Сьон

В холодной росе первоцвет

Моим матери и отцу

«Разве сочли бы исландцы ненужным возвращение из древних времен живого и здравствующего Э́гиля Скáтлагримссона [1]?

Разве найдется такой человек, что пожелал бы пропустить момент, когда космическая ракета спустится на огненном столбе из облаков и приземлится на поле?

Когда откроется ее дверь и из нее выйдет сам Эгиль – да при всем своем оружии!

Какое незабываемое мгновение, когда к нему обратится Сńгурдур Нóрдаль [2]и поприветствует своего верного старинного друга и друга всех исландцев!»

(Из «К неизведанным планетам», Гúсли Хáллдорссон, изд. 1958 г.)

Iceland’s Thousand Years

© Sjon, 2001

© Н. Демидова, перевод на русский язык, 2024

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2024

I

(Давным-давно)

1

«Жил однажды берсерк-великан с таким злобным характером, что не выносил вблизи себя ничего живого. Поначалу он уничтожал лишь то, что его окружало (а дело было на юге Азии), однако, когда все в пределах досягаемости было перебито, он снялся с места, прихватив с собой немногочисленные пожитки – кусачки размером с дуб и огромную куриную клетку на колесиках. Вот так, впрягшись в курятник, с кусачками наперевес, он двинулся в свой великий опустошительный поход.

Возможно, кого-то удивит, что этакий зверюга пощадил несчастных хохлаток, ютившихся в его задрипанной клетухе. А дело было в том, что в убойном неистовстве у берсерка пропадал всякий аппетит. Он попросту не мог заставить себя есть то, что убивал. Вместо этого он перетаскивал трупы по залитым кровью полям и сваливал их тут и там в огромные кучи. Это был тяжкий сизифов труд, и, когда рабочий день подходил к концу, берсерк уже был слишком измотан, чтобы приниматься за забой кур со всей сопутствующей тому возней. Шли годы, а он так и не удосужился разорвать в клочья своих клушек, зато мало-помалу приноровился съедать их яйца и получал огромное удовольствие от поглощения целых поколений неродившейся куриной живности. Под стать столь извращенному душевному настрою был и его способ утоления голода: лишь только пернатые страдалицы принимались кудахтать, он хватал их одну за другой и, приложившись к задней части, высасывал из них яйца. Да, жестокой и безбожной была его натура.

Как бы там ни было, а о похождениях берсерка можно рассказать следующее: с курятником на прицепе и кусачками наизготовку свирепствовал он по всему континенту, разя и сокрушая все, что попадалось ему под руку. Перепрыгнув через Босфор, пошел он безобразничать по Европе, а дошагав до реки Эльбы, решил следовать вдоль нее до моря. Природа на берегах Эльбы отличалась красотой и изобилием, но после берсерка повсюду вырастали горы трупов, вода окрасилась кровью, темно-красная слизь протянулась от речного устья до самого края Земли, где в те времена как раз начинал формироваться остров Тýле [3]. Ну или, по крайней мере, его Западные фьорды.

Однажды, проснувшись утром, взялся берсерк, как обычно, сосать своих кур. И вот, когда он поднес к губам последнюю куриную гузку, в его уродливое жевало всосалось не яйцо, а целый живехонький цыпленок. Это чудо приключилось из-за берсерковского метода сбора яиц: он настолько растянул задний департамент несчастной курицы, что птенец умудрился вылупиться внутри собственной матери. Если бы днем раньше берсерк в своем смертоносном разгуле хоть на минуту притормозил, то заметил бы этого птаху, вполне довольного жизнью в заднице курицы-матери и высунувшего оттуда наружу свою желтую головенку с целью чего-нибудь поклевать. Но берсерк, как говорится, не притормозил, и поэтому случилось то, что случилось: птенец оказался в его пасти. И если бы зверюга на мгновение не замешкался, остановленный щекочущим ощущением во рту, вызванным пуховым покровом малыша, то цыпленок незамедлительно оказался бы в берсерковом желудке и испустил бы там дух среди белков, желтков и яичной скорлупы.

Челюсть великана поползла вниз. Пытаясь нащупать инородный предмет, он пошарил по нёбу мясистым языком, прочистил глотку, старательно отхаркался, внезапно с силой фыркнул, прокашлялся, запихал в рот пальцы, вывалил наружу язык, подышал по-собачьи, взревел, вовсю разинул пасть и обследовал ее отражение в блестящей поверхности кусачек. Все напрасно: цыпленок, видите ли, от страха взял да и юркнул в глубокое дупло в коренном зубе берсерка и затаился там, дожидаясь окончания ужасных потрясений. Берсерк, конечно, так бы и застрял в поисках птенца на веки вечные, отрыгивая и гримасничая, если бы ранний утренний ветерок не поднес к нему каких-то бабочек. Те привлекли его внимание своим рассеянным порханием над поросшим хмелем полем и призвали к привычной повседневной работе.

Берсерка вновь охватила радость труда. Он рвал и крушил направо и налево в ожесточенной схватке с бабочками, которые мало того что демонстрировали утомляющее безразличие к собственной судьбе, так еще и норовили залететь в его телесные отверстия, будто там можно было найти что-то хорошее. К вечеру, когда заходящее солнце принялось кровоточить на опустошенные долины и берсерк дал заслуженный отдых своим костям, уставшим от тяжких дневных забот – беспримерной битвы с бабочками и последовавшего за ней созидания трупных куч, он уже напрочь забыл о прижившемся у него во рту незваном госте.

А цыпленок тем временем неплохо устроился в зубе своего разнузданного хозяина. Как и любая другая мелкота, он с детской наивной радостью принимал все, что преподносила ему жизнь, – будь то пленение его народа, скачки роста или брутальное переселение из теплой родительской задницы в зловонное берсерково ртище. Изменения в жизненной ситуации занимали птенца куда меньше, чем факт, что он овладел искусством писка. Единственное, чего ему не хватало от прежнего жилища, так это возможности время от времени поглядывать на окружающий мир. Теперь редкие проблески этого большого мира долетали до него лишь в минуты, когда берсерк, вопя, вступал в борьбу со своим извечным противником – жизнью, в то время как сам цыпленок торчал в дырявом берсерковом моляре, словно нищий студент на галерке на генеральной репетиции “Гибели богов”. А так как он не осмеливался рискнуть своей маленькой жизнью и высунуть голову между зубами берсерка, то все, что ему удавалось увидеть, и рассказа-то не стоит: какой-нибудь ополоумевший от страха человек, улепетывающая семейка зайцев или трясущийся куст можжевельника.

Цыпленок же был не просто любопытен – он был юн и любопытен, и такая ничтожная порция зрелищ и близко его не устраивала. Когда берсерк скрежетал зубами, сооружая завалы из трупов, или спал, крепко стиснув челюсти (а делал он это из страха вторжения в него всяких букашек), птенец принимался пищать изо всех своих цыплячьих сил:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

И так до тех пор, пока берсерк не начинал озираться по сторонам, раскрыв в изумлении рот.

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Берсерк был не в силах сосредоточиться. Мало того что ему не хватало мозгов докопаться до природы голоса, отвлекавшего его от убивания, так еще, едва он успевал свернуть шею какой-нибудь животине, тут же раздавалось:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

О нет! Быть движимым кем-то другим резко шло вразрез с его самоидентификацией! Берсерка охватило смятение – происходящее было выше его понимания: в то время как бездыханные трупы врагов валялись у его ног, в голове эхом разносилось:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

И в какой-то момент его толстолобый череп пронзила и пустила там корни спасительная мысль: это, должно быть, его внутренний голос! Берсерк состроил важную мину и громогласно объявил:

– Я услышал внутренний голос. Мой внутренний голос любознателен. Он хочет видеть, он хочет исследовать. Я хочу видеть. Я хочу исследовать. Узнавать больше и больше. Мне любопытно все, что живет и умирает (пожалуй, больше то, что умирает), но, так или иначе, это любопытство толкает меня вперед в моем вояже, с другой стороны – совершенно бессмысленном.

До тех пор, пока не появился куриный детеныш, часы в сердце берсерка вовсе не были нежным созданием, лопотавшим “вец-ность, вец-ность”, нет, это был мощнейший часовой механизм, который рокотал:

То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!

То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!

То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!

То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!

То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!..

Так… Где я остановился? Ах да! Когда история дошла до этого места, берсерк как раз находился неподалеку от устья Эльбы. Дорога сюда заняла больше времени, чем ему бы хотелось, а все потому, что теперь его уже не удовлетворяло одно лишь художественное сваливание жертв в кучи, нет, теперь он чувствовал себя обязанным все расчленить и досконально изучить, прежде чем дело доходило до возведения трупных завалов. Но, похоже, ничто не могло насытить любознательность птенца, которому теперь было доверено руководить изыскательским процессом. Берсерк был совершенно измотан бесконечным размалыванием костей, дроблением камней и раздиранием древесных стволов.

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть? – заливался цыпленок, и берсерк надрывался как прóклятый.

Нетрудно догадаться, что такой адский труд заездил бы его до смерти, если бы не одно происшествие, спасшее великана от столь плебейской кончины.

Измученный берсерк рухнул на землю и тут же уснул. Лежа на спине с разинутым ртом, он, должно быть, выглядел нелепо, но это был единственный способ заткнуть свой внутренний голос, безустанно пищавший “Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?” и затихавший лишь по мере того как цыпленком овладевал сон.

На следующее утро берсерк и курицын сын проснулись на луковом поле. В том году урожай лука в Нижней Саксонии был отменным, обширные заросли тянулись вдоль подножия холма, отделявшего поле от безымянного скопления хижин, беспорядочно сгрудившихся вокруг голого участка земли. Берсерк и птенец встретили новый день, первый – с готовностью к дальнейшим подвигам в битве против жизни, второй – с жаждой открытий в этой же самой жизни.

Заспанный великан вскочил на ноги, в носу и глотке стоял крепкий луковый дух. На тугих зеленых перьях, насколько хватало затуманенного со сна взгляда, переливались капельки росы. Берсерк вдруг ощутил, как свежая земля и лезущие из нее ростки проникают в каждый его нерв, тянутся вверх, в самый мозг, и трезвонят там во все тревожные колокола. Перед мысленным взором молнией пронеслась картина: побеги выстреливаются из почвы, заплетаются в абсурдное кудло, опутывают его ноги и валят наземь. Победа противнику дастся легко: берсерк будет там лежать, совершенно беспомощный, пока не задохнется от луковой вони, а его тело не покроется землей.

И он умрет!

На берсерка нашло исступление. В его груди загрохотали часы судного дня: “То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее! То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее! То-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее!..” Цыпленку пришлось изо всех сил вцепиться в зуб – час убийцы настал, и великан понесся по полю, как ураганный смерч. Он пинал луковицы, вырывал и лопатил их – и руками, и ногами, – так что груды вывороченной земли готическими башнями вырастали до самых небес. Он одолел врага в мгновение ока, перевернув все поле в буквальном смысле кверху дном, после чего принялся выбивать жизнь из валявшихся вокруг него луковиц, словно это был наемный убийца, с которого слетел покров секретности.

При нормальных обстоятельствах, то есть если бы берсерк был таким, каким ему быть должно, он справился бы с этим в два счета. Но сейчас, когда он был занят раздавливанием в кулаке одной луковицы за другой, цыпленок был не в силах усидеть заткнувшись, и в голове берсерка непрестанно раздавался писклявый внутренний голос, призывавший его к дальнейшим исследованиям:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Чтобы лучше расслышать, берсерк пошире ряззявил рот. Перед глазами юнца замаячила луковица, ему сиюминутно захотелось увидеть, что было внутри нее – ведь он никогда раньше лука не видел, – и цыпленок запищал, движимый искренним детским любопытством:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Птенец с восторгом следил за кубообразными пальцами берсерка, расслаивающими луковицу, и с каждой новой луковичной чешуйкой просто заходился от счастья:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Берсерк занервничал, вспотел и уже с трудом отделял от луковицы слой за слоем. Этот внутренний голос, эта любознательная внутренняя сущность, которую он открыл в самом себе, начинала его раздражать: ну что, черт возьми, можно было увидеть в этой проклятой луковице?

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Цыпленок вконец распалился, отпустив все тормоза: он хлопал куцыми крылышками, таращил свои бусины, вытягивал вперед желтую шею и горланил:

– Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?

Когда же берсерку дрожащими пальцами удалось отодрать последнюю чешуйку и стало ясно, что под ней ровным счетом ничего не было, а внутренний голос продолжал вопить, требуя продолжения, великан буквально слетел с катушек. Он зарыдал, он засмеялся, он закружился на месте, он затопал ногами, он застонал, он захныкал, он схватился за голову, он бросился плашмя на землю, он заколотил по ней руками и ногами, он зачертыхался, он сосчитал все пальцы на руках, он завыл, он содрал с себя одежду, он вспомнил свое детство, он загавкал, он принялся насвистывать мелодию, он ухватился за свой пенис и стал размахивать им, описывая круги. Затем застыл как вкопанный и выдохнул.

Берсерк оцепенело стоял посреди развороченной земли, которая еще совсем недавно была полем, – голый, потерянный тролль. Пылавшая в его груди злоба потухла, часовой механизм пришел в негодность, и никакого «то-фто-не-уббьет-меня-то-фделает-фильнее» там больше не звучало. Его накрыло спокойствие безумия. Уронив на грудь свою уродливую голову, он со смиренной миной поглаживал друг о дружку большой и указательный пальцы правой ручищи, будто ласкал то пресловутое ничто, таившееся в луковице, и бормотал: «вец-ность, вец-ность». Затем поднял к небу взгляд, столь же удивленный и глупый, как у тех, у кого не осталось в жизни ничего, кроме трех вопросов: “Кто я?”, “Откуда я?”, “Куда я иду?”, и кто знает, что ответы кроются в самом жизненном пути к тому роковому моменту, который научит их задавать эти вопросы и одновременно лишит памяти.

Птенец же, на время переполоха забившийся поглубже в дупло берсеркова зуба и молчавший в тряпочку, теперь почуял свой шанс и разорвал тишину, неуверенно пискнув:

– Мож… жно мне… пос… смотреть?

Вероятно, он хотел сказать что-то типа: “Все хорошо, приемный отец? Мир вернулся в нормальное русло?” – ведь мало что тревожит молодежь больше, чем сумятица, и тут неважно, насколько абсурден или несправедлив мир, главное, чтобы все шло привычным порядком. Но цыпленок не умел выразить это иными словами, кроме как:

– Можно мне посмотреть?

Берсерк обезумел. Он пустился наутек и в неистовой попытке спастись от своего внутреннего “я” подпрыгнул, оттолкнувшись от вершины холма, и по гигантской дуге пронесся над скоплением хижин в сторону севера – до самого Полярного круга, где грохнулся плашмя с такой силой, что каждая кость в его теле разбилась вдребезги. Там лежал он и гнил почти сорок лет – всему животному миру на великое благо. Его хребет и сегодня выступает из моря и называется Трётласкаги, или полуостров Трóллей.

А что до цыпленка, то, когда берсерк летел в своем затяжном сальто-мортале над крышами хижин, с застывшей маской на лице – каждый мускул предельно натянут в вожделенном вопле: “Смерть, приди ко мне!” – тогда юнец и вывалился из разверзнутой берсерковой пасти и приземлился как раз посередине деревни. И, конечно же, он выжил. Жители знали обо всем, знали, что, если бы цыпленок не свел берсерка с ума, их дни были бы сочтены, и они не ограничились лишь тем, чтобы назвать местечко в честь своего спасителя Кюкенштадтом [4], нет, они также воздвигли ему памятник – на том самом клочке голой земли, который позже стал городской площадью. Там, как видно из старых фотографий, и стояла эта статуя цыпленка, пока под конец Второй мировой городок не сровняли с землей».

II

(17 июня 1944 года)

2

«К тысяча девятьсот сорок четвертому году плавание по океанам стало для человечества настолько обыденным искусством, что казалось само собой разумеющимся покинуть порт и отправиться в путешествие, даже если пункт назначения скрывался где-то за горизонтом. Этому было объяснение: люди больше не боялись свалиться с Земного круга. Земля уже не была такой плоской, какой казалась, ученые доказали, что правильнее называть ее шаром, парящим в космосе и вращающимся вокруг собственной оси и одновременно вокруг Солнца. Так же дело обстояло с Луной и другими планетами: они тоже вращались каждая вокруг своей оси и вокруг Солнца.

Поначалу как у взрослых, так и у детей начиналось головокружение при одной только мысли, что Вселенная похожа на гигантскую игру в мяч. Это не вязалось с сигналами, которые посылало им тело. Даже собственным глазам больше нельзя было верить, плоская долина, оказывается, была выпуклой, а когда кто-нибудь рассказывал, что сидел неподвижно в том или другом месте, над ним смеялись.

Однако не стоит полагать, что все поголовно только об этом и думали. Нет, в повседневной жизни анализ картины мира был умственной гимнастикой лишь для ученых мужей, и занимались они ею в специально отведенных для этого заведениях. У простых же людей на такое не было времени, они были слишком заняты другими делами, например, поеданием щей с морковью и луком. Ну или вождением судов.

К 1944 году прошло уже немало веков с тех пор, когда считалось, что заплывать за горизонт способны лишь сверхчеловеки. Теперь мореходы не хуже всех остальных знали, что Земля круглая, и не позволяли этому факту сбить их с толку. Коль нужно плыть в гору – значит, так тому и быть! Уж им-то ни на мгновение не пришло бы в голову, что все земли затонули, даже если вокруг, насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме угольно-серого океана. И это несмотря на то, что из дома по сорок дней и сорок ночей не приходило ни весточки. Нет, в этот момент мировой истории морских путешествий отважные капитаны вели суда с помощью компасов, тянущих свои магнитные стрелки к Северному полюсу независимо от того, как плавсредство лежало в воде. Да и парусами больше не пользовались, кроме разве что на прогулочных яхтах или всяких там старинных ботах. Вместо парусов теперь были двигатели размером с целый собор, и даже самое среднее суденышко было настолько быстроходным, что могло спокойно обогнать любое морское чудовище, повстречайся оное ему на пути. К тому же суда эти были построены из такой высококачественной стали – закаленной, идеально отполированной, покрытой суперстойким лаком, – что не было больше нужды держать на вахте специального дозорного, который высматривал бы в водах осьминогую грозу океанов – гигантского спрута. Теперь судам оставалось лишь взмыть над водной поверхностью и взять курс на Луну.

Однако, несмотря на все новейшие технологии и чудеса судостроения, морской путь, по которому вчера проплыть было легче легкого, сегодня мог оказаться настоящим испытанием. Что как раз и случилось в начале этой истории.

Но какое судно не грезит о шторме?

Пассажирский “Гóдафосс” болтается где-то посередине между долиной морского дна и внешними границами Вселенной – всего лишь влажно поблескивающий, карабкающийся по водному склону слизнячок, сжимающийся в комок каждый раз, когда волна налетает на него, словно иссиня-черный стервятник. По мировым стандартам, это ничем не примечательное суденышко, но в умах крошечной нации (если ее вообще можно так назвать), пустившей его в плавание по грозным океанским водам, это гигантское плавучее сооружение. И тут нам придется лишь согласиться с исландцами и их по-детски наивной идеей, что корабельной краски и величественного названия [5]вполне достаточно, чтобы превратить обычный траулер в целый мегаполис на ровном киле. Да, что-то в этом есть!

И это судно не потопить.

Вот оно появляется на гребне волны, дергается вперед, на мгновение зависает на самом краю, и тут ему уже ничего не остается, как только низвергнуться в зелено-завывающую жадную пасть океана. Однако как раз когда нам кажется, что это вот-вот произойдет и история на этом закончится, волна под судном разламывается, и вместо того чтобы перевалиться через ее гребень, оно зависает в воздухе в том самом месте, где мгновение назад под ним была вода.

А в это время в каюте второго класса лежит человек, и у него есть огромное преимущество перед большинством других пассажиров: он так измучен морской болезнью, что его совершенно не волнует, висит ли посудина в воздухе, летит ли вниз к чертям собачьим, чтобы сгинуть в пучине со всем и вся, или продолжает свои прыжки и пируэты по волнам. Болезнь вцепилась в человека, а человек вцепился в болезнь.

Подкатывается к перегородке – откатывается от перегородки, подкатывается – откатывается, туда и сюда, как зерно и мякина, как мякина и зерно. Он с силой вжимает затылок в подушку. Если бы ему удалось хоть на мгновение удержать голову на месте, из горла бы исчез ком. А если бы из горла исчез ком, он смог бы перевести дыхание. А если бы он смог перевести дыхание, расслабились бы мышцы живота. А если бы они расслабились, ушел бы спазм из толстой кишки. А если бы ушел спазм, возможно, ему удалось бы хоть на мгновение удержать голову на месте…

Вот такое оно, море.

Но не одна только морская болезнь избавляла его от интереса к окружающему, нет, как и другим сухопутным крысам, ему казалось, что он находится нигде, когда в поле зрения не было твердой земли. А поскольку размышления о небытии свойственны лишь людям образованным или сумасшедшим, а он не относился ни к тем, ни к другим, то сейчас он ощущал себя еще более бездомным, чем когда оставил своего бога в лагере смерти. Оттуда он явился, а вот куда направлялся – он не знал. Он просто уходил, и такой план путешествия его вполне устраивал.

Подкатывается – откатывается, подкатывается – откатывается… И не выпускает из рук шляпную коробку, крепко прижав ее к своей груди. Это вопрос жизни и смерти, и даже тошнота не способна ослабить его хватку. В этой коробке – все, что у него осталось в жизни: младенец из глины. Ну или слепок младенца, как может показаться другим. И это не только его дитя, именно поэтому так важно, чтобы с ребенком ничего не случилось.

Так кто же этот измученный морской болезнью бедолага? Да, это мой отец, еврей Лео Лёве, который оказался здесь после того, как прошел всю Европу с короткой остановкой в городишке Кюкенштадт. Там он встретился с моей матерью. А сейчас он пересекает море – вместе со мной, только что созданным. Меня зовут Йозеф Лёве, я вылеплен из глины. Волнение моря меня не беспокоит. Я сплю в темноте закрытой коробки. Мертвецки крепким сном.

* * *

КОВЧЕГ ФУВАЛА

Он возлег с ангелом. И это было последнее, что он помнил, когда проснулся. В день их первой встречи Фувалу шел сто сороковой год. Ангел был гораздо старше. А происходило все так.

Родители Фувала считали сына нелюдимым и чудаковатым и поэтому боялись оставлять его одного дома, когда им нужно было куда-нибудь отлучиться. А так как он был еще и единственным их сыном, им казалось, что присматривать за ним в их отсутствие должны все семь его сестер, и никак не меньше. Однако оберегали его родители не только из-за странностей – нет, их единственный сын родился так поздно, что вряд ли у них получилось бы зачать еще одного. Нафтахите исполнилось восемьсот шестнадцать лет, а его жене – почти семьсот, когда Господь благословил их маленьким Фувалом. Божий ангел тогда обратился к жене Нафтахиты со словами: “Господь сказал: «Знай, ты зачала. Сына тебе дарую. И назовешь его Фувалом»”.

Однажды родители Фувала ушли и оставили единственного сына на попечении семи его сестер, а тем надоело сидеть с ним няньками. Случилось это, когда сыны Божии ходили по земле и брали себе женщин по своему желанию. До сей поры на долю сестрам приключений не выпадало, ведь они всегда нянчились с Фувалом. Самой младшей из них уже исполнилось сто семьдесят девять лет, а самой старшей – двести сорок шесть, и все они принадлежали к женскому полу. Это было несправедливо. И вот уселись они на кухне и стали обсуждать. А Фувал был один в зале. Он играл там в куклы. С мальчиком никогда не было хлопот, и его сестры как раз об этом и говорили.

– Он либо просто слоняется туда-сюда, либо сидит в углу без дела, – сказала первая.

– Они должны радоваться, что он непохож на других мальчишек, которые стреляют друг другу в лицо из луков, – сказала вторая.

– Он больше всего любит играть с нашими старыми вещами, вряд ли ему от этого будет какой-то вред, – сказала третья.

И только она это произнесла, как из зала донеслись громкие крики. Все сестры разом обернулись: Фувал отчитывал куклу за то, что та испачкалась.

– Мы возьмем его с собой! – сказала одна.

– Они нас убьют! – сказала другая.

– Это лучше, чем торчать здесь! – сказала третья.

Тут в дверях кухни показался сам Фувал. Он был красивым мальчиком.

– Мы просто никому об этом не скажем, – сказала седьмая.

Сестры пошли готовиться к свиданию с сынами Божиими, и Фувал вместе с ними. Когда на него надели платье и убрали волосы под платок, можно было вполне подумать, что это была восьмая дочь Нафтахиты и его жены.

В те дни ангелы Божии обитали на земле. Военный лагерь, где они были расквартированы, располагался за городскими стенами. Там царило веселье, а у входа стоял строгий караул. Чтобы попасть внутрь, сестрам пришлось вытянуть губы трубочкой. Фувала они спрятали меж собой, и стражник его не заметил.

Посередине лагеря была площадь, туда-то и направились сестры, чтобы показать себя. Cыны Божии подходили один за другим и разглядывали их. Адамовых дочерей они очень любили и потому поражались, что никогда ранее не видели этих девиц: одна сестра прекраснее другой. Сыны Божии немедленно развели их по своим шатрам. Они даже немного поспорили между собой, кому уйти со старшей, а она-то боялась, что ее никто не возьмет.

Остался один Фувал. И ангел Элиас. Их отношения развивались медленно. Сначала ангел взял застенчивую девчушку под свое крыло, отвел ее за лагерь и там вместе с ней ожидал, пока другие сестры наразвлекаются с сынами Божиими. В лагере творилось большое распутство, и ангел, чтобы не развращать девушку, укрыл все это своим пером. Затем, в один прекрасный день, Элиас обратился к Фувалу (полагая, что это была восьмая сестра) со словами: “Ну вот, ты теперь уже взрослая, тебе исполнилось сто шестьдесят лет”. А когда Фувал поправил его и раскрыл ему, что был юношей, тогда и возлегли они вместе. Потому что единственный сын Нафтахиты и его жены полюбил ангела, который был сыном Божиим.

