ци, которую она направила к своим ногам, подняла ее высоко в небо.

Лань крепче сжала свою окарину, скользя большим пальцем по знакомым очертаниям перламутрового лотоса, инкрустированного в черную поверхность. Инструмент помогал ей использовать Искусство Песни – давно утерянную магию, что была достоянием ее клана. Практики, владеющие Искусством Песни, направляли ци через музыку, комбинацию нот и мелодий, вытянутых из бесконечных энергетических нитей этого мира. Последним практиком, который умел подобное, была ее мать, которая и завещала окарину Лань.

В инструменте Сун Мэй спрятала и ключ к поиску Богов-Демонов: четыре звездные карты, которые только Лань могла воссоздать через Искусство Песни. Цзэнь привязал к себе Черную Черепаху, а Лань заключила сделку с Серебряным Драконом, местонахождение двух других – Лазурного Тигра и Алого Феникса – было неизвестно.

Вот почему их преследовали королевские маги. Один из них, известный как Эрасциус, вел войну с хинскими практиками и мечтал лично свести счеты с Лань. Двенадцать циклов назад он убил ее мать, а теперь хотел прикончить и саму девушку, чтобы привязать к себе Серебряного Дракона, а затем и всех остальных Богов-Демонов. Тогда он разрушил бы все, что осталось от хинских практик, уничтожил бы любую надежду на восстание.

Лань посмотрела на Дилаю: теперь уже маленькой красной точкой вдали она стремглав неслась к огромному песчаному демону и караванщикам, исчезающим под его клубящимися, удушающими когтями. Костяшки пальцев, которыми Лань сжимала окарину, побелели. Сражением они грозили выдать себя элантийской армии. Побегом обрекли бы на смерть десятки невинных.

На завоеванной земле всегда приходилось выбирать. И пока она замерла в нерешительности, ей вспомнился Цзэнь, который стоял напротив нее у черного, будто бы стеклянного озера. Его лицо искажали ярость и горе.

Не у каждого есть привилегия выбора, Лань. Ты же сама говорила, что мы вынуждены выбирать меньшее из двух зол!

В горле встал ком, все перед глазами заволокло туманом. В груди внезапно закололо, потому что слова парня, которого она считала своим врагом и предателем, неожиданно обрели смысл.

«Меньшее из двух зол», – подумала Лань, расправляя плечи. Несмотря ни на что, она уже знала, что выберет. Мать говорила ей, что те, у кого есть власть, должны защищать тех, у кого ее нет.

Лань открыла свои чувства, наполнила себя ци, посылая ее вниз, к ступням.

И оттолкнулась.

Небо окрасилось в удушливый желтый оттенок. Ветер теперь кричал во всю мощь, инь накатывала подобно высоким волнам прилива, грозя утянуть Лань в пучину. Когда она приземлилась, то, пошатнувшись, упала на колени и прикрыла одной рукой лицо. Инь давила на грудь.

– Дилая, – выдохнула она. – Дилая…

Ветер срывал слетающие с ее губ слова. Песок забился в горло и нос. Зловоние демонической ци в любой момент могло задушить.

Краем глаза Лань заметила какую-то тень. Слабый перезвон колокольчика.

И вот уже Тай опустился перед ней на колени. Ци расцвела на кончиках его пальцев, превратившись в печать, мерцающую бледным фиолетовым светом. В ее структуре она узнала черты, помогающие создать щит – барьер против бьющих по ним энергий, а также летящего в них мусора и песка.

Когда зрение Лань прояснилось, прямо перед ними она увидела движение.

В центре бури в дуэте развевающегося пояса и стали танцевала фигура. Вспышки ци срывались с кончика дао Дилаи, оставляя в воздухе багровый след, из которого формировались печати. Во время их путешествия Лань узнала, что однорукая девушка и ее мать, мастер Мечей, нашли способ направлять ци через клинок, поскольку в отличие от большинства практиков Дилая не могла держать оружие в одной руке, а другой создавать печати.

Соколиный коготь рассекал песчаный вихрь так, будто был продолжением самой Дилаи.

На долю секунды в песке образовалась пробоина, обнажившая ядро демона – мерцающее существо, реки звездного света и песка, обратившегося снегом.

Лань лицезрела его всего мгновение, прежде чем пески снова сомкнулись. Должно быть, Дилая тоже заметила это, потому что замедлилась, чтобы посмотреть на существо.

Демон воспользовался заминкой, и гора песка ударила девушку в живот, отчего она подлетела в воздух.

Лань вскрикнула. Тай побледнел, одним взглядом подтверждая то, чего она и боялась: живым им из этой битвы не выбраться.

Если только не случится чудо.

Дрожащими руками Лань схватила окарину. Она проучилась в Школе Белых Сосен всего одну луну, прежде чем туда вторглись элантийцы. Да и причиной ее сильной ци и врожденных способностей к практике был Бог-Демон, которого мать запечатала в шраме на ее запястье.

Без Серебряного Дракона она была никем. Едва начавшая тренировки ученица. Уличная крыса, которая выжила на колонизированных землях благодаря сноровке и удаче.

Тай двигал пальцами, подступающая к их кончикам ци шевелилась, формируясь в печать. Та мгновение мерцала, будто бы отплевываясь от шторма песчаного демона, а затем погасла. Будучи Заклинателем Духов, Тай практиковался в искусстве находить духовную ци и слышать голоса мертвых. В печатях и сражениях он был не так силен.

Лань посмотрела на скорчившуюся фигуру Дилаи примерно в дюжине шагов от них, затем на разверзшийся над их головами песчаный вихрь – туннель тьмы и демонического ци, который выл от горя и гнева поглощенных демоном душ.

Те, у кого есть власть, должны защищать тех, у кого ее нет.

Лань прыгнула вперед. Прорвавшись сквозь барьер, воздвигнутый щитом Тая, она услышала, как он зовет ее. Буря достигла своего апогея, темноту рассекла молния, а демоническая ци грозила вот-вот потопить Лань.

Она рухнула на землю рядом с Дилаей. Та была без сознания, пряди волос выбились из ее фирменной прически – двух пучков, опоясанных косичками. Наверху маячила бесформенная глотка песчаного демона, наполненная воплями тысяч душ.

«Будь прокляты небеса, если я погибну, из всех людей на этой земле спасая именно Ешин Норо Дилаю, – подумала Лань. – В следующем мире я не спущу ей это с рук».

Стоило Лань поднести окарину к губам, как ей в живот угодил комок твердого песка.

Она едва уловила удар. Только осознала, что в один момент стояла на коленях с окариной у рта, а в следующий уже лежала в песке. Дыхание сперло, голова кружилась, а сверху смыкалась пропасть тьмы и демонической энергии.

Смерть сомкнула на ней свои зубы.

Но что-то укусило ее в ответ.

Мир стал обжигающе белым, когда напоминающее иней пламя покрыло кружащийся песок. Темнота отступила, сменившись бледным сиянием. Белоснежные чешуйки, змеевидная форма, сверкающая точно луна.

Серебряный Дракон поднялся из тела Лань и навис над песчаным демоном. Он медленно, почти лениво, моргнул холодными голубыми глазами. И тут же бросился в атаку.

Рев песчаного демона сотряс землю, когда он рухнул под мощью Бога-Демона, как бумага, прогнувшаяся под сталью. Серебряный Дракон молчал, пока его тело, достаточно длинное, чтобы охватить весь горизонт, обвивалось вокруг мо.

А потом сдавило его.

Грянул взрыв демонической ци. Лань держала Дилаю, пока песок под ними ходил ходуном, а мир качался, как океан во время шторма.

Постепенно все стихло.

Лань открыла глаза. Прояснившееся фиолетовое небо обрамлял коралловый закат. Облака, румяные, как магнолии, неслись по темнеющему горизонту подобно небесной реке. Песчаная буря закончилась, пески больше не пели. Впереди между дюнами виднелись точки: сошедшие с пути из-за демона караванщики постепенно приходили в движение.

Живые.

В висках стучало. Дилая все еще не шевелилась, но ее грудная клетка ритмично поднималась и опускалась. Ее ци была слабой, но устойчивой. Она выживет… Хотя, возможно, ей придется наведаться к лекарю. И чем скорее, тем лучше.

Прежде чем подняться на ноги, Лань сделала несколько глубоких вдохов. Чувствуя, что стало легче дышать, она подняла свою окарину, что лежала неподалеку в песке, и сунула ее в набедренный мешочек.

И тут девушка заметила ее.

Мерцающую фигуру, чья длинная шелковая юбка и несколько поясов развевались на невидимом ветру. На лбу у нее сверкал сапфировый полумесяц, а браслеты на запястьях и броши на талии были явно из чистого золота.

Лань приподняла голову и задержала дыхание.

Над фигурой, едва различимый, как поток свернувшегося лунного света, парил Серебряный Дракон. Он замер лицом к незнакомке, совершенно неподвижный, за исключением усов и гривы, которые колыхались на том же невидимом ветру, что и одежды женщины.

Лань с трепетом наблюдала, как силуэт протянул руку и Бог-Демон склонил к ней голову. Стоило им дотронуться друг до друга, как они оба исчезли. Лань ощутила, как Серебряный Дракон вернулся внутрь ее тела – туда, где хранилось ядро его силы, – и опять погрузился в спячку.

– ЮйЭ, – подпрыгнула Лань. Тай подошел и опустился на колени рядом с ней. Заклинатель Духов, хмурясь, смотрел на то место, где совсем недавно стояла фигура.

– Ты тоже это видел? – пробормотала она.

– Да. ЮйЭ, – повторил Тай. – Душа, заточенная в ядре песчаного демона, принадлежала клану ЮйЭ. – Висящий на его поясе колокольчик молчал, но Тай дотронулся до него, будто хотел в чем-то удостовериться.

Демоническое ядро чем-то напоминало человеческое сердце, поскольку тоже содержало в себе душу: настоящую, принадлежащую существу, которое еще не было порабощено демонической ци и не начало поглощать души других, чтобы увеличить собственную силу.

Лань пристально посмотрела на Тая.

– Больше ты ничего не заметил?

– Я слышал… Слышал. – Заклинатель Духов выглядел мрачным. – Такую печаль.

Похоже, Тай не видел, что таинственная фигура дотронулась до Серебряного Дракона. Лань осознала, что хоть она сама и видела нить, которой Бог-Демон был к ней привязан, для всех остальных это оставалось сокрытым. И ей это только играло на руку. Демонические практики не просто так считались опасными и были запрещены, ведь часто тот, кто привязал к себе демона, терял над ним контроль. Во многих кланах подобные практики считались оскорбительными. Поэтому Лань заключила с друзьями негласное соглашение – не использовать силу Бога-Демона, учитывая, насколько это опасно.

Лань даже представить не могла, что сказала бы Ешин Норо Дилая, узнай она, что магия Серебряного Дракона только что вырвалась наружу.

Ее мысли снова обратились к душе ЮйЭ. С чего бы ей приветствовать что-то столь злобное, как Бог-Демон? Казалось, в позе силуэта читалось преклонение. Но в то же время на ее лице отражалась меланхолия, накопившаяся за долгое время печаль. Лань задумалась над тем, как кто-то столь прекрасный мог превратиться в разъяренного демона и на протяжении многих циклов питаться чужими душами.

Ей не пришлось долго размышлять об этом.

Сухой ветер пустыни принес аромат новой ци, от который у Лань сдавило горло, а легкие наполнились запахом меди. Эту энергию она узнала бы где угодно – фирменный знак тех, кто преследовал ее в кошмарах.

Элантийцы. Совсем близко.

Лань обнажила кинжал – Тот, Что Рассекает Звезды. На первый взгляд он казался маленьким и не очень-то практичным в рукопашном бою. Но его настоящая ценность заключалась в удивительной возможности на какое-то время прорезать демоническую ци.

Целься в демоническое ядро ци. Оно расположено там же, где сердце. А потом атакуй.

Голос, подобный бархатной полуночи. Взгляд, точно пылающая черная сталь. Она помнила, какими холодными и твердыми казались пальцы Цзэня, когда он накрыл ими ее, направив кончик кинжала в область своего сердца.

Лань сглотнула и быстро заморгала в попытке отогнать воспоминание. Над краем горизонта появилась тень, не силуэт, а скорее лишь нечто, закрывающее собой звезды, которыми было испещрено небо цвета индиго. Когда фигура будто бы повернулась, Лань застыла. Ей показалось, что она увидела блеск металлических браслетов и доспехов элантийского мага, почувствовала ледяной взгляд, нашедший ее посреди этой бескрайней пустыни.

Эрасциус. При их последней встрече они летели с утеса вниз. Их обоих ждала верная гибель, если бы Цзэнь не спас ее. Эрасциус должен был умереть.

Девушка крепче сжала Тот, Что Рассекает Звезды, и шагнула вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с виднеющейся вдали фигурой…

Но та вдруг исчезла. Настолько быстро, что Лань едва успела моргнуть. Она даже задумалась, а не показалось ли ей.

Учащенно дыша, она еще несколько мгновений смотрела на вздымающиеся над горизонтом дюны, пока раздавшийся позади кашель не привлек ее внимание.

Дилая, лежавшая на земле, шевельнулась. Она приоткрыла глаз, под которым уже начал проявляться синяк.

– Коварная маленькая лисица, – прохрипела она.

Лань опустилась рядом с ней на колени.

– Лошадиная морда, – с облегчением выдохнула она. – Не думала, что когда-нибудь скажу это, но я рада, что ты жива.

Дилая мгновение смотрела на Лань затуманенным взглядом, пока тот не стал более сосредоточенным.

– Ты ее использовала.

Догадаться, о чем речь, было несложно: о силе Серебряного Дракона, что таилась внутри Лань. Та, которую она поклялась не использовать. И не использовала: Бог-Демон дал волю своей магии, чтобы спасти ее жизнь.

Но Лань понимала страх и упрек, что виднелись в глазах Дилаи. Они все стали свидетелями падения Цзэня, лицезрели, как он утратил контроль над своим Богом-Демоном. Это он привел элантийцев к Краю Небес.

– Бог-Демон был вынужден спасти меня. Только в этом и дело, – заверила Лань Дилаю. – Я никогда не призывала его и не собираюсь этого делать. Я помню, что случилось на Краю Небес. Даю тебе слово.

Дилая смотрела то в один глаз Лань, то в другой, будто бы пытаясь что-то найти. Затем она выдохнула, пошевелила рукой и, поморщившись от боли, чертыхнулась.

– Помоги мне подняться.

Вместе с Таем Лань поставила Дилаю на ноги. Бледная, с блестящим от пота лицом, она слегка покачнулась. На мгновение показалось, что девушка снова упадет, но Дилая сжала зубы и устояла, скорее всего, из чистого упрямства.

– Тебе нужно к лекарю, – заметила Лань. – Лучше нам поскорей добраться до Наккара.

– Наккар, – согласился Тай. – Мы идем.

Сама Дилая решила не спорить, видимо, признав свои раны достаточно серьезными.

Лань колебалась. В нескольких десятках шагов от них начали приходить в себя караванщики, выжившие после нападения песчаного демона.

– Нужно им помочь, – произнесла она.

– Нет, – решительно ответила Дилая. – Мы уже помогли. Один из них может узнать нас и за круглую сумму продать информацию о нашем местонахождении элантийцам.

Дилая была права, но Лань не могла отделаться от ощущения, что они не справились со своей задачей. Мать оплакивала своего ребенка; мужчина рыдал, держа на руках распростертое тело своей жены. В приглушенном свете никто из них не замечал стоящую в отдалении троицу.

Лань снова взглянула на линию горизонта. Ничего, кроме ясной звездной ночи. Она готова была поклясться, что почувствовала элантийца где-то там, среди теней, которые отбрасывали песчаные дюны.

Может, однажды они будут жить на земле, с которой им не придется бежать.

Оставшаяся часть пути до Наккара, возможно, заняла не больше одного перезвона, но время, казалось, тянулось так же долго, как бесконечная пустыня перед ними. То была кропотливая работа: песок был мягким, а ночь холодной, так что вскоре дыхание Дилаи стало затрудненным, и она вся покрылась потом. Когда Лань уже подумала, что девушка свалится с ног, она заметила, как поменялся холмистый ландшафт.

Наккар.

В отличие от остальных городов, расположенных рядом с пустыней, белые, точно яичная скорлупа, стены Наккара не украшали зубцы. Верх стены был усыпан голубыми драгоценными камнями, которые мерцали в лунном свете, как волны океана. За стенами высились дома из утрамбованной земли, их крыши были украшены золотом и лазуритом. А вдалеке возвышались тени заснеженных гор, которые погружались пиками в облака. Их, как простыню из бледного шелка, рассекал огромный водопад.

– Наконец-то, – прохрипела Дилая, но Лань заметила, что даже она была впечатлена увиденным. – Город Бессмертных.

Их благоговейный трепет продлился недолго, ведь у городских ворот ци отяжелило знакомое давление металла. Элантийская магия. Они присоединились к толпе торговцев и путешественников с Нефритовой тропы, которые ждали разрешения на въезд. В мерцающем свете факелов, освещавших ворота, фыркали верблюды, ревели ослы, ржали лошади, а их владельцы шепотом просили животных умолкнуть.

– Опусти вуаль, – напомнила Лань Дилае, когда они приблизились. – Нам лучше разделиться. Я попытаюсь пройти с одним из караванов. А ты, Тай, представишь Дилаю своей женой. Скажи им, что она больна из-за того, что много времени провела на солнце.

Трудно было понять, кого больше возмутил вымышленный брак – Дилаю или Тая, но маскировка сработала. Пусть королевские маги и поставили Лань и ее спутников во главу списка разыскиваемых, это мало мотивировало пехотинцев, стоявших у ворот одного из крупнейших торговых городов и ежедневно проверяющих тысячи въезжающих и выезжающих путешественников. Патрульный лишь бросил на Дилаю и Тая беглый взгляд, прежде чем взмахом руки позволить им проехать (при этом он прикрыл нос, будто боялся подхватить таинственное заболевание, которым страдала Дилая).

И вот настала очередь Лань. Она прищурилась, когда к ее лицу поднесли факел. После нескольких перезвонов темноты его свет казался невероятно ярким. Когда она посмотрела в зеленые глаза патрульного, на мгновение ей вспомнился другой элантийский солдат, из ее прошлой жизни в Хаак Гуне. Лань могла поклясться, что патрульный заметил страх в ее глазах и почувствовал, как напряглось ее тело.

Но он только зевнул и махнул рукой, пропуская ее. Свет факела осветил лицо следующего торговца.

Лань присоединилась к Дилае и Таю, которые ждали ее на обочине. Все трое добрались до Наккара, одного из самых оживленных торговых пунктов Нефритовой тропы… Наиболее тщательно патрулируемого западного города Последнего царства. Теперь им предстояло найти легендарную библиотеку, охраняемую кланом ЮйЭ, и выяснить, таится ли в ней путь к Шаклахире, Забытому городу Запада.

5

У каждой вещи в этом мире есть точка рождения и точка смерти.

В этом и заключается основополагающий цикл ци.

Дао Цзы, «Книга Пути» Классика добродетелей, 2.7

Цзэнь внезапно проснулся посреди ночи. Ему снился город из песка, серебряный полумесяц, окутанный тенями дракон.

И ему снилась Лань.

Он выпрямился и провел рукой по лицу. Фитиль сальной свечи догорел, а чернильница опустела; погребальная камера, в которой он теперь работал, была погружена в тишину и мрак. Наступили часы, которые простой народ называл призрачными. Это имя имело куда более глубокий смысл, чем многие полагали: инь из других миров просачивалась в этот в большем объеме, так что шансы увидеть духов и чужие души заметно возрастали.

На импровизированном столе Цзэня были разбросаны барабан из лошадиной кожи, золотое орлиное перо, латунное зеркало размером с ладонь и трактат «Классика Богов и Демонов».

Целый день он провел в одиночестве над книгой, что нашел в сундуке из березового дерева. Взгляд его стал остекленевшим, а плечи болели от кропотливого перевода мансорианского языка, со знанием которого ему суждено было вырасти, который он должен был знать так же хорошо, как линии на собственной ладони. Он не спал, не ел и даже не пил, если не считать чашечку чая, которую для него заварил Шаньцзюнь.

Тень Черной Черепахи примостилась в самом темном углу комнаты, паря в том месте, до которого не дотягивалось пламя свечи. Бог-Демон оставался рядом с Цзэнем весь прошедший день, поскольку его упорство уступило место разочарованию, и он не стал разрывать их связь. Цзэнь надеялся, что Черная Черепаха заполнит пробелы в тех местах, которые сам он перевести был не в силах.

Иногда ему казалось, что грань между его сознанием и сознанием Демона стиралась. Когда он натыкался на незнакомый знак, перевод приходил в его голову, вытянутый из океана знаний, которыми обладала Черная Черепаха.

Цзэнь поднялся на ноги, зажег новую свечу и подошел к первой могиле. Он окинул взглядом мансорианского генерала, сохранившегося настолько хорошо, что он мог бы спать на ложе из погребальных шелков. Поддавшись порыву, Цзэнь поднял руку, притянул ци к кончикам пальцев и начал чертить мансорианскую печать, которую изучил совсем недавно и расшифровал только наполовину.

Он почувствовал ее незавершенность сразу, как только она активировалась: ци растянулась неравномерно, как дырявое стеганое одеяло. Комбинация штрихов и нитей ци несколько раз вспыхнула, прежде чем с шипением растаять в клубах дыма, оставив его наедине с мерцающим светом свечи.

Цзэню захотелось швырнуть что-нибудь в стену. Много раз, пребывая в отчаянии и негодовании из-за всего, что у него отняли, он подумывал уничтожить это место волной черного огня.

Он глубоко вздохнул, позволяя пламенеющему гневу остыть. После этого снова подошел к столу, поднял трактат «Классика Богов и Демонов» и перевернул страницу.

Та оказалась пустой.

Цзэнь в ужасе уставился на нее, уверенный, что разум снова сыграл с ним злую шутку. Он опять перелистнул страницу. И еще раз.

Просмотрел оставшуюся часть книги.

Ничего.

Он вернулся к последней исписанной странице и, внимательно рассматривая следующий за ней белый лист, провел по нему пальцами. Все же там что-то было, что-то, впитавшееся в пожелтевший пергамент и мерцающее, как масирское стекло.

Цзэнь прикоснулся к этому пальцем… и громко втянул в себя воздух.

Кожу обожгло. Боль пронеслась по руке подобно лесному пожару, и его разум помутился. Отшатнувшись от книги, Цзэнь опрокинул свечу.

Пламя прокатилось по комнате. Подобно молнии, оно охватило погребальные склепы, и в мгновение ока все подземелье оказалось в огне.

Цзэнь призвал ци и создал печать, которая одновременно призывала энергию воды и высасывала из комнаты воздух. Это был один из базовых принципов, которому он научился: в великом цикле ци воздух порождал огонь, а вода его уничтожала. Чтобы стереть ту или иную ци, следовало призвать элемент разрушения и избавиться от порождающего элемента.

Стирающая печать пронеслась по комнате. И все же вода лилась сквозь огонь, как если бы он находился в другой плоскости. Даже когда вокруг пламени не осталось воздуха, оно разрасталось все выше и горело все ярче.

Вспышкой жгучей боли огонь полоснул по запястью Цзэня. Он плеснул в него водной фу, но это не возымело никакого эффекта. Вода скользнула по коже, не погасив пламя, которое продолжало подниматься по его руке. Перед глазами все покраснело: огромная птица с золотыми глазами повернулась к нему… Пламя пронзило грудь Цзэня, не позволяя дышать…

Его разум, как и комнату, окутала тьма. Когда Цзэнь моргнул, то обнаружил, что стоит на коленях, с трактатом в руке. Свеча была на месте, освещая помещение медленным, ровным пламенем. Никаких следов пожара или красной птицы. Подземелье было таким же тихим и неподвижным, как и всегда, со стен теперь мягко капала вода, вырвавшаяся из Стирающей печати, которую он в панике начертил.

Трясущимися руками Цзэнь откинул со лба прядь волос. Его пальцы были влажными от пота. На них не было ни ожогов, ни ран, но все же пожар и боль казались такими реальными. Цзэнь почувствовал, как мощная энергия Бога-Демона уменьшает свою власть над ним, снова удаляясь в те места, куда не проникал свет.

– Что это было?

Он ненавидел то, что лишился самообладания и теперь говорил прерывисто.

– Печать, – послышался ответ, медленный и в каком-то смысле неуверенный, впервые с момента знакомства Цзэня и Черной Черепахи.

Цзэнь снова взял в руки книгу и перелистнул на то место, где начинались пустые страницы. Там, в центре, теперь пылала печать, состоящая из неразборчивых штрихов. На мгновение Цзэнь уставился на нее, загипнотизированный явной сложностью и тем, какой живой казалась заключенная в ней ци. Каждый штрих будто бы оставлял след из огня и крови. Источник непостижимой силы, незаметный до тех пор, пока не присмотришься.

Мастер Печатей Гьяшо или Старший мастер даже мечтать не смели о том, чтобы достичь такого уровня мастерства.

– Создай ключ, – приказал Богу-Демону Цзэнь.

Последовала еще одна пауза, и он снова ощутил эту несвойственную неуверенность.

– Не могу, – зарычала Черная Черепаха.

– Почему это?

– Печать содержит пламя одного из Четырех. Того, кто подобен солнцу, багровому цвету огня, крови и разрушения. Попытки создать ключ вызывают галлюцинации и боль, которые ты только что испытал.

– Алый Феникс.

Птица с ярко-красным оперением, которую он видел. Бог-Демон, на протяжении нескольких династий служивший императорской семье и о котором было так мало известно. Четвертый и последний Бог-Демон, которого окарина Лань выследила на неизведанном участке звездного неба.

Да. Остальная часть трактата была запечатана тем, к кому был привязан Алый Феникс.

Цзэнь внимательно посмотрел на открытую книгу, на пустые страницы, следовавшие за печатью.

– Хочешь сказать, что эта печать, – начал он медленно, – была создана с помощью ци Алого Феникса, по приказу императорской семьи… Что оставшаяся часть книги в руках убийц моего клана?

Тени зашевелились, когда Черная Черепаха взглянула на Цзэня.

Ответ скрывался в ее молчании.

Цзэнь ударил кулаками по земле, и та с громким шумом треснула. Когда волны ци, пропитанные его гневом, накатили подобно приливу, он почувствовал толчки, отдающиеся глубоко в почве и в каменных стенах вокруг. На несколько мгновений злость, терзавшая Цзэня, затуманила зрение и лишила возможности мыслить здраво.

Императорская семья украла половину трактата, который принадлежал его предкам. Того самого трактата, который позволил бы ему призвать Всадников Смерти, армию его прадеда.

Но между приступами гнева он кое-что вспомнил.

Алый Феникс. Один из двух потерянных Богов-Демонов, которых они с Лань могли выследить по звездным картам, что появлялись, когда она играла на окарине.

Звездным картам, которые он скопировал еще несколько недель назад.

Цзэнь порылся в своем мешочке и на ощупь нашел кусочки пергамента, которых часто касался, чтобы убедиться, что они не утеряны. Даже не разворачивая карту, чтобы посмотреть на черные точки, обозначающие звезды на ночном небе, Цзэнь мог видеть прошлое так же ясно, как если бы это случилось вчера. Девушка, которая играла на окарине, четыре квадратных куска неба, что сияли над их головами. Алый, лазурный, серебристый и черный.

Он развернул пергамент и поднес его к свече. Здесь, в погребальной камере, эти точки ни о чем не говорили, но Цзэнь отчетливо помнил, что они не соответствовали ни одному участку ночного неба на Центральных равнинах.

Если он хотел получить доступ к оставшейся части «Классики Богов и Демонов», ему следовало найти Алого Феникса, чтобы тот снял свою печать с книги.

Но было невозможно сказать, сдвинулся ли с места Бог-Демон с тех пор, как они скопировали карты. К тому же как он собирался убедить Алого Феникса снять печать?

Очередная непредвиденная сложность, еще один шаг, отделяющий его от цели.

Цзэнь поднялся на ноги и направился к лестнице, ведущей прочь из погребальной комнаты. В голове стучало, но от усталости или же от едва сдерживаемой ярости – сказать было сложно. Свет свечей, спертый воздух, тишина мертвецов – все это стало удушающим. Ему нужно было выйти на улицу. Увидеть звезды.

Когда он прошел сквозь печать, которую оставил на брюхе обсидиановой черепахи, та зашептала. Чувствуя, что что-то не так, Цзэнь огляделся по сторонам.

Открытый коридор древнего дворца оставался таким же темным и холодным. Он почувствовал зимний ветерок со стороны входа, из которого должен был открываться вид на заснеженные горы, дремлющие под чернильно-черным небом, но Цзэню показалось, будто кто-то завязал ему глаза.

Сделав несколько шагов, он ощутил движение в воздухе.

Кто-то за его спиной прохрипел:

– Тэмурэцзэнь…

Цзэнь обернулся. То же лицо в темноте – бледная кожа мертвеца и прилипшие к ней пряди волос, пустые глазницы, вытянутый язык. А в руках – посиневших и со сгнившими ногтями – сосуд.

Именно этого монстра Цзэнь видел вчера, так что он выхватил Ночной огонь и нанес удар.

– Тэмурэцзэнь, – взвизгнуло существо, отскакивая в сторону. Сосуд разбился, ударившись о стену, и темнота стала всепоглощающей. Остались только отголоски криков существа и слабый горьковатый запах того, что было в сосуде. – …мурэцзэнь… цзэнь… Цзэнь… Цзэнь!

Он моргнул. Все вокруг прояснилось, когда лунный свет упал на разбросанные по земле осколки и трещины в стенах дворца. Перед ним стояла знакомая фигура с длинными волосами, собранными в конский хвост. Приоткрыв от удивления рот, Цзэнь смотрел на разбитую чащу с лекарственным отваром, от которого теперь стал скользким пол.

– Ш… Шаньцзюнь? – Цзэнь чувствовал себя так, как если бы только что очнулся от сна. От кошмара.

Шаньцзюнь обхватил себя руками за плечи.

– Я… Я не мог уснуть, а потом подумал, что ты там внизу совсем один. Я пришел, чтобы принести тебе немного горячего отвара, пополнить твою ян, – объяснил он, и Цзэнь отметил дрожь в голосе ученика Целителя. – Извини, что побеспокоил.

Стараясь выровнять дыхание, Цзэнь спрятал меч в ножны. Ему хотелось опуститься на колени перед Шаньцзюнем, единственным понимающим его человеком из прошлой жизни, и молить о прощении. Вернуться к тем дням, когда их единственной заботой было узнать, накажет ли их мастер Текстов за то, что они не выучили древние хинские трактаты.

– Нет, Шаньцзюнь, – ответил Цзэнь. – Это я должен просить прощения. Инь в этом месте… то, что здесь произошло… – Он сглотнул, не зная, как рассказать о монстре, который ему привиделся.

– Я понимаю, – заверил Шаньцзюнь, и Цзэнь отвел взгляд. Он не заслуживал сочувствия, когда едва не ранил того, кто когда-то был ему дорог. – Я все уберу.

– Оставь, – ответил Цзэнь резче, чем хотелось бы. – Пожалуйста, – добавил он уже мягче. – Постарайся поспать. Я сам все уберу.

Шаньцзюнь колебался.

– Элантийцы собирают силы в Эмаранской пустыне, – выпалил ученик Целителя, и Цзэнь догадался, что только этого он и ждал. – Безымянный мастер только что вернулся с разведки. Я подслушал, как он говорил мастеру Нуру, будто элантийцы подобрались близко к чему-то… или кому-то.

Надежда, которая отразилась в его взгляде, пронзила Цзэня острее любого меча.

– Думаешь… Думаешь, есть возможность?..

Кто-то. Было несложно догадаться, о ком говорил Шаньцзюнь. Кроме самого Цзэня существовала только одна мишень, на которую элантийцы могли слетаться как мухи.

Сун Лянь.

Цзэнь возглавил дворец, как возглавил бы любой лагерь. Он раздал ученикам задания, в том числе включающие поиск еды и воды. Он попросил Безымянного мастера и нескольких учеников постарше осмотреться вокруг и доложить ему о любом передвижении элантийских войск. Мастер Ассасинов был способен отследить ци на невероятно больших расстояниях, он слышал шепот в дуновении ветра, в качающихся деревьях и течении рек.

Раз уж за ужином Безымянный мастер ничего ему не сказал, значит, он планировал сохранить это в секрете.

У Цзэня тоже имелось несколько тайн. Например, что они были не единственными из Школы Белых Сосен, кому удалось спастись. Что среди выживших был и Чо Тай, Заклинатель Духов.

И что той ночью сам он спас Лань.

Цзэнь не мог найти в себе силы посмотреть другу в глаза. Вместо этого он взглянул на мерцающие в черном небе звезды, которые виднелись в открытом проходе.

– Зачем ты говоришь мне об этом? – произнес он.

– Потому что… если Лань жива… – Шаньцзюнь сглотнул. – Если она жива, то, возможно, ей нужна помощь.

Цзэнь на мгновение закрыл глаза. Как же это было похоже на кроткого ученика Целителя.

– И если она действительно жива, ты отправишься ее искать?

Шаньцзюнь приоткрыл рот. Он не решался заговорить, но Цзэнь и так знал ответ. Поэтому он резко повернулся и направился к выходу. Он чувствовал на себе взгляд друга. Невысказанный ответ, как и мольба Шаньцзюня, остался висеть в воздухе.

Возможно, ей нужна помощь.

Снаружи над его головой сияли звезды, такие же яркие, как монеты. Цзэню вспомнилась история, которую ему рассказала мать, – миф о королевстве, расположенном за пределами реки Забвения, и о девяти источниках бессмертия, у которых души умерших находили покой. Звезды были хранителями завесы, что отделяла этот мир от следующего. Чтобы блюсти равновесие между двумя мирами, древние практики отдали свои ци и души.

Цзэнь размышлял о том, что ждало его в том, другом королевстве.

Он поднял голову навстречу льющемуся с небес лунному свету и выдохнул струйку пара.

Честно говоря, как только Шаньцзюнь рассказал ему о последних новостях, в голове Цзэня начал формироваться план. Оставшаяся часть «Классики Богов и Демонов» была защищена печатью Алого Феникса – настолько мощной, что даже Черная Черепаха не смогла подобрать к ней ключ.

Звездные карты, что Цзэнь скопировал благодаря окарине Лань, истрепались. Он отвел взгляд от квадранта, в котором было указано местоположение Черной Черепахи, – воспоминание о предательстве, что отразилось на лице Лань, когда она узнала о его намерении связать себя с Богом-Демоном, всегда вызывало в нем чувство вины – и сосредоточился на квадранте, отведенном для Алого Феникса.

Чтобы найти место, на которое указывала звездная карта, нужно было определить, какая часть света соответствует изображенному куску ночного неба. В школе Цзэнь уделял мало внимания геомантии, которая была частью занятий по астрологии. Алый Феникс, как он мог предположить, находился где-то к юго-западу от дворца.

А точнее, если вычисления Цзэня были правильными, где-то в Эмаранской пустыне.

У входной колонны зашевелились тени. Они раздвинулись, показав мужчину, будто вылепленного из них. Было непонятно, откуда он появился, поскольку вокруг не нашлось бы места, чтобы спрятаться, но в этом и заключался талант мастера Ассасинов.

Когда Безымянный мастер остановился прямо перед ним, Цзэнь напряг челюсть. Инстинктивно ему захотелось потянуться к мечу, что было смехотворно, ведь мастер был его союзником. Однако от полуприкрытых глаз наставника ничего не укрылось. Он посмотрел на пояс Цзэня и на то, как слегка подрагивали его пальцы. Затем на звездную карту, которую Цзэнь сжимал в руке, и на книгу под мышкой.

Цзэнь задался вопросом, видел ли Безымянный мастер, как он напал на Шаньцзюня. У него возникало параноидальное ощущение, что этот практик способен читать чужие мысли.

– Вполне может быть, – шепнула Черная Черепаха. Ее тень задержалась в уголке сознания Цзэня. – Как тебе известно, ци не ограничивается физическим миром. Есть те, кто способен учуять ее в эмоциях. Или мыслях. Или в чьей-то душе.

Цзэнь сглотнул и поклонился.

– Шифу.

Неважно, насколько высокий статус кто-то мог получить в жизни, обучающий его практике всегда оставался его мастером… даже если теперь власть принадлежала Цзэню.

– Ученик Целителя уже доложил тебе, – сказал мастер Ассасинов голосом, подобным ветру в беззвездную ночь.

Уже не впервые Цзэнь не знал, что ответить.

– Могу ли я чем-то помочь? – поинтересовался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Утихомирь Бога-Демона, – вот и все, что сказал Безымянный мастер.

– У тебя нет права приказывать мне.

– Я был твоим учителем на протяжении одиннадцати циклов. Если бы я действительно желал тебе вреда, ты бы здесь не стоял сегодня. – Безымянный мастер говорил спокойно, так что понять было трудно, угрожал он или же пытался разуверить.

Цзэнь стиснул зубы, но послушал учителя и разорвал связь с Черной Черепахой.

Тени, казалось, отступили. Воздух стал более легким. И вся настороженность, которую он испытывал по отношению к мастеру, испарилась.

– Ты и сам это чувствуешь, – моргнул мастер Ассасинов.

– Не понимаю, о чем ты, – сохранил равнодушное выражение лица Цзэнь.

– Что же ты такого увидел, что атаковал Шаньцзюня?

– Не понимаю, о чем ты, – повторил Цзэнь, чувствуя, как что-то сжимается в груди. – Он просто меня напугал.

– Так ты не видишь вещей, которые заставляют тебя задуматься, реальность перед тобой или иллюзия? Голос в темноте, например, лицо в тени, подкрадывающееся все ближе существо?

Волосы на затылке Цзэня встали дыбом, и он подумал о чудовищном монстре с пустыми глазницами и сгнившей кожей. Об ощущении, что что-то всегда наблюдает за ним, что-то, скрытое между мирами ян и инь, жизни и смерти.

Его молчание, должно быть, послужило ответом, потому что мастер шагнул вперед.

– Я работал в императорском дворце. Я знаю, как ведут себя одержимые демоном. Особенно, когда в твоем ядре ци столько инь. Если не желаешь потерять разум в угоду своему Богу-Демону, лучше тебе начать действовать, пока еще не поздно. – Еще один шаг вперед. – Поиски Феникса приведут тебя на запад, так что позволь поделиться с тобой еще одним соображением.

– Там существовал древний клан, охранявший истины этого мира, – продолжил он, повернувшись лицом к темному коридору, который вел в подземелье, к тайнам, которые мансорианцы похоронили внутри, к историям, утраченным во времени. – Поговаривали, что императорская семья веками просила у них советов и стала такой могущественной только из-за секретов, которые те раскрыли. Благодаря этому клану правители, привязанные к Богу-Демону, сохраняли здравый ум и правили на протяжении нескольких династий. И благодаря этому клану… они познали секреты Богов-Демонов. – На последней фразе мастер посмотрел Цзэню прямо в глаза. В них читалось что-то, напоминающее жалость, а также нечто, похожее на сострадание. – Инь Черной Черепахи стремительно поглотил разум твоего прадеда. Подобное бремя нелегко нести, Ксан Тэмурэцзэнь. Древние практики не так просто настаивали на том, что лучше не сворачивать с Пути. Слишком много инь может отравить твою ци. Сделать ее нестабильной.

Нестабильной. Цзэнь подумал о последнем поступке Ксана Толюйжигина, о крови невинных, которой он запятнал свою репутацию.

– Сумасшедший, – шептались жители деревни. – Одержимый демоном.

Чистое зло.

Цзэнь крепче сжал рукоять Ночного огня.

– Сколько времени было у императорской семьи, прежде чем демон поглотил их? – спросил он.

– Не путай, – ответил мастер. – Итог сделки с демоном всегда один. Но всю свою жизнь правители контролировали собственный разум. Вот к какому выводу я пришел, наблюдая за императорским лекарем во дворце.

Но Цзэнь уже не слушал. Всю жизнь.

Пообещав свою душу Черной Черепахе, он и мечтать не смел о каком-то подобии жизни, будущего. Он поклялся отдать все, что от него осталось – тело, разум, а затем и душу – лишь бы спасти эту землю от колонизаторов и вернуть ее в распоряжение Девяноста девяти кланов.

И Цзэнь, каким он был еще цикл назад – жесткий, дисциплинированный и не мечтающий о чем-либо еще, – сделал бы это без всяких сожалений.

Так было до тех пор, пока на его пути не повстречалась певичка из чайного дома на юге. Стоило Цзэню подумать о своих мечтах, о проблесках счастья, которое ему довелось испытать, его воспоминания крутились вокруг нее… вокруг Лань. В той маленькой горной деревушке, защищенной от всего мира туманом и легким дождем, в нем зародилась надежда.

Возможно… всего лишь возможно… существовал способ использовать силу Черной Черепахи и не сойти при этом с ума… хотя бы не так быстро. Может, он мог бы вернуть эти земли и продолжить жить, чтобы править ими. Чтобы увидеть, как возрождаются к жизни кланы и как практики снова ходят по водам рек и озер древности.

И возможно… всего лишь возможно… рядом с ним была бы его любимая.

Надежда – чудовищная вещь. Он сделал все возможное, чтобы погасить оставшиеся от нее угли, но от слов Безымянного мастера они снова разгорелись.

– Где этот клан? – спросил Цзэнь.

Безымянный мастер не выглядел удивленным, как будто своими проницательными глазами он видел каждую мысль в сознании Цзэня.

– На краю этого царства, в Эмаранской пустыне лежит город Бессмертных. Наккар, в котором когда-то правили ЮйЭ.

В книгах Цзэню попадались редкие упоминания о ЮйЭ, которые в их мире считали чуть ли не мифом.

– Клан ЮйЭ вымер много династий назад, – заметил он.

– Исчез, – поправил Безымянный мастер. – Клану ЮйЭ были известны секреты бессмертия, царства, которые лежат за пределами нашего мира. Когда смертные начали искать их, дабы удовлетворить свои амбиции, древний клан не смог вынести подобной ноши. Они попросту исчезли.

– И все же легенда гласит, что в ночной час, когда наступает полнолуние, а инь обретает силу, границы между нашим миром и другим королевством – царством духов и призраков – слабеют. Возможно, именно в Наккаре можно найти ответы.

Из искр надежды разгорелось пламя. Наккар. Реально существующий город. Каково это – повелевать силой Черной Черепахи без страха потерять рассудок, без чувства, что отведенное ему время подобно песку, что стекает в другую половину песочных часов?

– Почему ты помогаешь мне? – прохрипел Цзэнь.

Безымянный Мастер моргнул.

– Потому что понимаю. Ты действуешь так, как думаешь, будет лучше для общего блага. Когда-то я был мастером Ассасинов при императорском дворе и ради общего блага забирал жизни. Хотя в чем вообще заключается общее благо? Кто это решает? Тот, у кого есть сила. Мне тебя не остановить, но я могу направить, дать совет в надежде, что ты выберешь лучший путь. Я хотел бы надеяться, что ты в какой-то мере все же считал себя учеником Дэцзы, а значит, готов последовать его уроку: выбирать, руководствуясь любовью, а не жадностью или ненавистью.

Безымянный мастер будто пронзил Цзэня раскаленным клинком. Его слова пробудили воспоминание о Дэцзы, лежащем в луже крови и взирающем на него.

«Надеюсь, что в своем выборе ты будешь руководиться любовью, а не местью. Надеюсь, ты вспомнишь, какую цену заплатил за власть».

– Подожди, – выдохнул он, но Безымянный мастер исчез так же, как и появился: ни малейшего дуновения ветра, никакой дрожи теней. А Цзэнь остался стоять под небом, усыпанным звездами.

Впереди его ждал долгий путь – отыскать Алого Феникса, снять печать со второй части «Классики Богов и Демонов». Даже справься он с этим, ему все равно потребовалась бы сила Бога-Демона, чтобы призвать Всадников Смерти и повести их на войну против элантийцев.

Нельзя было делать все это, медленно теряя рассудок. В коридоре лежали осколки чайника, и Цзэнь остро ощутил отсутствие Шаньцзюня. По полу был разлит теперь уже остывший отвар.

Цзэнь перевел взгляд на Юго-запад. Таился ли ответ на, казалось бы, неразрешимый вопрос в вечном городе, которым когда-то правили легендарные бессмертные? Смог бы он использовать силу Бога-Демона и оставаться в здравом уме?

И если так… было ли у него будущее после этого? Жизнь, остаток которой он провел бы с Лань, в затуманенной дождем горной деревушке?

Он собирался найти город Бессмертных.

Цзэнь наполнил себя демонической ци, чувствуя, как та потекла по телу. Перед ним открылась печать Врат, ведущая в пустыню, в город, что был освещен яркой луной и окутан черным пламенем его ци.

Не оглядываясь, Цзэнь прошел сквозь печать.

6

О ЮйЭ сохранилось не так много записей, только несколько историй, рассказанных охотниками или практиками, которые в попытке отыскать секрет бессмертия посвятили свою жизнь поиску входа в другое царство, что якобы спрятан в городе Бессмертных.

Различные ученые, «Исследования Девяноста девяти кланов»

Кэчжань[2], освещенный красочным изобилием латунных ламп, потолочных канделябров и хинских фонариков, был наполнен болтовней посетителей и ароматом специй. Лань проскользнула по деревянной лестнице в трактир и выбрала место поближе к стойке, между ахеменидским ювелиром и эндхирским торговцем специями, которые спорили из-за цен на лазурит и корицу.

Стоял вечер второго дня в Наккаре. Первую ночь они провели в страхе, что их узнают элантийцы, поэтому поспешно забрели в первый кэчжань, который открыл свои двери в разгар песни песков. Ночь напролет Лань и Тай хлопотали вокруг Делаи. Заклинатель Духов использовал все целительные печати, которым научил его Шаньцзюнь, а Лань уговорила повара приготовить бульон с женьшенем, а потом вливала его по ложке меж пересохших губ девушки. К счастью, ранения от всепоглощающей энергии мо пришлись не столько на тело матриарха клана Джошеновой Стали, сколько на ее ци. К рассвету румянец снова появился на щеках Делаи, а измученные Лань и Тай упали на соломенный тюфяк и тут же заснули.

Теперь же наступила ночь. Ранее улицы были забиты брезентами всех цветов и узоров, торговцы предлагали шелк и соль, духи и бумагу, слоновую кость, красители и другие всевозможные товары. Это напомнило Лань о вечернем рынке в Хаак Гуне, где она когда-то торговала и захаживала к больному старику, что занимался контрабандой.

Лань заказала миску говяжьего бульона с лапшой. Тай присматривал за Дилаей, которую из-за повязки на глазу и пустого левого рукава было слишком легко заметить. К тому же Лань лучше умела «вращаться в обществе», как выразилась Дилая, а затем, одарив ее фирменным надменным взглядом, добавила: «Иди, используй свои сладкие речи для чего-то стоящего».

Слухи о нападении песчаного демона распространялись со скоростью лесного пожара, хотя то, как кто-кто сумел остаться в живых, чтобы рассказать эту историю, оставалось загадкой. Казалось, вокруг росло недовольство элантийцами и тем, как они извели хинских практиков, которые когда-то путешествовали по Нефритовой тропе, сражаясь с духами, демонами и монстрами. Теперь же Нефритовая тропа, как и Последнее царство, стала уязвимой, и торговцы из соседних королевств не очень-то хотели рисковать собственными жизнями и приезжать сюда.

– Раньше все было не так, – заметил трактирщик. Молодой человек, темноволосый и загорелый от дней, проведенных на солнце, очевидно, свободно владел всеми языками, на которых говорили в кэчжане. – В те времена, когда хинские практики ходили по рекам и озерам, они нас защищали.

Лань взглянула на полоски золотистой бумаги, прикрепленные на дверях рисовым клеем. По ним каскадом стекали мерцающие в свете лампы слова, написанные расплавленной киноварью[3]. Она и раньше видела подобные двустишия в отдаленных деревнях. Часто их прятали в укромных местах, а бумага с золотым тиснением для тех, кто мог себе ее позволить, имитировала желтое фу практиков.

Красные символы, заключенные в круги, напоминали печати, которые практики писали собственной кровью. Разумеется, в таких вещицах не было и доли ци, но каким-то образом суеверия смешивались с тем, что когда-то было реальностью.

– Твоя семья владеет трактиром? – спросила Лань у хозяина, уплетая свой заказ. Острая говяжья лапша была настолько вкусной, что ей хотелось заплакать. – Чашечку чая, пожалуйста.

И он принес ей стакан дымящегося черного чая, от которого слегка пахло корицей и розами.

– Моя семья управляла трактиром «Ароматное песчаное облако» еще до Первого царства, – с гордостью заявил парень.

Удивительно, как история продолжала жить в простом народе, который переносил перемены со спокойной стойкостью. Если Лань хотела найти место, где императорская семья пыталась похоронить свои секреты, не существовало лучшего способа, чем расспросить тех, чьи семьи жили здесь во все времена.

Обхватив чашку с чаем руками, девушка выпучила глаза и наклонилась вперед.

– Так все истории, что ходят об этом месте, правда? – спросила она. – Мои тетя и дядя провели всю жизнь в путешествиях по Нефритовой тропе, но я сама здесь впервые.

– И чем ты торгуешь? – спросил трактирщик.

– Я артистка, – усмехнувшись, ответила Лань и достала окарину. – Вот, позволь мне сыграть для тебя. – Девушка дунула в инструмент, ее пальцы двигались быстро и легко, скользя по нитям ян: энергиям комфорта, радости и доверия. Немного, чтобы никто не заметил, но ровно настолько, чтобы успокоить ее слушателя и улучшить его настроение.

К тому моменту, когда она закончила, парень улыбался.

– А ты хороша, – оценил он. – Народ заплатит кругленькую сумму, чтобы тебя послушать. Уже нашла работу?

– К сожалению, – поморщилась Лань. – У меня куча предложений.

Она сунула окарину обратно в мешочек на поясе и наклонилась вперед, подперев подбородок рукой.

– Ну так? Это и правда город Бессмертных?

– Конечно. «Наккар» с хинского так и переводится.

– Так здесь и правда есть старинная библиотека?

– Ага, – отозвался он, кивнув. – Храм Истин. Легенда гласит, что раньше он располагался на вершине Светлой горы Ошангма, за нашим городом. Ах, и говорят, его шпили задевали облака. Именно там таился вход в другое царство.

Раньше. Лань склонила голову набок.

– Мы же можем посетить этот храм?

На лице хозяина трактира отразилось любопытство. Больше он не улыбался.

– Его больше нет, – медленно произнес он. – Храм Истин, как и все монахи клана ЮйЭ, которые им управляли, исчезли сотни циклов назад.

Лань потребовалось мгновение, чтобы понять смысл его слов.

– Исчезли? – повторила она, чувствуя, как сжимается сердце. – Что ты имеешь в виду? Целый храм просто испарился?

– По-видимому, именно так, – ответил он. – История гласит… по крайней мере, так рассказывала мне бабушка… что однажды верующие поднялись на Светлую гору Ошангма, и там, где раньше находился Храм Истин, не было ничего, кроме земли, снега и сосен. Испарился, как если бы его никогда и не было.

Лань выругалась, но ее собеседник этого не услышал, потому что шум трактира «Ароматное песчаное облако» прорезал крик на языке настолько резком, что он нарушил гармонию всех других языков, на которых говорили в этом месте.

– Комендантский час!

Лань слишком поздно почувствовала изменения в воздухе, холодное и зловещее давление металлической ци, что вторглась в радостную атмосферу кэчжаня. Двое элантийских патрульных перешагнули порог всего в нескольких шагах от стола, за которым она сидела.

– Не волнуйся, – мягко произнес парень, заметив, как девушка напряглась. – Они не будут никого беспокоить. Запугивание торговцев из других королевств не пойдет на пользу торговым отношениям.

Но Лань замерла по другой причине. Элантийские патрульные держали в руках свитки. Они останавливались у каждого стола и вполголоса говорили с горсткой торговцев, при этом указывая на нарисованный чернилами портрет. Портрет, над которым она заметила свое настоящее имя – Сун Лянь.

Ее сердце колотилось, как у кролика. Внезапно Лань показалось, что ее Бог-Демон, знание практики и Искусство Песни испарились. Она снова стала беспомощной девочкой в чайном домике Хаак Гуна, где жестокие пальцы давили на кожу, а зеленые глаза насмехались над ней.

Лань отложила палочки для еды и протянула хозяину трактира горстку монет.

– Сдачу оставь себе.

Когда она попыталась ускользнуть, он крикнул:

– Эй, мисс, подожди! – его голос разнесся по кэчжаню, и Лань замерла. Краем глаза она видела, что патрульные смотрели в ее сторону. – Снаружи небезопасно… Особенно сегодня!

Лань наклонила голову и повернулась к патрульным спиной.

– Почему? – спросила она, хотя едва слышала ответ. Сосредоточившись на ци вокруг, она почувствовала, как элантийцы перешли к следующему столику, а их металлическое оружие оказалось еще ближе.

В голове Лань проносились всевозможные варианты. Дилая и Тай были в безопасности… по крайней мере, в большей, если патрульные все же обнаружат ее здесь. Как и сказал хозяин трактира, элантийцы не стали бы пугать заезжих торговцев и портить отношения с другими королевствами. Лучшим выходом было спрятаться или покинуть кэчжань.

– Сегодня полнолуние, – сообщил парень, и что-то в его голосе заставило Лань остановиться. – Люди, оказавшиеся на улице в полнолуние, говорят, что слышали вещи, которых… на самом деле нет. И у каждого свое. Некоторые мои клиенты рассказывали, что слышали вопли своих давно умерших возлюбленных. Другие же ссылались на бой часов, звон колокольчика, пение детей… и еще куча всего. – Он понизил голос. – Ты же искала город Бессмертных. Так вот, некоторые говорят, что виной всему призраки Храма Истин, которые возвращаются в Наккар для охоты… А сам город снова появляется в нашем мире.

Элантийские патрульные отвернулись и склонились над другим столом. Лань выдавила неуверенную улыбку и сказала:

– Если я встречу поющих детей, то присоединюсь к ним. Я как раз искала клиентов, для которых могла бы сыграть. Еще увидимся!

А затем она выскочила за дверь, удивив трактирщика своим быстрым уходом.

Страх, подступивший к горлу, немного отпустил, как только она скользнула под покров темноты. Ночь освещало только жуткое белое сияние луны на облачном небе. Прохладный пустынный ветер завывал над побеленными стенами. Улицы опустели, исчезли разноцветные брезенты дневных рынков; не осталось и следа от ярких драгоценных камней, горьких трав и порошкообразных специй. Кэчжани и пивнушки погасили свои фонари и закрыли двери, так что через их бумажные окна, от которых исходил слабый мерцающий свет, время от времени доносились смех или игра на цитре[4].

Лань прислонилась к таверне, жадно вдохнула воздух в попытке успокоить бешеное биение сердца. Вдалеке виднелась Светлая гора Ошангма, снежная вершина которой скрывалась в облаках.

– Эй! Ты!

Слова шипением растеклись по ее венам. Лань повернулась и увидела двух других элантийских патрульных, которые, сверкая металлическими доспехами, направлялись к ней с противоположной стороны улицы. Внутри вспыхнула тревога. Прошлой ночью она видела достаточно элантийцев, но все они оставались у ворот или дежурили на стенах. Улицы города были безопасны.

Она вдруг вспомнила о силуэтах, что видела на фоне песчаных дюн. Ощущение холодного, словно зима, взгляда, что коснулся лица. Она почувствовала, что на ее шее затягивается петля. Усиленное патрулирование.

Солдаты в трактире с ее портретом в руках.

Ей, как и ее друзьям, нельзя было оставаться в городе Бессмертных.

Краем глаза Лань заметила блеск металла. Элантийцы направлялись прямо к ней.

– Комендантский час на дворе, – услышала она. Разум Лань не сразу воспринял слова, произнесенные на элантийском, ведь она так давно не слышала этого языка. – Почему ты на улице?

Лань мысленно искала подходящий ответ. Рукой она все еще сжимала окарину, а разумом уже тянулась к ядру дремавшего внутри нее Серебряного Дракона. Но это положило бы конец их прикрытию. Пусть сила Бога-Демона помогла бы им сбежать, но, покинув Наккар, они лишились бы возможности найти хоть что-то, связанное с Шаклахирой. Город бы закрыли, чтобы допросить жителей… Она подумала о старике Вэе, хозяине ломбарда, с которым подружилась в Хаак Гуне. Он погиб от рук Белых Ангелов только потому, что она дала ему серебряную ложку.

Но Лань не знала, какая участь ее ожидает, если она останется стоять на месте. Узнают ли они в одинокой девушке ту, которая возглавляет список хинских практиков, разыскиваемых по всему царству? Или же… в голове всплыл элантийский генерал, что пытался купить ночь с ней в чайном домике Хаак Гуна. То, как его пальцы впились в горло, как невозмутимо он хохотал, пока душил ее.

Лань лихорадочно огляделась по сторонам: тусклые жилые здания, неосвещенные, если не считать отблесков свечей через окна из резной бумаги.

Когда она бросилась к ним, то за бешеным стуком собственного сердца и сапог элантийцев услышала крики патрульных. Ее преследовала металлическая ци их доспехов. Зной пустыни, смешанный с холодным ветром, ароматы чая, тканей и специй окружали со всех сторон, а посреди этого… ци, которая, казалось, схватила ее за подбородок и заставила посмотреть в нужном направлении.

Столь знакомая энергия… Такого просто не могло быть.

Он выплыл из тени переулка, будто его отпустила рассеявшаяся ночная тьма, и, схватив Лань за плечи, потянул ее за собой.

Она, слишком изумленная и в то же время повинующаяся инстинкту, последовала за ним. Крики элантийских солдат, как и улицы города, отдалялись, пока не остался только он: обнимающая ее рука, знакомый изгиб шеи, сочетание тени и пламени, которое она знала так же хорошо, как свое собственное сердце.

Цзэнь.

Цзэнь был жив.

Когда волна удивления отступила, к Лань вернулись воспоминания и умение логично мыслить. Озеро из черного стекла. Мертвый, холодный взгляд. Жесткий, искривленный рот, произносящий жестокие, ставящие в тупик слова.

Они добрались до противоположного конца переулка. Двери многоэтажных пагод, в которых располагались чайные домики, были открыты: вечерний воздух полнился музыкой и смехом, а свет их фонарей подчеркивал острые черты его лица.

Забвение рассеялось. Она больше не могла выносить его прикосновения, чувствовать его пальцы на своей коже.

Лань вырвалась из рук Цзэня, обнажила Тот, Что Рассекает Звезды – кинжал, который он дал ей, – и прижала лезвие к его шее.

– Назови хотя бы одну причину, по которой я не должна его использовать, – выдохнула она.

Приоткрыв рот, Цзэнь смотрел на нее глазами, такими же глубокими, как воды бездонного озера. Что бы он ни собирался сказать, ему пришлось лишь сглотнуть, потому что с другой стороны послышались шаги элантийских патрульных.

Цзэнь поднял глаза.

– Сюда, – произнес он, отчего его горло дрогнуло у острия кинжала.

Она проследила за его взглядом. На другой стороне улицы стояла ярко освещенная пагода. С ее изогнутых терракотовых крыш свисали розовые фонарики, а из открытых дверей доносились звуки цитры и хихиканье.

«Дом пьяных орхидей», – гласила вывеска из розового дерева.

Звук отдающихся эхом шагов стал еще отчетливее. Элантийцы приближались.

Лань отвернулась от Цзэня, спрятала кинжал в рукав и бросилась к публичному дому. Стоило ей нырнуть внутрь, как перед лицом закружились пурпурные шелка. Ее окутал острый аромат сандалового дерева, смешанный с цветочными духами, а перед глазами предстал вид переплетенных на тахте тел. Нацелившись на пустой угол, она перепрыгнула через перевернутый кувшин с вином и брошенное на пол полупрозрачное шелковое платье.

Лань оглянулась. Четыре элантийца вошли в помещение, их тяжелая металлическая броня казалась неуместной на фоне мягких шелков и еще более мягкой плоти. Сомнений не осталось – за ней охотились.

Убегать было поздно. Патрульные загородили выход и теперь, прочесывая помещение, подбирались к ней все ближе. Они могли заметить ее в любой момент, ведь одинокая девушка, одетая так, словно собралась в путь, явно выбивалась из окружающей обстановки.

Чья-то рука сомкнулась на ее запястье. Но когда Лань повернулась с занесенным для удара кинжалом, ее утянули за свисающий шелк, частично отгораживающий угол борделя. Лань оступилась и потеряла равновесие. Ударившись плечом о стену, она выпрямилась и приготовилась вонзить лезвие…

Тяжело дышащий Цзэнь замер, когда кинжал полоснул его по горлу, буквально в миллиметре от сонной артерии. Он прижал ладони к стене по обе стороны от Лань, но при взгляде на нее поднял их в знак капитуляции. Они стояли так близко, что его длинное одеяние коснулось ее коленей.

Лань бросила взгляд за спину Цзэня и поняла, что он задумал. Он пытался сымитировать то, ради чего и приходили в публичный дом… Только Цзэнь мог сделать нежным подобное действо. Лань ненавидела то, что он все еще был обходителен и терпелив. Все это нравилось ей в нем, даже после того, что он сделал.

Она слегка отодвинула лезвие, и Цзэнь поморщился. По его шее потекла кровь.

Каким-то немыслимым образом время сделало его еще красивее: неестественная бледная кожа напоминала холодный фарфор, а темный изгиб ресниц и прямые брови походили на мазки туши. И все же в знакомом ей лице появились изъяны: чрезмерно острые скулы, темные круги под глазами. Что-то мешало ему спать, делая его мягкую внешность более грубой.

«Вот и хорошо», – злорадно подумала Лань, а сама тихо прорычала:

– Что ты здесь делаешь?

Он приоткрыл рот и произнес:

– Я… – и они оба почувствовали тяжелую металлическую ци, приближающуюся к ним. Цзэнь замолчал. Его глаза потемнели, и на мгновение Лань ощутила, как от него исходит совсем другой вид ци. Демонический.

Она понимала, какой выбор встал перед ними. Сила Бога-Демона могла с легкостью уничтожить всех находящихся поблизости элантийцев. Скорее всего, вместе с ними она погубила бы и всех остальных, а значит хинов и торговцев из других королевств. Невинных.

Цзэнь сглотнул, так как, видимо, пришел к тому же заключению. Он колебался, пытаясь понять выражение ее лица. Медленно он опустил руки так, как если бы собирался ее обнять, но так и не дотронулся – одна его рука зависла вокруг ее шеи, а другая – вокруг талии. Лань ощущала прикосновение его пальцев к одежде и то, как сбилось его дыхание, смешавшись воедино с ее собственным.

– Ты не ответил на мой вопрос, – прошептала она. Ей хотелось знать, чувствует ли он, как бьется ее сердце. Давление подаренного им кулона, который она все еще носила на груди. Ей давно следовало сжечь эту вещицу. – Что ты здесь делаешь, Ксан Тэмурэцзэнь?