Фувал огляделся. Он был весь покрыт пухом. И лежал в огромном гнезде. Гнездо было устроено в дупле дерева, выдолбленном при помощи гигантского изогнутого инструмента. Высоко на стене напротив Фувала висело платье из красивой, сверкающей парчи, подаренное ему на прощание одной из сестер. Сестра отправилась на небеса с Сыном Божиим Джошем, она родила ему сына, который был великаном. За платьем скрывалась продолговатая щель, достаточно широкая для того, чтобы в нее мог проскользнуть худощавый человек. Через нее и вошли сюда Фувал и Элиас, который мог растягивать свое тело как в ширину, так и в длину. Это свойство – вдобавок к вежливости и обещаниям новой, лучшей жизни – и делало ангелов столь превосходными любовниками, а при удачном развитии отношений и желанными супругами.

Фувал тяжело поднялся на ноги и, когда с него облетел пух, покрылся гусиной кожей. Где же был его ангел? Как непохоже на Элиаса – оставить Фувала просыпаться после их любовных утех в одиночестве. Обычно они подолгу сидели в гнезде и беседовали обо всем на свете. Ангел был начитан, хорошо разбирался в книгах богов и людей и делился своими знаниями либо словесно, либо давал Фувалу съесть свиток, и тогда описанные там события пробегали перед его глазами, словно силуэты на экране.

Любимой темой Фувала была история сотворения мира, особенно та ее часть, где Адам давал зверям имена. А также когда Господь подыскивал самому Адаму родственную душу и перепробовал всё – от бабочек до жирафов, прежде чем ему в голову пришла идея с женщиной. Ангел Элиас помнил наизусть целые свитки, а в придачу знал все об их авторах. Истории об авторах были Фувалу не менее интересны. Чем только не занимались эти писатели! Чем только не занимались эти Элиас и Фувал!

Гнездо ходуном ходило под ногами, и Фувал, осторожно ступая, двинулся в сторону висевшего на стене платья. Он потянул его к себе, и по лицу юноши ударил дождь. Вода потоком хлынула в открывшееся отверстие, и Фувал подумал, что ему больше не хочется оставаться в дупле. Он ухватился за край щели и подтянулся. Повисев так с минуту, он вспомнил, что остался один, что ангела не было рядом и тот не может обхватить его за бедра и подсадить. А это всегда знаменовало окончание их совместного времяпрепровождения.

Фувал уже наполовину высунулся наружу, когда обнаружил, что, пока он спал, в мире произошли совсем не пустячные изменения. Во-первых, дерево странно наклонилось и раскачивалось взад и вперед. Но не как под ветром, нет. Когда Фу-вал смахнул с лица застилавшую глаза пелену, то увидел со всех сторон одну лишь взъерошенную водную поверхность. И дождь был не просто дождем, казалось, сами небеса низверглись на землю. Исполинская молния разорвала угольно-черные континенты туч, и через мгновение над древесной кроной грохнул раскат грома с такой силой, что Фувала – сына Нафтахиты, младшего брата семи сестер и возлюбленного ангела Элиаса – отбросило обратно в дупло.

Юноша уткнулся лицом в ладони и заплакал. Спустя какое-то время он осушил слезы, встал и, чтобы уберечься от дождя, снова завесил щель своим красивым платьем. После чего принялся плакать по новой.

И больше он ничего не делал.

Шли дни, а Фувал все рыдал вместе с небесами. У него не хватало сил покормить себя, но поскольку он находился в обители святого существа, которое любил и которое любило его, из-под коры дерева вылезали всякие насекомые, заползали к нему в рот и опускались вниз, в его желудок. Это была его пища. И их жертвенная смерть – для того, чтобы он мог жить.

Затем дождь стал утихать, а вместе с ним утихал и плач Фувала. Всхлипывая, он поднялся на ноги и выглянул наружу. Да, теперь это был всего лишь сильный ливень. Фувал поплакал еще немного. Дождь перестал совсем. И Фувал успокоился.

Весь мир был затоплен. Все, в чьих ноздрях теплилось дыхание, всё, что когда-то жило на суше, было смыто с лица земли. Фувал понял, что все, кого он знал, умерли. Он снова принялся всхлипывать, но его всхлипы скоро превратились в пение, потому что он заметил, что вода убывает. Ветры обдували землю, и вскоре над поверхностью, словно острова, замаячили горные вершины. Дерево Фувала дрейфовало, подгоняемое ветром, а сам он сидел, свесив ноги из дупла, и распевал, как подросток, кем он по сути и был. Как-то раз он увидел ворона и обрадовался, когда тот уселся на дереве рядом с ним, и они покаркали вместе. Жизнь была бы восхитительна, если бы не боли в животе. Чем дольше длилось его путешествие, тем сильнее становились боли, а живот даже немного вздулся. В этом Фувал винил свою необычную диету – тех крошечных существ, что приносили себя в жертву его жизни.

Его приятель ворон улетел своей дорогой. Следующим гостем стал голубь. Фувал поймал его и съел. К тому времени из воды кое-где начала появляться суша, а живот Фувала уже настолько раздулся, что юноша был вынужден спать снаружи дупла, на ветке. Именно так он поймал голубя, потому что тот прилетел ночью – как вор.

Покачивается туда-сюда…

Дерево проплывало то мимо одного клочка земли, то мимо другого. Океан нес Фувала в сторону севера. Однажды утром он проснулся от звука глухого удара и приподнялся на локте, чтобы посмотреть, что же там происходило. Его дерево прибило к изрезанному глубокими фьордами острову. Оно покачивалось на волнах у огромного, словно гигантский тролль, полуострова. Когда Фувал увидел, в чем дело, его рот наполнился сладкой песней:

А-а и-ай-я, а-а ай-я,

Айя-а а-и, айя-а и.

А-а и-ай-я, а-а ай-я,

Айя-а а-и, айя-а и.

А-а и-ай-я, а-а ай-я,

Айя-а а-и, айя-а и.

А-а и-ай-я, а-а ай-я,

Айя-а а-и, айя-а и.

Что означало: Господь есть Бог!

Когда же он сошел на берег, то увидел, что ствол держался в воде вертикально благодаря Элиасу. Ангел был мертв, но его тело балластом лежало на корнях дерева, словно дитя на руках у отца. Тогда похоронил Фувал своего друга и заплакал. И начались у него родовые схватки. И родилась у него двойня – мальчик по имени Э́йливур и девочка. Они были троллями».

* * *

– Ты уже приступил?

– Я только подготовил место действия.

– И я точно ничего не пропустила?

– История начинается в море. Я просто поразмышлял о морских путешествиях в прошлом и настоящем. Мы к ним еще вернемся…

Она снимает зеленое кожаное пальто и вешает его на спинку стула в гостиной, где они находятся. Это красивая женщина, от нее исходит запах дождя. Он машет рукой в сторону тарелки с остатками щей с морковью и луком:

– Кофе будешь?

– Я бы выпила чего-нибудь покрепче…

Она ворошит влажные от дождя волосы.

– Посмотри, может, у меня там что и осталось…

Она берет со столика тарелку, идет в примыкающую к гостиной кухню, открывает шкаф под мойкой и выбрасывает остатки еды в мусорное ведро. Там же, за ведром, примостились тела опустошенных бутылок, среди них – одна небольшая, коньячная. На дне виднеется немного жидкости – достаточно для кофе по-французски.

– Ты не представляешь, что за день сегодня выдался…

Женщина появляется в открытых дверях кухни и останавливается, прислонившись к косяку. В ожидании его ответа она почесывает голень пальцами другой ноги. Он ничего не отвечает, молча наблюдая, как она размешивает в кофе мелассовый сахар.

Она вздыхает:

– Да, знаю, мне нужно побрить ноги…

– Буду признателен, если ты не станешь с этим затягивать…

Отпив глоток из чашки, она заходит в гостиную и устраивается в кресле напротив дивана. Он копается в разложенных на столике бумагах. Она прикуривает сигарету:

– Я готова…

3

«Отец высунул из-под одеяла голову, вытянул шею и фонтаном зеленой желчи поблагодарил Посейдона за гостеприимство. Если бы он смог встать и выйти в коридор, то увидел бы, что находится в как бы уменьшенной версии города, где есть все, что обычно в городах бывает: каюты – это выходящие на узкие улочки дома, курительный салон – кафе, столовый зал – ресторан, машинное отделение – фабрика, рулевая рубка – городская ратуша, палуба – площадь, борта – городские стены, и так до бесконечности, пока не наскучит придумывать аналогии. Такая реальность отцу хорошо знакома, но сейчас ему было совсем не до нее.

Закончив свой почтительный реверанс морскому богу, он краем глаза заметил, что в нише у двери стоит какой-то человек. Отец не помнил, чтобы в каюту кто-то входил, и поэтому не знал, сколько времени визитер пробыл внутри.

Они молча изучали друг друга.

Пришелец – широкоплечий темнокожий мужчина – был одет во фрачную пару. Впрочем, штанины доходили ему лишь до середины икр, а рукава едва прикрывали локти. Ворот рубашки был расстегнут, и синий свет лампочки, горевшей над дверью, отражался от его черной груди. На ногах мужчины красовались легкие открытые сандалии.

А мой отец был похож на бесформенную кучу тряпья.

Тут в дверь каюты постучали. Странный пришелец сильнее вжался в нишу и дал отцу знак молчать. Когда из коридора постучали второй раз и никто не ответил, дверь распахнулась. В проеме выросли два амбала в матросской форме. Они долго всматривались в темноту, но увидели лишь моего отца – он приподнял голову над подушкой и уставился на них остекленевшим взглядом. Это были те самые двое, что втащили его на борт, забрали у него золотую печатку, разломили ее надвое и поделили между собой. Что им еще надо? Отца опять вырвало.

В этот момент “Годафосс” сорвался в свободное падение. Амбалы кубарем вылетели в коридор, дверь за ними захлопнулась. Отец опустил голову на подушку, а чернокожий визитер с облегчением перевел дыхание. Он подошел к отцовской койке и опустился возле нее на колени. Оба вздохнули, и гость обратился к отцу по-английски:

– Слышь, приятель, эти двое совсем чокнутые! Не понимаю, что я им такого сделал? Они в капитанской каюте лизали какие-то почтовые марки и штамповали какие-то конверты. И прямо озверели, когда я поздравил их с праздником. А я там просто мимо проходил – в танцевальный салон. Слышь, повезло, что вообще в живых остался!

Отец, задержав дыхание, прошептал по-немецки:

– Ты извини, я сегодня никакой…

Визитер понимающе кивнул, и мой отец, восприняв это как приглашение представиться, приступил к изложению:

– Родился…

Однако мужчина перебил его:

– А? Ты это имеешь в виду? Родился я в захолустном местечке Дрим Он. Сегодня это просто безымянный пригород Атланты в Соединенных Штатах. Мой отец Джимми Браун, проповедник Церкви чернокожих пятидесятников, был знаменит тем, что во славу Господа хватал голыми руками ядовитых гадюк, хотя обычно это были всего лишь беззубые змееныши. Самого меня крестили Энтони Брауном. Мне было одиннадцать лет, когда я отправился в магазин за продуктами – той дорожкой, которая провела меня через полмира и назад уже не вернула.

Отец тогда попросил меня сходить за молоком. Это был основной продукт питания змей, которых он держал в стальной бочке в обувном шкафу слева от двери в ванную – мы жили тесновато. От молока змеи становились вялыми, и ими было легче манипулировать. Сам я к тому времени уже бросил пить молоко – насмотрелся, как оно действовало на существ низших, хотя и более опасных, чем я.

Короче, иду я, значит, в местный магазин, что через пару кварталов на углу и где можно купить все, что требуется чернокожей семье, то есть кукурузу и фасоль. И вот, когда я уже собрался войти внутрь, мимо проехали какие-то белые пацаны на черном “Плимуте”. Это было редкое зрелище для нашего Нигертауна – его так прозвали в честь ручья Нигер, он течет прямо посередине главной улицы Брук-роуд, которую по чьей-то странной прихоти оставили без покрытия. По крайней мере, так объяснил мне отец, когда я спросил его о названии нашей части городка.

Ну, так или иначе, а в тот момент я не видел ничего, кроме шикарного авто, ведь, как и все мальчишки, был помешан на машинах, и даже не задался вопросом, с чего это вдруг белым школьникам разъезжать по нашему Нигертауну? В общем, зашел я в магазин и купил то, что мне поручили: семь пинт молока, а также трижды по три дюйма свиных шкварок – за то, что выполнил поручение. Я обожаю свиные шкварки, очень надеюсь, что их можно купить в Исландии. Когда же я снова вышел на улицу, пацаны уже объехали квартал кругом, обзывая по пути пожилых женщин и присвистывая вслед тем, что были помоложе, харкая на стариков и швыряясь орехами в детишек. Хочу специально отметить, что обо всем этом я узнал позже, так что их поведение не имеет никакого отношения к тому, что там между нами произошло.

Итак, стою я на тротуаре, довольный жизнью, жую свои шкварки, а пацаны выходят из машины и окружают меня. Они, похоже, в приподнятом настроении, ну и я тоже.

Я протягиваю им пакетик с лакомством:

– Здоров! Шкварки будете?

И тут они на меня набросились. А я сделал то, что обычно делал, когда на меня набрасывались: просто стал отшвыривать их от себя. Не хотел причинять им вреда, понимаешь? Такое у меня было воспитание. И так продолжалось до тех пор, пока не пришло время спешить домой. Мой отец терпеть не мог проволочек, строгий мужик – где был он, там проволочек в помине не было. А пацаны-то уже обозлились. Тогда я поднял сумку с молоком над головой и сказал:

– Так, ребята, змеи уже проголодались.

Это им совсем не понравилось. Может, им показалось, что я их как-то принизил, задрав кверху сумку? Но я, естественно, не собирался выпускать ее из рук. И тут они начали хватать все, что попадалось им под руку, – куски труб, битые бутылки… Я уже точно не помню что, понимаешь? Короче, я был вынужден отложить сумку в сторону.

Все, больше ничего и не потребовалось. Но, когда я завалил всех пацанов на землю и, собственно говоря, не знал, что делать дальше, тогда я увидел на тротуаре пожилого мужчину. Он был так великолепно одет, что я тут же уверился: мне сейчас влетит по полной.

Это был мой благодетель.

* * *

Энтони Браун замолчал, ожидая, что мой отец как-то отреагирует на его рассказ. А отец заснул, так как не понимал по-английски ни слова. Темнокожий рассказчик вздохнул, взял из его рук шляпную картонку и поставил ее на верхнюю койку. Затем рывком поднял отца на ноги:

– Так не годится, приятель, совсем не годится!

От таких перемещений Лео пришел в себя, но, прежде чем он успел запротестовать, Энтони забросил его себе на плечо и так и пошел: из каюты в коридор, вдоль по коридору, из коридора – в другой, вверх-вниз, туда-сюда, пока наконец не добрался до кают-компании. Там уже вовсю отплясывал народ, зал был богато украшен воздушными шарами и таким замысловатым переплетением красных, белых и голубых бумажных цепочек, что это смахивало на кишки синего кита. На стене, прямо над длинным столом капитана, висел портрет мужчины с пышными седыми бакенбардами [6]. Над портретом был растянут транспарант с надписью от руки: 17 ИЮНЯ 1944 г.[7]

На подмостках у танцплощадки играл оркестр. В толпе празднующих толкался мужчина в костюме обезьяны и спрашивал всех подряд: “Ну как я был, ничего?” “Прекрасное выступление!” – отвечали собравшиеся и продолжали пить. И петь. Тут пели за каждым столом и не везде одно и то же.

Проследовав прямиком к столу капитана, Энтони сбросил с плеча свою ношу. Отец мешком шлепнулся на обитый плюшем стул рядом с коренастым прилизанным джентльменом – тенором Óли Клńнгенбергом. Тот возвращался домой в Исландию.

Подавшись вперед, тенор обратился к Лео:

– Добрый вечер, э…

Это элегантное “э”, увенчавшее его обращение, Оли Клингенберг подхватил в Вене, где у проезжих улиц и на площадях есть множество открытых кафе. Официанты там никогда не слышат, что заказывают посетители, посетители не слышат, что переспрашивают официанты, и поэтому и те и другие говорят: “Э?”

Тенор протянул Лео руку – тыльной стороной ладони вверх:

– Вы новенький здесь, на борту, э?

В этот момент Энтони случайно задел моего отца плечом, и отец стал заваливаться вперед, пока его лицо не оказалось на уровне запястья Клингенберга. Тот поспешно отдернул руку и таким образом спас беспомощного человека от позора. Губы Лео лишь слегка коснулись теноровых костяшек, прежде чем Энтони вернул его в вертикальное положение.

– Ну прям будто я папа римский! – взвизгнул тенор, отводя в сторону руку, избежавшую поцелуя, и бросив взгляд на другого соседа по столу, бывшего капитана “Мискатоника” Георга Тóрфиннсена, который тоже возвращался домой.

– Добрый вечер, молодой человек! – кивнул Георг моему отцу, а отец, в свою очередь, спросил, не видел ли тот его шляпную коробку.

Оставив вопрос без внимания, бывший капитан сделал отцу замечание: он должен быть как все здесь – в спасательном жилете, если собирается присоединиться к общему веселью.

Тут церемониймейстер объявил, что сейчас исполнят гимн Исландии, а солировать будет оперный певец.

– Ах да! Прошу прощения, э?

Как только Оли Клингенберг поднялся на ноги, в кают-компании воцарилась гробовая тишина, а когда он взошел на подмостки и занял позицию в центре, все взгляды устремились на него. Манерно поклонившись, он дал пианисту знак начинать:

О, Бог земли, земли Господь-э-э! —

мы имя святое, святое поем-а-а!

Вкруг солнца горят легионы веков-э-э

в ореоле небесном твоем-а-а.

И день для тебя – будто тысяча лет-э-э,

и тысяча лет – будто день-а-а,

и вечность – в холодной росе первоцвет-э-э —

перед Богом ничтожная тень… [8]

Отец мой давно отключился – еще до того, как празднующие подхватили за тенором свой гимн. Ни завтра, ни послезавтра, а лишь через три дня примет их родная страна. Одних она встретит с распростертыми объятиями, другие отправятся прямиком в тюрьму, но в данный момент всех их объединяла дорога домой. И пока что их жизнь была “жизнью на борту”. А вся последующая будет эхом этой “жизни на борту”.

Но что я вдруг заладил? Мне ли об этом говорить? Ведь я даже в сознание не приходил, когда плыл между странами на судне, где был представлен срез целого человечества. И тем не менее я часто ловлю себя на том, что без конца повторяю эти три слова – “жизнь на борту”, будто в них есть что-то и для меня. Я произношу их вслух и позволяю им отдаваться в моей голове до тех пор, пока они не начинают вызывать во мне печально-сладостное ностальгическое чувство. Оно явно заимствовано из воспоминаний людей о таких моментах, когда все вокруг дружно притворяются, будто нет ничего естественнее пребывающих в постоянном движении столовых приборов или респектабельных матрон, которые расхаживают по кают-компании, шатаясь, как последние забулдыги. Да, именно – из воспоминаний о жизненных периодах, когда существует лишь два вида живых особей: зеленовато-бледный Homo terrus и просоленный Homo marinus.

Впрочем, это последнее – что на борту существует лишь два вида – не совсем верно. Мне хочется рассказать о корабельном псе по кличке Сириус. В обеденное время нужно было постоянно следить, чтобы он не проскользнул в кают-компанию и не поживился чем-нибудь с тарелок, воспользовавшись отсутствием аппетита у пассажиров. Я помню, как он носился по палубе и лаял на чаек, следовавших за плывущим по морю подобием города. Я вижу, как он вынюхивает что-то на мостике или привязан в шторм в каюте вестового мальчишки. О Сириус, если б я плыл с тобой по океанам, я бы прижал тебя к себе – мокрого, обрызганного соленой волной! Мы бы шныряли с тобой по всем закоулкам судна, пока кому-нибудь бы это не надоело и нас не разлучили на время. А когда бы мы встретились снова, я бы сунул тебе утаенный кусочек лакомства. Сириус – мой самый лучший друг! Я – семилетний пацан, ты – судовой пес, мой преданный спутник, а наша дружба – это отличный материал для мальчишеских историй…

Южное небо, садится солнце. Барабаны туземцев приветствуют приближение ночи и возбуждающих танцовщиц в отблесках огромного костра. Когда моему отцу – капитану – улыбается дочь вождя, этот костер зажигает в его глазах особый огонек. Мне уже знаком этот огонек, и тебе, Сириус, тоже. Мы оба знаем, что если отец подчинится ему, то будет очень счастлив, когда мы отплывем поутру. Он будет очень добр, мой отец.

А когда он бывает так добр, он дает мне порулить. Он ставит меня на ящик у штурвала, и я веду судно по прямой от острова, а туземцы машут нам на прощание: “Алоха!”

На корме сидит наш звонкогласый матрос с севера Исландии и благодарит их за гостеприимство, исполняя вальс исландских моряков на укулеле, которую он выменял на перочинный ножик. В жизни маленького морехода и его верного пса начинается новый день. Там, далеко за горизонтом, их ждут новые, захватывающие приключения:

Свет в глубинах. Йозеф находит документ, свидетельствующий о том, что нацисты собираются атаковать морской караван его отца. Удастся ли Йозефу и его верному псу найти подводную лодку и предотвратить нападение нацистов? Что за одноглазый человек крадется от дома к дому под покровом ночи? Захватывающая история для мальчиков всех возрастов.

Холодная комната. Йозеф и Сириус узнают о заговоре бывших офицеров Третьего рейха, которые снова жаждут поставить Европу на колени. Действительно ли союзникам удалось обнаружить знаменитую нацистскую Машину Судного дня? Что это за “холодная комната”, где она находится и в чем ее секрет? Потрясающая воображение история от автора книги “Свет в глубинах”.

Всполохи на севере. Когда капитан Лео берется провести через арктические льды судно с золотым грузом на борту, ни он, ни Йозеф с Сириусом не знают, с чем им придется столкнуться. Странные всполохи на небе оказываются не обыкновенным северным сиянием, а чем-то совсем другим. Не пришельцы ли это из космоса, что следуют за ледоколом? И если да, явились они с миром? Новая книжка для поклонников историй о Йозефе и Сириусе.

Месть одноглазого. Вернувшись в родной город, Йозеф с изумлением обнаруживает, что одноглазый – его заклятый враг – теперь уважаемый всеми горожанин. Действительно ли он такой, каким кажется? И кто тогда стоит за серией преступлений, ужаснувших жителей города? Книжная серия о Йозефе и Сириусе давно покорила умы и сердца мальчиков всех возрастов.

Тасманский оборотень. Йозеф не знает, что и думать, когда мирное племя аборигенов Тасмании обращается к нему с просьбой избавить их от вервольфа. Что это? Суеверие дикарей? Возможно, это страшная тайна, связанная с расположенной неподалеку атомной электростанцией? Пятая книга о Йозефе и Сириусе удивит даже самых преданных поклонников.

* * *

Я тоскую по тебе, Сириус, и никогда еще не тосковал так сильно, как сейчас, когда должен покинуть тебя, чтобы продолжить рассказ о моем отце. Впрочем, возможно, моему повествованию уготована та же участь, что постигла истории для мальчишек: когда о войне перестали говорить и внимание среднего западного юнца переключилось на другие опасности и других злодеев, авторы были вынуждены подчиниться требованиям времени и читателей.

* * *

Судно плывет себе по морю, а высоко над ним – облако мелких птиц. Их сносит ветром в сторону северо-запада, в том же направлении, куда движется судно. Птицы черного цвета заливаются:

– Чир, чир, чир!

Не пора ли уже земле показаться на горизонте?»

III

(18 июня 1944 года)

4

«Запах овсяной каши разносится по дому и привычно долетает до ноздрей мальчугана, спящего в чердачной комнатушке. Он мгновенно просыпается, отбрасывает одеяло, спускает ноги на пол и проверяет, нет ли чего на простыне или на пижамных штанах. Нет, там ничего нет, и он доволен собой. Подскочив на цыпочках к стулу, он начинает натягивать на себя сложенную на сиденье одежду, еще с вечера приготовленную для него сестрой. Мягко очерченные губы мальчугана трогает улыбка, когда он видит, что сестра не поленилась погладить даже его бабочку. Он повязывает ее на шее, одергивает рукава рубашки, открывает створку люка и ныряет вниз.

Дверь в комнату сестры распахнута, но там никого нет. Отцовская дверь приоткрыта лишь слегка, там тоже никого не видно, и кровать не заправлена. Мальчуган продолжает свой путь вниз по лестнице, навстречу обещанной вкусной каше. Никто не умеет готовить овсянку так, как его сестра. В его сознании значимость сестры была совершенно несоизмерима с теми тремя годами, что разделяли их по возрасту. Она вела все домашнее хозяйство с тех пор, как исчезла их мать. Родители тогда отправились к острову Дрáунгэй в морскую поездку, организованную Исландской ассоциацией плавания, когда вдруг, как по мановению руки, оказалось, что матери больше нет на палубе с другими пассажирами. Отец после случившегося был вне себя от горя, замкнулся и с головой ушел в изучение старинных рукописей. Он корпел над ними, разложив на специально изготовленных для этого подсвеченных столах в Университете Исландии. А дочь заботилась и об отце, и о брате.

Мальчуган замирает от неожиданности, когда видит, что это не сестра, а его отец – палеограф – стоит у плиты и помешивает в кастрюле. У них в семье уже сложилась традиция: брат и сестра всегда проводят утро вместе, а старикан перед работой ест свой завтрак на кладбище, даже по праздникам. Однако сегодня этот двухметровый великан стоит, склонившись над кашей, и тычет в нее деревянной ложкой, словно зажатой в огромных пальцах штопальной иглой.

– Доброе утро! – приветствует мальчуган и усаживается за стол.

– У кого-то, может, и доброе…

Свободной рукой мужчина поправляет седые пряди, белым водопадом спадающие ему на плечи, быстро поворачивается от плиты и кладет порцию каши на тарелку сына. Его движения безупречно выверены – если бы старикан не был многократным чемпионом по плаванию, можно было бы подумать, что он все утро тренировался накладывать кашу. Сын молча берется за ложку, а отец одним движением умудряется шлепнуть кастрюлю обратно на плиту, выудить из холодильника бутылку сливок и полить ими взгорбившуюся на тарелке сына овсянку:

– На здравие!