Он едва заметно вздрогнул, услышав, как язвительно она произнесла его полное имя. Никогда еще Лань не назвала его так.

– Я пришел в Наккар, чтобы найти ответ на интересующий меня вопрос, – отозвался он. – А потом почувствовал тебя… то есть ци твоей музыки.

Лань с болью осознала, что он говорил о песне, которую она играла для хозяина трактира «Ароматное песчаное облако». Цзэнь так хорошо знал ее ци, что смог учуять ее даже в многолюдном городе.

– Так что я пришел к тебе, – закончил он.

Лань внимательно всмотрелась в его лицо. Он не лгал, и осознание этого наполнило ее гневом.

– Почему?

У него дернулся кадык.

– Мне нужно найти Алого Феникса, – на выдохе признался Цзэнь. – Звездная карта, которую мы скопировали несколько недель назад… Мне нужно, чтобы ты подтвердила, что он находится на том же месте.

Позади, за почти прозрачным шелком, который позволял им уединиться в углу, пьяная девушка выкрикнула невнятное оскорбление в адрес крадущегося патрульного; торговец, к которому она прижималась, проворчал то же самое. Когда элантиец обернулся, Лань встретилась с ним взглядом.

Обжигающий ужас растекся по венам и пригвоздил ее к месту. Ей вспомнилась сцена в ломбарде – зеленые глаза солдата, который так невозмутимо, так жестоко рассуждал о том, как позабавится с ней. И стоило только патрульному приблизиться, выбор был сделан.

Обхватив затылок Цзэня, она зарылась пальцами в его волосы. Другой рукой Лань дотронулась до его щеки и притянула ближе, чтобы поцеловать в лучшей имитации страстных пьяных объятий. Цзэнь издал удивленный гортанный звук, но не стал сопротивляться.

Из-под полуопущенных век Лань видела, как патрульный скривил от отвращения губы. Она догадывалась, какими ему казались здешние хины: жалкие, загнанные в ловушку животные, подпитываемые страхом, отчаянием и желанием выжить.

Она почувствовала, как Цзэнь вздохнул и заключил ее в объятия, касаясь пальцами одной руки затылка, а другой обняв за талию. Его веки задрожали, и, прикрыв глаза, он поцеловал ее медленно и нежно, с тоской и трепетным неверием в происходящее. В этом порыве было что-то настолько уязвимое, открытое, что на долю секунды Лань поверила ему. Губы Цзэня были такими знакомыми, такими нежными, что она, сама того не желая, вернулась в недалекое прошлое, когда еще доверяла ему. Любила его.

Лань закрыла глаза, скорлупа гнева, которую она возвела вокруг своего сердца, треснула, открываясь тому, что она когда-то знала: деревне под дождем, каплям, стекающим с терракотовых крыш, ставням, открывающим вид на туманные горы. Там был парень, который обхватывал ее подбородок ладонями так, будто держал в своих руках весь мир. У этого парня был вкус снега и беззвездных ночей, а еще… надежды. Он обнимал ее, когда она чувствовала себя одинокой, и обещал следовать за ней в этой жизни и в следующей.

Она глубже зарылась пальцами в волосы Цзэня. В глубине нарастала боль. Он не сдержал данного ей обещания, не оправдал доверия. Вместе с образом дождливой деревни неизбежно вспоминалось и то, что случилось после. То, ради чего он все это сделал. О том, как он украл звездные карты, чтобы найти и привязать к себе Черную Черепаху.

Возможно, в конце концов Цзэнь оказался самым умелым лжецом из всех, кого она встречала. Может, он никогда ее не любил, а только использовал. Но даже теперь она поддалась его чарам.

Лань тут же открыла глаза. Элантийцы ушли.

Она схватила Цзэня за плечи и развернула, прижав к стене. Одним резким движением она прижала кинжал к его груди.

Цзэнь зашипел. Порез был неглубоким, кончик лезвия коснулся кости грудной клетки. Но одного взмаха руки, одного нажатия было бы достаточно, чтобы воткнуть его между ребрами в мягкую плоть, прямо в сердце Цзэня. И учитывая все, что он сделал, он этого заслуживал.

Взгляд Цзэня скользнул вниз, на рукоять кинжала, а затем на Лань. Из пореза начала капать кровь, стекающая по лезвию оружия, которое она сжимала в руке. Он мог бы с легкостью побороть ее, но оставался неподвижным. Со стороны могло показаться, что они были прильнувшими друг к другу любовниками, что прижались к стене.

Лань встретила его взгляд.

– Итак, – медленно произнесла она, – ты хочешь, чтобы я показала тебе звездные карты, ведущие к Богам-Демонам? Как в прошлый раз? Чтобы ты, дай-ка угадаю, снова предал меня и привязал к себе еще одного?

– Я не собираюсь связывать себя с Алым Фениксом, – опустил взгляд Цзэнь.

– Тогда зачем он тебе? – нахмурилась Лань.

– Чтобы одолеть элантийцев.

– Для этого у тебя есть Черная Черепаха. Используй ее силу, чтобы обрушить на них десять кругов ада. Разве не это ты задумывал с самого начала?

– Этого недостаточно, – ответил Цзэнь. Значение, скрываемое за его словами, неважно, намеренно или нет, стало явным: внутри нее тоже дремал Бог-Демон. Объединившись, они могли бы победить элантийцев.

Но в прошлый раз, когда они использовали силы древних существ, они едва не разрушили все, что им было дорого. В попытке защитить Край Небес и Школу Белых Сосен Лань едва не потеряла контроль над Серебряным Драконом и не уничтожила все вокруг. Боги-Демоны были не просто источниками силы, которых можно было использовать и останавливать, когда вздумается. Они были разумными существами, преследующими свои собственные цели. Так что как только их сила становилась неограниченной, они подавляли волю тех, к кому были привязаны.

История была тому доказательством.

Прадед Цзэня был ярким примером.

Вот почему ей нужно было найти Убийцу Богов – оружие, созданное, чтобы уничтожить четырех Богов-Демонов. Это был единственный способ защитить ее народ.

Мысль о цели ее путешествия в Шаклахиру отрезвила Лань. Способа отделить Бога-Демона от души привязавшего его к себе не существовало. Поэтому, если она хотела уничтожить всех четырех, ей предстояло убить Цзэня и саму себя.

Эта мысль немного смягчила Лань. Она вытащила кончик кинжала из груди Цзэня и снова прижала его к шее парня, который лишь смотрел на нее. Прядь волос упала ему на лицо, огонь в глазах погас.

– Тогда зачем? – спросила она. – Зачем тебе Алый Феникс?

Отвечая, он не отводил глаз. Лань раздражало то, как легко он расслаблялся рядом с ней.

– Существует армия, которой управлял мой прадед. Она сохранилась благодаря магии, которую Феникс украл. Я хочу вернуть ее, чтобы пробудить армию и объявить элантийцам войну. После этого я верну земли Девяноста девяти кланам, как это и было раньше. Как это и должно быть. – Он коснулся пальцами руки, в которой она сжимала кинжал. – Мы хотим одного и того же. Разве я не прав?

Лань следила за тем, как кровь стекала по его коже, окрашивая лезвие кинжала. Цзэня, похоже, это не беспокоило. Его пристальный взгляд приковал ее к месту, обжигал своей силой. У нее возникло чувство, что прояви она желание, он позволил бы ей перерезать себе горло.

– Неважно, чего мы хотим, – ответила Лань. – Важно то, как мы этого добиваемся. Я не хочу одолеть элантийцев, чтобы потом обнаружить, что к победе меня привела кровавая тропа. Я не стану использовать силу Бога-Демона, чтобы выиграть эту войну, если в процессе пострадают невинные.

Она сама была одной из таких, девчонкой из деревеньки, пешкой в чьей-то партии. Она не собиралась рисковать жизнями людей ради быстрого результата.

– Ни одна война не обходится без жертв, – заметил Цзэнь. – И лучшей жизни не получить мирным путем.

– Ты так называешь игры, в которые императоры играли все прошлые эры? То, как Мансорианский клан одолел другой клан, поменьше, чтобы получить больше власти? Разве все это было сделано ради лучшей жизни?

– Это была необходимость. Без власти у моего клана не было бы шанса восстать против императорской армии. – Цзэнь склонил голову набок, от чего лезвие кинжала вонзилось глубже. Кровь потекла по его ключице. – Возможно, так устроен этот мир: тем, у кого есть власть, суждено поглотить тех, у кого ее нет.

Ответ вспыхнул ярко, как фонарь в темноте, указывая ей путь.

– Долг тех, у кого есть власть, – защищать тех, у кого ее нет, – произнесла она. Слова принадлежали ее матери, и Лань помнила, как когда-то давно она уже говорила их Цзэню. Ей казалось, что он разделял это мнение… и возможно, именно это подтолкнуло ее продолжить. В последний раз попробовать понять его. Понять, можно ли его спасти. – Цзэнь, как ты считаешь, Богов-Демонов следует уничтожить?

Он колебался, и это стало ответом, в котором она нуждалась.

Лань отступила. Холодный воздух ворвался в пространство между ними, когда она опустила Тот, Что Рассекает Звезды.

– Чтобы узнать местоположение Алого Феникса, тебе придется меня убить, – заявила она, решительным движением убирая клинок в ножны. – В следующий раз, Ксан Тэмурэцзэнь, я не промахнусь. Как ты меня и учил.

Она оставила Цзэня, чувствуя только отсутствие его ци. Когда Лань вышла на улицу, обжигающий ночной воздух показался резким и освежающим по сравнению с удушливыми благовониями «Дома пьяных орхидей». Это, напомнила себе Лань, и было реальностью. Лучше столкнуться с холодной, суровой правдой, чем обманывать себя, веря туманным мечтам и иллюзиям.

Она моргнула. Ночь наполнил странный звук. Медленный и ритмичный, он прокатился под заунывный вой пустынного ветра, пронизывая улицы Наккара: пагоды с изогнутыми крышами и дома из утрамбованной земли, глухие переулки и грунтовые дороги. Этот звук заглушил слабый смех, доносившийся из борделя. Он погасил далекие мотивы цитр и лютен в пивнушках, пока, казалось, сам воздух не задрожал от него.

Громкий перезвон колокольчиков, нарастающий с каждым ударом.

Лань положила руки на висевшие на поясе окарину и кинжал. Ей вспомнились слова парня в трактире: «Бой часов, звон колокольчиков, детское пение…»

Порыв инь пронесся по городу. В одно мгновение луна, пробивающаяся сквозь облака, стала ярче.

По рукам Лань побежали мурашки.

На вершине Светлой горы Ошангма, в густых клубящихся облаках, появились очертания древнего храма.

7

И бессмертные танцевали в цветущем саду на облаках, под нефритовым дворцом среди звезд.

Их тени падали на землю только тогда, когда луна светила ярче всего.

«Бессмертные», сборник народных сказок хинской деревни

С помощью окарины Лань создала маленькую печать, которая сгустила вокруг нее энергию теней, позволив слиться с темнотой безмолвных улиц. Она скользила по переулкам, мимо пивнушек, таверн и сонных зданий, пока дорога не оборвалась, а дома не исчезли, оставив ее у подножия Светлой горы Ошангма.

Горы по эту сторону Последнего царства отличались от пышных, покрытых туманом собратьев центральных регионов. Здесь скалы выглядели острыми и неумолимыми. Светлая гора Ошангма поднималась под невероятно крутым углом; все тропинки, которые могли бы по ней виться, затеняли высокие можжевельники, чередующиеся с камнями до тех пор, пока не исчезали в облаках.

Сердце колотилось о грудную клетку. Каким-то чудом сказка трактирщика оказалась правдой – прямо здесь у нее появился шанс получить ответы, которые она так искала. Шанс найти путь в Шаклахиру.

Лань вытянула шею. Гора была пугающе крутой, так что она не видела другого способа взобраться на нее, кроме как использовать Искусства Света.

Однако звенящий звук изменился, и Лань поняла, что ци предстала перед ней в виде музыки, льющейся с вершины горы и вьющейся среди елей и сосен. Мелодия была мягкой, приглушенной, и сливалась с шумом ветра. Лань знала, – за мотивом скрывается печать, вопрос, ожидающий ответа. Круг, ожидающий того, чтобы его завершили.

Кто ты?

Лань поднесла окарину к губам, прикрыла глаза и заиграла в ответ, вставляя свои ноты в промежутки между призрачными, встречая каждую из них так, как будто очерчивала круг, делая луну полной.

Я Сун Лянь, единственная выжившая из клана Сун, наследница ордена Десяти Тысяч Цветов. Я разорву порочный круг власти, войн и кровопролития, который установили на этой земле четыре Бога-Демона.

Ее песня изменилась, превращаясь в ключ от замка. Поверхность горы покрылась рябью. Камень стал полупрозрачным, словно эссенция, которая только уловила мерцание лунного света.

Забытая Пограничная печать.

Лань шагнула вперед. Каждая печать такого вида отличалась от другой, в зависимости от намерения наложившего его практика, а также типа ци, которую он использовал. Пограничная печать, которая защищала Школу Белых Сосен, оценивала ци души человека, желающего пройти через нее, дабы удостовериться, что тот пришел с благими намерениями. Эта же печать казалась немного другой. Стоило Лань пройти сквозь нее, как ее обдало холодными порывами ци, будто шепотом нескольких человек, стоявших неподалеку.

Девушка увидела что-то вроде пещеры. Несколько каменных ступенек вели наверх, исчезая где-то на склоне горы. Здесь было не так темно: лунный свет лился внутрь, придавая фрескам на стенах серебристый оттенок.

На картинах изображались скользящие по облакам люди в подпоясанных шелковых одеждах. Среди них виднелись мифические существа: Боги-Демоны, девятихвостая лиса, волк с черепом вместо головы и четырехглазая птица. Хинам удалось сохранить легенды о бессмертных, и все же, изучая фигуры, скользящие среди кружащихся звезд и облаков, Лань в равной степени испытывала и удивление, и печаль. Сколько же красоты было уничтожено на этих землях.

Переходя от одной фрески к другой, Лань восхищалась, насколько детально они были прописаны. Однажды в школьной библиотеке она прочитала, что ЮйЭ создали зачарованные фрески, способные двигаться, перетекать из одной формы в другую – как ожившие картины. Найденные же ею оставались неподвижными, высеченными на камне. Потерянными во времени.

Достигнув конца пещеры, она начала подниматься по ступеням, ведущим в неизвестность. Смех вырвался у нее из груди. Легких путей не существует.

Она собрала ци, направляя ее к своим ступням. Затем взлетела, продвигаясь вверх прыжок за прыжком. Таким образом подъем проходил довольно быстро, ветер свистел в ушах. Вскоре земля пошла под уклон, можжевельники и лиственницы поредели, а каменистая земля сменилась снежным покровом. Между деревьями клубился туман, приглушающий все вокруг. Здесь, наверху, воздух был холодным; дыхание вырывалось клубами пара.

Лань замедлилась на запорошенных снегом ступеньках. Туман стал настолько густым, что она почувствовала, как влага пропитывает одежду – должно быть, она забралась так высоко, что теперь стояла среди облаков. Вокруг царила оглушающая тишина, и Лань показалось, что попала в другой мир. Ци тоже воспринималась иначе… но она не могла понять, что не так.

И тут посреди тумана кто-то запел. Никогда еще Лань не слышала подобных песен, монотонных и ритмичных. Она пошла на звук.

Перед ней опять появились ступени, которых, девушка готова была поклясться, не было раньше. Темно-синяя надпись «ЮйЭ» поблескивала на них как лазурит.

В момент, когда Лань преодолела последнюю ступень, все изменилось. Туман вокруг рассеялся, как будто кто-то раздвинул шелковые занавески и открыл ставни, ведущие в другой мир. Луна сияла ярко, как серебряная монета, яркий свет, словно расплавленный мед, лился на великолепный дворец, сооруженный из нефрита и белого камня. Цветы персика, орхидеи и магнолии покачивались на легком ветру, наполняя ароматами воздух. Дворец, казалось, был пуст.

За то короткое время, что Лань провела в Школе Белых Сосен, она успела узнать, что порой Пограничные печати не просто вели в другое место, а действительно меняли реальность. Она еще никогда не сталкивалась с подобным волшебством. Когда Лань направилась к дверям, в тишине раздался звон колокольчика. Поднялся ветер, который разогнал облака и обнажил две каменные колонны по обе стороны от входа. Каждая была украшена вырезанными из драгоценностей – лазуритов, нефритов и рубинов – фигурами танцующих людей, что красовались и на фресках в пещере. Над входом висела потускневшая золотая вывеска, на которой теми же камнями было выложено «ЮйЭ». Лань переступила порог, проходя мимо фигур, изображенных в натуральную величину. Был ли тому виной туман или ее воображение, но девушке показалось, будто их сверкающие глаза следили за ней.

Лань оказалась в длинном коридоре, мерцающем, словно во сне. По мере того как она шла вперед, окружающая ее обстановка приобретала все более реальную форму. Алебастровые стены, очерченные колоннами, потолки с изображенными на них фигурами в облаках, вышитый золотыми нитями ковер, что разворачивался при каждом ее шаге.

Внутри все еще клубящегося вокруг нее тумана начали двигаться тени. Воздух наполнился шепотом держащихся за руки и приклонивших колени фигур в шелковых одеяниях. Но всякий раз, как Лань пыталась рассмотреть их, они растворялись.

Перед ней появилась женщина, одетая в темно-лазурное ханфу, золотая вышивка на котором сверкала, как осколки солнечного света на свежей речной воде. За ее спиной от шепота ветра колыхались несколько поясов. Волосы незнакомки были собраны в замысловатый пучок, а золотые заколки сверкали сапфирами, нефритами и рубинами. Но больше всего поражали ее глаза: белые, как звездный свет.

Бессмертная, подумала Лань. Или призрак, если верить рассказам трактирщика. Кем бы она ни была – иллюзией, плодом воображения или отголоском истории – стало очевидно, что бессмертные клана ЮйЭ не исчезли бесследно.

Лань склонила голову и в знак приветствия приложила сжатый кулак к раскрытой ладони.

– Достопочтенный мастер, – вежливо обратилась она.

– Нашему роду не оказывают почтения, да и мастерами мы не являемся, – послышался ответ, нежно отразившийся эхом в коридоре. Женщина не шевелила губами, а только безмятежно смотрела на Лань, словно ничто в этом мире не могло ее потревожить. – Расправь плечи, дитя.

Лань повиновалась. Она огляделась по сторонам: неземной шепот, вздымающиеся облака, колышущиеся на странном ветру знамена.

– Где я?

– В каком-то смысле ты перешла границу, – последовал ответ после недолгого молчания. – Пограничную печать, сотканную из ци душ, в которой хранится все, из чего когда-то состояло наше королевство.

– Ци душ?

Лань знала, что у душ есть ци, потому что Тай мог разглядеть оставленные ими отпечатки. Она сама встречала скитающихся по этому миру призраков, а однажды даже заглянула в прошлое. Тем не менее она никогда не слышала о печати, сотканной из ци душ.

– Ци душ или призраков – всех тех, кто должен был переплыть через реку Забвения. Это древняя, забытая со времен нашего исчезновения практика. И все же для тех, кто когда-то ходил по этому миру, есть способ в него вернуться, чтобы разгадать оставшиеся секреты. Души бессмертных остаются даже после смерти физического тела, дабы охранять истины твоего мира и того, что последует за ним. Когда инь луны сильнее всего, королевство прошлого, что сохранилось благодаря печати, появляется в твоем мире.

Истины твоего мира, подумала Лань, а после спросила:

– Так это Храм Истин?

– Когда-то был. – Бессмертная молча наблюдала за Лань, пока та не склонила голову.

– Тогда прошу вас, помогите мне найти путь в Шаклахиру.

Бессмертная не ответила. Будто бы ждала, что девушка скажет что-то еще.

Лань сглотнула.

– Я ищу Убийцу Богов, чтобы покончить с Богами-Демонами.

– Покончить с ними? – Бессмертная прикрыла глаза и произнесла свои слова, медленно прищелкнув языком, словно пробуя на вкус воспоминания о пепле и войне. – Но зачем?

Лань подумала обо всем, что слышала о Богах-Демонах. Об ордене Десяти Тысяч Цветов, о своих родителях, которые рисковали всем ради этого дела, а перед смертью передали этот долг ей. Гнев вспыхнул в Лань.

– Боги-Демоны – причина всех войн, смертей и разрушений в моем царстве, – ответила она. – С тех пор как первые практики привязали их к себе, за право обладать их силой разгорелось бесчисленное количество сражений. Так много крови было пролито по их прихоти. Так много невинных жизней загублено. – Центральная элантийская крепость, пустой, сломленный взгляд Цзэня. – Они опасны. Пусть привязываем их мы, практики, но… на самом деле именно Боги-Демоны находятся у власти.

Бессмертная наблюдала за ней без каких-либо эмоций на лице.

– Они стали причиной войн и кровопролитий в этом мире?

– Они поработили императорскую семью. Довели Ночного Убийцу… Ксана Толюйжигина до сумасшествия и заставили его вырезать целые города. Конечно, в них вся проблема.

Бессмертная долго молчала, а когда заговорила снова, в голосе ее звучало смирение.

– Двигайся на северо-запад, к Источнику Полумесяца. Когда зажгутся звезды, ты увидишь тропинку, высеченную в его водах.

Тропинка к Шаклахире.

Где-то зазвонил колокол.

Храм наполнил глухой звук, напоминающий журчание воды. Ковер и мраморные полы под ногами Лань охватило мерцающее серебристое свечение. Куполообразные потолки исчезли, а украшенные драгоценными камнями летающие фигуры, которые несколько мгновений назад виднелись повсюду, растворились в тумане. Ветер всколыхнул одеяния Бессмертной так, что пояса перекинулись через ее руки. Ее взгляд было невозможно понять, когда она произнесла:

– Убийца Богов тебе не поможет, пока ты не познаешь истину… целиком.

– Истину? – повторила Лань. – Что вы имеете в виду?

– Чтобы овладеть любым инструментом ци, следует сначала понять стоящее за ним намерение. Как печать не может быть сотворена без сильной воли и полного понимания того, зачем она используется, так и Убийца Богов не может быть применен без осознания его истинного предназначения.

Лань слышала истории о монахах и практиках, которые всю жизнь взращивали свои силы, лишь бы открыть один-единственный магический артефакт или создать какую-то определенную печать. Они посвящали свое время чтению философских трактатов и размышлению о том, как устроен мир.

Инструмент ци, подумала Лань. Она-то полагала, что Убийца Богов окажется мечом, кинжалом или другой формой оружия, но слова Бессмертной ставили все под сомнение.

– А что именно называют Убийцей Богов и где я могу познать его истину? – спросила девушка, но ее вопрос потонул в порыве ци, который пронесся по храму. Очертания Бессмертной замерцали, и она начала рассеиваться, как облако на солнечном свету.

– Истина. Как две стороны одной монеты. Инь и ян этого мира. Двойственность реальности. Истина, дитя, в истории о богах и демонах, о демонах и богах.

– Подождите, – воскликнула Лань, но дворец уже опустел. Остались только развевающиеся шелковые знамена и проникающий повсюду туман. Храм был сметен: алебастровые стены и колонны, увитые лазуритом, стекали подобно водопадам, собирающимся в ревущую реку света.

Реку ци.

Лань было повернулась, чтобы броситься бежать, но фасад дворца тоже исчез. Наступила ночь, луна сияла пугающе ярко. Река света оказалась настолько сильной, что подхватила ее, утягивая назад. Когда остальная часть храма обрушилась, колокольный звон достиг апофеоза, а потоки ци стали ослепительно белыми.

И все испарилось.

Лань лежала на вершине Светлой горы Ошангма. Луна скрылась за облаками, из-за чего вокруг стало темно. Ветер со свистом проносился над бесплодным, покрытым снегом ландшафтом. И ночь наполнилась зловонием металлической ци.

Лань попыталась пошевелиться, но что-то холодное сжало горло, запястья и щиколотки.

Металл.

Она оказалась пригвожденной к горе неестественными металлическими лентами, которые, выступая из скалы, впивались в кожу.

Над ней нависло бледное лицо. Эту белозубую улыбку она узнала мгновенно.

Эрасциус.

Лань попыталась закричать, но рот зажал металлический кляп.

– Ну здравствуй, певичка, – протянул королевский маг на элантийском. Опустившись на колени, он склонился над ней с той ужасной ухмылкой, что преследовала ее в кошмарах. – Жаль, что не могу послушать твою прекрасную музыку. – Он протянул руку и провел холодным пальцем по ее горлу.

Ужас вспыхнул в груди, такой всепоглощающий, что у Лань потемнело в глазах. Мгновение она видела только руку Зимнего мага, в которой было зажато красное, бьющееся сердце ее матери.

– Я могу отпустить тебя, – заверил Эрасциус. – Только кое о чем спрошу. – Его взгляд стал безразличным, а голос – резким и практичным. – Мне нужны звездные карты, ведущие к двум непривязанным Богам-Демонам. Давай начнем с Лазурного Тигра.

Глубоко внутри зашевелилась сила, притаившаяся в ее сердце. Ледяной глаз с белым, как иней, зрачком, открылся, когда Серебряный Дракон почувствовал ее страх перед надвигающейся опасностью. Снежная чешуя замерцала в ее сознании, и Бог-Демон начал пробуждаться.

«Нет, – подумала Лань. – Я тебе запрещаю». Согласно заключенной между ними сделке, Бог-Демон был обязан защищать только ее жизнь. Она не могла позволить его силе вырваться на волю, когда у подножия горы расположился целый город.

Лань постаралась выровнять дыхание. Паника отступила, а разум снова пришел в действие.

Когда Эрасциус взял ее и Цзэня в плен, а потом привез их в Центральную элантийскую крепость, он заставил Лань показать звездные карты, чтобы позже выследить четырех Богов-Демонов и привязать их к себе. Когда же элантийцы подступили к Краю Небес, мастера приняли решение освободить Лазурного Тигра, которого до этого держали в ловушке в самой сердцевине горы.

Сдвинулся ли Алый Феникс с места с тех пор, как она в последний раз видела звездные карты, или же Эрасциус просто так и не смог его найти? Что бы ни произошло, он рисковал собственной жизнью, чтобы найти Лань и выяснить, где именно находятся Лазурный Тигр и Алый Феникс.

Но… где же его армия? Лань потянулась к потокам ци вокруг, чтобы отыскать следы металла.

– Мои солдаты сняли броню, если, конечно, ты это ищешь, – заметил Зимний маг, который наблюдал за ней с едва ли не клиническим интересом. – Насколько я понял, хинские практики способны почувствовать два типа энергии, из которой состоят элементы этого мира. Ци, верно? – Его пальцы замерли на металлическом ремешке, который закрывал ее рот. От легкого прикосновения тот начал перемещаться по коже Лань, пока не скользнул вверх по запястью Эрасциуса, чтобы исчезнуть в одном из металлических браслетов, что он носил.

– Почему ты здесь? – спросила Лань. Ее элантийский стал неуверенным. Из-за долгого отсутствия практики язык неловко перекатывал слоги. – Я могла бы убить тебя. У меня же есть сила Серебряного Дракона.

– Ну так используй ее.

Лань замерла.

– Нет? – улыбнулся Эрасциус. – Так я и думал. Ты прямо как тот мальчишка. Вы, хины, обладаете таким источником силы, но предпочитаете от него отвернуться. – Он поднял запястье, на котором в тусклом лунном свете поблескивали браслеты. Королевский маг указал на красный, почти коричневый. Лань заметила на нем гравировку: элантийские буквы шли слева направо, четко по горизонтали – то, к чему она так и не привыкла, даже после двенадцати циклов завоевания.

– Если отбросить в сторону все отступления и умозаключения, я пришел подготовленным. Браслет сделан из металла, который мы зовем медью. Он отличается высокой проводимостью энергии, что циркулирует по человеческому телу, пока мы живы. Своего рода ци. – Эрасциус замолчал и взглянул на Лань, чтобы убедиться, что она понимает. – Гравировка же – заклинание, которое я наложил. Оно связывает браслет с медными пластинами, что носят мои солдаты. Умри я, заклинание потеряет силу, а моя армия узнает, что меня больше нет. И тогда эти солдаты, а также другие маги, которые за прошедший день расселились по всему Наккару, уничтожат каждого в городе. И не остановятся. Они сожгут эту землю до самых корней, пока не останется только пустое место.

От его слов Лань пробил озноб.

– Ты монстр, – прошептала она.

– Полагаю, все те, у кого силы нет, думают так о тех, у кого она есть, – задумчиво произнес Эрасциус. – Мирные жители, погубленные тем, кого ваш народ называет Ночным убийцей. Ваши кланы, которые вырезал ваш собственный император. Ваша императорская армия, когда мы одолели ее. Так устроен этот мир, Сун Лянь.

Она презирала то, как он произносил ее имя – почти правильно, от чего ей хотелось вырвать ему язык. Она презирала то, как Королевский маг рассуждал, – будто у всего, что он и его люди сделали с ней и ее близкими, имелась какая-то причина. Больше всего она презирала то, что в его словах имелась доля правды.

Глаза Эрасциуса блеснули, когда он наклонился к ней.

– Ну так что, моя певичка? Сыграешь для меня?

8

Тот, кто принимает решения, руководствуясь эмоциями, проигрывает войну.

Генерал Гаджи Улу Керцын из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Запах лилий еще долго оставался с ним после ее ухода. Он легко мог наложить печать на грудь, чтобы заживить порез. Нацелившись на грудную клетку, Лань ослабила его связь с Черной Черепахой кинжалом, который, как было уже известно, разрезал демоническую ци. Лезвие соприкоснулось с его энергией, но не вошло достаточно глубоко, чтобы окончательно разрушить ее. Цзэнь помнил, как учил Лань пользоваться этим самым кинжалом, как касался ее пальцев и как поднес кончик к своей груди и приказал не промахиваться.

Только ей одной не нужно было оружие, чтобы пронзить его сердце.

Он скорчился у стены дома, жадно глотая холодный ночной воздух, обхватил голову руками.

Она ненавидела его. Конечно, ненавидела. Он видел это в ее глазах – боль, ярость и нежелание прощать. Цзэнь не хотел видеть, как она плачет, а уж тем более становиться причиной ее слез. И он никогда не хотел ранить ее.

Цзэнь выдохнул через крепко сжатые зубы. Он думал, что ради высшего блага оставил все позади, обрубил нити к прошлому и сопровождающим его эмоциям… но, боги, что тогда это было? Увидеть Лань было равносильно ране, которая раз за разом начинала кровоточить. Ее поцелуй напоминал глоток свежего воздуха для тонувшего. А теперь воды сомкнулись над его головой, и он не мог выплыть.

Ему не следовало приходить. Чего он ждал, когда разыскивал ее, чтобы спросить об Алом Фениксе? Он предал ее, пусть и случайно, но это он привел врага к дому, который она так любила.

Убил отца, которого она едва успела найти.

Внимание Цзэня привлек сдвиг ци, но речь шла не о тошнотворном давлении металла, который появлялся вместе с элантийцами. Нет, то был призыв. Кто-то звал его с вершины Светлой горы Ошангма.

Цзэнь поднялся на ноги, Он слышал зов, такой же призрачный, как свист ветра – голос, произносящий его имя.

Тэмурэцзэнь… Тэмурэцзэнь…

Кожа покрылась мурашками.

«Отец, – подумал Цзэнь. – Мама».

То были голоса его родителей. Они скатывались вниз со слабым лунным светом, пробивавшимся сквозь облака.

Притягиваемый какой-то неведомой нитью, он пошел на звук. За какие-то полперезвона улицы опустели. Элантийских патрульных нигде не было видно, как если бы по чьей-то неведомой команде они растворились в ночи. В течение пути, по которому он следовал, была вплетена еще одна нить ци, подобно утку[5] в гобелене. Эта энергия была ему слишком знакома, она въелась в его память смехом, как перезвон серебряного колокольчика, блеском черного шелка волос и изгибом ярких глаз.

Цзэнь понял, что что-то не так, только когда миновал заросли елей и наткнулся на мерцающие остатки Пограничной печати. Куски ци были разбросаны по камням как паутина. Пограничную печать не открыла ключом аккуратная рука практика, ее скорее взломали, причем неуклюже, яростно разорвав на части там, где она не поддалась.

Вдобавок к этому Цзэнь обнаружил еще один поток ци, разрушающий гармонию ночи.

Металл.

Стоило ему определить ее, как энергия взорвалась, низвергаясь с вершины горы подобно лавине. Цзэню показалось, что в жуткой тишине, что царила теперь в Наккаре, он услышал чей-то крик.

Лань.

Он сорвался с места: пока он несся по горным ступеням, ветер свистел в ушах, а звезды над головой расплывались. Он чувствовал, как ци достигла своего пика в знакомой песне, которая навевала воспоминания. О деревне под дождем. О девушке, играющей на окарине, и о звездах, отражающихся в ее глазах.

Цзэнь взобрался на вершину. От увиденного он едва не рухнул на колени.

Лань была на самом краю. Металлические кандалы змеились по ее прикованным к скале лодыжкам и запястьям. Она играла на окарине, и свечение звездных карт смягчало ужас и слезы на ее лице.

На мгновение, всего лишь на мгновение, Цзэнь посмотрел на парившие над ними карты, ведущие к четырем Богам-Демонам. На сияющий алым квадрант, что мерцал, как языки пламени, отпечатавшись в небе. На взмах огромных крыльев и хвост, что принадлежали Алому Фениксу.

Цзэнь также заметил, что звезды над головой сливались с теми, что изображались на карте.

В тот момент, когда карты погасли, позади Лань шевельнулась тень. Цзэнь отвел взгляд от неба, но карта, ведущая к Алому Фениксу, сохранилась в его сознании.

Эрасциус, чьи зубы сверкнули так же, как отблеск лунного света на его клинке, посмотрел на Цзэня.

– Ах, – мягко начал он. – Вот мы и встретились вновь. Что же случится на этот раз? Используешь ли ты силу своего Бога-Демона в полной мере, лишь бы убить меня, Ксан Тэмурэцзэнь?

Цзэнь провел циклы за изучением элантийского, чтобы использовать его, отправляясь на задания, которые давал ему Дэцзы. Этот язык всегда будоражил его кровь, вызывал воспоминания о подземелье, об острых скальпелях и бледных руках в темноте.

Он потянулся к своей ци. Он все еще был практиком Школы Белых Сосен, так что мог сражаться и без помощи Черной Черепахи.

– Цзэнь, не смей.

Когда он повернулся к Лань, ничто другое не имело значения. Эрасциус притянул ее к себе; металлические кандалы, словно змеи, сползли с ее конечностей и исчезли в браслетах, что Зимний маг носил на запястьях. Он сжимал Лань как какую-то куклу, приз, а кончик его меча впивался в изгиб ее шеи.

Сердце Цзэня сжалось, ярость полыхнула в венах.

– Лань…

– Он приказал солдатам окружить Наккар. – Она говорила отстраненно, будто то, что они обсуждали, совсем не угрожало ее жизни. Как если бы один из завоевателей не поднес клинок к ее горлу. – Речь не только о Наккаре, но и о других городах. Если ударим в ответ, погибнут невинные.

– Ну так позволь им умереть, – прошептал слабый голос в темном и затуманенном сознании Цзэня. – У войны своя цена. Зачем нужна сила, если не для того, чтобы защитить тех, кого любишь?

От того, как Бог-Демон перевернул произнесенные Лань слова, у Цзэня свело желудок. Нет, он не станет таким, как Ксан Толюйжигин. Не станет бездумно использовать силу, приносить никому не нужные жертвы.

– Вы, хины, – вздохнул Эрасциус. – Всегда такие благородные. Силы не получить без жертв. Победы без смертей не бывает.

С этими словами он ударил Лань в висок рукоятью своего клинка и столкнул ее с обрыва.

Цзэнь не думал. Даже не моргнул.

Ветер ударил в лицо, когда он прыгнул вслед за Лань, размытым пятном теней и очертаний, ветвей деревьев и выступающих скал. Она падала прямо перед ним, а ее бледное одеяние трепетало в лунном свете. Он чувствовал, как внутри нее просыпается демоническая энергия: от ее кожи, как и вокруг нее, исходило серебряное свечение, словно кокон ее окутали очертания огромного змеевидного существа.

Цзэнь знал, что Бог-Демон спасет Лань, но когда дело касалось этой девушки, он просто не мог мыслить логически. Не мог стоять и смотреть, как любимая падает с обрыва.

В любой жизни, следующей или через тысячу других, Цзэнь прыгнул бы следом.

Он направил ци к ногам, падая все быстрее и быстрее… Он чувствовал энергию приближающейся твердой земли и деревьев. Такими темпами Лань могла упасть раньше, чем он успел бы ее догнать.

Сжав зубы, он снова подтолкнул себя вперед и протянул руки. Ветер завывал в ушах. Земля все приближалась. Кончиками пальцев Цзэнь задел сначала ткань рукава Лань… а затем поймал ее за запястье и притянул к себе.

Земля разверзлась перед ними. Цзэнь знал, что не умрет, ведь Бог-Демон внутри него был обязан защищать его жизнь. Но у него не осталось ни пространства, ни времени, прежде чем Черная Черепаха вырвалась на волю.

В ожидании силы Бога-Демона он резко повернулся, чтобы выбросить максимум ци и создать печать.

Но этого не произошло.

С треском Цзэнь врезался в землю и за мгновение до того, как его мир погрузился во тьму, почувствовал острую боль от того, что каждая косточка в теле разлетелась на куски.

9

С момента своего появления Боги-Демоны оставались существами с собственной волей и сознанием.

Ксан Толюйжигин, правитель Вечного Неба и Великой Земли, «Классика Богов и Демонов»

За пульсирующей болью в черепе мир собирался воедино, кусочек за кусочком. Звезды точно кристаллы. Качающиеся сосны. Дышащие горы. А под всем этим – поток ци, глубокий и темный, как порочные воды.

Тепло потекло по левому виску. Лань дотронулась до него, и на руке остался блестящий след. Кровь, подумала она, и с этим словом вернулись воспоминания. Эрасциус, угрозы, карты.

Она бросила взгляд на вершину Светлой горы Ошангма, но не почувствовала металлической ци мага. Он ушел.

Она совершенно не помнила, как добралась до подножия.

Потоки ци в воздухе усилились, омывая ее холодными волнами гнева. Демоническая энергия.

Лань развернулась. В нескольких шагах от нее лежал Цзэнь. В слабом свете луны, скрытой за облаками, она разглядела странные очертания его тела. Кровь, словно чернила, растекалась под ним и впитывалась в землю.

Ей вспомнился край утеса, на котором ее держал Эрасциус, взрыв боли, когда он ударил ее рукоятью меча по голове. Должно быть, он столкнул ее в трусливой попытке сбежать после того, как вынудил показать звездные карты. Он знал, что Цзэню придется выбирать между сражением и спасением ее жизни.

И Цзэнь выбрал ее.

Лань опустилась рядом с ним на колени. Пусть его грудная клетка больше не вздымалась, а тело было сломано сразу в тысяче разных мест, на его лице застыло умиротворенное выражение. Тусклый лунный свет окрашивал его в оттенки черного и белого. Казалось, Цзэнь просто заснул.

Дыхание Лань стало прерывистым. Она не могла думать ни о чем, кроме упавшей на его лицо прядке волос, которая так часто падала раньше, а ей так хотелось ее смахнуть. Как она воздерживалась от этого в прошлом. Теперь же трясущейся рукой Лань заправила ее Цзэню за ухо. Ее пальцы задержались на гладкой, забрызганной кровью щеке, которая становилась все холоднее.

Но сама Лань похолодела, когда Цзэнь вздохнул.

Она вздрогнула, а другой рукой тут же потянулась к кинжалу. Губы Цзэня приоткрылись, и второй вдох вышел яростным, сотрясающим изломанное тело. Изо рта хлынула кровь. Он распахнул глаза, бесконечно черные, с поглощенными тьмой белками. От Цзэня исходила демоническая ци, свидетельствующая о том, что Бог-Демон внутри него пробудился. Темная энергия усилилась, собираясь воедино до тех пор, пока Лань не смогла почти увидеть ее: огромный глаз, багровый от крови, войн и смертей, распахнулся. Над телом Цзэня нависла тень.

– Нет, – сорвалось с губ Лань, когда она поняла, что намеревалась сделать Черная Черепаха. – Остановись!

Цзэнь исцелялся. Порезы разгладились, плоть срасталась над ранами; части тела, которые были согнуты под странным углом, дернувшись, выпрямились, – кости соединялась с костями, а сухожилия с сухожилиями. Все это напоминало насилие… и вызывало тошноту.

Лань обнажила Тот, Что Рассекает Звезды. Ци сдвинулась, когда она почувствовала, как древнее существо обратило на нее внимание. В ответ же Лань потянулась к своему Богу-Демону.

Внутри нее открылся голубой, словно лед, глаз Серебряного Дракона. Он наблюдал за происходящим с чем-то вроде отстраненного любопытства. Лань вздрогнула, когда в ее сознании раздался голос:

– Не стоит вмешиваться в сделку с демоном.

Она крепче сжала рукоять кинжала и надломлено выдавила:

– Он на такое не соглашался.

– До тех пор, пока бьется его сердце, их сделка остается в силе. Если только…

Лань резко вдохнула.

– Если только что?

Но Серебряный Дракон отвел от Лань хитрый взгляд и исчез, оставив ее посреди океана демонической ци.

Их сделка. Всякий раз, когда Цзэнь использовал силу Черной Черепахи, та сильнее контролировала его тело, разум, а затем и душу. Бог-Демон мог бы предотвратить падение с горы. Но вместо этого он довел Цзэня до полусмерти, а после наполнил его своей ци, чтобы исцелить. Для подобного требовалось много сил, а значит и путь к полному контролю над Цзэнем становился короче.

Лань прижала кончик кинжала к сердцу Цзэня. Если она разорвет ци Бога-Демона прямо сейчас, то Цзэнь умрет.

У нее задрожали руки. Она не сдвинула кинжал до тех пор, пока последние порезы на лице Цзэня не зажили. В лунном свете на фоне темной лужи крови его кожа казалась фарфоровой. Грудная клетка возле кинжала то поднималась, то опадала снова.

Когда он открыл глаза, все еще черные, Лань знала, что было уже слишком поздно, но все же вонзила кинжал в мягкую плоть. С кровью, все еще капающей с его губ, он взглянул на нее. В этом лице не осталось ничего от того Цзэня, которого она знала. На нее смотрел Бог-Демон, чью ярость и желание отомстить смягчало извечное лукавство, отражавшееся в изгибах глаз Цзэня. Между ними повисла правда – звезды могли сгорать, а пепел осыпаться дождем с небес, но у Лань было недостаточно сил, чтобы собственными руками убить парня, которого она когда-то любила.

И она ненавидела себя за это.

Демоническая ци завибрировала. Черный стал исчезать из его глаз до тех пор, пока через туман боли на нее не поднял взгляд настоящий Цзэнь. Приоткрыв губы, он потянулся к ней.

Лань замерла. Разум твердил ей отпрянуть, убежать и никогда не оглядываться, но сердце молило совсем о другом. Когда липкими от крови пальцами он дотронулся до ее щеки, она вздрогнула и закрыла глаза. Позволила себе насладиться прикосновением Цзэня, даже если в голове проносились все совершенные им преступления.

Предатель, убийца, демонический практик.

Будто перечисление всех ужасных вещей, которые он сделал, могло заставить Лань возненавидеть Цзэня, как ей и следовало бы.

Его ладонь была нежной и теплой. Эти руки, это прикосновение, до боли знакомое и трепетное, будто бы говорили, что он никогда не причинил бы ей зла. Перед ней был тот самый парень, которого она полюбила, и когда Лань сжала его руку в своей, ее слезы, возможно, стали дождем из воспоминаний, давно ушедших в прошлое.

Все было просто.

Она отдала ему свое сердце.

А он отдал свою душу демону.

Цзэня больше не существовало.

Энергия запульсировала в воздухе. Цзэнь зашипел. Что-то было не так. Тени и тьма снова начали заполнять белки его глаз. Демоническая сила, которая, казалось, исчезла, теперь уверенно возвращалась. Знакомая ци Цзэня испарилась, утонув в энергии Черной Черепахи, что теперь струилась по его венам.

Холодное липкое чувство поселилось в животе Лань. Тот, Что Рассекает Звезды прорезал демоническую ци. Так почему же тогда Черная Черепаха не ушла, как в прошлый раз, когда Лань ранила Цзэня и порезалась сама? Почему ци Бога-Демона преобладала над ци Цзэня?

Он выгнулся дугой и открыл рот в беззвучном вздохе. Белки его глаз окончательно потускнели, несмотря на отчаяние, с которым он взглянул на нее.

– Уходи, – выдавил Цзэнь. – Я… не могу… контролировать…

Лань вытащила кинжал из его бока, но Цзэнь не обратил внимания на открывшееся кровотечение. Лезвие Того, Что Рассекает Звезды было полностью красным.

– Что происходит? – мысленно обратилась она к Серебряному Дракону. – Я ранила его кинжалом. Почему ци Черной Черепахи не утихла?

– Их энергии начинают сливаться, – последовал ответ. – Существо, которое ты называешь Черной Черепахой, приложило много сил, чтобы вернуть мальчишку к жизни. Его контроль над ним растет. Их связь теперь не так легко разорвать.

Цзэнь мог потерять над собой контроль. Тогда сила Черной Черепахи стала бы неограниченной, опасной, уничтожающей все на своем пути… как это едва не произошло на Крае Небес. Его нужно было остановить.

Дрожащими руками Лань занесла кинжал над грудью Цзэня. Она изо всех сил пыталась держать оружие уверенно.

– Нет, – предупредил Дракон. Его ядро зашевелилось. Лань показалось, что она заметила мерцание чешуи, когда Бог-Демон развернулся у нее за спиной. – Нельзя убивать мальчишку. Только если ты не хочешь разозлить Черную Черепаху и начать войну с одним из четырех.

Дыхание Лань участилось. Она медленно опустила кинжал и отгородилась от Серебряного Дракона. В ее голове воцарилась тишина.

Она не могла помочь Цзэню. Даже силы Того, Что Рассекает Звезды стало недостаточно, чтобы справиться с Богом-Демоном, заявившим права на привязавшего его к себе практика. Нет, чтобы расправиться с Черной Черепахой и освободить Цзэня, нужно было найти Убийцу Богов.

Призвав всю ци, которую только могла, Лань развернулась и использовала Искусство Света, чтобы сорваться с места. Мир стал размытым пятном. Но взгляд Цзэня отпечатался в ее памяти.

– Мы хотим одного и того же, – сказал он ей. – Разве я не прав?

«Нет, – подумала Лань, проведя рукой по лицу. Ее зрение прояснилось. – Ты прав, Цзэнь. Мы хотим одного и того же, но выбираем разные средства для достижения желаемого».

Высшее благо не считалось достойным оправданием для того, чтобы сойти с Пути – стать жертвой власти и порочности вместо того, чтобы поддерживать равновесие. Цель не оправдывала средства и тянувшийся за ней кровавый след.

Возможно, выбор вообще не играл роли. После всего этого их все равно ждал конец, запечатленный на звездных картах и в оставленном им наследии. Истории начинались, а вот судьба была предначертана давным-давно.

Богов-Демонов следовало уничтожить.

А вместе с ними и души тех, кто их к себе привязал.

10

Утром первым делом император выпивает бульон, поданный в фарфоровой чашке. Вскоре его ци стабилизируется, а разум проясняется, что позволяет приступить к государственным делам.

Императорский врач Жэнь Фу, «Записи о посещениях врачом императорского двора»

Срединное царство

Его несло по течению темного озера. Поток был ледяным, а непроглядно черные воды утягивали его, как буря утягивала простой листик. Он ничего не видел и не слышал. Казалось, он сам стал частью воды.

Вокруг виднелись какие-то очертания. Перед ним из клубящегося дыма возникали силуэты.

Первой он увидел ее: бледное одеяние, волосы как черный шелк длиной до подбородка, улыбка, что сменилась печалью и выступившими на глаза слезами. Он потянулся, чтобы вытереть их.

Но от прикосновения она распалась на части, растворилась, как отражение в воде.

В темноте появились другие силуэты. Голоса, отдающиеся эхом.

– Тэмурэцзэнь, – звали они. – Тэмурэцзэнь…

Он узнал в них часть своего прошлого: голоса, что покрылись пылью и превратились в шепот в его голове. Люди, что стали призраками. Где-то вдали появился отблеск света, такой слабый, что он мог бы и не заметить. Цзэнь поплыл ему навстречу.

– Отец, – попытался крикнуть он, но то был один из тех снов, где он был без голоса. – Мама…

Его крики поглотили воды, что восстали перед ним.

– Ксан Тэмурэцзэнь, – донесся знакомый рокот, разносимый течением. Он чувствовал, как присутствие Бога-Демона стало сильнее давить на него, и неожиданно воды, в которых он плыл, оказались потоками ци. Черная Черепаха была озером, океаном, а он всего лишь барахтающейся в нем песчинкой.

Нет, такого просто не могло быть. Вместе с пронзительной болью в спине он начал осознавать реальность. Он вспомнил, в промежутках между бодрствованием и беспамятством, как Лань пронзила его Тем, Что Рассекает Звезды. Это должно было успокоить демоническую ци.

Бога-Демона не должно быть здесь. Цзэнь сам должен был владеть своим телом и разумом.

Когда он снова перевел дыхание, то обнаружил себя лежащим на холодной, твердой земле. Вокруг все еще стояла ночь, а холод пробирал до костей.

Что-то было не так.

Он не мог пошевелиться.

Попробовал сесть. Невидимая, исходящая откуда-то изнутри сила удерживала его на месте. Воля Черной Черепахи прокатилась по телу, не позволяя двигаться. Бог-Демон больше не находился в ловушке его разума, он завладел его телом. Демоническая ци оказалась достаточно сильной, чтобы повелевать его плотью и костями, даже после ранения кинжалом.

Цзэнь почувствовал, как древнее существо улыбнулось зловещей, хитрой, расчетливой улыбкой.

– Я так много силы использовал, чтобы вернуть тебя к жизни. Так много, что наши ци смешались. Теперь нашу связь легко и быстро не разорвать.

– Ты не можешь так поступать, – выдавил Цзэнь. – Отпусти меня. ОТПУСТИ МЕНЯ! – он повысил голос, резкий и неконтролируемый из-за приступа паники.

Смешки Черной Черепахи скрежетали в его разуме.

– Отлично, – сказал Бог-Демон и ослабил хватку когтей на его сознании. Отступая, Черная Черепаха бросила последний зловещий комментарий: – Я поклялся защищать твою жизнь за определенную цену. Как бы ты ни сопротивлялся, твой конец неизбежен.

Мир, казалось, стал ярче, когда к Цзэню вернулась возможность дышать. Было далеко за полночь… Призрачные часы. Пока он был без сознания, небо заволокли облака, так что лунный свет едва просачивался сквозь них. Черная Черепаха использовала свои силы, достаточно, чтобы остановить кровотечение из раны в его боку, но недостаточно, чтобы унять боль. Цзэнь задумался, сделал ли Бог-Демон это специально.

Он встал на четвереньки и замер, стараясь сохранить равновесие, пока не отступит головокружение. Его дыхание участилось, горе сменилось злостью на то, как Бог-демон обманул его.

Цзэнь издал вопль и ударил кулаками по камню. Тот треснул под натиском его гнева. Тяжело дыша, он уставился на тонкие трещины, расходившиеся от его рук. Слезы полились по щекам, разбиваясь о пальцы, смешиваясь с кровью и грязью.

Он обладал одной из величайших сил на этой земле, в этом царстве, силой, которой не было равных… И все же силой, которой он не мог владеть в полной мере, но которая грозила овладеть им. Он знал о неизбежном конце, но все же не ожидал, что потеряет контроль над происходящим так скоро.

Ему еще так много предстояло сделать: найти Алого Феникса, снять печать с «Классики Богов и Демонов», призвать армию, которой когда-то руководил его прадед. С ее помощью он собирался свергнуть элантийский режим, вернуть Девяносто девять кланов и восстановить наследие мансорианцев. Цзэнь представлял отвоеванные земли, освобождение своего народа, и целые циклы рядом с девушкой, которую он любил.

Все его планы, все, о чем Цзэнь мечтал, прямо у него на глазах рассыпалось в прах.

Теперь, свернувшись калачиком, он вспомнил человека, который уже видел его в таком отчаянии. В месте, где рождается огонь и падают звезды, Безымянный мастер рассказал ему о возможности императорской семьи сохранять рассудок, будучи привязанным к Богу-Демону. С помощью клана Бессмертных из Наккара они спокойно правили на протяжении нескольких династий.

Цзэнь поднялся на ноги, Лунный свет стал ярче. Он осветил снег на Светлой горе Ошангма. Облака закрывали вершину, которая казалась призрачной в ночи, а между ними Цзэню показалось, что он видит движущиеся тени: деревья и храмы, очертания огромного дворца.

Ему вспомнились слова Безымянного мастера: «И все же легенда гласит, что в ночной час, когда наступает полнолуние, а инь обретает силу, границы между нашим миром и другим королевством – царством духов и призраков – слабеют».

Поднявшийся ветер донес до него голоса.

Тэмурэцзэнь… Тэмурэцзэнь…

Призраки его родителей взывали к нему с вершины горы, где, как поговаривали, когда-то существовало целое королевство Бессмертных, проживающих в нефритовом дворце. Когда странный ветер потянул Цзэня в нужном направлении, у него возникло ощущение, что этой ночью боги сговорились поиграть с судьбой этого мира.

Словно влекомый невидимой силой, он снова направился к вершине. Его шаги были быстрыми благодаря Искусству Света. Пограничная печать, разрушенная яростным появлением Эрасциуса, все еще была открыта. В воздухе витала металлическая ци – горькое зловоние резкой, противоестественной магии элантийцев. Тем не менее Эрасциус ушел.

Когда Цзэнь добрался до места, туман на вершине окрасил все вокруг в серый цвет.

Цзэнь остановился, заметив, что шагает беззвучно. Ци сместилась в нечто, чему он не мог подобрать название: во что-то расплывчатое, неосязаемое и… новое. Бесплотные крики родителей не утихали, увлекая его вперед, в туман.

Не успел он сделать и пары шагов, как перед ним, словно из сна, возник дворец. Ночь сменилась закатом, небо полыхало коралловым, а цветы и ивы окаймили огненные полосы. Цвет впитывался в землю, превращая бледные каменные ступени в сердолик[6], отчего складывалось впечатление, будто Цзэнь шел по кровавой дорожке.

Он уже видел иллюстрации того, на что были похожи дворцы Бессмертных: окутанные пенящимися облаками великолепные строения с пышными садами, украшенные нефритами и другими драгоценными камнями. На рисунках, что сохранились в нескольких книгах, которые он нашел в школьной библиотеке, такие королевства – земли, спрятанные за Пограничными печатями – были полны жизни. Бессмертные из клана ЮйЭ кружились в танце, а вокруг них обвивались длинные пояса их одеяний. Этот народ напоминал оленей цилинь, шныряющих между катайями, цветочных духов, что притаились среди бегоний.

Клан ЮйЭ обладал секретом бессмертия, ключами к королевствам, которые лежали за пределами нашего мира.

Теперь же дворец был пуст и лишен жизни. Цзэнь зашел внутрь в лучах заходящего солнца. Пока облака продолжали плыть, как медленно движущийся океан, Цзэню раз или два показалось, что краем глаза он уловил какое-то движение. Возможно, призраки или духи, все еще населяющие царство прошлого, в котором он оказался.

Цзэнь остановился у больших двойных дверей, которые вели в длинный коридор. Льющийся внутрь солнечный свет окрашивал малиновым вышитый золотыми нитями ковер. На другом его конце стояла фигура – всего лишь силуэт среди клубящегося тумана и мягко струящихся шелков. Призрачный зов его родителей смолк.

Возможно, в Наккаре, городе Бессмертных, все же скрывались кое-какие ответы.

Цзэнь вошел в открытые двери.

11

У Богини Милосердия когда-то имелся флакон с Водой Чистоты. Одна его капля – и взмах ивовой ветки открывал скрытые печати.

«Путь практика», раздел десятый, Артефакты

Дыхание Лань стелилось как дым по звездам. После недельного путешествия на северо-запад, следуя инструкциям Бессмертной, которые Дилая перенесла на свой лопань, температура заметно упала, а ночи стали длиннее. По мере продвижения стрелка компаса слегка колебалась, пока наконец не замерла, твердо указывая в одном направлении, а значит – они приближались к пункту назначения. Лань так и не смогла понять, как указание восемью триграммами на изображенные на деревянной доске фигурки – полумесяц, весенний дождь, нефритовый дракон и красный воробей – дало точное направление к Шаклахире, но не собиралась снова спрашивать об этом Дилаю, чтобы не слушать еще одну лекцию о контенсианских аналектах и геомантии.

Шаклахира, как вычислила по своему магнитному компасу Дилая, располагалась недалеко от Источника Полумесяца, оазиса на северо-западной границе Последнего царства.

– Источник Полумесяца, – сказала бессмертная Лань.

Переход по песчаным дюнам Эмаранской пустыни прошел довольно легко. По ночам пески не пели, а чем дальше они уходили на северо-запад, тем реже им встречались города и караваны, из-за чего и шанс наткнуться на элантийцев становился ничтожно мал.

Тем не менее Лань знала, что они ушли недостаточно далеко.

Эрасциус видел звездные карты, потому что она предпочла рискнуть ими, чем жизнями тысяч невинных людей… ее людей. Между ними установилось странное сопротивление: он не мог причинить ей вред до тех пор, пока к ней был привязан Серебряный Дракон, а она отказывалась использовать силу Бога-Демона, чтобы убить Королевского мага.

Гонка продолжалась. В конце концов, даже выследив Лазурного Тигра и Алого Феникса, она планировала уничтожить их Убийцей Богов.

Оставалось только найти столь необходимое оружие. Они подбирались все ближе к цели.

С каждым шагом Лань казалось, что это не песок, а время утекает у нее из-под ног… и не только для того, чтобы одолеть элантийцев. Поскольку, кроме того, чтобы использовать Искусство Света и шагать по пустыне, ей больше нечем было занять собственный разум, мысли Лань снова вернулись к Цзэню.

Она оставила его раненым, борющимся с Богом-Демоном за контроль над его телом.

Опустившись на колени с кинжалом, прижатым к его груди, она взвешивала свои шансы. Убивать Цзэня не было смысла, ведь его жизнь и душу оберегала Черная Черепаха. И все же она задавалась вопросом: смогла ли бы вонзить кинжал в его сердце, даже если бы знала, что после он будет жить?

Лань приземлилась на следующую песчаную дюну, чувствуя, как покалывает в боку, а горло сжимает болезненный спазм.

Я надеюсь, что, куда бы ты ни отправилась, я буду с тобой. В этом мире и в следующем.

Она сморгнула слезы, от которых защипало глаза, и прошептала:

– Лжец.

Собственное дыхание окутывало ее туманом, покрывая ясное небо и луну дымкой холодного серебра. Лань провела рукой по лицу. Когда ночь снова обрела четкость, девушка заметила нечто странное.

– Дилая, – окрикнула она размытое пятно, которое с упрямой настойчивостью мчалось вперед. – Дилая. Дилая! ЛОШАДИНАЯ МОРДА!

Силуэт девушки, который уже успел преодолеть еще несколько дюн, резко остановился. Повернувшись к Лань, она приподняла бровь.

– У нас нет времени делать еще один перерыв, маленький лисий дух со слабой дыхалкой, – крикнула Дилая. – Если уж этот Заклинатель Духов, зависший между жизнью и смертью, может продолжать путь, то и ты сможешь.

– Я не… Не зависший я. – Тай, нахмурившись, опустился на дюну рядом с Лань. – Я только слышу. Слышу души и призраков, что зависли между жизнью и…

– Просто к слову пришлось, мальчик-призрак, – раздраженно перебила его Дилая.

– Взгляни на звезды, – указала на небо Лань.

Дилая повернулась к ней.

– Можешь попрощаться с жизнью, если ты остановила нас полюбоваться звездами, когда осталось не больше нескольких ли до…

– Такие же. Они такие же, – выдохнул Тай. – Такие же… как и раньше.

– Дилая, – медленно произнесла Лань. – Сколько ты уже твердишь, что нам «осталось не больше нескольких ли» до Источника Полумесяца?

Матриарх клана Джошеновой Стали запрокинула голову и, прищурив глаз, принялась изучать созвездия.

В следующее мгновение она выругалась и топнула ногой так сильно, что часть дюны, на которой она стояла, обвалилась.

Тай полез в свой мешочек, отчего его колокольчик сверкнул в лунном свете. Через секунду он вытащил стеклянный сосуд. В нем среди прозрачной воды плавал одинокий обломок ивовой ветки.

Лань с интересом взглянула на артефакт. Во время учебы в школе она читала о Воде Чистоты, которая была благословлена Богиней Милосердия. Практики использовали ее, чтобы найти скрытые печати.

Тай открыл сосуд и позволил одной-единственной капле упасть на песок. Она на мгновение задержалась, мерцая, как жемчужина, а затем растаяла.

Из того места, где испарилась капля, пошел дым… или что-то, очень его напоминающее. Оно приобрело форму призрачных ветвей ивы, чьи развернувшиеся листья поднялись в воздух. Вскоре появилась целая сеть мерцающих ветвей, которые тянулись к небу.

Тай положил одну руку на бедро, а другой прикрыл глаза, чтобы посмотреть на ярко светящуюся луну и полупрозрачную сеть, простирающуюся так далеко, насколько только можно было видеть. Казалось, она охватывала территорию размером с целый город.

– Печать, – пробормотал Заклинатель Духов, убирая сосуд обратно в мешок. – Все это время мы ходили по кругу из-за иллюзии, что создала печать.

Позади Лань послышался глухой удар: это Дилая приземлилась на ту же дюну.

– Слишком большая площадь для одной печати, – с недоверием заметила она. – Будет сложно подобрать к ней ключ.

– А мы не можем просто взобраться по призрачной иве, которую вырастил Тай? – взмахнула рукой Лань.

– Нет-нет, – настойчиво возразил Заклинатель Духов, хмуро посмотрев на нее.

– Кто-то точно не уделял внимания занятиям по печатям, – фыркнула Дилая, но тут же начала объяснять, причем вполне доброжелательно: – Цель печати иллюзий – вводить в заблуждение. Как видишь, это сработало. Весь прошедший перезвон мы даже не поняли, что ходим по кругу. Некоторые практики, попадающие в печать Иллюзии, так и не осознают этого и умирают, одинокие и потерянные. – Она заскрежетала зубами, глядя на дюны так, словно это они были во всем виноваты.

В голову Лань пришла совсем другая мысль.