Так в жизни мальчугана начинается странный день. Жители Рейкьявика готовятся отпраздновать тот факт, что вчера они стали независимым народом с чистокровнейшим исландским президентом. И это вам не какой-то там “президент Йон”, а самый что ни на есть настоящий, чей портрет уже красуется на первой серии марок, спешно выпущенной свободной Исландией назло недавней поработительнице – Дании. Впрочем, об этом настоящем президенте исландские граждане знают еще меньше, чем о своем бывшем заморском короле, которого большинству имеющих право голоса исландцев все же довелось увидеть собственными глазами во время его визита в Исландию в 1936 году и запомнить по прекрасным манерам за столом. (Рукопожатие короля, к примеру, было поистине крепким и уверенным.) Но, с другой стороны, когда такое бывало, чтобы простой народ знал тех, кто несет его штандарты?

Новоиспеченный президент – этакий типичный конторский служака, у него даже черные круги под глазами имеются. И никого это не смущает, а, наоборот, укрепляет в мысли, что нечего страшиться этой зловонной, полной призраков лужи под названием “современная действительность”.

Да, все это мальчугану известно со слов отца…

– И куда она запропастилась, твоя сестра, а?

Старик уже выключил огонь под кастрюлей и теперь держит в руках двухлитровый кувшин. Бросив быстрый взгляд через плечо, мальчуган видит, как отец выливает в кувшин две бутылки тминной водки.

– Она, видимо, решила, что мы вообще никуда не пойдем?

Мальчишка не находится что сказать, и мужчина отвечает за него:

– Да, приятель, она такая же, как ваша мама. Она просто сообразила, что на этот их изысканный праздник независимости кого ни попадя не приглашают. Так что лучше и вправду туда не соваться…

Тяжело плюхнувшись на табуретку напротив сына, он в один присест опустошает половину кувшина и продолжает свой монолог:

– Нет, для этого мало нацепить на себя какой-то мешок и позировать этому кропалке Трńггви [9]… – Старик проводит рукой по белой бороде, струящейся вниз по груди, под самые соски, как шерсть породистого барана. – Можно подумать, что человек отпускает бороду и наращивает мясо на костях лишь для того, чтобы стать натурщиком для герба нации, не знающей разницы между драконом и змеем. – Отец вытирает рот тыльной стороной ладони и оголяет в оскале зубы, будто у него во рту их три ряда. – Ну уж нет, горный великан [10]…

“взаправду”, как выражается народ в Теневом квартале [11]… Да! Горный великан взаправду лучше посидит у себя дома! Вот на кой, я спрашиваю, на кой хрен нужно было менять герб? Старый[12]куда больше подходит этому отребью, которое я вижу каждый день: бык там больше похож на паршивую овцу, гриф – на ощипанного петуха, дракон – на пса-астматика с удушьем, а горный великан – на жеманного актеришку, забывшего свою реплику.

Старикан бухает кулаком по столешнице так, что подпрыгивает посуда. Каша застревает у мальчугана в горле. Он будто очутился не в своей истории! В его истории он, четырнадцатилетний рейкьявикский паренек, во второй день новоиспеченной республики отправляется болтаться по городу в компании своих сверстников. Они собираются за местной школой, выкуривают по очереди одну сигарету, а потом идут в центр посмотреть, как готовится празднование. Затем они бегут на улицу И́нгольфсстрайти, к разбитому там лагерю американцев, чтобы разжиться спиртным у солдатика, который не просит за бутылку ничего, кроме поцелуя от каждого из них. Да, так проходит их день, заполненный всякой веселой ерундой. Они перекусывают в торговой палатке или даже в пивной, потому что, видишь ли, все они сейчас на летних каникулах и все подрабатывают. Вечером на танцах они собираются строить глазки девчонкам и уверены, что те будут строить им глазки в ответ…

Но нет, всего этого с мальчуганом не случится. Главный герой сегодняшнего дня – его восьмидесятидвухлетний отец, а сам он – лишь второстепенный персонаж, если вообще не сторонний наблюдатель. Пошарив рукой по полу, старик поднимает огромных размеров дубовый посох:

– Ну зато хоть эта чертова палка у меня осталась…

Он воинственно взмахивает посохом, и висящая над столом люстра разлетается вдребезги. Осколки стекла дождем осыпают отца и сына.

* * *

СТАРИК И КОБЫЛА

Так умер твой дед.

Не обращая внимания на протесты своих глупых батраков, он приказал им подковать бешеную кобылу. Все считали ее пригодной лишь для жаркого, но он видел в ней покладистую детскую лошадку и даже назвал ее Золушкой в поддержку своей точки зрения.

Когда люди вдоволь набегались за кобылой по горам и долам, подзывая ее и вовсю растопыривая руки и ноги, будто вдруг постигнув, как схватить в охапку саму природу, им наконец удалось загнать тварюгу на ковочное место у хутора.

Однако приблизиться к ней никто не решался, так что подбить на нее подковы выпало на долю твоего деда-старожила, а родился он в середине сентября 1778 года.

И вот, пожелав трусам прямой дорожки в адово пекло и еще куда подальше, твой дед подкрался к кобыле со стéйнгримовкой в руке. Это была подкова домашнего изготовления, названная в честь него самого. Наконец ему, то угрожая, то приговаривая “шу! шу!”, удалось ухватить конягу за левую заднюю ногу, подтянуть к себе копыто, пристроить к нему подкову и подзакрепить первый гвоздь. Но как только старикан занес молоток для удара, кобыла решила, что теперь настал не ее, а его час. Сбросив набойку, она бодро лягнулась, хорошенько треснув старика по голове, так что он, описав высокую дугу, пролетел по воздуху задом наперед и приземлился под стеной хуторского дома. После чего этот недюжинной силы гигант – каковым и был он, твой дед – поднялся на ноги без посторонней помощи, и, бросив свирепый взгляд на сборище, стоявшее полукругом и с ужасом взиравшее на него, прорычал:

– На что вы, сукины дети, пялитесь?

И, прежде чем те успели ответить, что кобыла вбила ему посреди лба ухнáль [13], свалился без сознания.

Первое, что попросил Хáральд Скýггасон, гомеопат, прибежавший по вызову к больному, так это клещи. Несколько дней подряд все хуторские мужики по очереди пытались вытянуть из хозяйского лба злополучный гвоздь, но, ясное дело, всё без толку: родителем кобылы был нńкур [14]из озера в Кáппастадир, а твой дед был родом с полуострова Троллей. Наконец на третий день он сел в постели и продекламировал так громогласно, что косари на окрестных лугах оторвались от работы и изумленно оглянулись:

Вскинулся викинг взморенный жаждой жгуче желанье жар утопить…

Тогда приставили к нему молодую деву – поить его. И пришлось ей вливать в него мńсу [15]и днем и ночью. Такая жажда навалилась на него от этого ухналя, что пил он без остановки, однако ж только тогда, когда напиток подносила ему эта самая дева – твоя бабушка. И вот как-то ночью, решив, что хватит с нее без продыху таскать твоему деду мису, схватила она клещи, лежавшие на сундуке у кровати, уселась враскорячку на старика и изо всей силы вцепилась в гвоздь. Некоторое время она расшатывала его, когда из отверстия фонтаном брызнула кровь – да прямо ей в лицо! Ты можешь сам догадаться, что было дальше – там из твоего деда еще кое-что забило фонтаном. Да, именно так был зачат твой отец! И поэтому теперь есть ты!

* * *

День проходит так: старик шатается по дому, умудряясь в каждой из комнат свалиться замертво. Однако он тут же воскресает, но лишь для того, чтобы переместиться на новое место. И каждый раз, воскреснув, он рассказывает сыну о собственном зачатии, а в промежутках ругается сам с собой, доказывая, что вовсе не случайно именно его, а не какого-нибудь другого ныне живущего исландца выбрали позировать для обновленного герба новой республики.

Сын следует за отцом по пятам и следит, чтобы тот не поранился – будто можно помешать троллю укокошить самого себя или кого-нибудь другого на своем пути. Друзьям сын сказал, что отцу нездоровится. Обычно во время пьяных странствий этого колосса по дому на вахте дежурит сестра. Мальчуган же запирается у себя на чердаке, натягивает на уши балаклаву, чтобы поменьше слышать, что происходит внизу, и изучает свою коллекцию марок. Старик считает это занятие глупым.

И вот они уже добрались до ванной комнаты. Отец восседает на краю ванны и грозит кулаком в окошко. В правом верхнем углу окна встроена вентиляционная решетка, через нее с улицы доносится праздничный гул. Старик вскакивает на ноги, складывает ладони рупором и горланит вслед народу, который, принарядившись, спешит на центральную площадь:

– Да здравствует плебспублика!

Парнишка задергивает окошко занавеской. Ему понятна причина дурного настроения отца, она не в том, что старику не предложили ни почетного места с шерстяным пледом на торжественной церемонии в национальном заповеднике “Тńнгветлир”, ни участия в воссоздании нового герба в виде tableau vivant на площади Лáйкьярторг. Нет, отец злится, потому что его сын не примет от него эстафету в плавании. А еще старик подозревает, что его дочь спуталась с иностранным солдатиком.

Мальчуган же точно знает, что так оно и есть. Он также знает, что перестал мочиться по ночам в постель, когда отрубил себе кончик среднего пальца на правой руке – как раз в тот день, когда должен был начать тренировки с командой плавательного клуба “Áйгир”».

IV

(11 марта 1958 года)

5

«Этим утром самой первой проснулась черная козочка, дремавшая у стены сарая на заднем дворе представительного деревянного дома. Дом стоит на улице, которая ведет к центру небольшого городка [16], а городок, в свою очередь, расположен на острове в северной части Атлантического океана – в самом уголке бухты. Козочка неуклюже вспрыгивает на ноги и постреливает по сторонам желтыми глазками – как там в мире дела? Всё, похоже, на своих местах, на всем лежит красноватый отблеск утреннего солнца. На углу сарая в наполненном до краев ведре посверкивает дождевая вода. Козочка трусит туда. Вдоволь напившись и стряхнув с себя раннюю весеннюю муху, она ковыляет от сарая к дому номер 10а по улице Ингольфсстрайти. Она проголодалась.

* * *

Лео Лёве в Национальной галерее Исландии. Здесь открывается фотовыставка под названием “Лица исландцев”. Министр культуры произносит речь о том, как ландшафт страны и ее климат формируют душу народа и как эта душа отражается в его лицах. Министр говорит без бумажки, слова распускаются на его языке, словно северные лютики на горной вершине. Сам он невысок – люди великих идей всегда ростом пониже их. Его речь – сама красота:

– Это связь между землей и ее народом, это история человека и природы, это благая весть, схваченная фотографом в одном-единственном мгновении. Благодаря достижениям техники глазок фотоаппарата открывается и видит истинную реальность: человек и страна едины. Исландия говорит с нами в лицах, обращенных к снежно-белым горным вершинам, огненно-красной лаве, чернично-синим склонам. Из поколения в поколение ликует народ, созерцая свою страну, и это ликование сияет в ясных чертах его лиц.

Министр делает паузу, и гости выставки благодарят его робкими аплодисментами.

Повернувшись к фотографу, высокому мужчине с ястребиным взглядом, министр дотрагивается до его плеча. Тот в ответ лишь слегка наклоняет голову, тем самым давая понять, что готов услышать больше. Министр отводит руку от плеча фотографа, но не опускает ее, а продолжает держать в воздухе между ними:

– И это не только, как говорится, сегодняшние дети страны нашей смотрят на нас с фотографий, нет, когда мы встречаемся с ними взглядом, мы всматриваемся в глаза самой тысячелетней Исландии. И мы спрашиваем себя: а нравится ли этим глазам то, что они видят?

(Эффектная пауза)

– Да, мы спрашиваем себя, а был ли наш путь “путем к добродетели”, как сказал наш великий поэт? [17]Господин президент, уважаемые гости, я объявляю выставку “Лица исландцев” открытой!

Теперь уже раздаются бурные аплодисменты и фотограф кланяется президенту, министру культуры и гостям, снимки большинства из которых включены в экспозицию. Люди расходятся по залам в поисках самих себя, в их числе и Лео Лёве. Стены галереи плотно увешаны фотопортретами почти всех ныне живущих исландцев, все сгруппировано по округам и населенным пунктам, за исключением Рейкьявика – там фотографии расположены в алфавитном порядке по названиям улиц.

В полукруглом зале, вместившем в себя всех жителей столицы, Лео замечает антрополога, который сопровождал фотографа во время его трехлетнего вояжа по стране. Он стоит в окружении господ в твидовых костюмах и с галстуками-бабочками – это университетская аристократия. Сам антрополог возвышается над собратьями – седовласый, со всклокоченной, жесткой, с проседью бородой. В компании чувствуется некоторое возбуждение, и кое-кто уже схватился за сигарету. Антрополог рассказывает им что-то забавное. Он говорит как человек из народа, с резким северным акцентом – цедит слова сквозь стиснутые зубы так, будто у него во рту лежит недожеванная голова форели:

– Я должен вам кое-что показать…

Он делает знак следовать за собой и ведет их через зал к тому месту, где на стене над фотографиями черной краской нарисованы буквы “И – К”. Лео увязывается за компанией и видит, как антрополог, тыча пальцем, разыскивает на стене чье-то лицо, а группа людей вокруг него уже еле стоит на месте, изнывая от нетерпения.

– Инг-инг-инг-инг… – Палец парит перед фотографиями. – Улица Ингольфсстрайти!

Палец антрополога зависает на месте, но Лео не видит, где именно, так как ученые мужи, все как один, наклоняются вперед и… замолкают. Лео пытается протиснуться поближе – ведь он тоже живет на улице Ингольфсстрайти. Антрополог ждет реакции своих коллег, предвкушая веселье до слез, сам вот-вот лопнет. Однако вместо того, чтобы заколыхаться в приступе хохота, словно гречиха на ветру, твидовая братия медленно расправляет складки костюмов, с неловкостью поглядывая друг на друга и пряча взгляды от антрополога. Закончив поправлять свои бабочки, все разом обнаруживают, что девушка с подносом, уставленным напитками, как раз явилась, чтобы их спасти.

А антрополог так и остается стоять с застрявшим в горле неизрасходованным хохотом. Возможно, Лео сможет посмеяться вместе с ним? Хотя антропология со своим изощренным юмором часто поступает с людьми не лучшим образом, вовсе не обязательно отыгрываться за это на отдельных антропологах.

Лео подходит поближе к стене. Ну да, вот тут его соседи… Из антрополога вырывается звук, похожий на сдавленное блеяние.

– Так, с ним надо поосторожней… Ну-ка посмотрим: Ингольфсстрайти, 2, Ингольфсстрайти, 3, Ингольфсстрайти, 4 (там никто не живет, там старый кинотеатр), Ингольфсстрайти, 5, Ингольфсстрайти, 6 (тут, кажется, не хватает Хьёрлейва), Ингольфсстрайти, 7…

В тот момент, когда Лео доходит до своего дома, антрополог наконец взрывается:

– Мбхе-хех…

Но давится воздухом и прикусывает язык, поймав на себе сочувствующий взгляд Лео.

Поиски фотографии на стене продолжаются, а антрополог уже стонет, не в силах сдержаться. И тогда Лео замечает самого себя – его имя четкими буквами напечатано на полоске бумаги, приклеенной под черной рамкой: “Лео Лёве, бригадир”. Но на фотографии вовсе не Лео, а большой палец ноги. Он заполняет все пространство снимка – с темным деформированным ногтем и вульгарно торчащим на суставе пучком волос.

– Мбхе-хее, мбхе-хее… – блеет антрополог и тычет пальцем в сторону Лео.

К ним начинают стекаться другие гости выставки – с президентом и министром культуры во главе. Фотограф, приложившись к уху Лео, выдыхает:

– Человек есть то, что он видит…

– Мбхее…

* * *

– Мбхеее… мбхеее… мбхеее…

Коза застряла рогами в приоткрытой форточке полуподвальной спальни Лео. Она уже сжевала колеус, стоявший в горшке на подоконнике, и теперь хочет вернуться обратно в утро, но не тут-то было.

– Мбхеее…

Лео стряхивает с себя сон про антрополога и садится на постели. Козья голова скрыта от него задернутыми занавесками, но, судя по звукам возни, животное полно отчаяния, оно колотит по стеклу передними копытами и разъяренно фыркает. Из-под занавески выпрыгивает цветочный горшок и летит на кровать, осыпая только что проснувшегося человека землей и глиняными осколками.

– Надо спасать, пока она не выдрала окно из проема! И так на нее все косятся…

Вскочив с кровати, он раздвигает оконные занавески. Коза пугается неожиданно возникшего перед ней человека и буквально очумевает. Теперь от рамы во все стороны начинают лететь щепки. Лео протягивает руку, чтобы ослабить удерживающий форточную створку фиксатор, но коза набрасывается на руку, норовя ее укусить. Он отдергивает руку, и коза снова принимается крушить раму. Он протягивает руку, она набрасывается… И так далее.

С этажа выше доносится звук шагов. Это проснулся г-н Тóрстейнссон, у которого Лео снимает квартиру. Г-н Торстейнссон – член Общества домовладельцев Рейкьявика, ему коза не нравится. И если бы она не была его союзницей в борьбе против идеи г-жи Торстейнссон разбить во дворе дома цветущий сад, ее бы уже давно отправили назад на свалку. Лео это знает, а коза – нет. И она продолжает в своем духе, пока ей наконец не удается его укусить. Беззвучно вскрикнув и зажав укушенную ладонь под мышкой, он несется на кухню и возвращается оттуда с петрушкой в горшке, чтобы преподнести своей мучительнице. Это срабатывает. Коза принимается за лакомство, а Лео свободной рукой удается ослабить оконный фиксатор. Медленно и осторожно он высвобождает козью голову из форточки и выставляет вслед за ней горшок с петрушкой.

Коза в утреннем солнце кажется темно-фиолетовой, а выпирающее между задними ногами вымя отсвечивает нежно-розовым цветом. Вот такая она – козья жизнь».

* * *

– Ну и что это за описание козы?

Откинувшись на спинку кресла, женщина разглаживает смявшееся на животе платье, в ее взгляде мелькает озорной огонек. Но рассказчик не реагирует на иронию, его глаза влажнеют:

– Этой козе я обязан больше, чем большинству людей.

– Даже так?

– Да, мой отец нашел ее, когда она была еще крохотным козленком. Он в тот день вместе с Пéтуром Хóффманом Сáломонссоном, некоронованным королем рейкьявикских свалок, прохаживался по Золотому берегу [18]и услышал жалобное блеяние, доносившееся из картонной коробки с ярлыком одного местного торговца кофе, имя которого мы сейчас не станем упоминать. Петур наотрез отказался подходить к коробке, сказав, что никогда не притрагивается к подобным масонским штучкам, что ничего хорошего из этого не выходит, одни неприятности; если это вообще не какой-нибудь водяной! Но мой отец не страшился ни масонов, ни водяной нежити. Он открыл коробку и заглянул прямо в желтые глазенки выброшенной на смерть животинки, и та, потянув к нему шею, трогательно мекнула.

Он вызволил козленка из заточения, взял на руки и объявил своему спутнику, что эта находка – чистейшей воды алмаз. Петур презрительно хмыкнул: «Козы – это недоразвитые овцы, они даже исландского языка не понимают!» «Я все равно возьму ее к себе!» – Лео покрепче прижал к себе животное и приготовился к длинной дискуссии о пользе коз.

Ему было не впервой спорить с исландцами на подобные темы. Однако спора не вышло. Петур вдруг заметил среди мусора усыпанное драгоценными камнями золотое кольцо. Очистив от грязи, протянул его Лео, спросив, не это ли он искал. Нет, это было не его кольцо. Его кольцо, разломленное надвое, все еще находилось в руках грабителей с «Годафосса». И Петур ответил, что будет и дальше смотреть в оба, хотя и не понимает, что такого особенного может быть в кольце Лео – золото оно всегда золото.

Ну как бы там ни было, а козочку, что была чернущей как смоль, назвали Хéйдой. Козье молоко – это пища героев [19].

– С этим я спорить не стану.

* * *

«Лео перевязывает укушенную руку и вздыхает, когда его взгляд, брошенный в зеркало, натыкается на висящий на двери ванной комнаты костюм. Сегодня он собирался приодеться как еще никогда в жизни, но теперь забинтованная рука будет торчать из парадно-выходного рукава, озадачивая каждого, кто встретится ему на пути. Все будут спрашивать: что случилось? И что он должен отвечать? Что его укусила коза? Это приведет лишь к новым вопросам, которые, в свою очередь, вызовут еще больше вопросов, отвечать на которые у него не было ни малейшего желания.

Лео снимает с двери вешалку с костюмом и стряхивает с ткани невидимые пылинки, которые на этот костюм сроду не садились. Каждую без исключения субботу он доставал его из шкафа и чистил. Соблазн облачиться в него был очень велик, особенно поначалу, но Лео устоял. Ничто не должно было смазать торжественность момента, когда пришло бы его время. Костюмная пара была сшита у портного на заказ – из черной шерсти, с тремя пуговицами на пиджаке. Однако когда Лео натянул брюки, то обнаружил, что с тех пор немного похудел. А сегодня как раз и был тот особенный день, которого так ждал этот костюм.

* * *

Лео ставит чайник на плиту. Затем берет с раковины губку для мытья посуды, а из холодильника достает бутылку молока, но удержать в руках и то и другое ему мешает повязка. Тогда он выливает молоко в глубокую миску, опускает в него губку и, подхватив все это, исчезает в дверях прилегающей к кухне кладовки.

Он пробирается вперед, ощупывая сумрачное пространство забинтованной рукой. Помимо того, что можно найти во всех кладовках, тут расположился целый комплект медных резервуаров. Самый большой из них стоит на обыкновенной электроплитке. В нем что-то нагревается, капли жидкости стекают по трубкам, соединяющим посудины между собой, а вся система заканчивается сужающимся в точку носиком. Лео осматривает его: оттуда свисает микроскопическая капелька, а на дне подставленной внизу хрустальной рюмки желто поблескивает крошечное, размером с детский ноготок, пятнышко: производство золота – очень длительный процесс.

Отставив в сторону миску с молоком, Лео шарит по верхней полке, закрепленной на внешней стене, снимает оттуда банки с вареньем и расставляет их на полке пониже. Наверху теперь видна моя колыбелька – шляпная коробка, несколько потертая и местами помятая.

Приподнявшись на носки, Лео подсовывает под донышко здоровую ладонь, прилаживает ее поудобней, прикидывая, достаточно ли у него сил поднять коробку одной рукой, не опрокинув. Похоже, достаточно. Он осторожно переносит коробку на деревянный столик у выхода, открывает и пододвигает так, чтобы на ее содержимое падал столбик света, проникающий внутрь между косяком и приоткрытой дверью.

– Ну, малыш, как мы себя сегодня чувствуем?

Лео проводит подушечками пальцев по моему лбу – сверхосторожно, чтобы не нарушить его форму. Затем тянется к миске с молоком, выжимает лишнюю влагу из губки и приступает к купанию. Легкими движениями он поглаживает сероватое детское тельце, и глина, из которой я сделан, напитывается влагой. Голубовато-белое козье молоко просачивается в меня, словно материнская забота, которой я никогда не знал. Перевернув меня, Лео проводит губкой по моей спине и ягодицам. Остаток молока он выжимает мне на грудь и массажными движениями втирает с левой стороны – чтобы и сердце тоже получило свою порцию. Эту процедуру он повторяет каждое утро и каждый вечер на протяжении четырнадцати лет, прошедших с тех пор, как его вынесли с прибывшего в порт Рейкьявика судна.

Однако начиная с сегодняшнего дня Лео может попытаться вернуть свое золото, необходимое для того, чтобы зажечь жизнь в лежащем в шляпной коробке карапузе. Этого золота вместе с крупицей, которую ему удалось произвести самому, будет достаточно, чтобы изготовить новую печатку.

– Ну вот и хорошо, дружочек. Папа вернется домой ближе к ужину, и тогда мы с тобой, и я, и ты, уже будем исландцами!

Он оборачивается в дверях:

– Исландцами, Йóсси! Подумать только!»

6

«За несколько недель до этого, во вторник, мой отец отправился в Министерство юстиции с анкетой, которую он заполнил давным-давно, много лет назад. Принявший его чиновник оказался некрупным, но представительным мужчиной средних лет, с кустистыми бровями и легкой, цвета стали, щетиной. Он сидел, опираясь локтями о стол, а между локтями, словно тарелка с кашей, примостилась отцовская анкета. Чиновник явно ждал от кого-то звонка, и всякий раз, когда в разговоре с Лео возникала пауза, его взгляд устремлялся на молчавший на столе телефон.

– Так, значит, вы подаете заявление на гражданство?

Отец ответил утвердительно.

– И вы довольны вашим пребыванием здесь?

Он посмотрел на телефон, а мой отец кивнул:

– Очень доволен…

– И поэтому вы теперь подаете заявление на гражданство?

– Да…

Палец чиновника уперся в имя отца:

– Лео Лёве… Вы немец?

– Нет.

– Это хорошо…

Чиновник проехался пальцем вниз по анкете, не выпуская из вида телефонный аппарат. Тот молчал.

– Так, я должен задать вам несколько вопросов.

– Да, конечно…

Прочистив горло, чиновник строго спросил:

– Вы говорите по-исландски?

Лео побледнел: этот вопрос подразумевал гораздо больше, чем простое знание языка. На самом деле чиновник спрашивал Лео, достоин ли тот исландского гражданства. В стране было полно людей, проживших здесь намного дольше, чем Лео, но все еще не ставших исландцами. Это были датчане, немцы, норвежцы, французы, англичане, которым так и не удалось овладеть языком. Они говорили неверно и невнятно. Исландцы над ними потешались. Особенно глупыми считались датчане.

* * *

Через два года после прибытия в Исландию Лео довелось поработать с одним датчанином на строительстве парка аттракционов. Тот был высокообразован в своей области, закончил в Копенгагене Королевский инженерный колледж со степенью магистра аттракционных наук, но теперь ему приходилось работать вместе с Лео и всякой шушерой, которую вылавливали по ночным притонам Рейкьявика. Шушера обращалась с датчанином беззлобно, ее главной заботой было поскорее закончить работу и вернуться к веселью у подпольных питейных барыг [20].