– Создателю этой печати явно было что скрывать, – мягко заметила она. – Охвачена большая территория… Я бы сказала, в несколько ли. Достаточно, чтобы спрятать обломки дворца.

– Знаешь, маленький лисий дух, иногда на тебя все же снисходит озарение, – сказала Дилая так, что от нее это можно было расценить как нежность.

– Тише. Ти-ше, – произнес Тай, вскинув руку. Лань впервые видела, как он приказывал Дилае. Тем не менее матриарх клана Джошеновой Стали поняла, как это важно, и притихла. Поджав алые губы, она смотрела на Заклинателя Духов.

Тот достал из мешочка колокольчик – на этот раз бронзовый и усыпанный шипами. В другой руке он сжал деревянный молоток. По всей его длине тянулось изображение герба его клана.

Явно впечатленная Дилая хмыкнула и хрипло произнесла:

– Минчжун.

– Очищающий колокольчик? – уточнила Лань.

– Да. Дополнение к линчжуну, духовному колокольчику Тая. Минчжун звенит только в том направлении, где нет печати.

Тай шагнул вперед и ударил по минчжуну деревянным молотком.

Удивительно, но тот не издал ни звука. Ночной ветер пронесся по пустыне. Пески зашептались. На небе появились облака.

А затем из пустого участка пустыни, за сеткой призрачных ивовых листьев донеслась низкая, отдающаяся эхом нота.

– Следуйте, – вот и все, что сказал Тай, сам направляясь на звук. Отданная им команда не терпела возражений. Дилая, шагавшая впереди Лань, была нехарактерно послушной.

К этому моменту ивовые ветви, выросшие из Воды Чистоты, почти полностью исчезли. Когда все трое прошли сквозь последние тонкие листья, пустыня вокруг начала меняться, словно стекло, теряющее форму. Звезды рассыпались. Полумесяц вытянулся. Дюны перед ними колыхались, словно в жаркой дымке.

Лань, Тай и Дилая оказались в самом центре иллюзии.

Вид того, как от каждого шага земля под их ногами сдвигалась, вызывал головокружение. В ответ на каждую ноту минчжуна они то останавливались, то снова продолжали идти.

Лань не могла точно сказать, сколько времени прошло, прежде чем это случилось. Прежде чем между одним шагом и другим песчаная дюна раскололась сначала на две, а потом на четыре части. Те разломились еще раз и еще, пока путешественники уже не знали, в какую сторону идти. Когда дюны расступились, между ними и горизонтом показался ровный участок земли, на котором расположился посеребренный лунным светом оазис.

Дилая издала непонятный гортанный звук. Тай остановился и еще раз ударил молотком по минчжуну.

В этот раз нота была чистой и ровной, ведущей в направлении оазиса.

По мере того как они приближались, луна, казалось, стала светить ярче. В самом центре оазиса виднелся источник в форме полумесяца, как и описывала Бессмертная из клана ЮйЭ. От легкого ветерка вода слегка подернулась рябью и засияла, словно уловив свечение, исходящее от луны и звезд. В роднике мягко, будто бы погрузившись в дремоту, лежала ряска. Тихий шелест этого места был наполнен шепотом снов.

Они добрались до Источника Полумесяца. Но при взгляде на спокойный оазис и широкую пустыню, что его окружала, возникал вопрос…

– Так где же они? – повернулась к Лань Дилая. – Я не вижу развалин дворца.

– Когда зажгутся звезды, ты увидишь тропинку, высеченную в его водах, – осторожно произнесла Лань. Каждое слово перекатывалось на языке, словно стеклянный шарик.

– Почему души бессмертных говорят загадками? – остановилась Дилая, уперев руку в бок. – Это же только все усложняет. Вот почему в клане Джошеновой Стали мы предпочитаем, чтобы за нас говорили наши мечи. Я не обязана объяснять кому-то, что он мне не нравится. Я просто… – она изобразила, как протыкает кого-то лезвием.

– Загадки, – печально произнес Тай. – Когда зажгутся звезды. Когда звезды. Зажгутся.

Лань, смотрящая на отражение звезд в воде, рассеянно поглаживая свою окарину. Голубые, серебряные и фиолетовые звезды сверкали подобно драгоценным камням… но точно не горели. Как кто-то мог зажечь звезды?

Ответ тут же настиг ее.

– Давным-давно Небеса раскололись, – прошептала она, вспоминая слова старой баллады. – Их осколки, подобно слезинкам, упали на землю. Частичка солнца восстала Алым Фениксом.

Она вспомнила, когда видела, как горят звезды: когда сидела в окутанной дождем деревеньке, а песня ее окарины возносилась к небу и вызывала изображение четырех квадрантов. На карте, ведущей к Фениксу, созвездия в ночном небе пылали красным. Это больше всего напоминало горящие звезды.

Догадка казалась сумасшедшей. Лань скользнула пальцами по отверстиям окарины, взглянула на звезды и начала играть.

Мелодия раскручивалась, превращая ци в звездные карты. Черную, серебряную, лазурную… а затем и красную, пока зависшие в небе карты не начали угасать. Все, кроме одной.

Квадрант Алого Феникса начал расти. Он оседал подобно огненному потоку и в точности отражал созвездия над их головами.

И вот, не издав ни звука, небесные светила начали осыпаться дождем. Когда источник загорелся, Дилая вскрикнула и отпрянула назад, но Лань, чувствуя, как у нее начинает кружиться голова, осталась стоять на месте.

– Печать, – не задумываясь произнес Тай. – Звезды создали печать.

Языки пламени метались по поверхности воды, сворачиваясь в неописуемые узоры. Лань чувствовала, как вместе с огнем, образуя колышущиеся волны, раскаляется ци. Она мысленно проследила за энергией, стремясь расшифровать штрихи, но прежде, чем смогла что-либо понять, огонь очертил огромное кольцо, и печать пришла в действие.

Всплеск ци, который извергся из нее, был настолько сильным, что, казалось, мир сдвинулся с места, а небеса раскололись. Свирепый ветер завывал, кружился над центром источника, где горела печать. И там, из речной воды и огня, появилось нечто, и это нечто свернулось кольцами, как крылатая змея. Визг существа пронзил Лань волной инь.

Внутри нее открылся большой голубой глаз.

Небеса одновременно и потемнели, и начали гореть, когда на Лань обрушилась колоссальная волна воды и огня. Первой ее ударила ци, от которой девушка рухнула на колени. Затем Лань почувствовала пламя, настолько обжигающее, что она задумалась, не станет ли это чувство последним, что она испытает при жизни.

Когда Лань потянулась за окариной, на нее обрушилась волна воды, достаточная, чтобы переломать кости.

Но атака так и не достигла цели.

Из тела Лань навстречу гигантскому водяному демону во вспышке серебристого света изверглась ци. Подул прохладный ветер, и она почувствовала, как земля задрожала у нее под ногами.

Лань открыла глаза и поразилась увиденному.

Над ее головой возвышались две огромные змеевидные фигуры. Ци Серебряного Дракона подобно сетям обвилась вокруг Лань и ее друзей, защищая от огня, которым речной демон осыпал их. Увидев бледное сияние, отразившееся на ошеломленных лицах Дилаи и Тая, Лань поняла, что на этот раз они увидели ее Бога-Демона.

Серебряный Дракон сделал выпад, и ци рассыпалась потоками белых лепестков. Когда Дракон полоснул когтями живот водяного, тот закричал, а осколки его огненной чешуи упали в источник.

Стоило Серебряному Дракону отпрянуть, чтобы подготовиться к следующей атаке, как что-то изменилось. Водяной демон замер и наклонил голову так, словно прислушивался к голосу, что нес ветер. И вот он поклонился Богу-Демону, а стекающая с него вода погасила пламя. Призрак сжимался, растворяясь до тех пор, пока вода совсем не поглотила его. На его месте остался только узор из слабо мерцающих угольков. Печать.

Треск ци затих в воздухе, когда Серебряный Дракон повернулся к Лань. Возвышаясь над ней, он венчал своей головой ночное небо. Лань еще никогда не чувствовала себя настолько маленькой и беспомощной, как в этот момент, столкнувшись нос к носу с великим существом… богом.

Серебряный Дракон моргнул, и девушка осознала, что так сильно сжала кулаки, что ногти впились в кожу, раня до крови. Пусть она и прятала от него свои мысли, но Бог-Демон все еще мог чувствовать отголоски ее эмоций.

Если Дракон и ощутил всепоглощающий страх, то не показал этого. Они смотрели друг на друга, пока его очертания не замерцали и не исчезли, словно его никогда и не было.

– Лань…

Когда кто-то дотронулся до ее плеча, она подпрыгнула, но, подняв глаза, увидела бледное как полотно лицо Дилаи и ее наполненный ужасом серый глаз. Мгновение они смотрели друг на друга, и Лань знала, что они обе вспомнили о ее обещании не взывать к силе Бога-Демона.

Она и не просила его приходить, просто Серебряному Дракону было поручено защищать ее жизнь… Хотя Лань не думала, что Дилаю это заботило. Выпускать Бога-Демона в любом случае было рискованно.

Лань напряглась, готовая принять на себя гнев Дилаи.

Но та не стала злиться. Вместо этого она только сильнее поджала губы и сжала плечо Лань.

– Ты в порядке, – грубовато заверила она. – На своих ногах.

Их прервал крик.

– Смотрите. Смотрите, – энергично указывал Тай на центр источника.

Тлеющие угли, что остались от водяного демона, похоже, теперь уходили под воду, где разворачивались, как картина.

Картина, на которой был изображен дворец.

Он стоял на краю источника, который был изнутри уже найденного ими, как будто место и время каким-то таинственным образом разделились. Через него тянулся арочный каменный мост, по обе стороны которого простирались золотые пески. Свет, льющийся от красных фонарей, мягко покачивающихся на вечернем ветерке, золотил изогнутые крыши и алые колонны дворца, а также зазубренные зеленые сосны, окаймляющие его сады.

Шаклахира.

– Не могу в это поверить, – голос Дилаи звучал приглушенно из-за благоговейного страха. Троица стояла на краю Источника Полумесяца, смотря на отражение, которое совсем не было отражением. На дворец, который, как они думали, превратился в руины, но на самом деле остался нетронутым и был таким же великолепным.

Тай преклонил колено и, сосредоточенно нахмурившись, сжал челюсть.

– Печать Врат, – пробормотал он. – На этот источник наложили печать Врат. С подобными я еще никогда не сталкивался.

Пока он говорил, поверхность Источника Полумесяца отодвинулась, открывая на дне арочный каменный мост. Зеленый мох покрывал его края, водоросли свисали с перил, украшенных золотыми завитками, которые не только не стерлись, но и не потускнели от времени. Воды источника расступились, и первый мост соединился со вторым, который тянулся с другой стороны.

Все выглядело так, словно Забытый город приветствовал их.

– Я думала, от дворца остались одни руины, – сказала Дилая, повернувшись к Таю. Ее тон казался безэмоциональным, но Лань знала, что так матриарх скрывала свою неуверенность. А возможно, даже страх. – К чему эти огни?

Лань взглянула на Тая. Его глаза с золотистой радужкой вспыхнули, когда в них отразился свет далеких фонарей, свет города, который, казалось, возник из другого мира. – Не знаю, – пробормотал он скорее себе самому. – Не знаю. Но… именно здесь нам стоит начать поиски Убийцы Богов.

Дилая поджала губы. И она, и Лань поклялись своим матерям, которые состояли в ордене Десяти Тысяч Цветов, найти Убийцу Богов, уничтожить Богов-Демонов и подарить мир народу Последнего царства.

Но Лань возвела глаза к небу и озвучила мысль, которая не давала ей покоя с тех пор, как загорелись звезды.

– В забытом городе мы найдем не только Убийцу Богов, – сказала она. – Вы видели карту, ведущую к Алому Фениксу?

Оба кивнули, но на лице Тая отразился ужас понимания.

– Они совпали, – хрипло сказал он. – Совпали с небом. Алый Феникс…

Глаза Дилаи расширились. В Школе Белых Сосен она точно изучала звездные карты с мастером геомантии. Когда карта совпадала с созвездиями над головой, место, указанное на ней, были либо тут же, либо где-то неподалеку.

Лань затянула пояс на талии и положила одну руку на Тот, Что Рассекает Звезды, а другую – на окарину.

– Если я не ошибаюсь, – тихо произнесла она. – В городе, в который мы собираемся войти, нас дожидается Бог-Демон.

Все трое молча уставились на мираж золотого дворца. Нельзя было догадаться, какие еще опасности ожидают их на другом конце моста, по другую сторону источника.

Лань обхватила пальцами амулет, который был спрятан под ее одеждами. В каком-то смысле это стало привычкой… почти талисманом. Способом помнить, за что она боролась: первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь туманные горы, школьный звонок и звонкие голоса учеников, обещания парня, которого она когда-то любила. Воспоминания, что превратились в пепел, прошлое, которое уже не воскресить… Но, возможно, она все еще могла построить будущее для тех, кто остался, разрушить источник хаоса, что властвовал на их землях на протяжении всей ее истории.

Сун Лянь ступила на арочный мост и направилась навстречу огням Шаклахиры, Забытого города.

12

Императорский ужин должен состоять из пятнадцати блюд, включающих пять вкусов: сладкий, кислый, соленый, острый и горький, как гармонию пяти элементов. Необходимо соблюдать баланс: равное количество холодных и горячих, сырых и вареных блюд, соотношение мяса и овощей, а также злаковых.

Как в приведенном ниже примере.

Записи с кухни хинского императора, глава четвертая, «Об ужинах»

В воде на этой стороне мира отражались все те же звезды. Сияние, исходившее от дворца, придавало небу аметистовый оттенок. Проходя по мосту, Лань заметила под поверхностью источника какие-то очертания: испуганные ее тенью карпы, с бледными брюшками и чешуей, сверкающей как драгоценные камни, плыли в разные стороны.

Все вокруг представляло собой сцену, похищенную из лап времени, – как будто не было событий последних двенадцати циклов, и Лань шла по дворцу императора, который все еще правил Последним царством. Сады изобиловали всевозможными цветами – османтусами, нарциссами, бегониями и азалиями – то тут, то там росли стройные сосны. Дворец будто бы был недавно выкрашен в ярко-красный и украшен поблескивающими в свете фонарей темно-зелеными и золотыми узорами.

– Что-то здесь не так, – низким голосом произнесла Дилая. Она держалась прямо за Лань и отказывалась отпускать рукоять Соколиного когтя, выискивая единственным серым глазом надвигающуюся опасность.

– Люди, – в голосе Тая слышалось напряжение. – Здесь люди.

Фонари осветили силуэты, стоявшие на другом конце моста. Подойдя ближе, Лань смогла рассмотреть их: двое, побритые налысо и облаченные в военное одеяние песочного цвета. Один из них держал обоюдоострое копье с наконечниками в форме полумесяца. У другого не было никаких видимых регалий кроме набора деревянных четок для молитвы.

– Не может быть, – пробормотала Дилая. – Они похожи на танских монахов. Монахов-воинов, – добавила она, заметив растерянность Лань. – Этот клан исчез еще в конце Срединного царства.

Между двумя фигурами стояла миниатюрная девушка. Сначала она показалась Лань всего лишь призрачным видением, потому что волосы длиной до плеч белоснежным каскадом падали на лицо, нежное и бледное, как блеклый нефрит. У нее был изящный носик и губы цвета вишни, но больше всего внимания привлекала повязанная на глаза ткань, расшитая теми же узорами, что и пао, которое она носила, – бледная парча с бронзовыми и фиолетовыми завитками. Хотя ночь была прохладной, девушка держала в каждой руке по вееру.

Когда троица приблизилась, она приоткрыла губы, и у Лань сложилось впечатление, что она видит их, даже с завязанными глазами.

– Вы проделали долгий путь, – голос девушки оказался слабым и нежным. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Лань чувствовала себя не в своей тарелке. Здесь, посреди Эмаранской пустыни, стоял целый дворец, в котором жили представители давно исчезнувшего клана.

Как такое вообще было возможно?

Последовав за девушкой с завязанными глазами, она легким движением пальцев коснулась мешочка, в котором лежала окарина.

Их повели вверх по ступеням, высеченным из белого камня, в котором Лань узнала мрамор: самый желанный материал на рынках Нефритовой тропы. Его привозили из королевства, что располагалось на далеком западе, у моря, в местечке с умеренным климатом. Ступени блестели так, словно были инкрустированы осколками звезд.

Она-то думала, что чайный домик «Роза» в Хаак Гуне ослеплял своим великолепием, но когда огромные красные ворота затерянного во времени дворца распахнулись и она взглянула на отделанный золотом интерьер, то сразу поняла, что никогда прежде не видела настоящей роскоши.

Нефриты, сапфиры, лазуриты и сотни других драгоценных камней вились по стенам и потолкам. На карнизах поблескивали позолоченные изображения четырех Богов-Демонов, наряду с другими богами пантеона хинов. Алые колонны устремлялись ввысь, подобно пальцам титанов.

В конце зала располагалось золотое возвышение с откидным троном, вырезанным из розового дерева. И трон не был пустым.

Лань почувствовала, как рядом с ней напрягся Тай, услышала, как резко втянула воздух Дилая. Они направились к возвышению, но остановились в девяти шагах от него… Девять, как количество императоров.

Восседающий на троне молодой мужчина поднялся, и Лань показалось, что она смотрит на бога. Все в нем говорило о далеком прошлом: как ханфу цвета сердолика, с широкими развевающимися рукавами и длинным подолом, так и то, как ниспадали его черные, не остриженные волосы. Они расходились ровным пробором на лбу, открывая нарисованный на лбу глаз цвета киновари. Обычного роста и телосложения, мужчина выглядел молодым – возможно, несколько циклов до совершеннолетия – и все же было в его красоте и в глубине глаз нечто древнее. Щеки незнакомца горели, как если бы у него был жар, а губы казались такими красными, словно он их накрасил.

Девушка с завязанными глазами запрыгнула на возвышение. Лань даже не заметила движения – только ткань ее пао, как и повязка на глазах, зашуршали и тут же утихли.

– О, – сказал молодой человек высоким, мелодичным и плавным голосом. – Что ж, довольно неожиданно.

– Это я должна сказать нечто подобное, – ответила Лань. – Особенно после того, как вы отправили водяного демона поприветствовать нас.

В ее голове кружился целый вихрь мыслей. Последнее, чего они ожидали, – это обнаружить, что Шаклахира была неким подобием императорского дворца, потерянного двенадцать циклов назад. Потому что раз уж Шаклахира так хорошо сохранилась и все эти циклы оставалась спрятанной от остального мира, тогда этот молодой человек…

Он, запрокинув голову, рассмеялся. Его долгий и раскатистый смех эхом разнесся по позолоченным залам. Пока не перерос в приступ кашля. Молодой человек сгорбился, прижимая ко рту красный шелковый платок. Когда кашель утих, он выпрямился, а на ткани осталось темное пятно.

Лань вспомнился старый лавочник и его свистящее дыхание. Она знала о чахотке, болезни, часто встречающейся в бедных хинских деревнях. Но как ее подхватил молодой человек, скрывающийся в своем позолоченном дворце?

– Клянусь Четырьмя Богами! – воскликнул он, спускаясь по ступеням со своего пьедестала. – Какая приятная встреча, – он окинул их долгим взглядом.

– Кто вы? – похоже, к Дилае наконец-то вернулся дар речи.

Взгляд молодого человека переместился на нее. Но на вопрос ответил не он.

А Тай, который прошептал:

– ХунИ.

Это имя пронзило Лань, всколыхнуло воспоминания о той зиме двенадцать циклов назад, о том мире, который до этого момента считался потерянным. Она вспомнила усадьбу, маму, которая сидела с ней в кабинете и рассказывала истории об императорском дворе, правителе и его наследнике. Единственном, поскольку императрица и наложницы оказались слишком слабы, чтобы родить императору еще одного сына. Лань вспомнила деревни в первые дни Завоевания, шепот и слезы, пролитые по императору Шо Луну, Светящемуся Дракону, и его единственному сыну, потерянному наследнику Последнего царства. О том, что он ушел таким молодым.

«ХунИ, ХунИ, – рыдали они. – Юный наследник, Красный Лучезарный принц!»

Выражение лица молодого человека стало задумчивым.

– Это имя обычно следовало после «Ваше императорское высочество», – заметил он. – Хотя я утратил право на этот титул. – Он раскинул руки, взмахнув длинными красными рукавами. – Приятно познакомиться. Чжао ХунИ, бывший принц и императорский наследник Последнего царства, которое, как известно, пало. Правитель Шаклахиры и всех подданных, находящихся в пределах этой Пограничной печати. Надеюсь, СюэЭр тепло поприветствовала вас от моего имени.

Лань в изумлении застыла. Наследник императора Последнего царства во плоти. Сын правителей, которые преследовали клан Лань, которые вырезали семью Цзэня.

– Ну так? – продолжил принц ХунИ, изучая их с нескрываемым любопытством. – Не представишь своих друзей, Чо Тай? Прошло столько времени.

Лань знала о бывших императорах только из историй, которые ей сначала рассказывала мать, а потом Цзэнь. Она считала их умершими, больше не имеющими отношения к происходящему. Если принц был жив, что же он делал здесь, в пустынном дворце, спрятанном от мира, да еще и с целым штатом прислуги в своем распоряжении? Почему же он не сражался за Последнее царство или не попробовал собрать войско и пойти против Элантийцев?

А еще – значило ли это, что он прятал и Убийцу Богов, и Алого Феникса? Или же он сам оказался жертвой императорских козней?

Имелся только один способ выяснить.

Лань изогнула губы в улыбке и склонила голову.

– Меня зовут ЛяньЭр, – представилась она, меняя произношение на южное, которому научилась в Хаак Гуне. – Я родом из Хаак Гуна, из чайного домика, который совсем недавно разрушили элантийцы.

– ДиЭр, – сказала Дилая. Очевидно, она поддержала намерение Лань скрыть их реальные имена и личности. – Мою деревушку на севере разграбили во время Завоевания.

Принц ХунИ слабо улыбнулся. На его губах все еще виднелся кровавый след, но он либо привык к этому, либо просто не замечал.

– Где же мои манеры? Вы, должно быть, устали и проголодались после путешествия. Отужинайте со мной.

Их привели в сад у воды, который Лань, Дилая и Тай видели, пересекая Пограничную печать. В прохладном воздухе стоял свежий аромат сосен, когда они уселись за круглым столом из розового дерева. Двое танских монахов удалились, но СюэЭр, как бледная тень, осталась возле принца.

Слуги спешили с подносами, уставленными горячими блюдами. За всю свою жизнь Лань еще не видела столь широкого выбора: жареная перепелка с редисом, украшенная цветами османтуса, копченая утка с грибами и сладкой фасолью, рисовые лепешки с медом и дымящийся глиняный горшочек супа из баранины. И все это в сопровождении разнообразных холодных закусок.

– Прошу вас, – произнес наследник императора. Слуга поставил перед ним нефритовый поднос. Когда ХунИ снял крышку, внутри оказалось одно-единственное семечко лотоса на маленьком фарфоровом блюдце. Идеально круглое семя, отполированное, словно жемчужина, отливало золотом, будто было покрыто медом. – Лекарство, – пояснил ХунИ, заметив удивление троицы. – От кашля. Прошу, не ждите меня, приступайте к еде.

Закинув семечку в рот, он проглотил ее. Казалось, что-то всколыхнулось внутри императорского наследника: Лань почувствовала, как ци задрожала так, словно началось землетрясение.

ХунИ прикрыл глаза, нахмурился и сделал несколько вдохов. И только потом снова открыл глаза. Его бледная кожа приобрела здоровый золотистый оттенок. Палочками для еды он подхватил кусочек копченой утки, но, заметив, как все смотрят на него, рассмеялся.

– Я же сказал вам, ешьте. В следующий раз проявлю большую воспитанность и не стану принимать лекарство от чахотки прямо за столом.

Чахотка. Так, значит, она была права. Медленно прогрессирующая болезнь, которая в конце концов приводила к смерти.

– Чахотка, – повторил Тай. – У тебя ее не было. Когда мы были детьми.

– Жизнь полна сюрпризов, – пожал плечами ХунИ. – Как хороших, так и плохих.

Дилая вдруг принялась громко прихлебывать суп. Лань же взяла крыло перепелки и, чтобы сменить тему разговора, сострила:

– Где вы все это взяли? Вокруг не так много рынков.

Императорский наследник откинулся на спинку стула, изготовленного из того же дорогого розового дерева, что и его трон. В одной руке он держал чашку чая, а другой выбирал сухофрукты, лежащие на маленькой эмалированной тарелочке.

– С Нефритовой тропы, – ответил он. – Торговцы часто нанимают моих воинов, чтобы те защищали их караваны от промышляющих в пустыне демонов. А расплачиваются они своими товарами.

– Не ожидал такого, – заметил Тай. Он все еще смотрел на ХунИ так, словно боялся в любую секунду проснуться и обнаружить, что это был всего лишь сон. – Не ожидал найти тебя. Живым.

– Действительно. Так чего же ты ожидал? – тон принца стал резким, когда он выпустил свой вопрос так же быстро, как стрелу из лука.

– Пустой миф. Руины.

– А теперь, когда нашел меня? Разве я не… – Наследник императора согнулся в новом приступе кашля. А потом, утерев губы, неуверенно улыбнулся. – Я не такой, каким ты хотел бы меня увидеть? – его голос стал хриплым.

Лань отложила палочки. Ее внезапно затошнило от такого большого выбора угощений.

– Все это время вы были здесь, – тихо заметила она. – Почему? Вы же принц, наследник Последнего царства. Где вы пропадали, когда королевство рушилось, а народ так в вас нуждался?

Принц поставил чашку с чаем, избегая взгляда Лань.

– Я прятался, – тихо ответил ХунИ. – Когда сопротивление элантийцам стало ослабевать, отец решил отослать меня. Но он умер раньше, чем успел это сделать. А вместе с ним умерла и императорская власть… и Последнее царство. Я сбежал. Я был настолько слаб и болен, что едва не умер по пути к старинному дворцу, который мои предки построили как раз для такого случая.

Лань, которая ловила каждое слово императорского наследника, задержала дыхание. Рассказ ХунИ настолько захватил Дилаю и Тая, что те не шевелились.

– Я провел целые циклы в попытке выжить, запастись припасами. Не только я укрывался в этой огромной пустыне, так что, когда остальные пришли ко мне… шаг за шагом я начал создавать армию. Хотя я понятия не имел, был ли в этом смысл… Не тогда, когда мое королевство столь стремительно и быстро пало под натиском элантийцев.

– Значит, вы ждали своего часа. – Лань не могла скрыть дрожь разочарования в голосе. – Вы смогли призвать могущественного водяного демона. У вас есть охранники, воины, которые расправляются с пустынными монстрами, но от реальных монстров, захвативших ваше королевство, вы предпочли отвернуться. Как и от людей, которые страдали последние двенадцать циклов, ожидая спасения. – Ее голос становился все громче, пока не надломился на последнем слове.

Она сама была одной из этих людей.

Принц склонил голову.

– Я был молод и напуган. Я был… Я был трусом. Нет смысла просить прощения, но, возможно, я смогу загладить вину за бездействие в течение последних двенадцати циклов. – Наконец он посмотрел ей в глаза и не отвел взгляда. – Разве вы не практики? Вы прятались от элантийцев и выжили, чтобы найти меня. Помочь мне. Помочь спасти это царство.

Лань приоткрыла рот. У Дилаи от услышанного округлились глаза. Тай же, глядя на принца с непроницаемым выражением на лице, только моргнул.

ХунИ прочистил горло. Со взмахом длинных рукавов он превратился из отчаявшегося принца в жизнерадостного, принимающего гостей за роскошным пиршеством.

– Прошу меня простить. Мы знакомы не больше перезвона, а я уже пытаюсь сделать из вас союзников. Такие тяжелые темы лучше обсуждать утром.

– У некоторых из нас нет такой роскоши, как время, – резко ответила Дилая. Лань пнула ее под столом, но та не обратила на это внимания. – Я не стесняюсь в выражениях, поэтому позвольте прояснить все сразу. Я – Ешин Норо Дилая из клана Джошеновой Стали. Ничего не напоминает?

Лань уже подумывала о том, чтобы придушить Дилаю. Матриарх не была создана для ведения искусных переговоров за изысканными обедами в придворных шелках; она разговаривала на языке войны и мечей. Одним словом, она полностью разрушила их прикрытие.

ХунИ склонил голову.

– Наши предки воевали. Мои пытались уничтожить ваших. – В следующее мгновение наследник Последнего царства сделал нечто невероятное: поднялся с места и опустился на колени. – Члены Девяноста девяти кланов спасли мою жизнь. Я не в силах изменить прошлое, но, возможно, я смогу искупить это, построив другое будущее.

Лань стало легче дышать. Все могло пойти совсем в другом, менее приятном направлении. Замолчавшая Дилая тоже выглядела изумленной. Пока не прищурила серый глаз.

– Хорошо, – только и сказала она, но Лань знала – признание принца тронуло ее. Для Ешин Норы Дилаи ответить хоть на что-то утвердительно было равносильно тому, как для солнца встать на западе.

ХунИ поднялся на ноги.

– Полагаю, вы останетесь на ночь. – Он не стал ждать ответа. – Охранники проводят вас до гостевых спален. Чувствуйте себя как дома. Много времени прошло с тех пор, как ко мне кто-то заглядывал.

Все трое встали, чтобы проследовать в нужном направлении. Когда Лань почувствовала, как кто-то коснулся ее плеча, она обернулась и увидела принца.

– Если не возражаешь, я бы хотел сам проводить тебя до твоей комнаты, – сказал он.

Лань позволила провести себя по коридорам дворца. Входные двери были распахнуты навстречу прохладному воздуху пустыни, сквозь бумажные окна струился лунный свет. Шторы, вышитые золотом, трепетали на легком ветру, что гулял по залам.

ХунИ остановился перед раздвижными дверями из розового дерева.

– Здесь было так не всегда, – заметил он. – Когда элантийцы захватили Тяньцзин, Небесную столицу, я был бессилен. У меня был только эскадрон охранников и роскошная золотая клетка – этот пустой дворец.

– А теперь все поменялось? – уточнила Лань.

Он взглянул на нее из-под длинных ресниц и ответил:

– Возможно. Ты спросила меня, где я пропадал последние двенадцать циклов, пока мой народ страдал. Скажи я тебе, что выжидал подходящего момента, собирал ресурсы и искал способ вернуть свое царство обратно, ты бы мне поверила?

Лань молчала.

Он подошел ближе. Ей показалось, что кроме запаха духов и шелка принц пах чем-то горьким – огнем и сожженными вещами, дымом, от которого сводило горло. Должно быть, так пахло лекарство от чахотки.

– Я понимаю, что у тебя есть свои секреты, – тихо произнес ХунИ. – Они есть у каждого. Но мне также известно – чтобы победить демона у Пограничной печати, простым практиком быть недостаточно. Надеюсь, что мы сможем доверять друг другу настолько, чтобы поделиться своими секретами. Надеюсь, мы станем союзниками, ЛяньЭр.

Секреты. Лань подумала об огромном Драконе, что скрутился кольцом внутри нее. О том, как в этом месте квадрант Алого Феникса слился со звездами ночного неба, окрашивая их в цвет крови.

Тай говорил, что члены императорской семьи хранили множество секретов… один из которых был их собственный Бог-Демон. Что-то не сходилось.

– Вы сказали, что ваш отец умер вместе с императорской властью, – заметила она. – Имели ли вы в виду Алого Феникса?

Принц моргнул, и длинные ресницы коснулись щек. На его лице отразилось явное волнение.

– Да. Наша мощь была подорвана. Вот как элантийцам удалось победить.

«Но моя звездная карта, – подумала Лань. – Она показала, что Алый Феникс где-то неподалеку».

А еще Убийца Богов. Если Тай прав, намеки на его существование должны были храниться в секретном дворце императорской семьи, где правители прятали сокровища, дарующие им силу.

Ей следовало бы заручиться доверием падшего принца. Тогда, может быть, он предоставил бы информацию, которая привела бы ее к тому, что она искала.

Не зря же в Хаак Гуне ее прозвали острячкой. К тому же, узнав принца поближе, она, возможно, поняла бы, что они хотят одного и того же.

Лань подняла к нему лицо. Скривила губы в улыбке и прищурила глаза.

– Тогда, принц ХунИ, надеюсь, что мы станем друзьями.

Улыбка внезапно сменила выражение печали на его лице.

– Мне бы очень этого хотелось, – сказал ХунИ, взяв ее руки в свои. Она вздрогнула, но все же это прикосновение было по-детски невинным. Пальцы принца были теплыми, почти горячими… что объясняло болезненный румянец на щеках. – Здесь было так одиноко, ЛяньЭр. Хорошо, что вы приехали.

Лань не знала, что на это ответить. Она мягко высвободила руки и сказала:

– Спокойной ночи, Ваше высочество.

– Пожалуйста, зови меня просто ХунИ.

Хины придавали большое значение именам и титулам, тому, как те отражали статус человека в обществе. Возможность называть кого-то по имени указывало на некоторую интимность. Принцу же, самому императорскому наследнику, было немыслимо просить кого-то обращаться к нему без титула.

Лань прошла через двери из розового дерева и закрыла их за собой. В голове роилось слишком много мыслей.

13

И из небесной реки поднялось страшное чудовище… змея размером с десятерых, с девятью головами.

СянЛю: тот, кто принесет наводнения и разрушения на эти земли.

Священное Писание о горах и морях, книга третья, «О реках»

Дольше всего тянулись ночи, когда инь мира активизировалась, а ци Черной Черепахи становилась наиболее сильной. У Цзэня появились пробелы в памяти, и теперь зачастую, когда всходили первые лучи солнца, он просыпался в незнакомом месте. Тогда Бог-Демон погружался в сон.

Сегодня Цзэнь очнулся на краю обрыва, в воздухе остро пахло смертью и разложением. Он провел рукой по лицу. Вдалеке, за тяжелыми тучами, затянувшими небо, виднелось серое водянистое пятно. До рассвета было еще далеко, но простой луч света принес такое немыслимое облегчение, что ему захотелось заплакать.

Он стиснул зубы и, пошатываясь, поднялся на ноги.

Цзэнь оказался далеко к северу от Эмаранской пустыни, на западном краю Центральных равнин. Еще несколько дней в пути, и местность сменится степью. Раньше эти земли, которые обросли своими мифами и легендами, занимал клан Чо. Теперь Цзэнь понимал, почему.

Над землей неестественно толстым слоем лежал туман, окрашивающий в серое все: голые скалы, тянущиеся к небу, красные сосны, будто бы покрытые медной запекшейся кровью. Увядшие листья захрустели под ногами, когда Цзэнь продолжил свой путь по горным тропинкам. Однажды, выполняя поручение Дэцзы, он проходил мимо бывшей цитадели клана Чо. Из горстки все еще существующих книг о Девяноста девяти кланах и Ста Школах Практики он знал, что Школа Мирного Света находилась недалеко от реки – той, в честь которой была названа река Забвения.

Здесь была сильна ци воды, но Цзэнь не мог сказать, было ли это из-за тумана или же он действительно приближался к водоему. Он остановился, и в тишине эхом отозвался хруст сломанной под его ботинками ветки. Впереди чувствовалось сплетение ци, которое выделялось из естественных потоков.

Печать. Слабая, возможно, почти исчезнувшая, но ее все же можно было считать важной подсказкой.

Несколько мгновений спустя Цзэнь обнаружил триумфальные ворота с колоннами из серого камня и черного кирпича. Единственная, окутанная туманом арка и вздымающиеся к небу черепичные крыши. С другой стороны виднелся утес, спускающийся к высохшему устью реки.

Цзэнь оглядел пайфан. Выцветшие золотые гравюры на колоннах отличались от тех, что были в храме ЮйЭ или в постройках хинских императоров, изображением водоемов: рек и океанов, вздымающихся пенистых волн. А в их центре…

Цветки лотоса. Казалось, они, с загибающимися кверху стеблями, росли из речных вод. Внутри лепестков, подобно жемчужинам, которые держали на ладони, были изображены семена лотоса.

От зародившейся надежды свело живот. Цзэнь прикоснулся к гравюре.

На вершине Светлой горы Ошангма он вступил в царство, которое когда-то было дворцом бессмертных ЮйЭ, исчезнувших несколько династий назад. Цзэнь не мог объяснить, каким образом оно появилось снова. В конце концов, ЮйЭ добились бессмертия, благодаря которому их энергетические ядра – их души – еще долго сохранялись в этом мире, даже после того, как их физические тела превращались в прах. Те немногие упоминания, что сохранились в трактатах Школы Белых Сосен, описывали клан ЮйЭ как хранителей древних истин, секретов этого мира и всего, что лежит за его пределами.

Цзэнь встретил душу Бессмертной в садах дворца, под кленом с красными листьями, ветви которого, точно паутина, тянулись к закатному небу. Она пристально разглядывала переплетение листьев, их золотистые и зазубренные прожилки.

– Я знаю, зачем ты пришел. – Ее голос был подобен прохладному прикосновению речной воды. Очертания, завитки ци, которые, возможно, были чьими-то душами, со слабым шепотом кружились над ними, огибая дерево. – Ты не хочешь, чтобы история повторилась. Не желаешь, чтобы несчастье, постигшее твоих предков, легло и на твои плечи.

Цзэнь упал на колени и прижался лбом к облакам, клубившимся на земле.

– Пожалуйста, – прохрипел он. – Я хочу помочь этому царству. Сила нужна мне только для этого.

– Я все вижу в твоей душе. Тебе не нужно ничего говорить. – Бессмертная повернулась: ее лицо было одновременно юным и в то же время древним, испещренным целыми жизнями, эпохами знаний. – Пройди через Призрачные врата, и ты увидишь реку Смерти, состоящую исключительно из инь, уравновешенную цветами жизни, состоящими исключительно из ян.

Цзэнь снова посмотрел на пайфан, на изображенные на нем лотосы, растущие из застывшей реки. В хинской культуре они считались символом жизни и чистоты.

– Цветы жизни, – прошептал он сам себе, – состоящие исключительно из ян.

– В их сердцевинах, – прошептала Бессмертная, – растут Семена Ясности.

Той ночью она услышала его самое глубокое и отчаянное желание – защитить собственный разум от влияния Бога-Демона. Императорская семья на протяжении множества династий прибегала к помощи четырех Богов-Демонов, и они нашли средство защиты: с помощью Семян Ясности.

Цзэнь заколебался – последние слова Бессмертной – угроза – следовали за ним как нежеланная тень.

– Но будь осторожен. Семена Ясности не только лекарство, но и отрава… точно такая же палка о двух концах, как и сила, которой ты обладаешь.

Но он находился на грани, потому что последние недели ходил по острию ножа, пребывал в шаге от того, чтобы сойти с ума. Цзэнь не думал, что нашлось бы хоть что-то, способное переубедить его использовать Семена Ясности.

Он прошел сквозь ворота.

Ничего не изменилось. Вокруг его лодыжек клубился туман, но никакого таинственного царства или Пограничной печати не появилось, на него не напали заблудшие души. Он просто стоял у края обрыва, над высохшим руслом реки.

Нахмурившись, Цзэнь обошел пайфан, оглядел каждый его дюйм. Каменная доска под черепичной крышей – там, где обычно было написано название места, – оказалась пустой, но Цзэнь почувствовал на ней слабые следы печати, которые заметил раньше. Пайфан что-то скрывал.

Сосредоточив на нем все свое внимание, Цзэнь осознал, что печать была сломана. Он принялся старательно разбирать сплетенные воедино потоки ци, настолько ослабевшие от времени, что это было равносильно тому, как рассматривать пыльный отпечаток пальца.

Цзэнь знал, что лучше не пытаться воссоздать печать, которую он не мог толком прочесть. В сборниках рассказов хинов было полно практиков, которые из жадности или отчаяния пробовали использовать неизвестную магию, а после оказывались в ловушке. В относительной безопасности школы все эти истории казались такими нелогичными и далекими.

Ни один из этих практиков не сходил с ума из-за Бога-Демона. Ни один из них не ранил друзей.

Цзэнь стиснул зубы и потянулся к собственной ци, раздувая ее настолько сильно, насколько мог, чтобы заглушить любую другую энергию. Сморгнув черные точки перед глазами, он сконцентрировался на каждой черточке неизвестной печати, вырезанной на триумфальных воротах. Несколько раз ему казалось, что штрихи складывались воедино, готовые призвать что-то. И в то же время он думал о Лань и о том, что, возможно, никогда больше ее не увидит.

Горе, изливающееся из него потоками, образовало последний круговой штрих, завершающий печать.

Где-то в горах послышался призрачный звон колокольчика. Туман вокруг Цзэня начал просачиваться в открытую арку пайфана, все быстрее и быстрее по мере усиления звона. Воздух сотрясали звуки, которые стали такими громкими, что Цзэню пришлось закрыть уши руками. Собравшийся в арке туман скрыл скалы и небо, раньше виднеющиеся с другой стороны.

В сводчатом проходе шевельнулась тень.

Правой рукой Цзэнь потянулся к рукояти Ночного огня, в то время как левую вытянул перед собой, готовясь к созданию защитной печати. Звон колоколов теперь стал всепоглощающим, он сотрясал горы, въедался в череп Цзэня.

И вдруг все затихло.

Из арки вырвался демон.

Цзэнь выругался и подпрыгнул в воздух, отскакивая назад, чтобы избежать удара хвостом. Сквозь туман донеслись звуки новых атак: вспышка зубов над его головой, блеск чешуи под ногами – невероятно быстрые, как будто существ было несколько.

Цзэнь крутанулся в воздухе и метнул фу, которая сотворила из ветра кинжалы, разрезавшие чешую, ударив о зубы. Приземлившись на твердую землю, он отступил… и почувствовать острую боль в плече, когда клыки проткнули сухожилие и впились в кость.

Перед глазами потемнело. Когда Цзэнь моргнул, то обнаружил себя стоящим на коленях в дюжине шагов от пайфана. Кровь стекала по его рукам, окрашивая камни.

– Ксан Тэмурэцзэнь. – прозвучал ближе чем когда-либо голос Черной Черепахи. Он казался таким реальным, словно являлся частью его самого и одновременно звенел в горах. В тоне Бога-Демона Цзэню послышалось мрачное ликование. – НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ МНЕ, ЕСЛИ ТЕБЕ ДОРОГА ЖИЗНЬ.

Моргая, чтобы унять боль, Цзэнь поднял взгляд.

Над пайфаном возвышалась змея размером с целую гору. Ее шея разделялась на девять отростков, которые вместо голов заканчивались черепами – то ли змеиными, то ли человеческими. Когда все девять заметили его, их клыки засверкали от того, что могло оказаться ядом, а из пастей высунулись остатки сгнивших языков.

То был не демон. В классификации сверхъестественных существ такие относились к гуай. К монстрам.

Он читал что-то близкое к описанию этого существа в «Священном Писании о горах и морях». Там его называли Сянлю – девятиглавая мифическая змея, которая носила в своем чреве смертоносную реку.

Внезапное предчувствие того, что может его ожидать, сжало сердце. Окутанные густым туманом, на этот раз сверхъестественным, ворота закрутились. И существо осталось прямо перед ними, обвив пайфан хвостом так, как змея обвивала свое яйцо.

Чтобы добраться до Семян Ясности, ему предстояло побороть монстра и пройти через триумфальную арку.

– КСАН ТЭМУРЭЦЗЭНЬ, – снова обратился к нему Бог-Демон. – Уступи контроль мне, пока демон снова тебя не ранил.

Цзэнь сморгнул тени, которые заволакивали виденье, и крепче сжал рукоять своего меча. Девятиглавая змея завизжала и послала в него обжигающий порыв демонической энергии. Если при новом столкновении с монстром он проиграет, Черная Черепаха окончательно возьмет над ним верх. Если он еще раз подвергнет себя смертельной опасности, Бог-Демон безвозвратно вонзит свои когти в его тело, разум и душу. Цзэнь не знал, сможет ли он вернуться после такого.

Но будь он проклят, если не приложит максимум усилий, чтобы справиться с этим чудовищем самому.

Он – Ксан Тэмурэцзэнь, наследник лидера Мансорианского клана и практик Школы Белых Сосен.

Я выживу. Заберу назад эти земли. Снова увижу Лань.

С новыми силами он создал ментальную стену между собой и Черной Черепахой, отгородившись не только от Бога-Демона, но и от его энергии.

Цзэнь обнажил Ночной огонь. Его меч, старый друг и компаньон, сиял как продолжение его руки, когда он поднял ее, чтобы встретиться лицом к лицу с чудовищем.

Раскрыв девять ртов, змея с визгом бросилась на него.

Цзэнь увернулся, когда одна из голов метнулась к нему, и услышал щелчок челюстей, когда те сомкнулись в воздухе. Тут же на него обрушилась вторая, а третья надвигалась снизу. Цзэнь разбежался и прыгнул. Врезавшись ботинком в одну из шей, он едва не упал, но все же выпрямился и выпустил из второй руки струю ци.

Он согнул колени и подпрыгнул, проталкиваясь сквозь массу извивающихся шей и скелетообразных голов. Когда они настигли его, он был готов.

Цзэнь выбросил фу по широкой дуге, активировав их щелчком пальцев.

Когда огненные печати взорвались, все вокруг залил яркий свет. Цзэнь услышал визг и сквозь дым увидел, как чудовище споткнулось, и все его девять голов откинулись назад.

Между извивающимися черепами мелькнула золотая вспышка. На пайфане, точнее на грифельной доске, которая висела между двумя колоннами, появилась надпись:

鬼门

ПРИЗРАЧНЫЕ ВРАТА

– Пройди через призрачные врата, – говорила ему Бессмертная.

Цзэнь взлетел и подпрыгнул, возможно, сильнее, чем когда-либо прежде. Полоснул мечом, когда к нему метнулась змеиная голова, и почувствовал, как Ночной огонь прорезает плоть. Цзэнь ощутил привкус металла во рту, осознал, как колотится сердце из-за того, что он требовал от собственного тела все больше и больше…

Триумфальные ворота засветились.

Хвост чудовища изогнулся перед сияющей аркой. Легким движением ци Цзэнь прибегнул к одной из самых ранних техник Искусств Света, которым научился на Краю Небес. Сделал сальто, пролетая над чудовищем. Путь к воротам был расчищен, так что Цзэнь устремился к ним еще быстрее. Ветер ревел в ушах, а густой серый туман, казалось, расступался перед ним.

В тот момент, когда Цзэнь прошел через арку, мир погрузился в тишину.

14

Самый умелый стратег – тот, кто полюбил своего врага.

Генерал Ешин Норо Талара из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Когда Лань проснулась на шелковых простынях и мягких подушках, солнечный свет струился сквозь газовые узорчатые занавески. По привычке она уснула с Тем, Что Рассекает Звезды и окариной в руках. Кто-то распахнул резные окна и поставил у кровати дымящуюся чашку чая и тарелку с сухофруктами. Умывальник был наполнен чистой холодной водой, а возле тазика из бамбука лежало свежее, голубое, словно воды источника, пао.

Лань умылась, оделась, а после быстрого завтрака покинула комнату.

При дневном свете дворец выглядел великолепно. Сквозь открытые ставни в залы, словно расплавленное золото, лился солнечный свет. Ветер пустыни шевелил газовые занавески, которые обеспечивали идущей по коридору Лань некоторую тень.

Она прошла мимо охранников и слуг, которые по какой-то причине обходили ее стороной или избегали встречаться с ней взглядом. Несмотря на присутствие придворных, вокруг царила обезоруживающая тишина. Поскольку Лань понятия не имела, где располагались спальни Тая и Дилаи, она просто слонялась по коридорам, внимательно осматриваясь.

Тай сказал, что император хранил свои самые драгоценные приобретения в Забытом городе Запада. Поэтому Лань ожидала наткнуться на запечатанные спальни и секретные ходы, переполненные сокровищами… но осознала, что насколько Шаклахира была вычурна в своем убранстве, настолько она оказалась скупа на хранящиеся в ней ценные вещи. Все здесь были отобраны лучшие украшения, начиная с желтой мебели из розового дерева и заканчивая шелковыми коврами с веточным узором.

Но Лань не думала, что наследный принц стал бы хранить Убийцу Богов в шкафу с именной табличкой под ним. Она решила, что беседа – лучший способ получить информацию.

Служанка в саду провела ее в беседку, где стайка слуг немедленно предложила ей чай, кунжутные лепешки и травяной суп для восстановления ци. Явные попытки Лань завести разговор были проигнорированы.

– Вкусно, – сказала она, одарив слуг одной из своих самых сладких улыбок. – Вы все давно здесь служите?

Они только поклонились и начали пятиться.

– Они не любят болтать, – послышался голос, и Лань с облегчением обнаружила, что к ней сквозь розовые кусты с мечами на бедрах пробиралась Дилая. Не дожидаясь приглашения, та села и потянулась к тарелке с медовыми дынями. – Поверь мне, я пыталась их разговорить.

– Может, все дело в том, что ты не слишком-то обаятельная, – отозвалась Лань.

Дилая швырнула в нее кожурой от дыни, но Лань успела увернуться. Одна из служанок тут же бросилась вперед, чтобы убрать беспорядок.

– Я сама, – поспешно сказала Лань.

Она чувствовала себя некомфортно из-за того, что ей прислуживали: слишком много циклов она провела по другую сторону, кланяясь и заискивая перед посетителями чайного домика. Она потянулась за кожурой дыни и случайно дотронулась до тыльной стороны ладони девушки, задрав рукав ее пао. На гладкой коже был нанесен узор киноварью.

Лань приоткрыла рот. Где-то она уже видела этот знак.

Девушка моргнула и бросила на нее быстрый взгляд. Одернув руку, она поспешила отступить, как если бы хотела сбежать с кожурой от дыни.

Лань выпрямилась. У нее сложилось странное впечатление, будто она смотрела на картину, в которой чего-то не хватало. Она взглянула на куст песчаного гибискуса, цветы которого казались ослепительно яркими на фоне бесконечной пустыни. Вот в чем дело: все было слишком прекрасным – и ухоженные сады, и позолоченный дворец.

Все это с самого начала не должно было существовать.

Лань наклонилась к Дилае и, понизив голос до шепота, сразу перешла к сути:

– Нам нужно разделиться и найти Убийцу Богов… Но прежде всего следует понять, что это. Твоя мать оставила тебе какие-нибудь подсказки?

– Не думаю, что они вообще о нем знали, – ответила Дилая.

– Бессмертная в Наккаре назвала его «инструментом ци», – Лань сдула прядь волос, упавшую на лицо. – То есть им может оказаться любая вещь, наполненная энергией.

– Верно, – сверкнула серым глазом Дилая. – Хотя у нас есть одно преимущество, которое мы можем использовать.

– И это?

– А ты не заметила? – хищно улыбнулась Дилая. – Принц ХунИ тобой заинтересовался. Весь прошлый вечер только на тебя и смотрел. Предлагаю тебе использовать свое… – она поиграла бровями, – обаяние, чтобы вытянуть из него ответы, а заодно и отвлечь, пока мы с Таем будем обыскивать дворец.

Лань оглядела бескрайние пески, зелень и розовые кусты, что росли на засушливых землях, сверкающий источник, который вел на другую сторону печати Врат. Так спокойно, и никакого намека на демоническую ци. Так почему же тогда звездная карта Алого Феникса указала именно это место? И знал ли вообще ХунИ что-нибудь об Убийце Богов? Императорский наследник сам по себе был загадкой.

Одно было ясно точно: под идиллическим оазисом и неподвижными дюнами таились секреты.

Ожидающие, когда кто-то раскроет их.

– Нам нужно понять, чего он хочет, – сказала Лань. – Он же наследник свергнутого императора. Достойный союзник, доверие которого нужно завоевать.

Дилая напрягла челюсть.

– Просто будь осторожна. Предки этого мужчины вырезали мой клан.

Лань отвела взгляд. Ей хотелось сказать, что нельзя судить людей по их предкам, но почему тогда Цзэнь выбрал практически такой же путь разрушения, который проложил кровью его прадед?

– Я буду осторожна, – заверила она и поспешила сменить тему разговора. – Ты видела Тая?

Дилая нахмурилась.

– Даже на Краю Небес он спал до часа змеи.

– Час змеи кажется хорошим временем для пробуждения.

Дилая уже открыла рот, чтобы возразить, и Лань хотела, чтобы она это сделала. Благодаря препирательствам с Дилаей это странное, тихое место стало бы казаться немного более нормальным. Но затем искра в глазах девушки погасла, воспоминание об их миссии омрачило выражение ее лица, и тень эта осталась, замерев между ними.

– Я найду его, а потом мы посмотрим, что удастся отыскать в этих позолоченных залах, – произнесла Дилая. – А ты пока попытайся получить информацию от принца.

Лань сорвала песчаный гибискус и протянула его Дилае.

– Не думала, что придет день, когда ты признаешь, что от моего обаяния и остроумия может быть польза.

Дилая швырнула цветок на землю и растоптала его.

– Не привыкай.

Кабинет принца располагался в самом центре дворца. Вдали от внешних комнат было темно, единственным источником света служили мерцающие красные фонари. Лань пришлось спросить направление у нескольких служанок, но в конце концов она оказалась перед искусно выполненными раздвижными дверями из розового дерева.

Потянувшись к ним, Лань почувствовала печати на замысловатой резьбе. Их было столько, что она даже не надеялась понять шепчущие комбинации ци.

Двери раздвинулись сами собой, и она вошла в кабинет принца.

Помещение оказалось длинным, почти напоминающим еще один коридор, тускло освещенный и благоухающий ароматом роз пустыни. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, заполненные рядами сверкающих трактатов. В центре комнаты фонарь, горящий на столе из темного вишневого дерева, освещал сидящую фигуру.

В отличие от более лаконичного наряда из плотной ткани, который ХунИ носил прошлым вечером, в этот раз принц был облачен в халат, ниспадающий свободным потоком красного и золотого. Распущенные волосы падали на обнаженную грудь. Он поднял голову, и в его глазах отразился красный свет фонаря.

– Ваше высочество, – поклонилась Лань.

– ЛяньЭр. – При виде нее принц просиял и отложил кисточку из хвоща, которой до этого что-то писал. – Я думал, что прошлой ночью попросил называть меня просто ХунИ.

Лань улыбнулась в ответ.

– Вы очень щедры, ваше высочество, – сказала она, присаживаясь напротив.

Только когда он откинул волосы назад и повернулся, чтобы посмотреть на нее, Лань вспомнила узор из киновари, который заметила на запястье служанки. Такой же виднелся у принца на лбу.

– СюэЭр, – произнес принц, и Лань вздрогнула, когда из тени появилась фигура девушки. Она ведь даже не почувствовала ее ци. По какой-то неведомой причине присутствие помощницы принца было сложно уловить. – Можешь оставить нас с ЛяньЭр наедине. Позаботься о том, чтобы наши гости Чо Тай и Ешин Норо Дилая ни в чем не нуждались.

Не надо, хотела сказать Лань, потому что отправься СюэЭр о них заботиться, Дилая и Тай не смогли бы обыскать дворец. В попытке найти достойное оправдание она уже открыла рот, но так и не придумала, как при этом не вызвать лишних подозрений.

СюэЭр захлопнула один из вееров и наклонила голову. Только белые волосы – возможно, послужившие вдохновением для ее имени, ведь «сюэ» означало «снег», – слегка зашелестели, как и шелковая повязка на глазах.

И девушка ушла.

Когда внимание принца снова переключилось на Лань, та позаботилась о том, чтобы снова улыбнуться.

– Интересный выбор наряда, – с легкостью заметила она, указывая на свои глаза, чтобы намекнуть на повязку СюэЭр.

– Ей завязали глаза еще в детстве, чтобы она смогла тренироваться, – рассеянно ответил ХунИ, просматривая содержание свитка. – Теперь она предпочла оставить повязку. Возможно, та напоминает ей о матери.

– Для каких тренировок нужно завязывать глаза?

ХунИ уклончиво пожал плечами и сменил тему.

– Ты искала меня, – заметил он и наклонился вперед, отчего свет фонаря осветил его ресницы. – Почему ты здесь?

Она резко вздохнула. Было что-то магнетическое, даже гипнотизирующее в том, что он сидел к ней так близко. Что-то, что побудило ее опереться локтями о стол, чтобы сократить оставшееся между ними расстояние.

– Я хотела узнать вас получше, – ответила Лань, что не было ложью. Она действительно хотела сблизиться с принцем, чтобы выведать информацию об Убийце Богов. Сблизиться, чтобы выведать информацию о нем самом. ХунИ был загадкой. Как и в случае с Шаклахирой, она чувствовала, что для полной картины чего-то не хватало, но пока не понимала, чего именно.

Глаза принца были бесконечно глубокими черными озерами.

– Похоже, мы хотим одного и того же, – прошептал он. – Существует способ открыться друг другу целиком и полностью, без лжи и обмана, Лянь Эр.

– Планируете подкупить меня сливовым вином и пирожками со свининой? – спросила она с дразнящей ноткой в голосе.

Улыбка не коснулась глаз принца. Внезапно возникло неприятное воспоминание о другом парне, хмурый взгляд которого таял, когда его губы изгибались в улыбке, а вокруг глаз собирались морщинки.

Она слегка отпрянула. В сердце зародилась знакомая боль.

ХунИ, казалось, ничего не заметил.

– Хинская практика базируется на разных ответвлениях, так называемых Искусствах или особенностях, – произнес он. – Но существует Школа Мысли, которую когда-то возглавлял клан ЮйЭ. Согласно их взгляду, ци делится на три слоя: ци плоти, ци души и ци разума. Чтобы создавать физические печати, практики зачастую пользуются первым – ци плоти. Кроме этого, есть те, кто общаются с призраками, с эхом, которое мы оставляем после смерти, с ци наших душ.

Лань слушала не моргая. Она подумала о Тае и способности его клана общаться с призраками и читать оставленные душами отпечатки. Школа Белых Сосен не классифицировала эту способность, только присвоила ему титул Заклинателя Духов.

– Возможно, наименее распространены те, кто обладает способностью управлять ци разума. Можно сказать, что данное искусство потеряно для практиков, поскольку им обладал только один клан. – ХунИ улыбнулся. – Мой клан.

Лань приоткрыла рот. Не впервые она бросила взгляд на нарисованный киноварью глаз на лбу принца и задалась вопросом, связан ли он с его искусством.

– Позвольте предположить, – начала она, все еще стараясь звучать игриво, – что вы прятали ваш дар так же, как прятали и этот дворец.

– Действительно. Но впервые мне хочется им поделиться. – ХунИ протянул руку. – Если хочешь, я покажу тебе. Проникновение в ци чьего-то разума, чьих-то мыслей, чьих-то эмоций.

Она взглянула на его протянутую руку. Пальцы ХунИ были длинными и тонкими, кожа мягкой и нетронутой жизненными трудностями. Она не могла отказаться, не тогда, когда хотела разузнать побольше о секретах, что хранили принц и вся императорская семья.

Лань вложила свою мозолистую ладонь в его.

– Чтобы научиться, тебе придется отбросить все, что ты уже знаешь о практике, – сообщил ХунИ. – В какой бы школе ты ни училась, мастера дали тебе только основы. Науку о превращении различных типов ци в печати, которые служат разнообразным целям. Но я поведу тебя к просветлению, которого достигли древние монахи, покажу слои практики, что были утрачены во времени. Обучаясь со мной, ЛяньЭр, ты увидишь, как практика из науки превратится в магию.

Что-то сместилось в воздухе, и когда Лань посмотрела в глаза принца, то увидела в их темноте золотой дворец, кровоточащие розы, огромные горящие крылья. Зрачки его глаз, казалось, расширились, и она почувствовала, что наклонилась вперед, захваченная ими.

Ощущение не было физическим: оно отдавалось в ее разуме, но в то же время казалось поразительно реальным, как если бы кто-то сжал ее череп. Мгновение Лань чувствовала давление, пока ее зрение не затуманилось и в голове не появилось чужое присутствие.

Воспоминания пронеслись мимо потоком красок и звуков: ярко освещенный чайный домик, девушка в бледно-розовых шелках, женщина, что не раз царапала ее броней для ногтей, пыльный ломбард, который держал кашляющий старик…

– Ци разума непостоянна, – раздался чей-то голос. На другом берегу реки воспоминаний стоял ХунИ в красном пао, ярком, как пламя.

– Выбрать воспоминание, чтобы стабилизировать разум. Таким образом, искусство состоит в том, чтобы вытягивать информацию, восстанавливая внутренние нити ци и тем самым уговаривая противника приоткрыть свой разум все больше и больше.

«Я в своей голове», – подумала Лань.

ХунИ обернулся, когда позади него возникла усадьба с внутренним двориком, где в косых лучах солнечного света колыхались ивы. Принц шагнул в воспоминание.

Когда Лань моргнула в следующий раз, она обнаружила, что сидит в кабинете напротив резных окон. Распахнутые, они выходили в большой внутренний двор. Подул теплый летний ветерок, и плакучие ивы на вымощенных камнем дорожках зашелестели. Солнечный свет заставлял пруды переливаться, а после преломлялся на арочном каменном мосту и беседках, которые вились между белыми, как яичная скорлупа, стенами. Все вокруг казалось вырванным из сна изображением.

Лань не могла припомнить, как оказалась здесь.

– Ты снова заснула, переписывая сонеты, – раздался за ее спиной певучий голос. Она обернулась и увидела молодого человека, сидевшего на одном из лакированных стульев. Он склонился над чайным столиком, который она даже не заметила, и разбросанные по нему листки пергамента затрепетали на ветру. По всей их длине тянулись аккуратные вертикальные ряды каллиграфических надписей, которые при ближайшем рассмотрении все же казались расплывчатыми.

– Это… мой дом? – спросила Лань, и ее пронзила такая сильная тоска, что захотелось расплакаться. Только вот она не могла понять почему.

– Конечно, – ответил молодой человек.

Она нахмурилась и снова перевела на него взгляд. Он – красивый, с тонкими точеными чертами лица и волосами, которые струились по плечам, как чернила, – тоже казался знакомым. В улыбке парня было что-то дразнящее, когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее, подперев подбородок ладонью. Его щеки пылали, губы были красными, как если бы он их накрасил, но когда она смотрела на его лоб, то не могла отделаться от ощущения, что на нем чего-то не хватает.

Красное… Что-то красное… почему она думала о красном?

– Что ты прячешь? – спросил незнакомец.

Неожиданный вопрос. Лань вздрогнула, ее мысли путались.

Звездные карты внутри окарины…

Будто бы призванная ее мыслями, на чайном столике между ними появилась окарина.

Печать, которой мама привязала меня к Серебряному Дракону…

Воздух начал светиться. Сердце Лань бешено заколотилось, когда перед ними возникла та самая печать. Внутри нее, будто бы пойманная в ловушку, двигалась огромная змееподобная фигура.

Что-то было не так: все ее секреты, которыми она ни с кем не делилась, были выставлены напоказ перед незнакомцем.

За окном облака сместились, ивы поблекли, сверкающий белый снег покрыл землю. Нет, то была не ее усадьба.

Не ее дом.

Этого места больше не существовало.

Окрестности охватила зима: лед покрыл зелень и заморозил пруды. На снегу расцвели красные лужи, и воздух стал тяжелым от запаха металлической ци. Лань обернулась на молодого человека, который сидел напротив. Выражение его лица оставалось непроницаемым, но в глазах читалось удивление. Теперь она могла чувствовать их – нити мыслей и воспоминаний, которые он собрал и выстроил в то, что происходило в данный момент.

Лань ухватилась за ци и оттолкнула ее.

Когда воспоминание разлетелось вдребезги, она ахнула и с трудом открыла глаза. Обстановка – лакированные стулья, резные окна, плакучие ивы и летний свет – растаяла как дым. Она сидела на полу в полутемном кабинете принца, воздух в котором загустел от дыма благовоний, что горели на алтарном столике в углу. Они пахли пустынными розами, чем-то горьким и горелым.

Напротив нее ХунИ открыл глаза. На его висках выступили капельки пота, поблескивающие над нарисованным киноварью глазом на лбу. Он приоткрыл губы и на короткий момент показался Лань раздраженным. Но после принц надул щеки, выдохнул и издал дрожащий смешок.

– Ах, такого я не ожидал. Для первого раза ты хорошо справилась.

Лань осознала, каким приглушенным стал свет фонаря. Ей же показалось, что прошло всего несколько минут.

– Я быстро учусь, – ответила она, поднимая чашку, чтобы выпить чая. Она надеялась, что ХунИ не заметит дрожь в ее руках.

– Фокус в том, – начал принц, – чтобы убедить противника, что все это правда. Некоторые предпочитают быстрые атаки: обезоружить, успокоить, а уже потом разрушить ментальные стены прежде, чем они успеют воздвигнуть щиты. Вот чего я хотел, когда спросил о твоих секретах. – Он прищурился. – Если скажу не думать о чем-то, ты тут же поймешь, что именно об этом и думаешь. – Но если научиться вплетать свою собственную ци мысли в разум противника, маскируя ее под его мысли, его волю… в этом истинная сила данного искусства, ЛяньЭр.

– Вы часто им пользуетесь? – девушка поставила чашку, стараясь говорить непринужденно.

ХунИ медленно моргнул.

– Практика невозможна без трех слоев ци, – заявил принц, и Лань отметила, что он уклонился от ответа. – Твоя ци исходит из твоего ядра, твоей души. Ты накладываешь печати силой воли, намерением и эмоциями… которые исходят из твоего разума. Последний слой – само осуществление печати, основанное на физическом мире. Вот почему некоторые монахи и практики тратят целые жизни на совершенствование своего ума и души, изучают сутры различных дисциплин, лишь бы достичь просветления. – Когда принц наклонился, красный свет фонаря отразился от его скул и ресниц. – Я хотел бы, чтобы ты научилась этому, ЛяньЭр, потому что стремлюсь стать твоим союзником. И предпочитаю, чтобы ты была сильной.

Она подумала о том, что он сказал прошлым вечером: что хотел бы помочь им, что хотел бы сражаться, вернуть их королевство и построить лучшее будущее. Некоторых частей все еще не доставало, но Лань планировала найти их шаг за шагом.

Она посмотрела принцу в глаза и сказала:

– Попробуем еще раз.

На лице ХунИ расцвела улыбка, словно он нашел в ней что-то одновременно удивительное и прекрасное. Он потянулся вперед и приблизил к ней свое лицо. В этот раз Лань уловила момент, когда ци принца проникла в ее мысли.

И она все еще не могла это остановить.

Поток звуков и красок унес Лань прочь, пока во всем этом буйстве ее не поймали чьи-то руки. Зрение заволокло красным, и ХунИ появился снова. Он притянул ее к себе, чтобы утонуть вместе в источнике света.

Она стояла на гладком сосновом полу. Легкий ветерок проникал сквозь бамбуковые жалюзи между колоннами из розового дерева, лунный свет лился рекой. Снаружи доносилось пение цикад и плеск водопада.

Зал Водопада Мыслей. Она находилась в Школе Белых Сосен.

По какой-то причине Лань почувствовала прилив невообразимого горя.

– Ты держишь ее слишком крепко.

Возле нее вдруг материализовался молодой человек. Она осознала, что сжимает в руке кисточку из хвоща, а перед ней мерцает баночка с размолотыми чернилами. Пальцы парня сомкнулись на ее руке, и сердце Лань пропустило удар еще до того, как она поняла, что происходит. Они сидели так близко, что она могла рассмотреть веснушки на его коже, почувствовать аромат роз в его дыхании. Роз… и дыма.

Этот запах что-то всколыхнул внутри нее.

– Как ты справилась с моим водяным демоном? – спросил он.

Баночка с чернилами разбухла, и внезапно перед ними возник источник в форме полумесяца с водой цвета сапфира, в которой отражались луна и звезды. Они светились все ярче и ярче, а серебристый свет собирался в длинную змеевидную форму. От исходящей от нее ци поверхность воды покрылась рябью…

Из источника вырвался Серебряный Дракон с чешуей, мерцавшей как снег. Он вздымался, ярче любой луны и звезд, и охватывал ночное небо. Когда вода стекла с его тела, от него волнами начала исходить демоническая ци.

Молодой человек приоткрыл от удивления рот. Он выпустил ее руку, с восторгом глядя на Бога-Демона – величайший секрет Лань.

– Очнись. – Серебряный Дракон перевел взгляд бледно-голубых глаз на Лань. – ОЧНИСЬ.

Слова пронзили ее насквозь. Она посмотрела на молодого человека рядом с собой – на ХунИ, наследника императора, – как раз в тот момент, когда Дракон спикировал на них, прорывая своей ци иллюзию, как клинок бумагу. Застигнутый врасплох, ХунИ отлетел назад, а Лань последовала за ним.

На этот раз она ухватилась за нити ци, которые принц вплел в ее мысли, и швырнула их обратно.

Это было все равно что оказаться по ту сторону зазеркалья. Когда Лань погрузилась в ци разума ХунИ, потоки его сознания закружились вокруг нее. Она увидела объятый пламенем в ночи дворец, заросли пустынных роз, танцующих, но не сгорающих в огне. В едком дыму и обжигающем жаре виднелась тень молодого человека, закутанного в красное пао. Слезящимися глазами Лань сумела разглядеть позади него огромные огненные крылья, раскинутые на фоне ночного неба. Феникс… Алый Феникс, восстающий из пепла, подобно столпу небесного огня. Его ци была настолько мощной, что Лань показалось, будто она горит изнутри. Птица перевела на нее взгляд, но смотреть на этого Бога-Демона было подобно тому, как смотреть прямо на солнце. С оглушительным воем Феникс раскрыл клюв…

… и все закончилось. Лань рухнула на пол и увидела перед собой ножки дорогих желтых стульев из розового дерева. Одежды прилипли к телу. Она с трудом могла дышать.

Лань мельком увидела четвертого и последнего Бога-Демона, Алого Феникса.

А ХунИ – Серебряного Дракона, спрятанного внутри нее.

Принц все еще сидел на своем месте, склонившись над столом и вцепившись в его края с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Он тоже тяжело дышал, а когда поднял голову и встретился с Лань взглядом, правда молнией сверкнула между ними.

ХунИ провел рукой по лбу.

– Думаю, я ждал этого момента всю свою жизнь, – мягко сказал он.

Лань, у которой все еще кружилась голова, пристально посмотрела на него. Он солгал почти обо всем. О том, как в ночь, когда умер его отец, был потерян и Алый Феникс – сила императорского двора. Как он, больной и ослабленный, сбежал от элантийского завоевания.

Все это время Алый Феникс был привязан к принцу.

Лань предполагала, что предшественники ХунИ были развращены влиянием Феникса, подобно тому, как Ксан Толюйжигин потерял рассудок из-за Черной Черепахи. Лань всматривалась в лицо принца, во все его темные и светлые черты. Как много из этого принадлежало ему настоящему и как много его души уже было отдано Богу-Демону? С болью в сердце она вспомнила, как Цзэнь сопротивлялся контролю Черной Черепахи. Как в моменты просветления он был самим собой… и отрезки времени, когда она знала, что существо, смотрящее на нее в ответ, не было человеком.

В свете фонаря ХунИ побледнел. Его ци замерцала; за ним слышалось медленное урчание другой, более могущественной силы. Демонической энергии.

Принц, спотыкаясь, подошел к шкафу в задней части кабинета. Чтобы отпереть его, он начертил в воздухе горящую печать. Лань услышала позвякивание фарфора, когда принц открыл маленькую баночку. Она узнала ее: такую же слуга принес во время их ужина.

ХунИ извлек из нее еще одно отливающее золотом семя лотоса. Положил его в рот. Проглотил.

Лань встала, убедившись, что ментальная стена между ней и Серебряным Драконом восстановлена.

Что-то происходило с ХунИ. Он дрожал, и она чувствовала, как его ци бурлит под поверхностью, нарастая так, что, казалось, дрожала вся комната. Когда энергия успокоилась, он вернул фарфоровую баночку обратно в шкаф… но Лань успела заметить, что все полки были заставлены рядами точно таких же сосудов.

Вздохнув, наследник императора снова повернулся к ней. Его лицо приобрело цвет, к коже вернулся божественный золотистый оттенок. Его щеки порозовели, губы стали красными, как сердолик, а глаза лихорадочно заблестели. Он подошел ближе.

– Я так и знал, – прошептал ХунИ. – Знал… подозревал с того момента, когда ты сражалась с моим водяным демоном… А вечером почувствовал твою ци.

Лань, встревоженная неестественной живостью принца, вглядывалась в его лицо. Он скрыл величайшую тайну и источник власти своей семьи, откровенно и так легко солгал ей. Что-то сжалось у нее в груди.

Если в течение двенадцати циклов он удерживал в себе силу Алого Феникса, то ее идея найти Убийцу Богов могла ему не понравиться. Знал ли ХунИ о его существовании или семья оставила его в неведении?

И если он был так долго привязан к Фениксу, насколько сильно это на него повлияло?

Лань хотела стать его союзником, но теперь ситуация изменилась. Теперь все действительно превратилось в игру.

Лань склонила голову набок, добавляя своему голосу искренности.

– Почему вы не спросили меня прямо? – сказала она мягко.

– Я был не уверен, – медленно ответил ХунИ. – Как бы ты отреагировала, спроси незнакомец о твоем Боге-Демоне?

Она выдавила слабую улыбку.

– Не очень хорошо.

– Вот видишь. – Он тяжело дышал. – Так кто же ты на самом деле?

Уловки закончились.

– Меня зовут Сун Лянь, – спокойно сообщила Лань.

Моя мать привязала ко мне Серебряного Дракона, чтобы спрятать его от твоей семьи. И уничтожить его.

Она не произнесла ничего из этого вслух, но задалась вопросом, помнит ли принц ее мать, одну из императорских советниц, которая сбежала из дворца накануне элантийского вторжения. История сделала их семьи врагами, но ход событий можно было изменить. Вопрос оставался только в том, на чью сторону встал бы наследный принц.

– Сун Лянь. – ХунИ попробовал ее имя на вкус, словно пытаясь вспомнить его. – Из клана Сун?

– Да.

Его взгляд потемнел от чего-то, напоминающего желание.

– Ну что ж, Сун Лянь. Теперь мы знаем секреты друг друга. Но мы зашли в тупик.

Они не были в тупике. По крайней мере, до тех пор, пока она не узнала, что именно ему известно об Убийце Богов. Если известно вообще хоть что-то. У нее оставался еще один, последний секрет, который она хранила у самого сердца: что она пришла сюда, чтобы уничтожить Богов-Демонов.

Лань шагнула к ХунИ.

– И что вы предлагаете?

Принц взял ее за руку, его кожа была горячей.

– Я-то думал, ты уже догадалась, – мягко ответил он. – Я хочу то, чего хотят все императоры. И даже больше. Я хочу вернуть мое королевство. Хочу иметь свой дом. И императрицу, что будет сражаться и править со мной, используя свою силу.

У нее перехватило дыхание. И вот опять это слово – сила – исходящее из уст мужчины, который по праву рождения обладал всей силой, что имелась на их землях, но все равно жаждал большего. Но искал ли он силу как средство, способное положить всему конец, или как конец всего?

– А что, если я не в состоянии контролировать эту силу? – уточнила Лань.

Он приподнял ее лицо за подбородок и с нежностью ответил:

– Тогда я научу тебя. Я же сказал, Сун Лянь, что сделаю тебя сильной. – Принц погладил ее по щеке. – Стань моей императрицей.

Она не просто так стала Лань из чайного домика «Роза». Все эти циклы обучения, как угождать своим покровителям и прятаться за сладкими улыбками и развевающимися шелками показали ей, в чем заключались ее сильные стороны. И прямота, и поспешность предложения шокировали ее, но она это скрыла.

Лань опустила ресницы и, мило покраснев, отступила.

– Для меня это большая честь, Ваше высочество.

Он схватил ее за другую руку. Его пальцы обжигали запястья, но она заставила себя не вздрогнуть.

– Прости меня за прямоту, – сказал ХунИ. Он казался таким искренним, что она могла бы снова довериться ему, если бы он не звучал точно так же, как прошлым вечером, когда солгал об Алом Фениксе. – Мы можем начать как союзники, а можем стать нечто большим… Как пожелаешь. Возможно, ты полюбишь меня так же, как мы оба любим это царство.

Лань взглянула ему в глаза. Взглянула и вспомнила желтые двери из розового дерева, которые с треском распахнулись, открывая вид на огненно-красные крылья, которые, казалось, окутывали весь мир. Подумала о тайнах, все еще скрытых внутри.

– Да, – прошептала она. – Сделайте меня своей императрицей.

15

Я прошел под пайфаном, и мир на мгновение замерцал. Когда же я вышел, то понял, что нахожусь не на другой стороне, а в другом мире. Существуют очаги пограничных королевств, удерживаемые непостижимыми правилами, которые я могу оправдать только магией.

«Священное Писание гор и морей», книга пятая, «О других мирах»

Цзэнь стоял на том же утесе под темным, бесцветным небом. На месте высохшей долины появилась река, безмолвные воды которой были прозрачные, словно стекло. Когда он пригляделся, то в глубине ничего не увидел.

Тогда-то Цзэнь осознал, что вода не отражала окружающую обстановку: ни гор, ни утеса, ни его собственного лица не было видно на будто бы стеклянной поверхности.

Тогда куда же все делось? Он не почувствовал никакого намека на печать Врат на пайфане… нет, та печать отличалась от всего, с чем он сталкивался в Школе Белых Сосен. Это место не казалось другим, поскольку рядом были все те же горы и триумфальные ворота.

Больше напоминало… царство, созданное с помощью старой магии, которая привела его во дворец бессмертных. Пограничная печать, сотканная из ци душ из потустороннего мира.

Его школа обучала основам хинской практики, как было велено императорским законом Срединного царства. Очень много секретов этого мира было потеряно со временем и по вине завоевателей. Принципы практики, граничащие с мистикой и волшебством, как, например, мир бессмертных, в который он попал на Светлой горе Ошангма.

Это место являлось одним из таких секретов.

На поверхности реки росли лотосы, мягко покачивающиеся на невидимом ветерке. Их лепестки, белые как снег, изгибались чашечкой вокруг золотистых семян, сияющих, как солнечный свет. От них исходила ян. То были лотосы, изображенные на пайфане.

Цзэнь опустился на колени у берега.

«Река смерти, состоящая исключительно из инь, – сказала душа Бессмертной, – уравновешенная цветами жизни, состоящими исключительно из ян».

Не оставалось сомнений, что Семена Ясности росли на этих лотосах. Но с берега до них было не дотянуться, поэтому Цзэню предстояло отправиться вплавь.

Он снял ботинки и пао, а потом, немного поколебавшись, и Ночной огонь. Мешочек практика он все же предпочел оставить на поясе.

Чувствуя себя уязвимым, Цзэнь вздохнул и вошел в воду, которая оказалась холодной как лед. Он ждал подвоха… еще одного монстра, который выскочит из потока, или, возможно, древней печати. Но пока он продвигался вперед, вода даже не покрылась рябью.

Цзэнь приблизился к первому лотосу и протянул к нему руку.

Именно тогда появились призраки. Они казались силуэтами под поверхностью воды: бледная кожа и волосы, развевающиеся, точно водоросли. Шепот одного перекрывал бормотание другого. Впереди над водой поднялся туман, внутри которого виднелся силуэт, постепенно становившийся все темнее.

– То, что ты видишь, – обман.

Цзэнь отшатнулся. Этот голос… он узнал бы его повсюду. Говорящий материализовался из тумана. На нем, как всегда, было белое пао, а на лице царило умиротворенное выражение с легкой улыбкой. Такие же черные волосы, тронутые сединой.

Дэцзы остановился напротив Цзэня. По тому, как мерцали края его одежды, как она растворялась в воде, становилось ясно, что он был всего лишь иллюзией, плодом воображения. И все же Цзэню захотелось пасть к ногам Старшего мастера и молить его о прощении.

Тем не менее прикованный к месту, он внимательно изучал силуэт Дэцзы.

– Ты не мой мастер, – на последнем слове Цзэнь не смог сдержать дрожь в своем голосе.

– Нет, – согласился дух. – Твое сознание – часть твоего разума – создало меня в такой форме.

Цзэнь видел недочеты в облике Старшего мастера. На его ухе не хватало маленькой родинки, шрам на руке был не совсем правильной формы, а нити, из которых был сплетен воротник и пояс, выглядели скорее грубыми, чем искусными.

Стоило Цзэню подметить эти мелочи, как они исправились сами собой. И все же выражение лица видения и то, как оно двигалось, не соответствовали образу.

– Тогда что ты такое? – спросил Цзэнь.

– Страж этой реки.

Взгляд Цзэня метнулся к поблескивающим золотом семенам, до которых ему было не дотянуться.

– Я ищу Семена Ясности, – сообщил Цзэнь.

Страж внимательно посмотрел на него. Ветер всколыхнулся, и Цзэню показалось, что в его потоках он почувствовал слабый привкус инь.

– Зачем?

– Чтобы усилить ядро моей ци и управлять силой Бога-Демона, который ко мне привязан. – Он с осторожностью следил за стражем, но тот, как и мастер Цзэня, не позволял прочитать свои эмоции. Длинные одежды духа струились подобно водопаду.

– Семена Ясности укрепят твое ядро. Но за это придется заплатить большую цену.

Предупреждение Бессмертной из клана ЮйЭ всплыло в голове Цзэня:

«Семена Ясности не только лекарство, но и отрава… точно такая же палка о двух концах, как и сила, которой ты обладаешь».

– Назови свою цену, – бросил он.

Видение моргнуло.

– Ради чего ты живешь, Ксан Тэмурэцзэнь?

Цзэнь не стал спрашивать, откуда он узнал его имя.

Ради чего он жил?

Ответом стало бы все то, что привязывало его к этому миру. Он подумал о матери и отце на великих равнинах их родины. Стоя под ослепительно голубым небом, они махали ему рукой. Его молодые кузены, которые весь день пасли скот, спешили домой, чтобы в шутку побороться за холодное подслащенное кобылье молоко, приготовленное для них его дядей. Он подумал о воспоминании, что показала ему Черная Черепаха: как его прадед, великий генерал, демонический практик Мансорианского клана Ксан Толюйжигин пал на колени перед императором, умоляя того сохранить жизнь его народа.

Цзэнь жил, чтобы исправить ошибки прошлого. Чтобы вернуть в Последнее царство кланы, сделать его таким, каким оно и должно было быть. Он жил как наследие великого Мансорианского клана и готов был отдать все, чтобы увидеть его возрождение.

Поток его мыслей изменился: он снова оказался в дождливой горной деревушке, где обнимал девушку, которая пахла лилиями. Он прочувствовал каждое мгновение, когда они смотрели через деревянные резные окна на землю, усыпанную пышными соснами и покрытую клубящимся туманом. Они мечтали остаться там. Мечтали не о величии, не о власти, а о мире. Мире, в котором они могли бы сидеть под мерцающим светом фонаря в окружении детей и читать книги… Вместе стареть.

Он сглотнул, борясь с болью, нарастающей в груди. Глаза стоящего перед ним призрака мерцали, будто он был свидетелем каждого воспоминания и каждой мысли, которые мелькали в голове Цзэня.

– И на что ты готов, чтобы достичь желаемого? – спросил страж.

– На все что угодно. – Его голос сорвался. – На все.

– Семена Ясности обходятся дорого. Они заставят твою душу принести жертвы.

Ради своих целей он уже и так отдал душу. Больше его ничего не пугало.

– Назови цену, – повторил Цзэнь.

Глаза призрака загорелись, и он склонил голову.

– Можешь выбрать Семя.

Между ними мягко покачивался лотос. Семена, гладкие и совершенные, продолжали светиться как золотистые жемчужины, словно солнце изливало на них свой свет. Когда Цзэнь протянул руку, лепестки, казалось, раскрылись под его пальцами.

На одно мгновение он заколебался, прежде чем дотронуться до сердцевины лотоса и вытащить одно из золотистых зернышек.

Поднялся ледяной ветер, как если бы царство вдруг громко выдохнуло. Тишина нарушилась, облака закрутились, меняя форму. В реке виднелось движение: призраки зашевелились, кружась вместе с водами и наблюдая за ним незрячими глазами. Они сторонились света, что исходил от семени лотоса, уклонялись от тех мест, где его сияние освещало темные глубины.

Все призраки… Кроме одного.

Он, завороженный сиянием, поплыл вперед. По мере того как он приближался, его черты обретали форму. То был призрак… душа мужчины. Облаченный в рабочую одежду из грубой ткани и бамбуковую шляпу, он обладал мягкими чертами лица. Плетеная корзина с зерном на его спине указывала на то, что он был фермером, а морщины свидетельствовали о тяжелой жизни. Мужчина потянулся к зернышку, и то запульсировало, словно обладало собственным сердцебиением. Цзэнь почувствовал циркуляцию ци между ним и призраком.

Свет семени превратился в яркое пламя. Очертания призрака расплылись, словно вся ци, составляющая его и позволяющее существовать в этой форме, была затянута в Семя. Испустив последний вздох, призрак мужчины испарился.

Река поднялась с оглушительным ревом. Цзэнь успел набрать в легкие воздух, прежде чем серое, бесконечное небо изогнулось и его утянуло под воду.

Мир накренился, и Цзэнь приземлился в пыль под Призрачными вратами.

Он, содрогаясь в ужасных конвульсиях, перевернулся и не смог сдержать тошноту в попытке вытолкнуть воду из легких и снова наполнить их воздухом. Только вот Цзэнь осознал, что воды вокруг больше не было. Его одежда была едва ли влажной от густого тумана и пота. В остальном же он оставался сух. Когда Цзэнь заглянул за край утеса, то увидел только выжженную долину. Никакой реки, никакой воды.

Иллюзия, подумал он, но только кое-что вернулось в физический мир вместе с ним. И он сжимал это в кулаке.

Цзэнь разжал пальцы.

На фоне его кожи тошнотворным золотым светом мерцало Семя.

Цзэнь отбросил его, как будто его обожгло. Теперь он понял. Понял предупреждение Бессмертной, разгадал шараду стража. Семена Ясности требовали большой цены.

Семян не существовало.

Вместо них были души. Души тех, кто в ожидании освобождения оказался в реке.

Тело охватила сильная дрожь.

Ради чего ты живешь, Ксан Тэмурэцзэнь?

Чтобы избавить от несправедливости свою семью и клан, жестоко стертые с этой земли. Вернуть это царство и сделать его таким, каким оно должно было быть. И получить шанс прожить жизнь с Лань.

И на что ты готов ради желаемого?

Мир стал размытым пятном. Тени по краям его зрения вернулись; он чувствовал наблюдающую за ним фигуру Черной Черепахи. Чувствовал, как ее ци смешивается с его собственной, ее сознание цепляется за него, а у него не было сил его стряхивать.

Ксан Толюйжигин отдал этому существу свой разум и убил тысячи невинных хинов. Опустившись на колени на краю обрыва, Цзэнь схватился за живот. Когда его снова стошнило, он наконец кое-что понял. Когда он привязал к себе Черную Черепаху, то выбрал необузданную силу, а необузданная сила шла рука об руку с разрушением. Возможно, он выиграл бы войну, но только уничтожив все вокруг и в первую очередь себя. Свою душу.

Тогда так тому и быть. Он сделал свой выбор, вступил на свой Путь. Поворачивать было уже поздно.

Цзэнь, все еще дрожащий, поднялся на ноги и вытер рот рукавом. Нашел лежащее на земле Семя. От его прикосновения то запульсировало, как если бы имело сердце, как если бы было живым.

Цзэнь поднес его к губам. Руки дрожали так сильно, что он боялся промахнуться.

Проглотил, запрокинув голову.

Семя обожгло пищевод. Начало растекаться по венам, пока Цзэню не показалось, что его кости плавятся от жара. А затем жар превратился в прилив того, что можно было бы описать только как жизненную силу. Порезы и синяки затянулись, оставив вместо себя алебастровою гладкую кожу; шрам от раны, что нанесла Лань, уменьшался, пока на его месте не оказалось ничего, кроме подтянутых мышц. Цзэнь ощутил это и в голове, и в ядре ци – опьяняющее чувство силы, как будто он родился заново.

Зловещее присутствие, которое всегда таилось на задворках его сознания, вспыхнуло. Черная Черепаха остановила на нем взгляд огромного глаза.

– Кажется, я тебя недооценивал, Ксан Тэмурэцзэнь, – сказала она. Золотое сияние разъедало тень Бога-Демона, словно сгорающий по краям кусок пергамента. – Из всех деяний, совершенных теми, к кому я был привязан, это, пожалуй, превосходит все. Вопрос лишь в том, сколько ты так протянешь? Соберешь ли еще больше душ, чем обещал мне, ради спасения собственной жизни?

Раздался низкий раскатистый смех, а затем ядро Цзэня поглотило ядро Бога-Демона своей новообретенной жизненной силой, и тень исчезла.

Цзэнь глубоко вдохнул. Уже давно его разум не был столь светлым, а тело сильным и полностью исцелившимся. Он был наполнен ци до краев.

Он снова стал собой.

И всей своей душой ненавидел это.

16

Если ударишь по траве, спугнешь змею.

Леди Нуру Ала Шурайя из клана Джошеновой Стали

На следующее утро Лань проснулась рано с чувством, которому не могла подобрать названия. Темнота просачивалась сквозь щели в деревянных ставнях, до рассвета оставалось еще около часа. В призрачные часы пустыня становилась такой тихой… почти удушающей. Ни стрекотания сверчков, ни чириканья птиц, ни даже песни песка. В воздухе витало нечто, что тревожило Лань до глубины души.

Над ее кроватью шевельнулась тень. Лань только успела схватиться за окарину, когда кто-то прикрыл ей рот ладонью. Ладонью, что пахла очень знакомо… сталью меча. В темноте сверкнул серый глаз, а затем изогнутые красные губы.

– Это я, – шикнула Дилая.

Когда подруга отняла от ее рта руку, Лань закатила глаза.

– Ты не думала просто постучаться в дверь вместо того, чтобы нависать надо мной посреди ночи, как наемный убийца?

– Нет, но я подумываю настучать тебе всякий раз, как ты отпускаешь свои остроумные замечания. – В голосе Дилаи слышалось волнение. – Где тебя черти носили?

Лань рассказала подруге о том, как она провела день, обучаясь искусству, которое позволяло проникнуть в чужую голову и мысли. О том, как данный вид практики передавался по наследству в семье ХунИ. От удивления Дилая открывала рот все шире и шире, пока наконец не издала странный звук, услышав, что теперь Лань помолвлена с наследником императорской семьи.

– Именно такой союз нам и нужен, – сказала Лань и огорошила Дилаю следующей новостью: – К нему привязан Алый Феникс.

Дилая выхватила Соколиный коготь, который сверкнул сталью в темноте.

– Трусливый ублюдок, вскормленный кролик! Все это время Бог-Демон был с ним, а он предпочел остаться в комфортном призрачном королевстве?

– Он во власти Феникса, Дилая. Должно быть, мы не знаем, насколько он контролирует принца. – При мысли о Цзэне и его прадеде – Ночном Убийце – Лань сжала шелковые простыни. – Со временем Боги-Демоны порабощают тех, кто их к себе привязал, потому что практики не прекращают использовать силу Демонов.

– Люди сами делают подобный выбор, Сун Лянь, – возразила Дилая, в порыве указав на нее мечом. – Неважно, как сильно ты его любишь, Тэмурэцзэнь сам решил привязать к себе Черную Черепаху. Ради силы он предпочел оставить тебя.

Лань резко втянула воздух и отвела взгляд.

– Я не это имела в виду, – пробормотала Дилая, настолько приблизившись к извинению, насколько могла. И на удивление вложила меч в ножны. – Кстати, о примерах, ты сама связана с Серебряным Драконом, но не собираешься отдавать ему контроль над собой.

Прежде чем ответить, Лань убедилась, что Бог-Демон не слышит ее мыслей.

– Моя сделка отличается, – тихо сказала она. – Дракон поклялся душе моей матери, что будет меня защищать.

Лань не упомянула о новой сделке, которую она сама заключила с Драконом: пообещала заменить душу матери своей. После смерти Лань (а этим заканчивались все демонические сделки) Дракон поглотит ее душу и отпустит душу ее матери.

– Я сама это видела, Дилая. Цзэнь сделал свой выбор, и я ненавижу его за это, но… в Наккаре он боролся с Черной Черепахой каждой частичкой своего существа.

– Как бы то ни было, люди, которые привязывают к себе Богов-Демонов, сами решают, сколько силы использовать, – упрямо надавила Дилая. – Не говоря уже о том, что ХунИ солгал нам, когда сказал, что двенадцать циклов назад сбежал от восстания элантийцев. Он что-то скрывает.

– Вот почему я и согласилась на помолвку, – ответила Лань. – Мне нужно завоевать его доверие. Он же живой наследник императорской семьи. Какие бы секреты они ни скрывали, он – наша последняя надежда. Я планирую сблизиться с ним, чтобы выяснить, что ему известно.

Дилая хоть и поджала губы, но спорить не стала. Она выглядела растерянной. Взволнованной.

– Чо Тай пропал, – сообщила она, а затем отвернулась к резным ставням.

– Что? – Лань похолодела. Она не видела ни его, ни Дилаю с тех пор, как согласилась на неожиданное предложение принца. – Разве вчера ты не осталась с ним, чтобы осмотреть дворец?

– Да. Я была с ним весь день, пока он не начал говорить, что слышит призраков в источнике. Я уже собиралась согласиться на это безумие и последовать за ним, но именно тогда появилась эта маленькая белая лисица.

Лань потребовалось мгновение, чтобы понять, кто такая «маленькая белая лисица», поскольку, когда Дилая была раздражена, каждый второй становился для нее «лисицей».

– СюэЭр?

Дилая, поджав губы, кивнула.

– Понятное дело, мы больше не могли осматривать окрестности, когда она ходила за нами по пятам. Поэтому мы договорились вернуться в спальни и подождать, пока все во дворце стихнет. Когда я отправилась искать Чо Тая, его нигде не было. – Она подошла к ставням и бесшумно приоткрыла их. – Но я все же кое-что нашла. Пойдем.

Через панорамные окна в комнату ворвался теплый ветер, несущий с собой сладкий аромат роз. Еще одна вещь в Шаклахире, которой Лань должна была радоваться, но вместо этого она находила ее странной. Предполагалось, что ночи в пустыне были холодными, а дни жаркими, но Пограничная печать и множество других, что пульсировали то тут, то там, окутывали дворец его собственным саваном.

Из-за россыпи звезд небо было окрашено в нежно-голубой. Свет падал на Источник Полумесяца, серебрил шелестящие травы, которые его окружали, и освещал ведущие к воде следы.

Они явно принадлежали Таю – Лань слишком долго плелась за ним по пустыне, чтобы не узнать размер и отпечатки его ботинок. Дилая бросила на Лань полный тревоги взгляд.

Вместе они последовали по отпечаткам от боковых дверей, ведущих из комнаты Тая, до источника. Следы тянулись вдоль береговой линии и вели на другую сторону, дальше дворцовых садов.

Там они обрывались. Как если бы Тай растворился в воде.

Лань уставилась на Источник Полумесяца, в котором ночное небо отражалось так же, как в зеркале. Она вспомнила, что, когда они впервые пересекли мост, ведущий в тайное королевство, в воде плавали карпы. Теперь же источник был совершенно неподвижным. Тем не менее перед тем местом, где обрывались следы Тая, было что-то еще. Посреди воды виднелась группка лотосов, чьи бледные лепестки отражали звездный свет. Странно, но семена этих цветов были золотистыми и гладкими, как жемчуг.

Лань осенило – она уже видела их раньше.

– ХунИ принимает их против чахотки, – пробормотала она.

– Похоже, мальчик-призрак тоже ими заинтересовался, – хрипло отозвалась Дилая. – Чертовы цветы.

– Должна быть причина, почему Тай пытался до них добраться, – размышляла вслух Лань, сбрасывая соломенные сандалии и приподнимая подол пао.

– Что ты делаешь? – Дилая схватила Лань за руку. – С ума сошла? В этом источнике водится демон!

– Ты хочешь найти Тая или нет? – возразила в ответ Лань. Взгляд Дилая помрачнел, и она отпустила ее.

Вода оказалась ледяной. Заходя все глубже, Лань дрожала, несмотря на то, каким теплым выдалось утро. Поверхность источника была черной, как чернила, так что, передвигая ноги, Лань не могла видеть дальше того места, где вода поглощала ее ступни. Холод просачивался в вены, пускал там корни: энергия инь, казалось, пронизывала ее насквозь. Туман сгущался, надвигаясь на серебристые травы, пока те не посерели. И только лотосы оставались такими же яркими, а их округлые семена золотистыми, как мед.

Лань протянула руку.

Стоило только ей коснуться семени кончиками пальца, как ци завибрировала, будто Шаклахира глубоко вздохнула, приподнимая невидимый занавес. Вода прояснилась, и Лань обнаружила под ее поверхностью девушку: бледную, с выражением ужаса на лице.

Лань пришлось прикусить язык, чтобы не вскрикнуть. Вокруг нее в воде шевелились какие-то фигуры: призраки, чья холодная ци тянулась за ними, а шепот наполнял воздух жутким бормотанием.

Девушка потянулась к Лань. Семя лотоса засияло еще ярче.

– Помоги мне, – сказал призрак голосом, напоминающим дуновение ветра. – Не позволь ему или его водяному демону забрать мою душу.

Мир в одночасье перевернулся с ног на голову. Мысли Лань замерли, она была не в силах осознать то, что видела и слышала.

В водных глубинах открылся огромный глаз, когда демон на дне Источника Полумесяца проснулся и посмотрел на Лань. Призраки устремились к ней, подальше от демона. Пока они пытались спастись бегством, она слышала слабое эхо их отчаянных криков. Внутри нее, почуяв опасность, зашевелилась ци Серебряного Дракона.

Лань подготовилась к нападению, схватившись за окарину и Тот, Что Рассекает Звезды, но никто не атаковал. Вместо этого демон переместился: его внимание привлек порыв сильного ветра откуда-то с того конца моста, где находились ворота, ведущие во внешний мир.

Он повернулся и нырнул обратно, в глубины источника. Когда демон метнулся к другому концу моста, последнее, что увидела Лань, было толстое змеевидное тело, размером больше гребной лодки.

Лань вытянула шею, сквозь туман пытаясь разглядеть, что же привлекло внимание водяного демона.

Чья-то рука обвилась вокруг ее талии. И в следующее мгновение ее уже тянули к берегу. В поле зрения появились песок и трава. Когда она в очередной раз моргнула, туман рассеялся.

– Что ты видела? – взгляд Дилаи был бешеным. Она тут же схватилась за рукоять Соколиного когтя. – Что это было?

– Призраки, – ответила Лань. Она промокла насквозь, дрожала от холода, а пао прилипло к телу. Похоже, она даже не поняла, как глубоко зашла в воду. – Души, Дилая… Семена лотоса. Он приносит в жертву чужие души и поглощает их, чтобы укрепить ядро собственной ци. Вот как, будучи привязанным к Богу-Демону, он поддерживает здравость рассудка.

Ей снова вспомнилось испуганное лицо призрака, писклявые вскрики духов, убегающих от водяного демона.

Она обернулась, чтобы взглянуть на источник. Демона нигде не было видно.

– Это ты отвлекла водяного демона?

Дилая, побледнев, покачала головой. Прежде чем она успела что-либо сказать, в окнах дворца вспыхнул свет фонарей. Она резко повернулась в ту сторону.

– Он идет, – произнесла Дилая и так крепко сжала меч, что костяшки пальцев побелели. – Сун Лянь, если придется драться…

– Нет, – поспешила ответить Лань. – Ударив по траве, мы спугнем змею. Я не могу рисковать доверием ХунИ, Дилая.

Вдалеке послышался скрип открывающихся дверей. Красный свет фонаря залил небо, которое уже начинало светлеть, становясь предрассветно серым. К ним приближались тени.

– Уходи, – попросила Лань. – Со мной все будет в порядке. Придумаю какую-нибудь отговорку… Я же в этом хороша.

По тому, как ее подруга скривила губы, Лань поняла, насколько ей не понравился этот план. Но она ничего не сказала. Лань почувствовала рябь ци, сгустившиеся тени, а затем Дилая исчезла.

Буквально секунду спустя пламя фонаря согрело ее прохладную кожу, а позади послышался шорох шагов по песку.

– Сун Лянь, – раздался знакомый голос, от которого кровь стыла в жилах. – Моя нареченная. Удивлен найти тебя снаружи в час тигра.

Лань приложила всю силу воли, чтобы заставить себя повернуться и встретиться с ХунИ лицом к лицу. Он пришел один – без свиты слуг и даже без своего верного телохранителя. Почему-то это вызвало у Лань дурное предчувствие. Она подумала о призраках в воде, об их испуганных мольбах.

– Я хотела поплавать, чтобы собраться с мыслями, – прошептала она. Лучшая ложь всегда была недалека от правды. Лань широко раскрыла глаза, ее губы фальшиво задрожали. – Я видела призраков в воде.

Наследный принц помрачнел, в уголках его рта залегли тени. Свет красного фонаря, который он держал в руке, отразился в его глазах, из-за чего принц сам стал похож призрака. Даже в такой час он был облачен в придворный наряд: фонарь освещал искусную золотую строчку на красной парче.

ХунИ наклонился, приблизил свое лицо к ее. Он пытался встретиться с ней взглядом, и Лань почувствовала легкое прикосновение ци в момент, когда принц проскользнул в ее сознание. Она позволила ему войти, открывая доступ к воспоминанию о той девушке, о водяном демоне, что ускользнул от нее прочь.

Она вложила свою ладонь в руку принца: его пальцы обожгли, когда он помог ей подняться. Лань отметила здоровое золотистое сияние его кожи, румянец на щеках и алые губы.

И постаралась не выдать своего гнева.

– Ваш источник одержим, – сказала она дрожащим голосом и попыталась улыбнуться. – Следовало предупредить меня об этом, ведь вскоре дворец станет и моим домом тоже.

– В этом источнике всегда водились призраки, – ответил ХунИ. – Но я избавлюсь от них, если они расстраивают мою нареченную. В конце концов, ты права – скоро этот дворец станет твоим вечным домом.

Он провел пальцем по ее лицу, и от этого движения Лань содрогнулась. Цзэнь всегда прикасался к ней сдержанно, с нежным желанием, из-за которого она чувствовала себя в безопасности, понимала, что ее уважают. Прикосновения ХунИ заставляли ее чувствовать себя всего лишь призом.

– Хорошо, – отозвалась Лань, приподнимая подбородок. – Тогда проводите меня обратно в мою комнату, чтобы я успела еще немного отдохнуть до церемонии.

ХунИ хмыкнул, как бы раздумывая, и скривил губы.

– Я подумал, что мы могли бы провести церемонию прямо сейчас. – Его улыбка стала шире. – И прямо здесь.

Лань напряглась, когда он положил руку ей на поясницу.

– Ни в коем случае, – сварливо ответила она. – Я же промокла и замерзла. И церемониальное платье я не надела.

– Все это можно легко исправить, – заметил ХунИ. Вспыхнула ци, и появилась печать, которую Лань едва успела заметить.

Красные и золотые нити расцвели на ее ночной рубашке, образуя замысловатый узор из бутонов роз. Ткань высохла и стала более прочной, превратившись из шелка в парчу. О таком уровне мастерства Лань даже не смела мечтать… О практике, что впечатлила бы даже мастеров Школы Белых Сосен.

– Вот и все, – сухо сказал принц.

Он отступил от нее и вытянул руки. В них материализовался трактат, на обложке которого была изображена неизвестная Лань печать. Ци книги была настолько сильной, что у Лань создалось впечатление, будто она смотрела в самое сердце огня. Когда ХунИ открыл первую страницу, та оказалась пустой.

Он начал рисовать ключ, состоящий из таких сложных черт, что Лань не успевала их проследить. Демонические энергии пришли в движение. В воздухе клубился дым, густой и едкий, а свет фонаря, казалось, становился все ярче. Печать соединилась с ключом, превратившись в пепел, и на кожаном переплете тома появились вышитые золотыми нитями слова.

Классика Богов и Демонов

Чернила потекли по страницам, завиваясь в символы, которые не принадлежали хинскому языку. Пусть они тоже выстраивались вертикально, но отличались круглыми петлями и штрихами, более плавными, чем ровные и напоминающие квадраты хинские символы.

ХунИ поднял на Лань горящий взгляд. Позади него на фоне ставшего коралловым неба раскрылись огромные огненные крылья, оставшуюся темноту поглотила корона из перьев.

– Связанные, мы станем более могущественными, чем любой бог или демон, что когда-либо ходил по этой земле, – сказал принц, сокращая расстояние между ними и притягивая Лань к себе. В другой руке он все еще держал трактат, от которого исходила демоническая ци.

Связанные. Лань взглянула на книгу, и тревожные звоночки зазвучали в ее голове. Она подумала о душах в воде, о золотых семенах лотоса, о криках призраков, запертых в источнике.

Сейчас или никогда.

Лань заключила лицо ХунИ в ладони, ее взгляд смягчился, когда она из-под полуопущенных ресниц посмотрела принцу в глаза. Сердце так громко колотилось о ребра, что она была уверена – он это слышит. У нее был только один шанс.

– Обезоружить, – говорил принц, когда рассказывал об искусстве овладевания ци чужого разума. – Успокоить.

И она поцеловала ХунИ. Сначала он приоткрыл рот от изумления, но вскоре с жадностью сжал ее, обвив рукой талию. Лань дрожала, живот свело от подступающей тошноты, а дыхание участилось. Она снова учуяла аромат дыма и опаленных вещей. У горячих губ принца был металлический привкус… как у крови.

– …а потом разрушить. – Лань мягко отстранилась. – Разрушить ментальные стены прежде, чем они успеют воздвигнуть щиты. – Она коснулась подбородка ХунИ и встретилась с ним взглядом.

Если скажу не думать о чем-то, ты тут же поймешь, что именно об этом и думаешь.

– Где Убийца Богов? – выдохнула Лань. Когда глаза принца расширились от нескрываемого удивления, она запустила свою ци в поток его мыслей.

Перед ней пронеслись яркие всплески красок, видений и звуков. В мгновение ока ее поглотил яркий свет: двойные двери из дорогого розового дерева. Изображенный на них расплавленным золотом феникс, размах крыльев которого простирался от одного конца до другого.

Двери приоткрылись ровно настолько, чтобы она могла заглянуть внутрь. Увидеть охвативший комнату огонь. Увидеть, как дым подсознания ХунИ выстраивается в символы: Убийца Богов.

И тут Лань утянули назад, а двери захлопнулись перед ее носом. Ци разума ХунИ исказилась, с неприкрытой яростью обрушиваясь на ее подсознание.

В следующее мгновение она снова оказалась у источника, в крепких объятиях принца. Бушующий ветер поднимал волны, которые бились о берег. Небо пылало от демонической ци, что подобно крыльям расходилась от наследника императора.

ХунИ оттолкнул от себя Лань с такой силой, что та упала на песок. Когда она снова взглянула на принца, тот навис над ней. Его красивое лицо исказилось в уродливой гримасе. Он прижал книгу – «Классику Богов и Демонов» – к груди.

– Маленькая жалкая лгунья, – прорычал он.

– Не тебе мне это говорить. – Лань ахнула, когда он обхватил пальцами ее шею. Она было потянулась за окариной, но ХунИ наступил на ее запястье.

– Эта печать привяжет ко мне и тебя, и Серебряного Дракона, – заявил он, поднимая «Классику Богов и Демонов». – И ты с этим согласишься.

– Попробуй меня заставить.

– Раз уж ты так просишь, – уголок его рта приподнялся. ХунИ отступил, из-за чего давление на шею и ладонь Лань спало. Он отряхнул свое красное одеяние, а затем махнул рукой в сторону источника.

Вода покрылась рябью. Под ней показалась фигура, которая вскоре всплыла на поверхность.

– Тай! – вскрикнула Лань.

Заклинатель Духов, каким-то таинственным образом оставшийся сухим, находился без сознания. Его голова была опущена, а черные кудри упали на глаза. Он висел в воздухе, раскачиваясь, как марионетка, под действием печати, которую наложил ХунИ.

– Ты определенно поняла, откуда берутся мои пилюли, – холодно произнес принц. – Лекарство от моей, э-э, чахотки.

На Лань обрушилось осознание.

– Ты никогда и не болел.

Наследник императора резко усмехнулся.

– Больной одинокий принц, который ищет свое предназначение, союзников, чтобы спасти его царство. Думала, ты единственная, кто умеет притворяться, Сун Лянь? – его улыбка погасла. – Если откажешься от церемонии, Чо Тай присоединится к призракам, которые томятся в источнике в ожидании, когда превратятся в семена, укрепляющие мою ци.

Лань содрогнулась, представив Тая одной из беспомощных душ, оказавшихся запертыми под поверхностью воды.

– Зачем ты это делаешь? – выдавила она.

Принц сдвинул пальцы на ее шее: смертельная хватка превратилась в скользящую ласку. Выражение его лица смягчилось, стало почти задумчивым, пока он смотрел на нее, скорее всего, представляя Бога-Демона, что таился внутри.

– Потому что я жажду власти.

– Она у тебя есть. Ты был с ней рожден.

– Но я хочу больше. – Его глаза вспыхнули. – Я хочу все. Мои предки объединили это царство под своим правлением, но пропустили брешь… уязвимое место. Если точнее, три бреши. Нам принадлежал только один из Богов-Демонов. Вот почему Мансорианский клан едва не одолел нас. Вот что позволило мятежникам восстать. Если я заполучу всю власть этого мира, то обеспечу нашему царству такую стабильность, какой оно еще никогда не обладало.

– И чтобы достичь этого, ты готов принести в жертву души невинных хинов, твоих подданных?

– В этом природа силы, да и этого мира, Сун Лянь. Те, что не способны править, призваны служить общему благу. Ярко горящее пламя должно подпитываться простым деревом. – Взметнув рукава обжигающе красного одеяния, принц поднял руки и начал выписывать штрихи связывающей печати, указанной в «Классике Богов и Демонов». Воздух задрожал. Когда, наконец, Бог-Демон внутри ХунИ начал обретать форму, от него волнами исходила демоническая ци. Огненные перья растянулись по горизонту; увенчанная короной голова с глазами цвета расплавленного золота засияла ярче солнца. Алый Феникс, мерцая, явился в этот мир.

Лань сглотнула. Ее пристальный взгляд метнулся к наследнику императора, и девушка сменила тон на умоляющий – все что угодно, лишь бы достучаться до той крупицы человечности, что еще оставалась в принце.

– Феникс развращает тебя, – сказала она, поскольку, несомненно, Бог-Демон внутри принца уже завладел его разумом, телом и, скорее всего, большей частью души. – Ты не хочешь этого делать. Мы могли бы стать союзниками, вместе вернуть царство…

ХунИ прочертил в воздухе сверкающий круг. Связующая печать вспыхнула между ними, и Лань почувствовала, как она тянется к ядру ее ци, обвивается вокруг угнездившегося глубоко внутри Серебряного Дракона.

Со стороны источника послышался отдаленный грохот.

ХунИ замер, и они оба взглянули на забурлившую воду, на поверхность которой поднималась гигантская тень.

– Что… – прищурился принц.

Водяной демон с душераздирающим воплем вырвался из источника и бросился на них. Колоссальный поток демонической энергии, который следовал за ним по пятам, разрушил связующую печать. Волны обрушились на Лань, выбив воздух из легких. Вокруг была только демоническая ци. Она ничего не видела, не могла дышать и двигаться.

Из дезориентирующего водоворота ее вытянули чьи-то нежные руки. Лань приготовилась к тому, чтобы рухнуть на землю… но приземление оказалось мягким. Плавным. Лицо царапала мокрая ткань, под которой слышалось чье-то дыхание.

Лань открыла глаза и увидела до боли знакомое лицо.

Цзэнь больше не был болезненно бледным, круги под глазами тоже исчезли. На его щеках виднелся здоровый румянец, а губы были будто подкрашены красным. Мягкие, как черный шелк, волосы выглядели пышнее обычного. Но больше всего изменились глаза. На мгновение они встретились взглядом. В глазах Цзэня не было пугающей, бесконечной черноты или вихрей взбудораженного штормом моря, которые она видела раньше, когда они, стоя по разные стороны утеса на Краю Небес, выбрали разные дороги. Вместо этого его ци чувствовалась спокойной и устоявшейся.

Цзэнь легко, как перышко, провел большим пальцем по щеке Лань. Время замерло, и она в противовес всем своим суждениям потянулась навстречу прикосновению. Она было открыла рот, чтобы что-то сказать, но впервые ей не хватило слов.

Цзэнь перевернулся и поднялся на ноги. С его пао и волос все еще стекала вода, когда он выпрямился и встретился с ХунИ лицом к лицу. На востоке пламя зари и Алого Феникса, казалось, тускнело по мере того, как на западе удлинялись тени, а колоссальная энергия Черной Черепахи с ревом оживала, поглощая даже звезды.

17

Долг правителя не в том, чтобы быть любимым, а в том, чтобы стать настолько могущественным, чтобы ему повиновались.

Диссертации Первого императора

Династия Цзинь, Срединное царство

Цикл 1

С тех пор как Цзэнь проглотил Семя Ясности, он не использовал силу Черной Черепахи. Тем не менее в утреннем свете за пределами дворца, построенного на крови простых людей, он поразился тому, как легко призвал ци Бога-Демона. Впервые с момента заключения сделки его собственное ядро трещало от силы, и он сам был у руля.

Он окинул взглядом открывшуюся перед ним сцену: облаченный в красное одеяние мужчина, чье ядро, как он чувствовал, было наполнено силой и жизнестойкостью… Силой и жизнестойкостью, которые он украл у сотен, тысяч или даже больше душ.

– Чжао ХунИ, – тихо произнес Цзэнь, пробуя это имя на вкус.

Алый Феникс расправил крылья колоссальных размеров. Цзэнь прищурился, и языки пламени изменились: стали золотыми вымпелами с эмблемой императорской армии на фоне ярко-голубого неба. Запах крови и крики ужаса сотрясали воздух.

Да, имя императорского наследника действительно ощущалось на губах Цзэня вкусом древней ярости, укоренившейся глубоко в костях.

– Ах, – протянул ХунИ. Он говорил как рожденный среди силы и достатка, который получал все, что только мог предложить этот мир. – Рискну предположить, Ксан Тэмурэцзэнь? Наследник давно исчезнувшего Мансорианского клана. – Рот принца искривился в усмешке, когда его взгляд метнулся к Черной Черепахе, нависшей над Цзэнем, словно тень в ночи. – Какая честь.

Гнев был глубокой, зияющей пропастью внутри Цзэня. Если он упадет, то уже не выберется обратно. Он почти слышал голос Дэцзы:

– Успокой бурю эмоций. Нельзя плыть по беспокойному океану.

– Нет, – медленно ответил Цзэнь. – Это честь для меня. Честь положить конец тебе и кровавой тропе, которую ты и твоя семейка проложили на этой земле.

– На твоем месте я бы не стал так легко рассуждать о «кровавой тропе», – вскинул бровь ХунИ. – Правнук Ночного Убийцы.

Гнев Цзэня разгорелся сильнее. Он перевел взгляд с самодовольной ухмылки императорского наследника на книгу, которую тот держал в руках. Обычный том в кожаном переплете, со знакомой печатью на обложке.

Вторая часть «Классики Богов и Демонов».

После применения Семени Ясности Цзэнь отследил местоположение Алого Феникса по звездной карте, которую Лань показала Эрасциусу той ночью, на вершине Светлой горы Ошангма. Ему пришлось нелегко: Пограничная печать, которую ХунИ и Феникс наложили на Шаклахиру, скрывала любую находившуюся здесь ци. Именно поэтому это место оставалось в секрете последние двенадцать циклов.

Именно лотосы в источнике подсказали Цзэню, что он пришел в нужное место. Если верить Безымянному мастеру, члены императорской семьи постоянно употребляли Семена Ясности. Теперь же Цзэнь осознал, что они нашли способ и выращивать их. Один только вид золотых семян вызывал у него приступ тошноты. Он подумал о душах, которые были необходимы, чтобы создать столько семян.

Императорская семья выживала на крови тех, кого обязана была защищать.

Демон в Источнике Полумесяца отвлекся, когда Цзэнь неожиданно проскользнул внутрь. Находясь под водой, он наложил на чудовище печать, позволяющую контролировать его. Он видел, как ХунИ создал ключ, чтобы распечатать вторую половину «Классики Богов и Демонов».

После этого принц начал чертить печать, которая привязала бы к нему чужую волю и силу… Печать, которую Ксан Толюйжигин использовал на своих Всадниках. То был ключ ко всему, что Цзэнь искал: к армии демонических практиков, к возможности побороть элантийцев и вернуть царство.

Теперь все это находилось в руках наследника семьи, которая уничтожила его клан.

Цзэнь обнажил Ночной огонь. Пока он черпал энергию Черной Черепахи, воздух пустыни потрескивал от мороза. Тени позади него разверзлись, становясь шире и темнее.

– Сун Лянь. – Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать – она сидела у него за спиной, наблюдая за происходящим. – Отойди подальше.

– Нет, – послышался ее голос, такой же мелодичный, как звон колокольчиков. Однако смех, который когда-то сопровождал его, угас. Он услышал ее приближающиеся шаги. – Не тебе говорить мне, что делать. У этого мерзавца есть нужная мне вещица.

Краем глаза Цзэнь увидел, как она поравнялась с ним. Одну руку она положила на правое бедро, где, как он знал, покоился Тот, Что Рассекает Звезды; левую же руку Лань, готовая защищаться, держала перед собой. Цзэнь догадывался, что в ней она сжимала окарину.

Хотя ни то, ни другое не поможет им победить их общего противника.

ХунИ стоял спиной к своему дворцу, под Фениксом, словно в самом сердце пламени. Его пао трепетало алыми лентами на ветру проносящихся по пескам энергий, длинные волосы развевались, а на лбу виднелся нарисованный киноварью глаз.

Цзэнь зарылся пятками в песок, принимая боевую позу.

– Сун Лянь, – повторил он тихо. – Если кому-то из нас придется прибегнуть к силе Бога-Демона, чтобы побороть принца, пусть это буду я.

Он, Ксан Тэмурэцзэнь, наследник клана, запятнанного трагическим падением Ночного Убийцы, который когда-то продал свою душу, чтобы пойти по пути демонического практика.

Лань не ответила, но он почувствовал на спине ее взгляд, такой же острый, как стрела.

Напротив них Алый Феникс издал боевой клич.

Цзэнь позволил силе Черной Черепахи циркулировать по его телу. Мир одновременно сжался и расширился, стал ограниченным и бесконечным. Он мог рассмотреть каждую звездочку в небе, каждую песчинку, преломляющую тот же свет и ту же энергию. И все же в этот раз все было по-другому. В этот раз он все контролировал сам.

Прилив силы был опьяняющим.

Голос Черной Черепахи прогрохотал по открывшейся между ними связи.

– Мастерство династии императоров, которые так долго удерживали контроль над этой землей, заключается в Искусстве Разума. Будь осторожен, Ксан Тэмурэцзэнь, поскольку я не контролирую твой разум, а значит – не смогу его защитить.

Цзэнь бросился в атаку. Взрыв срикошетил по небу, когда ци Феникса поднялась навстречу ци Черепахи, потрескивая о края Пограничной печати, что скрывала Шаклахиру от остального мира. На мгновение печать дрогнула, и все вокруг замерцало. Цзэнь мельком увидел истинное состояние Шаклахиры: выцветший и постаревший от непогоды дворец, наполовину погребенный в бесплодной пустыне. Он моргнул, и печати Алого Феникса восстановились, вернув на место роскошную яркую иллюзию.

На лбу у Цзэня выступил пот. Улыбка ХунИ, напротив, стала только шире. У него в запасе имелось двенадцать циклов, чтобы практиковаться в использовании силы Алого Феникса… и, судя по лотосам в источнике, бесчисленное множество Семян Ясности, чтобы укрепить свое собственное ядро.

Цзэнь уже чувствовал, как его силы убывают, местами его хватка начинала ослабевать, а разум затуманивали клочья знакомой тьмы и воли Бога-Демона. Если сражение сводилось к испытанию на выносливость, ему было не победить.

Лань бросилась к берегу источника, где без сознания лежал Чо Тай. Какую бы печать ни наложил на него наследник императора, та исчезла, поскольку ХунИ вложил каждую унцию своей энергии в разворачивающееся сражение. Когда небо сотряслось от нового взрыва, Лань создала щит, чтобы прикрыть их.

На пороге дворца показались люди: придворные Шаклахиры, среди которых были охранники, слуги, повара и горничные. Они сбились в кучу, молнии и огонь освещали страх на их лицах.

Из собравшихся выступила знакомая, облаченная в доспехи фигура. Пустой красный рукав развевался у нее за спиной. Ешин Норо Дилая, матриарх клана Джошеновой Стали, подняла изогнутый меч и острым, как лезвие, ци начала чертить Защитную печать между ними и битвой, которая велась у источника.

Цзэнь снова сосредоточился на сражении.

– ХунИ, – позвал он. – Если продолжим в том же духе, то разрушим Шаклахиру, а вместе с ней погубим людей. Как только печать над Шаклахирой будет разрушена, сила Богов-Демонов затронет города, расположенные поблизости. Отдай мне «Классику Богов и Демонов», и я пойду своей дорогой. Город, доставшийся тебе от предков, уцелеет.

ХунИ вскинул голову.

– В этом и заключается разница между тобой и мной, Ксан Тэмурэцзэнь, – произнес он со злобой. – Твоя сила сродни огню, и ты боишься подойти слишком близко, чтобы не обжечься. Но я… – взревел он, и крылья Феникса разгорелись еще ярче и жарче. – Я иду на пламя. Становлюсь им. Если этому миру суждено сгореть, я стану самым ярким огнем из всех.

Настоящее безумие… В то же время именно благодаря этому императорской семье удалось продержаться у власти так долго. За время существования Последнего царства и в предыдущие эры всегда находились желающие завладеть этими землями, но все они пали перед императорскими наследниками. Поскольку конечной целью императорской семьи было не правление этим царством, а сила, ради которой они были готовы сжечь это царство дотла.

– Тем не менее я согласен, – продолжил ХунИ. – Это действительно пора заканчивать. На моих условиях.

Багровый Феникс издал еще один боевой клич и поднялся выше. Кончики его крыльев коснулись земли, оставляя за собой след из расплавленного песка.

Целая гора энергии полоснула по Цзэню. У него едва хватило времени, чтобы наложить Защитную печать – из песка, воздуха, тепла и всех нитей, которые он смог вытянуть из окружающего мира. Целые энергетические слои просто рассыпались в прах перед ци Алого Феникса.

Тревога пронзила его связь с Черной Черепахой. Он услышал шипение Бога-Демона, увидел, как небо сдвинулось, когда огромная тень повернулась, чтобы склониться над ним… Невыносимая боль пронзила голову, прожигая ее насквозь до тех пор, пока не осталась только темнота.

ХунИ улыбнулся, и каким-то образом Цзэнь понял, что оказался в собственном разуме.

Воспоминания, потоки звуков и образов – белые юрты на зеленой траве, окрашенной в красный, едкий запах дыма и крови в воздухе, отдаленные крики скота и людей – замелькали перед ним.

– Нет, – выдохнул Цзэнь.

Дэцзы, его осунувшееся лицо, пустые глаза, остатки ци, исчезающие в небытие по мере того, как из него вытекала жизненная сила…

– Нет…

Ксан Толюйжигин, закованный в цепи и стоящий на коленях у ног императора, со слезами умоляющий пощадить его народ.

Когда реальность смешалась с воспоминаниями, когда наследник убийцы его клана проник в его разум, рыдающий Цзэнь рухнул на землю.

18

Небеса высоко, а император далеко. Нас бросили на произвол судьбы.

Неизвестный, письма из небесной столицы

Последнее царство

Цикл 1424

Лань уловила момент, когда ХунИ использовал Искусство Разума. Она увидела, как Цзэнь отшатнулся, а его ци погасло. Он резко закрыл глаза, выражение его лица стало напряженным из-за того ужасающего воспоминания, которое принц вызвал в его сознании.

Она крепче обняла неподвижного Тая, который лежал в ее руках. Его кожа была липкой и холодной, лицо бледным, но грудь поднималась и опускалась от неглубоких вдохов.

Пока Лань наблюдала за сражением ХунИ и Цзэня, ей в голову пришла идея. Несмотря на явную беззаботность императорского наследника, иногда улыбка сползала с его лица, а губы некрасиво кривились. В этом противостоянии он тратил больше усилий, чем хотел показать… а еще он был так сосредоточен на том, чтобы одолеть Цзэня, что, возможно, не был защищен от атак со стороны.

Возможно, это был ее шанс.

Лань прикрыла глаза и направила чувства за пределы Защитной печати, что нависала над ними. Она прошла по потоку ци на поле боя. Найти энергию разума ХунИ, его мысли и эмоции было так же непросто, как отделить одну конкретную нить в целом гобелене. Она пробилась сквозь приливные волны холодной, темной, демонической энергии Черной Черепахи и почувствовала, как та сменилась жаром и ослепительным светом силы Алого Феникса.

И тут… наконец, Лань наткнулась на нить извращенного восторга и триумфа ХунИ от того, что он влез в разум Цзэня и теперь наслаждался его самыми ужасными и темными воспоминаниями.

Принц был так увлечен, что даже не заметил, как Лань проникла в его голову.