Зато прораб не упускал возможности поиздеваться. Когда датчанин желал доброго утра на датский манер: “Гуд даг!”, прораб его просто игнорировал. А приди датчанину в голову повторно поприветствовать товарищей по работе, прораб, повернувшись к невыспавшейся, опухшей братии, что сидела на корточках, привалившись к кофейному вагончику, гаркал:

– Пожелайте уже датскому бобу [21]“Гуд даг”, чтобы он заткнулся!

После этого датчанин предпочитал хранить гробовое молчание в любых ситуациях, если только вопрос не касался жизни и смерти. И такой вопрос вскоре возник:

– Йег труе ди эр икки стеркт нокк… [22]

Они возводили колесо обозрения, и датчанин беспокоился, что несущие опоры были недостаточно прочными. Прораб был другого мнения и рявкнул в ответ:

– Эта “нокк” сварена исландскими мужиками, здесь, на набережной, на нашем исландском заводе, и если для тебя это “икки нокк” [23], можешь валить обратно в свою Данию и гундеть там о своих датских иккинокках!

Но датчанин буквально помешался на опорах. Весь остаток недели он ходил как в бреду, бормоча себе под нос, что они были “икки нокк”, а прораб, подмигивая своим подчиненным, вопил так, что отдавалось во всем парке:

– Опять заноккал!

Вскоре после этого спеца застукали, когда он, один среди ночи, пытался затянуть болты, крепившие опоры к платформе. Его тут же уволили, приговаривая, что это ему еще повезло, а то могли бы и в саботаже обвинить. На следующий день первым заданием Лео и других рабочих было ослабить закрученные датчанином болты.

После открытия аттракционов уволенный датчанин стал самым преданным клиентом парка. Когда на работу являлись билетерши, он уже стоял у кассы с готовой двухкроновой монеткой в кулаке и не уходил домой, пока последняя партия отдыхающих не выскакивала, прыская, из кабинок чертова колеса. Но исландская опорная “нокк” не подвела. И было больно смотреть, как этот опытный и талантливый датский инженер терял свою работу, семью и, в конце концов, рассудок.

В итоге его присутствие стало настолько гнетущим для работников и посетителей, что в дело был вынужден вмешаться посол Дании. После продолжительной погони по всему парку аттракционный специалист был арестован. Потребовалась целая дюжина полицейских, чтобы затащить его на судно, отплывавшее в Копенгаген. Туда он отправился в смирительной рубашке, и на этом Исландия считалась благополучно от него очищенной.

Когда Лео прослышал о судьбе своего бывшего коллеги, он решил выучить исландский язык так хорошо, насколько вообще был способен иностранец. Однако первое, в чем постарался убедить его учитель, так это в том, что он никогда не сможет овладеть исландским в совершенстве.

– Никогда!

Библиотекарь и доктор наук Лóфтур Фрóдасон для пущей убедительности задрал кверху указательный палец, так сильно напрягая мышцы, что палец завибрировал, словно стрелка барометра на границе давлений.

Уроки проходили в Национальной библиотеке, там хранилось литературное наследие исландцев, которое было для Лео закрытой книгой и, если верить словам учителя, таковым и останется до конца его жизни. Вторым учеником в их небольшой компании был Михаил Пушкин – сотрудник советского посольства, который не успел дочитать исландско-русский словарь к тому времени, когда его призвали на работу в Исландии. Несмотря на то что исландские слова от А до К он знал неплохо, единственное, что он мог сказать по прибытии в страну, было: “Эк эм мадр герскр”, что означало примерно “Азъ есмь чьловекъ русьскъ”. Это повсеместно вызывало всеобщее веселье, и народ за такие достижения неизменно наливал ему стопарь, однако для работы, которую ему надлежало выполнять, этого было отнюдь не достаточно. Товарищ Пушкин числился шеф-поваром посольства, или, другими словами, был агентом КГБ.

– Исландский язык словно кристально чистая вода, великая могучая река, такая прозрачная, что видно до самого дна, откуда ни посмотри. Она то течет легким повествовательным потоком, то ниспадает гремящими порогами и водоворотами искусного стихосложения. Во времена разных языковых оттепелей в нее со всех сторон сбегали ручейки, которые несли ил и глину, но им никогда не удавалось замутить глубинных вод. Нет, это были всего лишь наносы вдоль берегов, мало-помалу оседавшие на дно и затем уносившиеся в океан…

Захлопнув книжку, д-р Фродасон изучающе уставился на своих учеников: посчастливилось ли Лео Лёве и Михаилу Пушкину вырасти у такой реки и испивать из нее, приложившись нежными детскими губами? Конечно нет! Вот поэтому они должны начинать каждый урок со стакана исландской воды!

– Основные качества исландского языка следующие: он чистый, светлый, красивый, мягкий, сильный, изысканный, изобретательный, с богатым словарным запасом и, следовательно, особенно хорошо подходит для литературного творчества. Так считают признанные лингвисты во всем мире. Если у вас есть желание их оспорить – милости прошу!

Нет, ни Лео, ни Михаил не горели желанием вступать в дебаты с иностранными профессорами. Д-р Фродасон засмеялся:

– То-то же! Вот послушайте!

Он снял со стены скрипку и заиграл на ней. Мелодия лилась то нежно и печально, то энергично.

Звуки слетали со струн инструмента, и Лео больше не находился в подвальной комнатушке под Исландской национальной библиотекой. Вся тяжесть этого литературного богатства спала с его плеч, и он медленно плыл по Влтаве. Ему семь лет, за его спиной – Прага, а впереди ждет пикник на природе. Он наклоняется через поручень – внизу у борта вскипает речная вода. Башни и площадь… Вот он с сестрами играет на лесной полянке, вот летит сорока, а в клюве у нее поблескивает кусочек стекла. Вот он бежит к реке, на берегу сидит отец. Старая черная шляпа четким силуэтом выступает на фоне ослепительно сверкающей воды. Вот он откусывает от ломтика ржаного хлеба со сладкой маринованной селедкой, рыбий жир струится по языку, на зубах похрустывают кусочки лука. Вот он окунается в воду, а мимо, бормоча двигателем, проплывает баржа… Трамвай. Вот он просыпается на руках у матери. Дорога домой всегда навевает на него сонливость…

– Это песня Исландии!

Д-р Фродасон отложил в сторону скрипку, и Лео вернулся на свою приемную родину. В комнатушке стало темнее. Он взглянул на Пушкина и по выражению его лица понял, что тот тоже вернулся издалека. Учитель исландского взял со стола трещотку:

– А так эта мелодия звучит на других языках!

Он завертел трещоткой – ее песнь была неблагозвучна, она не тронула ни Лео, ни Михаила.

В конце первого занятия д-р Фродасон вручил своим студентам учебник исландского для начинающих и сказал, что изучать его они могут и сами. А он поможет им понять и почувствовать безграничные возможности языка.

– Безграничные!

Так и было организовано обучение. Оно прежде всего состояло из практических занятий, которые помогали осознать мощь языка Золотого века. Лишь однажды Лео увидел своего учителя в растерянности – когда тот демонстрировал своим подопечным словарное богатство исландского языка. С этой целью д-р Фродасон устроил состязание: в каком языке – в их родном или в исландском – есть больше слов для обозначения тех или иных вещей. В этом состязании он весь вечер держал первенство. Наконец настал момент, когда он попросил их вспомнить все известные им названия того, что расположено в кормовой части земного зверья, и тут же принялся перечислять наименования, которые составили вклад исландского языка в семантическое поле “хвост”:

– Рóва – у свиней и собак, скотт – тоже у собак и прочих, хáли – у коров, стéртур – у лошадей, спóрдур – у рыб, дńндитль – у овец, стель – у птиц…

– Прошу прощения… – Это Михаил перебил доктора, чего никогда ранее не случалось, поскольку был он человеком исключительно учтивым.

– Стńри – у котов, вель – у… Да, хéрра [24]Пушкин?

– Можете мне сказать, как это называется по-исландски?

Вскочив со стула, Пушкин принялся возиться с поясом брюк.

– Что как называется? – Д-р Фродасон не знал, куда смотреть – то ли в лицо Михаилу, то ли на его копошащиеся в брючной ширинке пальцы.

– В русском языке для этого нет специального названия!

Лео в смятении уперся глазами в пол – его однокашник стягивал с себя штаны. Учитель неуверенно протянул (или даже: взмахнул, качнул, дернул, вскинул) в сторону Пушкина руку, но тут же отдернул ее и спрятал за спину:

– Ну-ну, любезный, держите себя в рамках! У вас на русском наверняка есть для этого слово! И не одно!

– Нет-нет, херра Фродасон, поверьте Пушкину, я говорю правду!

Страдание в его голосе было настолько явным, что и д-р Фродасон, и мой отец, как один, повернулись к нему. Глаза Пушкина были полны мольбы о милосердии.

– Ну, хорошо, хорошо, давайте посмотрим… – Д-р Фродасон нацепил на нос очки. – Но не думайте, что это станет тут у нас привычкой…

– Нет-нет, только один раз!

Пушкин спустил штаны, но вместо того, чтобы вывалить наружу свой причиндал, повернулся к ним задом. А там что-то было не так. Лео подался вперед: что-то выпячивалось в месте, где ничего не должно было выпячиваться. Оглянувшись через плечо, Пушкин оттянул вниз резинку голубых трусов и с мольбой в голосе спросил:

– Как это называется по-исландски?

Созерцатели шеф-повара – агента открыли рты: тот был с хвостом! Хвост был длиной со средний палец руки, безволосый, под синевато-бледной кожей угадывались суставы.

– Нет названия на русском… – Михаил Пушкин с надеждой уставился на д-ра Фродасона.

Но чуда не произошло. Мэтр озадаченно молчал. Хотя в исландском языке были названия для всего на свете и он знал их все, перерослый копчик его ученика не был охвачен этим лексическим великолепием. Поразмыслив, д-р изрек:

– Хмм, копчик на исландском называется рову-бейн [25], следовательно, это – рова?

У Пушкина из глаз брызнули слезы:

– Рова? Нет, херра Фродасон! Пушкин не свинья и не собака!

Д-р Фродасон принялся утешать его, пообещав, что на следующем занятии они поупражняются в придумывании неологизмов. Возможно, у них получится лучше, если они объединят свои усилия?»

* * *

– Русский с хвостом? А я-то думала, что эта красная страшилка давно сдохла!

– Да это не страшилка, это чистейшая правда! Я очень хорошо отношусь к Пушкину, они с моим отцом стали хорошими друзьями.

– И у него была рова?

– Вообще-то, слово, которое они позже для этого придумали – бáктанги [26].

– То есть у него сзади был бактанги?

– Да! Он и мне его показывал, когда несколько лет назад приезжал в Исландию. Он был в сопровождающей группе Горбачева во время встречи того с Рейганом в Рейкьявике. Пушкин даже мог им шевелить – не сильно, а так, чуть-чуть. Это называется атавизм, или синдром прародителей.

– А ты, похоже, знаток в вопросе…

* * *

«Через три года обучение Лео и Пушкина было закончено. На прощание их учитель подарил им по комплекту только что выпущенных почтовых марок с изображениями самых значимых пергаментов Исландии. Пергаменты для этого были специально отобраны группой ученых мужей – после долгих споров и откровенной ругани. В состав группы входил и д-р Фродасон.

– Мы надеемся, что эти марки помогут нам заставить датчан вернуть наши рукописи!

Именно тогда Лео Лёве впервые узнал об особом отношении исландцев к почтовым маркам.

* * *

– Да, я говорю по-исландски!

Лео произнес это громко и внятно, чтобы чиновнику тут же стало ясно: здесь сидит образцовый претендент на звание гражданина Исландии.

– Это хорошо… – Подсунув палец под левую бровь, чиновник приподнял над глазом кустистый пучок.

Тут зазвонил телефон, и он, ни секунды не медля, схватил трубку.

– Да! Ага… Так и есть?

Он слушал какое-то время, потом, прикрыв трубку рукой, спросил:

– Чем питаются вервольфы?

Лео не сразу понял, что чиновник обращался к нему.

– Что они едят? – шепотом повторил вопрос чиновник.

И Лео, тоже шепотом, ответил:

– Людей? Они, наверное, людоеды?

Чиновник покачал головой, удивляясь невежеству иностранца, и вернулся к своему телефонному собеседнику. А Лео сидел, храня молчание».

7

«Лео шагает вниз по Ингольфсстрайти. Осталось четыре часа и семнадцать минут до того момента, когда в парламенте начнут обсуждать его дело. А чем заняться ждущему человеку? Где в его положении лучше всего скоротать время? И Лео заходит в кафе “Насест”.

Он садится у длинной стойки, зал почти пустой, сегодня будний день, и еще довольно рано.

– Кофе, пожалуйста, и утреннюю газету…

Он пьет черный кофе, открывает газету. Ох, вот зачем ему это было надо? На левой странице разворота он видит, что сегодня состоятся похороны Áусгейра Хéльгасона.

Некрологов три: автор первого, длинного, муж сестры Аусгейра, второй, короткий, от Исландского общества филателистов и подписан Хрáпном В. Кáрлссоном, а третий – прощальная заметка сотрудников бассейна, где покойный работал до своей кончины. Во всем написанном чувствуется какая-то неловкость. Убийства в Исландии настолько редки, что никто не умеет рассказывать об их жертвах. Из некрологов становится ясно, что в жизни Аусгейр никак не преуспел, только коллекционировал почтовые марки и отирался вокруг голых мужчин, но и об этих его занятиях говорится в преувеличенно-возвышенном тоне. Возможно, это сделано оттого, что убийцу еще не нашли, и авторы некрологов надеялись, что он почувствует раскаяние, прочтя о достоинствах Аусгейра. Будто убийца мог не знать своей жертвы – в Исландии все друг друга знают.

Даже Лео был знаком с убитым – самым невезучим человеком из всех, кого ему когда-либо приходилось встречать. С тех пор как Лео начал посещать бассейн, Аусгейр потерял один за другим почти все пальцы рук и ног, более того, даже мочки ушей. После прочтения некрологов у Лео появилось такое чувство, будто он узнал об отце Аусгейра – Хельги Стéйнгримссоне – гораздо больше, чем о самом убитом. Отец его, оказывается, известный специалист по исландским рукописям и в прошлом был прекрасным пловцом.

– Это было ужасное зрелище!

Лео отрывается от газеты: рядом с ним за стойкой сидит мужчина с рыжей шевелюрой и ровно того же цвета бородкой а-ля валет пик. Он наклоняется поближе к Лео:

– У него был отрезан язык!

– Что вы говорите?!

– Да, мне рассказала моя подруга, у нее муж полицейский, он первым его нашел.

Лео совсем не настроен на такие разговоры, сегодня должен быть радостный день. А мужчина понижает голос:

– Что-то он такое знал, это предупреждение остальным…

Лео закрывает газету, достает кошелек и отсчитывает монетки за кофе. Положив их на стол, встает, а рыжий не унимается:

– Его коллекция марок пропала!

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– А? Да я просто так, разговор поддержать…

– Будьте здоровы…

И Лео спешит покинуть кафе.

* * *

Чиновник закончил телефонный разговор о диете вервольфов, зашипев на собеседника на другом конце провода:

– Да пошел ты! Они сидят там, головы в задницы позасунули, и ты, как я вижу, тоже!

После чего как ни в чем не бывало вернулся к беседе с Лео:

– Я вижу, у вас чистая справка о судимости… Здесь прилагается подтверждение посольства Чехословакии, что вы, пока там проживали, не совершили ничего противозаконного… Ну? А я думал, что вы из Германии…

Чиновник пронзил Лео пытливым взглядом.

– Я из Праги.

– Надеюсь, вы не коммунист?

– Нет, я не состою ни в какой партии, я алхимик.

– О? А это, политически выражаясь, ближе к правым или к левым?

– Это можно отнести к оккультным наукам.

– Да я знаю, просто проверял вас. Алхимик – это тот, кто занимается изготовлением золота, верно?

– Верно, но это прежде всего система духовных практик.

Чиновник напустил на лицо нарочито равнодушное выражение:

– А вы согласны с хризостомской теорией заселения Исландии? Может, мы все здесь “златые уста”, а в бухте Кри`сувик тысячу лет назад заправляли египетские тени? [27]

– Я… сомневаюсь…

Чиновник оживился:

– И правильно! Тем более что все это чушь собачья. А вот как по поводу герулов? Не такая уж безумная идея, как вы считаете?

– Эээ… с ней я совсем не знаком…

– Вот и хорошо! Это же неуважение к исландскому народу – утверждать, что он пошел от племени, которое поклонялось свиньям! И не копайтесь во всем этом, не стоит.

Длинная пауза…

– Так… Справка из Управления полиции Рейкьявика… Все выглядит безупречно. – Чиновник отложил в сторону бумаги. – Но если есть что-то, о чем мы должны знать, если вы хотели мне о чем-то сообщить, то сейчас самое время это сделать. Так будет лучше для всех!

* * *

Первое, чем обзавелся Лео, прибыв в Исландию, так это бланком заявления на гражданство. Но прежде чем он успел его заполнить, форма устарела, и он решил это дело забросить. И лишь когда Храпн В. Карлссон, торговец марками, объяснил ему, почему нельзя находиться в стране, не став ее полноправным гражданином, Лео понял, что чем раньше он подаст заявление, тем лучше.

– Вот, допустим, тебя поймали с какими-то из этих марок. Ну, скажем, в твоей квартире случился пожар, и пожарные нашли их у тебя. И что тогда? А тогда – пишите письма, тебя выпрут из страны как будь здоров. С исландцами же так не поступают. Им дают срок, а после отсидки они просто возвращаются к себе домой.

– А с ними что, не все в порядке?

Лео провел рукой по нескольким марочным листам, разложенным на прилавке филателистического магазина. Это были красные марки в 35 э́йриров [28], с извергающейся на заднем плане Гéклой и черной надпечаткой: “5 эйриров”. Качество рисунка оставляло желать лучшего, да и надпечатки сделаны как попало: вверх ногами или сползая за рамку, а кое-где были смазаны и двоились.

Время клонилось к ночи, в дневное время, до закрытия магазина, Храпн не хотел иметь с ним никаких дел. Лео прекрасно понимал почему, и это его совершенно не смущало: он был евреем, а Храпн – отставным членом Партии нацистов [29]. Все их взаимоотношения были окрашены стыдливым нежеланием Храпна прилюдно признавать знакомство с Лео. Когда они встречались на улице, Лео никогда не знал, поздоровается с ним Храпн или нет. Иногда тот скользил по нему взглядом, будто видел в первый раз в жизни, а когда бывал в настроении, то приветствовал, как любого другого. Сам Лео – ясное дело – особо общаться с Храпном не любил, но сейчас у него не было другого выбора.

Храпн толстым пальцем постучал по конверту:

– А ты что, сам не знаешь, что мне продаешь?

– Они что, ворованные?

– Это вопрос не ко мне. Ты же не говоришь мне, откуда они у тебя.

– Меня попросили… не говорить…

– А кто их у тебя покупает, тоже никому не скажешь?

– Конечно, нет!

– Это хорошо…

Лео понятия не имел, во что его угораздило впутаться. Он знал лишь, что в Исландии марки были чем-то гораздо большим, чем просто наклейки, обозначающие оплату почтовых услуг. В Рейкьявике были целые семейные кланы, доход которых держался на марочных махинациях, и занимались они этим делом уже на протяжении трех поколений. Впрочем, марки, которые он сегодня продавал Храпну, попали в его руки совсем из другого источника. Он получил их от человека, который, по всей видимости, работал в типографии “Гутенберг”. По крайней мере, так предполагал Лео.

Их встреча произошла ночью. Лео не мог уснуть, что с ним часто случалось, когда городская фабрика по производству рыбной муки работала на полную мощь и город накрывала зловонная пелена. Местные называли этот смрад запахом денег и спали, словно миллиардеры, а вот таких, как Лео, мучила бессонница. И хотя запах плавящейся плоти и жира чувствовался под открытым небом даже сильнее, чем в его маленькой подвальной квартирке, Лео тем не менее предпочитал это время проводить на улице, где можно было припустить во весь дух в попытке отделаться от кошмарных видений, которые эта вонь вызывала в его голове.

* * *

ИЗ ИСТОРИИ ЗЕБРОНАРОДА

Превращение человека в зебру не столь невероятный процесс, как может показаться на первый взгляд. Для выполнения этой задачи немцам потребовалось лишь следующее: старые или новые тюрьмы, преданный делу персонал и отобранные для трансформации люди. Мест заточения на всех оккупированных территориях было предостаточно, а кое-где уже строились новые и даже возводились целые тюремные поселки. Если данные заведения находились в эксплуатации, то заключенных там либо амнистировали, либо сокращали им сроки наказания, либо предлагали во исполнение гражданского долга сотрудничество при проведении трансформаций.

Выбор для этого самых старых тюрем с самыми ужасными условиями содержания свидетельствует о том, что за операцией “Зебраштрайфен” стояли очень находчивые люди. Арестанты, содержавшиеся в застенках на окраине местечка П., попали туда по разным обвинениям. Там я встретил людей всех рас, национальностей, вероисповеданий, политических убеждений и сексуальной ориентации, а также всех возрастов – от совсем подростков до глубоких стариков. Общим для нас было лишь то, что под конец мы все превратились в зебр.

Метод, который немцы использовали для решения этой задачи, демонстрирует их исключительный прагматизм: камеры были переполнены, в двухместку вместо двоих заключенных они помещали пятерых, и только одно это обстоятельство способствовало изменениям в строении наших тел. Трансформация могла произойти стремительно или растянуться во времени. Полагаю, что я провел там месяцев семь, и ровно столько потребовалось, чтобы проявились основные видимые признаки животного: полосатое туловище, раздутый живот, ноги спичками, узловато выступающие колени, торчащие на костлявом черепе уши и отчужденный взгляд.

В первые же недели я почувствовал нарастающую скованность в теле, а моя спина согнулась из-за того, что в толпе человек старается выглядеть ниже ростом. Нам выдали по тоненькому, ободранному одеяльцу, которое годилось на то, чтобы им либо укрыться, либо подстелить под себя на каменный пол. В остальном же тюремное руководство не делало ничего, чтобы улучшить условия в камерах, хотя теперь в каждой из них содержалось на три человека больше, чем положено.

По этой причине нам приходилось по очереди спать на нарах, по очереди проходить отделявшие нары три шага и по очереди снимать напряжение в теле, повиснув на кромке крошечного окошка, которое стало для нас, теснившихся там, единственным отблеском мира.

Поначалу отношения между заключенными были хорошие, мы договорились, что не позволим себя сломить. Некоторые из моих сокамерников, а их за время, что я провел в П., сменилось немало, сидели в тюрьмах и раньше – по разным причинам, – и кое-что знали об искусстве не сбрендить в таких условиях. Первой заповедью было никогда не говорить о семьях или других близких, что остались за тюремными стенами, второй – никогда не обсуждать причину нашего пребывания в П., и третьей – делить поровну еду, табак и прочее из всех передач, которые мы получали.

Забегая вперед, скажу, что все три заповеди были нарушены. Третьей, впрочем, пренебрегали реже прочих, так как нам почти сразу обрубили все связи с внешним миром. Вскоре после этого атмосфера в камере потяжелела, наполнилась переживаниями о возлюбленных, женах и детях, часто раскалялась спорами о политике, религиозных догматах и спорте, а со временем – о сортах пива или внешнем виде спичечных коробков. Нашу неискушенность лучше всего иллюстрирует тот факт, что мы прежде всего старались сохранить хоть какое-то присутствие духа, то есть наше психическое здоровье, а вот о физическом состоянии особо не заботились. Мы не понимали, что немцев-то как раз интересовали наши тела, а будет в теле зебры здоровая душа или больная, их не волновало.

Примерно месяца через три после моего прибытия в П. я увидел первую зебру. Нас еженедельно выводили на пятнадцатиминутную прогулку по тюремному двору. Двор был огорожен, чтобы мы не могли общаться с заключенными из других блоков, и там нас заставляли ходить кругами – с постоянной скоростью, на равном расстоянии друг от друга. Если кто-нибудь ускорял шаг с целью размять суставы, его немедленно наказывали ударом дубинки по бедру. Это невыносимое занятие, не помогавшее ни укрепить мышцы, ни освежить голову, лишь напоминало нам о том, что мы были узниками не только немцев, но и наших собственных тел. В моем сознании билось единственное желание – понестись как сумасшедший, вопя и прыгая, от одной стены к другой.

Во время этих еженедельных выгулов не имело значения, было небо голубым или серым. Оно нависало сверху, как жернов, что тянул нас за собой круг за кругом, словно никчемную мякину. И, возможно, именно эта извращенная карикатура на физическую активность приводила к тому, что мы, вернувшись в камеры, так небрежно относились к своим телам.

Как бы там ни было, но именно во время одного из этих кругохождений мы увидели первого человека, превращенного в нашей тюрьме в зебру. (Я говорю «в нашей», потому что человеку недолго нужно пробыть в аду, прежде чем он начнет считать его своим домом.) Случилось так, что однажды из здания тюрьмы выбежали надзиратели и принялись палить из винтовок в воздух. Мы все тут же бросились ничком на землю, сцепив на затылке руки, как нас научили, когда в первый раз вывели во двор. Тюремщики часто устраивали подобные игры – так они проверяли нашу реакцию и покорность. Нас принуждали подолгу лежать пластом, а если какой-нибудь из новичков не выдерживал и поднимал голову, чтобы проверить, что происходит, его наказывали побоями. Остальных же заставляли повторять упражнение до тех пор, пока не истекали наши пятнадцать минут.

Однако на этот раз в воздухе витало что-то более серьезное. Мы недолго пролежали, уткнувшись носами в грязь, когда во двор вышла другая группа надзирателей. Они вели за собой странное животное непонятной породы размером с человека, но такое нелепое на вид, что я даже глазам своим не поверил. Да, я увидел это исподтишка – ведь мы уже научились смотреть вокруг, не отрывая лица от земли. Нужно было просто повернуть глазное яблоко в самый уголок глазной щели, и, если не сосредотачиваться ни на чем конкретном, поле зрения оказывалось на удивление обширным.