Сцена сменилась. Поле битвы исчезло, когда мимо пронеслись потоки мыслей ХунИ, его похожие на осколки разбитого зеркала воспоминания: облаченный в золото мужчина склонился над кроваткой, в которой плакал младенец; тень огненных крыльев, освещающих комнату; малыш, оплакивающий уход матери и дергающий тяжелые двери; ребенок, сидящий на высоком стуле, а перед ним – целый коридор слуг, стоящих на коленях…

И вот оно – воспоминание о дверях из розового дерева с изображенным на них Алым Фениксом.

Лань направила свою ци навстречу этому образу и окунулась в него. Двери беззвучно открылись.

Она оказалась в большом, великолепном зале императорского дворца: потолки были расписаны золотом, киноварью и лазуритом, стены инкрустированы нефритом и другими драгоценными камнями. В центре всего этого стоял мальчик.

Теперь ХунИ был старше, чем в предыдущих воспоминаниях. На пороге отрочества – возможно, одиннадцать или двенадцать циклов. Он был одет в ханфу из бледно-зеленого шелка – цвета принцев и наследников императора. ХунИ стоял, склонившись над чем-то, и только когда он отстранился, сотрясаясь в рыданиях, Лань осознала, на что он смотрел.

Она видела Светящегося Дракона Шо Луна, последнего императора Последнего царства, только на картинах. Он всегда изображался как человек, которому было предназначено властвовать и жить в богатстве, перед которым весь мир лежал как на ладони. Его волосы были черными, как чернила, а кожа неестественно гладкой, как белый нефрит. Скорее бог, а не человек.

Лежащий же на кровати мужчина в золоте и тканях, расшитых изображениями четырех Богов-Демонов, походил больше на труп. Он был ужасно бледен, кожа обтягивала кости, так что казалось, будто смерть уже вонзила в него свои когти. Только в глазах, выступавших над впалыми щеками, теплилась жизнь, пока он смотрел на сына.

Глаза эти были красными, горящими и кровоточащими.

– Фу Ван? Король-отец? – Лань была поражена, как молодо и уязвимо звучал голос ХунИ. Мальчик потряс отца за плечо. – Пожалуйста, вставай, Фу Ван! Наша столица под ударом!

– Я не твой Фу Ван. – Голос, говоривший устами императора, принадлежал чему-то более древнему, чем само время, тому, кто владел тысячей, десятью тысячами голосов. Каждое слово отдавалось мощью, ужасающим гулом ци, которая грозила разрушить стены. – Я – существо, стоящее за троном. Я – тот, к чьей силе он присосался, как жалкая речная пиявка.

Ужас прошелся по телу Лань. Как она и подозревала, Алый Феникс контролировал – хотя бы частично – императоров Последнего царства.

ХунИ побледнел, его зрачки расширились от страха.

– Алый Феникс, – прошептал он, а затем потянулся за знакомой фарфоровой баночкой, стоявшей у постели отца. – Фу Ван, – выдохнул он, протягивая сосуд, в котором хранилось Семя Ясности. – Ты не принял лекарство… – Он умолк.

Бог-Демон расхохотался губами императора. То был искаженный шипящий звук, который прервался бульканьем крови.

– Твои грязные маленькие семена больше ему не помогут, – заявил Феникс. – Разум твоего отца почти угас. Его конец близок. Он больше не в состоянии подавлять мою силу, даже с золотистыми семенами.

Мгновение ХунИ, потерявший дар речи, неотрывно смотрел на существо, которое больше не было его отцом. И выражение лица принца изменилось.

– Ты – часть наследия моей семьи! Ты служишь нам, нашему царству. Я приказываю тебе разобраться с иноземцами! – его голос подрагивал, но Лань узнала стальной взгляд человека, которому никогда не отказывали, кто не был знаком с поражением и не пробовал бессилие на вкус.

– Моя сила заключена в этом физическом теле, в его больном разуме и душе, что сгорели дотла, подобно фитилю свечи. Я действительно являюсь частью наследства твоей семьи… но, возможно, пришло время передать меня следующему в поколении. – На лице императора промелькнуло выражение голода, когда он посмотрел на ХунИ. – Привяжи меня к себе. Вместе мы сможем достичь небывалых высот. В тебе я ощущаю силу куда большую, чем в твоих предках. Свяжи нас, и вместе мы покорим небеса, этот мир и следующий.

ХунИ из воспоминания оглянулся, отвлеченный чем-то, чего Лань не могла видеть. Возможно, приближением элантийцев. Затем он повернулся к Богу-Демону, запертому в теле его отца. Неприкрытый страх в глазах принца сменился алчностью.

– Не могу, – ответил ХунИ. – Нельзя заключить новую сделку, когда ты уже привязан к кому-то.

Император, точнее демон, контролирующий его, медленно моргнул. Его глаза вспыхнули, когда он сказал:

– Можно.

Одно короткое слово раскололо мир Лань на части.

– Сделка может быть прервана, а душа привязавшего освобождена, – продолжил Алый Феникс. – … по взаимному согласию.

Находившаяся в чужом воспоминании Лань почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Время замерло. Она думала, что демонические сделки необратимы: только смерть могла разделить демона и практика, однажды связавшего себя с ним. Тогда душа практика вместо того, чтобы пересечь реку Забвения или рассеяться в окружающем мире, поглощалась темным существом.

«Но ведь я изменила сделку, которую мама заключила с Серебряным Драконом, – подумала она. – Предложила изменить условия, и он согласился».

ХунИ продолжил разговор.

– Тогда ты заберешь душу Фу Вана, – заметила, нахмурившись, более молодая версия принца.

– Я освобожу ее, в обмен на твою. За время нашей сделки Шо Лун скормил мне тысячи душ, поэтому я могу обойтись без его ослабевшей душонки. Она не насытит меня так, как твоя. – Потрескавшиеся губы императора скривились в хитрой усмешке, когда Бог-Демон заметил нерешительность ХунИ. – Твой отец умирает. Учитывая войну, что стоит на пороге, он бы согласился передать свою силу единственному сыну. Будущему его рода.

ХунИ приоткрыл рот, неуверенность в его взгляде переросла в жадность.

Улыбка Бога-Демона на лице императора стала шире.

– Так ты, Чжао ХунИ – коронованный принц Последнего царства, – согласен заключить со мной сделку? – мягко спросил он. – Обладать моей силой, а взамен отдать мне все, из чего ты состоишь: твое тело, разум, а затем и душу?

– Да, – прохрипел ХунИ. – Я согласен.

Лань оказалась прикованной к месту: без возможности пошевелиться, закричать, сделать хоть что-то кроме того, чтобы наблюдать разворачивающиеся перед ней события. Когда Последнее царство пало перед завоевателями, она всегда представляла доблестного императора, что выступил против нападающих и сражался до последнего вздоха.

Но царство было разрушено руками коронованного принца. Принца, что украл принадлежащую его семье силу и сбежал, чтобы жить в роскоши, пока его подданные страдали. Принца, который отбирал души простых людей, чтобы укрепить свою собственную.

Кожа императора начала светиться, как будто внутри него загорелся огонь. Пламя ци перекинулось на ХунИ, окутывая его тело. Рот мальчика открылся, голова запрокинулась в крике, который эхом разнесся по мирам, сливаясь со смехом существа более древнего, чем само время.

В предсмертных муках черные глаза императора Шо Луна распахнулись – на этот раз они были ясными и слезящимися. Несомненно, принадлежащими человеку, принадлежащими ему.

Умирающий император Последнего царства посмотрел на сына и с удивительной силой сжал его лицо в своих ладонях. Он прижал пальцы ко лбу ХунИ и на последнем издыхании произнес только одно:

– Убийца Богов.

Комната горела: черные столбы едкого дыма поднимались ввысь, пока огонь лизал позолоченные стены, расплавлял нефрит и лазурит, покрывал полы из розового дерева сажей.

Глаз, нарисованный киноварью на лбу императора, засветился. Из него расцвела ци, разливающаяся серией неразборчивых штрихов внутри круга. Начало соединилось с концом. Внутри Лань чувствовала движение тысяч, десятков тысяч энергетических слоев, будто в каждом штрихе заключался целый мир, множество жизней.

Печать.

Убийца Богов не был мечом, стрелой или кинжалом… он был печатью. И в отличие от всего остального вокруг от нее исходила ци, потому что эта печать была реальной, воссозданной в памяти принца. Императоры хранили Убийцу Богов в своих умах, передавая этот секрет из поколения в поколение и гарантируя, что тот никогда не будет раскрыт теми, кто не обладал Искусством Разума.

Лань потянулась, чтобы дотронуться до печати.

Ощущение было такое, словно она нырнула в реку времени. Она падала и падала сквозь звездную ночь, переворачивалась сквозь пространство и время, тонула в ци. Вокруг нее кружились звезды. Она наблюдала, как первые практики Девяноста девяти кланов возносили руки к небу, молясь богам… видела очертания огромной Черепахи, двигающейся между облаками… лунный свет, который превратился в Серебряного Дракона… Лазурного Тигра, что расцвел из звезд, падающих, как пепел… и огненный свет солнца, расправляющий крылья и летящий, как Феникс… Она видела бушующие пожары, наводнения и землетрясения, слышала крики умирающих и ужас живых… видела, как руки и тела сотни практиков сплетались в танце… видела, как четыре Бога-Демона склонили головы перед шаманом, слышала, как они громко и раскатисто вздохнули с облегчением, когда их формы начали распадаться…

Ослепительная вспышка света, и изображение, как и воспоминание ХунИ, рассеялось.

На Лань хлынула волна огня и тьмы – только на этот раз все было по-настоящему: пламя опаляло ее лицо, землю, сжигало само небо. Посреди всего этого на коленях стоял Цзэнь, подвергающийся безжалостному Искусству Разума. Оставшаяся без его приказов Черная Черепаха отступила к маленькой полоске тьмы, что виднелась на западе.

Кто-то позвал Лань по имени. Перед ней возникла фигура: сверкающий изогнутый меч и развевающийся в воинственном танце красный рукав. Кончиком Соколиного когтя Ешин Норо Дилая начертила Защитные печати, чтобы оградить Лань и Тая от невыносимой демонической ци и пламени, исходящего от ХунИ и Алого Феникса, которые надвигались на Цзэня.

– Сун, чтоб тебе пусто было, Лянь! – прорычала Дилая. – Вставай!

Лань заставила себя подняться на ноги. Жар был удушающим, она сжала окарину и заглянула в ядро Алого Феникса.

Она видела Убийцу Богов. Но это еще не означало, что она могла его воссоздать. Эта печать, без сомнения, была самой сложной из всех, с которыми она сталкивалась за то короткое время, что обучалась практике. У Лань создалось впечатление, что Убийца Богов, возможно, был даже не печатью, а чем-то живым – ядром энергий более древних, чем этот мир, и более обширных, чем само небо. Каким-то образом в потоках ее ци было поймано время, история целых столетий и династий.

Я должна попробовать.

Стоявшая перед ней Дилая вскрикнула, когда стена пламени прорвалась сквозь ее защиту. Со слезящимися глазами и потом, струившимся по лицу, она отшатнулась.

Чуть дальше Цзэнь неподвижно стоял на коленях, прижав ладони к вискам. Пламя Алого Феникса почти полностью поглотило темноту Черной Черепахи.

Лань вспомнились слова, которые Старший мастер – ее отец – произнес перед смертью, пока его веки трепетали, а по щекам, покрытым кровью, стекал дождь.

Богами-Демонами нельзя управлять, не ограничивая при этом их силу.

– Дилая! – крикнула Лань. – Дай мне еще немного времени!

Дилая сжала челюсть, но кивнула.

Сун Лянь стиснула зубы и поднесла окарину к губам. Убедившись, что Серебряный Дракон все еще спит, она мысленно погрузилась в историю, которую показал ей Убийца Богов, и начала превращать ее в песню.

Время, казалось, замедлилось, мир окрасился в багровый и серебряный – цвета крови и стали, огня и песни. С неба дождем посыпались угли, и свет упал на лицо ХунИ, когда он, уловив мелодию печати, перевел взгляд на Лань. На его лице отразились ужас и неприкрытое удивление. Реакция того, кто считал себя непобедимым. За пределами власти, законов, вне ограничений этого мира.

С Искусством Песни, что передавалось в ее роду, Лань создавала печать по наитию. В такие моменты она как будто впадала в транс. Неважно, пела ли она в чайном домике «Роза» или играла на окарине. Это было сродни медитации, которую так поощряли мастера в Школе Белых Сосен: состояние взаимодействия с миром, выходящее за рамки физического. Как если бы она покинула свое тело и открыла песне разум.

Теперь, в попытке воссоздать Убийцу Богов, Лань пыталась достичь того же состояния, услышать ци в штрихах печати и с помощью своего инструмента превратить их в песню. Однако на этот раз она планировала сделать нечто, находящееся за пределами ее понимания. Ноты звучали неуклюже, невпопад, печать формировалась медленно и неуверенно.

Алый Феникс яростно взвизгнул, когда Убийца Богов начал обвиваться вокруг него, вгрызаясь в демоническую энергию. Когда ци потекла из него, как кровь из раны, сияние Бога-Демона потускнело.

– Что ты делаешь?

Лань сбилась: стоило ей отвлечься, как ци в начале печати задрожала.

Перед ней стоял ХунИ. Его некогда красивое лицо теперь исказилось от ярости и стало едва ли не уродливым.

Принц набросился на Лань без предупреждения.

Он швырнул ее на песок с такой силой, что она лязгнула зубами и не сумела удержать окарину у губ. Над ними висела наполовину законченная печать, точно жидкая луна, закованная в серебряную ци.

На глаза Лань навернулись слезы, и не только от боли. Перед ней предстала половина того, что искала ее мать, за что отдали жизни ее отец и мастера Школы Белых Сосен. Не говоря уже о том, что народам этой покинутой земли нужно было разорвать порочный круг войны, смертей и разрушений, которому они подверглись из-за жажды власти.

Я так близко.

Над ней склонился Чжао ХунИ. Его волосы растрепались, лицо покраснело, а в глазах горела ярость.

– Как ты смеешь, – выплюнул он. – Это наследие моей семьи, право, что я получил при рождении. Мой Бог-Демон, источник моей силы. Я не позволю тебе его забрать!

Лань поползла по песку, потянулась к окарине, но наследный принц наступил на ее запястье, пригвоздив к месту. Стиснув зубы, она встретилась с ним взглядом.

– Все это время, – сказала Лань, – я верила, что это Алый Феникс развращал сердца и умы императоров этих земель, заставлял их ставить власть выше благополучия народа. Но я видела, что ты сделал с собственным отцом. Видела, как ты предпочел сбежать вместо того, чтобы защищать свое царство. Как лишал жизни своих людей, лишь бы поддержать свою собственную. Все это время виной всему был ты.

– Глупая девчонка, – огрызнулся ХунИ. – Как мог Алый Феникс принудить моих предков к сделке с ним? С самого начала и до самого конца это выбор каждого. Нам, может, и приходится приносить что-то в жертву, но… тебя учили лишь азам практики. – Он скривил губы в усмешке и продекламировал: – Идущий по Пути участвует в равном обмене, ибо нельзя брать без того, чтобы отдавать. Заимствованная сила должна быть возвращена хозяину, а сама власть требует оплаты. Мы сами выбирали это, Сун Лянь, так что рады заплатить.

Лань оцепенела, как будто внутри нее кровь превратилась в лед, замораживая сердце и кости.

– Почему?

Принц ухмыльнулся, обнажив красные от крови зубы, и воздел руки к небу.

– Потому что я лучше сожгу небеса, чем проживу в этом мире, не оставив после себя и следа. – Его взгляд стал пугающе неподвижным. – Без силы мы ничто. А я отказываюсь быть пустым местом.

Лань не замечала кинжал в его руках, пока не стало слишком поздно. Лезвие описало дугу, блеснув в свете пламени над их головами, когда принц направил его прямо в ее сердце.

Кинжал просвистел в воздухе. И с резким звоном упал на песок. Наследник императора поднял глаза. Его лицо скривилось, вспышкой ци он бросился наутек, обратно к безопасности, которую обеспечивал ему Бог-Демон.

Ци окутала Лань, принеся с собой ощущение бархатной полуночи и бескрайних, покрытых снегом равнин. В мгновение ока он был рядом, коснувшись ее прохладными пальцами. Еще мгновение, и мир – песок, небо и Цзэнь – снова стал отчетливым. Плотно сжав бледные как пепел губы, он помог ей сесть. Из его носа текла красная струйка крови.

Цзэнь протянул ей окарину.

– Продолжай, – произнес он одними губами.

Лань посмотрела на Цзэня. Он выбрал другой путь, потому что не хотел использовать Убийцу Богов для уничтожения Богов-Демонов. С помощью их силы он собирался бороться за это царство. Но теперь сам вручил ей в руки ключ к тому, против чего так настойчиво выступал.

Она сжала окарину и посмотрела на ХунИ, стоящего в сиянии Алого Феникса. Огненная птица корчилась в объятиях наполовину законченной печати.

Еще один шанс. Возможно, последний.

Лань снова поднесла окарину к губам. Она закрыла глаза и сосредоточилась на воспоминании об Убийце Богов, который теперь был выжжен в ее сознании. Под ее пальцами начали разлетаться ноты. Оставшаяся часть печати из черной ци обвилась вокруг сияющей белой, которая появилась ранее.

Инь, ян, мимолетом подумала Лань, а затем последняя нота сорвалась с ее потрескавшихся губ.

Цзэнь едва ли не с благоговением смотрел на печать, разделенную светом и тьмой, что изливались из нее. Вместе они проследили за тем, как последняя круговая черта привела печать в действие. Начало соединилось с концом.

И в тот момент, когда круг замкнулся, мир треснул.

ХунИ закричал, и воздух вокруг них наполнился вторящим, в десять тысяч раз более сильным ревом Бога-Демона, который вновь появился за спиной принца. Черно-белая ци Убийцы Богов обернулась вокруг Алого Феникса, разрывая его на части.

Внизу под всем этим Сун Лянь и Ксан Тэмурэцзэнь крепко держались друг за друга.

Но что-то было не так. Ленты ци, которыми был обмотан Феникс, начали рваться. Их кусочки со скрученными краями разлетались, как горящий пергамент.

– Печать, – сказал Цзэнь. – Она недостаточно сильная.

Воздух огласился торжествующим воплем. Мощная волна демонической энергии потрясла мир, когда Алый Феникс расправил крылья, освобождаясь от пут. Убийца Богов задрожал, Лань следила за тем, как его последние обрывки обратились в дым.

– Нет, – прошептала она. – Нет…

Убийца Богов испарился… но ему удалось нанести урон Алому Фениксу. Свет, исходящий от Бога-Демона, потускнел, с крыльев сыпался пепел.

По мере того как впервые за столетия сила Феникса ослабела, ослабели и печати, которые он наложил на Шаклахиру. Искусственные цветы в садах обратились в песок. Дворец уже не выглядел таким ярким. Пограничная печать замерцала, а печать Врат, наложенная на Источник Полумесяца, сдвинулась, обнажив сломанный каменный мост.

С последним криком Алый Феникс исчез, оставив после себя только ясное небо и вибрирующий воздух. Пески успокоились. Пламя погасло. Мир затих.

Стоящий рядом с Лань Цзэнь вытащил из ножен Ночной огонь. По прерывистым всплескам ци и поту, выступившему у него на лбу, Лань поняла, что он сам был измотан и теперь расходовал силу собственного Бога-Демона.

– Будь начеку, – сказал он. – Рано или поздно он вернется. Те части Убийцы Богов, что тебе удалось воссоздать, едва ранили его.

В пустыне, менее чем в дюжине шагов от них, между двумя песчаными дюнами, лежал принц. Вокруг него развевалось все то же красное ханфу, но когда он приподнялся, то оказалось, что его лицо утратило неестественную красоту, румянец на щеках спал, а губы уже не были такими яркими. Он дрожал, был бледен и казался… обычным.

ХунИ поднял руку. Ци начала собираться вокруг него в фигуру, в которой Лань распознала печать Врат.

– Нет, – прохрипела она.

Должно быть, ХунИ услышал ее, потому что посмотрел прямо в глаза. В его взгляде читалась чистая, неприкрытая ненависть. Печать закружилась вокруг принца вихрем песка, и Лань увидела, как его губы зашевелились, чтобы кое-что передать ей.

Мы еще не закончили.

Когда пыль осела, наследник императора, а с ним и Алый Феникс, исчезли.

«Я не справилась», – подумала Лань. Мир начал расплываться перед глазами, когда силы окончательно покинули ее. Она едва почувствовала, как ударилась головой о песок.

19

Танские монахи прекрасно обучены Искусству Двойных Мечей.

Выходцы из северо-западных гор, они – дисциплинированные бойцы, истинные приверженцы Пути.

Различные ученые, «Исследования Девяноста девяти кланов»

Малиновый цвет сошел с неба, а дневной свет сделал его светло-голубым, напоминающим потрескавшийся фарфор. Бледные облака, точно тонкие пальцы, тянулись с востока на запад. Солнечные лучи падали на белый фолиант, который лежал перед Цзэнем. Следы сверкающей печати рассеялись, как пепел, унесенный ветром.

Из своего мешочка он достал первую часть книги – собственную копию «Классики Богов и Демонов», но только в черном переплете. Цзэнь открыл ту страницу, на которой обнаружил печать Алого Феникса, скрывающую вторую половину трактата… которую он теперь держал в другой руке, открытой на той же странице.

Пока он разглядывал том, печать в черной копии слабо пульсировала, смешиваясь с энергией ключа, который ХунИ использовал на белой части. Словно магниты, две половины соединились, их страницы перемешались, а священное писание перетекло из одного в другое.

Когда процесс был завершен, Цзэнь держал в руках один общий трактат. Обложка осталась такой, как была на его части – вытисненной черным шелком, переплетенным с перьями японского журавля. Но когда он перевернул том, название трактата оказалось вышито золотыми нитями на белом фоне.

Ответы на все его вопросы – ключ к армии его прадеда, к тому, как вернуть Последнее царство – теперь лежали в его руках. Две половины, сложенные в одно целое.

Цзэнь медленно выдохнул, чувствуя, как камень падает с плеч. Легкий ветерок высушил пот на его лбу и отбросил назад волосы. Ему еще так много предстояло сделать. Но все, что он мог, – это ждать.

Цзэнь повернулся к девушке, которая неподвижно лежала на песке. Красное церемониальное платье, которое наколдовал ХунИ, без его печати снова превратилось в простое белое пао.

Вот уже второй раз наперекор любой логике они с Лань находили друг друга. Он не ожидал встретить ее в Наккаре. И уж тем более наткнуться на нее здесь.

Он не позволял себе верить в красные нити судьбы. Но этот самый момент, когда солнце освещало небо, а девушка, которую он любил, была рядом, выглядел как предназначение.

«Пожалуйста, – взмолился он, потянувшись к ней. – Пожалуйста, не умирай…»

Именно тогда мир замедлился, а на задворках его сознания разверзлась тьма.

– Осторожно выбирай богов, которым молишься, – послышался древний, грохочущий голос.

Цзэня охватил ужас. Такого не могло быть. Голос Бога-Демона уже вернулся, его огромная тень уже распространялась по границам его разума, вонзая в него свои когти. Он ведь заплатил назначенную за Семя Ясности цену. Неужели действие волшебной пилюли заканчивалось так скоро?

Цзэнь потратил много ци на борьбу с Алым Фениксом. Он чувствовал, как сила Семени угасает, энергия его собственного ядра слабеет под натиском тени Черной Черепахи.

Не так скоро.

Небо потемнело, и Бог-Демон взглянул на него сверху, сверкнув зубами, как звездами.

– Я его видел, – медленно произнес он голосом, который прокатился громом по песчаным дюнам. – Видел Убийцу Богов.

Страх пронзил Цзэня. Когда Лань вызывала Убийцу Богов, он даже не подумал о том, чтобы держать своего Бога-Демона в спячке, забыл воздвигнуть между ними ментальную стену.

Черная Черепаха все видела.

– Уходи, – скомандовал Цзэнь, но Бог-Демон только тихо рассмеялся.

– Думаешь, эти жалкие семечки могут меня остановить? – задумчиво протянул он. – Думаешь, девчонка, в которую ты влюблен, сможет создать Убийцу Богов – печать, которую ни одному смертному не удавалось повторить вот уже несколько веков? Несколько династий. – Он зашипел и рухнул перед Цзэнем облаком тьмы с глазами, подобными сере, и пастью размером с пещеру. – Я Бог-Демон. Мне бесполезно сопротивляться.

Но Цзэнь пристально посмотрел на существо в небе и кое-что осознал – то, что предпочел оставить при себе, подальше от соединявших их уз.

Впервые с тех пор как он связал себя с Богом-Демоном, тот был зол. До сих пор Черепаха с безразличием и насмешками наблюдала за тщетными, неуклюжими попытками привязавшего его к себе практика. Но теперь от ци древнего существа исходила ярость.

Черная Черепаха наконец начала воспринимать Цзэня всерьез.

А значит – боялась его.

Цзэнь посмотрел прямо в горящие глаза Бога-Демона.

– Ты невероятно могуществен, – согласился он. – Но не забывай, к кому ты привязан, и кто здесь командует.

Черная Черепаха прищурилась, и Цзэнь готов был поклясться, что ее рот изогнулся в злобной ухмылке.

– И как долго, ты думаешь, все так и останется, смертный мальчишка? Как долго ты сможешь сопротивляться моей силе? С каждой каплей моей ци, что ты используешь, я получаю все больше контроля.

– Убирайся из моей головы.

– Как ты поступишь с девчонкой теперь, когда она знает мелодию Убийцы Богов? Она точно сыграет ее для тебя, чтобы выполнить миссию, что завещала ей мать. Хочешь проверить, кого она любит сильнее: тебя или свою мать?

– УБИРАЙСЯ! – закричал Цзэнь и обрушил стену в своем сознании. Но даже так он мог слышать отдаленные перекаты смеха Черной Черепахи, отступающей обратно в свое ядро.

Горизонт очистился. Куда ни посмотри, вздымались пустынные дюны, пески покрывали ландшафт.

Над Лань, которая все еще лежала, скорчившись, склонился другой человек. Ци Ешин Норо Дилаи вспыхнула, когда она с удивительной нежностью соткала Исцеляющую печать. Цзэнь чувствовал, как к Лань перетекает живительная сила матриарха клана Джошеновой Стали.

Когда он поднялся на ноги, Дилая вскинула голову. В следующую секунду на него уже был направлен Соколиный коготь. Дилая загородила собой Лань и уперлась пятками в землю, приняв боевую стойку.

Цзэнь мягко отодвинул в сторону Соколиный коготь и, не обращая внимания на потрясенный возглас Дилаи, обошел ее стороной.

– Если думаешь, что я позволю тебе подойти к ней… – начала Дилая, но Цзэнь прервал ее.

– Дилая, – устало произнес он. – Я просто хочу удостовериться, что она жива.

Что-то в его тоне вынудило ее остановиться. Цзэнь опустился на колени рядом с Лань. «Пожалуйста, – подумал он, прижимая пальцы к ее мягкой шее. – Пожалуйста…»

Пульс. Слабый, сбивчивый, но все же пульс.

Она была жива.

Цзэнь почувствовал, что острый меч Дилаи уперся ему в спину. Он медленно встал и, приподняв руки в примирительном жесте, позволил Дилае оттолкнуть себя подальше, так что теперь она снова стояла между ним и Лань.

– Убедился? – тихо спросила Дилая твердым от ярости голосом. – Мне не завещано и не суждено лишить тебя жизни, Ксан Тэмурэцзэнь… Я не смогла бы убить тебя, даже если бы захотела. – Явно не привыкшая казаться другим слабой, она выпрямилась. – Поэтому я попрошу тебя уйти.

– Дилая, – начал Цзэнь.

– Не смей произносить мое имя. – Ее губы задрожали. Порывистый ветер раздувал свободный левый рукав ее пао, словно напоминая ему о преступлении, которое он совершил. – Ты был еще ребенком, когда привязал к себе первого демона и искалечил меня. Тогда я тебя ненавидела, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что была к тебе слишком строга. Тем не менее та ненависть – ничто по сравнению с тем, что я испытываю к тебе сейчас. – Она плюнула ему под ноги. – Ты знал, как опасно заключать сделку с демоном, но все равно сделал это. Каждый день в Школе Белых Сосен ты смотрел мне в лицо, но все равно выбрал этот путь. Нет, демонический практик, привязавший к себе Черную Черепаху, даже не думай, что я смогу смириться с твоим существованием.

Цзэнь опустил взгляд. И дня не проходило, чтобы несчастный случай, о котором она говорила, не снился ему в кошмарах. Он просыпался в холодном поту, представляя, как демон с налитыми кровью глазами склоняется над скрючившейся на полу Дилаей.

– Я и не надеюсь, что ты изменишь свое отношение ко мне, – ответил Цзэнь. Возможно, именно молчание Дилаи предоставило ему шанс продолжить. Еще один порыв ветра взметнул их одежды, подняв песок под ногами. – Я только прошу позволить мне дождаться, когда Лань придет в себя. Я хочу поговорить с ней.

Дилая бросила на него возмущенный взгляд.

– Позволить тебе приблизиться к Лань, когда она так слаба? Предоставить тебе шанс уничтожить единственный способ воссоздать Убийцу Богов, чтобы завершить миссию, доверенную нам Орденом тысячи Цветов?

– Если бы я хотел ей навредить, то не стал бы ждать, пока она очнется. Будь я настроен ранить кого-либо из здесь находящихся, я бы не… – он замолк, заметив, как Дилая вздрогнула. На ее лице мелькнул страх, который вскоре снова заменила упрямая ярость. Неожиданно он сам себя возненавидел за то, что вообще предположил, что сможет причинить кому-то вред, напомнив, что одной мысли хватило бы, чтобы пробудить Черную Черепаху.

– Продолжай, – голос Дилаи стал хриплым. – Расскажи поподробнее о том, как предпочел бы нас ранить.

Цзэнь перевел дыхание. Он потерял свой шанс, а вместе с ним и надежду увидеть Лань в последний раз перед тем, как вернуться Туда, где рождается огонь и падают звезды и перейти к завершающему этапу своего плана.

– Дилая, – послышался тихий, слабый голос.

Сердце Цзэня бешено заколотилось. Казалось, весь мир выдохнул с облегчением.

Дилая, тут же позабыв о злости, повернулась к Лань и выругалась. Еще никогда Цзэнь не видел на ее лице такого облегчения.

– Чтоб тебя, маленький лисий дух! Ты заставила меня волноваться.

От слабой улыбки уголки глаз Лань изогнулись, пока она не встретилась с ним взглядом. Вся веселость тут же испарилась. Сглотнув, Лань снова повернулась к Дилае и сказала:

– Я поговорю с ним, но сначала я хотела бы…

– Воды? – подсказала Дилая.

– …пирожок со свининой.

* * *

Шаклахира потеряла прежнее величие, как увядшая пустынная роза. Цзэнь предпочитал видеть ее настоящей, а не спрятанной под сверкающими цветами и слишком вычурными садами. Он перешагнул через груды песка, в которые превратились убранства дворца, поднялся по пыльным ступеням и вошел в парадные двери, краска на которых потрескалась и облупилась.

Интерьер сохранился, но с него сошла патина великолепия. Роскошный декор – лазурит и фарфоровые вазы, стеклянные безделушки из Масирии, амулеты империи Ахеменидов – исчез. Некогда золотой помост теперь превратился в выцветший камень, а развевающиеся на ветру газовые занавески были покрыты пылью и изъедены молью.

С ковров поднимался песок, пока Цзэнь и Дилая пробирались к небольшой группке людей, собравшихся под помостом. Матриарх клана Джошеновой Стали несла Лань сама, отказавшись от помощи Цзэня.

Услышав шаги, люди начали бросать в их сторону взгляды. Цзэнь внимательно осмотрел их. Лица, наряды… они будто бы сошли с иллюстраций древнего трактата о Девяноста Девяти Кланах. Среди них была группа танских монахов: побритые наголо головы, одеяния песочного цвета, сшитые так, чтобы было удобно сражаться. В руках они держали оружие дальнего действия – копья, дубинки и плуги, совсем не вязавшиеся с четками на их шеях. Два целителя с конопляными мешочками сидели рядом с Чо Таем, который очнулся и теперь отдыхал на матерчатом тюфяке. С острой болью Цзэнь подумал о Шаньцзюне, о тихом горе парня, который думал, что Чо Тай погиб при падении Края Небес.

«Еще одно обстоятельство, которое следует исправить», – подумал Цзэнь.

– Слушайте все, – позвала Дилая, остановившись перед собравшимися. Она опустила Лань на землю с большей нежностью, чем Цзэнь вообще мог ожидать от матриарха. – На данный момент Чжао ХунИ и Алый Феникс отступили. За это вам стоит благодарить эту девушку. – Она все еще поддерживала Лань за талию. – Если предпочитаете остаться с принцем, можете убираться. Я не из тех, кто сражается с беззащитными, но все же в любой момент готова встретиться с вами на поле боя. – Дилая сверкнула зубами. – Но, если вы мечтаете жить свободно, без императорского правления и гнета завоевателей, и готовы за это бороться, приглашаю присоединиться к нам.

Мгновение ответом Дилае была тишина. Затем из тени колонны вышла девушка: маленькая и стройная, с белоснежными волосами и такой же повязкой на глазах. В руках она держала веера, украшенные таким же бронзово-фиолетовым рисунком, что и ее пао.

Не сказав ни слова, она упала перед Дилаей на колени.

– Ешин Норо Дилая, – произнесла девушка голосом таким же мягким, как легкий ветерок. – Мы в долгу перед тобой и Сун Лянь. Чжао ХунИ держал под контролем наш разум, тем самым гарантируя, что мы останемся ему верны. Большинство из нас провели здесь двенадцать циклов… Меня же императорская семья держала при себе намного дольше.

Цзэнь внимательнее присмотрелся к девушке. Она, на первый взгляд, совершенно обычная, выглядела их ровесницей, но он смутно догадывался…

– Эланжуя, – тихо представилась девушка, – из клана ЮйЭ.

Серый глаз Дилаи расширился от удивления.

– Поверить не могу. Я думала, клан ЮйЭ исчез несколько династий назад.

– Нас почти истребили безжалостные наемники императорской семьи, которые жаждали раскрыть секрет бессмертия. Мои предки, когда их физическим телам пришел конец, спрятали наше королевство за Пограничной печатью. Но клан Чжао поймал меня. С тех пор, порабощенная их искусством, я служила им и собирала Семена Ясности. Я опозорила свой народ, так позвольте мне искупить это. – Она раскинула перед собой веера и коснулась лбом земли. – Эланжуя из клана ЮйЭ клянется в своей верности вам и вашему делу.

Стоявшие позади нее танские монахи тоже преклонили колени, а за ними головы опустили и прежние жители Шаклахиры.

Дилая огляделась вокруг. Если бы не появившийся в ее глазах блеск, можно было сказать, что выражение ее лица не изменилось.

– Отлично, – оценила она, и ее голос разнесся эхом по коридору. – Мы сразимся, чтобы отнять это царство у элантийцев и уничтожить Богов-Демонов. Каждый боец придется кстати. Начнем, пожалуй, с того, чтобы целители поставили на ноги этот маленький лисий дух по имени Сун Лянь. Повара, нам не помешал бы ужин, который только можно приготовить из оставшихся на кухне припасов. После этого танские монахи и любой, кто мало-мальски знаком с практикой, отправится со мной выставлять защиту вокруг дворца, чтобы не оставаться на съедение волкам. – Ах да, и… – повернулась к Цзэню Дилая. – Отправьте этого парня в подземелье. Все то время, что он планирует оставаться здесь, он проведет как заключенный.

Цзэнь ответил на это молчанием. Он понимал, что такова была цена, которую ему придется заплатить за еще одну встречу с Лань.

Дилая бросила на него оценивающий взгляд и сморщила нос.

– И подготовьте для него ванну.

Цзэнь позволил охранникам отвести себя в подземелье, где они поставили перед ним ведро с водой и мыло.

Пусть вода и оказалась ледяной, но умыться все равно было приятно. В темноте его разум прояснился… Силы возвращались к нему, и когда он полностью восстановился, присутствие Черной Черепахи начало испаряться.

Цзэнь отправил Бога-Демона обратно в ядро, где он впал в спячку.

Закончив умываться, Цзэнь прислонился спиной к грубо отесанным каменным стенам и достал из мешочка «Классику Богов и Демонов». В слабом свете, просачивающемся в подземелье, он открыл последнюю страницу своей половины, то есть первую той части, которую украл ХунИ.

Она была здесь – печать для вызова Всадников Смерти.

Цзэнь прошелся пальцем по странице, следуя за толстыми черными линиями, из которых состояла печать. В процессе ему вспомнились символы, которые ХунИ начал рисовать, стоя на берегу источника.

Гнев раскалился добела. Принц использовал ту же самую печать, какой были привязаны ходячие трупы или души Всадников Смерти. Только вот ХунИ решил испробовать эту технику, чтобы привязать к себе все еще живого человека.

Лань.

Цзэнь сделал долгий, прерывистый вдох. Он выдохнул сквозь сжатые зубы, желая, чтобы ярость в его черепе утихла и позволила ему ясно мыслить.

Постепенно пульсация уменьшилась.

После инцидента у Призрачных врат у него было достаточно времени, чтобы пересмотреть свой жизненный путь: тот, который якобы был предначертан оставленным ему наследием, звездами, под которыми он родился. Все это время он ошибался.

Возможно, на эту историю всегда можно было взглянуть с двух сторон.

Его прадед, привязав к себе Черную Черепаху, всем своим существом отдался ее силе. В конце концов он оставил за собой кровавый след из трагедий и разрушений. Мансорианский клан стал пятном в истории; имя Ксан Толюйжигина произносилось со страхом даже среди тех членов клана, с которыми вырос Цзэнь. Выжившие мансорианцы, среди которых были и его родители, презирали саму мысль о демонических практиках и барахтались в пепле павшего клана, пока императорский двор не проглотил их.

Сила, размышлял Цзэнь, прислонившись головой к прохладной каменной стене. Он вернулся к надписи на первой странице тома.

Сила в выживании. Сила – это необходимость, – гласило начало. Эту часть Цзэнь понимал. Сила была необходимостью, поскольку без нее люди, кланы и целые царства остались бы порабощенными теми, у кого силы было больше.

Но следующая строчка ставила его в тупик.

Ищущие силу сначала должны понять: там, где ее нет, ее необходимо создать.

Этот принцип противоречил первому принципу Пути, который Цзэнь все свое детство заучивал наизусть в Школе Белых Сосен.

– Силу заимствуют, а не создают, – пробормотал он себе под нос.

В каком-то смысле Дэцзы был прав. Сила императорской семьи, в том числе и ХунИ, была выкачана из простых людей. Правители буквально забирали их души, чтобы после использовать как топливо для собственной ци, тем самым управляя Алым Фениксом.

Силу всегда заимствовали.

Но теперь, неотрывно глядя на освещенные слабым светом страницы, Цзэнь осознал, что видит третью строку. Более темная и свежая, чем остальная часть книги, она, похоже, была написана намного позже. Скорее всего, она скрывалась в той половине, что украла императорская семья, а теперь, когда две части соединись, встала на место.

Цзэнь провел дрожащими пальцами по новым словам.

Но однажды созданная, сила должна быть вовремя уничтожена.

– Ксан Толюйжигин, правитель Вечного Неба и Великой Земли

С этими словами все в мире Цзэня встало на места. Все это время он искал правду, но находил только ее половину. Ему была известна история прадеда, история о том, какой необходимой, но в то же время опасной могла быть сила. Но эта история оставалась незаконченной.

Основные принципы печатей, практик, Пути описывали инь и ян, начало и конец, цикл создания, разрушения, а после – перерождения.

Ксан Толюйжигин, как и императорская семья, понимал, насколько важна сила. Все они обрели ее в облике одного из Богов-Демонов. Но только прадед Цзэня осознал, что от его силы нужно было избавиться.

Только уже было слишком поздно: заимствованная сила поглотила его, а круговорот так и остался незавершенным. Создание не переросло в разрушение. Бесконечная, печальная спираль четырех Богов-Демонов и людей, которые сражались за обладание ими… «Баллада о Последнем царстве».

Лань догадалась об этом. Ее мать, Старший мастер и Орден Тысячи Цветов знали об этом и стремились уничтожить силу, олицетворением которой стали Боги-Демоны.

Когда мысли в его голове окончательно перемешались, Цзэнь захлопнул трактат.

Пришла пора положить этой истории конец. Завершить последнюю главу.

Двери в подземелье с лязгом распахнулись. В комнату ворвался свет, когда один из танских монахов, что охранял его камеру, вошел внутрь.

– Она готова с тобой поговорить.

20

Люди не меняются так внезапно, как наступают штормы или наводнения, а медленно, с течением времени, как сдвигаются горы или текут реки.

Контенсианские аналекты, Классика общества 5:8

Дворец Шаклахиры был наполнен легкой, размеренной суетой и редкими всплесками эмоций, которые можно было истолковать как граничащие с облегчением и радостью. Лань сидела за одним из столов из розового дерева, которые принесли из сада. Обедать там теперь не позволяли слишком большое количество песка и невыносимая духота. А все потому, что Пограничная печать Алого Феникса исчезла вместе с печатями, которые смягчали климат в Шаклахире.

Бывшие дворцовые повара побаловали Лань ужином из разнообразных блюд, которые удалось приготовить благодаря обширным кладовым. Лань уже знала, что те были заполнены товарами торговцев, которые путешествовали по Нефритовой тропе и нанимали практиков ХунИ для защиты от песчаных демонов. Она старалась не думать об этом, пока поглощала лапшу с кунжутным соусом и сладкие глазированные пирожки со свининой, которые ей принесли застенчиво улыбающиеся повара.

Печать в форме нарисованного киноварью глаза исчезла со лбов служащих, так что теперь они сновали вокруг куда более мотивированные и энергичные. Дилая покрыла дворец защитными печатями, чтобы скрыть его как от проходящих мимо путешественников, так и недоброжелательных элантийцев. Матриарх клана Джошеновой Стали уже составила расписание для патруля и разработала несколько схем защиты в случае нападения.

Теперь же, когда солнце клонилось к закату, а небо темнело, Шаклахира постепенно замедлилась.

Напротив Лань сидел Тай, за которым ухаживали местные талантливые целители. Он доел холодную лапшу и теперь смотрел вдаль отстраненным взглядом. Тот, кто не знал его, мог принять это выражение лица за апатию, но Лань видела печаль и тоску, что скрывались за этим взглядом.

Он скучал.

– Нормальным. Это место кажется почти… нормальным.

Лань вздрогнула от его голоса, а затем и от того, сколько эмоций было скрыто в его словах. Тай редко завязывал разговор, а еще реже говорил о своих чувствах. Его взгляд был пустым и печальным.

Но Лань снова огляделась: бывшие придворные Шаклахиры сидели кучками, а гул их голосов наделял момент новым и столь хрупким покоем.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – ответила она. – Немного напоминает дом.

Домом они считали Край Небес, белые, как яичная скорлупа, храмы, спрятанные в скалистых горах, перезвон колоколов среди водопадов и сосен. Их дома больше не существовало: элантийцы разрушили его и похоронили вместе с костями их мастеров.

Лань вернулась к реальности. Следующие шаги, которые им предстояло предпринять, грузом ложились на плечи. Найти четырех Богов-Демонов. Уничтожить их Убийцей Богов.

В последний раз она видела Эрасциуса на Светлой горе Ошангма. Тогда она предпочла показать ему звездные карты, лишь бы он не убил невинных горожан. ХунИ сбежал с Алым Фениксом, а она и Цзэнь теперь были здесь, как и Серебряный Дракон и Черная Черепаха. Королевскому магу оставался только Лазурный Тигр, которого он мог бы привязать к себе… если она не найдет его раньше.

Теперь Лань была известна печать, прозванная Убийцей Богов, даже если она все еще не могла воссоздать ее полностью. Повертев окарину в руках, Лань задумалась о том, что сказала ей Бессмертная на Светлой горе Ошангма.

Убийца Богов тебе не поможет, пока ты не познаешь истину.

Бессмертная. ЮйЭ.

Она даже не осознала, как вскочила на ноги и бросилась к выцветшим шелковым занавескам, что вели в бесплодные сады. На фоне туманного заката пустыни стояла одинокая фигура.

Почувствовав приближение Лань, Эланжуя обернулась.

– Должно быть, ты хочешь меня о чем-то спросить, – сказала она и вскинула голову, как если бы смотрела на Лань сквозь повязку на глазах. – Я отвечу, если смогу.

Лань остановилась перед последней выжившей из клана ЮйЭ.

– Я встретила твоего предка, – сообщила она. – На вершине Светлой горы Ошангма.

Эланжуя замерла. На ее лице отразилась тоска.

– Понимаю, – мягко произнесла она.

Прежде чем продолжить, Лань заглянула внутрь себя, чтобы убедиться, что Серебряный Дракон дремлет, а его ядро надежно спрятано.

– Я попросила ее указать мне путь к Убийце Богов, и она это сделала. Но она предупредила меня, что я не смогу воспользоваться им, пока не познаю его истинное предназначение. – Лань тяжело вздохнула. – Ты знаешь, что она подразумевала под «истиной»?

Эланжуя приоткрыла рот.

– Истина, – начала она и, к удивлению Лань, потянулась к повязке на глазах. Когда та была снята, Лань поняла, почему девушка скрывала свои глаза. Они были такими же белыми, как у Бессмертной, которую она встретила на Светлой горе Ошангма. Когда Эланжуя посмотрела на Лань, у той создалось впечатление, что девушка видит ее насквозь.

– Теперь я понимаю, – спустя мгновение пробормотала Эланжуя и повторила те же слова, что и ее предок. – Истина. Как две стороны одной монеты. Инь и ян этого мира. Двойственность реальности. Истина, дитя, в истории о богах и демонах, о демонах и богах.

– Как ты об этом узнала? – прошептала Лань.

Эланжуя снова завязала глаза и ответила:

– Наши глаза способны увидеть истину всего, что есть в этом мире. Одним взглядом я могу рассмотреть твою душу, твои самые глубокие желания и все, что тебе довелось пережить. Все это слишком выматывает, поэтому мы и предпочитаем носить повязки. – Она помолчала. – Что касается твоей истины, ты найдешь ее в «Классике Богов и Демонов». ХунИ украл одну половину трактата, но этим утром она вернулась к своему полноправному хозяину. – Эланжуя улыбнулась Лань и, несмотря на повязку, та снова ощутила, как девушка смотрит прямо на нее. – К Ксан Тэмурэцзэню.

Лань приоткрыла рот, но прежде, чем она успела ответить, их разговор прервал резкий стук сапог. К ним направлялась Дилая. Несколько прядок выбились из пучка на ее голове, но она с победоносным видом держала руку на бедре, к которому был пристегнут Соколиный Коготь.

– Периметр защищен, печати наложены, так что на данный момент мы в безопасности, – прокаркала она с довольным видом. – Я поговорила с каждым. Как я и думала – здесь собрались только наследники кланов.

– Семья ХунИ нас коллекционировала, – безэмоционально заметила Эланжуя. Между ними пронесся порыв ветра. – Они мечтали установить над нами контроль, присвоить наше уникальное искусство себе.

– Нам нужно отвести всех в безопасное место, – предложила Дилая. – ХунИ ведь не навсегда ушел. Он вернется, как только Алый Феникс исцелится. – Ее взгляд метнулся к Лань. – Так что теперь?

Лань приложила руку к груди. Под слоями одежды возле ее сердца покоился серебряный амулет. Напоминание о давно ушедших временах, о том, что когда-то она была счастлива.

Пришло время позабыть об этом раз и навсегда.

Сделав глубокий вдох, она разжала кулак и опустила руку.

– Я собираюсь увидеться с Ксан Тэмурэцзэнем.

На Эмаранскую пустыню опустился вечер: покатые дюны приобрели темно-фиолетовый свет, а воздух стал более холодным. Лань прислонилась к дверям своей комнаты, любуясь Источником Полумесяца. Лазурно-голубой, сверкающий, он оказался единственной частью Шаклахиры, которая не была иллюзией. Между серебристыми травами фигура в фиолетовом пао присела у растущих в воде лотосов. Тай отправился освободить оказавшиеся в ловушке души. Легкий ветерок донес слабый перезвон его духовного колокольчика.

Лань почувствовала присутствие Цзэня еще до того, как он постучал. Когда она повернулась, чтобы поприветствовать его, они обменялись одинаковыми взглядами. Каждый оценил мельчайшие изменения, которые всего за две луны превратили их в совершенно новых людей. В Наккаре она оставила его сломленным после падения с горы. Тогда Бог-Демон, стремившийся исцелить его, но в то же время завладеть его разумом и телом, практически подавил ци Цзэня.

Теперь же, стоя у двери в ее комнату, он выглядел так, будто сошел с картины. Его сияющая золотистая кожа была гладкой, а губы ярко-красными. Его глаза, насыщенно-черные, как полночь, снова смотрели на нее твердо, и Лань вспомнилась их первая встреча в чайном домике в Хаак Гуне. То, как у нее перехватило дыхание от одного его взгляда, который навсегда изменил ее мир.

Но стоило ей моргнуть, и воспоминание рассеялось. Молчание между ними затянулось. Нет, они уже не были парнем и девушкой, что нашли друг друга посреди беспорядков, царящих на завоеванных землях. Безвозвратно изменившиеся, они оказались по разные стороны баррикад. Прошлое и настоящее очертили пути, по которым им предстояло пойти. Уже не имело никакого значения, что когда-то она мечтала, чтобы их судьбы соединились, а он пообещал ей это.

– Ну, – начала Лань, – не думаю, что ты остался здесь, чтобы…

Уголки губ Цзэня дрогнули. Грустный отголосок шутки, над которой они когда-то смеялись.

– Нет, – медленно ответил Цзэнь. – Не так-то легко перестать жить по Кодексу поведения Школы Белых Сосен. Не забывай, что я был воспитан на диете из тушеного тофу, овощей и кореньев.

Она резко выдохнула. Такого не могло… не должно было быть. Со временем демоническая практика разъедала того, кто ее использовал. Цзэнь должен был охладеть, стать более злобным. Ей следовало бы сквернословить в его адрес так же легко, как и в адрес Эрасциуса и всех элантийцев. Но вот он стоял перед ней, до боли похожий на Цзэня, которого она полюбила, казалось, в прошлой жизни, а то и в прошлом мире.

– Чего ты хочешь, Цзэнь? – спросила она, перейдя прямо к делу.

– Найти способ спасти эти земли, – ответил он с такой же интонацией. – Я всегда только этого и хотел. И тебе это известно.

– Нет, – яростно оборвала она. – Я больше ничего не знаю. – Выбрав огонь, Цзэнь, ты рискуешь сжечь то, что когда-то хотел спасти.

– Лань, с самого начала мы желали нашим землям и нашим людям одного и того же. Только пытаемся достигнуть желаемого разными способами.

Она взмахнула рукой, как если бы собиралась дать ему пощечину, но, вовремя опомнившись, сжала ладонь в кулак и прижала его к груди.

– Не смей нас сравнивать, – прошептала Лань. – Ради силы ты предал все и всех, кто тебя любил. Край Небес, школу, Дэцзы, меня… – ее голос сорвался, но все же она продолжила: – И в конце концов всем нам ты предпочел силу.

Цзэнь застыл как вкопанный. Только глаза его мерцали, словно внутри них горел огонь.

– Я выбрал силу, потому что хотел спасти это царство…

– Сначала разрушив его? Тебе, как никому другому, должно быть известно, что случается, когда практик заключает сделку с Богом-Демоном. Ты предпочел пойти на риск, подвергнуть опасности жителей этих земель…

– Как еще мы могли побороть элантийцев? – с вызовом поинтересовался он, повысив голос. – Если ответишь, Сун Лянь, я с радостью порву все связи с Черной Черепахой.

Она сжала губы в тонкую линию.

– Ответь мне, – повторил Цзэнь. Когда она так ничего и не сказала, он продолжил: – Думаешь, мне нравится каждый день, каждое мгновение сопротивляться ему? Думаешь, я мечтал отдать свое тело, разум и душу… принести в жертву свою жизнь, жизнь, которую я планировал провести с тобой?

Его слова были подобны раскаленному ножу, пронзившему ее сердце. Лань стиснула зубы, стараясь не обращать внимания на то, как сбилось ее дыхание, когда горло свело судорогой. Сквозь пелену слез она разорвала красную нить на шее. Серебряный амулет сверкнул, оказавшись в ее руках, и Лань пересекла комнату, чтобы с силой вложить украшение в ладонь Цзэня, а после поспешно отступить.

– Ты надеешься, что я поверю тебе даже после всего, что ты сделал, после твоего предательства, – тихо произнесла она. – Ты мне противен.

Цзэнь опустил взгляд на амулет. Какое-то время он молчал. Волосы упали ему на лицо, не позволяя прочитать отразившиеся на нем эмоции. А потом он крепко сжал свой подарок и кивнул.

– Когда-то я думал, что готов на все ради того, чтобы стать сильным и защитить нуждающихся и тех, кто мне дорог. Я позабыл о собственном достоинстве, отбросил в сторону все, во что верил. Превратился в худшего из людей. – Сглотнув, он поднял глаза. – Но я понял, что не в состоянии смириться с некоторыми вещами, которые требовалось сделать, чтобы сохранить силу. Одной из таких вещей стало Семя Ясности.

Ужас охватил Лань, когда она взглянула на него по-новому. Сияние его кожи, сила его ци, ярко-красные губы… Все это было последствием поглощения чужой души.

Лань отступила от Цзэня еще на шаг.

– Ты…

– Да, – ответил он. – Страж Семян предупредил меня, что за силу придется платить. Тогда я полагал, что согласен на любую цену. И это… доказало, что я был не прав. – Его взгляд стал острее. – Это Семя даст мне немного времени, чтобы одолеть элантийцев, при этом полностью контролируя Черную Черепаху. И немного времени, чтобы ты воссоздала Убийцу Богов и применила его на мне.

Время, казалось, замедлилось. Звуки окружающего мира – ветер, шелест шелковых занавесок, шорох песка по бумажным ставням – стихли, так что остались только Цзэнь и его слова, повисшие в воздухе между ними.

– Что ты сказал? – прошептала Лань.

Где-то во время их разговора последние лучи дневного света исчезли с неба. Проснулась убывающая луна. Цзэнь ступил в поток серебряного света, который проскальзывал в комнату через открытые двери.

– У тебя не так много времени, чтобы воссоздать Убийцу Богов и использовать его на мне, – повторил он.

Ее разум зациклился на этих словах. Их смысл никак не укладывался в ее голове, словно Цзэнь говорил на другом языке. Должно быть, это какая-то ловушка, еще одна ложь, которую он планировал использовать против нее, чтобы позже предать.

– Не понимаю.

– Зато я теперь все понял. – Взгляд у Цзэня был ясным. – Я все осознал, стоило мне только взглянуть на ХунИ, понять предназначение Семян Ясности, которые он выращивал в своем источнике. Когда Черная Черепаха начала обретать надо мной контроль, я был зол и напуган. Хотел выиграть немного времени. Хотел… иметь будущее.

– Душа Бессмертной на Светлой горе Ошангма, – продолжил он, – сказала мне, что Семена Ясности усилят ядро моей ци, помогут контролировать силы Бога-Демона. Я и не подозревал… – Снова эта кривая улыбка и вспышка темноты на его лице. – Я и не подозревал, какую цену придется за них заплатить. Что я буду вынужден поглотить чужую душу, дабы защитить свою. Это не назовешь жизнью, Лань. Да и существованием тоже. Я сделал первые шаги по пути, который сделает меня таким же, как и столь ненавистная мне императорская семья.

– И все же моя душа была запятнана с того момента, как я убил мастера… нет, – размышлял Цзэнь, – нет, ее запятнали многие моменты, которые происходили в моей жизни и раньше. Возможно, все случилось, когда я согласился на сделку с Черной Черепахой. Или когда я предал тебя. Или в момент, когда в Элантийской крепости я уничтожил всех… даже невинных хинов…

– Цзэнь…

– …или когда много циклов назад покалечил Дилаю, или когда искал Того, чьи глаза налиты кровью… – Цзэнь прикрыл глаза и нахмурился, будто испытывая боль. Когда он открыл их снова, в них не осталось ничего, кроме грусти. – Все началось задолго до того, как кто-либо из нас знал об этом, Лань. ХунИ прав. Моя тропа всегда была покрыта кровью. И если мне суждено дойти до конца, то так тому и быть… моя душа и так обречена. Так позволь мне пожертвовать ей ради блага этих земель и народа, что на ней проживает. – Его голос стал хриплым. – Используй меня. Позволь использовать силу Черной Черепахи против элантийцев, а потом, когда наступит конец, останови меня, прежде чем я разрушу что-либо еще.

Лань глубоко вдохнула через нос, сжав руки в кулаки.

– Ты осознаешь, – начала она осипшим голосом, – насколько опасный план предлагаешь? Выпустить на волю силу Бога-Демона… что, если у меня не получится воссоздать Убийцу Богов? Что, если печать не сработает так, как было задумано? Могут погибнуть невинные.

– Невинные уже гибнут. На протяжении последних двенадцати циклов наше царство медленно, но верно умирает. Почти все практики уничтожены. Это война, Лань, а война чревата смертями. Это не означает, что мы не сражаемся.

Свои следующие слова она подбирала тщательно, в надежде, что они будут достаточно резкими, чтобы ранить его.

– Всю свою жизнь ты боялся пойти по стопам своего прадеда. А теперь ищешь причину, чтобы именно это и сделать.

Цзэнь зажмурился и сказал:

– Мой прадед сделал все возможное, чтобы защитить свой клан. Что бы ты выбрала, Сун Лянь? В любом случае Мансорианский клан столкнулся со смертью лицом к лицу. Мы были обречены. Мой прадед предпочел сражаться, использовать силу, чтобы изменить ход истории. Как ты и сказала, его сила сожгла все на своем пути. Его имя, наследие, его народ… все кануло в лету. – Челюсть Цзэня была плотно сжата, а глаза блестели. – Но знаешь, что Ксан Толюйжигин хотел, но так и не смог сделать? Уничтожить источник своей силы. Только вот Бог-Демон овладел им прежде, чем у него появился шанс.

– Такого не может быть, – возразила Лань. – Ксан Толюйжигин сошел с ума из-за силы Черной Черепахи. Он утонул в ней точно так же, как члены императорской семьи. Он не хотел уничтожать ее.

– Так гласит легенда, – тихо ответил Цзэнь. – Но у меня есть та часть истории, о которой никто не слышал. Мой прадед написал о своем желании в книге.

Он вытащил из мешочка трактат, одна сторона которого была белой, а другая – черной. Когда Цзэнь поднял книгу, Лань увидела заголовок и резко вздохнула.

– «Классика Богов и Демонов», – прошептала она. Книга, о которой совсем недавно говорила Эланжуя.

Трактат, в котором хранилась истина об Убийце Богов.

Если и существовали моменты, напоминающие стечение судеб, то этот был одним из них.

Лань повернулась, чтобы вскинуть голову к небу, которое виднелось через открытые двери ее спальни. Ночь была ясной, звезды сверкали, как бриллианты, рассыпанные под солнцем. Внезапно она осознала, насколько незначительными они являлись – двое смертных на огромном круговороте царств, династий и эпох, падающие звезды в большой, столь непеременчивой пустыне. Сегодня здесь, а завтра – уже история.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох.

– Ты же шутишь, – обратилась она к ночи.

За все циклы практики Цзэнь научился перемещаться бесшумно, передвигаться бархатной поступью, но она все равно чувствовала его приближение, как если бы кто-то туго натянул веревку, привязанную к ее груди.

– Я никогда не шучу, – ответил он.

Когда Лань обернулась, он действительно оказался напротив, как ей и казалось. С прядью волос, упавшей на лицо, и губами, изогнутыми в учтивой улыбке. К тому моменту, как эта улыбка коснулась его глаз, в них отразилась печаль.

– Не надо, – попросила Лань, вскинув руку так, словно боялась Цзэня. Он замер, оставив между ними расстояние в пять шагов. Хотелось бы ей, чтобы он не был так близко. Хотелось бы ей, чтобы он был еще ближе.

Она глубоко и прерывисто вздохнула, бросила на него взгляд и тихо спросила:

– Твой Бог-Демон все слышит?

На лице Цзэня отразилось понимание.

– Я его контролирую, – покачал он головой. – Так что мы в безопасности.

Лань внимательнее всмотрелась в его глаза, а потом кивнула. На этот раз она не отвела взгляда.

– Если я воссоздам Убийцу Богов, – начала она, – то и сама недолго задержусь в этом мире. – Она постучала по своей окарине. – Ты забыл о том, что Боги-Демоны соединены с душами тех, к кому привязаны. Уничтожив их, ты уничтожишь и практика. А я намерена избавиться от всех четверых.

Челюсть Цзэня напряглась.

– К твоему это не относится. Он же привязан к душе твоей матери.

– Я изменила условия сделки. Когда срок подойдет к концу, Серебряный Дракон освободит душу моей матери, а взамен возьмет мою.

Кадык Цзэня дернулся. Казалось, на какое-то время он лишился дара речи.

– Срок, – мягко повторил он. – Понятно.

Они молчали, каждый погрузившись в свои мысли. Каждый, ошеломленный откровениями другого. Между ними начало формироваться некогда очевидное осознание: чтобы положить конец циклу власти и разрушения, им нужно было принести в жертву собственные жизни.

И все это зависело от Убийцы Богов.

Лань бросила на Цзэня быстрый взгляд.

– Тогда докажи.

– Что доказать?

– Докажи, что говоришь правду. – Ей не нужно было и дальше упоминать о его предательстве. – Раз ты согласен, что Богов-Демонов нужно уничтожить, тогда ты согласен и с тем, что мне нужно воссоздать Убийцу Богов. Сегодня у меня не вышло. Так помоги мне.

Несколько мгновений Цзэнь внимательно смотрел на нее.

– Скажи как, – просто сказал он с такой готовностью, словно и сам собирался предложить то же самое.

– Книга в твоих руках, – указала Лань пальце, – направит меня. Бессмертная из клана ЮйЭ сказала мне, что прежде, чем использовать Убийцу Богов, я должна понять его суть.

Цзэнь осторожно провел большим пальцем по корешку «Классики Богов и Демонов». Затем он перевел дыхание и протянул книгу Лань. Неуверенное приглашение. Хрупкое перемирие.

Лань уставилась на том. Раньше она бы не задумываясь приблизилась к нему. Теперь же уверенность в том, что Цзэнь не причинит ей вреда, испарилась. Разрушилась всего за одну ночь, в то время как на построение ее ушло множество.

Но, возможно, в словах Цзэня была доля правды. Возможно, Семя Ясности поколебало его веру в путь, по которому он так страстно шел, принося немыслимые жертвы.

И возможно…

Как еще мы могли побороть элантийцев?