За надзирателями следовали офицеры СС в черной форме и двое в гражданском – по всей видимости, гестаповцы. Вся группа, вместе с постанывающим между ними существом, прошествовала мимо нас и скрылась за массивной дверью в самой дальней от меня стене. И только когда нам приказали подняться на ноги и вернуться в свои камеры, до меня начало доходить, что именно я увидел. Сначала я думал, что это была коротко остриженная овца, которую тюремщики, прежде чем забить, забавы ради таскали по тюрьме на задних ногах. Большинство моих соузников истолковали зрелище аналогичным образом, так как всем нам так или иначе довелось познакомиться с надзирательским чувством юмора. Тем не менее присутствие в сопровождающей группе воронья и стервятников не позволяло отнести увиденное к развлекательным мероприятиям: надзиратели всегда бывали как на иголках, когда этот форпост Третьего рейха являлся в тюрьму, чтобы допросить заключенных из-за их политических взглядов или сопротивления режиму. Нет, когда мы сопоставили все наши соображения и обсудили все возможности, нам стало ясно, что увиденное нами существо – как бы невероятно это ни звучало – было зеброй.

Как только наше открытие было озвучено, наступила длинная пауза. Мы сидели молча, погруженные каждый в свои раздумья. Перед нашими мысленными взорами всплыл четкий образ существа: выдающийся вперед рот, черные, похожие на крепко сжатые кулаки, копыта, негнущиеся конечности, указывающие на то, что прямохождение для него не было естественным, а также темные полосы на теле… Интересно, что это были за полосы?

Я, в свою очередь, заметил, что меня самого с животным объединяли вздутый живот и замутненный бессонницей взгляд. Мы украдкой осматривали друг друга, а также отдельные части наших собственных тел, и в этот момент к нам пришло осознание, чего же на самом деле хотели от нас немцы: все мы в той или иной степени были отмечены их замыслом превратить нас в зебр, у всех у нас были те или иные проявления начавшейся трансформации…

* * *

Короче, как-то раз Лео возвращался домой после одного из своих ночных забегов, которые помогали ему хоть на время выбить из памяти подобные лагерные истории. И когда он уже сворачивал на свою улицу, на него из-за угла налетел невысокий мужчина в синей спецовке. Они столкнулись, человек в синем быстренько сунул ему в руки коричневый конверт и продолжил свой путь как ни в чем не бывало, не обращая ни малейшего внимания на оклики и призывы остановиться. О причинах такого поведения Лео догадался, лишь когда увидел несущихся за человеком полицейских.

И что, вы думаете, он сделал с конвертом? Да ровным счетом ничего. Он положил его на тумбочку, где тот благополучно пролежал до следующего вечера. Когда же днем позже Лео вернулся с работы, в его коллекции невостребованных посланий появилось пополнение: в раковине, вброшенное через кухонную форточку, валялось “письмо”:

“Приятель,

тебе досталась одна моя вещь.

Присмотри за ней. Подробности позже.

В.”

Спустя неделю в раковине появилось другое “письмо”:

“Приятель,

Отнеси эту вещь Храпну-нацисту.

Продай подороже. 10 % твои.

В.”

Лео понятия не имел, кто был и кто не был нацистом в Исландии. По правде говоря, он думал, что таковых здесь вообще не водилось, если не считать приверженцев националистической политики – во всех партиях, а также нескольких мальчишек, играющих в костюмированные игры. Все это он знал со слов смотрителя душевой в бассейне. И вот теперь Лео предстояло найти человека, которого так прямо и зовут нацистом, будто это что-то вроде профессии. Мало того, он должен был вести с этим нацистом какие-то дела, хотя и не совсем понимал какие.

Ночное подношение от таинственного В. так и лежало на кухонной тумбочке. Ничего примечательного в нем не было, но Лео решил подойти к делу с оглядкой. Взвесив конверт на руке, он заключил, что тот был не тяжелее обыкновенной книжки бухгалтерских бланков. Он положил его на обеденный стол, чуть приподнял клапан, наклонил голову к самой столешнице и осторожно заглянул внутрь – похоже, просто какие-то бумаги. Может, это секретные документы?

* * *

– Ты не знаешь такого Храпна… э-мм… наци… она-листа? – вполголоса обратился Лео к смотрителю душевой.

Он после бассейна вытирался у своего шкафчика, а смотритель, возя шваброй по белому кафельному полу, пробубнил себе под нос:

– Да много их, всяких Храпнов…

Лео стянул с запястья резинку с ключиком, под ней мелькнул номер узника лагеря смерти. Смотритель, подмахивая тряпкой под батареей, стрельнул глазами по татуировке:

– И наци… оналистов всяких много…

– Да это я так спросил…

Он потянулся к одежде, а смотритель молча исчез за углом выстроенных в ряд шкафчиков. Когда Лео, одевшись, уже направлялся к выходу, смотритель перехватил его на полдороге:

– Мальчишкой я собирал марки. Считалось, что это полезно для детей – возиться со всякими миниатюрными вещами. Ты учишься срезать их с конвертов и отмачивать, ну только если, конечно, сам конверт не представлял интереса для почтовой истории – такие складывали в отдельную папку. Потом отмоченные марки раскладывали на бумаге и сушили под прессом. После чего можно было приступать к их сортировке по годам и типам, а также по водяным знакам, но это уже, когда стал постарше и научился обращаться с химикатами. Да, этим можно было заниматься целыми днями и ночами…

Смотритель замолчал, пропуская какого-то посетителя, а когда тот скрылся из вида, продолжил:

– Ты выслеживаешь редкие марки, бегаешь для соседских старушек по магазинам в обмен на разрешение порыться в их бумагах… Так я, например, раскопал конверт с комбинацией из двух марок: двухшиллинговой обычной с крупным зубцом и четырехшиллинговой служебной с мелким зубцом. Конверт был отправлен из Дью´ пивогура [30], но со штемпелем Гамбурга!

Смотритель понизил голос:

– А старушенция-то ни сном ни духом, какую редкость отвалила мне за то, что я сбегал для нее в магазин за хлебом и молоком. Ха! Она тут недавно померла – на Рождество… Как думаешь, ее наследники с ума не съедут, если прознают? Вот шуму-то будет!

Он хихикнул в кулак:

– Эх, черт, вот уж заживу!

Лео протянул ему руку, чтобы поздравить с трофеем, но вместо рукопожатия смотритель схватил его за ворот рубахи, впихнул в пустую одиночную кабинку и зашипел:

– Если сболтнешь хоть одной живой душе, я тебя прикончу!

И Лео поклялся всем святым ни при каких обстоятельствах не обронить ни слова о том, что смотритель душевой, будучи еще мальчишкой, сомнительным образом отхватил себе конверт с двухшиллинговой крупнозубчатой обычной и четырехшиллинговой мелкозубчатой служебной марками, отправленный из исландского Дьюпивогура и со штемпелем Гамбурга. Смотритель, ослабив хватку, похлопал Лео по рубашечной груди:

– То-то! А ты сам никогда не думал марки собирать?

– Н-нет… – отводя взгляд, буркнул Лео, ему не терпелось поскорее выбраться из этого безумия.

– А почему нет?

Лео вытянул вперед искореженные руки:

– Мне это не так просто…

Смотритель в ответ показал свои – на левой руке не хватало двух пальцев целиком, а на правой – кончика среднего:

– Всегда можно приспособиться…

И он почесал в шевелюре ручкой швабры.

– Ты это… загляни в Рейкьявикский магазин марок… – Он подмигнул. – У них там есть отличные пинцеты. Чтобы ими орудовать, достаточно двух пальцев… Вот только упоминать, что это я тебе о них сказал, не стоит…

Лео поблагодарил за информацию, пообещав зайти в Рейкьявикский магазин марок и посмотреть на их инструментарий. И нет, они там никогда не узнают, кто порекомендовал ему их магазин. После чего смотритель отступил в сторону и выпустил его из кабинки.

Инцидент в бассейне так разволновал Лео, что по приходе домой ему даже пришлось прилечь. Что побудило смотрителя душевой пуститься в проповедь о радостях коллекционирования почтовых марок? До сегодняшнего дня они едва перекинулись парой ничего не значащих фраз, если не считать неожиданной лекции на предмет отсутствия в Исландии нацистов. Тема о нацистах всплыла, когда смотритель заметил, что Лео был обрезан.

Поразмыслив, Лео пришел к выводу, что разглагольствования о коллекционировании, вероятно, и есть ответ на его вопрос о Храпне… э-мм… националисте. Исландцам было свойственно уклоняться от любых обсуждений, непременно переводя их в русло философского дискурса. Они просто не могли говорить о вещах напрямую. Если исландец и вступал в беседу, то исключительно с короткой присказкой или изложением факта из области естествознания. Например, если речь заходила о том, добры ли люди по своей природе, то первая привнесенная в дискуссию реплика могла начинаться так: “Чего полярная крачка не станет делать, так это…”, вторая: “Когда я был еще пацаном…”, а третья: “На хуторе Тун люди, бывало, говорили…”

Да, смотритель явно намекал на то, что Лео найдет ответ в Рейкьявикском магазине марок.

* * *

Рейкьявикский магазин марок стоял на углу улицы, на холме с видом на центр города. Салон находился в цокольном этаже здания, но вся марочная коммерция совершалась в двух задних комнатках. Медный колокольчик над входной дверью возвещал о появлении покупателей, что он и сделал, когда в магазин, с конвертом от загадочного В., вошел Лео. Внутри уже был посетитель – подросток с длиннющей шеей. Нависнув над стеклянным прилавком, он разглядывал марки со всех уголков земного шара и, видимо, находил их весьма комичными. Тихонько прыснув, пробормотал себе под нос, что португальцам лучше бы вообще марки не печатать:

– Ой, ну и хохма!

Лео прошел к прилавку и остановился в ожидании. Спустя порядочное время послышался скрежет чего-то по полу, и вскоре в дверном проеме подсобки показался мужчина: он толкал стул, не вставая с него. Мужчина был грушевидной формы, какую обычно принимают располневшие бывшие спортсмены, в белой рубашке с закатанными рукавами и в брюках защитного цвета, подтянутых под самые соски. Повернувшись в сторону Лео, мужчина разглядывал его через втиснутую между век лупу:

– Да?

– Здравствуйте, меня зовут Лео Лёве. А господин Карлссон здесь?

– Да?

– Могу я с ним поговорить?

– Да?

Повисла неловкая пауза, которую прервал юнец, хмыкнув:

– Тк’эт’он и есть. Н’знаете Храпна?

Лео залился краской.

– Прошу прощения, я здесь в первый раз. – Он положил конверт на прилавок. – Меня попросили узнать, не будет ли вам это интересно?

Храпн подтащил себя к прилавку вместе со стулом:

– Лёве, говоришь…

Лео подтолкнул к нему конверт. Вкрутив свою лупу поглубже, Храпн открыл его, но, едва заглянув внутрь, сморщил нос:

– Я сейчас мало что покупаю…

Лупа, вывалившись из его глаза, стукнулась о стеклянную крышку прилавка, и тут произошло нечто неожиданное: Храпн В. Карлссон при этом так широко разинул рот, что показались его зубы. Лео остолбенел: в левом крайнем моляре торговца сверкнуло золото – плохо добытое золото! Оно принадлежало Лео, и он преисполнился решимостью вернуть его себе во что бы то ни стало! А для этого ему нужно было не спускать с Храпна глаз. Поэтому и вышло так, что Лео заделался курьером и стал доставлять в магазин бракованные марки, которые представляли особую ценность для коллекционеров. В любой момент он мог найти у себя на кухне подкинутый через форточку конверт, Храпн-нацист покупал его содержимое, а полученные деньги Лео вносил на чей-то секретный счет в небольшом филиале сбербанка в восточной глубинке.

Так продолжалось до тех пор, пока Главный почтмейстер Исландии не бросил свою дурную привычку кстати и некстати надпечатывать марки, тем более что могущественные семейные кланы, зарабатывавшие на марочных махинациях, к тому времени уже обратились к другим, более сомнительным, предприятиям.

После этого Лео потерял возможность присматривать за своим золотом во рту нациста из Рейкьявикского магазина марок. Вот тогда и вспомнились ему слова этого же нациста, Храпна В. Карлссона, о том, что человеку, намеревающемуся заняться в Исландии чем-нибудь криминальным, не мешало бы предварительно обзавестись исландским гражданством».

8

«Лео потупил взгляд:

– Я немного приторговывал почтовыми марками…

– Ну а кто же ими не приторговывал?

Чиновник улыбнулся, но тут же согнал с лица улыбку и, нахмурив брови, сурово спросил:

– Четырнадцать лет? Вы прожили здесь четырнадцать лет и только сейчас подаете на гражданство? Есть особая причина, по которой вы так не торопились с этим?

Тираду чиновника прервал зазвонивший телефон, он схватил трубку и, торопливо отвернувшись от стола, приложил ее к уху. Лео, не желая того, услышал, как чиновник процитировал собеседнику на другом конце провода Лукиана из Самосаты – его описание жителей острова Глассия:

– Они же созданы из воды! В-о-д-ы! Поэтому там вечная зима, иначе они растают и превратятся в пар. П-а-р! Что и происходит, когда жители Глассии умирают, умершие – это туман, окутывающий остров. Это же очевидно!

Мой отец заглянул в глаза президенту, висевшему в позолоченной раме на стене за спиной чиновника.

* * *

Сидя на лавочке в скверике на площади Óйстурветлир, Лео наблюдает, как скворцы склевывают раскрошенный им по траве кусочек хлеба. Забавные они создания, проворные и разговорчивые: чирк-чирк сопровождается звонкой тарабарщиной, которую никто не способен понять. Даже Лео их не понимает, хотя они прожили в этой стране одинаково долго. Можно сказать, что он и эти бронзово-черные, крапчатые, с синим металлическим отливом птички проделали путь до Исландии вместе [31]. Да, скворцы здесь иностранцы, и, хотя им удается искусно имитировать таких чистокровных исландцев, как дрозды, в заблуждение тут никого не введешь. Херра Торстейнссон, владелец дома 10а по улице Ингольфсстрайти, ведет против них непримиримую героическую войну:

– Они же как крысы, в каждую щель пролезут! Сидят внутри стен по всему дому, орут на каждой балке. Слышишь? И блохи с них градом сыплются. Супруга каждое утро просыпается вся покусанная. А кот даже смотреть на них не хочет. Как вы там у вас в Европе с ними справляетесь?

На церковной башне трижды тренькает колокол, возвещая три часа дня. Ровно семь минут спустя там же раздается уже совсем другой звон – погребальный. Церковные двери открываются, и из них медленно выплывает похоронная процессия. За гробом идет высокий старик, его поддерживает молодая женщина. По могучим плечам и внушительной грудной клетке мужчины Лео определяет, что это и есть отец Аусгейра, смотрителя душевой, знаменитый пловец Хельги Стейнгримссон со своей дочерью. За ними по пятам, с букетом в руках, следует зять Хельги.

На углу соседнего с церковью дома – здания Парламента – стоит Храпн В. Карлссон с прилизанными волосами и в черном костюме. Он немного похудел. Интересно, почему он не на похоронах?

Лео поднимается с лавочки и склоняет голову, отдавая дань покойному. Гроб задвигают в катафалк, закрывают дверцу машины и заводят мотор. Подняв голову, Лео видит, как в открытых дверях церкви появляется Храпн В. Карлссон – прилизанный и в черном костюме. Он слегка пополнел.

И Храпн в дверях церкви по-братски улыбается своему двойнику, стоящему на углу здания Парламента.

* * *

– С вами все в порядке? – Водянисто-голубой взгляд чиновника пытливо блуждал по лицу Лео.

– Да-да, все в порядке, я просто пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить, почему я приехал давно, а заявление подаю только сейчас…

– Вы были у врача?

Лео мысленно пробежался по своему телу: он что, выглядит нездоровым? Как водится, у полностью одетых людей видны лишь голова и руки, но с ними у него должно быть все в порядке.

Во всяком случае, так было, когда он в последний раз видел себя в зеркале.

– Вы говорите по-исландски?

Чиновник забарабанил пальцами по столу. Кажется, беседа начинала выходить из-под контроля. Лео почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот:

– Да, как я сказал вам раньше, я говорю по…

– У вас есть справка о состоянии здоровья?

– Справка о состоянии здоровья?.. Ах да! Конечно! А я уж подумал…

Сконфуженно хихикнув, Лео протянул чиновнику конверт, который ему во время последнего осмотра вручил участковый врач Áксель Фрéйдаль Мáгнуссон. Чиновник бросил беглый взгляд на справку и поставил в соответствующей графе анкеты галочку. Покончив с этим, встал, выглянул в коридор, закрыл дверь и присел на краешек стола перед Лео.

– Значит, так, тут такие дела… Я работаю над теорией происхождения исландцев. Ты не возражаешь, если я тебе о ней расскажу? – неожиданно перешел на “ты” чиновник. – Мой свояк полный идиот, ничего в ней не понимает. Это я с ним сейчас разговаривал. У него тоже есть доступ к телефону, как и у меня… А у тебя как, телефон есть?

– Есть…

– Часто пользуешься?

– Ну так, по необходимости…

– Это хорошо! Мы как раз соперничаем с Канадой, в какой стране больше пользуются телефоном. Они пока впереди. У нас второе место в мире… Так на чем я остановился? А, да! Видишь ли, когда в Исландию прибыли наши первые поселенцы, здесь обитала не какая-то кучка католических отшельников, которым делать было нечего, кроме как шататься по берегу с кадильницами на веревочках и петь аллилуйя всяким морским чудовищам. Нет, все земли здесь были очень густо заселены – как по побережью, так и далеко вглубь острова. Тут жили существа, которых не заботил ни Господь Наш Бог, ни Один и никакой другой всевышний…

Лео сидел, изумленно хлопая глазами. Оценив выражение его лица, чиновник спросил:

– Ты что, незнаком с исландской историей?

– Я посещал занятия доктора наук Лофтура Фродасона…

– Ха! Да что он знает?

Рассудив, что вопрос был скорее риторическим, Лео оставил его без ответа, а чиновник переключил внимание на камень размером с кулак, лежавший поверх стопки бумаг на дальнем углу стола. Взвесив его в руке, протянул Лео.

– Как думаешь, что это такое? – Чиновник задрал вверх одну бровь, опустив другую.

Лео осмотрел камень: темно-коричневого цвета, с шершавой поверхностью, но гладкий на сколе. Там виднелось окаменевшее насекомое – пчела.

– Это фоссилия.

– Правильно, и откуда, ты думаешь, она там взялась?

Лео в недоумении потряс головой.

– Ну, подумай!

– Не знаю…

– Ну, подумай-подумай!

– Э-э-э… из Франции?

Чиновник расхохотался.

– Из Франции? Нет, дорогой мой, это с Э́сьи! – Выбросив вперед руку, чиновник ткнул в сторону Эсьи, главной горы всех рейкьявикцев, вписавшейся в окно кабинета, словно в картинную раму. – И что это доказывает?

– Что здесь водились пчелы?

– Вот именно! И что это доказывает?

Лео решил помалкивать – чиновник был слишком увлечен цепью собственных рассуждений.

– А это доказывает, что здесь было изобилие меда. И что это доказывает? А?

Чиновник слегка раскачивался, сидя на краю стола:

– А это доказывает, что древние греки были правы! Здесь жили скритифинны, пантеисты и медовары. Исландия и есть древняя земля Туле, она была населена самыми дикими варварами (или лучше сказать: зверюгами?) задолго до того, как сюда прибыли ирландские монахи и скандинавы.

Самой многочисленной группой здесь были скритифинны, хотя я лично придерживаюсь иного мнения, нежели древние греки. Они, я думаю, не осознавали, что все эти существа составляли один и тот же народ, только пантеисты и медовары представляли другой социальный слой. А вот скритифинны были ужасными дикарями, они не ели ничего, кроме мяса своих же собратьев да еще незадачливых путешественников. Нетрудно представить себе детские ясли, где младенцы скритифиннов подремывают в подвешенных к веткам кожаных люльках, сладко порыкивают и удовлетворенно поскуливают, высасывая костный мозг из ребер или фаланг пальцев иностранных мореплавателей.

Я смотрю, ты озадачен, тебе об этом, конечно же, никто не говорил. Что для меня не новость, ведь об этом у нас в Исландии старательно замалчивают. Книги по истории подвергаются цензуре, а если какой-нибудь заезжий сочинитель путеводителей хоть на слово отступит от так называемой исторической правды, поднимается страшный вой, и тут же какой-нибудь высокооплачиваемый писака получает задание ответить на это очередным опусом о том, что все мы тут потомки норвежских предводителей.

Во всех же древних трактатах, написанных путешественниками, непременно сообщался факт, что жители Исландии даром отдавали своих детей любому, кто хотел их взять, но при этом запрашивали высокую цену за собак. Собаки эти в трактатах неизменно описывались безухими и бесхвостыми, дурно воспитанными и злобными. О детях же никаких сведений не приводилось, кроме тех, что у них обычно было от тринадцати до семнадцати штук братьев и сестер. Исландцы такие описания старательно опровергали, и мало-помалу все это забылось.

Но вот я тебя спрашиваю: с чего бы английским, немецким, голландским или французским путешественникам так интересоваться торговлей нашими бесхвостыми собаками? И почему в рассказах о покупках собак всегда упоминались дети? Ты задумывался об этом? Конечно нет! Настоящую причину так долго утаивали, что о ней больше никто и не вспоминает. Ты прожил здесь сколько? Четырнадцать лет? И никогда не слышал, чтобы кто-нибудь об этом хоть словом обмолвился! А все потому, что речь тут не о покупке собак или бесплатных детишках!

Чиновник сделал многозначительную паузу, чтобы придать следующей фразе дополнительный вес:

– Эти собакообразные твари на самом деле были вервольфы!

– Что?

– Да! Блефкен, Пирс, Кранц и другие достойные люди в своих писаниях рассказывали миру, что Исландия была хорошим местом для покупки оборотней. Все эти бывалые морские купцы иносказательно сообщали своим собратьям важные сведения. А всякая другая ерунда, которой они нашпиговывали свои сочинения, предназначалась лишь для того, чтобы отпугнуть от Исландии всех остальных – чтобы никто другой не напал на их золотую жилу. И тут не стоит оскорбляться, вся коммерция так строится…

В дверь кабинета постучали. Чиновник вскинулся, подскочив с края стола:

– Да?

В приоткрывшуюся дверь заглянул темноволосый человек с квадратно очерченным лицом и слегка заостренными кверху ушами. Заметив Лео, кивнул ему и обратился к чиновнику:

– Можете зайти ко мне, когда здесь закончите?

Чиновник ответил, что будет у него через четверть часа. Заглянувший, удовлетворенный ответом, исчез. И как только за ним закрылась дверь:

– Знаешь, кто это такой?

– Это, кажется, министр…

– Обратил внимание на его внешность?

– Он выглядит… патриотично.

– Это-то да! Но правда ведь он смахивает на мальчишку в “Я был подростком-оборотнем” [32], только постарше? Вполне мог бы быть его отцом?

– Э… ну… возможно, стрижка похожа?

– Вот именно! А знаешь, чем питаются оборотни? Ночной темнотой и снегом! А где в мире найдешь более подходящие для таких тварюг условия, как не в Исландии? Иначе чем тогда объяснить все эти описания “черных людей” – то есть черноволосых и густобровых гигантов – в наших древних сагах? А? Сюда, например, приезжал один человек из Англии – Сабин Бэринг-Гулд. Он летом 1861 года объездил всю Исландию, а книгу об этом путешествии написал в 1863 году. Хорошая книга, однако в ней нет ни слова об оборотнях. Ну и ладно, и хорошо. А два года спустя он – раз! – и издает “Книгу оборотней”. Совпадение? Не думаю. И откуда он взял бóльшую часть информации об этих самых оборотнях? Конечно же, из исландских источников! Был он какой-то чокнутый? Не думаю. Он написал тридцать романов, более сотни всяких научных работ и “Жизнеописания святых” в шестнадцати томах! И это не считая гимна “Вперед, христианские солдаты”… Высокообразованный человек!

Глянув на часы, чиновник ускорил речь и застрочил как из пулемета:

– Да и Брэм Стокер в “Дракуле” говорит прямым текстом… или это, скорее, сам граф Дракула говорит, что его родословная пошла от исландских оборотней. Думаешь, это случайность, что у исландцев самая большая длина черепа из всех жителей Земли? Когда сюда приплыли первые поселенцы, здесь же все еще обитали вервольфы. И, естественно, кровосмешение в какой-то степени было неизбежно. Его проявления встречаются до сих пор. Можешь сделать так?

Наклонившись к Лео, чиновник опустил одну бровь почти к щеке, одновременно подняв другую до самых корней волос. Лео попытался сделать то же, но у него ничего не получилось.

– Видишь? Это потому, что я потомок Эгиля Скатлагримссона, а ты нет. У него там во всем роду вервольфовская кровь. Дед Эгиля, Квéльдульв [33], прямо зверел в полнолуние. Теперь говорят, что он был психически больным, маниакально-депрессивным. О, нет, приятель, он был обыкновенным волосатым оборотнем!

Никогда еще мой отец не слышал столь жалкого оправдания кустящихся бровей и быстро растущей бороды. Чиновник же, выхватив из нагрудного кармана ручку, обернулся к столу и принялся поспешно записывать на каком-то листе бумаги, бормоча себе под нос:

– Скатлагрим Квельдульвссон [34]… трансформация… неистовство… недюжинной силы…

Наконец, оторвав зад от ребра столешницы, чиновник вернулся на свое место за столом.

– Ну, это я так, приятель, просто решил попробовать мою теорию на тебе. Она это… пока еще формируется. Я тут должен читать лекцию у нас в Ложе и вот подумал, а не рассказать ли там об этом? Полезно услышать мнение других о своих идеях, пока сам над ними размышляешь.

Чиновник разгладил лежавшую перед ним анкету Лео. Теория, похоже, отпустила его:

– Итак, на чем мы остановились? Ах да, вот что! Имя! Ты должен выбрать себе исландское имя…

Лео хорошо подготовился к этой графе анкеты:

– Я хотел бы взять себе имя Стáрри [35].

– Старри? Хм, неплохой выбор. Могу я спросить, почему именно это имя?

Лео посчитал достаточным сказать лишь, что оно кажется ему красивым.

– И чей сын?

– Моего отца звали Áбрахам…

Чиновник накропал на отдельном листочке бумаги “Старри Абрахамссон [36]” и задумался, двигая бровями, как бы оценивая, приемлемое ли имя выбрал себе Лео.