Вопрос, на который у Лань не было ответа, не давал ей покоя на протяжении всего их разговора. Если в их руках находились единственные существа, способные бросить вызов элантийцам, могли ли они так легко отказаться от подобного шанса, даже не попробовав? Раз существовала вероятность, что она могла воссоздать Убийцу Богов, разве это не значило, что она была способна положить всему этому конец?

Как однажды сказал ей Дэцзы, первые шаманы подарили Убийцу Богов хранителю, намереваясь использовать его в качестве последнего средства на случай, если сила Богов-Демонов когда-нибудь выйдет из-под контроля. Убийца Богов являлся средством сохранить баланс в этом мире.

Она так непреклонно верила в Путь, который отвергал использование силы Богов-Демонов, что не остановилась, чтобы подумать, не упускает ли она чего-нибудь.

Инь и ян. Добро и зло. Великое и ужасное. Две стороны одной медали, ЛяньЭр, и где-то в центре всего этого лежит власть. Суть в том, чтобы найти между ними баланс.

Она посмотрела на Цзэня, лунный свет разделял его черты на светлые и темные. Ее взгляд метнулся к раздвижным дверям из розового дерева. Там Дилая и жители Шаклахиры убирались после ужина и по очереди патрулировали периметр. Ей вспомнились слова Тая о том, каким нормальным казалось происходящее. В каком-то смысле Сун Лянь ничего так не хотела, как убежать от Цзэня и погрузиться в нормальность, в то, что нужно мыть посуду, менять воду или стирать простыни. На мгновение она задумалась: будь у нее выбор, вернулась бы она в чайный домик в Хаак Гуне, осталась бы безвестной певичкой, мечтающей о свободе, которой у нее никогда не будет?

Нет. Она была здесь ради безвестных певичек. Ради тех, кто пал от рук элантийцев, ради жителей деревень, чьи дома были разрушены, ради мастеров с Края Небес, которые отдали свои жизни, чтобы сохранить крошечный шанс на свободу, ради тех, чьи смерти и надежды она теперь несла в себе.

И каким же тяжелым был этот груз.

Лань выдохнула и двинулась вперед, так же медленно, сокращая расстояние между собой и Цзэнем. Она положила руку на его пальцы, книга под их ладонями чувствовалась одновременно как лед и пламя.

– Хорошо, – мягко произнесла Лань.

– Я нашел эту книгу во дворце, который когда-то принадлежал моим предкам, – сообщил Цзэнь. – Признаться, я еще не прочел ее полностью, потому что ХунИ выкрал половину. Но я с радостью прочту ее вместе с тобой.

Цзэнь выглянул наружу через открытые панорамные ставни. Когда он снова взглянул на Лань, в его глазах появилась нежность. Надежда.

– Ночь так прекрасна, – заметил он. – Не против прогуляться со мной?

Лань была вынуждена согласиться – ночь ослепляла своей красотой. Она задалась вопросом, сколько таких ночей они упустили.

– Хорошо, – повторила она.

Песок под их ботинками был мягким, а воздух в пустыне – холодным. В небе горели созвездия, гораздо более заметные теперь, когда погасли огни дворца, и на многие мили вокруг не было ничего, кроме бескрайних дюн. Пока Лань шла рядом с Цзэнем, время словно потекло вспять, будто они никогда и не расставались. Между ними царило расслабленное, почти знакомое молчание, а рукава их пао то и дело соприкасались. Ветерок донес до Лань знакомый запах ночи и пламени, и она осознала, как сильно скучала по этому.

Впервые за долгое время Лань, глядя на Ксан Тэмурэцзэня, видела парня, в которого влюбилась когда-то на окутанной туманом горе.

21

Все окончания находятся в начале.

Хинская пословица

Прогуливаясь по песку, они вели беседу. Воспоминания о предательстве Цзэня все еще были слишком свежими, поэтому поначалу Лань молчала, не решаясь рассказать о своем путешествии. Так что впервые со дня их знакомства Цзэнь оказался более разговорчивым.

Он говорил о своем детстве в степях, о том, как его двоюродные братья крали друг у друга кобылье молоко, как по ночам они выбирались из юрт, чтобы читать созвездия. Лань слушала ровный, низкий тембр его голоса, время от времени бросая на него мимолетные взгляды. Когда Цзэнь говорил о родине, его профиль освещал лунный свет, а в глазах, казалось, танцевали звезды.

– Я никогда не учила созвездия, – сказала Лань. – Но учила стихи и сонеты… а еще арифметику. – Она скорчила гримасу.

Цзэнь взглянул на нее и ответил:

– В звездах так много историй. Давай я покажу. – К ее удивлению, он плюхнулся там же, где и стоял, устроившись на мягком белом песке. А потом улыбнулся. – Ложись.

Он все еще держал в руках «Классику Богов и Демонов», и та напоминала о неизбежности, которую они откладывали на потом. Все так и было: небольшой промежуток времени, взятый взаймы.

Она прилегла рядом с Цзэнем, чувствуя, как песок забивается в волосы и щекочет шею. Они находились близко, но не касались друг друга. Краем глаза Лань видела, как от дыхания поднимается и опадает его грудь. Когда Цзэнь заговорил, его голос будто звучал из-под земли, обволакивая ее. Он указывал на звезды и рассказывал истории – о сироте и медведе, о золотой стреле, об охотнике и жеребце – и Лань осознала, что то были предания Мансорианского клана. От нее не укрылся тот факт, что Цзэнь был единственным, кто знал их.

– Мама говорила, что звезды хранят свет наших душ после перерождения, – сказала Лань.

Мгновение Цзэнь молчал, пока наконец не ответил:

– Мне хотелось бы в это верить.

– Мне тоже. – В сердце Лань зародилась боль, так что она продолжила: – Чем, думаешь, мы занимались в других жизнях?

Над ними мерцали звезды, бесчисленные, наполненные бесконечными возможностями.

– Хмм. Ты бы все еще разбивала чайные чашки об мое лицо…

– Это была самооборона! – воскликнула Лань.

– …и купалась в источниках Священных Лунных Вод…

Она повернулась, чтобы игриво толкнуть его.

– Как я должна была понять? Они же не поставили табличку «Священные воды из слез луны. Пить и купаться запрещено».

– …и красть пирожки со свининой из кухни, – как ни в чем не бывало продолжил Цзэнь с блеском в глазах и нарастающим весельем в голосе. – Танцевать на снегу и насмехаться над моим пением, говорить мне, что я слишком серьезный и мне нужно хоть иногда улыбаться…

Цзэнь замолк и повернул голову так, что они оказались лицом к лицу.

Они находились так близко, что Лань могла сосчитать его ресницы, рассмотреть песчинки, которые застряли в его волосах и теперь сверкали как жемчужная пыль. И внезапно, глядя ему в глаза, Лань почувствовала, что падает, что мир перевернулся, а они, подхваченные звездами, взмыли в небо.

Она не посмела отвести взгляд.

Цзэнь тоже этого не сделал.

– Будь у нас другая жизнь, – мягко произнес он, – чего бы тебе хотелось?

Эти слова казались такими интимными, что по ее телу пробежала дрожь. Ответ, такой же четкий, как полет стрелы, засел глубоко внутри. Лань прикрыла глаза.

– Я хотела бы, чтобы мой отец вместо того, чтобы прятаться, остался со мной и мамой, – пробормотала она. – Я хотела бы, чтобы мои родные были счастливы. Есть лунные пряники на каждое осеннее солнцестояние и праздновать смену цикла, украшая дом красными фонариками. Я хотела бы увидеть мир без войны.

И мне бы очень хотелось любить тебя без необходимости выбирать другой путь.

Но, конечно, она не могла этого сказать, так что просто закончила свой монолог вопросом «А ты?» и открыла глаза.

Цзэнь все еще смотрел на нее. В его черных зрачках Лань могла видеть себя, девушку в белом, освещенном луной наряде. В них же она, кажется, увидела часть ответа на свой вопрос.

– Мне бы хотелось того же, – вздохнул Цзэнь.

Его сердце колотилось так быстро, словно в любой момент готово было выпрыгнуть из груди.

– Уже поздно, – прошептала Лань. – А нам еще читать древний трактат.

– Такое ощущение, будто мы вернулись в Школу Белых Сосен и ты, как всегда, должна прочитать что-то в последний момент, – протянул Цзэнь с задумчивой улыбкой. От нее не ускользнула скрытая в его словах тоска.

Они сели и принялись вытряхивать песок с волос. Ночь окончательно опустилась на город, и бумажные окна Шаклахиры стали темными.

Цзэнь положил между ними «Классику Богов и Демонов». Она безобидно лежала на песке, а ее заголовок, казалось, светился. Цзэнь взглянул на Лань, положив руку на обложку.

– Вместе? – спросил он.

Она наклонилась и положила свою руку поверх его.

– Вместе.

Книга изменилась. Цзэнь уставился на первую страницу, уверенный, что глаза его обманывают. Вместо статей о силе и Мансорианских печатей для демонических практик, которые он так кропотливо переводил, на первой странице теперь расположились название и картинка, как если бы он взял в руки сборник сказок.

Цзэнь вернулся к обложке и выдохнул. Он открыл трактат с белой стороны, на той половине, что украл ХунИ.

Он уже хотел было перевернуть книгу, когда Лань остановила его.

– Подожди, – сказала она. Ее легкие, холодные пальцы коснулись его запястья, и Цзэнь позволил ей передвинуть его руку обратно, чтобы снова открыть трактат.

Присмотревшись внимательнее, он осознал, что рядом с каждой колонкой мансорианского текста появился хинский перевод. ХунИ или тот член императорской семьи, кто украл трактат, перевел «Классику Богов и Демонов».

«Зачем императорам тратить время на перевод какой-то сказки?» – подумал Цзэнь.

Тем не менее Лань с широко открытыми глазами смотрела на текст.

– Начало и Конец, – прочитала она вслух. Когда Лань наклонилась, чтобы рассмотреть картинку, волосы упали ей на лицо, и у Цзэня вдруг возникло ощущение, что они сидели в одной из комнат Края Небес и готовились к занятиям. Он поспешил опустить взгляд на страницы.

На первом рисунке тушью был изображен одетый в пао шаман. Он стоял на холме и смотрел в ночное небо. Картина была разделена на четыре части, символизирующие четыре времени года: весеннее цветение и летние травы, сменяющиеся осенними листьями, а после – зимней белизной. Шаман стоял ровно посередине, наблюдая, как меняются земли, наступают приливы и отливы течений этого мира.

– Наша земля – земля войн и возрождений, – прочитала Лань, водя пальцами по строкам. Она перелистнула страницу: на следующей иллюстрации были изображены заполонившие луга армии. Цзэнь почти слышал, как дрожит земля под копытами лошадей, как звенит сталь и как кричат идущие друг против друга кланы.

– Земля жизни и смерти, – продолжил он читать. – Земля инь и ян, власти и стремления к жизни, сменяющихся со взлетом и падением цивилизаций. И в центре всего этого ци.

Так начиналось священное писание. Они перелистывали страницы, читая по очереди. Их голоса, иллюстрации и сам текст слились воедино, возвращая древнее предание к жизни.

– Луч солнца упал, как жидкие угли, – с удивлением прошептала Лань. – Осколок луны, подобный белому нефриту, капля звезд, подобная слезам, и водоворот ночи, будто чернила. – Она изумленно подняла глаза. – Цзэнь, это же точь-в-точь «Баллада о Последнем царстве», помнишь? Певички из чайного домика пели ее тем вечером, когда мы впервые встретились.

«Как я мог забыть?» – хотелось сказать ему, но он только кивнул. Помнила ли Лань каждую мелочь о том вечере, как помнил он? Было ли их знакомство выгравировано в ее сердце, как и в его… момент, когда все, казалось, пришло в движение, дало всему старт?

«Начало и конец», – вспомнилось ему название сказки, и в груди стало тесно. Так что он продолжил читать:

– Шаман протянул руку, и сила богов впиталась в его вены. В тот же миг, когда связь была установлена, налетел ветер и вспенился расположенный неподалеку океан; взметнулось пламя, земля разверзлась у шамана под ногами. Боги благословили смертных, дали им ци, силу мира и энергий, из которых состояли сами. Передав частичку себя первым шаманам, они показали, как взращивать ци. И все же этого оказалось недостаточно.

На следующей странице черный дым клубился над равнинами, пока вымпелы кланов развевались на ветру, готовые быть забрызганными кровью. Тела горели, дети кричали, а вдовы рыдали – и за всем этим со своих концов небес наблюдали Боги-Демоны.

Лань продолжила:

– Так первые практики-шаманы достигли небес и предложили свои души Богам… – Лань, которая все еще держала Цзэня за запястье, судорожно вздохнула, и он почувствовал, как напряглись ее пальцы. – …и так демонические практики создали Богов-Демонов.

Цзэнь перевернул ладонь так, чтобы их пальцы переплелись. С сердцем, колотящимся где-то в горле, он крепко сжал руку Лань. Они разбирались с этим вместе, так было с самого начала. Наконец-то перед ними лежала та часть истории, которой постоянно не хватало.

Когда-то Боги-Демоны были просто богами.

Они спустились с небес, чтобы связать себя со смертными, которые так жаждали силы.

«Мы сами создали Богов-Демонов», – подумал Цзэнь, пораженный простотой открывшейся перед ними правды.

На странице чернилами были изображены четыре появившиеся из космоса фигуры, слишком хорошо знакомые Цзэню: Алый Феникс, взлетающий из пламени солнца. Серебряный Дракон, материализовавшийся из лунного света. Лазурный Тигр, созданный из звездопада. А затем, когда не осталось ничего, кроме ночи, из тени выползла Черная Черепаха.

Под ними танцевали практики, переплетающиеся с Богами-Демонами. Разразились междоусобицы, пролилась кровь, и четыре Бога-Демона ожесточились, нахлынули на армии, поглощая погрязшие в войне души, энергии инь, которые пришли с горем, гневом и смертью.

– Время, проведенное в мире смертных, развратило Богов-демонов, – продолжалась история. – Скованные жадностью тех, к кому они были привязаны, и подвергшиеся гневу войн, в которых те участвовали, своей силой Боги-Демоны стали нести лишь разрушение.

Пожары опустошили землю, оползни похоронили деревни, а Боги-Демоны, теперь сеявшие хаос в мире смертных, увеличивались в размерах.

На вершине заснеженной горы снова появился один из самых первых практиков. Он воздел руки к небесам, и те начали светиться от его ци.

Лань ахнула.

– Дао Цзы, – прошептала она, и Цзэнь ощутил, как от этого имени его сердце забилось быстрее. Автор «Книги Пути», философ, разработавший многие принципы практики, один из первых известных шаманов на этой земле.

Написал ли Дао Цзы первый принцип практики, который гласил, что сила не создается, а заимствуется… из-за опасной истории, что приключилась с Богами-Демонами?

– Цзэнь, – позвала Лань, и что-то в ее тоне привлекло его внимание. Она перевернула страницу, и теперь он понял, почему она так крепко сжимала его руку.

На полностью черном листе ярко, как луна в ночном небе, висела печать.

– Убийца Богов, – выдохнул Цзэнь. Он узнал в нем ту печать, которую пыталась создать Лань.

– Сила всегда заимствуется, – продолжалось священное писание, – до тех пор, пока не наступает момент вернуть ее. Силу можно использовать до тех пор, пока не придет пора ее уничтожить.

Под Убийцей Богов корчились четыре Бога-Демона. Их головы были наклонены к свету, исходящему от печати. И когда Лань и Цзэнь снова перелистнули страницу, им показалось, что сказка развернулась в обратном направлении. Алый Феникс снова превратился в каплю солнца, а Серебряный Дракон – в полумесяц; Лазурный Тигр растворился в звездах, а Черная Черепаха – в ночи.

И на последней странице была изображена такая же иллюстрация, как и на первой: шаман, облаченный в пао, стоял на утесе и всматривался в ночное небо. В созвездиях проглядывались фигуры четырех богов.

«Конец и начало» – такими словами заканчивалась сказка.

Цзэнь моргнул, будто бы очнувшись от долгого сна. Окружающие их дюны были такими же безмолвными, а когда он поднял глаза, то почти ожидал увидеть в небе четыре отдаленные фигуры.

– Боги, – выдохнула Лань. Дыхание вырвалось из ее рта бледной струйкой. Она тоже возвела глаза к небу.

Какое-то время они молчали, ведь слов было недостаточно, чтобы выразить тяжесть того, что они только что узнали.

Как обычно, первой заговорила Лань.

– Мы сами виноваты, – прошептала она. – Инь человеческих душ, разрушение от войн, ведущихся в нашем мире, опустошило и развратило их ядра. Мы превратили богов в… демонов.

Цзэнь тяжело дышал. Лань была права: все это время ответ лежал на поверхности. Демоны были существами, образованными из избытка инь, к которым относились гнев, разрушение и невыполненная при жизни воля. Все эти эмоции были свойственны людям.

– Нужно было применить Убийцу Богов и вернуть их в круговорот энергий этого мира, – сказал он. – Тогда инь, накопленная в их ядрах, освободится, и некому будет удерживать ее.

– Но императорская семья спрятала Убийцу Богов, – продолжила Лань. – Вот почему порядок был нарушен, и сила Богов-Демонов вышла из-под контроля, стала разрушительной. Вот почему они оставались в нашем мире так долго, а кровопролитие и насилие бесконечных войн развращало их. Их ядра впитывали все это. В течение нескольких тысяч циклов.

– Этого не должно было произойти, – добавил Цзэнь. – Сам Дао Цзы написал об этом. Как в этом трактате, так и в «Книге Пути». Сила может быть создана, только если позже ее уничтожат. Мы нарушили порядок.

Он заметил, что Лань все еще держала его за руку. Она, казалось, обо всем позабыла и, нахмурившись, смотрела на последнюю страницу трактата.

Лань осторожно прикоснулась пальцами к последней иллюстрации, изображающей шамана, глядящего в тихие небеса, и четырех богов, смотрящих сверху на мир.

– Теперь я понимаю, – произнесла она. – Истина, о которой говорила Бессмертная. Истинное предназначение Убийцы Богов. – Когда она повернулась к Цзэню, ее глаза были полны печали. – Это люди привязали к себе богов, превратили их в демонов. А Убийца Богов… Эта печать предназначена не для того, чтобы уничтожить их, а чтобы освободить.

22

Судьба – это незаконченная история двух душ, связанных красной нитью.

Она тянется через жизни, времена и миры в поисках своего вечного конца.

Неизвестные ученые из клана ЮйЭ, «Теории о реинкарнации», глава 1

Двери в комнату Лань оставались открытыми, шелковые занавески колыхались так, что помещение казалось слишком печальным. Когда она и Цзэнь закрыли раздвижные двери, подошвы их ботинок заскрежетали по песку, который занесло внутрь.

Изменилось одновременно все и ничего.

Лань оглядела комнату, которая выглядела вполне обычно: мягкие подушки и одеяла, накинутые на кровать, изысканная мебель из розового дерева, украшенная замысловатой резьбой. Раздвижные двери с другой стороны вели в коридоры Шаклахиры, которые теперь погрузились в сон. Лань представила себе Дилаю, растянувшуюся на кушетке, все еще в ботинках и в обнимку с Соколиным когтем, как ребенок, который не мог расстаться со своей куклой. Она подумала о Чо Тае, который имел привычку бормотать во сне, возможно, отвечая призракам. Не будь в мире войн, стали бы их сновидения ярче?

Она задалась вопросом, какой была бы ее жизнь с Цзэнем в мире, свободном от междоусобиц. Если бы у них было больше времени.

Она вспомнила, какими твердыми и теплыми казались его пальцы, переплетенные с ее… Каким правильным было это ощущение.

У нее разболелась голова; откровение из «Классики Богов и Демонов» внезапно стало невыносимым.

Лань подошла к сундуку в изножье кровати и достала из него кувшин сливового вина.

– Что это? – последовал неизбежный вопрос от Цзэня, который, в изнеможении опустив плечи, сидел в другом конце комнаты. Он выпрямился, а когда она развязала шнурок, удерживавший матерчатую крышку на кувшине, с недоверием уточнил: – Ты что, пьешь?

– Если ты еще не понял, у меня осталось не так много времени, чтобы насладиться сливовым вином, – бросила в ответ Лань и поднесла горлышко к губам. Сладкая и слегка обжигающая жидкость потекла по горлу, наполняя ее приятным теплом. Она подняла глаза и увидела, что Цзэнь смотрит на нее, сдвинув брови.

Лань фыркнула.

– Если собираешься отчитать меня, господин практик…

– Даже не собирался, – с легкостью ответил он.

Лань, прокручивая в голове открытия, которые они только что сделали, прикрыла глаза.

«Богами-Демонами нельзя управлять, не ограничивая при этом их силу», – сказал ей Дэцзы. Она ухватилась за первую часть этой фразы, но никогда не задумывалась об обратном: если у силы Богов-Демонов имелся предел, предназначалась ли она для общего блага?

Страх потерять контроль, наряду с тем, что ей все время твердили, будто демонические практики – это табу, привели к непоколебимой уверенности в том, что Боги-Демоны должны быть уничтожены, а их силу никогда не следует использовать. Путь, противоположный тому, что выбрал Цзэнь.

Однако Дэцзы учил ее находить во всем баланс.

Две стороны одной медали, ЛяньЭр, и где-то в центре всего этого лежит власть.

– Что ты теперь планируешь делать?

При звуке голоса Цзэня она распахнула глаза. Он говорил так, словно слышал ее мысли. Лань покрутила кувшин со сливовым вином.

– Тренироваться в создании Убийцы Богов, а после отправиться на поиски Алого Феникса и Лазурного Тигра. А потом… – Она замолчала, невысказанные слова о конце их собственных жизней повисли в воздухе. Почему-то это казалось таким далеким. Нереальным.

– А ты что будешь делать? – спросила Лань.

– Еще при встрече в Наккаре я рассказал тебе о могущественной армии моего прадеда, которая сохранилась благодаря древней магии. Часть печати, способной пробудить ее, была спрятана в той половине трактата, что украли предки ХунИ. – Взгляд Цзэня остановился на книге, которую он положил на комод из розового дерева. Он взял ее и открыл на странице, которую, казалось, знал наизусть. После этого протянул священное писание Лань.

Знак доверия. Намек, что в этот раз между ними не будет тайн.

Лань подошла ближе. Каждый ее шаг приравнивался к удару сердца. Поставив кувшин на комод, она взяла книгу из рук Цзэня.

Лань не могла прочитать письмо, которое изящными изгибами и петлями вертикально скользило по пергаменту вниз, поэтому просто пролистала потрепанные страницы. Она чувствовала подобный горящему пламени взгляд Цзэня, который следил за тем, как она изучает искусство его клана, его народа.

Лань закрыла книгу и провела пальцем по заголовку, вышитому золотыми нитями, переплетенными с перьями японского журавля.

– Цзэнь, – тихо сказала она. – Почему, чтобы пробудить эту армию, нужна печать из «Классики Богов и Демонов?»

– Потому что эта армия состоит из демонических практиков, – ответил Цзэнь. – И чтобы повелевать ими, я должен привязать их души к моей.

Охвативший Лань ужас вскоре сменился гневом. Она впилась ногтями в трактат и повторила, делая ударения на каждом слоге:

– Демонические практики.

Он неотрывно смотрел на нее тем стальным взглядом, который означал, что его решение не изменить.

– Это опасно, – продолжила Лань низким голосом. – Ты и сам знаешь. Не только быть привязанным к Богу-Демону, но и использовать давно умерших демонических практиков – настоящее безумие.

– Нет, если я смогу их контролировать. А когда ядро Бога-Демона будет освобождено, Всадники Смерти тоже перестанут существовать.

– А что, если ты потеряешь над ними контроль?

– Тогда ты положишь этому конец, – ответил он, как если бы это было само собой разумеющимся.

– Ты говоришь так, словно воссоздать Убийцу Богов – плевое дело. – Ее голос дрогнул. Как будто мне будет легко лишить тебя жизни. – Я на такое не согласна.

– Я сделаю это с тобой или без тебя. Я не могу совершить ту же ошибку, что и на Краю Небес. Теперь, когда у нас есть Убийца Богов, я сделаю все, чтобы мои старания оправдались, чтобы в этот раз все точно получилось. Я уничтожу элантийских завоевателей так, что у них не останется возможности вернуться. И если для этого мне придется вызвать армию демонических практиков, то так тому и быть. – Цзэнь помолчал в ожидании ответа, но когда Лань ничего не сказала, продолжил: – Я предпочел бы сражаться вместе с тобой, но не могу ждать, пока ты изменишь свои взгляды. С каждым днем Черная Черепаха контролирует меня все больше и больше. У меня нет времени.

Лань раздраженно взглянула на него. Она дышала так тяжело, как если бы до этого бежала.

– Ты не оставляешь мне выбора.

– Да, – пристально посмотрел на нее в ответ Цзэнь.

Она снова взяла кувшин со сливовым вином и сделала глоток, жалея, что не может вместо этого разбить сосуд об голову Цзэня. Он нахмурился из-за резкости ее движений, но продолжил:

– Я отправлюсь в Тяньцзин. – Он использовал хинское название Небесной столицы, которая была переименована элантийцами как «Город короля Алессандра». – Именно там заседают элантийские лидеры и высокопоставленные королевские маги. Только благодаря им наши завоеватели настолько сильны. Только из-за них двенадцать циклов назад хины проиграли. Избавившись от большинства королевских магов, мы сможем вынудить верховного губернатора сдаться, а элантийцев отступить.

Лань одарила его насмешливым взглядом:

– Отрезав голову змее…

– …расправишься с телом, – закончил Цзэнь. То был афоризм из «Классики войны». – Ты еще не все забыла.

– Я же говорила, что быстро учусь.

Улыбка Цзэня погасла.

– Я помогу тебе выследить Тигра и Феникса. Сначала уничтожим их, а потом направимся в Небесную Столицу, чтобы избавиться от элантийцев и их режима. – Он помолчал, а потом произнес уже тише: – Пожалуйста, согласись с моим планом. Одному мне с этим не справиться. Пока я буду сражаться с королевскими магами и их армией, ты проберешься в Небесный дворец, где восседает верховный губернатор, и обсудишь с ним условия капитуляции. После этого… Я склонен полагать, что после такой битвы сил в моем ядре не останется, поэтому, когда я потеряю контроль, ты прикончишь меня.

Острая боль сковала грудь Лань. Она вернула «Классику Богов и Демонов» Цзэню, а сама сделала еще один глоток из кувшина. Комната подернулась дымкой, но ей это даже нравилось. Все лучше, чем растерянность, которую она испытывала от того факта, что сила демонов и Богов-Демонов, которую ее учили ненавидеть, теперь могла стать единственным шансом на освобождение их народа.

– Лань, – начал Цзэнь, но она прервала его.

– Почему ты не рассказал о своем великолепном плане Дилае? Уверена, она была бы в восторге сражаться с тобой, Черной Черепахой и твоей армией демонических практиков.

– Лань, – повторил Цзэнь, и что-то в его тоне вынудило ее взглянуть на него. – Не рассказывай им. Дилая и Чо Тай… они никогда не примут меня, как и идею сражаться бок о бок с вернувшимися с того света демоническими практиками.

– Но я тоже. Я не прощу тебе этого, Ксан Тэмурэцзэнь. Ведь ты связываешь мне руки.

Он внимательно смотрел на нее поблескивающими в тусклом свете глазами.

– Но если у нас все получится, царство, как и его народ, будет освобождено, а Боги-Демоны вернутся туда, где им и место. Разве не этого ты хотела, Сун Лянь?

Лань сократила оставшееся между ними расстояние, занесла руку и дала Цзэню пощечину. Хлопок отдался эхом в тишине.

Цзэнь прижал руку к щеке. Он остался сидеть на стуле, но поднял ей навстречу лицо.

– Можешь спустить на меня всех собак, если от этого тебе станет легче, – сказал Цзэнь. – Я это в любом случае заслужил.

– Ненавижу тебя, – прошептала Лань. Глаза покалывало, и она не могла контролировать вдохи, теперь ставшие более короткими и резкими.

Поколебавшись, Цзэнь опустил руку.

– Знаю.

Она сердито смахнула предательские слезы, покатившиеся по щекам. Он отстаивал все то, против чего она выступала. Цзэнь нарушил все заветы Пути, убил и забрал чужую душу во благо своей, привязал к себе Бога-Демона, а теперь предлагал прибегнуть к помощи демонических практиков.

Но все это… возможно, было единственным способом спасти их царство.

Когда-то она сказала ему, что они вынуждены выбирать меньшее из двух зол. Извлечь из них максимум пользы. Может, другого пути действительно не было.

Что бы сказала ее мать? Что бы сказал Дэцзы? Лань прикрыла глаза. В данный момент она отдала бы все, лишь бы услышать их наставление, лишь бы они сказали, правильное ли она принимает решение.

Но мамы, как и Дэцзы, больше не было.

– Я тоже не хотел бы, чтобы все так сложилось, – тихо произнес Цзэнь. Он склонил голову так, что она могла видеть только темные полумесяцы, очерченные ресницами на его щеках. – Если бы у меня был выбор, то я не пошел бы по этому пути. – На его лице мелькнула невеселая улыбка, а когда он продолжил, то говорил скорее с самим собой, чем с ней. – В самые темные моменты, особенно по ночам, когда воздействие Черной Черепахи становилось невыносимым, знаешь, что мне помогает? Мысли о жизни, которая у меня могла бы быть, без войны, завоеваний или Богов-Демонов. Я думаю о жизни, которую выбрал бы, если бы мог начать все сначала. Это была бы хорошая жизнь. Жизнь, в которой я придерживался бы Пути, как мастер школы практик. И каждый раз, представляя это, я видел тебя рядом со мной, Сун Лянь.

Она знала, что они думают об одном и том же: о парне и девушке в туманной, спрятанной под дождем горной деревушке, лежащих вместе в пустой комнате.

– Не говори этого, – прошептала она надломленным голосом. – У тебя нет права говорить подобное.

Они соприкасались коленями, Лань все еще не опустила руку, которой ударила Цзэня. Слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь бумажные ставни, покрывал его волосы жемчужной пылью.

Лань наклонилась и поцеловала Цзэня. Поначалу, застыв от удивления, он издал гортанный звук, но после пришел в себя и обхватил руками ее лицо. Его губы были солеными, ее язык – сладким от сливового вина. Он поцеловал ее в ответ с едва сдерживаемым голодом, так непохожим на вежливого, отстраненного Цзэня, которого она всегда знала.

Лань любила его. Когда-то она влюбилась в него, потом возненавидела. Однако этой ночью, когда они лежали под звездами и Цзэнь с душераздирающей тоской рассказывал о своей родине и семье, которую он потерял, ее чувства вспыхнули вновь.

Возможно, именно это заставило Лань отстраниться и озвучить мысль, которая уже сформировалась в ее голове, но была настолько эгоистичной, что девушка не хотела признаваться в этом даже самой себе.

– Я кое-что не рассказала тебе о Богах-Демонах.

Цзэнь моргнул. В какой-то момент во время поцелуя его руки опустились на ее талию.

– Я слушаю.

– Думаю, существует способ разорвать сделку. – И Лань поделилась воспоминанием, которое видела в голове принца. – Феникс сказал, что по взаимному согласию сделка может быть расторгнута, а душа связавшего себя с Богом-Демоном освобождена. Если кто-то еще захочет… если Бог-Демон согласится… – Она сглотнула.

Цзэнь посмотрел ей в глаза, и его лицо смягчилось от понимания. Положив одну руку на поясницу Лань, он придвинул ее к себе. Другой же потянулся к ее лицу, погладил по волосам.

– Мы могли бы разорвать наши сделки, позволить кому-то еще занять наши места, а потом использовать Убийцу Богов? – мягко спросил он. – Если такое и правда возможно, ты смогла бы спокойно жить, зная, какой выбор мы сделали?

У Лань защипало глаза, фигура Цзэня стала размытой. Она уже знала ответ.

Она почувствовала, как он провел большим пальцем по ее щеке, чтобы вытереть слезы. Затем его дыхание коснулось ее волос, когда он прижался губами к ее коже, стирая поцелуями мокрые дорожки. Точно так же, как делал когда-то в горной деревушке, спрятанной под дождем и туманом.

Теперь Лань уже не сдерживала рыданий. Ее эмоции говорили о том, что все это было реальным: парень, которого она полюбила, был все еще здесь. И от этого становилось только больнее.

– Пожалуйста, не плачь, – прошептал Цзэнь. – Даже если мне суждено провести с тобой только эту ночь, Сун Лянь, она все равно будет лучше целой жизни без тебя.

Их губы встретились, и Лань запустила пальцы в его волосы. Мир слегка покачнулся, когда она, чтобы не упасть, уперлась ногой в стул между ног Цзэня, а он схватил ее за плечи, чтобы поддержать. Затем он скользнул руками вниз, к бедрам Лань, и она опустилась к нему на колени.

Лань почувствовала, как Цзэнь резко втянул воздух. Они и раньше находились так близко, но не до такой степени провокационно. Тем не менее, поймав губы Цзэня, наслаждаясь его вкусом, Лань обнаружила, что совсем не переживает из-за этого. Они потеряли столько времени, которого у них не было, полагая, что находятся по разные стороны баррикад, когда на самом деле всегда шли к одной цели. Они сами являлись двумя сторонами одной медали.

Цзэнь застонал, а затем схватил Лань за руки и отстранился.

– Лань, – прерывисто произнес он. – Не испытывай мою целомудренность.

Проведя пальцами по его рукаву, она подняла амулет на красном шнурке. Цзэнь моргнул: он даже не заметил, как она взяла его.

– Если хочешь провести со мной жизнь, Ксан Тэмурэцзэнь, – начала она, – тогда поклянись этой ночью, что найдешь меня в следующем перерождении.

Его глаза казались темными лунами, когда он сжал руку Лань, накрыв кулон, который когда-то ей подарил. Единственная оставшаяся от его клана вещь предназначалась для того, с кем он хотел провести всю жизнь. Красный шнурок символизировал нити судьбы, которые связывали две души через миры и жизни. Будучи соединенными, они могли вновь отыскать друг друга. И неважно, сколько времени на это потребовалось бы.

Цзэнь забрал у Лань кулон и обмотал шнурок вокруг ее запястья. Затем он просунул пальцы между нитями так, что они смогли соединить ладони, связанные красной нитью. Приблизив свое лицо к ее, он произнес:

– Сун Лянь, я люблю тебя. Я желаю последовать за тобой и в следующую жизнь, и в десять тысяч тех, что будут после нее.

Лань посмотрела на их руки, на красную нить кулона, свисающую между их сцепленными ладонями. У них не было ни семей, ни мастеров, ни старших, у которых можно было бы попросить благословения… никого, кроме них самих, но этого оказалось достаточно.

Свободной рукой она потянула за шнурок, обматывая их ладони так, чтобы они были неразрывно связаны.

– В этой жизни и в следующей, как и в тысячах других, я выберу тебя, – прошептала Лань и произнесла его имя, его полное имя. – Ксан Тэмурэцзэнь.

Она нежно убрала прядь волос, упавшую ему на глаза, и погладила большим пальцем линию его скулы. Попыталась представить, как в другое время, в другом мире вежливый молодой человек, которого она встретила в Хаак Гуне, облаченный в черные элегантные одежды, стучится в двери усадьбы, чтобы навестить ее. Они обсуждали бы философию, историю и музыку за чашкой дымящегося чая с хризантемами, чашкой, которую она не разбила бы об его голову.

Как они нарядились бы в красное и обменялись клятвами перед родственниками и друзьями. Она – красными нитями, а он – серебряными серьгами.

Лань ухватилась за этот образ в пустой маленькой комнате небытия и с улыбкой снова прижалась к губам Цзэня. Он ответил: сдержанность уступила место чистому желанию, он крепче прижал ее к себе и запутался пальцами в ее волосах. Его губы скользнули вниз, покрывая поцелуями сначала ее подбородок, а затем и шею, пока Лань не задрожала.

Она прижалась к Цзэню и с бьющимся где-то в горле сердцем ослабила пояс своего пао. Мурашки пробежали по ее коже, когда одеяние упало с плеч. При виде ее обнаженной фигуры глаза Цзэня расширились. Глядя на Лань, он со вздохом приоткрыл губы.

Она слышала истории старших девушек из чайного домика, выкрадывала их «придворные цветочные книги» о занятиях любовью. Несмотря на то что Лань научилась флиртовать и очаровывать клиентов, она никогда не знала физической любви. Сама мысль об этом занятии приводила ее в ужас: девушек утаскивали наверх против их воли, а затем они либо исчезали, либо их выбрасывали, как использованные тряпки. Она думала, что ее стошнит от прикосновения мужских пальцев.

В чайном домике любовь ассоциировалась у Лань с неизбежным, кошмарным концом жизни певички или с недостижимой сказкой, подобной тем, о которых всегда мечтала Ин.

Но сейчас все было по-другому. Эта любовь сломила ее и исцелила. Она оставалась неидеальной в том, как их острые, зазубренные края соединялись воедино. И в то же время это было самым глубоким чувством, которое она когда-либо испытывала, самой непреложной истиной, которую она когда-либо знала. Этой ночью Лань хотела понять, каково это – быть любимой.

Она встретилась с Цзэнем взглядом, и он почувствовал ее согласие. Прижав девушку к себе, он встал и повел Лань к кровати. Нежно, очень нежно, он опустил ее на шелковые простыни. Пао собралось вокруг талии Лань серебряным цветком. Она расстегнула пуговицы одеяния Цзэня, пока черный самит не уступил место крепким мускулам его груди. Лань провела пальцами по твердому, плоскому животу, отмечая выпуклости пересекающихся шрамов, зная, какую боль они в себе таили. Сегодня ночью она хотела бы забрать эту боль.

Он навис над ней, опершись на локти. Их пальцы все еще были переплетены, соединенные красным шнурком их клятвы.

– Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, – мягко произнес Цзэнь.

– Не останавливайся. – Лань запрокинула голову, чтобы поцеловать его. Цзэнь вздохнул, и когда он накрыл ее тело своим, Лань подалась ему навстречу.

От него не ускользнул ее резкий вдох и то, как напряглись ее мышцы.

– Больно? – спросил Цзэнь.

С бешено колотящимся сердцем Лань покачала головой. Она решила, что некоторые вещи в этой жизни были предназначены для того, чтобы причинять боль. Возможно, они с Цзэнем были одним из таких случаев: несмотря на все горе и страдания, которые она пережила, ничего не казалось ей более правильным.

Он начал осторожно двигаться, не отрывая взгляда от ее лица, выискивая в нем какие-либо признаки дискомфорта. Лань прильнула к Цзэню, обхватила пальцами его затылок, ощутив знакомую шелковистую мягкость волос. Он наклонился и покрыл поцелуями ее шею, подбородок и щеки. Медленно. Успокаивающе. Позволяя ей самой решать.

Она завладела его губами, их поцелуи становились все продолжительнее и глубже. Лань прикрыла глаза и отдалась чувствам: жару их тел, ощущению пальцев Цзэня на ее коже, его солено-сладкому вкусу. Темнота превратилась в ночное небо, две судьбы неразрывно соединились в разных мирах и жизнях. Лань крепко прижималась к Цзэню, пока ночное небо не рассыпалось звездами. Их души были связаны болью и удовольствием, горем и любовью.

Они лежали рядом, переплетенные руки и тела, пальцы, соединенные красным шнурком ее кулона. Сун Лянь осознала, что это был один из тех моментов в ее жизни, когда при взгляде на Ксан Тэмурэцзэня, все, хоть и на мгновение, но, казалось, встало на свои места: что извилистые, приносящие несчастья события, которые сначала свели их вместе, а затем разлучили, наконец-то нашли свой правильный курс.

23

Кровопролитие ведет к большему кровопролитию.

Сила – к желанию стать еще сильнее. Порочный круг не разорвать.

Если только он не будет уничтожен.

Ксан Алатуй, первый шаман Вечного Неба и Великой Земли, «Классика Богов и Демонов»

Ксан Тэмурэцзэнь.

Шепот из глубин бездны. Бездны, на краю которой он стоял. На краю бесконечной черноты, что, казалось, звала его.

Время на исходе, Ксан Тэмурэцзэнь. Конец уже близок.

Цзэнь резко проснулся посреди ночи, сердце колотилось где-то в горле. Он мог поклясться, что слышал голос в темноте, тот, что вырвал его из сновидений… самых прекрасных и невероятных сновидений.

Он опустил взгляд, и его сердцебиение замедлилось. Паника уступила место спокойному удовлетворению. В его руках лежала девушка, ставшая якорем, удерживающим его в этом мире. Сун Лянь. Лань. Слабый лунный свет, просачивавшийся сквозь бумажные ставни и щели в дверях, окрасил ее серебристым, так что у Цзэня создалось впечатление, будто она покрыта легким слоем снега. Такая теплая и маленькая по сравнению с ним.

Цзэнь облегченно вздохнул, закрыл глаза и попытался снова погрузиться в сон. И все же в воздухе царило нечто странное: невидимое напряжение, надвигающаяся буря, которую мог почувствовать только он. Цзэнь нахмурился.

Лань пошевелилась у него на груди. Ее глаза распахнулись, и в них отразился тусклый отблеск лунного света. Моргнув, она прошептала:

– Ты тоже не спишь.

Цзэнь улыбнулся и, пытаясь подавить тревожное чувство, поцеловал ее в лоб.

– Не сплю, – ответил он у виска Лань. – Мне снился такой прекрасный сон.

Она хихикнула – гортанно, еще не до конца проснувшись.

– Ах так? Тогда в нем точно была я.

Он провел большим пальцем по ее скуле.

– Была.

– Расскажи подробнее, – прижалась она к нему.

– Мы были на Краю Небес, – мягко сказал Цзэнь, прикрыв глаза, чтобы ощутить почти осязаемую радость момента. – Только… в горах еще были луга. Мы катались на лошадях под голубым небом. У нас были дети. Все там были… Дэцзы, твоя мама, мои родители, ученики и мастера…

– Даже Дилая? – поддразнила Лань.

– Даже Дилая. – Он обнял ее так же крепко, как хотел удержать этот сон. Хороший сон.

– Представить не могу, как бы она отреагировала, узнав, что снится тебе, – хихикнула Лань. Прижав свою ладонь к его, она запрокинула голову, чтобы посмотреть, как переплетаются их пальцы. – Но мне очень приятно. – Она перевернулась, поцеловала Цзэня и произнесла прямо ему в губы: – С этого дня приказываю тебе постоянно видеть меня во снах.

– Обещаю, – улыбнулся, целуя ее, Цзэнь.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как по небу пустыни пронесся раскат ци невероятных масштабов.

Они поспешили одеться и бросились наружу. В дюнах завывал резкий ветер, перемешанный с нитями демонической ци. Не просто демонической ци… ци Бога-Демона. Держась за руки, Лань и Цзэнь повернулись к восточной части небес.

– Она исходит оттуда, – напряженно заметила Лань.

Цзэнь пристально всмотрелся в нужном направлении. Эта энергия не напоминала обжигающую ци Алого Феникса, против которого они сражались еще вчера. Так что оставался только один Бог-Демон, которому могла принадлежать эта сила.

Страх сжал горло Цзэня, и мгновение он не был в состоянии произнести и слово.

«Нет, еще слишком рано», – подумал он и крепче сжал руку Лань.

В прошлый раз, когда Лань показывала звездные карты Эрасциусу на Светлой горе Ошангма, он определил примерное местоположение Лазурного Тигра. На востоке, где-то недалеко от Края Небес, где мастера предпочли освободить его, чем позволить попасть в руки элантийцев.

Той ночью Эрасциус, скорее всего, бросился на поиски Тигра.

– Эта ци… – прошептала Лань.

– Лазурный Тигр, – хриплым голосом закончил Цзэнь.

Они обменялись взглядами. Существовала только одна причина, по которой Бог-Демон мог так внезапно извергать столь неистовую энергию. Цзэнь узнал в ней узоры с той ночи, когда сам привязал к себе Черную Черепаху.

– Эрасциус нашел его, – обреченно произнесла Лань.

Не сказав больше ни слова, она достала окарину и начала играть знакомую мелодию для создания звездных карт. Пока ветер колыхал серебристые травы, над ними проносилась демоническая ци. На небе начали появляться четыре карты: алая и лазурная, черная и серебристая. Феникс, Тигр, Черепаха и Дракон.

Цзэнь мельком изучил сектор, который занимал Алый Феникс, надеясь найти какие-нибудь подсказки относительно его местонахождения, но наткнулся лишь на нагромождение звезд. Никто из них не знал геомантию достаточно хорошо, чтобы с ходу читать звездные карты.

Но при взгляде на квадрат, ведущий к Лазурному Тигру, Цзэнь кое-что заметил.

– Тигр… Кажется, он двигается, – указал он, положив руку на плечо Лань.

Пусть Цзэнь не мог определить его точное местоположение, но он мог сказать, что Бог-Демон двигался на восток: созвездия позади него медленно вращались в противоположную сторону.

Мелодия оборвалась.

– Продолжай играть, – попросил Цзэнь. – Пожалуйста. Нам нужно понять, где он.

– На расшифровку карты уйдет несколько дней, – ответила Лань. – Помнишь, как было в прошлый раз?

– Да, – он не мог думать об этом без чувства вины, от которого сжимался желудок.

– Нам необязательно знать точные координаты, – Лань, сжав губы в твердую линию, повернулась к нему. – Судя по тому, как вращаются звезды, Тигр движется на восток. Что находится в самой восточной точке царства? Будь ты на месте королевского мага, который только что достиг своей главной цели – привязал к себе одного из самых могущественных существ на этой земле – куда бы ты тут же направился?

– Тяньцзин, – резко выдохнул Цзэнь. Небесная столица.

Лань только кинула.

– Все время, что Эрасциус находился здесь, он только и делал, что искал Богов-Демонов. Ты же слышал, как он рассуждал, что, заполучив их, будет обладать абсолютной властью. Как он завидовал нам, хинам, из-за того, что мы связаны со всеми ответвлениями ци, – Лань нахмурилась, тень пробежала по ее лицу. – Если я хоть немного его понимаю… Думаю, он собирается представить Тигра верховному губернатору в Небесном дворце. Тогда они смогут сообщить об этом своему королю, что остался за морем.

Цзэнь, у которого неожиданно ком встал в горле, кивнул. Они предполагали, что Эрасциус привяжет к себе Лазурного Тигра. Просто не думали, что это случится так скоро.

Его охватило внезапное желание взять Лань за руку. Переплести свои пальцы с ее и оставаться рядом столько, сколько было возможно.

Вместо этого Цзэнь сглотнул и сжал руки в кулаки.

– Слушай меня внимательно. – Он торопился, не понимая, как в такой момент ему вообще удалось что-то сказать. Если бы он подумал о чем-то другом, то, возможно, пожалел бы о своем выборе. – В Северных степях меня ждут несколько учеников, а также мастер Нур и Безымянный мастер. Я отправлю их к тебе. – Лань хотела возразить, но он прервал ее. – Некоторые из учеников, те, что постарше, возможно, смогут сражаться, но другие слишком юны. Им нужно безопасное пристанище. Можешь пообещать мне, что позаботишься о них?

Лань смотрела на Цзэня взглядом, который мог разбить ему сердце. В ее глазах стояли слезы, но она сморгнула их, отказываясь плакать. Вместо этого Лань, поджав губы, кивнула.

– Нам нужно уходить. ХунИ почувствует Тигра и не станет сидеть без дела. Здесь становится небезопасно.

– Верно, – согласился он.

– Я отведу их в Усадьбу Сун, – продолжила Лань. – Я все думала, где бы нам укрыться, и поняла, что безопасное место все это время было прямо под носом. Элантийцы уже давно оттуда ушли. – Она сглотнула. – Там все началось, так что мне кажется правильным вернуться туда, чтобы все закончить.

Дом, в котором прошло ее детство. Цзэнь сожалел, что не сможет увидеть его вместе с Лань.

– Начало и Конец, – пробормотал он.

– Я использую силу Серебряного Дракона, чтобы создать печать Врат, ведущую туда, – сообщила Лань, а после сжала его запястья. – Ты должен пойти с нами. Приведи старших учеников. Тогда мы все вместе составим план битвы и… – От его взгляда она замолкла.

– Не могу, – нежно ответил Цзэнь. – На это нет времени. Моя армия дремлет в Мансорианском дворце, что остался в Северных степях. Я верну ее к жизни и еще до заката направлюсь в Город короля Алессандра. Помни: я собираюсь истребить королевских магов и их военную базу, но Эрасциус с Лазурным Тигром может заявиться туда раньше. Сначала нам нужно расправиться с ним и освободить Лазурного Тигра. Это станет смертельным ударом для элантийского правительства. – Стиснув челюсти, он взял ее руки в свои и крепко сжал их. – Что бы ты не делала, не сражайся с ним. Предоставь это мне. Нельзя позволить Богу-Демону взять над тобой контроль, когда только ты способна положить всему этому конец.

Лань все так же смотрела ему в лицо.

– Я знаю, что должна сделать.

Взгляд Цзэня смягчился. Из рукава он достал серебряный амулет на красном шнурке. Прошлой ночью, когда Лань заснула рядом с ним, он еще долго думал об этом.

– На нем печать, способная распознать мою ци, так что амулет даст тебе знать, когда я буду неподалеку. – Он надел его на шею Лань. – С ним я буду рядом. Всегда.

Вместо ответа Лань шагнула вперед и обняла Цзэня. Тот выдохнул, в груди его расцвела острая боль. Он прижался щекой к макушке Лань и прислушался к биению ее сердца.

Пульсация демонической ци отступала, с каждой секундой все больше удаляясь и становясь слабее. У них оставалось совсем мало времени.

– Позже тебе нужно найти ХунИ, – тихо сказал он ей в волосы и закрыл глаза, чтобы запомнить запах Лань, ее изгибы, каково это – держать ее в объятьях. – Прости, что не могу остаться рядом, чтобы закончить это вместе.

Она уткнулась лицом ему в шею. Он почувствовал, как Лань кивнула, ощутил ее дрожащие вздохи на своей коже. Волосы Лань щекотали ему подбородок, а теплые слезы пропитали воротник пао.

Цзэнь нежно погладил Лань по затылку.

– Я обещал, что позже, в следующей жизни, мы встретимся вновь. – Он продолжал говорить, понимая, что, когда умолкнет, им придется расстаться. – Там у нас будет все, чего не было в этой. Возможно, мы встретимся в школьной библиотеке… во дворе перед занятием. Ты будешь есть пирожки со свининой, а я сидеть с книжкой под огромным кипарисом. Мы поженимся, устроим большую церемонию, на которую пригласим родственников, друзей и мастеров. У нас будут дети, которых мы научим всему, что нужно знать об этом мире. И я буду любить тебя каждое мгновение каждого дня, который будет отведен нам в этой жизни.

– Ты кое о чем забыл, – прошептала Лань. – При встрече я разобью о твое лицо чайную чашку.

Несмотря на острую боль в сердце, он улыбнулся и произнес слова, которые приходили с каждым воспоминанием о ней:

– Разве я мог об этом забыть?

Легкий ветерок шевелил их волосы. Пришло время уходить.

Цзэнь отстранился. С нежностью он прижал ладони к щекам Лань, чтобы поцеловать ее в последний раз. После этого он отвернулся и, не оглядываясь, прошел через созданную им же печать Врат.

Ботинки Цзэня скрипели, пока он шел по льду. Он все еще не отошел от умеренного климата пустыни, поэтому из-за холодного ветра было трудно дышать. Печать Врат, созданная, чтобы преодолеть такое большое расстояние, должна была лишить его сил… Хотя нет, его сил вообще не должно было хватить на нее, тем не менее Цзэнь ничего не почувствовал. Раньше он, возможно, отругал бы себя за столь расточительное использование энергии Черной Черепахи, но теперь принял это со смиренным спокойствием.

Конец был уже близко. Он напоминал горящую звезду на ночном небе, чей свет почти угас.

Цзэнь почувствовал, как сгустился воздух, когда он миновал Пограничную печать, а затем и печать Иллюзии, которые наложил вокруг того места, где рождается огонь и падают звезды. Он вернулся. Перед ним в траурном свете луны, занесенный снегом, возвышался дворец его предков.

Он почувствовал, как тени сдвинулись, прежде чем из них вышел их повелитель.

– Что-то изменилось, – только и сказал Безымянный мастер. Его лицо было таким же непроницаемым, как и всегда, но глаза, казалось, проникали прямо в мысли Цзэня.

– С Лазурным Тигром заключили сделку, – подтвердил Цзэнь. – А еще найден Убийца Богов. Скоро все закончится.

Безымянный мастер моргнул, но ничего не ответил.

Цзэнь начал подниматься по ступенькам, ведущим к воротам дворца. Он скорее почувствовал, чем услышал, как мастер последовал за ним.

– Здесь больше небезопасно, – продолжил Цзэнь, когда они вошли. Коридор был пуст, если не считать мерцания огненных печатей на канделябрах. Цзэнь был рад, что, пока его не было, ученики нашли способ согреться. – Разбуди всех. Вам нужно уходить.

– Куда?

Цзэнь замедлил шаг. Больше не было смысла что-то скрывать, так что он повернулся к мастеру лицом.

– Сун Лянь, Ешин Норо Дилая и Чо Тай организовывают восстание на западе. У них есть безопасное пристанище для детей.

Безымянный мастер выслушал его, так и не изменившись в лице.

– А что насчет тебя?

– Ты задаешь слишком много вопросов. – Цзэнь сохранил свой тон безразличным и холодным. Последнее, в чем он нуждался, – еще одна неразбериха, из-за которой пришлось бы откладывать то, что ему следовало сделать. – Разбуди всех и приведи сюда. Я отправлю вас в безопасное место через печать Врат.

Он повернулся как раз в тот момент, когда из коридора, ведущего на кухню, появился Шаньцзюнь. В руках он держал глиняную миску с настоем. Заметив Цзэня, ученик Целителя с расширившимися от удивления глазами остановился и приоткрыл рот.

– Ты вернулся, – с застенчивой улыбкой сказал он.

Именно этого Цзэню и хотелось избежать. Он бросил на Безымянного мастера многозначительный взгляд, и тот исчез в коридорах, направившись будить учеников. Шаньцзюнь с явным замешательством наблюдал за происходящим.

– Что-то случилось? – спросил он, а затем опустил взгляд на отвар, который все еще держал в руках. – Ох, я приготовил его для Безымянного мастера, потому что слышал, как он кашляет, но, похоже, он уже ушел. – Ученик Целителя просиял. – На кухне есть еще. Могу принести и тебе чашечку…

– Шаньцзюнь, – интонация голоса Цзэня побудила его замолчать. Улыбка ученика Целителя была уже не такой яркой. – Скоро начнется война. Я хотел бы, чтобы ты и остальные ученики укрылись в безопасном месте. Поэтому и попросил Безымянного мастера собрать всех здесь.

Шаньцзюнь нахмурился. Цзэнь отвел взгляд, поскольку не мог вынести сочувствия, отразившегося в глазах друга… Тем более, когда он совсем его не заслуживал.

– Цзэньгэ, – начал он, и Цзэнь едва не вздрогнул от такого почтения. Старший братец. Шаньцзюнь вот уже много циклов не обращался к нему таким образом. С тех самых пор, как он потерял контроль над своим демоном и искалечил Дилаю. – Может, я и не силен, да и не подготовлен для сражений, но… Я – ученик Целителя. Позволь мне пойти с тобой. Возможно, я смогу быть чем-то полезен.

Цзэнь протяжно выдохнул и посмотрел на друга.

– Мне это не нужно, зато твои знания пригодятся в том месте, куда вы все отправитесь.

– Не понимаю. Ты не пойдешь с нами?

– Шаньцзюнь…

Как он мог объяснить, что всю жизнь сожалел об этом? Как мог передать, что хотел бы быть добрее, что ценил их дружбу настолько, что боялся причинить боль, и поэтому постоянно отталкивал его?

Он не мог этого сделать. В коридорах раздались голоса и шаги, свидетельствующие о том, что ученики проснулись.

– В этой войне участвовать только мне, – сказал вместо этого Цзэнь, – так что я не знаю, когда мы встретимся вновь. Поэтому, пожалуйста, знай, что я очень сожалею, если причинил тебе какой-либо вред. Я всегда желал тебе только счастья. – И вот снова знакомая боль сковала грудь и сдавила горло, мешая говорить. Но Цзэнь все же продолжил: – Обещаю, в новом месте ты найдешь свое счастье.

Коридор заполнялся: бывшие ученики Школы Белых Сосен, пошатываясь и потирая заспанные глаза, собирались в кучу. Сонливость сошла с них при виде Цзэня.

– Цзэньгэ, – позвал Шаньцзюнь, но Цзэнь уже отвернулся от него. – Цзэньгэ! Цзэнь…

Он приблизился к Нуру, мастеру Искусств Света, который вошел с толпой младших учеников. Следом за ним появился и Безымянный мастер.

– Все здесь? – спросил Цзэнь. Получив подтверждение, он кивнул. – Следуйте за мной.

Два мастера, казалось, хорошо справлялись с учениками; те даже не попытались протестовать, а просто вышли за Цзэнем в морозную ночь. Чтобы создать печать Врат, им нужно было оказаться за пределами Пограничной печати.

Только тогда Цзэнь остановился и повернулся к ученикам, что жались друг к другу в попытке согреться.

– Скоро начнется война, – объявил он, – так что вы все отправитесь в безопасное место. – Он слегка склонил голову. – Знакомство с вами было для меня честью.

Печать Врат была создана в два счета, стоило ему только впустить в свой разум Черную Черепаху.

«Усадьба Сун», – заявил он, и Бог-Демон воспроизвел это место из воспоминаний. Цзэнь на мгновение замер, когда дом, в котором Лань выросла, появился перед его глазами: хинская усадьба с терракотовыми крышами, что вздымались к небу над белыми стенами. Круглые, словно луна, ворота вели в сады с беседками; плакучие ивы клонили ветви в пруды, прозрачные, точно стекло. Без сомнения, воспоминание было старым, и дом пережил потрясения эпох и элантийское вторжение, но все же он стоял на прежнем месте.

Цзэнь улыбался, выводя печать Врат и представляя маленькую Лань, бегающей по садам, пока несчастные наставники пытались ее поймать. Завиток здесь, точка там: отправление, пункт назначения, прямой, соединяющий их штрих, а затем закрывающий печать круг. Вспыхнуло черное пламя, и посреди того места, где рождается огонь и падают звезды, среди бамбукового леса, покрытого снегом, предстала усадьба.

В груди Цзэня снова заныло. Лань была там, так близко.

Он сглотнул и отвел взгляд, чтобы снова посмотреть на учеников.

– Да помогут вам попутные ветры, – сказал он.

Мастер Нур вышел первым. Он остановился перед печатью, взглянул на Цзэня и прижал кулак к раскрытой ладони. В знак приветствия.

– Шифу, – с удивлением произнес Цзэнь.

– Ступай с добром, – вот и все, что сказал мастер Нур. Краткая версия «Ступай с добром по своему Пути» – традиционного приветствия практиков. Цзэнь проследил, как Нур прошел через печать.

За ним последовали ученики, знакомые лица, которые он видел на Краю Небес. Некоторые из них даже были его одноклассниками. Некоторые кланялись ему, в то время как другие лишь бросили в его сторону испуганные взгляды.

Когда настала очередь Шаньцзюня, ученик Целителя остановился и схватил Цзэня за руки.

– Я оставил для тебя настой на столе, – тихо сказал он. – Чтобы пополнить твою ци. При следующей встрече я приготовлю для тебя свежий.

– Спасибо, – ответил Цзэнь. Когда его друг прошел через печать, рядом с Цзэнем остался только один человек.

Безымянный мастер устремил на него взгляд, который было невозможно прочесть.

– Если мои прогнозы верны, – сказал он голосом, подобным свисту ветра в сухих долинах, – тогда ты заслуживаешь услышать это на прощание. «Поставив царство выше собственной жизни, ожидай честь после смерти».

Это прощание произносили мастера Школы Белых Сосен, и Цзэню было известно его значение: честь тем, кто готов на самопожертвования, тем, кто готов отдать жизнь ради своего народа. Такое прощание заслуживали только легендарные герои, когда-то ходившие по рекам и озерам этого царства.

Цзэнь приклонил голову. А когда поднял ее, Безымянного мастера уже не было рядом.

Цзэнь еще мгновение смотрел на открытую печать. Внутри он мельком увидел покрытую снегом усадьбу и плакучие ивы, склонившиеся над замерзшим прудом. Он представил у одного из резных окон Лань, склонившуюся над свитками с кисточкой из хвоща в руке.

Нет… С пирожком со свининой в руке.

Из груди его вырвался смех, вытеснивший острую боль. Печать Врат начала расплываться, и он закрыл ее взмахом руки.

Изображение усадьбы исчезло. Примерно в дюжине шагов виднелись замерзшие утесы; за ними зияла темнота и сверкающий ландшафт изо льда и снега.

Цзэнь вернулся во Дворец Вечного Мира, теперь пустой, если не считать призраков его предков… и неуспокоенных демонических практиков, которые более сотни циклов лежали под каменными полами в ожидании того дня, когда снова смогут воскреснуть.

Сегодня этот день настал.

24

Снежные камелии цветут только в день зимнего солнцестояния.

Эти цветы символизируют союз влюбленных, что продлится до самой смерти и даже после нее.

Мастер медицины Зурмхар Рдорже, «Записки герболога Срединного царства»

Лань разбудила каждого в Шаклахире, чтобы посвятить всех в план действий.

Когда они оделись и собрали свои скудные пожитки, на улице все еще было темно, до утра оставалось несколько часов. После того как они вышли в пустыню, никто не оглянулся на руины старого императорского дворца.

Ци Лань было недостаточно, чтобы добраться до Усадьбы Сун, так что она призвала на помощь Серебряного Дракона. Поскольку до сих пор она отказывалась использовать силу Бога-Демона, тот дремал на границах ее разума и просыпался, только если Лань угрожала опасность.

Когда печать Врат была начерчена, голубой, словно лед, глаз, который приоткрылся внутри нее, снова закрылся. Серебряный Дракон растворил свою ци чем-то похожим на неземной вздох и вернулся в свое ядро.

Когда Лань ступила на вымощенные камнем дорожки, ведущие к воротам внутреннего дворика, ей показалось, что она вернулась в тот день, когда ее мир рухнул. Земля была покрыта снегом, в воздухе чувствовался типичный для севера холод. Казалось, это место было поймано в зимнюю ловушку, время застыло в белом сиянии, ожидая ее возвращения с того самого дня, двенадцать циклов назад.

От боли сдавило горло. Безжалостные когти времени все же коснулись ее дома. Одной ногой переступив через воспоминания, Лань взглянула на реальную картину. Исчезли белые деревья османтуса, под которыми когда-то дремал рыжий кот. Стены, некогда поддерживаемые в идеальном состоянии, потрескались и посерели; большие красные ворота, на которых виднелись следы ударов мечей, оставались приоткрытыми. Над ними нависала покрытая льдом и выцветшая со временем вывеска.