– Годится! Тогда на этом все. Дело рассмотрят на весенней сессии парламента. Думаю, все пройдет как по маслу, это так, чистая формальность…»

* * *

– Но ты же не Старрасон… [37]

– Нет, не Старрасон, но я расскажу об этом позже…

9

«И вот наконец дошли до его дела. К кафедре направился достопочтенный премьер-министр, министр сельского хозяйства и министр юстиции в одном лице – в данный момент от имени последнего из упомянутых ведомств. Не в силах усидеть на месте, Лео даже встал. В ожидании этого момента он вот уже целых полтора часа томился на отведенном для гостей балконе парламентского зала. За это время ему пришлось прослушать все дебаты по поводу расширения территориальных вод страны до двенадцати миль. Прения достигли наивысшей точки, когда было высказано предложение о резолюции такого содержания: если британцы решат раздуть по этому поводу скандал, исландцы должны заявить о своем праве на Гебридские острова [38], где исландские первопоселенцы обосновались до того, как добрались до Исландии. Докладчик в конце выступления сообщил, что уже подготовил аналогичные предложения об аннексии Гренландии, Ньюфаундленда, Нью-Йорка, западного побережья Норвегии и всей Ирландии. Обсуждение дела было отложено.

И вот теперь слово взял министр юстиции:

– Достопочтенный председатель парламента, сейчас я хотел бы внести на рассмотрение законопроект о предоставлении гражданства…

На этой фразе по залу заседаний прокатился шум задвигавшихся стульев. Лео перевесился через перила, чтобы посмотреть, что там происходило. Депутаты покидали зал – время давно перевалило за кофейную паузу. Кое-кто все же остался на своих местах, и Лео показалось, что эти оставшиеся ожидали продолжения речи министра даже с некоторым предвкушением. Когда тот снова заговорил и начал зачитывать имена счастливчиков, Лео почувствовал, что ему стало трудно дышать. Сердце колотилось в груди все быстрее и быстрее по мере того, как министр приближался к его имени. Поглубже вдохнув, Лео задержал дыхание…

– Лео Лёве получает имя Скатлагрим Квельдульвссон.

Воздух вырвался из легких Лео с такой силой, что все депутатское собрание задрало головы к гостевому балкону в поисках кузнечных мехов. Справившись с волнением и виновато кашлянув, Лео спрятался за колонной. Произошла страшная ошибка! Он не хотел, чтобы его звали Скатлагрим Квельдульвссон!

Когда министр завершил изложение законопроекта о новых исландских гражданах, Лео осторожно выглянул из-за колонны. Его взгляд в отчаянии прочесывал зал, пока не наткнулся на чиновника, принимавшего его заявление. Тот стоял в дверях соседней с залом заседаний комнаты, со своими кустистыми бровями и стопкой бумаг в руках. Лео не понимал, что ему делать. Подняв руку, он помахал чиновнику, но тот его не заметил. А привлекать к себе внимание всего честного собрания ему не хотелось – он и без того уж намозолил всем глаза. Если депутаты начнут отвлекаться на него, председатель может счесть это нарушением порядка и выгнать Лео из зала. И тогда все узнают, кто он такой. И тогда прощай его мечта об исландском гражданстве! И тогда никакой надежды, тогда он не сможет сделать все необходимое для того, чтобы зажечь жизнь в своем маленьком мальчике! Лео опустился на стул, обреченный отныне носить имя Скатлагрим Квельдульвссон. Это, конечно, если его заявление на гражданство вообще будет удовлетворено.

Заседание парламента продолжалось, теперь приступили к обсуждению озвученного законопроекта. Поначалу, похоже, ни у кого не было возражений. Один депутат спросил о некой женщине из Венгрии, которая, как ему было известно, подавала заявление. Почему ее нет в списке? Председатель порекомендовал депутату предложить поправку, если ему так важно, чтобы женщина стала исландкой. На этом прения, похоже, закончились.

Но в тот момент, когда председатель уже собрался вынести все на голосование, со своего места в зале начал подниматься человек – такой огромный, что Лео невольно задался вопросом, закончится ли когда-нибудь этот его подъем. На мгновение забыв о своем несчастье, он во все глаза таращился на человеческую гору, что, неуклюже переваливаясь, подошла к трибуне и оперлась на нее тремя пальцами там, где у министра юстиции умещалась вся ладонь. Таких людей Лео еще не приходилось видеть, во всяком случае, бесплатно, и он был не в силах оторвать от него глаз.

Председатель представил:

– Достопочтенный третий дополнительный депутат Скýли…

Тихонько рыкнув, гигант слегка склонил голову:

– С позволения господина председателя?..

Председатель кивком дал депутату слово. Гигант начал выступление с глубокого вдоха. Он долго-долго втягивал в себя воздух, впрочем, оставив в конце немного и для других присутствующих. Этот депутат произносил свои речи исключительно в стихах и был этим знаменит. Он заговорил, и под сводами исландского Áльтинга загромыхал его голос:

ПАРЛАМЕНТСКАЯ ВИСА

Вопрошаю в зале всех:

уж не брежу я ли?!

Имя Эгиля на смех

только что подняли.

Чужеземцу без стыда

не дадим резона

здесь бесчестить навсегда

славу Квельдульвссона.

Нам из гроба поднимать

ни к чему пиита,

славу древнюю марать —

тема будь закрыта!

В будущем про ваш ответ

фыркнут “Фи!” потомки.

Но сегодня “Нет, нет, нет!” —

Скули скажет громко. [39]

При этих словах среди немногих парламентариев, оставшихся в зале заседаний, пронесся недовольный ропот. Отвлекшись на шумный выдох Лео, депутаты, видимо, упустили нечто неподобающее, однако теперь, когда им было указано на это столь выразительным манером, они были просто обязаны отреагировать с полной решительностью.

Кровь призывала их к исполнению долга, к акту справедливости. Традиционный ритм исландской фéрскейтлы [40]напомнил им об их истинной природе, ведь это была песнь самой Исландии, и она зажгла их щеки праведным румянцем. Хотя Лео было трудно целиком осознать смысл висы, он все же знал язык достаточно хорошо, чтобы понять, что дела его плохи. А громовая декламация, по всей видимости, докатилась до кафетерии, потому что зал заседаний заполнился по новой в мгновение ока, так же как и список желающих выступить. Брат-близнец Храпна В. Карлссона закружил по залу, наполняя водой стаканы депутатов, готовых все как один высказаться, желавших все как один быть услышанными.

Министру все происходящее было совсем не в радость, и если бы мы не знали, что теория о вервольфах – чистейшей воды бредятина, то сейчас наступил как раз тот момент, когда он должен был бы впасть в звериное неистовство. Однако вместо этого он жестом подозвал к себе уже известного нам чиновника, и кустобровый крадучись начал пробираться в зал парламента. Он виновато протиснулся за сиденьями членов кабинета к министру, и они вместе принялись просматривать документы.

Лео вжался спиной в колонну – учитывая развитие событий, лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Достопочтенные депутаты от всех округов и партий считали своим долгом выразить мнение. Один говорил исключительно вопросами:

– Ведет ли путь наш к благу? Удивительно ли, что мы сегодня задаемся этим вопросом? Чего стоит все наше наследство саг, если сюда со всего мира станут съезжаться разные проходимцы и брать себе имена наших знаменитых пращуров? Не собираются ли они устроить здесь новую эпоху заселения? Неужели сводным братьям Хьёрлейву и И́нгольву [41]суждено встретиться в телефонном справочнике, а не в обители бессмертных душ? Разве мы не должны ответить на это решительным “нет”?

Следующие три оратора были в основном с ним согласны, однако потратили немало пороха на споры о том, куда попал Ингольв – в Вальгаллу или в Хель [42]. Заместитель депутата из глубинки сорвал бурные аплодисменты, заявив, что, судя по состоянию столицы, ее основатель должен гореть в аду. Но это было лишь небольшое шутливое отступление, и после него снова воцарилась атмосфера исключительной серьезности. Даже коммунисты (в данное время, правда, называющие себя как-то по-другому) были возмущены. Вот что сказал их представитель, сверкая очками в золотой оправе:

– Я обязан отметить мою озабоченность действиями правительства, допускающего подобное без какого-либо критического анализа. Я поддерживаю правительство, я не могу иначе. Да, поддерживаю, но вот под этим я не подпишусь! Мне бы хотелось обратить внимание уважаемых депутатов на недавнюю статью о личных именах… – и он помахал над головой литературным журналом социалистов. – Здесь говорится о том, что наш народ буквально соревнуется в нелепости, давая своим чадам такие имена, как Дион, Лаки, Бой, Тайрон, Рой… – Выступавший принялся перелистывать страницы журнала. – Гиббон, что, nota bene, есть название рода обезьян, Оливер, Уэйн и так далее и тому подобное! И кто тут виноват? Разве у нынешних исландцев столь низок уровень интеллекта? Нет, в нашей стране живет образованный, интеллигентный народ, с чем, я думаю, уважаемое собрание, конечно же, согласится. Но ведь под лежачий камень вода не течет. Нашу страну захлестнула волна американской вульгарщины, этого уродливого порождения оккупантских сил, расположившихся на всем нам известной “атомной станции” [43]– авиабазе в Кéплавике. Вот не далее как вчера мне пришлось услышать разговор подростков, которые называли своих родителей “гáйи” [44]и “пńя” [45]…

Увлекшись, депутат перескочил на тему натовской базы в Кеплавике, и его освистали.

Следующий оратор призвал получше заботиться о подрастающем поколении и давать детям красивые имена, за которые их не будут дразнить:

– Есть прекрасный обычай называть своих детей в честь умерших родственников, особенно если эти родственники приходят к будущим родителям во сне…

У самого выступающего, например, было имя Áннас, данное ему в честь его прабабушки.

Пока все это происходило, Лео нервно потел в своем убежище за колонной. В его планы вовсе не входило разжечь конфликт в народе, заменявшем ему семью все эти четырнадцать лет – с того самого дня, когда его, иностранного доходягу, вынесли с судна на исландский берег. Он желал стать частью этого народа, а не яблоком раздора.

А парламентское заседание тем временем превращалось в хаос: депутаты уже выкрикивали с мест и никто не обращал внимания на звон колокольчика и призывы председателя к порядку.

– Как его зовут?

– Лео, Лео Лёве…

– Может он оставить себе это имя?

– Нет, это не исландское имя!

– Прошу прощения, но, насколько я знаю, у нас в городе проживает мальчик, которого зовут Лео Лёве, и, кажется, в тюрьму его за это не посадили.

– А кто его родители?

– Его родители исландцы.

– Так это же совсем другое дело!

– А как переводится имя Лео? Разве не лев?

– Лёве тоже переводится как лев!

– То есть по-исландски его зовут Льон [46]Льóнссон?

Хохот в зале…

– А что, наш уважаемый премьер-министр и министр юстиции совсем потерял дар речи?

Нет, премьер-министр и министр юстиции в одном лице как раз совещался с чиновником, который сновал челноком то в зал, то из зала во все продолжение дебатов. Наконец, министр подал председателю сигнал, что желает взять слово. Выйдя к трибуне, он подождал, пока парламентский мир успокоится.

– Уважаемый председатель парламента, я, совместно с представителями министерства юстиции, ознакомился со всеми фактами данного дела!

Лео осторожно выглянул из-за колонны.

– По всей видимости, имя Скатлагрим Квельдульвссон было записано в соответствующую графу анкеты по ошибке. Меня заверили, что заявитель не имеет к случившемуся никакого отношения, он совершенно безупречен, что подтверждается приложенной к заявлению характеристикой из Управления полиции…

Лео с облегчением выдохнул (медленно и еле слышно): кажется, все устраивалось. А министр продолжил:

– Но поскольку нам, несмотря на неоднократные попытки, не удалось связаться с заявителем – его нет ни на работе, ни дома, – мы не знаем, какое исландское имя он намеревался себе взять. В связи с чем нам предстоит выбрать одно из двух: исключить его из данного законопроекта и отложить рассмотрение заявления до следующего года…

Министр сделал паузу и обвел взглядом зал. Если бы он посмотрел на гостевой балкон, то увидел бы там само страдание – моего отца: ведь глиняного ребенка невозможно держать влажным бесконечно. Козье молоко, конечно, делает свое дело, но уже недалеко то время, когда глина начнет растрескиваться. И что тогда? Лео ужаснулся при одной мысли о том, что ему придется по новой вылепить сына и таким образом стереть с него следы рук его матери…

Министр:

– …или выбрать для него имя здесь и сейчас. Он всегда сможет изменить его позже, естественно, в соответствии с Законом о личных именах. Повторюсь, что речь идет об ошибке, у правительства не было специального намерения протащить Скатлагрима Квельдульвссона в национальный реестр. И я категорически не советую оппозиции воспользоваться этим случаем для каких-то своих целей. Мы, рожденные и выросшие исландцами, должны понимать, сколь велико ожидание, бьющееся в груди иностранца, который стоит на пороге исландского гражданства. Поэтому из соображений гуманности я предлагаю выбрать второй вариант.

Депутаты:

– Согласен! Согласен!..

И тут же застрочили на бумажках, подбирая подходящее имя. А министр, подняв руку, завершил свою речь:

– Таким образом, дабы не тратить на этот вопрос времени больше, чем уже потрачено, правительство выступает со следующим предложением: как здесь уже говорилось, прямой перевод имени Лео Лёве может звучать по-исландски как Льон Льонссон. Конечно же, такое странное имя никуда не годится, но если его слегка изменить, то получится прекрасное чистейшее исландское имя Йон Йонссон…

И в таком виде законопроект выносится на голосование. И принимается:

– Согласен! Согласен!..»

10

«На морском причале с удочкой в руках стоит Йон Йонссон. Он теперь гражданин Исландии и в соответствии с Законом о гражданстве может сколько угодно удить рыбу в драгоценных территориальных водах страны. Так он собирается отпраздновать сегодняшнее событие: поймать себе что-нибудь на ужин.

– Хорошо клюет?

Голос низкий и певучий. Оглянувшись, мой отец видит крепко сложенного темнокожего мужчину. На нем светлое пальто из верблюжьей шерсти, очки в золотой оправе, а в руках он держит небольшой футляр. Судя по контурам, там лежит труба. “Американский джазист…” – определяет про себя Лео, хотя ему кажется странным, что тот говорит по-исландски.

– Да я только что пришел…

– О! Это ты? Здорово, приятель! – Темнокожий шагает к нему с протянутой для приветствия рукой. – Помнишь меня? Да нет, конечно же, ты меня не помнишь!

Лео пожимает руку и вежливо всматривается в лицо незнакомца. Нет, в памяти ничего не всплывает. Если бы он где-нибудь видел его, а что уж тогда говорить, если бы когда-нибудь с ним общался, то запомнил бы – ведь он темнокожий!

– Добрый день… – неуверенно кивает Лео и ожидает дальнейших объяснений.

– Мы плыли с тобой вместе на “Годафоссе”. Ты был очень больной, еле живой…

Темнокожий вдруг засмеялся:

– Ты меня там в дурацкое положение поставил: храпел под государственный гимн!

– Да? Прошу за это прощения.

– Слушай, я напрочь забыл, как тебя зовут.

– Меня зовут… э… меня зовут Йон Йонссон.

– Что ты говоришь? А я был уверен, что ты иностранец.

Иностранец? О чем это он? Если здесь кто и иностранец, так это сам незнакомец – черный как смоль! Но поскольку Лео теперь исландец, то и должен реагировать как исландец:

– Правда? В таком случае, большое спасибо!

– Не за что. Энтони Теофрастос Афаниус Браун.

– Что?

– Можешь звать меня просто Тони, так все делают…

– Ах да, конечно… Я постараюсь запомнить…

Тут у отца клюет. Он выдергивает из воды леску – на конце болтается морской скорпиончик-керчак. Отец снимает его с крючка и собирается выбросить обратно в воду, но Энтони хватает отца за руку:

– Подожди! Я знаю, как его готовить!

И Лео узнает эту хватку.

* * *

– Откуда у тебя это ужасное имя?

Энтони Теофрастос Афаниус Браун сидит у кухонного стола в квартире дома по улице Ингольфсстрайти и режет лук и морковку. Когда Лео сообщил о полученном им исландском гражданстве, Энтони решил, что они просто обязаны отпраздновать это событие вместе, как подобает старым добрым попутчикам. И поскольку Лео как раз собирался идти к себе домой, туда они и направились.

– Да там, можно сказать, вышло недоразумение… – И отец рассказывает Энтони всю историю.

Тот находит ее настолько уморительной, что хохочет до слез и попутно умудряется трижды ляпнуть что-то бестактное и даже оскорбительное для отца. Тем не менее Лео поддается его настроению и тоже начинает смеяться. Наконец, Энтони, все еще прыская, подходит к кухонной плите:

– Дорогой мой, на кой черт тебе это гражданство? Я прожил здесь ровно столько же, сколько и ты, и мне это даже в голову не приходило!

Лео оторопел: его гость, должно быть, говорит неправду. Хотя они и плыли сюда вместе, и хотя Энтони прекрасно владеет исландским, совершенно исключено, что он живет в Исландии. Как это он оказался обладателем вида на жительство, когда никто другой из его расы такой чести в Исландии не удостоился? Да, именно так! Здесь в Исландии чернокожие такая же редкость, как грозы с громом и молнией… нет… как виноградники… нет… или… Да в любом случае такого быть не может!

– И ты прожил в Исландии все это время? С тысяча девятьсот сорок четвертого года?

Энтони перекладывает морковь с луком с разделочной доски в жаропрочную форму, где уже лежит морской скорпиончик вместе с очищенными от семян помидорами, сельдереем и петрушкой:

– Я так сказал? Я, должно быть, оговорился. Черт, приятель, какие у тебя прекрасные овощи! Где ты их достаешь?

– Да тут местные ребятишки ходят по домам. Я думаю, овощи выращивает их отец, а детишки только продают…

Однако Лео так легко не отступает. Как знать, может, этот Энтони здесь из-за его мальчика или производства золота? Ведь на самом-то деле сегодня Лео в первый раз за все время впустил к себе в дом постороннего человека. А вдруг тот мужик, который приходил вытравливать скворцов из отдушин и стен, что-то увидел? А? Хотя Лео и не спускал с него глаз все те полчаса, пока он тут пробыл. Нет, с этим рисковать нельзя!

– Ты извини, но тебе придется уйти.

– А что случилось?

– Я не могу позволить, чтобы мои гости мне врали.

– Прости, приятель, но это ты зря…

– Я прекрасно расслышал, как ты сказал, что живешь здесь уже четырнадцать лет. Благодарю за визит.

Лео решительно встряхивает головой.

Энтони всплескивает руками:

– Олрайт, олрайт! Только пообещай никому не говорить. Это вообще-то государственная тайна!

Лео обещает, и Энтони, глубоко вздохнув, цедит сквозь стиснутые зубы:

– Я сотрудник богословского факультета Университета Исландии…

* * *

Они сидят в гостиной, пьют кофе, и теолог посвящает Лео в историю своей жизни. Кратко пересказав то, что мой отец уже слышал, Энтони подхватывает нить повествования на том месте, где остановился четырнадцать лет назад, в каюте “Годафосса”.

Как оказалось, Энтони Браун был специалистом по сравнительному религиоведению, а исследователи такого сорта должны обладать феноменальной памятью, ведь по количеству действующих лиц и исполнителей данную дисциплину можно вполне приравнять к энтомологии.

– Так вот, приятель, как я тебе уже говорил, лежу я, значит, посреди улицы, молодчиков этих под себя подмял, а расфуфыренный мужик стоит рядом и пялится на меня, как на чудо-юдо. Я глаза на него скосил и жду, когда он меня по черепушке огреет. Но вместо того, чтобы меня отлупить, чего я, конечно же, заслуживал, он поднял свою отделанную серебром трость и принялся тыкать ею в задницы моих противников. Те заныли, и я увидел, что ему было смешно от того, как неловко им было чувствовать кончик трости так близко к анусу, а мы все понимали, что он метил именно туда и только делал вид, будто не попадал. Короче, у меня больше не было сил удерживать их под собой, и эта белая свора пустилась наутек, а я поднялся на ноги и отряхнулся от ржаво-красной пыли Нигертауна. Приодетый вручил мне свою визитную карточку и сказал, чтобы я его навестил.

На следующий день мой отец, что был прелатом, повел меня в полицейское отделение Атланты.

Он так же, как и я, был совершенно уверен, что эта визитная карточка была моим направлением на несколько лет в кандалы и что мне придется дробить камни, пока Вудро Вильсон сидит в президентах. Но после того, как мы шесть часов проторчали в участке, нам сообщили, что я не совершил ничего плохого, однако такой большой и сильный негр, как я, должен всегда держать себя в рамках. Я пообещал, а мой отец для пущей убедительности, что это не пустые слова, съездил мне по физиономии.

Из участка мы отправились прямиком на почту, где нам сказали, что на карточке просто написано имя человека: лорд Баттер-Крамб и адрес его проживания: поместье Бо-Солей. Когда мы это услышали, я твердо решил, что, что бы ни говорил мне отец, а я научусь читать. Мне в то время шел двенадцатый год, и я уже начал подозревать, что жизнь могла предложить намного больше, чем одни лишь библейские притчи, разведение змей и оплеухи.

Поскольку Нигертаун возник как прилегающее к Бо-Солей скопление лачуг, где жили рабы, и так как наш народ мало что знал о поместье, кроме жутких историй, у нас с отцом слегка дрожали колени, когда мы несколько дней спустя взялись за тяжелую львиную лапу, выполнявшую роль дверного молотка. Лапа с глухим стуком упала на дверь.

Он был явно другого пошиба. Мы увидели это сразу, как только вошли в прихожую, или, скорее, холл, который был украшен картинами и статуями обнаженных мужчин. Но я-то был большим и сильным и сам мог запросто вставить такому французскому багету, как Баттер-Крамб. Что-то подобное слетело с губ моего отца после рукопожатий в знак соглашения о том, что прямо с завтрашнего утра я переходил на попечение этого самого лорда.

И чего же он хотел от младшего сына Джимми Брауна? А у него, приятель, было три страсти: антропологический интерес к рестлингу, эротический интерес к голым мужчинам и богословский интерес к “нигрос”, как он называл меня и мой народ. Он пообещал заботиться о моем содержании и образовании, при условии, что я начну под его присмотром заниматься борьбой. А уж голым и черным я был от рождения. Это было весной тысяча девятьсот семнадцатого года, и то, что я попал в его руки, спасло мне жизнь. В тот самый год шестеро моих старших братьев сгинули ни за грош в окопах Европы.

Итак, образовательная концепция моего покровителя заключалась в том, что вместе с приемами борьбы я должен был изучать теологию, или, точнее сказать, мифологию греков и римлян. Я вплетал свои познания в борцовские броски и захваты и таким образом мог, к примеру, пересказать все известные истории о Гелиосе, пока месил своих соперников. Поэтому, когда меня наконец отправили в университет Беркли, где как раз экспериментировали с обучением таких, как я, даже речи не шло о том, чтобы выбрать что-то другое вместо теологии. В Беркли у меня все сложилось неплохо: я боролся и учился, а как раз это я умел лучше всего. После окончания учебы я жил в постоянных разъездах, проводил исследования, собирал данные по всему миру и, как правило, нигде надолго не задерживался. С тех пор, как я в одиннадцать лет покинул Нигертаун, здесь я прожил дольше всего.

Короче, ближе к концу войны мне пришло письмо с теологического факультета Университета Исландии. До них донеслась куча лестных слов в мой адрес, и они хотели, чтобы я приехал и составил программу курса сравнительного религиоведения. Для меня это было и лестно, и удобно в том смысле, что я всегда хотел добраться сюда и изучать здесь скандинавскую мифологию. Поэтому я и был на борту “Годафосса”, когда мы с тобой впервые встретились.

Тебя оттуда вынесли на носилках, а меня арестовали. Нет, я, естественно, сошел на берег, как любой другой, но в порту меня никто не встречал, хотя я подозреваю, что те трое мужчин возле автомашины дожидались именно меня. Однако прежде, чем мне удалось привлечь их внимание, явилась, как говорится, полиция и увезла меня в кутузку. Все утряслось, когда я показал им письмо из университета – туда, как выяснилось, забыли сообщить, что я чернокожий.

А так-то у меня все хорошо. Я живу здесь, в некотором роде, как тень. В университете мне появляться не рекомендовано, они сами ко мне приходят, когда им требуются мои знания. Дом в заповеднике “Тингветлир”, где меня поселили, просто класс, и я неплохо зарабатываю – как все исландцы, тружусь по совместительству на нескольких работах. Но вот по чему я больше всего скучаю, так это по борьбе. Здесь не любят, чтобы черный мужчина наминал тебе бока, я с этим столкнулся не раз. Хотя однажды мне все же довелось побороться с самим Хельги Хьёрваром [47]. Крепкий противник. У нас с ним есть один общий знакомый на западе Исландии.

Да, приятель, вот такая моя история…

* * *

Склонившись над глиняным мальчуганом, Лео купает его в молоке. Энтони недавно ушел, но они договорились встретиться снова. Лео хотелось бы, чтобы этот крупный сильный мужчина оказался на его стороне, когда придется иметь дело с Храпном В. Карлссоном и его братом-близнецом – парламентским служкой.

На заднем дворе высокого деревянного дома номер 10а по улице Ингольфсстрайти дремлет козочка. Ее окутывает самое прекрасное из всего, что может предложить Вселенная, – весенний вечер в Рейкьявике».

V

(Весенний вечер в Рейкьявике)

11

«У ворот рейкьявикского кладбища на углу улиц Льóсватлагата и Хóулаторг мужчина набирает в лейку воду из-под крана. Однако он не собирается ухаживать за могилами, нет, он нездешний и не знает никого из тех, кто здесь лежит. Но даже если бы и знал, вряд ли это повлияло на его занятия. Он так же избегал бы могил своих родственников, как делал это раньше, когда жил в Западных Фьордах. Как там, так и здесь, он только по ночам может выполнять ту работу, которая приводит его сюда с весны до осени. Нехорошо, что он этим занимается, он и сам это понимает. Но его заставляет нужда: жизнь штука дорогая.