Лань соткала из ян печать Огня и Жара и провела ею по поверхности. Когда лед растаял, стала видна надпись.

宋大院

Усадьба Сун

За спиной Лань раздались резкие вздохи, когда ее друзья и бывшие придворные Шаклахиры прошли через печать Врат.

– Ты… ты здесь жила? – пробормотал Тай. Осмотрев признаки увядшего великолепия, он взглянул на Лань.

Жила. Простое слово ранило так сильно, что мгновение она не могла говорить. Вместо этого Лань подумала о сне, в который она ныряла почти каждую ночь, и о кошмаре, что наступал после. Что бы случилось, если бы в тот день мама привезла другие новости? Если бы в их жизни не появились элантийцы? Та Сун Лянь могла вырасти в этой самой усадьбе, под присмотром целой орды наставников, обучаясь игре в шахматы, каллиграфии, рисованию, математике и музыке. Мама научила бы ее практике, а, может, даже Искусству Песни. Та Сун Лянь стала бы частью императорского двора. Она сохранила бы свое имя, а значит – Лань бы никогда не существовало.

Снова прокручивая в голове этот сон, Лань находила неровности в гобелене, из которого он был соткан. Маме пришлось бы скрывать свои способности. Им пришлось бы хранить в тайне наследие своего клана или же принять наказание от императорского двора, что было намного хуже смерти. Возможно, мама рассказала бы Лань об Ордене Десяти Тысяч Цветов и умерла бы ради цели, которую тот преследовал. Тогда Лань все равно была бы вынуждена посвятить свою жизнь той же миссии. Нет, ее идеальный сон не имел права на существование, поскольку Последнее царство всегда оставалось прогнившим. Просто потребовалось иностранное завоевание, чтобы обнажить это. Чтобы Лань осознала жестокую реальность.

– Жила, – В зимнюю стужу ответ сорвался с ее губ легким облачком пара. – Когда-то я жила здесь.

Она обратила внимание на потоки ци, которые вытекали из внутреннего двора.

– Все чисто, – сообщила Дилая. – Я уже проверила. – Тем не менее, глядя на ворота, она не убрала руку с Соколиного когтя.

– Нет. Не чисто. – Тай протянул руку к висевшему на его поясе колокольчику. – Я их слышу. Слышу призраков.

– Призраки не в счет, яйцеголовый, – ответила Дилая.

Лань коснулась окарины и со вздохом принялась подниматься по лестнице. От ее прикосновения ворота распахнулись, и перед ней предстал ее дом.

Усадьба Сун – место, затерянное во времени, – несла на себе следы насилия и разрушений, что сотворили элантийцы. Когда-то плакучие ивы возвышались над прудами, в которых плавали карпы и цвели лотосы, теперь же покрытые снегом безжизненные стволы склонялись над замерзшей водой. Белые терракотовые стены, отделявшие переднюю часть двора, были заляпаны грязью. Заледеневшие виноградные лозы обвивали круглые, как луна, ворота. Когда-то наполненная цветами и жизнью Усадьба Сун, освещенная блеклым лунным светом, теперь стала холодной и пустой.

– Это место выглядит как то, что кишит призраками, – фыркнула Дилая. Послышался треск ци, за которым последовали искра и запах дыма, когда она подняла повыше зажженную огненную фу. Свет сделал тени еще более глубокими. – Ну, раз уж теперь это наша база, пора приступать к работе. Я установлю Пограничные печати и позабочусь об основных средствах защиты. Также мы будем по очереди нести дежурство. – Она коротко кивнула Лань.

Лань частично рассказала Дилае, Таю и бывшим придворным Шаклахиры, в чем заключался план: сегодня ночью они нападут на Город короля Алессандра, где она встретится лицом к лицу с Эрасциусом и Лазурным Тигром. Она также сообщила, что Цзэнь отправит к ним оставшихся учеников Школы Белых Сосен.

Когда все последовали за Дилаей, Лань продолжила бродить по усадьбе. Тишина оказалась самой неприятной частью возвращения: девушка все время ожидала услышать смех служанок, спешащих вынести в сад подносы с чаем и фруктами, негромкие наставления учителей, смешивающиеся со стрекотанием цикад под летним небом, бренчание лютни ее матери, когда та играла под луной.

Теперь их кости захоронены в этой земле.

Сетки на окнах были изрезаны, двери изрублены мечами. За исключением тяжелой деревянной мебели, все было сломано: полки перевернуты, на полах из розового дерева блестели осколки разбитого фарфора. Все то, что не забрали элантийцы, позже досталось отчаявшимся хинам.

Когда Лань вернулась в главный двор, воздух дрожал от ци печатей. Дилая со своей группой наложила на усадьбу сильную Пограничную печать, в которую вплела несколько защитных. Повара отправились на кухни, где развели огонь и стерли пыль с глиняных горшков. Теперь они рылись в припасах, которые прихватили из Шаклахиры, чтобы приготовить что-нибудь на скорую руку. В большой столовой, что примыкала к кухням, начисто протерли столы. Кто-то начертил световые печати, которые плавали у стен, заливая помещение мягким сиянием. Вскоре все с благодарностью потягивали горячий рисовый отвар, чтобы в ожидании восхода солнца согреть замерзшие пальцы.

Когда на небе показались первые лучи рассвета, ци за воротами внутреннего двора всколыхнулась. Лань прижала руку к груди, где у ее сердца покоился амулет. Серебро потеплело.

Цзэнь.

Она вскочила на ноги и поспешила к воротам, на ходу зажигаю фу. Лань услышала, как позади Дилая вынула из ножен Соколиный коготь, а также тяжелые шаги Тая, который тоже последовал за ней. Лань знала, что Цзэнь не придет, ведь он сказал, что только переправит мастеров и учеников через печать Врат. Его здесь не было, а амулет просто реагировал на присутствие его ци.

Она ворвалась в парадные двери, подняв фу высоко над головой. Свет разливался по заснеженной земле до самого бамбукового леса, что рос у ее дома.

Ничего не изменилось.

Но затем… что-то зашевелилось. Со своего места Лань могла различить пробирающиеся сквозь бамбук силуэты. Свет фу озарил кого-то до боли знакомого.

– Ого, – сказал ученик, чьи щеки покраснели от мороза. – А ты не соврала, когда сказала, что была знатной дамой.

– ЧуЭ? – воскликнула Лань. Добросердечный ученик по стрельбе из лука был одним из первых, с кем она подружилась в школе.

Лань видела группу людей, выбирающихся из бамбуковых зарослей. Из-за тусклого освещения было трудно разглядеть их лица, пока знакомый голос не крикнул:

– Ланьмэй! Ланьмэй!

Существовал только один человек, который обращался к друзьям, прибавляя к их именам звания. Лань уже хотела ответить, когда кто-то пронесся мимо нее.

Она еще никогда не видела, чтобы Тай бегал. Сонное, вечно хмурое выражение лица Заклинателя Духов сменилось недоверием, за которым последовала неподдельная радость. С развевающимися волнистыми локонами он спешил спуститься по каменным ступеням к Шаньцзюню. Ученик Целителя рассмеялся, когда Тай закружил его.

Когда они отошли друг от друга, Шаньцзюнь тоже сиял от счастья. Его глаза заблестели, когда он повернулся к Лань.

Лань обняла друга.

– Мы думали, ты погиб, – прошептала она, пытаясь сморгнуть подступившие слезы.

– Цзэньгэ спас меня, – ответил ученик Целителя. – Как и всех, кто сейчас здесь.

Видеть ее друга, а также учеников Школы Белых Сосен живыми и невредимыми было подобно чуду. Но даже когда Лань проводила всех в дом и поприветствовала каждого, она не могла перестать оглядываться. Вдали света фонарей, в темноте, которая вела в лес, там, где только что закрылась печать Врат, виднелась едва заметная рябь ци. Амулет на ее шее снова стал холодным.

Среди новоприбывших были и мастер Искусств Света Нур, и Безымянный мастер Ассасинов. Из всех наставников Школы Белых Сосен выжили только они, поскольку прямо перед вторжением элантийцев Дэцзы поручил им вывести учеников через второй вход. Когда они устроились в главном дворе, где уже собрались выходцы из Шаклахиры, Лань выслушала рассказ об их путешествии.

После того как придворные Шаклахиры познакомились с теми, кто присоединился к их компании, новоприбывшие устроились в теплой столовой с мисками отвара, а также тарелками с дымящимся тофу и соленым капустным супом. Тай и Шаньцзюнь сидели рядом, перешептывались. Уже давно Лань не видела такой легкости на лице Заклинателя Духов.

Когда рассвет сменился днем, они приступили к разработке плана сражения. Дилая превратила гостиную и коридор в кабинет военных действий: на длинном столе из красного дерева, за которым когда-то мать Лань собирала гостей, была разложена карта. Оружие, привезенное из Шаклахиры, было сложено в угловом шкафу, где раньше хранились метлы и швабры.

Лань показала звездные карты двум выжившим мастерам, которые без труда отследили местоположение Лазурного Тигра: Эрасциус уже добрался до Небесной столицы, скорее всего, использовав свои новую силу, чтобы создать печать Врат.

Они собирались выдвинуться в сумерках, чтобы войти в город под покровом ночи. Лань прибывала первой, чтобы отвлечь внимание Эрасциуса и королевских магов, в то время как отряды, возглавляемые мастером Нуром, Безымянным мастером и Дилаей, проникли бы в Небесный дворец и вынудили бы верховного губернатора сдаться.

– Я использую Убийцу Богов против Лазурного Тигра и тем самым нанесу сильнейший удар по элантийскому режиму, – сказала Лань.

Она умолчала о той части плана, которая касалась Цзэня, его Бога-Демона и армии демонических практиков. Ей и не нужно было рассказывать, поскольку все выглядело так, будто еще один мансорианец потерял контроль над Богом-Демоном и обрушил демоническую практику на Небесную столицу, а она, Сун Лянь, начертила Убийцу Богов, чтобы положить всему этому конец. Спасительница народа.

По крайней мере, так бы говорили в рассказах.

– Эрасциус – один из самых высокопоставленных магов, – продолжила Лань. – Элантийцы старались заполучить Богов-Демонов раньше нас. Если выведем из строя того, кого им удалось заполучить, поставим элантийцев на колени и вынудим их сдаться.

Когда Лань договорила, Тауб, кухарка Школы Белых Сосен, а также мать ЧуЭ, приглушенно всхлипнула. Слезы текли по ее лицу, пока она прижимала самых младших учеников к своему пао и фартуку из грубой пряжи, который почти не снимала.

– Царство, освобожденное от завоевателей, – прошептала Тауб. – Земли, на которых я и мой сын сможем свободно разговаривать на языке нашего клана и отмечать народные праздники, не опасаясь гонений.

Лань чувствовала, как Тай наблюдает за ней блестящими глазами с золотой радужкой. Рядом с ним мягко улыбался Шаньцзюнь. Когда ее взгляд скользнул дальше, она заметила прислонившуюся к стволу увядшей ивы Дилаю, которая хоть и скрестила руки на груди, но все же держалась за рукоять своего меча. Матриарх клана Джошеновой Стали наградила Лань кивком одобрения.

Сун Лянь смотрела на людей, выживших после жестокого завоевания и сохранивших свое наследие. На протяжении многих династий из-за строгих законов императорского двора столько всего было утеряно, но в то же время многое осталось и по сей день, прямо здесь, перед ее глазами. Тогда Лань вспомнились слова, что сказал ей парень под мягкими каплями дождя, когда-то унесшими ее слезы.

Пока мы живы, мы несем внутри себя все, что они уничтожили. И в этом наш триумф, наш бунт. Ты не должна позволить им победить.

Какой позор, что ни один из них не выживет, чтобы увидеть это.

– Да, – сказала Лань, вспомнив фразу, которую мастера Школы Белых Сосен использовали, чтобы передать многообразие кланов и культур, которым было богато их царство. – Земля десяти тысяч цветов.

Остаток дня прошел спокойно, словно затишье перед бурей. Они обсуждали детали плана, распределяли учеников и мастеров на отряды с равными способностями.

Лань оставила разработку стратегии Дилае и мастерам. Ей было необходимо тихое место, где она, теперь точно понимающая предназначение Убийцы Богов, могла бы потренироваться в вызове печати. Пока она искала пустую камеру, то обнаружила, что дышит глубоко, наслаждаясь тем, как холод пронзает легкие. Она скучала по морозу Северных земель. Свирепые и неумолимые зимы, которые проносились над землями, забирая то, что состарилось и умерло за прошедший цикл, а с рассветом весны возрождаясь вновь.

Снег, напоминающий гусиные перья. У северян была такая поговорка. Лань помнила, как мама открывала резные окна кабинета навстречу зимнему воздуху.

– Не уклоняйся, ЛяньЭр, – говорила она. – Вдохни поглубже. В этом заключаются красота и могущество нашего царства, а мы – дети этой земли. Мы должны за нее сражаться.

Лань провела рукой по щеке. Сама того не понимая, она пришла к кабинету матери, шагнула через круглые ворота, вспоминая, как в тот день ее мать прискакала верхом, подгоняемая началом разрушения их мира. Шел густой снег, а Лань сидела в кабинете, заучивала стихи.

В этой комнате все еще были видны следы насилия. Резные двери были искромсаны и сломаны…

…бледнолицые солдаты, закованные в металл, с шумом врываются внутрь…

…полки и письменный стол из розового дерева перевернуты; ряды свитков и бумажных фолиантов исчезли, вероятно, украденные элантийцами для изучения…

…блеск мечей, когда мужчины набросились на ее мать, у которой не осталось ничего, кроме деревянной лютни…

…брызги выцветшей крови на половицах и стенах…

…бьющееся сердце ее матери в руке Зимнего мага. Кровь, цветущая ярко, как маки…

Лань отогнала подальше воспоминания. Ее внимание привлекло что-то блестящее на полу. Опустившись на колени, она подняла осколок фарфора. Лань сразу узнала его: снаружи – снежные камелии, покрытые голубой глазурью, а внутри после стольких лет все еще чернота. То была любимая чернильница ее матери, и неизвестно, сколько перезвонов в день Лань смотрела на нее, когда занималась в этом кабинете с наставниками. Для тех, кто заявился сюда в поисках еды, одежды или сокровищ, на которые можно было что-то выменять, эта вещица не представляла ценности.

Лань повертела осколок в руках, и у нее перехватило дыхание. На дне аккуратным каллиграфическим почерком была выгравирована надпись на хинском…

Посвящение:

Сун Мэй, пусть нити нашей судьбы однажды соединятся там, где цветут снежные камелии.

Чэнь Тайхэн

Лань узнала почерк… в школе она читала целые книги и сочинения, написанные этой рукой. Эту чернильницу ее матери подарил Дэцзы. И он подписался настоящим именем, поскольку «Дэцзы» или «ученик добродетели» было лишь прозвищем. Такова была хинская традиция – становясь взрослым, выбирать себе прозвище.

– Тайхэн, – прошептала Лань. Имя отца, которого она едва знала.

Лань убрала обломок чернильницы за пояс, возможно, как оберег на удачу. После чего она села за стол своей матери, удивляясь тому, что когда-то здесь жили и любили друг друга ее родители, что сама она когда-то имела дом и семью.

Лань прикрыла глаза и вытянула на поверхность своего разума воспоминание об Убийце Богов. Перебирать каждый его штрих было подобно тому, как проваливаться сквозь временные и исторические династии и эпохи. Теперь, когда она знала о происхождении Богов-Демонов и понимала истинное предназначение печати, та представала перед ней медленно, но полностью.

Было уже далеко за полдень, когда она вернулась в главный двор. Тауб и еще несколько человек готовили ужин на кухне: в сумеречное небо вился дым, а двор наполнился ароматом тушеного тофу, овощей и булочек мантоу. Лань обменивалась с друзьями историями о детстве, о днях, проведенных на Краю Небес, о том, что они будут делать, о местах, которые посетят, и о том, что они съедят в первую очередь, когда все закончится.

Когда солнце, точно набухший мандарин, повисло над далеким горизонтом и воздух начал остывать, Лань встала. Огонь в печи почти угас; на кухне создали печать, которая сохраняла тепло, так что большинство младших учеников дремали вокруг нее. Шаньцзюнь устроился у кухонной стены, прислонившись к плечу Тая. Выражение лица заклинателя Духов смягчилось. Когда он посмотрел на огонь, глаза его засверкали золотом.

В соседней комнате Дилая и группа шаклахирских воинов, склонившись над картой, все еще обсуждали стратегию с мастером Нуром и Безымянным мастером. При появлении Лань они вскинули головы и, взглянув на ее лицо, умолкли.

– Ну что ж, – сказала она и улыбнулась, чтобы скрыть внезапно появившуюся тяжесть в груди. – Время пришло.

Она заметила, как к ним присоединились Шаньцзюнь и Тай.

– Ланьмэй… – начал побледневший ученик Целителя.

– План вам известен, – прервав Шаньцзюня, обратилась она к Дилае. Лань не посмела взглянуть на друга из-за боязни, что даст слабину, испугается или отступит. – Проникнуть в Небесный дворец и заставить элантийцев капитулировать. Если я не справлюсь… – она прерывисто вздохнула. – Расправьтесь с лидером элантийского правительства.

– Мы будем рядом, Сун Лянь, – заверил мастер Искусств Света. Он выдавил улыбку и оглядел комнату. – Пришла пора проверить, кто из этих учеников внимательно слушал меня на занятиях.

– Лучше бы вам самому подготовиться, – усмехнулся ЧуЭ. Однако под маской веселья Лань разглядела страх. – Я молод и гибок, так что могу прибыть в столицу раньше вас.

– Мы с тобой, Лань, – сказала Тауб. Она держала на руках одного из младших учеников. Тот в попытке согреться свернулся калачиком и уснул на ее плече. – К вашему возвращению я оставлю на печи горшочек с тушеным тофу.

– Мои мечи в твоем распоряжении, – объявила Эланжуя, отделившись от выходцев из Шаклахиры. В лунном свете блеснули острые как бритва металлические кончики ее вееров. – Пришло время исправить то, что в своем дворце-тюрьме сделал с нами ХунИ.

Позади со стороны бывших шаклахирских придворных послышался ропот одобрения.

– Ланьмэй, – сказал Шаньцзюнь и заключил ее в объятия. – Я всегда буду рядом, чтобы тебя исцелить. Заранее прошу прощения за каждую чашку супа с грибами-гусеницами, которую я тебе скормлю.

Лань крепко обняла его и прошептала:

– Спасибо, Шаньцзюнь.

Когда она отодвинулась, то заметила, что Тай смотрит на нее с непонятным выражением лица. Под растрепанными волосами виднелись его блестящие глаза.

– Чо Тай, – неожиданно выдал он. – Можешь звать меня Чо Тай.

Возможно, любому смотрящему на них такое прощание показалось бы странным, но Лань поняла таившийся в нем смысл. «Тай» было односложной элантийской версией его имени, и он, поймав ее на том, что она подслушивала его и Шаньцзюня в школьной библиотеке, приказал обращаться к нему только так. С тех пор он упорно отказывался позволять ей называть его настоящим, хинским именем.

Наклонив голову набок, Лань одарила Заклинателя Духов улыбкой.

– С превеликой честью, – и с этими словами она развернулась и направилась прочь. Позади себя она слышала, как ученики и практики из Шаклахиры пришли в движение: зазвенели длинные мечи, палаши и колчаны. Она слышала нежное бормотание Тауб, когда та уводила самых маленьких учеников в гостевые покои во внутреннем дворе.

– Сун Лянь!

Лань обернулась через плечо. Широкими шагами к ней направлялась Дилая, удаляющаяся от учеников и света фонарей. Она остановилась в тени сломанной ивы, ветви которой разделяли ее лицо на черное и белое, и Лань показалось, что в разрезе серого, словно гроза, глаза, в алых губах и волевом подбородке девушки она увидела призрак ее матери, Улары.

Несколько мгновений Дилая стояла с разинутым ртом, пытаясь подобрать нужные слова. И все это время Лань задавалась вопросом, станет ли она свидетельницей чуда, будет ли Дилая мила с ней.

Матриарх клана Джошеновой Стали будто бы прочла ее мысли. Плотно сжав губы, она пристально посмотрела на Лань, а затем шумно выдохнула. Ее глаза вспыхнули.

– Моя мать научила меня, что исход войны нельзя предугадать, – сообщила она. – Но я обещаю, что мы еще встретимся. Если не в этой жизни, то в следующей. – Дилая помолчала. – И я все еще буду лучше тебя во всех искусствах практики, маленький лисий дух.

Лань почувствовала, как уголки ее губ поползли вверх. Улыбка. Она не могла припомнить, улыбалась ли когда-нибудь Дилае по-настоящему.

И все же, должна была иметься веская причина, по которой «прощай» на хинском не подразумевало расставания. «Цзайцзянь» означало «еще увидимся».

– Еще увидимся, Лошадиная морда, – сказала Лань.

Она прошла через ворота. Те же, через которые когда-то, давным-давно, в последний раз прошла ее мать. Лань провела рукой по оружию, что висело у нее на поясе: маленькому кинжалу, который рассекал пространство между звездами, и окарине, которая исполняла песни призраков.

Она вышла через огромные ярко-красные парадные двери, похлопала по потертым бронзовым дверным ручкам в виде львиных голов и закрыла за собой усадьбу. Лань посмотрела на место, где познала любовь и потерю, на место, ставшее началом истории, круг которой теперь замкнулся, снова приведя ее сюда. Начало и конец.

Она призвала силу Бога-Демона и создала портал в город ярких огней, шумных улиц и храмов с золотыми крышами, что тянулись до самых небес.

Сун Лянь шагнула сквозь печать Врат, чтобы отправиться на край света.

25

И когда под тяжестью инь, посланной Богом-Демоном,

Ксан Толюйжигин впал в безумие, родилось Последнее царство: золотая эра света и справедливости.

Тьма была побеждена; междоусобицы сменились миром.

Император Ян Лун, «Записки императора об истории»

Эра Последнего царства

Сальные свечи и палочки благовоний пришлось заменить трижды к тому времени, когда Цзэнь закончил рисовать печати для Всадников Смерти – по одному набору печатей призыва и по одному набору связующих печатей для каждого отдельного Всадника. С трудом переводя дыхание, Цзэнь прислонился спиной к стене. Его ци было похоже на опустевшую чернильницу: печати на каменном полу он чертил собственной кровью, которая являлась сильнейшим проводником энергии и самым надежным способом вложить в печать свою волю. Одежда и волосы Цзэня пропитались потом.

Комната, казалось, вращалась, а темнота и инь давили на него. Каждый раз, когда он моргал, время распределялось неравномерно: могло пройти либо полтора перезвона, либо сразу несколько. Перед ним лежала «Классика Богов и Демонов», но Цзэнь уже почерпнул из нее все, что мог, поэтому закрыл книгу и надежно спрятал ее обратно в мешочек.

Все еще дрожа, он потянулся к кувшину с водой.

Тот оказался пустым.

Эффект Семени Ясности уменьшался по мере того, как Цзэнь все больше и больше использовал силу Черной Черепахи. Теперь же он чувствовал, как ци Бога-Демона просачивается в его кровь и разум.

Печати на полу сверкнули в ожидании, когда их приведут в действие.

Время пришло.

Цзэнь, пошатываясь, встал. Он опустился на колени у ближайшей могилы одной из сорока четырех Всадников Смерти. Ее наружность была изображена на камне в виде высеченного портрета, облаченного в блестящие черные доспехи. Как и у других, ее глаза были открыты, так что у Цзэня возникло ощущение, что за ним наблюдают, и он оглядел комнату.

Цзэнь посмотрел на имя Всадника, выгравированное на мансорианском. Кер Саранеджин. Название родословной, за которым следовало личное имя – «Лунный цветок». Цзэнь вырос на историях о героях прошлого: о Ракуне, Солнечном лучнике, что сбил девять солнц, опаляющих землю, и тем самым спас человечество; о влюбленных Амуне и Ренги, которые разделили Вечное Небо и Великую Землю и вдохнули жизнь в этот мир. Но когда выжившие из его клана упоминали мансорианских Всадников Смерти, в их голосах слышались благоговение и страх. Черная Черепаха показала ему время, когда Всадники, сражаясь с другими кланами, спасли мансорианский. Но даже тогда их имена не стали частью истории, об их деяниях не сочиняли баллад и поэм… а все из-за того, кем они были и какой вид практики использовали.

Демонические практики, что свернули с Пути.

«Если я должен увидеть тьму, чтобы наш народ познал свет, – сказал он однажды Лань. – Тогда я раз за разом буду делать тот же выбор».

Цзэнь достал из мешочка четыре палочки благовоний. Он взмахнул фу, и их кончики вспыхнули, окрасив погребальную камеру в кроваво-красный цвет.

Поднеся палочки ко лбу, Цзэнь поклонился один, два, три раза.

– Да заберет мою душу Вечное Небо. Да поглотит мое тело Великая Земля.

То были фразы из мансорианского погребального обряда, которые он еще не забыл. Цзэнь вспомнил огромные костры выше его роста, языки пламени поднимались к небу, а тлеющие угли сливались со звездами. Чтобы должным образом почтить мансорианца после смерти, его нужно было сжечь: освободить душу из тюрьмы плоти и отправить ее в Вечное Небо, а затем отдать пепел бренного тела Великой Земле.

Быть похороненным в каменной могиле значило заковать в ловушку тело и душу.

Цзэнь выпрямился.

– Отправьтесь со мной в бой, – сказал он палате нежити, – и я клянусь почтить вас истинной смертью, отпустив в Вечное Небо и на Великую Землю, как это и должно было быть.

Цзэнь достал «Классику Богов и Демонов» и открыл ее. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, он отдал свой разум и тело во власть Бога-Демона, притаившегося в тени.

Когда его ци, поддерживаемое силой Черной Черепахи, потекла с кончиков пальцев, неземной блеск пробежал по печатям на каменном полу.

Дым от благовоний заколыхался. Температура в комнате стремительно снижалась, иней, растекающийся по стенам, проникал в легкие Цзэня. Черное пламя с ревом пробудилось, охватив каждый каменный гроб. Печати на выгравированных изображениях, что украшали крышку каждой гробницы, начали светиться темно-красным, растекаясь по поверхности, как кровь и огонь. С шипением они разъедали камень до тех пор, пока от крышек не осталось и следа.

Инь пронеслась по залу хором криков, от которых Цзэнь едва не упал на колени. Он устоял, опершись на силу Бога-Демона, и теперь наблюдал, как трупы мансорианских демонических практиков пробуждались один за другим. Позади, очерченные красным светом их печатей, виднелись явно не принадлежащие им тени. Волк с длинными ногами и выступающими ребрами; ястреб с перьями, острыми, как ножи; лошадь с зубами, похожими на клыки; лиса с девятью хвостами. Некогда привязавшие их к себе с горящими глазами повернулись к Цзэню. На их бедрах висело оружие, а энергетические ядра кричали от переизбытка инь. Цзэнь чувствовал, что их души привязаны так же, как его была привязана к Черной Черепахе. До него доходила рябь их отравляющей ци. Каждый Всадник Смерти приравнивался, если не больше, к целой армии натренированных практиков.

Сорок Четыре замерли, ожидая его команду.

Цзэнь раскрыл левую ладонь. В центре, сморщенная, как покрытая шрамами плоть, светилась мансорианская печать: миниатюрная версия той, что он перерисовал из «Классики Богов и Демонов». Эта печать связывала волю Сорока Четырех с волей Цзэня и навсегда соединяла их демоническую ци с его ядром.

Вместе они держали в руках ключи к освобождению этого царства… как и к его разрушению.

По мере того как тяжесть возложенной на него задачи уменьшалась, на Цзэня накатили облегчение и изнеможение. Дрожа, он опустился на четвереньки, по его лицу стекал пот. У него больше не осталось сил.

Но что-то было не так.

Пол то появлялся, то исчезал из его поля зрения. В ушах слышалось странное жужжание, а в голове стучало так, словно к ней прилила вся имеющаяся в его теле кровь. Цзэнь больше не чувствовал холода в руках, как и каменного пола под ногами. Он сделал глубокий вдох и заморгал в попытке прояснить зрение.

– Цзэнь, – раздался рокочущий шепот в его сознании, и ци Черной Черепахи начала смыкаться над ним, массивная, как гора, и всепоглощающая, как сама ночь. – Ах, Цзэнь. Мы так близко. Так близко к концу.

Нет, только не сейчас.

Он стиснул зубы и потянул, противопоставляя разливающейся по венам инь, ян и силу собственной воли. Он справится. Уничтожит элантийскую армию. И снова увидится с Лань, в последний раз.

Он не закончит как его прадед.

Эти мысли пробивались сквозь пелену инь, как свет сквозь темные воды. И Цзэню удалось остаться на плаву. Он тяжело дышал, ощущая, как присутствие Черной Черепахи испаряется из его разума. Окружающая обстановка и звуки нахлынули на него: затхлый воздух подземелья, холодный камень под ладонями и коленями, пот, пропитавший волосы и пао, пробудившиеся демонические практики, что наблюдали за ним с каменными лицами. Их демоны… тени на стенах… зашевелились, возможно, почувствовав присутствие могущественного Бога-Демона.

Цзэнь еще несколько мгновений не двигался с места в ожидании, когда дыхание выровняется, а мир вокруг перестанет вращаться. Почувствовав себя достаточно сильным, он поднялся на ноги.

Ему даже удалось преодолеть лестницу. Оказавшись снаружи, Цзэнь набрал полные легкие свежего зимнего воздуха. Пронизывающий ветер, который со свистом врывался в коридор через сломанные двери, принес заметное облегчение после удушливой тишины подземелий.

Солнце клонилось к закату. Оно нависало над горами, окрашивая их вершины в оранжевый и извергая огонь на снежные облака. Внизу же весь остальной мир был скрыт в тени.

Цзэнь проследил, как последние лучи солнца опускаются за горизонт. Лань и все оставшиеся практики Последнего царства уже, должно быть, выдвинулись. Их план зависел от того, удастся ли ему попасть в столицу и уничтожить большую часть элантийской армии и королевских магов. Без этого они окажутся в ловушке города, что кишел элантийцами.

Цзэнь закрыл глаза и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Провел большим пальцем по левой ладони, на которой пульсировала печать, чтобы передать свой приказ ожидающим его сорока четырем демоническим практикам.

– Мансорианские Всадники Смерти, – голос Ксан Тэмурэцзэня разнесся по залам его предков. – Внемлите моему призыву.

26

Заставь других поверить, что наметился на восток, а сам атакуй запад.

Генерал Ешин Норо Доргун из клана Джошеновой Стали Шестая из тридцати шести стратагем, «Классика войны»

Небесная столица была почти такой, какой Лань ее запомнила, когда в детстве приезжала сюда с мамой. Элантийцы вывесили свои флаги над хинскими храмами и пагодами, украшенными замысловатой резьбой из розового дерева. Тут и там возвели сооружения из металла и камня.

В этот перезвон улицы были особенно многолюдны, что обеспечивало Лань достойное прикрытие. Она продвигалась мучительно медленно, но Искусство Света тут же выдало бы ее.

Проходя по залитым светом фонарей улицам, Лань чувствовала себя так, словно увидела тень себя в прошлом – когда война казалась такой далекой и непонятной. Музыка и смех доносились из окон пивнушек, которые превратились в рестораны и места для развлечений богатых людей со связями. Лань стало интересно, какая певичка выступала сегодня на сцене. Она свернула на дорогу, ведущую прямо к императорскому дворцу. Лань запомнила его как ярко освещенное здание с алыми колоннами и стенами, инкрустированными нефритом и лазуритом. Золотые каскадные крыши возносились к самим небесам. Теперь же перед ней был возведен мраморный фасад, чьи каменные и металлические колонны поглотили оригинальное строение. Среди элантийской архитектуры виднелись только изогнутые терракотовые крыши, но и те теперь были полностью отлиты из серебра.

С одного из фонарных столбов, воздвигнутых элантийцами, чтобы осветить город алхимическим светом, Лань махал развевающийся плакат. На его серебряном фоне был изображен великолепный синий тигр, переплетенный с элантийским солдатом в белых доспехах и с такими же белыми крыльями за спиной.

Нет, не просто солдатом, осознала Лань, присмотревшись к фигуре. Верховному губернатору хватило самонадеянности нарисовать на плакате собственное лицо.

Звездная карта не обманула – Лазурный Тигр действительно находился в этом городе.

Лань подняла взгляд на целые колонны одинаковых синих плакатов, выстроившихся по обе стороны дороги, что вела на дворцовую площадь.

Ее пронзил шок.

Широкая площадь под дворцом была заполнена элантийскими солдатами. В их металлических доспехах отражался ранний вечерний свет, пока сами завоеватели прогуливались с напитками и едой, любезно предоставленными торговыми лавками, что стояли по периметру. Посреди сборища сверкал большой фонтан: лотосы, уток-мандаринок и журавлей, которыми он когда-то был наполнен, заменили мраморной статуей элантийского короля.

Присмотревшись, Лань разглядела среди толпы тех, кто носил браслеты на запястьях.

Королевские маги.

Она дотронулась до рукояти своего кинжала. Они с Цзэнем оказались правы: Эрасциус привязал к себе Лазурного Тигра и вернулся в столицу. Но они не предвидели того, что из всех вечеров именно сегодня верховный губернатор устроит своего рода пир. Лань и Цзэнь ожидали меньшего сопротивления: судя по огромному количеству людей, все королевские маги и элантийские солдаты, расквартированные в близлежащих городах, были вызваны в столицу.

Лань дотронулась до ключицы, где лежал холодный амулет Цзэня. План менять было поздно. Оставалось только ждать.

Небо почти полностью потемнело; за городом, над далекими горами, которые, словно стражи, окружали столицу, сгущались грозовые тучи. Алхимические лампы элантийцев зажглись, отбрасывая на площадь золотистый свет. В самом центре была расчищена дорожка, ведущая от дворцовых ворот.

К наступлению ночи Дилая, мастер Нур, Безымянный мастер и ученики, достаточно опытные, чтобы сражаться, должны войти в город и, вероятно, расположиться где-то неподалеку в ожидании, когда Лань сделает первый шаг.

Она снова коснулась амулета.

Цзэнь опаздывал.

Взревели трубы. Ворота дворца распахнулись, и на площади раздались громогласные аплодисменты. За четырьмя шеренгами солдат следовал эскадрон королевских магов, облаченных в особенные доспехи, сделанные, как предположила Лань, из комбинации металлов, которыми каждый из них мог управлять.

Сплавы, подумала она. Маги, чья способность контролировать сразу несколько металлов, делала их невероятно сильными.

Позади них верхом на великолепном черном жеребце ехал верховный губернатор: невзрачный мужчина среднего роста и телосложения, со светлой и мягкой кожей, которая стала таковой благодаря подаренной жизнью роскоши. Пока он махал ревущей толпе, на его скипетре сверкали драгоценные камни.

Но взгляд Лань стал более острым, когда она заметила того, кто ехал позади губернатора.

Светлые, почти белые волосы Эрасциуса теперь стали длиннее. А на нагруднике его доспехов была выгравирована голова голубого тигра. Зимний маг тоже держал в руках скипетр, но украшенный исключительно сапфирами. Верховный губернатор хвалился Эрасциусом и даже нарек привязавшего к себе Лазурного Тигра драгоценным камнем в короне их империи.

Парад остановился, пришло время произносить речь. Металлические пластины вокруг площади усиливали голос губернатора, так что Лань уловила обрывки элантийских слов.

– …Лазурный Тигр… Бог-Демон… в нашем распоряжении. Королевский маг Эрасциус… продемонстрирует его мощь.

Представление… Они собирались устроить представление.

Лань схватила окарину. Эрасциус точно знал условия сделки, которую заключил, а значит и то, как опасно было бездумно использовать силу Бога-Демона. Сегодня вечером элантийцы собирались испытать богов.

Поторопись, Цзэнь.

Эрасциус спешился и подошел к краю фонтана. Толпа тут же утихла. На мгновение на улицах не было слышно ничего, кроме свиста ветра. Все задержали дыхание, когда маг поднял руки.

От него исходила нарушающая тишину демоническая ци. В толпе кто-то вскрикнул. Даже люди, не способные чувствовать ци, ощутили всепоглощающую инь.

Вода из фонтана поднялась устремляющейся в небо спиралью. Струи взорвались сотнями мерцающих точно звезды капель, которые собрались в форму огромного тигра размером с целый дворец. Перед толпой, которая с благоговением наблюдала за ним, он, со сверкающими лазурными глазами, открыл пасть и издал рев, потрясший весь город.

Лань сжала окарину так крепко, что побелели костяшки пальцев. Вокруг, чтобы посмотреть шоу, собрались все работающие в столице хины – дворники, владельцы магазинов, повара и официанты. Жуткое голубое свечение Лазурного Тигра отражалось на их изможденных лицах. То, как они смотрели на происходящее, что-то сломало в Лань.

С трепетом. Страхом. И смирением. С принятием своей участи – жить под гнетом элантийцев.

Боль сдавила горло Лань. Пальцы, сжимавшие окарину, задрожали.

Она могла положить этому конец.

Она должна была.

Лазурный Тигр снова взревел… и именно в этот момент амулет на шее Лань стал теплым.

Со всех сторон раздались удивленные возгласы. Небо над Небесным дворцом разверзлось, как если бы кто-то его разрезал: печать Врат, сотворенная из места с почерневшими руинами и утесами, покрытыми снегом.

Из нее на Небесную столицу опустилось нечто. Фигура мужчины: когда он приземлился на самую вершину крыши дворца, тень за его спиной затмила небо.

Черные одежды Ксан Тэмурэцзэня развевались, как и исходящая от него демоническая ци. Он выпрямился, стоя на крыше дворца, который оккупировали завоеватели сначала его клана, а после и его земли.

Внизу замер внимательно следящий за происходящим Эрасциус. Он медленно поднял руку.

Щелчок пальцев, и вот Лазурный Тигр уже повернулся, чтобы встретить незваных гостей. Его рычание разнеслось по улицам города, когда он прыгнул, взмахнув хвостом… Черная Черепаха, сформировавшись из облака дыма, нырнула ему навстречу.

Земля содрогнулась от первого столкновения Богов-Демонов. На площади раздались крики, и элантийские солдаты обнажили свое оружие.

Печать Врат все еще оставалась открытой. Из нее просачивались другие тени, которые приземлялись на площадь и близлежащие здания. Пагода, расположенная несколькими улицами ниже от того места, где стояла Лань, взорвалась, когда что-то рухнуло на ее крышу. Облако пыли осело, и Лань разглядела на вершине обломков силуэт – создание размером с лошадь с огненными хвостами… Если точно, хвостов было девять.

Мо, подумала Лань, ощущая демоническую силу, что исходила от создания. Она слышала хинские мифы о легендарном девятихвостом демоне-лисе. Но внимание Лань привлекла женщина, что стояла под этим существом. Высокая и сильная, она носила сапоги из плотной кожи и одежды, что отличались от традиционного хинского ханфу. Взгляд Лань замер, когда она заметила, что черный наряд незнакомки был вышит изображениями красного пламени.

Мансорианка.

Женщина ступила вперед, ее движения были резкими. Лань мельком увидела лицо – нечеловеческое, скорее из камня, чем из плоти и крови. Без единого изъяна или следов старения, оно наводило ужас. Глаза мансорианки были совершенно черными.

Демонический практик.

В ночи последовала еще одна вспышка, и внизу, перед жилым кварталом, на самой высокой крыше появился облаченный в похожий наряд мужчина, чье лицо было таким же неестественно неподвижным. Позади него в вихре серебра виднелась тень, напоминающая странного волка с длинными, как у оленя, ногами и выступающими сквозь кожу ребрами.

Еще одна вспышка знаменовала появление фигуры с огромным золотым ястребом, чьи крылья казались достаточно острыми, чтобы об них порезаться. Тень следующего незваного гостя была в форме багровой лошади, зубы которой напоминали клыки. Демонические практики сыпались на Город короля Алессандра точно темные падающие звезды.

Казалось, все как один, они повернулись к площади, на которой собрались элантийские солдаты. И по неслышной команде сорвались с места мощным взрывом инь.

Повсюду поднялись крики.

Демонические практики атаковали элантийцев как ястребы, пикирующие на добычу. Между фонтаном и дворцом Цзэнь столкнулся с Эрасциусом, пока над их головами вели сражение два Бога-Демона. Среди всей этой неразберихи Лань заметила, как верховный губернатор отступил во дворец. За ним бросились королевские маги, которые использовали свои заклятия, чтобы укрепить защиту здания.

Пальцы, которыми Лань обхватила окарину, стали скользкими. Она не могла использовать Убийцу Богов до тех пор, пока Цзэнь не расправился с достаточным количеством королевских магов, чтобы отряд Дилаи смог проскользнуть во дворец и побудить губернатора сдаться.

И все же, пока Лань наблюдала за происходящим, мансорианские демонические практики ощутимо изменились. Пустыми глазами они посмотрели на беззащитных, уязвимых хинов, что стояли на краю площади.

Первым бросился тот, чей демон был похож на медведя. Лань услышала собственный крик, когда демонический практик повалил стоявшую неподалеку женщину – легкую добычу.

Вскоре за ней последовали и остальные хины. За несколько секунд ритм битвы нарушился, поскольку Всадники Смерти рассеялись в стороны, предоставив элантийцам возможность отступить во дворец.

Ужас сжал горло Лань. Такого не должно было случиться. Предполагалось, что Цзэнь прикажет своей армии уничтожить элантийские войска. Вместе со своим Богом-Демоном он собирался избавиться от королевских магов и тем самым расчистить путь для отряда Дилаи.

Ей нужно было подобраться к Цзэню… и остановить его. Если он потерял контроль над Черной Черепахой…

Она даже не желала заканчивать мысль.

Со вспышкой Искусств Света Лань взобралась на крышу ближайшей пагоды. Теперь от дворца ее отделяли только площадь и ряд жилых домов, граничащих с ней.

Лань подняла взгляд. Цзэнь находился там – высоко, на самой вершине дворца, где собрались инь и грозовые тучи. Его едва можно было разглядеть, но Лань училась с ним практике, сражалась с ним, так что она знала стиль его движений: текучих как вода, но внезапно сменяющихся взрывными, как пламя.

Теперь же Цзэнь оставался неподвижным, хотя от него и продолжала исходить демоническая ци. Черная Черепаха, обретшая свою форму из темного дыма и теней, столкнувшись с Лазурным Тигром, уцепилась за дворец. Стены начали рушиться. Обломки падали на лежащую внизу площадь и улицы, проламывали дома.

Мне нужно до него добраться, подумала Лань.

В порыве Искусств Света она рванулась к Цзэню. Когда Лань пересекла площадь, демоническая ци тут же стала слишком ощутимой. Приземлившись на одну из нижних крыш дворца, она попыталась уцепиться за терракотовые кирпичи, потому что от новой атаки Черепахи сотряслось все здание.

Лань только успела снова вернуть равновесие, когда крыша прямо под ней с громким хрустом отвалилась. Раздались крики; в оседающей пыли Лань смогла различить очертания людей, что оказались в ловушке среди обломков. Певички и уборщицы, продавцы и их семьи.

«Все до единого хины, – во внезапном приступе страха осознала Лань. – И все уязвимы».

План, который они с Цзэнем разработали, разваливался прямо у нее на глазах. Он утратил контроль. Все могло обернуться кровавой баней, как в случае с Ксан Толюйжигином.

Я должна это остановить.

Лань начала взбираться наверх. Внутри нее проснулось ядро Серебряного Дракона. Он посмотрел на нее ледяными глазами, когда его голос эхом разнесся по связи между ними.

– Освободи меня.

– Нет, – Лань перепрыгнула на соседнюю крышу и ухватилась за выступ. Подтянулась.

Бог-Демон медленно моргнул.

– Это лишь вопрос времени.

Лань воздвигла ментальную стену, разделяющую их мысли. Она почувствовала, как Дракон удалился, его ци обернулась вокруг ядра, но большие глаза все еще осматривались вокруг в поисках угрожающей ей опасности.

Мышцы сводило судорогой. Лань оценила расстояние до самого верха, где находился Цзэнь. С последним толчком ци, которая у нее осталась, она подпрыгнула и едва смогла преодолеть край крыши.

Оказаться в этом круговороте было ужасно. В тучах, собравшихся над Цзэнем, сверкали молнии, которые время от времени ударяли в землю. Разгорелись пожары, ветер разносил угли и пепел. И в самом центре демонической ци находился Цзэнь, неподвижный и непоколебимый, как если бы был высечен из камня. Его кожа была бледной, как фарфор, а глаза – наполнены тьмой. Тени, казалось, скользили под его плотью, когда он позволял ци Черной Черепахи из него изливаться.

Это описывали все книги по истории: то, от чего предостерегали их мастера, то, что Орден Десяти Тысяч Цветов стремился предотвратить.

Лань обсуждала подобное развитие событий с Цзэнем.

– А что, если ты потеряешь над ними контроль? – спросила она тогда в спальне, которую они делили в Шаклахире.

– Тогда ты положишь этому конец. – В его голосе не было слышно и капли сомнений.

Я не могу, думала Лань теперь, глядя на площадь. Там было все еще слишком много королевских магов. У Дилаи не было бы шанса пробраться во дворец. Они бы проиграли эту войну.

Когда она повернулась к водовороту, в ушах заревела демоническая ци. Лань сделала один шаг. Затем второй. Она сжала зубы, в глазах покалывало, а в висках стучало. Он находился здесь, прямо перед ней.

– ЦЗЭНЬ! – закричала Лань. – ОЧНИСЬ, ЦЗЭНЬ!

Он повернулся к ней. Встретился с ней взглядом, но, похоже, не узнал.

Слишком поздно она заметила взмах хвоста Черной Черепахи, увидела, как ее ци вырывает черепицу под ногами. Мир накренился, и в следующее мгновение Лань осознала, что упала и повисла, уцепившись за край. В шаге от того, чтобы рухнуть на землю. Сплюнув кровь, она снова забралась на крышу.

Цзэнь повернулся к ней, уставившись стеклянными черными глазами.

Медленно он обнажил Ночной огонь и направил его на Лань.

Она, не двигаясь с места, начала напевать.

Эту песню, песню его родины, она когда-то исполнила для него в бамбуковом лесу. Песню о зиме, что окутала степи, о затихшей земле, дремлющий под снегом.

Что-то изменилось в выражении лица Цзэня. Он нахмурился, приоткрыл губы, и каким-то образом в какофонии битвы она услышала, как он произнес ее имя.

– Лань.

Крыша между ними взорвалась ярким голубым светом. Мгновение Лань просто падала, а мир стал калейдоскопом небес и земли. Внутри нее распахнул глаза Серебряный Дракон. Его сила вырвалась, подхватила Лань и вернула ее в вертикальное положение. Она с легкостью приземлилась на нижнюю часть дворцовой крыши.

Голубой свет рассеялся, чтобы обнажить притаившуюся в нем тень.

Напротив Лань стоял Эрасциус. Зимний маг был пропитан силой и сиянием Лазурного Тигра: его металлическая броня и белоснежные волосы блестели в меняющейся череде огней и энергий, тянущихся с той части крыши, где его Бог-Демон, оскалив зубы, предстал перед Черной Черепахой и Цзэнем.

Эрасциус улыбнулся Лань.

Он пытался не позволить ей приблизиться к Цзэню, чтобы тот не вырвался из-под контроля Черной Черепахи.

Ярость вспыхнула в Лань. Прежде чем она успела подумать, Тот, Что Рассекает Звезды уже оказался в ее руке. Тяжесть рукояти была настолько знакомой, что казалась продолжением ее собственного запястья, когда Лань метнула кинжал в элантийца.

Эрасциус поднял руку, повернул ее, и кинжал исчез. Лань почувствовала, как он рассек воздух, направляясь к ней, так что поспешила создать защитную печать, воздвигнув перед собой стену из черепицы. Когда кинжал вонзился в ее щит, она услышала щелчок и быстро создала ключ. Как только стена осыпалась, Лань поймала падающий кинжал.

Зимний маг вытянул руки, сверкнув разноцветными металлическими браслетами.

– Ах, моя маленькая певичка, – протянул он. – Время, проведенное порознь, заставило тебя забыть, что элантийские маги владеют металлической магией. Так что твой жалкий кинжал никогда бы меня не задел. А теперь я еще обладаю силой и Лазурного Тигра.

Она изо всех сил старалась уследить за его словами, поскольку уже несколько лун не говорила на элантийском. А после сформулировала свой ответ:

– Всякой власти приходит конец.

Над их головами Тигр бросился на Черепаху. Когда они столкнулись, земля задрожала, а небо озарила молния. Ее свет отразился в глазах Эрасциуса, осветил кожу, придав вид кого-то еще, но не человека. Кого-то, похожего на бога.

– Ох, какие же вы, хины, дураки, – заметил Эрасциус. От потоков ци вокруг них его голос звучал громче. – Если бы вы доверились силе этих демонов, то сейчас уже были бы богами.

«Мы доверились, – подумала Лань. – И это разрушило нас».

Эрасциус атаковал неожиданно. Мир стал ярко-синим, и Лань отлетела назад. Ночь закружилась, фонари и покрытые золотой черепицей крыши дворца отдалялись, пока она стремительно падала вниз.

Лань с фу, уже зажатой между пальцами, перевернулась. Вспышка ци активировала печать, и воздух вокруг искривился, сгущаясь и поднимаясь порывом ветра, замедляющим падение. Даже несмотря на еще одну струю ци, которую она направила на ступни, приземление все равно не было мягким. Острая боль пронзила правую лодыжку.

И все же ход сражения на площади изменился. Куда бы она ни смотрела, мансорианские Всадники Смерти вернулись к сражению с королевскими магами. В воздухе переплелись энергии демонических практик и элантийских металлических заклинаний.

– Цзэнь, – прошептала она его имя точно молитву, выискивая его силуэт на крыше дворца. Освободился ли он от контроля Черной Черепахи?

Ей нужно было двигаться. Укрыться в безопасном месте, где можно было бы начертить Убийцу Богов…

– В этот раз я не позволю тебе уйти так легко, маленькая певичка.

Со слезящимися глазами Лань подняла голову. Эрасциус стоял в нескольких шагах от нее, глядя все с той же кровожадной улыбкой, все теми же холодными голубыми глазами, которые говорили, что для него это всего лишь игра, которой он намерен насладиться. Позади Зимнего мага Лазурный Тигр прервал сражение с Черной Черепахой и поспешил присоединиться к тому, с кем теперь был связан.

Когда Тигр обрушил огромную лапу на Лань, девушку загородила поднявшаяся стена теней.

От удивления Эрасциус приоткрыл рот.

Небо над ними потемнело. Из земли между Лань и Зимним магом поднялась массивная фигура: сначала голова и панцирь, а затем и когти. Когда Черная Черепаха полностью приобрела форму, Лань почувствовала рядом знакомую ци.

Цзэнь смотрел на нее теперь уже ясным взглядом.

Он протянул руку и нежно дотронулся до ее щеки. Его губы шевелились, но звук терялся в царившем вокруг водовороте. Но Лань слышала слова Цзэня так ясно и правдиво, будто он разговаривал прямо с ее сердцем.

Пора с этим покончить. Я снова найду тебя.

В безмолвном ответе она коснулась его пальцев своими. В следующей жизни.

Цзэнь повернулся к Эрасциусу, который больше не улыбался.

А Лань бросилась бежать.

Каким-то образом ей удалось пробраться через сражение на площади. Каким-то образом она умудрилась ускользнуть по улицам, дома которых обеспечивали ей тень. Безопасность.

Когда звук битвы заглушил стук ее собственного сердца, Лань, тяжело дыша, остановилась рядом с полуразрушенным храмом. Направив струю ци к ступням, она с трудом взобралась на низкую крышу и перевернулась на спину.

Каждый мускул в ее теле болел. Лодыжку жгло, а по коже стекал пот.

Лань подняла взгляд к небу над дворцом, где над изогнутыми крышами кружили две гигантские фигуры. Свет от битвы Лазурного Тигра и Черной Черепахи отражался в облаках.

Нельзя было медлить, больше не было времени откладывать. Лань заставила себя сесть, хоть и чувствовала, как протестует каждая косточка в теле. Дрожащими руками она поднесла окарину к губам и заиграла.

Поначалу песня получалась слишком медленной. Поэтому Лань мысленно вернулась к тому моменту, когда они с Цзэнем открыли «Классику Богов и Демонов». В пустыне стояла ночь, под ногами лежал песок, а над головой сверкали звезды. Лань подумала о сказке, что хранилась в этой книге.

Черта за чертой в воздухе перед ней начал формироваться Убийца Богов, точно серебряная река, плывущая к двум Богам-Демонам, виднеющимся вдалеке. Ци Черной Черепахи и Лазурного Тигра стала прерывистой: когда Убийца Богов обвился вокруг них, Боги-Демоны громко заревели.

Пот капал с подбородка Лань, она дрожала. Каждая ее частичка напрягалась, выжимая из себя ци.

Она была так сосредоточенна, что почти не почувствовала движение позади себя.

В гобелене энергий открылся шов, через который до Лань донеслась знакомая ци с ароматом жженых роз, крови и дыма. Небо окрасилось в алый.

Боль пронзила спину Лань. Убийца Богов заколебался, когда она перестала играть. Лань опустила взгляд, чтобы увидеть, как из ее живота торчал поблескивающий красным меч. Покрытый ее кровью.

– Я не мог позволить тебе создать его, дорогая нареченная, – сказал ХунИ ей на ухо. – Не до того, как я присоединюсь к веселью.

Он повернул меч, прежде чем вытащить его и столкнуть Лань с крыши.

Первым земли коснулось ее плечо, и она ощутила, как с тошнотворным треском сломалась ключица. Вдруг стало трудно дышать. Сквозь пелену боли Лань осознала, что земля под ней багровела от ее собственной крови.

Над ней возвышался ХунИ, блистательный в своем красном ханфу. Она уловила красный изгиб улыбки принца, когда тот заговорил, но его голос звучал приглушенно. Силуэт становился размытым.

Что-то внутри Лань ломалось. Из раны вырвался серебряный свет, устремившийся к небесам. Она почувствовала, как от нее исходят потоки силы: впервые воля Серебряного Дракона преобладала над ее собственной.

Змеевидная фигура осветила небо, потрескивающий иней образовал чешую, а лед собрался в когти и зубы. Лань будто оказалась поглощена чудовищной силой. Ледяная белизна окутывала ее разум, застилая мир, стирая все, что она могла видеть, слышать и чувствовать: смеющийся ХунИ с распахнутыми за спиной крыльями Феникса; мерцающие очертания Черной Черепахи и Лазурного Тигра, ослабленные Убийцей Богов, которую она только начала чертить… дворец с изогнутыми золотыми крышами, Небесная столица и все в этом мире, за что она боролась…

И когда жизнь начала покидать Сун Лянь, Серебряный Дракон встал на дыбы и безудержно закричал.

27

Давным-давно Небеса раскололись.

Их осколки, подобно слезинкам, упали на землю.

Частичка солнца восстала Алым Фениксом.

Кусочек луны превратился в Серебряного Дракона.

Осколок звезд обратился Лазурным Тигром.

Осколок ночи стал Черной Черепахой.

Разные сочинители, «Баллада о Последнем царстве»

Алый Феникс был здесь.

Цзэнь почувствовал его энергию где-то недалеко от Небесного дворца: сначала искра, потом пламя. Когда энергии Черной Черепахи и Лазурного Тигра заколебались, удерживаемые стремительно рассеивающимся Убийцей Богов, он обратил внимание на улицы, где скрылась Лань. Эрасциус тоже замер. Бледный, он скривил губы и перевел взгляд с Убийцы Богов на Цзэня.

– Что это? – прорычал Зимний маг на своем языке, но в глазах его читался неподдельный страх. – Что она делает?

Цзэнь проигнорировал его. Он почувствовал другое ци из пламени и горького дыма. Ци, которая уже была знакома ему, против которой он сражался в пустыне.

ХунИ.

Чувствуя тревогу, Цзэнь сконцентрировался на ци Лань. И… там, на земле в глухом переулке, он нашел ее – слабую и угасающую.

Ледяной страх растекся по венам.

Серебряный Дракон поднялся в ночи, выше самих гор. Макушкой он задел собравшиеся на небе снежные облака, запрокинул голову и издал неземной вопль. Напротив него Алый Феникс ответил боевым кличем, расправив крылья.

Впервые Цзэнь и Эрасциус были заодно, наблюдая за происходящим. Королевский маг неотрывно смотрел на Алого Феникса. Его губы приоткрылись, а на лице отразилась алчность.

Цзэнь же сосредоточился на Серебряном Драконе. Он чувствовал что-то неправильное в его энергии: подавляющую мощь, которая могла означать только одно – что его сила оказалась на воле. Что он больше не подчинялся Лань.

Она так и не смогла создать Убийцу Богов. Та часть, которую она успела соткать, лишь временно нарушила ци Богов-Демонов. Черная Черепаха снова набирала силу, а мерцающая форма Лазурного Тигра возвращалась к жизни. Небо разделилось на четыре квадранта, точно как на звездных картах: алый, лазурный, черный и серебряный. Феникс, Тигр, Черепаха и Дракон.

Этим вечером все Боги-Демоны собрались в одном месте. Не было ничего важнее, чем освободить их, разорвать цикл силы.

Цзэнь развернулся и бросился вниз по улицам, туда, где исчезла Лань. Краем глаза он заметил, что Эрасциус последовал за ним.

Чтобы ускориться, Цзэнь использовал Искусства Света, одновременно раскрывая левую ладонь. Печать, связывающая его с Сорока Четырьмя, пульсировала. Через нее он мог чувствовать волю каждого из Всадников Смерти, мог погрузиться в любое из их ядер и захватить над ним власть.

Его приказ завибрировал по связи, что соединяла их.

Уничтожьте всех элантийцев. Не трогайте хинов.

Он задумался и вызвал в памяти несколько ключевых воспоминаний: Ешин Норо Дилая, с ее свирепым серым глазом и поджатыми красными губами. Дао, которое когда-то принадлежало ее матери. Мастер Нур, Безымянный мастер, ученики Края Небес.

Сражайтесь с ними, защищайте их.

Цзэнь почувствовал, что Всадники Смерти приняли приказ.

С новой порцией Искусств Света он последовал за ци Лань по извилистым пустым улицам города. Он был уже близко, очень близко.

Сначала он заметил Лань. Вид ее, распростертой в луже крови, что-то сломал в нем.

ХунИ поднял глаза только тогда, когда в него ударил порыв ветра от печати Цзэня, побудивший принца отступить на несколько шагов. Воспользовавшись эффектом неожиданности, Цзэнь наклонился и поднял Лань. Спрятал окарину в свой мешочек. Затем принялся чертить новую печать.

Сверху вспыхнуло пламя, а Феникс издал яростный крик. Стиснув зубы, Цзэнь прижал Лань к себе и защитил ее от обжигающего жара. Сквозь линии печати, которую Цзэнь создавал, он заметил, что ХунИ изменил план действий. Выражение лица принца стало отталкивающим, когда он поднял руку, призывая своего Бога-Демона.

Цзэнь нанес последний штрих. Небо озарилось голубым, направляющимся в их сторону свечением. Подняв глаза, Цзэнь увидел, как с одной из улиц выходит Эрасциус с Лазурным Тигром, который следовал за ним по пятам. Когда взгляд бесцветных глаз королевского мага остановился на Цзэне, в руках которого была Лань, его лицо помрачнело, и он взмахнул рукой в их сторону.

Печать Врат раскрылась. Прежде чем Цзэнь окунулся в холодную, ясную ночь, он увидел, как Лазурный Тигр и Алый Феникс столкнулись в водовороте огня и воды.

Цзэнь оказался на вершине горы. Здесь, среди валунов и сосен, стояла тишина. Все замерзло под толстым слоем снега. Он знал, что эта гора отделяла Северные степи, которые когда-то населяли мансорианцы, от остальной части Последнего царства. На севере простиралась его родина, великие ледяные равнины, которые под лучами солнца таяли каждый цикл, обнажая зеленые травы. К югу, за утесами, до самой Небесной столицы тянулся лес. С того места, где Цзэнь стоял, он мог видеть сияние фонарей и элантийских алхимических ламп, теперь померкших на фоне синего и красного свечения двух оставшихся Богов-Демонов.

Давным-давно его сюда приводил отец. Он рассказывал, что это самая высокая вершина во всем царстве и что именно здесь разверзлись небеса, и на Мансорианский клан снизошла божественная благодать, давшая его членам силу. Его народ называл это «Раскрытием небес».

У хинов нашлось свое название: «Небесные врата».

Цзэнь, все еще сжимающий Лань, опустился на колени. С нежностью он положил ее голову себе на руку. Ее кожа была холодной. Красная жидкость покрывала ее живот и теперь пачкала снег. Цзэнь чувствовал, как жизненная ци Лань вытекает вместе с ее кровью. Энергия Серебряного Дракона окутывала девушку, едва поддерживая в ней жизнь – чтобы Бог-Демон мог сохранить контроль, используя ее как сосуд, марионетку.

Точно так же, как Черная Черепаха использовала Цзэня.

Он чувствовал, что оба Бога-Демона наблюдают за ними. Их формы были едва различимы: один, чья ци шевелила снег, покрывающий землю и сосны вокруг, и другой, чья энергия клубилась в облаках.

Цзэнь проигнорировал их. Он прижал руку к животу Лань. Закрыл глаза.

Его ци начала перетекать в ее, переплетаясь с тлеющими углями ее ядра и соединяя плоть, вены и мышцы. Шаньцзюнь обладал большим изяществом, терпением и любовью, которые требовались, чтобы стать хорошим учеником Целителя. Цзэнь же на уроках мастера Нура старался ровно настолько, чтобы овладеть основами.

«Позвольте своему ци пустить корни, – говорил им мастер Нур на занятии. – Вы должны пополнить ци ваших пациентов своей собственной энергией. Ваша ци всегда останется с ними – как в буквальном, так и в символическом смысле – потому что вы спасли им жизнь. Разве не поэтично?»

И его ци действительно пустила корни. Ядро Лань раскрылось как цветок, поглощающий энергию, которую он предлагал. И Цзэнь все отдавал, отдавал и отдавал. Пот выступил на висках, температура его тела понижалась, а дыхание стало быстрым и напряженным. Он оперся подбородком о голову Лань, прижавшись к ней, так что сразу почувствовал, когда она шевельнулась.

Цзэнь опустил взгляд. Мир стал немного туманным, но тут же прояснился, стоило только Лань распахнуть глаза.

Она приоткрыла рот.

– Цзэнь, – прошептала она. Он отдал бы все на свете, лишь бы снова услышать, как она произносит его имя. – Что ты наделал?

Он устал, но не мог позволить ей дрожать от холода. Так что Цзэнь обернул их в печать, дарующую тепло. Он прикрыл глаза, позволив себе держать ее в объятиях еще мгновение, запоминая легкий аромат лилий и то, как ее волосы щекотали лицо.

После этого Цзэнь отстранился, достал из мешочка окарину и вложил ее в руки Лань.

– У нас не так много времени, – нежно сказал он.

– Цзэнь… – Она заставила себя принять сидячее положение и оглянулась на Небесный город, от которого тяжелыми волнами исходила демоническая ци. – Что случилось? ХунИ… Эрасциус…

– Они сражаются. – Он чувствовал, как сталкиваются их энергии.

– А Дилая, мастера и ученики…

– …будут в безопасности. Сорок Четыре защитят их.

Цзэнь взял Лань за руку. С широко открытыми глазами она резко повернулась к нему и сказала:

– Здесь собрались все четыре Бога-Демона.

Большим пальцем Лань непроизвольно погладила окарину и оглянулась на город. Ее лицо было очерчено красным и синим сиянием, что вспыхивало от противостояния Богов-Демонов.

– Да, – твердо произнес Цзэнь. – Сун Лянь. – Что-то в том, как он произнес ее имя, заставило Лань снова взглянуть на него. – Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении.

– О чем ты? – вгляделась в его лицо Лань. Морщинка пролегла между ее бровями.

– Убедись, что твой Бог-Демон не слышит, – попросил Цзэнь.

Лань нахмурилась сильнее, но, сжав губы, кивнула.

Он обдумывал это сотни раз; в его плане не было никаких изъянов.

– Сделка с демоном может быть разорвана при обоюдном согласии сверхъестественного существа и того, к кому он привязан, – осторожно начал Цзэнь. – Ты видела это в воспоминаниях ХунИ: его отец разорвал сделку с Алым Фениксом, поскольку здоровье императора было подорвано и Бог-Демон предпочел привязать себя к более сильной душе. Так Феникс отказался от души императора. – Прежде чем озвучить свою просьбу, Цзэнь мгновение помолчал. – Отдай мне Серебряного Дракона.

– Ты с ума сошел, – ответила Лань.

– Дракон заключил сделку с твоей матерью. Не с тобой.

– Я изменила условия сделки…

– В конце он освободит душу твоей матери и возьмет вместо нее твою, – прервал Цзэнь, и глаза Лань вспыхнули. – Ты рассказала мне об этом в Шаклахире.

– Верно. Он заберет мою душу.

– Но до конца сделки дело не дойдет, – возразил Цзэнь. – Использовав Убийцу Богов, ты нарушишь условия. Разве ты не видишь, Лань? – Он заправил прядь волос, упавшую ей на лицо. – Когда Убийца Богов освободит Серебряного Дракона, он заберет не твою душу. Если сделка не будет выполнена, ему достанется душа твоей матери.

Глаза Лань расширились, когда до нее начал доходить смысл его слов.

– Я могу положить конец нашей сделке прямо сейчас, – тихо произнесла Лань. – Это я решаю, когда все кончено, я могу сказать Дракону, что готова отдать свою душу. Таковы были условия.

– Покончить с этим и, возможно, так и не начертить Убийцу Богов? – все еще мягко продолжил Цзэнь. – И ради чего?

Она нервно сглотнула.

– Цзэнь…

Он наклонился вперед.

– Позволь мне привязать к себе Серебряного Дракона, чтобы уничтожить ХунИ и оставшихся элантийцев. А когда я покончу с этим, создай печать и освободи сразу всех четырех. Тогда их ядра, как и все души, которые они успели поглотить, снова станут частью круговорота ци в этом мире.

Лань уставилась на Цзэня, понимая, что подразумевало его предложение. Она останется жить, в то время как он обречен на смерть. Она станет известной как Гибель Богов, та, кто победила завоевателей и еще одного мансорианского демонического практика, который чуть было не уничтожил мир.

– Почему ты это делаешь? – прошептала Лань.

– Потому что все так и должно было быть. – Для него это было настолько очевидным, как кусочки пазла, собравшиеся воедино. Все, чему их учили – от принципов практики до легенд о Богах-Демонах – указывало на это. – Сотворение и разрушение, рождение и смерть… все в этом мире циклично, Лань. Две части одного целого. И мы тоже часть этого. Если я – создатель силы, ты должна стать ее разрушением. Если я вынужден использовать силу Богов-Демонов, ты должна положить этому конец. – При следующих словах у него перехватило горло. – Тебе суждено жить, Лань, а мне суждено умереть. Так позволь мне погрузиться в тень, чтобы ты продолжала видеть свет.

На глаза Лань навернулись слезы, дыхание стало учащенным. Она покачала головой. Одинокая слезинка скатилась по щеке Лань, когда она потянулась к Цзэню.

– Нет, я не…

В столице прозвучал взрыв демонической ци. Голубая дуга пересекала ночное небо, устремившись к ним, как падающая звезда. В мгновение ока Цзэнь притянул Лань к себе и отскочил на дюжину шагов, к соснам, что росли на вершине горы.

Эрасциус рухнул на скалы водоворотом демонической и металлической ци. Очертания Лазурного Тигра мерцали над его головой, словно подмигивающие звезды. Оба были серьезно ранены.

Эрасциус поднял голову, и сияние его Бога-Демона исказило лицо Зимнего мага. Когда его взгляд упал на них, Цзэнь отметил, что еще никогда не видел, чтобы королевский маг потерял контроль. Отчаялся.

Эрасциус указал на них пальцем и выдохнул:

– Сначала Дракон. Займись сначала Драконом…

Вторая вспышка ци оборвала его слова. В небе будто бы разошелся шов, и пламя самих Десяти кругов ада излилось на землю. Эрасциус поднял голову и закричал, когда его поглотило пламя, настолько мощное, что даже Бог-Демон не смог защитить королевского мага.

Цзэнь и Лань, спрятавшись среди сосен, стояли на коленях в снегу. С сердцами, бьющимися в одном ритме, они крепко держались друг за друга. Но Лань не отвела взгляда от элантийского мага. Цзэнь тоже пристально смотрел на человека, чье тело покрывалось шрамами, чей режим был ответственен за жестокое обращение со всеми народами этих земель.

Откуда-то из-за спины Эрасциуса показалось золотистое сияние. Оно вытянулось в кроваво-красный хлыст, излучающий огонь. Хлыст этот рассек воздух и обвился вокруг шеи мага.

Глаза Эрасциуса расширились, рот приоткрылся в выражении искреннего неверия в то, что его можно было так просто победить. Удивление Зимнего мага длилось долю секунды, прежде чем его пронзил порыв потусторонней ци.

В мгновение ока его не стало: на месте Эрасциуса была всего лишь пустая оболочка из металлической брони и нескольких тлеющих угольков, парящих в воздухе.

Фигура Тигра дрогнула, его ци замерцала, поскольку демоническую сделку нарушила смерть того, к кому он был привязан. Форма Бога-Демона рассыпалась на тысячи тысяч кристаллов, которые повисли в ночи как звезды.

Затем эти кристаллы медленно слились в единую голубую жемчужину.

Сверху из печати Врат спустилась фигура. Красное ханфу колыхалось, как если бы тело того, кто его носил, было окутано пламенем. Ядро Лазурного Тигра вибрировало вокруг него, как вода.

ХунИ и сам стал подобен жидкости, когда прикоснулся к ци Бога-Демона.

Цзэнь закричал, но было уже слишком поздно. Стоило принцу начать привязывать к себе Бога-Демона, как по горам пронесся вихрь ци. Ядро Тигра взорвалась, щупальцами обвилось вокруг ХунИ, вонзаясь в его кожу, плоть, кости.

Наследник императора глубоко вдохнул и поднял руки. Когда Алый Феникс и Лазурный Тигр встали на дыбы, сами небеса, от горизонта до горизонта, казалось, озарились красным и голубым.

Принц рассмеялся, повернувшись к Цзэню и Лань.

– Кланяйтесь, – прогремел ХунИ, и позади него пронесся порыв неземного ветра. – Перед вами самый могущественный император, который когда-либо только ступал на эти земли. Теперь Последнее царство принадлежит мне. И я собираюсь править им, используя силу четырех Богов-Демонов.

«Прикрой нас», – Цзэнь отдал приказ Черной Черепахе. Он почувствовал, как из его тела выплеснулась энергия Бога-Демона, когда тот повернулся к двум древним существам по ту сторону горного хребта. Сила воли Черепахи начала обвиваться вокруг разума Цзэня в попытке завладеть тем, что от него осталось.

Стиснув зубы, Цзэнь повернулся к Лань и выдавил:

– Дракон. Другого выхода нет. Сун Лянь…

Когда она взглянула на него, все слова тут же вылетели из его головы. Эмоции Лань всегда отражались на ее лице, так что застывшее на нем выражение раскрыло Цзэню все, что ему нужно было знать.

Лань обняла его. Она так крепко прижалась к нему, что Цзэнь почувствовал дрожь ее тела. Когда Лань была в его объятиях, хаос в голове утихал, а тени, которые всегда были так близко, казалось, уступали место свету.

Цзэнь мягко опустил руки ей на поясницу. Повернул лицо, чтобы вдохнуть ее запах. Волосы Лань щекотали щеки Цзэня, когда у ее виска он пробормотал:

– Скажи «да», Лань. Всего одно слово. Ведь обычно ты говоришь куда больше.

Она зарылась мокрым от слез лицом ему в шею. Он почувствовал, движение ее губ.

– Да.

Позади них ветер шевелил лежащий на горных вершинах снег. Яркий луч лунного света прорезал облака, и в его свечении появилась змеевидная форма. Существо повернуло к Цзэню голову.

В школе мастер Геомантии Фэн прочитал по костям обстоятельства рождения Цзэня: как плыли звезды и дули красные пески, а слова, вырезанные на костях дикой лошади, предрекли его судьбу.

И мир шептался о трагической истории его народа и о том, что последнему наследнику Мансорианского клана было суждено пойти по тому же пути.

И вот спустя почти сотню циклов после трагедии, произошедшей с его прадедом, он сам готовился принять тот конец, которого всю жизнь старался избежать.

И все же его жизнь сложилась по-другому. Если бы Цзэнь мог закрыть глаза и выбрать конкретный момент, когда стал отклоняться от избранного пути… это был бы момент, когда в многолюдном чайном домике Хаак Гуна он заметил девушку в белоснежном пао, чей голос был подобен перезвону серебряных колокольчиков. Она притягивала его взгляд, как будто центробежная сила, более могущественная, чем он мог себе представить, манила их друг к другу. И вот, когда Лань подняла взгляд и посмотрела ему в глаза, что-то встало на место. Инь перешла в ян, их нити соединились, чтобы переплестись в одну историю.

Жизнь, смерть. Создание, разрушение. Сила, слабость.

А в центре всего этого: баланс.

Сегодня ночью они собирались вернуть его этой земле и ее народу.

Ксан Тэмурэцзэнь поднял лицо навстречу свету Бога-Демона и сказал:

– Серебряный Дракон Востока, я хочу предложить тебе сделку.

28

Захватив генерала, вы выиграете войну.

Генерал Нуру Ала Шужан из клана Джошеновой Стали, «Классика войны»

Воспользовавшись хаосом, который царил на площади, она, подобно ночным призракам, спустилась на Небесный дворец.

Ешин Норо Дилая всегда предпочитала язык меча языку теней. Она с удовольствием бы оказалась на площади, окунулась в жар битвы, ощутила бы трепет от владения своим дао, как частью ее собственного тела. Ее мать называла это смертельным танцем.

Она крепче сжала рукоять Соколиного когтя, поглаживая кольцо для большого пальца и думая о женщине, которая владела этим мечом до нее.

Присмотри за мной, Энян.

Дворец выходил окнами на юг, со всеми его шумными фонтанами и величественной аллеей, которая тянулась вглубь города, приглашая людей собираться, как овцы, чтобы чествовать притаившихся в его стенах кровожадных монархов. Поэтому Дилая и остальные зашли с севера. Здесь было темнее и тише, а риск наткнуться на одного из тех демонических практиков, выпущенных на свободу Ксан Тэмурэцзэнем, являлся минимальным.

Дилая старалась не зацикливаться на том факте, что они сражались на одной стороне – в конце концов, в данный момент у них был общий враг. Хуже было то, что Сун Лянь не рассказала ей об альянсе, заключенном с Тэмурэцзэнем. Но к отвращению Дилаи, все только сыграло им на руку.

Благодаря мансорианским демоническим практикам, площадь превратилась в кладбище элантийских солдат. Даже лучше: они уничтожили большую часть элантийских сил в городе, включая королевских магов. Дилая также полагала, что им просто повезло, что эти демонические практики не набросились на нее или на ее отряд.

«Ты слишком много думаешь», – сердито отругала она себя и очистила разум, чтобы сосредоточиться на предстоящей миссии.

Она приземлилась на парапеты дворца. Как бы сильно Дилая ни презирала это здание и все, что оно когда-то символизировало, от вида элантийского символа над ним у нее скрутило живот.

Неважно. Скоро это знамя будет снято.

Дилая взглянула на небо. Похоже, Лань решила перенести битву в другое место. На севере, над горами, окружающими город, на фоне снежных облаков мерцали неземные огни: красные, синие, серебристые и черные. По городу прокатывались потоки демонической энергии, настолько сильные, что она едва могла ощущать что-либо еще.

– Будь осторожна, маленький лисий дух, – пробормотала Дилая ветру.

Кто-то задел ее локоть. Дилая протянула руку, чтобы схватить Чо Тая, прежде чем тот свалился бы со стены.

– Постарайся не шуметь, – прошипела она. К сожалению, только Чо Тай знал расположение комнат во дворце, вот почему она и взяла его себе в пару. Дилая должна была защищать его, пока они не окажутся внутри. Тогда остальные присоединятся к ним, и вместе они захватят дворец.

Заклинатель Духов свирепо посмотрел на нее, но какой бы колкий ответ ни готов был сорваться с его языка, он промолчал, потому что рядом с ним приземлился еще кто-то. Взмах белого, вспышка вееров, и Эланжуя с легкостью и грацией кошки опустилась на крышу.

Дилая воздержалась от дальнейших препирательств и выпрямилась. На крышах храмов и ближайших к ним парапетах она уловила вспышки теней и мельчайшие искры пламени.

Их армия заняла свои позиции.

Дилая посмотрела вниз, на дворцовый двор. Он был пугающе пустым, главные двери были закрыты. Она почувствовала энергию металлических заклинаний, распространяющуюся по воздуху горьковатым запахом. Видимо, некоторые из них были все еще живы и предпочли забаррикадироваться за стенами дворца. Они, должно быть, укрепили оборону и подперли двери.

Трусы.

– Я собираюсь снести эти двери, – сообщила Дилая Чо Таю и Эланжуе. – Но вокруг не должно быть помех. Так что вы двое оставайтесь здесь, пока не станет безопасно. Эланжуя, позаботься о том, чтобы Чо Тай не свалился с парапета.

Протесты Заклинателя Духов растворились в ветре, когда, ударив струей ци по пяткам, Дилая с идеально отточенным рывком взлетела в воздух.

Она приземлилась на самый нижний ярус изогнутой терракотовой крыши, откуда открывался прекрасный вид на двери. В ее памяти они были красными с большими золотыми молотками, вырезанными в форме четырех Богов-Демонов. Теперь же двери были голубыми, а серебряные молотки – изготовлены в форме львов.

Дилая нарисовала напротив входа Разрушающую печать и активировала ее вспышкой собственной ци.

Двери скрипнули, раскололись, но не сдвинулись с места.

Раздраженная Дилая уже занесла руку, чтобы нарисовать еще одну печать, когда рядом с ней материализовались две фигуры.

Безымянный мастер Ассасинов появился так тихо, что даже когда он использовал Искусство Света, Дилая не почувствовала его ци. Он поднял руку, жестом приказывая ей остановиться. Дилая повиновалась.

– Ты избрала путь стали, Ешин Норо Дилая, – сказал он голосом, напоминающим шуршащий между соснами ветер. Она почувствовала, как он направил свою ци к дверям – тонкую, стабильную струйку, куда более мягкую, чем ее взрывная печать. Эта струйка завитками пробиралась в трещины между деревом и металлом. – Иногда путь теней, которому я обучаю, подходит лучше.

Скажи ей подобное кто-то из сверстников, Дилая, возможно, возразила бы: «Коровий навоз твой путь теней, я сделаю так, как захочу». Но перед ней стоял один из мастеров, а обучение, как и кодекс поведения школы, глубоко отпечатались в ее создании. Дилая приклонила голову.

– Да, шифу.

Безымянный мастер бросил на нее непроницаемый взгляд, как будто мог слышать ее мысли. И вот он согнул мизинец, и двери, о чудо, с щелчком начали открываться.

– Пригнись, – сказал Безымянный мастер.

– Что… – начала Дилая, но его уже и след простыл. Она услышала свист выпущенной стрелы и рефлекторно взмахнула Соколиным когтем. Сила удара сбила стрелу с курса, но меч вылетел из рук Дилаи. Когда стрела вонзилась в крышу, Дилая отметила, что та – и наконечник, и древко, и оперение – была полностью изготовлена из металла. Соколиный коготь с лязгом приземлился в дюжине шагов позади нее.

Дилая схватилась за второй меч, Волчий клык, но еще одна стрела уже была выпущена. Она попыталась увернуться, когда перед ней появился бледный силуэт. Эланжуя метнулась, поймав вторую стрелу металлическими пластинами одного из своих вееров.

Дилая спрыгнула с крыши и подняла Соколиный коготь.

– За мной должок, – крикнула она.

Воздух огласили крики; элантийские стражники устроили обстрел из теперь уже открытых дверей дворца. Эланжуя бросилась к ним, вращая веерами. Ее пао кружилось, как будто в танце. Безымянный мастер вышел из печати Врат и полоснул ближайшего охранника кинжалом по горлу. За ним следовал мастер Нур, размахивая хлыстами со стальными наконечниками. К ним присоединился ЧуЭ, выпускающий стрелу за стрелой с такой скоростью, какой бы Цао, мастер Стрельбы из Лука, мог бы гордиться.

Когда из ночи появились ученики Школы Белых Сосен, расчищающие себе путь во дворец, Дилая почувствовала, как от эмоций свело горло. Сверкнув Соколиным когтем, она поспешила присоединиться к остальным. Возможно, Ешин Норо Дилая была захвачена моментом, надеждой, что этой ночью им наконец удастся победить, но она чувствовала, как ее руку направляет не только инстинкт.

«За тебя, Энян, – подумала она в смертельном танце. – За вас, мастера».

Они сражались за людей, которые страдали либо от рук элантийских завоевателей, либо под гнетом ужасного императорского режима.

Спустя несколько минут главный коридор дворца оказался в их распоряжении.

Практики выпрямились, недоверчиво осматриваясь по сторонам.

Дилая с неохотой признала, что дворец, построенный на жертвах этой земли и ее народов, был прекрасен. Жертвах, на которые их обрекли оба правителя: императоры и элантийцы. Со стен стекали золото, нефриты и лазуриты. Яркие росписи, изображающие флору и фауну, богов и бессмертных, заполняли каждый уголок потолка, увенчанного филигранными карнизами с замысловатой резьбой.

По всей длине зала тянулись алые колонны, на которых были выгравированы позолоченные символы и узоры хинов. Хотя элантийцы тоже оставили здесь свой след. Колонны, между которыми развевались сине-белые знамена, а также стены и мебель были инкрустированы серебром. Хинские знаки заменили странные, острые и тянущиеся горизонтально буквы.

– Здесь тихо, – отметил мастер Нур, крепче сжав хлысты. – Вы что-то чувствуете? Демоническая ци настолько сильна, что я с трудом могу сконцентрироваться на чем-то еще.

Стоящая рядом с ним Эланжуя сохраняла молчание. Повязка на глазах зашуршала, когда девушка повернула голову, скорее всего, как и все остальные, пытаясь пробраться через энергетические потоки.

– Тронный зал там, – указал Чо Тай.

– В здании все еще есть элантийцы, – сообщил Безымянный мастер. – Я их чувствую.

Несколько учеников подняли свое оружие повыше.

– Если ничего не найдем, разделимся, – сказала Дилая. – Окрасим этот дворец их кровью.

Позади них затрепетало одно из элантийских знамен.

Эланжуя резко обернулась и взмахнула веером. Одна из стальных пластинок выскочила, пронзив ткань.

Раздался слабый звон, как если бы снаряд ударился об металл.

– Маг. Маг, – воскликнул Чо Тай, и в их сторону тут же полетела стрела.

Дилая, сжимающая Соколиный коготь, подпрыгнула. Один взмах могучего клинка, и стрела со звоном упала на пол. Когда Дилая повернулась в ту сторону, откуда был выстрел, одно из знамен сдвинулось, и из-за него вышел королевский маг.

Она узнала элантийку, и лед будто бы потек по венам. Дилая видела ее во время завоевания Края Небес, по правую руку от беловолосого мага, что убил Улару. Они называли ее Лизабет.

Элантийка мрачно скривила губы, взмахнув двумя пальцами.

Со всех сторон стали появляться королевские маги.

Дилая крепче сжала рукоять меча. Этой ночью она отомстит за смерть своей матери.

– В строй! – взревела Лизабет, и ее подчиненные с оружием наготове встали спина к спине, создавая при этом круг.

Маги подняли руки, сверкнув браслетами на запястьях.

– Сдавайтесь, – произнесла Дилая на элантийском. Пусть в школе она не учила его так же старательно, как Цзэнь, но все же могла выразить свою мысль. Кончиком дао она указала сначала на Лизабет, а потом в сторону площади. – Все мертвы. Вам не победить. Сдавайтесь.

Дилая никогда не смогла бы ни простить, ни забыть презрительную усмешку Лизабет.

– Никогда, – последовал ответ, и наступил настоящий ад.

Дилая прежде не вступала в ближний бой с элантийскими магами, потому что на Краю Небес сражались мастера. Теперь же она поняла, как этим завоевателям удалось всего за несколько недель захватить Последнее царство.

Танский воин, стоявший рядом с ней, с булькающими звуками начал заваливаться. Когда Дилая взглянула на него, то осознала, что в груди бедняги разрасталось металлическое пятно. Его рот широко раскрылся, а жидкое серебро заполнило сначала горло, а затем глаза и уши. С глухим стуком он упал рядом с ней, на пол из вишневого дерева.

– Защищайтесь! – взревела Дилая, одновременно пятясь и рисуя печать. – ЗАЩИ…

Но в этом не было смысла. Еще один практик из Шаклахиры упал прямо перед ней. Дилая искала причину происходящего, пока не увидела Лизабет, стоящую в нескольких шагах от нее. В руках элантийки истекало кровью вырванное сердце. В холодном воздухе от него поднимался пар.

Разворачивающаяся вокруг Дилаи битва померкла. Еще больше хинской крови… крови клана было пролито под ее командованием. Так много практиков погибло, сопротивляясь элантийскому завоеванию. Сколько еще драгоценных жизней она была готова поставить на кон?

После того… если они заберут свои земли, останется ли хоть кто-то, чтобы восстановить их?

Именно тогда Дилая заметила, как Лизабет повернулась и посмотрела на нее серыми, ничего не выражающими глазами. Заметила, как маг начала сгибать руку, почувствовала палящие металлические энергии в воздухе, ознаменовавшие начало заклинания.

Я следующая.

Она почти ничего не знала об элантийской магии, о том, как именно они повелевали металлом в столь точной и научной манере. Дилае не были известны печати, способные защитить ее против заклинания, вырывающего все еще бьющиеся человеческие сердца.

Она швырнула фу, которая начала дымиться по краям. Лизабет же вскинула руку, и вокруг печати сомкнулась металлическая сетка, погасившая ее прежде, чем она успела взорваться. В то же время другой рукой Лизабет формировала металлическое заклинание. В груди Дилаи появилось тянущее чувство, словно заклинание закрепилось на том железе, что содержалось в ее крови.

Защити меня, Энян.

Лизабет подняла кулак… и в этот момент сама ночь, казалось, ворвалась через двери и поглотила ее. Маг вскрикнула, когда бесформенная тень повалила ее на пол, придавив огромными когтями.

Дилая только разинула рот, когда из воздуха материализовалась остальная часть существа: оранжевое, похожее на огонь, мерцание, сливающееся в морду, уши, когти и девять хвостов.

– Девятихвостая лиса, – прошептала она, а про себя подумала: «Демон».

Из водоворота теней демона вышла женщина с глазами, блестящими как обсидиан. Казалось, она не шла, а скользила. Ее длинные волосы черными завитками виднелись из-под расшитого бисером шлема; красное пламя, вышитое на черном пао, выглядело слишком знакомо.

Мансорианка. Женщина была одета в наряд Мансорианского клана.

Девятихвостая лиса с рычанием, что эхом прогремело по коридору, обнажила клыки. Лизабет с ужасом на лице была придавлена к полу. Она открыла рот, чтобы закричать.

Мансорианка моргнула, и лиса набросилась на Лизабет вихрем белых клыков и оранжевого дыма. Когда демон поднял голову и отступил, на полу осталась лишь высохшая оболочка.

Дилая слышала крики за своей спиной, но ее разум зациклился на одной-единственной мысли: «Это мансорианский демонический практик. Сила настоящего мансорианского демонического практика».

Когда женщина перевела на Дилаю взгляд пустых обсидиановых глаз, той с трудом удалось не вздрогнуть. Конечно, она сражалась с демонами и раньше – многие из них прятались в отдаленных уголках Последнего царства, где собирались выгребные ямы инь – но даже обученная ненавидеть их и бояться, Дилая еще никогда не сталкивалась с настоящим мансорианским демоническим практиком, заклятым врагом ее клана.

Дилая выхватила меч и собрала ци, готовясь плести печати.

Однако женщина лишь прошла мимо, как будто Дилаи не было вовсе.

Словно почувствовав более могущественного врага, королевские маги повернулись к мансорианке и ее демону. Один даже вскинул руку и метнул кинжал в ее сторону.

Лезвие задело плоть, но даже с рукоятью, торчащей из груди, мансорианка продолжала медленно и уверенно продвигаться вперед. С каждым шагом кинжал в ее груди все больше растворялся. Металл горел, как пергамент, пепел от него разлетался, пока на месте раны не осталось ничего, даже шрама.

Женщина еще раз медленно моргнула, и ее девятихвостый демон набросился на королевского мага, метнувшего нож. Его крик резко оборвался.

Позади нее из ночи появлялись все новые фигуры: золотой ястреб с острыми, как бритва, перьями, серый волк с копытами, лошадь с собачьими клыками. Они, демонические практики с неподвижными, как у мертвецов, лицами, ворвались с порывами демонических энергий и набросились на королевских магов.

Никто из них не тронул отряд Дилаи.

Сомнения переросли в уверенность, которая сменилась странным чувством растерянности. То, что она и ее отряд так легко прошли через город, не было простым совпадением.

Демоническим практикам было приказано не трогать их.

Она перевела взгляд в сторону гор.

– Ксан Тэмурэцзэнь, – пробормотала Дилая, крепче сжимая рукоять Соколиного когтя. Чертов придурок. Если он решил, что так будет правильно, что это поможет ему получить прощение, то он ошибался.

Она никогда его не простит.

Но… возможно, Дилая могла бы его понять. Совсем чуть-чуть.

Она обернулась к своему отряду и проревела:

– Ну, и чего вы ждете? Прочешите дворец и разыщите оставшихся стражников! Вытащите верховного губернатора и придворных чиновников из укрытия. Они либо сдадутся, либо сгорят.

С боевым кличем ее отряд, с Чо Таем во главе, двинулся вперед. Дворец напоминал лабиринт, но с тем, кто знал расположение комнат, они быстро управились. Верховный губернатор и чиновники, а также еще несколько королевских магов забаррикадировались в большом тронном зале. Демоны пронеслись по помещению, избавляясь от магов.

Дилая же вышла вперед. Когда-то здесь стоял великий трон хинских императоров, его золото смешивалось с красным, представляя собой сочетание императорских цветов Последнего царства. Элантийцы выкрасили его в серебристый и вплели в узоры синий, но от этого смысл не поменялся: инкрустированная драгоценными камнями вещица, пропитанная зловонием власти.

Дилая много раз пыталась представить себе человека, который управлял их королевством под непосредственным командованием элантийского короля, что оставался в далекой стране, за морем Небесного Сияния.

Однако мужчина, взирающий на нее с трона, которого защищали несколько не обладающих магией чиновников, был совсем не похож на бога, которого она когда-то придумала. Бледный, морщинистый, среднего роста и телосложения, он потел, как свинья.

Соколиный коготь дрожал в ее руках, пока она смотрела на верховного губернатора. Перед ней предстал человек, который питался страданиями обычных людей, который истощал ресурсы ее земли и который уничтожал хинов, как будто они были паразитами. Перед ней предстал человек, чьи маги и солдаты вторглись в ее дом, перебили ее мастеров… и убили Энян.

Горе и ярость захлестнули Дилаю. Она вознесла меч.

Но замерла.

Этот мужчина был виноват не больше, чем императоры, в течение многих лет сидящие на этом же троне. Он был ничем не хуже королевских магов, которые проливали кровь не моргнув и глазом. Он и подобные ему развязывали войны так же, как если бы играли в игру, а простые люди в это время страдали.

Но больше такого не будет.

Пришло время власти перейти обратно к народу.

Земли Десяти Тысяч Цветов. Дилая почти слышала голос матери, видела ее столь редкую строгую улыбку, которая так много для нее значила.

Ей вспомнились предсмертные слова Ешин Норо Улары, произнесенные под моросящим дождем:

– Однажды ты возглавишь клан, целый народ…

Дилая опустила дао. Шагнула вперед. И приставила кончик лезвия к шее верховного губернатора.

Захватив генерала, вы выиграете войну.

– Меня зовут Ешин Норо Дилая, – вздернув подбородок, произнесла она на элантийском. – Матриарх клана Джошеновой Стали. Я пришла, чтобы обговорить капитуляцию Элантийской империи перед народом Последнего царства.

29

И Богиня Луны вернулась в небесный дворец изо льда и снега, чтобы из другого мира любоваться своим возлюбленным.

«Богиня Луны», сборник народных сказок хинской деревни

Когда Лань пришла в себя, вокруг было холодно, в спину впивался острый камень. Мгновение она смотрела на небо, любуясь серыми клубящимися облаками и белыми частичками, что отлетали от них. Частички эти падали ей на щеки подобно уколам холодных булавок.

Шел снег.

Лань присела, поражаясь легкости своего существа, тишине окружающего мира. Рана затянулась, и, прикоснувшись к животу рукой, она почувствовала ци как отпечаток ладони ночи и пламени, соткавший печать, чтобы остановить кровотечение и исцелить скрытую под ним плоть.

Цзэнь.

Лань вскинула левое запястье. От нахлынувших воспоминаний у нее перехватило дыхание.

Парень, чье черное пао было окутано лунным светом, протянул руку, чтобы коснуться ночи.

Луч света развернулся, изгибаясь в длинную змеевидную форму со сверкающей чешуей.

Голова с рогами, глаза, подобные льду северных горных вершин, подчиняющихся его воле.

Вспышка белого света и… темнота. Как в тот день, когда мама заперла Серебряного Дракона в печати на ее запястье и тем самым положила начало множеству событий.

То был не сон – отметина, свидетельствующая о сделке с Серебряным Драконом, исчезла. Кожа на запястье Лань была чистой, словно печати никогда и не было.

Скажи «да», Лань. Всего одно слово. Ведь обычно ты говоришь куда больше.

Он пообещал Серебряному Дракону намного больше душ – душ элантийцев и демонических практиков. Лань знала, что в конце условия станут неважны, поскольку Убийца Богов отменит сделку с демоном. Поглощенные души. Накопленная сила. Развращенные боги.

Все вернется в природный круговорот энергий, как и должно было быть.

Внимание Лань привлек взрыв демонической ци. На другом конце горной вершины небо озарилось вспышками света. Даже отсюда их сияние преломлялось на белоснежных облаках: красное и синее, серебристое и черное, разделяющее мир на четыре сектора. Боги спустились, чтобы станцевать со смертными.

А ей предстояло вернуть их на небеса.

Лань видела две фигуры, озаренные светом Богов-Демонов. ХунИ, яркий, как пламя, его кроваво-красного ханфу. С беззаботностью, граничащей с восторгом, он смеялся и вращал пальцами, приказывая атаковать. А напротив него Цзэнь, словно воплощение ночи: пока он сражался, очертания Черепахи и Дракона в вихре черного и серебряного сплетались и набрасывались на него.

Еще одна вспышка демонической ци озарила небо и отдалась дрожью в земле. Красно-синее свечение в облаках становилось все ярче, а черное и серебряное, казалось, отступали.

Цзэнь, дрожа от усилий удержаться на ногах, уперся пятками в снег. Он прикладывал все усилия, чтобы защитить ее.

Лань вспомнился его голос, когда из-за разорванной сделки ее охватила боль.

Я выиграю немного времени, но ты должна использовать Убийцу Богов. У тебя будет только один шанс покончить с этим.

Лань глубоко вздохнула. Без силы Серебряного Дракона, она вдруг осознала, насколько уязвимой была перед этими богами. Дрожащими руками она нащупала окарину.

ХунИ нанес очередной удар, и пылающий кончик крыла Феникса рассек ци Черной Черепахи. Когда Бога-Демона отбросило назад, по небесам прокатился гром.

Цзэнь пошатнулся. Взмахом руки он отдал приказ Дракону, который в панцире из сверкающего льда и бурлящей воды бросился вперед. Его встретил Тигр, и двое древних существ переплелись голубыми и белыми вспышками.

ХунИ захохотал. Глаза принца, купающегося в свете его Бога-Демона, стали красными как кровь.

– Презренный мансорианец, – крикнул он. – В конце прошлой эры наши предки точно также сражались друг с другом. Так что тебе известно, как все закончится.

Цзэнь ничего не ответил. Он напрягся, а когда опустил подбородок, Лань увидела его глаза, в которых осталось так мало белого.

Боги-Демоны почти взяли над ним контроль. Было непонятно, сколько еще он протянет, прежде чем Черная Черепаха, а теперь и Серебряный Дракон, окончательно поработят его тело, разум и душу.

Сейчас или никогда.

У тебя будет только один шанс покончить с этим.

Цзэнь отступил, и Дракон пронзительно зашипел, когда Лазурный Тигр впился ему в шею. Черная Черепаха взревела, поглощенная пламенем Феникса.

Используй Убийцу Богов.

Лань поднесла окарину к губам. Закрыла глаза.

И начала играть.

Время текло мимо, как будто она была камнем в реке, наблюдающим за приливами и отливами своего царства. Земля, какой она была без людей: бесконечные просторы желтых трав, а на Севере – покрытые льдом горы, пышные сосновые леса, перемежающиеся холмами и реками. На Юге – бамбуковые океаны и окутанные туманом озера, сверкающие золотые пустыни, а на Западе – бассейны аквамариновой синевы, словно вырезанные из небес. Она видела солнце и небо, луну и звезды, силы, которые перемещались через них, создавая эти земли.

Боги, осознала Лань, существовали намного раньше этого мира. Из своих костей они сформировали землю, горы и пустыни, своим дыханием подарили им ветер, а слезами – реки и озера. А потом пролили несколько капель своей крови в дар людям, шаманам, которые знали, как владеть ци этого мира.

В Убийце Богов хранилась история, и теперь Лань знала ее начало и конец.

Извлекая песню из окарины, она мысленно наблюдала, как разворачивается история ее страны. Первые шаманы, которые достучались до небес и заключили первые сделки с богами. Их сыновья и дочери, которые стали жадными, получив благословение власти. Поколение за поколением они отвергали правду о происхождении Богов-Демонов, в то время как люди сражались за власть до тех пор, пока однажды правда не забылась.

Кровопролитие в эпоху воюющих кланов… объединение Первого царства, взлет и падение династий… искоренение кланов, которые произошли от первых шаманов… Знакомые лица и истории, всплывающие в великой серой реке: Император-Дракон Янь Лун, привязавший к себе Алого Феникса, противостоял мансорианскому верховному генералу Ксан Толюйжигину, которому помогала Черная Черепаха. Поколения императорских наследников, которые выросли в Небесной Столице, в империи, удерживаемой железной властью, которой они обладали. Рождение своенравного младенца в самый благоприятный летний день, предсказатели, причитающие о судьбе, которая простирается в будущее, как лента самита. Еще одна спица в колесе власти и наследования, которое все продолжало вращаться, вращаться, вращаться.

А потом: младенец, рожденный под призрачный звон колоколов, под снежным небом, с которого падали гусиные перья. И путь этого младенца освещали только тлеющие угли костра. «Мрачная судьба того, кто вынужден существовать в тени», – предрек последний предсказатель клана, читая расположение звезд над головой и прислушиваясь к стуку костей дикой лошади.

Прошло еще двенадцать лун и времена года сменились столько же раз, пока не наступила весна, когда раздался плач второго младенца, рожденного в большой усадьбе, где ивы раскинулись над озером, напоминающим стеклянные витражи с цветущими лотосами. Мать, склонившаяся над ней, чтобы сыграть на деревянной лютне знакомую мелодию, шепчущая, что однажды она вырастет и будет служить своей земле, своему народу, а не трону…

Лань видела, как принц рос именно так, как предсказывали оракулы: в филигранной жизни, созданной для монархов и королей в стенах дворцов, защищенных источником силы, который его семья ревниво охраняла на протяжении многих циклов. Восседающий на троне из крови и золота, охраняемый великим Фениксом, даже если именно его пламя сжигало королевство дотла.

На северных равнинах мансорианский мальчик познал мирную жизнь из солнца, неба и травы. Он пас овец и ездил верхом на диких лошадях с теми из его клана, кто сумел выжить. А девочка… Лань точно знала, какая история ждала ее в защищенной усадьбе.

Она следила за жизнью мансорианского мальчика и девочки Сун: знала, что каждый из них потеряет все, что любил, проведет несколько циклов под властью другого монарха, снова тоскуя по голубому небу и свободе. Лань наблюдала за тем, как их пути стремительно приближались друг к другу – две звезды, обреченные на неизбежное столкновение: мальчик, ставший одетым в черное мужчиной, и девочка, ставшая молодой женщиной в пао из белого газа. Их взгляды встретились в переполненном чайном домике. Наконец-то объединились инь и ян.

«Сила всегда заимствуется, – писал Дао Цзы. – До тех пор, пока не наступает момент вернуть ее. Силу можно использовать до тех пор, пока не придет пора ее уничтожить».

«Баланс, – сказал ей Дэцзы на предсмертном одре. – Инь и ян. Добро и зло. Великое и ужасное. Две стороны одной медали, ЛяньЭр, и где-то в центре всего этого лежит власть. Суть состоит в том, чтобы найти между ними баланс. Понимаешь?»

Тогда Лань не понимала, но зато теперь поняла. Балансом были они сами – она и Цзэнь: один, созданный, чтобы творить, а другой – чтобы разрушать, один владел силой, а другой должен был ее уничтожить.

Песня Лань изменилась, и река ее страны потекла вспять. Через династии, которые приходили к власти и падали, как вечно колеблющиеся дюны Эмаранской пустыни; через войны, кровопролитие и смерть… Назад, к той ясной ночи из звезд и трав, пока Лань не подумала, что, возможно, сама стояла рядом с первым шаманом.

Убийца Богов расцвел на кончиках ее пальцев. Она закрыла глаза, вкладывая в ци печати историю, которую узнала, сплетая правду о том, что должно было быть: о балансе. Создание и разрушение. Цикл власти, приближающийся к своему концу.

Вдалеке послышались крики.

Когда Лань снова открыла глаза, под снежными облаками ярко сиял Убийца Богов. Он протянул нити ци к Алому Фениксу.

Бог-Демон снова взвизгнул, его пламя затрепетало. Стоящий под ним ХунИ взглянул на небо. Нашел взглядом Лань. Понимание, которое зажгло его глаза, сменилось ненавистью, и он вытянул в ее сторону руку.

Ци принца дрогнула. Он пошатнулся и упал на колени, несомненно почувствовав удар Убийцы Богов по Фениксу, ведь теперь его энергия была неразрывно связана с ядром Бога-Демона.

Лань продолжила играть, направляя печать вперед. Ци Убийцы Богов настигла Лазурного Тигра, а следом обернулась вокруг Черной Черепахи, заглушая ее громыхающую энергию. Последней жертвой стал Серебряный Дракон. Демонические энергии стабилизировались, когда печать сковала ядра Богов-Демонов.

Цзэнь пошатнулся. Ему удалось удержаться на ногах, но, выпрямившись, он все еще слегка покачивался.

Лань приблизилась к ним. Повернулась к ХунИ, над двумя Богами-Демонами которого сомкнулся Убийца Богов.

– Глупая девчонка! – закричал наследник императора. – Отпусти меня! Разве ты не помнишь сделку, которую мы заключили? Я мог бы сделать тебя сильнейшей из императриц, какую только видел этот народ. Мы могли бы стать бессмертными, править этими землями – этим миром – вечно! – когда эффект печати стал заметным, он схватился за сердце.

Лань опустила окарину. Убийца Богов, который непоколебимой хваткой сковал четырех Богов-Демонов, замер, дожидаясь конца ее песни, ее последней команды.

– Я видела целые эры, династии сильных правителей, – тихо произнесла Сун Лянь. – Все, чего они жаждали, – это еще большей силы. Они служили только себе. Пришло время передать силу народу этой земли.

Лань отвернулась от принца, чтобы посмотреть на другой конец утеса. Что-то внутри нее оцепенело, пламя свечи погасло. Она почувствовала озноб, как если бы ступила в реку Забвения. Как если бы оказалась захороненной под снегами бесконечной зимы.

Цзэнь встретился с ней взглядом. Теперь он лежал в снегу, его грудь слабо вздымалась. Темнота исчезла из глаз, поскольку Убийца Богов избавил его от контроля Черной Черепахи. На лице Цзэня отражался свет четырех Богов-Демонов: красный и синий, черный и серебристый.

Он мягко улыбнулся с грустью и пониманием.

Снегопад усилился. Хлопья, серые, как пепел, таяли на щеках Лань, когда она сократила расстояние между ними и опустилась на колени рядом с Цзэнем. С нежностью она притянула его в объятья. Вдохнула его запах: запах ночи, дыма и горного ветра. Запечатлела в памяти очертания его тела, того, как идеально оно подходило к ее собственному. Почувствовала, как шелковистые пряди его волос коснулись щек, а губы – ушей, когда он прошептал:

– Закончи эту сказку.

Прислонившись к нему, Лань исполнила последние ноты. Печать стала еще ярче. Ее оковы то сжимались, то расширялись вокруг Алого Феникса, окутывая его водяным коконом. Пламя Бога-Демона начало с шипением гаснуть, угли превратились в пепел, огонь – в дым. Вокруг него взвился водоворот ци, который воссоединился с облаками, ветром, водой и землей.

Последняя вспышка, и от Алого Феникса осталось только пятно света размером с золотистую жемчужину, такую яркую, будто внутри нее сияло само солнце. И вот – эта жемчужина тоже разлетелась на кусочки. По земле пронесся сильный ветер, напоминающий вздох упокоенного существа.

Следующим ушел Лазурный Тигр. Его ядро, казалось, переливалось всеми оттенками синего.

Энергия утихла. От ХунИ, как и от Богов-Демонов, которыми он управлял, не осталось ничего, кроме куска не тронутой снегопадом скалы.

И тогда печать направилась к Цзэню и Лань.

Она слышала, как Цзэнь заговорил с ней, смотрела в его лицо, вырезанное черным по белому тенью и светом двух оставшихся Богов-Демонов. Он казался таким же красивым, как и в тот раз, когда она впервые поймала его взгляд в переполненном чайном домике.

– Улыбнись, Сун Лянь, – сказал Цзэнь и прижал два пальца к уголкам ее губ так же, как когда-то сделала она. Когда слезы было уже не остановить, она прижала его руку к своей щеке. – С тобой я познал жизнь, полную радости. – Темные полумесяцы ресниц опустились на его щеки. – Спасибо тебе.

Цзэнь потянулся и с трепетом прижался губами к ее лицу, стирая поцелуями слезы точно так же, как когда-то давно, в заброшенной деревне, где лил дождь и стоял туман. Лань почувствовала, как его рука скользнула по ее ключице, почувствовала, как он приподнял амулет, который она носила на шее.

Убийца Богов обвился вокруг Серебряного Дракона. Его чешуя падала подобно пеплу и рассеивалась в ночи. Он наклонил огромную голову и повернул голубой, словно лед, глаз, чтобы взглянуть на Лань. Ей внезапно вспомнилась сцена, которую она видела в Эмаранской пустыне: бессмертная душа, освобожденная от песчаного демона, протянула руку и с почтением прикоснулась к Дракону. Как если бы встретилась с богом.

Лань подняла взгляд на Серебряного Дракона. Она не надеялась прочесть древние, необъятные эмоции на его лице, но ей показалось, что в том, как он выдохнул и медленно моргнул, отразилось нечто похожее на умиротворение.

Лань склонила перед существом голову. Дракон никак не отреагировал, только закрыл глаза и исчез со следующим порывом ветра. Снег и лунный свет зашевелились на вершине горы, там, где только что находился Бог-Демон.

Цзэнь вздрогнул в ее объятиях.

– Лань, – прошептал он. – Расскажешь мне сказку?

И она рассказала. Сун Лянь легла на снег, совсем рядом, и обняла Цзэня, в очередной раз рассказывая о том, о чем они мечтали еще в Шаклахире: о другой жизни, другом мире, свободном от войн. В том мире мальчик и девочка встретились во дворе школы. Он поймал ее на нарушении Кодекса поведения, а она швырнула ему в лицо чайную чашку. В этом они оба нашли бы что-то знакомое, как если бы уже испытывали это в прошлой жизни. Пусть даже подобное было невозможно. Она безжалостно дразнила его, а он постепенно проникся к ней теплотой. Их тянуло друг к другу, как солнце тянулось к луне, а пламя к тьме, словно их встреча была предопределена. Они влюбились друг в друга, полностью и бесповоротно. Надели красные свадебные наряды и собрали друзей и семью, чтобы обменяться клятвами и связать себя красной нитью судьбы, которая без их ведома уже связала их в прошлых жизнях и привела друг к другу в этой.

Лань говорила тихо, не сводя взгляда с его лица, пока, наконец, фигура Черной Черепахи не растворилась в ночи. Она продолжала говорить, даже когда энергия вокруг них утихла, когда свет в глазах Цзэня померк, а объятия стали холодными. Пока вершина горы не опустела, а земля не погрузилась в тишину, нарушаемую только тихо падающим снегом.

30

Эра Десяти Тысяч Цветов, цикл 13 Где текут реки и кончаются небеса

Зацвели снежные камелии, и в Школу Белых Сосен пришла весна. По зигзагообразным горным тропинкам поднимались и спускались ученики в белых пао. Они ныряли под ветками цветущей сливы, лепестки которой покрывали каменные ступени Края Небес бледно-розовыми пятнами. Солнечный свет, точно мед, разливался по извилистым ручьям, а теплый ветерок подгонял нежные струйки тумана, вьющиеся между соснами.

– А ну вернись, крыса с черепашьими яйцами!

Сун Лянь ворвалась в Зал Водопада Мыслей, едва не доведя до сердечного приступа медитирующих учеников. Мастер Печатей, сидевшая в дальнем конце зала, даже не подала виду, что что-то не так. Так и продолжила сидеть, словно камень. Даже концы белой шелковой повязки на глазах не всколыхнулись.

– Эланжуя, – уперев руки в бока, позвала Лань. – Где он? Клянусь, он сюда забежал… – Она умолкла, когда еще одна женщина приложила палец к губам. – Ох, – Лань оглядела зал, полный изумленно уставившихся на нее учеников. Она сложила руки и, прочистив горло, перешла на тон, более подходящий для учителя школы. – Приношу свои извинения за то, что нарушила вашу медитацию, ученики.

Когда до нее донеслись смешки, она подмигнула молодым девушкам и попятилась из зала. Теперь она заплетала волосы в две длинные косы, как было принято в клане ее покойного мужа. С возрастом черты лица Лань стали более суровыми. У глаз, которые она часто щурила от смеха, залегли морщинки. Однако в ее взгляде сохранилась искра озорства, которое унаследовал и ее сын.

Неподалеку зашуршали кусты. Из них выскользнула маленькая фигурка, которая тут же направилась к ступенькам, ведущим вверх по склону.

– Ксан Тсомужэцзинь, – крикнула Лань, поспешив за ним следом. – Вот я тебе задам!

Она снова мельком увидела его, бегущим по деревянному мосту к Комнате Ста Исцелений. Карпы в пруду бросились врассыпную от его тени. На другом конце моста двое приглушенно беседовали, склонившись над водой.

– Тайшу! – позвал Тсомужэцзинь, и более высокий из двух мужчин вскинул голову. – Дядюшка Тай! Спрячь меня!

Чо Тай ничего не сказал, но то, что он позволил мальчику укрыться в складках его широкого фиолетового пао, говорило лучше любых слов. Он повернулся ко входу едва ли не оборонительно. Глаза с золотой радужкой сверкнули, когда он, вскинув брови, посмотрел на Лань. Стоящий рядом с ним мужчина тоже выпрямился. При виде происходящего на лице его расцвела улыбка.

– ЦзиньЭр, – сказал Шаньцзюнь, заглянув за спину Чо Тая, чтобы улыбнуться мальчику. – Что ты опять натворил?

Возрастом в двенадцать циклов Тсомужэцзинь начал расти со скоростью побегов бамбука. Благодаря густым черным бровям и высоким скулам он казался точной копией отца и снискал любовь тетушек в столице. Даже член совета клана Ешин Норо Дилая по-своему проявляла к нему привязанность и, когда он стал достаточно взрослым, чтобы посещать занятия по Искусству Владения Мечом, подарила ему меч из Джошеновой Стали.

Хотя свою энергичность и склонность к шалостям Тсомужэцзинь унаследовал от матери. Он был так же остроумен и улыбчив, мог казаться очаровательным, хотя на самом деле замышлял какую-то глупость.

– Шаньцзюньшу, – рассмеялся мальчик. – Маме ты нравишься больше всех. Не попросишь ее меня пощадить?

– Этот маленький неуч, воспитанный кроликом, украл мою окарину, – сообщила шагающая по мосту Лань. – Она мне нужна. У меня урок по Искусству Песни в Народной столице. Мы должны были отправиться туда еще полперезвона назад. Ешин Норо Дилая свернет мне шею, если я снова опоздаю.

– Ты не должна называть меня неучем, воспитанным кроликом, мама, – хитро сказал Тсомужэцзинь. – Ты же говорила, что это неуважительно по отношению к папе.

– Отец назвал бы тебя так же, – нахмурилась Лань. – Отойди, Чо Тай. Я покажу ему, как меня воспитывали, когда я была ребенком.

Чо Тай почесал бороду, а затем потянулся за спину и неловко подтолкнул мальчика локтем.

– Ты, – сказал он. – Иди.

Тсомужэцзинь ухватился за рукав Шаньцзюня. Мастер Медицины ласково погладил мальчика по голове.

– Давай же, Цзинь, – нежно произнес он. – Отдай маме окарину. У вас впереди дорога.

Тсомужэцзинь поджал губы.

– Можешь поехать со мной, шушу?

– Дядюшке Шаньцзюню нужно остаться, чтобы провести занятия, – с нежностью ответил мастер Медицины. – Ведь здесь так много других учеников. Было бы нечестно оставить их, верно? К тому же в этом путешествии ты многое узнаешь об истории твоей земли. Ведь она не всегда была такой. Да и Дилая пообещала вырастить из тебя ученика Мечей.

– Хах, пусть мечтает! – возмущенно воскликнула Лань. – ЦзиньЭр унаследует Искусство Песни.

И все же упоминание об этом тронуло ее. Лань думала, что Ешин Норо Дилая будет презирать наследника Мансорианского клана, но матриарх клана Джошеновой Стали относилась к Ксан Тсомужэцзиню с суровой добротой и, возможно, даже с некоторой грубоватой нежностью. Член совета клана даже исправила исторические записи, отдав дань уважения роли, которую тринадцать циклов назад сыграл Ксан Тэмурэцзэнь в победе над элантийцами… и жертве, которую он принес после.

В эту эру быть членом Мансорианского клана было почетно.

– Ладно, – Тсомужэцзинь вышел из-за спины Шаньцзюня и подошел к Лань. Опустив голову, он вытащил окарину из рукава своего пао. – Прости, мама. Вот твоя окарина.

Лань приняла инструмент и спрятала его в шелковый мешочек на поясе.

– Ты прощен, маленький крысиный пук, – сказала она, ущипнув сына за нос. – Увидимся при следующей луне, – помахала она друзьям. – Не слишком скучайте.

– Не будем, – проворчал Чо Тай. – Не будем.

– Я приготовлю целебный отвар к вашему возвращению, – с энтузиазмом воскликнул Шаньцзюнь.

– Только не это, – пробормотала Лань.

– Много, очень много супа с грибами-гусеницами. Да помогут вам попутные ветры!

Тсомужэцзинь молчал, пока они спускались с холма. У подножия горы, за Пограничной печатью, их ждала отправленная из столицы повозка. На ней были выгравированы переплетающиеся цветы: сливы, желтые хризантемы, розовые пионы, яркие лотосы и по личной просьбе Лань – снежные камелии.

– Мама, – тихо сказал помрачневший Тсомужэцзинь. Между его бровями залегла небольшая складка, которая напомнила Лань кого-то еще. – Каждый раз, как я посещаю столицу или то место, где рождается огонь и падают звезды, люди говорят со мной о папе. Что, если я не смогу стать таким, как он, когда вырасту?

Лань замедлила шаг и слегка наклонилась, чтобы заглянуть сыну в глаза. Он носил короткую стрижку, которую некоторые хинские мужчины продолжили делать даже после того, как элантийцы увели свои войска за море Небесного Сияния. Прядь упала на лицо Тсомужэцзиня.

Лань нежно заправила ее сыну за ухо.

– Так вот о чем ты волнуешься?

Когда он опустил взгляд, ресницы очертили черные полумесяцы на его щеках.

Лань погладила сына по лицу.

– Ксан Тсомужэцзинь, – начала она. – Сегодня я скажу тебе то, что когда-то сказал мне твой отец. Запомни эти слова.

Тсомужэцзинь вскинул голову. Мечтая узнать как можно больше об отце, которого никогда не видел, мальчик только кивнул.

Лань сделала глубокий вдох. Подумала о дождливом бамбуковом лесу, где когда-то потеряла все и всех, кого любила, где парень взял ее за руку, снова наделив жаждой жить.

– Он сказал, что мы живем не только ради себя. Мы живем ради тех, кого потеряли. Внутри себя мы храним их наследие.

За тринадцать циклов она привыкла к боли, которую несла изо дня в день. То была хорошая боль: напоминание о том, что когда-то она сильно любила. Эта боль делала грустные моменты в ее жизни куда приятнее.

– Твой отец отдал жизнь за это царство, – продолжила Лань, – чтобы мы смогли жить так, как хотели бы. Мы с ним были рождены в мире, в котором у нас не было выбора. – Она махнула рукой на школьные здания, приютившиеся в широких горах. Изнутри доносились тихие звуки медитаций и лекций. – Когда-то все это было запрещено.

– Тайшу рассказывал нам об этом на уроках истории, – сообщил Тсомужэцзинь, но глаза его были широко раскрыты, и в них читалось любопытство.

– Было время, – продолжила Лань, – когда мы даже не могли изучать собственную историю. Тогда тебе пришлось бы вырасти с другим именем, и ты никогда бы не узнал о кланах твоих родителей. – Она коснулась пальцами груди сына. – Так что пока мы живы, мы несем внутри себя все, что они уничтожили. И в этом наш триумф.

Тсомужэцзинь посмотрел на ее руку. На его лице появилось задумчивое выражение, по которому Лань поняла, что слова отца пустили в нем свои корни.

Тсомужэцзинь с нежностью сжал руки матери в своих ладонях. Его губы изогнулись в усмешке, но Лань видела по темным глазам сына, что в его голове все еще кружились мысли. Он повернулся и продолжил идти по каменной дорожке.

– Звучит ужасно. Не знаю, смог бы я выжить без того, чтобы прокатиться по степям на лошадях.

Тсомужэцзинь обожал длинношерстных лошадей, что водились в Северных степях. Каждое лето, что он проводил там, где рождается огонь и падают звезды, считалось одним из лучших.

– Никаких лошадей, – подтвердила Лань. – Никакого подслащенного молока, никаких печатей, сплетенных из мелодий твоей флейты.

– Хвост собачий, – вздохнул он.

– Никаких ругательств, – упрекнула Лань, но между тем одарила его заговорщической улыбкой. – Папе это бы не понравилось. А теперь пойдем. Посетим Народную столицу, а после направимся в Северные степи.

При этих словах лицо ее сына просветлело. Вместе они преодолели девятьсот девяносто девять ступеней, ведущих вниз с горы.

Перед ними возвышался древний валун, на котором было написано: «Там, где текут реки и кончаются небеса».

Внезапное дуновение ветра коснулось щек Лань. У нее появилось странное чувство, что кто-то смотрит на нее сзади. Но, обернувшись, она никого не увидела: только пустой двор, усыпанный лепестками сливы. В Зале Водопада Мыслей никого не было, поскольку урок был отменен. И все же, пока Лань вглядывалась в него, с горы пронесся еще один ветерок, шевельнувший сосны и цветущие деревья, что низко нависли над зданием школы. В углу колыхнулась одна из газовых занавесок, отбрасывая тени и солнечный свет. И на мгновение, всего лишь на мгновение, Лань увидела две фигуры, появившиеся в тени. Они склонились над чернильницами, свитками и трактатами. Девушка с кисточкой из хвоща в руке вздрогнула, когда парень обхватил ее ладонь нежными пальцами, чтобы направить движения.

Но стоило Лань моргнуть, как они растворились. Газовые занавески и лампы в виде лотосов трепетали на ветру. Возможно, это была всего лишь игра света.

Сун Лянь улыбнулась.

«В следующей жизни, Цзэнь», – подумала она и, взяв их сына за руку, вышла в Царство Десяти Тысяч Цветов.

Благодарности

В путешествии, которым стала эта серия, следующие люди бросили вызов демонам пустыни, сражались с мифологическими монстрами, разрушили империю зла и вместе со мной открыли для себя чудеса Богов-Демонов:

Бесстрашная, остроумная и блестящая Криста Марино, которая владела могучим клинком, рассекающим слишком медленное развитие событий, и создала печать Арки персонажей, чтобы вывести эту книгу на новый уровень мастерства. Спасибо за то, что всегда приводишь эти истории в наилучший вид – мне невероятно повезло, что я нашла тебя и твои безумные истории о пенных вечеринках, настоящих домохозяйках и неудачных поездках.

Пит Кнапп, Безымянный мастер Агентов, который остается одним из моих яростных защитников. Спасибо за то, что всегда готов прикрыть меня, за твою безоговорочную и безупречную работу и за то, что стал одним из лучших партнеров в этом бизнесе.

Лидия Грегович, замечательная помощница редактора и будущая ученица Храма Издательского Дела! Спасибо за то, что присматривала за «легендарными покемонами»[7] до самого конца. Я так благодарна за твой острый редакторский взгляд и за все наши беседы о балансе между работой и написанием книг.

Мастера Delacorte Press: Старший мастер Беверли Горовиц и мастер Рекламы Мэри Маккью – благодарю вас за замечательное руководство и поддержку моих историй. Огромное спасибо Коллину Феллингему и Кэндис Джаннетти, которые владеют древней, таинственной и безошибочной магией редактирования; Сидже Хонг за еще одну потрясающе яркую иллюстрацию, а также Анджеле Карлино и Элисон Импи за прекрасную финальную обложку.

Стути Телидевара, Андреа Май, Эмили Свит, Кэтрин Тулан и команда Park & Fine, благодарю вас за многолетнюю поддержку моих книг и за то, что мои истории распространяются за границами и океанами. Я так счастлива работать с лучшими представителями этой отрасли.

Мои друзья, которые поддерживали и вдохновляли меня на протяжении многих лет. Вы так волновались за мою издательскую карьеру… Время требуется не только для того, чтобы развить Искусство Практики, но и для того, чтобы познать истину и глубину дружбы. Я по-прежнему рада каждому из вас в моей жизни.

Мама и папа Син, Райан и Шерри, спасибо вам за праздники, проведенные всей семьей, за чудесные, наполненные солнцем дни в Редлендс[8], империи Ее Величества Олив. Мне так повезло присоединиться к вашей замечательной семье.

Клемент, своего человека я бы выбрала и в этом мире, и в следующем, и в десяти тысячах других. Прости, что едва не забыла добавить тебя в список, но думаю, в этом и заключается настоящая любовь. Если уж мне суждено провести с тобой вечность, пожалуйста, перестань съедать всю мою еду.

Ариэль, моя сестра и лучшая подруга, которая сочиняла со мной сказки еще когда мы были маленькими странными детьми в Северной столице. Наша любовь к песне значила для меня очень много. Не могу представить жизни без тебя. Та, что хоть и выглядит устрашающе, но на самом деле белая и пушистая, прекрасно дополняет меня, белую и пушистую на вид, но с чертенком внутри, ENFP[9] для моей ESTJ[10]. Братья будут продолжать охранять нашу вечно умирающую империю, а Тога так и будет складывать носки.

Мама и папа, спасибо вам за то, что все время поддерживали мою писательскую деятельность, рассказывали мне об истории и культуре, возили по стране в поисках монстров из «Шанхай Цзин»[11] (ха-ха!). Надеюсь, что мы всегда сможем так «скитаться».

Мои дорогие бабушки и дедушки, надеюсь, вы нашли счастье и умиротворение на небесах. Благословите нас. Я так сильно по вам скучаю.

Сноски

1

Бамбуковая шляпа.

2

Подворье; постоялый двор, гостиница.

3

Минерал, сульфид ртути. Самый распространенный ртутный минерал, имеющий алую окраску и на свежем сколе напоминающий пятна крови.

4

Струнный щипковый музыкальный инструмент.

5

Нить, идущая от кромки к кромке, и именно способ ее закладки определяет тип плетения, фактуру и блеск ткани.

6

Минерал, красновато-розовая, желто-красная или оранжево-красная разновидность халцедона. Полудрагоценный камень.

7

Отсылка к благодарностям из первой части. Лидия Грегович описала суть Богов-Демонов комментарием «Они же как легендарные покемоны!».

8

Город в округе Сан-Бернардино в штате Калифорния.

9

Типология личностей Майерс-Бриггс: Е (Еxtraversion, экстраверсия), N (iNtuition, интуиция), F (Feeling, чувство), P (Perceiving, восприятие).

10

Типология личностей Майерс-Бриггс: Е (Еxtraversion, экстраверсия), S (Sensing, ощущение), T (Thinking, мышление), J (Judging, суждение).

11

«Шань хай цзин» («Книга гор и морей» или «Каталог гор и морей») – древнекитайский трактат, описывающий реальную и мифическую географию Китая и соседних земель и обитающих там созданий.

Content

Амели Вэнь Чжао
Горящая черная звезда, пепел, подобный снегу

Хронология

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Сноски