Мы следуем за ним, от крана вниз по тропинке, что ведет к самой старой части кладбища. Там надгробия сделаны из железа и изначально были выкрашены в черный цвет, большинство участков отгорожено оградками высотой до колена. Луна то светит, то скрывается в облаках, в кронах деревьев над его головой свищет холодный весенний ветер. Но драматизм обстановки его не трогает, он абсолютно бесстрашен – ясновидец почище самого дьявола и в хороших отношениях с большинством усопших.

Мужчина останавливается у могилы Óлавура Йонассона, студента (р. 1831 – ум. 1868), опускает на землю лейку и принимается за работу. Когда он расстегивает пальто, мы видим, что изнутри оно подбито множеством карманов. Из одного торчат ручные грабельки, на них играет лунный свет, в остальных карманах – тоже инструменты, семена и всякая рассада.

Пока приезжий с Западных Фьордов практикует огородничество – переходит от одной могилы к другой, сеет здесь, вскапывает там, вскучивает и поливает, – мертвые занимаются своими делами. Ибо так заведено на кладбище “Хóулаватлагардур”. Не знаю, как в других местах, но это кладбище по ночам превращается в настоящий парк отдыха усопших. Одни прогуливаются в своих саванах там и сям или сидят на скамеечках, обсуждая вечные вопросы, в то время как другие состязаются в швырянии гравия в кладбищенскую стену. Материалисты, которые никак не ожидали продолжения жизни после смерти, держатся от остальных подальше, посещают собрания своей ячейки, спорят о том, есть ли жизнь после этой, которую они живут не по своей воле и вразрез со всякой наукой. Лишь немногие жалуются, что не попали ни в рай, ни в ад, но такой уж порядок установился в Творении Божьем с тысяча девятьсот сорок первого года, когда трубач Гавриил запечатал как златые райские врата, так и решетки ада, расплавив свой инструмент в солнечном пламени.

Что до недавно почивших, то они кучкуются над кладбищем, откуда открывается прекрасный вид на город во все стороны света: на запад и восток, на север и на юг. Эти, естественно, поживее старожилов, которые предпочитают сидеть внизу. Новички резвятся, кувыркаются в воздухе, да и вообще, наслаждаются жизнью после смерти. В их числе и Аусгейр Хельгасон, смотритель душевой, – его похоронили всего каких-то семь часов назад. Тогда у него не хватало языка, четырех пальцев на руках, трех – на ногах и обоих мочек ушей. Ну, это если считать самое основное. Зато теперь все вернулось на свои места, и он может начинать сначала.

В радостном порыве парит он над кладбищем, переплывая его и вдоль, и поперек: вот бы отец увидел его сейчас! Он энергично рассекает воздух – он великолепен в своем заплыве! Боязнь воды, что изводила его в жизни живых и была причиной предвзятого отношения к нему отца, теперь улетучилась без следа: брасс, кроль, баттерфляй, плавание на спине и стоя – он все это умеет!

В одном из своих заплывов он замечает, как мужчина из Западных Фьордов, склонившись над могилой, сажает картошку. Аусгейр ныряет к нему:

– Бу!

Но кладбищенский фермер на выходку умершего смотрителя душевой и бровью не ведет. Он спокойно оглядывается, некоторое время разглядывает призрачное тело Аусгейра и неожиданно выдает:

– Бу!

Ошарашенный Аусгейр кувырком отлетает назад – прямо сквозь ствол симпатичного тополя. Огородник ухмыляется, снова сосредотачивается на могиле и насмешливо бубнит в свою грядку:

– Ты, небось, новенький здесь?

Заинтригованный такой реакцией, Аусгейр снова подплывает к мужчине:

– А что, заметно?

– Да у меня тут с вами договоренность: вы оставляете меня в покое, а я никому не рассказываю, что здесь происходит. Ну, что народ тут крутит шуры-муры… – Мужчина приглушает голос: – И не только мужчины с женщинами… Ты понимаешь, о чем я…

Аусгейр весь превращается в слух, а этот, с Западных Фьордов, продолжает:

– О да! Здесь можно увидеть просоленных морем рыбаков, которые ласкают священников, медсестер в зажимках с обыкновенными домохозяйками, и я не знаю, что еще! Они, видимо, считают, что теперь, когда они померли, можно дать себе волю. Только ведь жаль будет, если об этом узнают их семьи… Понимаешь, что я имею в виду?

– Извините, я не знал об этом… Ну, о договоренности…

– Да это ничего…

Мужчина поднимается с колен, поливает могилу и спешит к следующей. Смотритель душевой следует за ним: человек явно хорошо осведомлен о жизненном укладе тех, кто здесь похоронен, и лучше научиться их этикету от него, чем выставить себя дураком перед другими призраками. Загробная жизнь представляла собой совсем не то, что предполагал Аусгейр – он думал и даже немного надеялся, что попадет во что-то типа ада.

* * *

Смотритель душевой пристраивается позади огородника и пытается придумать, о чем бы его спросить. Но не так-то легко понять, о чем нужно говорить, когда ты еще совсем желторотый на новом месте, где все известные тебе законы природы устарели.

– Что-нибудь имеешь с этого?

– Ну так… Если знаешь, что делаешь, что-нибудь да и выйдет.

– У тебя в основном картошка?

– У меня здесь все корнеплоды: репа, турнепс, редис, ну и капуста тоже: огородная, белокочанная, цветная, а также петрушка, лучок-скорода… Я тут в склепе экспериментирую с помидорами, а еще с базиликом и другими травами: в ресторанах большой спрос на свежую зелень. Грех жаловаться. Вот здесь, например, клубника… – Он ворошит землю вокруг трехлистных стебельков на могиле Йóханна Скýласона, столяра (р. 1867 – ум. 1943). – Но это не на продажу, это для моих ребятишек. А так-то у меня есть все, кроме ревеня. Здесь, в Рейкьявике, никто не хочет ревень на своих могилах.

Вот у меня дома, в И́сафьордуре, там было без проблем. Может, ты не против попробовать?

– Да я в принципе ничего против ревеня не имею.

Аусгейру хочется задобрить мужчину, чтобы потом можно было спрашивать его о чем угодно. И огородник светится счастьем:

– А ты где?

– Где я?

– Ну, где твоя могила?

– Да она там, внизу, по улице Сю́дургата…

– По какой улице?

– Сюдургата…

– А ты, смотрю, еще совсем зеленый. Тут свои кладбищенские улицы-дорожки, да еще и номера – на французский манер. Это один важный фуфырь ввел здесь такое несколько лет назад. – Человек с Западных Фьордов подзывает Аусгейра поближе. – Здесь, знаешь ли, страшный снобизм! Если ты там, внизу, то это очень изысканный район. Вряд ли мне сойдет с рук, если я посажу там ревень. Такой крик поднимут! Слушай, а тебя, случаем, не Аусгейром зовут?

– Аусгейром, а ты откуда знаешь?

– Да я ж газеты читаю…

– А… Ты об этом…

Огородник снимает рабочую рукавицу и почесывает в своей рыжей клинышком бородке а-ля валет пик.

– Это правда, что говорят… э… хм… – Он снова надевает рукавицу. – Да нет, это не мое дело. Я вовсе не хотел совать свой нос…

– Да ничего, спрашивай!

– Нет, неудобно…

– Да нет, все в порядке!

Человек с Западных Фьордов с присвистом вдыхает сквозь сложенные трубочкой губы и скороговоркой выпаливает:

– Это правда, что твоя коллекция марок пропала?

* * *

Призраку улицы Грéттисгата шел четырнадцатый год, когда его нашли скорее мертвым, чем живым под кучей поддонов во дворе рыбоморозильного завода “И́схус”. Сначала происшествие было для всех загадкой. Казалось необъяснимым, как этому хлюпику удалось так себя изувечить: кишки вывалились наружу, лицо – сплошная кровяная каша, а штаны спущены до самых лодыжек. Однако после тщательного расследования полиция пришла к выводу, что он просто “дорокэндроллился” до смерти. А все потому, что Греттисгатский призрак был не кто иной, как Крńстьяун Хéрманнссон по кличке Кńдди-рок – помешанный на рок-энд-ролле бастард, нагулянный американской подстилкой с улицы Тупиковая.

Народная легенда гласит, что Кидди в свое время не пропустил ни единого показа фильма “Рок круглые сутки” [48]в течение всех месяцев, пока тот шел в кинотеатре “Звездное кино”. Кидди говорил цитатами из фильма, едва мог ходить из-за постоянного пощелкивания в воздухе пальцами и подергивания – хей-хей-хей – бедрами. Он впервые в жизни был рад, что его родословная таила в себе историю запретной любви между девушкой-могиканкой и девятнадцатилетним пастухом из норвежского Ставангера.

Умение порисоваться, черная как смоль шевелюра и боксерский от рождения нос превратили его в глазах девчонок в Кидди-рока, но мальчишки продолжали называть его Стья́уни-стэ́льпа [49]– как и до момента, когда рок-энд-ролл перевернул его жизнь. Однако обидное прозвище обернулось против самих же насмешников. Подростки из других районов решили, что оно указывало на способность Кидди расположить к себе любую девчонку, и, когда на одной и той же неделе его увидели сначала в компании с самой симпатичной чикой района Нóрдурмири, а потом с сестрой Дóнни Хáллдорса, стерпеть этого уже не смогли.

Кристьяун Херманнссон умирал долго. Он принадлежал уже ко второму поколению, выросшему в городе, то есть не родился напрямую от своих предков с полуострова Троллей. Вот его дед, к примеру, был самым крупным ребенком из всех родившихся в Исландии в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. Мать Кидди родилась в тысяча девятьсот двадцать восьмом, уже в Рейкьявике, но тоже была самой крупной из всех новорожденных, хотя в семье ее считали совершенной крохой. Сам Кидди-рок, как и другие представители его рода, был наделен исключительной жизнестойкостью.

* * *

Рост/вес новорожденных на полуострове Троллей в 1900–1908 гг.

* * *

Одним словом, это была долгая борьба со смертью. Кидди так и не пришел в сознание до самого окончания своего земного существования. В тот день, когда он умирал, в больнице дежурила юная студентка-медичка. Она ни на мгновение не поверила, что он сам нанес себе эти увечья. Конечно, он был одержимым танцевальным балбесом, и некоторые из его травм объяснялись тем, что он, возможно, оступился, выкаблучивая свои рок-энд-ролльные штучки на вершине штабеля из поддонов, но она была совершенно уверена, что он не мог сам себя изнасиловать.

Когда она увидела, что парнишка наконец готов испустить дух, то села у его кровати и взяла его за руку, чтобы облегчить ему уход. В самый разгар предсмертной агонии он вдруг открыл глаза и посмотрел на нее. Она наклонилась к нему и спросила:

– Ты хочешь что-то сказать, Кристьяун?

На что Кидди-рок ответил:

– Си ю лейтер, аллигейтер… [50]

И он сдержал свое обещание – так появился призрак Греттисгаты.

Обычно он держится ближе к концу улицы, в честь которой назван, чаще всего – в подземном переходе на Лёйгавегур, что как раз у кинотеатра “Звездное кино”. Голова его подергивается, глаза сверкают, и он повторяет: “Хей-хей-хей!” Или же пристраивается в конце очереди и исчезает, когда подходит к окошку кассы. А в остальном он безобидный.

Хотя кое-кого все эти годы он в покое не оставляет, например, некоторых из своих бывших одноклассников и их сыновей, – видимо, в отместку за то, что они когда-то называли его Стьяунистэльпа».

12

«После разговора с кладбищенским фермером у Аусгейра Хельгасона тяжело на душе: народ, похоже, больше озабочен тем, чтобы найти пропавшую коллекцию марок, чем его убийцу. Во что превратилось наше общество?

– Здравствуй, дядя Аусгейр!

Призрак Греттисгаты приветственно помахивает рукой, переминаясь у калитки на углу улиц Льосватлагата и Хрńнгбрёйт. Аусгейр подплывает к нему:

– Ты? Здесь?

– А где мне еще быть?

Аусгейру и в голову не приходило, что сын сестры, племянник Кристьяун, мог поджидать его на кладбище. Они редко встречались в жизни живых. Отец Аусгейра, Хельги Стейнгримссон, и слышать не желал о своей дочери после того, как та втюрилась в американского вояку, а потом еще забеременела и родила Кидди. Аусгейр подумал, что нужно бы пацану что-нибудь сказать.

– Эй, Кидди, у твоей мамы все хорошо, она в Филадельфии.

– О, класс! Ей всегда хотелось уехать в Филли.

– Да нет, она тут, в Исландии, в конгрегации «Филадельфия». И живет с хорошим человеком. Он знает много языков. И носит ботинки с застежкой на молнии.

Греттисгатский призрак ухмыльнулся:

– На молнии? Вот так вот прямо и на молнии?

А Аусгейр вдруг растерялся, не находя ответа. Он сам не знал, что имел в виду. Фраза вырвалась у него неожиданно. Он понятия не имел, что за обувь носил “проповедник” Тóрлаукур.

Племянник прищурился:

– Может, у тебя есть незавершенные дела по ту сторону? Что-нибудь особое не приходит на ум? Или, может, кто-нибудь?

Кидди сплевывает через кладбищенскую стену, плевок приземляется на плечо прохожего. Тот останавливается, смотрит в небо в поисках виновника, но, не увидев там ни единой птички, посылает проклятие всему пернатому племени и продолжает свой путь.

Взгляд Аусгейра становится отрешенным: что-то, связанное с этой обувью, не дает ему покоя. Перед его мысленным взором всплывают большие ноги, он чувствует запах нюхательного табака… Нет, перестоявшего кофе! Он хватается за Кидди:

– А можно как-то отсюда выбраться?

Кидди закатывает глаза, прищелкивает пальцами и по-щегольски поднимает воротник своей куртки:

– О да!

Рок-удалец Кристьяун Херманнссон нашел способ разорвать астральную связь – ту духовную нить, что удерживала мертвых на кладбище. И способ этот был очень прост: иногда, поздним вечером, на одном из окон многоэтажки, стоящей неподалеку от кладбища, как раз напротив дома престарелых “Грюнд”, раздвигались занавески и в проеме появлялось лицо человека с всклокоченной шевелюрой.

– Мужик так боится темноты, что просто засасывает к себе! – смеется Кидди. – И он, бедняга, уже прямо жить без этого не может. Я иногда заглядываю к нему, прежде чем отправиться в город. Стучу в кухонных шкафах, гремлю посудой, хлопаю кухонным полотенцем. Ну или типа того. А он сидит на кухне, оцепенев от ужаса, ожидая, когда привидение утихомирится. Он это дело просто обожает. Когда я был у него последний раз, то увидел, когда уже уходил, как он потянулся к блокноту и написал там слово “Марлон”. Может, я тогда как раз подумал о Брандо или о чем-то таком? Ну, как бы там ни было, а он должен скоро показаться.

И они ожидают.

– Слышь, дядь, а что там такое с дедом?

– С твоим дедом?

Но тут на кухонном окне многоэтажки дергаются занавески.

* * *

Аусгейр парит над городом. Как же все восхитительно! Он видит свой дом. Он видит озеро Тьёртнин. Он видит Музыкальный павильон. Он видит сквер Хáтлагардур. Он видит Свободную церковь. Он видит Рейкьявикский магазин марок.

Аусгейр прощается с племянником над парком у Музыкального павильона. Призрак Греттисгаты улетает в восточную часть города к переходу под проспектом Снóррабрёйт, чтобы встретить зрителей с вечернего сеанса нового фильма “Кинг Креол”. А Аусгейр направляется на север. Он держится на высоте примерно двадцати трех метров и сначала несется вдоль улицы Лáйкьяргата, а потом закладывает крутой поворот к району Тńнгхолт. Сбавив ход, опускается на крышу дома, что стоит на наклонной улочке чуть повыше магазина марок. С крыши видно окно конторы Храпна В. Карлссона. Сквозь по-ночному холодное оконное стекло Аусгейр проскальзывает внутрь.

В правом углу комнаты, если смотреть со стороны двери, стоит шкаф на шестисантиметровых ножках. Под шкафом поблескивает корешок альбома из телячьей кожи – это коллекция марок Аусгейра, и можно было бы подумать, что именно она привлекла сюда покойного коллекционера. Однако нет, он не обращает внимания на альбом, а вместо этого, как живой, скользит к рабочему столу торговца марками.

Там, поверх груды филателистических каталогов, лежит открытая газета. На развороте можно прочитать, что сегодня вечером в театре “И́дно”

состоится концерт Оли Клингенберга. Рядом с объявлением от руки написано: “Забр. билеты в 6.45”.

* * *

Оли Клингенберг стоит на сцене, положив на крышку рояля усыпанную перстнями миниатюрную, но весьма пухлую молочно-белую ладонь; инструмент развернут так, чтобы пианист – какой-то норвежец – был едва заметен.

Тенор чуть слышно прокашливается.

С тех пор, как он в самом конце войны вернулся в Исландию, ему редко приходилось петь на публике. Теперь бóльшая часть его времени уходила на занятия спиритизмом. После трех лет пребывания в стране, в течение которых никто даже не намекнул на то, что неплохо бы провести его концерт, Оли вспомнил, что еще в детском возрасте был, что называется, восприимчивым. Да, когда они жили на хуторе Масляный Хвост, он общался с четырьмя пацанами-эльфами, а уже позже – с синеволосым индусом по имени Сансия, который обитал в диванной ножке у них дома в Рейкьявике, на улице Лńндаргата. По сравнению с другими это было немного, однако вполне достаточно, чтобы быстро заслужить достойную репутацию в спиритической мафии города и чтобы фру [51]Бéнедиктссон – ясновидящая – попросила подменить ее на сеансе с унисомнистами:

– Дорогой мой, не волнуйся, они все равно больше интересуются не обычными людьми, а всякими известными личностями. Вот, например, в последнее время на контакт постоянно выходит автор книг о Тарзане. К тому же это всего-то один сеанс!

Так сказала фру Бенедиктссон, отправляясь проводить своего содержателя, уезжавшего в Америку изучать физику по стипендии для бегунов с барьерами. Она, правда, оказалась не такой уж и провидицей: позже их обоих нашли на дне восточной части гавани, на заднем сиденье “Линкольна” из салона Хáннеса Бен. Но с того времени Оли Клингенберг стал одним из самых востребованных медиумов города.

И вот сейчас он выступает в “Идно”, концерт организован для сбора средств на ремонт здания, в котором проводятся собрания унисомнистов. Оли негромко откашливается в кулак, а в этот момент Аусгейр проскальзывает под дверью зала. Он лавирует между ног сидящей публики, вытягивая шею то вправо, то влево в поисках Храпна В. Карлссона. И наконец-то, наконец-то он его находит! Мерзавец восседает в первом ряду – вместе с супругой и в ботинках на молнии. Да, он обут в меховые ботинки на молнии!

Когда Оли Клингенберг, прочистив горло, уже готов запеть, его взгляд падает на взлохмаченную голову смотрителя душевой, высунувшуюся между ног торговца марками. Неожиданно для всех тенор вдруг поперхивается и отрыгивает, как бывалый моряк с рыболовного траулера:

– Мня совут Аусгейл Эльгасон!

Публика взрывается хохотом, но тут же снова притихает:

– Мня убил Хлапн В.! Смотли у него пот скафом!»

VI

(26 августа 1962 года)

13

«– Ученые называют нас “Свет Севера”. Таковы мы и есть – ни больше ни меньше. Читая Святое Писание, любой интересующийся с логарифмической линейкой в руках и с минимумом математических способностей может доказать, что все пути света ведут в Исландию, независимо от того, проложены они сюда умозрительно – от подошвы самой пирамиды Хеопса, или прочерчены с помощью пальца по карте – и тогда уж по следам жителей Атлантиды. Сейчас это известно всем цивилизованным народам! Если тебе, например, встретится англичанин, то он наверняка будет в курсе теорий Резерфорда, любому немцу это известно интуитивно, а вот человек, родившийся в Бенине, об Исландии, скорее всего, и знать не знает. Но опять же, где он, тот Бенин?..

Кто заварил этот кофе? Это не кофе, а моча какая-то!..

Но мы же тут тоже не как сыр в масле катались. Подобно истории евреев, которые помимо исландцев являются единственной нацией, получившей прямой указ от Бога освещать миру путь, исландская история – это череда трагедий, изгнаний и унижений. Наше изгнание, правда, не сводится к тому, что отсюда кого-то высылали, мы, слава Богу, всегда жили здесь, но нас сделали иноземцами в собственной стране! Возможно, мы единственные настоящие евреи, что еще остались на земле. Вот, к примеру, что случилось с родом Вениамина? А? Племя Исака, Ис-акс, Ис-акур, Ис-ландия [52]…

Подай-ка мне сахар… Эй, слышишь? Подай мне сахар!..

На бумаге мы все были датскими подданными, но в сердце – детьми Исафолд [53]. Датчане нас сроду не понимали. Например, мы называем создание нашей республики “сńгур нóрдурсинс”, то есть “победа Севера”, а датчане – “сńгур нóльдурсинс”, то есть “победа нытья”. Это они намекают, что мы донылись до независимости. И я вас спрашиваю, а если это и так, то что в том плохого? Они жалуются, что мы, видите ли, с ними за это не воевали. И что с того? Мы – миролюбивый народ, мы – люди слова и хитры, как лисы. Вы только посмотрите, как мы обставляем их в делах с манускриптами. Почему, думаете, датский глубинный народ склоняется на нашу сторону? Почему его мнение идет вразрез с тем, что думает его же правительство? Оттого что мы сводим их с ума своим нытьем?..

Эй, ты что, весь бисквит собрался прикончить? Его должно хватить еще на завтра с кофе!..

О нет, это оттого, что сейчас мы даем им обыгрывать нас в спорте! Сразу после войны мы мылили им шею во всем подряд, но потом выяснилось, что исландский народ намерен вернуть домой свои старинные рукописи. И что нам было делать? Датчан-то особо не радовало, что мы уже были не только независимой нацией, но и вечно затыкали их за пояс и в легкой атлетике, и в футболе. При таком обороте они нам манускрипты ни за что бы не отдали. Но тут на помощь пришло наше спортивное движение.

Понимая, что это лишь временная мера, наши выдающиеся атлеты приняли удар на себя. В обмен на этот их самоотверженный поступок финансирование спортивной сферы в Исландии значительно увеличилось. И вот мы просто проигрываем и проигрываем, а датское правительство только руками разводит, не понимает, что происходит… Я слышал это от одного из членов правления молодежного спортклуба “Дрéнгур” – того, что в округе Кьёс. Собрания на эту тему как раз там и проходили. Другие народы, между прочим, вполне могли бы последовать нашему примеру!..

Ну, ладно, мужики, арбайт махт фрай!

Рассказчик хлопнул в ладоши, и его слушатели начали вставать из-за столов комнаты отдыха в керамических мастерских “Мидгард”. Лео проглотил остатки кофе и поспешил в цех. Он работал здесь уже семь лет и сейчас руководил посудным отделом. Кроме посуды мастерские производили декоративные изделия. Декоративным отделом заправлял как раз тот самый рассказчик, что разглагольствовал весь перерыв на кофе, Тóрбьёртн Áртнарсон, бывший борец, коневод, горноходец, сочинитель рим[54]и шахматист. До сотни лет ему не хватало всего десяти, но он по-прежнему бегал по горам, скакал на лошадях, был неравнодушен к женскому полу, слагал стихи и играл в шахматы. Вот, правда, на борцовский помост теперь выходил только ради удовольствия – раз в год на праздничных играх Федерации. Зрителей неизменно забавляло, как он, уложив на лопатки какого-нибудь коронованного борцовского принца, щипал его за мошню. Он иногда и подмастерьев в “Мидгарде” щипал за это место. Когда они склонялись над глиной и на него находило настроение, он подкрадывался к ним сзади, хватал их между ног и спрашивал:

– Ну, что теперь скажешь?

И не отпускал до тех пор, пока те ему не ответят. Это такое подшучивание – для разрядки атмосферы на рабочем месте.

Лео Торбьёртн нравился. Это был художник, создавший свой неповторимый стиль из смеси ар-деко, национального реализма и собственных представлений о внешности скандинавских богов и древних исландских героев. Статуэтки этих персонажей составляли основу его художественного творчества и были чрезвычайно популярны среди исландцев. Можно без преувеличения сказать, что каждый исландский дом, каждое предприятие, каждое учреждение могло похвастаться творением Торбьёртна из “Мидгарда”. Ньяль [55]венчал письменные столы всех интеллектуалов, Тор с молотом Мьёльнир наизготовку стоял в кабинете каждого предприимчивого директора, студенты, преуспевшие в исландском языке, награждались Эгилем Скатлагримссоном, И́дунн со своими золотыми молодильными яблоками была привычным убранством гостиных комнат, богиня Фрéйя и Гýннар из Хлńдарэнди [56]были популярными подарками на конфирмацию, в деревенских домах можно было увидеть жену Нья́ля, Бéргтору, стоящую бок о бок с Грéттиром [57], лошадники неизменно обзаводились Хрáпнкелем – гóди Фрéйра [58], сметливым детишкам дарили карликов Мńмира или Фьёльнира, ни один дом рыбака не обходился без морского бога Áйгира, Бáльдур Светлейший [59]был в особом почете у церковного люда, и так далее и тому подобное. Примечательнее всех, однако, был Один на своем восьминогом коне Слéйпнире и с вóронами Хýгином и Мýнином на плечах. Но он был редкостью.

Возможно, причина такой популярности статуэток заключалась в их гениально продуманных пропорциях: несмотря на свои скромные размеры – не больше обычных статуэток на полках, – они, возникая перед мысленным взором исландцев, казались размером с горный пик Хрёйндранги. А это вам не мелочь».

* * *

– Сейчас, конечно, все это коллекционные вещи.

Тут на днях на блошином рынке продавался Локи, и просили за него ого-го сколько!

– Ты поостерегись, если планируешь купить статуэтку работы Торбьёртна, сейчас в обороте много подделок.

– И как этого остерегаться?

– Нужно проверить штамп на дне статуэтки: змей, который свернулся кольцом вокруг буквы М и кусает себя за хвост.

– Ну, ясное дело, ты все об этом знаешь…

– Единственное, что плохо продавалось, так это Хáлльгерд Длинноногая [60]и Фрейр [61]. Халльгерд вообще была непопулярной, а статуэтка Фрейра считалась неприличной. Если такие попадутся, считай, что тебе повезло.

– Надо же! А я их никогда и не видела.

– У меня есть по несколько экземпляров каждого, моему отцу удалось втихаря вынести из мастерских. Я храню их в банковской ячейке.

– Они, наверное, стоят кучу денег?

– Они не для продажи…

– Даже жалко, что люди столько этого добра повыбрасывали…

– Да… Но сейчас все национальное стало интернациональным, а интернациональное – национальным. Я это постоянно в “Утренней газете” читаю.

* * *

«Керамические мастерские располагались на заднем дворе в конце улицы Лёйгавегур. Там до тысяча девятьсот пятьдесят второго года стоял коровник, а потом участок купил Торбьёртн и перевез свой “Мидгард” в город. Лео тогда работал в команде по сносу коровника и расчистке территории. Этим он как раз и занимался, когда на место прибыл Торбьёртн, чтобы проверить, как продвигались дела. Торбьёртна сопровождал его главный помощник и по совместительству брат Гвýдйон. По одному из тех приятных совпадений, какие обычно случаются в историях, оказалось, что Гвудйон в свое время проходил стажировку на керамическом производстве, которое эсэсовцы содержали параллельно с концлагерем “Дахау”, а этот лагерь как раз и был одной из вынужденных остановок Лео на его пути из Праги в Рейкьявик. Гвудйон тут же узнал своего бывшего товарища по работе, хотя тот – в приплюснутой фуражке и с лопатой в руках – орудовал в заваленном коровьим навозом хлевном проходе. Он окликнул Лео, обменялся с ним приветствиями и принялся расспрашивать о тех и о других, с кем они когда-то вместе трудились в немецких мастерских, – так запросто, будто это были их старые одноклассники. Лео пришлось с сожалением сообщить, что, вероятнее всего, ни тех, ни других уже нет в живых.

После такой новости Гвудйон замолчал. Однако будучи, как и его брат, жизнерадостным по натуре, он быстро стряхнул с себя неприятные вести и представил Лео Торбьёртну с теми словами, что если и есть в Исландии кто-то, кто умеет глазуровать посуду, так это вот этот иностранец.

– Это правда? – спросил его Торбьёртн.

– Йя, яй-я! [62]– бодро ответил Лео, уже заговоривший как истинный исландец.

– Конечно, это правда! – сказал Гвудйон и добавил, многозначительно заглянув в глаза брату: – Соколиная керамика…

– Соколиная керамика? – понимающе вздернул брови Торбьёртн.

– Соколиная керамика… – опустив голову, чуть слышно выдохнул Лео.

И с этим его приняли на работу.

Нечасто иностранцу удается достичь значительного положения на исландском предприятии, однако благодаря своим выдающимся познаниям в керамическом деле в целом и в глазуровании посуды в частности спустя всего шесть месяцев Лео сменил на должности бригадира самого Гвудйона, который решил заняться общим руководством.

* * *

Одной из обязанностей Лео в “Мидгарде” был контроль за изготовлением юбилейной посуды. Он подошел к своему рабочему столу и внимательно осмотрел образец тарелки. Они собирались наладить ее производство вместе с изданием почтовой марки в пять с половиной крон, которую планировалось выпустить к столетию Национального музея. На марке был изображен фрагмент старинной резьбы по дереву на двери усадьбы Вáлтьёфстадур, где рыцарь на лошади затаптывает дракона и спасает из его когтей льва.

Из декоративного отдела донесся громкий взвизг, и мужской бас произнес:

– Ну, что теперь скажешь?

Было воскресенье, но так же, как люди эпохи саг ничего не знали о выходных, не знал о них и Торбьёртн. Лео сосредоточился на тарелке. Ему нужно выбрать цвет, на котором марка выглядела бы наиболее выигрышно. Белый был выгоднее всего по себестоимости, но он не подходил – ведь тогда рисунок марки сольется с задним фоном. Или не сольется?

Лео подозвал Кья́ртана, прекрасного рисовальщика, что доводил до ума эскизы Торбьёртна, изображавшие драконьи сплетения, которые красовались на большинстве изделий “Мидгарда”:

– Можешь набросать для меня такой вариант и обвести марку золотым контуром? Мне кажется, тогда она выделится на фоне, даже если он будет белым.

– Элегантненько… – Кьяртан забрал тарелку к своему чертежному столу.

Лео вышел в раздевалку, где висел телефон-автомат. Опустив в щель монетку в десять эйриров, набрал номер. Он долго ждал, слушая гудки, и уже собрался сдаться, когда ему ответил мужчина, которому, казалось, было трудно дотянуть трубку до уха.

– Добрый день…

– Ха…хе… херра Лёв… Лёве?

– Да…

– Это… Пушкин!.. О, да!.. О, да!..

– Привет! Ты, значит, уже вернулся из Крисувика?

– А ты мне звонил?

– Да…

– Откуда ты знаешь, что я был в Крисувике?

– Ты сам мне сказал.

– Да? Это была шутка.

– Нам нужно встретиться.

– Уфф, сейчас это сложно.

– А когда ты сможешь?

– Ох… так… так… скоро закончу… скоро закончу…

– Я заканчиваю в пять.

– Пушкин не может говорить с Лео… Пушкин с осведомителем…

– Ты смог узнать, о чем я тебя просил?

– Хе… ха… да… да…

– Я буду дома в полшестого.

– Пока, приятель… ха… ха…

– Пока.

– Ха… ха… ха…

Лео повесил трубку. Пушкин явно был в постели с дамой. Просто невероятно, как он был популярен у женщин, несмотря на наличие хвоста. А может, благодаря хвосту?

* * *

Лео, сидя на табуретке во дворе, доил козу. Он плавно потягивал за соски, и парное молоко шипящими струйками ритмично било по стенкам ведра. Других звуков в мире не было. На минуту оторвавшись от своего занятия, он повыше подтянул молнию на куртке. Поднимался ветерок, и на тротуаре вдоль стены дома нарисовались редкие, разрозненные капли дождя.

Потянул, ш-ш-ш, потянул, ш-ш-ш…

– Херра Лёве?

Он оглянулся на голос: во двор из-за угла дома заглядывал невысокий, но стройный мужчина в белом смокинге, с черной бабочкой и в солнцезащитных очках, таких же темных, как и его гладко зачесанные волосы. Это был Пушкин.

– Ты просто шикарен!

– Да это в посольстве был фуршет. – Прикурив сигарету “Честерфилд”, Пушкин выпустил облачко дыма и задумчиво добавил: – Сельдь, сельдь, сельдь…

Лео заметил, как в окне третьего этажа мелькнуло любопытное лицо.

– Слушай, может, тебе лучше внутри подождать? Я тут еще повожусь немного. А там уже Энтони пришел и чайник горячий.

– Спасиба!

Пушкин исчез за углом дома. Коза сердито проблеяла – видимо, Лео неосторожно потянул за сосок, когда Пушкин по-приятельски небрежно бросил ему это русское “спасиба”.

С их последней встречи внешний вид и манеры Пушкина стали куда изысканнее. Еще бы, ведь пример для подражания у него был не последнего сорта – сам Александр Алексеев. Тот постигал искусство одеваться в Париже, куда был заслан после окончания войны, и ему не раз и не два удавалось оказаться на шаг впереди экзистенциалиста Сартра в предсказании длины пальто будущего сезона. К тому же этой осенью все газеты пестрели возбуждающими новостями о фильме “Доктор Ноу”. Там рассказывалась история агента 007, который стал достойным преемником Джона Ди – мага и шпиона ее величества Елизаветы Первой. А 007 был истинным образцом стиля.

Это раскрасило существование таких людей, как Пушкин, новыми красками. Жизнь советского шпиона в Исландии, где вообще ни черта не происходило, была не очень-то гламурна. От сведений, которые ему предоставляли здешние левые, было мало толка, потому что их никогда не допускали ни к какой мало-мальски важной информации. В основном они писали доносы друг на друга по поводу разных бухгалтерских махинаций в связи с импортом цанговых карандашей, бритвенных лезвий, монтировок или как там еще называлась та мелочовка, на ввоз которой из Болгарии у них имелась лицензия. Главным осведомителем Пушкина на американской авиабазе был умственно отсталый мужичок, который работал на подхвате у завхоза столовой рядового состава. Мужичок собирал там какие-то крохи – например, объявления о развлекательных мероприятиях, танцах, бинго, барбекю и тому подобное, но, по мнению Пушкина, это было лучше, чем ничего. В обмен на информацию Пушкин был вынужден одаривать мужика всякими значками и вымпелочками, потому что идиот совсем не пил. Таким манером Пушкину удалось наскрести достаточно сведений о перемещениях сил на Кеплавикской авиабазе для того, чтобы начальство в Москве повысило его в чине.

* * *

ОПЕРАЦИЯ “БЕЛЛА”

На Западе женщины не пользуются таким уважением, как в странах с коммунистическим взглядом на два биологических пола Homo sapiens.

Как тебе, без сомнения, известно из твоего опыта пребывания в странах, порабощенных мировым капитализмом, западные женщины используются прежде всего для деторождения и услаждения мужчин. Ты никогда не увидишь голландку на судостроительной верфи со сварочной горелкой в руках, француженку, укладывающую тротуарные плиты, или испанскую сеньориту, таскающую уголь в шахте. О, нет! Поэтому их уважают очень и очень мало или вообще не уважают. Да! И даже если какой-нибудь муж в Брюсселе использует супругу вместо боксерской груши, она не сможет от него избавиться. Там дела обстоят не так хорошо, как в эгалитарном Советском Союзе, где мы можем, если нам понадобится, пожениться и развестись в течение пяти минут. А еще западные женщины не могут воспользоваться правом человека на выбор полового партнера по своему вкусу и настроению. Нет, они полностью зависимы от своих мужей-капиталистов!

Эти знания вкупе с твоим пониманием коммунистического учения и внешней привлекательностью, присущей тебе благодаря воспитанию в духе общего идеала, ты и будешь использовать в своей работе. Это станет твоим вкладом в грядущую мировую революцию.

* * *

Пушкин переехал из кухни посольства на улице Гáрдастрайти в отдельную двухкомнатную квартиру в районе Хлńдар. Теперь он должен был очаровывать одиноких рейкьявикских женщин с той же искусностью, с какой готовил для советского посла барсучье филе на подушке из краснокочанной капусты.

Одним словом, он заделался любовником телефонисток разных предприятий и учреждений. Его специально обучили, как их отбирать и охмурять. Большинство из них лишь недавно приехали в город, всем им без исключения мало платили, а жили они в подвальных квартирках или снимали угол у незнакомых людей – то есть были легкой добычей для такого красавчика русского, который вдобавок был столь прелестно неуклюж в манерах и смешно говорил по-исландски. Таких женщин было пруд пруди.

Но все же, как он их склонял работать на себя? Да очень просто. Независимо от своих политических симпатий, они тут же переходили на сторону мира во всем мире, когда Пушкин выкладывал на стол неоспоримые доказательства: например, снимки подземных бункеров исландских правителей, свидетельствующие, что те прежде всего заботились о спасении собственной шкуры, а обычный народ пусть себе горит и жарится в ядерном пекле – им это было до лампочки. На фотографиях можно было увидеть, как ничего не подозревающие посыльные Торгового кооператива передавали в отверстие на лужайке за величественным особняком министра поддоны с вяленой рыбой, водой, копченой бараниной, зеленым горошком, исландскими сагами, кровяной и ливерной колбасами, нутряным жиром, стопками ежегодников Исландского туристического общества (в кожаных, позолоченных переплетах), опаленными бараньими ножками и головами, мисой, голубым сыром, дягилем, сушеной треской, черникой и подшивками “Исландского юмора”. Сам министр стоял спиной к фотографу, в рубашке, и указывал посыльному на составленные в штабель бочки с надписью “Тюленьи ласты” [63]– все это можно было легко разглядеть с помощью увеличительного стекла Пушкина.

Чтобы женщины вдруг не поняли, что он пудрит им мозги, Пушкин периодически дарил им разную мелочовку – это в дополнение к редким ночевкам в отеле “Вальгалла”. Да, они охотно спали с ним. И не потому, что им было трудно найти себе партнера, нет, просто Пушкин был специально обучен постельным искусствам. Одним из этапов его подготовки была специальная практика в “ласточкином гнезде” КГБ, где его натаскивали на различные позы и позиции, которые в стране льда и пламени считались новым словом в искусстве секса. Это очень помогало в работе».

14

«Представители двух сверхдержав, сидя на кухне квартирки на улице Ингольфсстрайти, молча изучали друг друга. Это была их первая встреча. Они представились. Между ними, ровно посередине льдисто-голубого стола, стояла тарелка с блинами, у каждого в руке была чашка с кофе. Они не притрагивались к угощению – ни советский хвостатый шпион, ни американский теолог с бычьей шеей. Ни тому ни другому не приходилось ранее встречать данную разновидность человека.

Пушкин первым нарушил молчание:

– У меня есть хвост…

– У меня тоже! – с искренним энтузиазмом подхватил Энтони и опустил в чашку с кофе три кусочка сахара.

– Серьезно?

– Да! И это совершенно противозаконно!

– Вот как? Об этом Пушкину никто не говорил…

– Ты, конечно, извини, не знаю, как там у вас в Советском Союзе, но у нас в Луизиане… – Энтони с протяжным “э-э-эх” махнул рукой. – Да еще если рожден и взращен “нигером”, тогда вообще мама дорогая…

Пушкин поправил на шее бабочку и бросил взгляд на окно, будто просчитывал путь к отступлению, если кухня вдруг наполнится чистокровными исландскими полицейскими, которые разыскивают индивидуумов с незаконными “стертурами”, “стири”, “стелями” и прочими запрещенными хвостами. По оконному стеклу брызгала редкая морось, на дворе сгущались сумерки.

– И что с такими делают?

– Что делают с преступниками?

– С преступниками?!

– Конечно! А как еще это назвать, если не преступлением? Наказание может быть любым, от каторжных работ до электрического стула!

Пушкина пробил пот:

– Но ведь тут ничего невозможно поделать!

– Это спорный вопрос… – ответил теолог.

Пушкин поежился и поднес к губам чашку: видимо, всё, что говорят об этих капиталистах, – чистейшая правда…

Наконец в дверях кухни, с подойником в руках, появился Лео. Энтони, положив на стол свои черные ручищи и растопырив пальцы, изучал собственные ногти. Пушкин дул на кофе, уставившись на край чашки. Лео выудил из шкафа воронку и принялся разливать молоко по бутылкам. Никто не нарушил молчания, пока Энтони не откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно заскрипел:

– Слышь, приятель, мы тут поговорили… я и этот товарищ…

– Товарищ Пушкин… – подсказал Пушкин.

– Да, у нас тут с Пушкиным сомнения появились…

Пушкин вздохнул и кивнул в знак согласия. Теолог тоже вздохнул:

– Видишь ли…

Лео похолодел: он был так счастлив, когда доил Хейду – как он думал – в последний раз. После дойки он козочку хорошенько расчесал и пообещал пристроить к хорошим людям на одном хуторе, когда она до конца исполнит роль кормилицы мальчика.

А Энтони продолжил:

– Вчера это звучало нормально: поймать мужиков, ты их держишь, я им зубы рву – и дело с концом.

– Что?! – оторопел Пушкин.

– Ага… Но мы же даже не знаем, если у другого тоже это в зубе есть…

– Из… из кого это мы должны выдирать зубы? – выдавил наконец Пушкин.

Лео задумался: Энтони Теофрастос Афаниус Браун был прав. Конечно, вся затея была сумасшествием. Их могут арестовать за нападение, похищение и за… Как там это еще называется? А! За удаление зубов без согласия их владельцев. Его приятели не обязаны ради него ставить на кон свою репутацию, он и знал-то их не настолько хорошо, чтобы называть друзьями. Если их план (да какой там к черту план!) провалится, то все они загремят за решетку. Энтони и Пушкина потом вышлют из страны, сам Лео неизвестно сколько месяцев протомится в тюряге, в то время как его сын превратится в пыль – мальчуган станет ничем…

До Лео будто издалека донеслись слова Пушкина:

– Ну нет, это черт знает что!

Похоже, их приключение превращалось в кошмар, еще не начавшись: Энтони Брауну вот уже восемнадцать лет как удавалось не выделяться среди исландцев, так с чего он вдруг должен жертвовать собой ради какого-то частного чуда из шляпной коробки? Да, с Энтони произошла та же метаморфоза, что и с большинством иностранцев, которые селились на этом бесформенном куске подводной скалы: они и думать не могли отсюда уехать – ни по собственной воле, ни в наручниках. Другими словами, чернокожему теологу нравилось жить в Исландии. И хотя он здорово затосковал по дому после прихода к власти молодого Кеннеди, ему резко полегчало как раз десять дней назад, когда мисс Монро отметилась выбывшей из Американской Мечты, ведь по возвращении на родину Энтони собирался заняться именно исследованием мифа о темном принце и светлой богине. Теологическая логика подсказывала ему, что теперь, когда эта барышня сошла со сцены жизни, недолго осталось и до падения Кеннеди. Поэтому у Энтони не было повода возвращаться в родные пенаты, тем более что вся его родня, как говорят исландцы, давно “переселилась под зеленый дерн”, вот именно: на шесть футов вниз – и ни на фут меньше.

А Пушкина нельзя было втягивать в такие аферы уже потому, что отдел разведки советского посольства не мог позволить себе еще один скандал. Их в последние месяцы и так было предостаточно – бесконечный вой репортеров в газете “Вńсир”, и это в придачу к дурацкому промаху на озере Клéйварватн [64]. И главное, никто не понимал, на кой леший они вообще во все это ввязались.

Если Пушкину и Энтони придется отвечать, с чего они вдруг взялись по ночам выдирать у исландских граждан дырявые зубы, то единственное объяснение их поведению было бы таким: они помогали одному человеку добывать золото именно в этих местах. Подобные доводы выглядели бы не просто нехорошо, нет, они выглядели бы ужасно. И пока Лео будет париться за решеткой, его мальчик превратится в пыль; его маленький Йозеф превратится в пыль; он превратится в пыль…

Осенью 1989 года неизвестный студент-биолог снимет подвальную квартирку в доме по улице Ингольфсстрайти. Но прежде чем он переедет туда, его мать устроит там уборку. В кладовке, которую ее сын, студент-биолог, будет использовать в качестве кабинета, старая женщина найдет шляпную коробку. Она выставит ее на тротуар вместе с другим хламом, которого в квартирке будет предостаточно. (Удивительно, сколько ненужного барахла накапливают отдельные индивидуумы.) Потом появится ватага детишек, а когда детишки исчезнут, вместе с ними исчезнет и шляпная коробка. Наконец, в одной из подворотен, рядом с мусорным баком, они откроют коробку. А в ней – серая пыль. И они вытряхнут ее из коробки. Порыв ветра, залетев из-за угла примерно во время полдника, подхватит ее, вихрем вынесет из подворотни на улицу, и полетит она прочь – эта пыль – куда-то прочь…

Нет, мой отец, конечно же, не мог взвалить такое на своих приятелей. Он побледнел, пошарил рукой по столу, пытаясь ухватиться за край столешницы, и… рухнул на пол.

* * *

Когда Лео пришел в себя, он лежал на диване в гостиной с холодным компрессом на лбу. Пушкин, расположившись в кресле, читал словарь иврита, а Энтони стоял у радиоприемника, склонив голову к динамику. Оттуда доносился тягучий голос, выгодно подчеркивавший аккомпанемент Диззи Гиллеспи и компании к песне “Мое сердце принадлежит папочке”. Лео приподнял голову – на улице уже совсем стемнело. Как долго он здесь пролежал?

– Который час?

Словарь вылетел из рук Пушкина и приземлился на подоконнике. Энтони оторвался от приемника:

– Уже поздно, приятель, очень поздно…

Лео с жалким стоном снова откинулся на подушку. Пушкин налил воды в стоявший на журнальном столике стакан и нетерпеливо ждал, пока Лео напьется. Дождавшись, начал:

– Я, может, и хвостатый, но хвост у меня не поджатый! Я сделаю все, чтобы ты заполучил то, что хочешь. У товарища Брауна тоже не поджатый.

Он просто устал сегодня – целый день на помосте провел, боролся с членами Юношеской христианской ассоциации.

Энтони в извиняющемся жесте поднял руку:

– Так и есть… виноват… всегда по воскресеньям…

Поправив у ворота бабочку, Пушкин пригладил средним пальцем бровь, быстрым ловким движением открыл позолоченный портсигар, достал оттуда сигарету и постучал ее фильтром по крышке:

– Херра Лёве, наш друг, принадлежащий к угнетенной черной расе, прав. Было бы намного лучше, если бы ты прямо нам сказал, зачем тебе так приспичило обзавестись этими коренными зубами.

– Видишь ли, приятель, у нас же нет исландского гражданства, как у тебя, так что власти с нами по-другому разберутся, если мы на рожон полезем… – Энтони цыкнул зубом. – Поэтому нам нужна очень веская причина…

Поникнув головой, Лео поднялся с дивана. Гости проследовали за ним на кухню. Он открыл дверь кладовки и жестом указал им войти внутрь.

Те подчинились. Он вошел вслед за ними и прикрыл за собой дверь. Тогда в красной лампочке вспыхнул свет. В образовавшемся полумраке трое мужчин превратились в гигантские тени.

Протиснувшись в самый дальний конец кладовки, мой отец снял с полки шляпную коробку, поставил ее на столик, снял крышку и откинул розовый шелк с того, что в ней лежало. Энтони и Пушкин склонились над коробкой.

Красный отблеск мягко коснулся очертаний полностью сформировавшегося ребенка, лежавшего, будто в утробе матери. Это был маленький мальчик, спящий мальчик, который, казалось, ожил в беспорядочной игре света и теней, которые отбрасывали созерцавшие. Лицо ребенка пришло в движение, и на нем мелькнуло нечто похожее на улыбку. И тогда его глиняная грудь медленно поднялась – и еще медленнее опустилась…

Это дышал я… Два вдоха и выдоха…

Один из мужчин увидел во мне чудесное воплощение связи человека с Богом, другой – подвиг человека, порвавшего все связи с божественной реальностью.

* * *

Пушкин излагал Энтони и Лео то, что ему было известно о братьях-близнецах Храпне В. и Мáуре С. Карлссонах. Бóльшая часть этой информации была найдена в архивах советского посольства, остальное он узнал, распивая виски со своими исландскими осведомителями. Ни один из них о водке и слышать не хотел, поэтому Пушкину пришлось заключить бартерный договор со своим коллегой из британского посольства – его осведомители, наоборот, не признавали ничего, кроме водки.

– Поэтому Пушкин, случается, перебирает. Исландцы пьют так много виски! Пушкин дома в России пил только водку. Но здесь Пушкин не может сказать “нет”. Нет, здесь так положено по работе!

Короче, информацию о Карлссонах Пушкин получил от “Мńлос”, она работала телефонисткой в “Исландских генподрядчиках”, сидела в управлении либерально-консервативной женской ассоциации “Стимул” и когда-то училась в школе микрорайона Вéстурбайр – в одном классе с близнецами.

– Хорошая женщина, вполне могла бы быть русской… – Пушкин открыл маленькую записную книжку: – Итак, родители Храпна и Маура – Карл Хáрдарсон, механик, и его супруга. Карл умер несколько лет назад, а супруга содержится в психиатрической лечебнице “Клéппур”. Братья окончили Рейкьявикский средний колледж и в юности были известны по всей стране как выдающиеся спортсмены. Зиму c 1943 на 1944 год они провели в Германии, изучали там патриотические молодежные движения и уже возвращались домой, когда ваши дорожки пересеклись на борту “Года-фосса”. Близнецы не входили в штатную команду, просто подрабатывали себе на дорогу юнгами. По какой-то причине их имен нет в командных списках судовой компании “Э́ймскип” – у нас в посольстве имеются копии этих списков.

К концу войны близнецы уже бросили спорт, и Храпн В. открыл в Рейкьявике филателистический магазин. Сделал он это на прибыль от продажи памятных марок, которые братья проштамповали 17 июня 1944 года, находясь в море на борту “Годафосса”, – это единственный известный в среде коллекционеров комплект. А вот Маур С. пошел по другой дорожке – ударился в разгул. Однако после того, как его поймали на рождественской елке в гостинице “Борг” без штанов, ему удалось завязать с пьянством. Сначала он работал в полиции, а потом устроился служителем в парламент. Храпн В. женился на дочери торговца автомобилями, у них трое детей. Маур С. таскался то с одной мамзелью, то с другой, но в настоящее время живет один. Храпн на торговле марками сколотил неплохой капитал и построил себе особняк в престижном квартале Рейкьявика. Маур снимает двухкомнатную квартирку в районе Мéлар. И, как мы все знаем, Храпн В. сейчас отбывает срок за убийство смотрителя душевой Аусгейра Хельгасона. Пока брат сидит, магазином марок заведует Маур, и, мне кажется, многих стало здорово раздражать, насколько он сблизился со своей невесткой.

Пушкин закрыл записную книжку.

– Короче, что будем делать? – Он посмотрел на часы: – По моим сведениям, Маур сейчас должен быть на собрании Анонимных Алкоголиков, а Храпн – в масонской Ложе. Туда его из тюрьмы и обратно возят в сопровождении полицейского эскорта, как главу государства.

Лео почесал макушку:

– Ты же у нас главный специалист по таким операциям…

А Энтони скрестил на груди руки:

– Я предлагаю первым взять Маура. Мы не знаем, где он прячет золото, и потребуется какое-то время, чтобы это у него выпытать. Нутром чую, что расколоть его будет труднее, чем Храпна.

В этом и Лео, и Пушкин были с ним согласны:

– Хорошо…

Энтони сжал кулаки и напряг бицепсы:

– Я должен подготовиться. Вы меня извините… – Он вышел в прихожую, снял с вешалки свой футляр для трубы и исчез с ним в туалете.

Пушкин и Лео склонились над чертежами масонского храма: темно-синие линии рисовали очертания комнат, хитрых углов и длинных ломаных коридоров; в медово-желтом свете лампы это смахивало на знаменитый древний лабиринт.

– Сегодня обычное собрание Ложи, так что оно должно происходить где-то здесь…

Пушкин оперся пальцем на квадрат в середине чертежа. У Лео перехватило дыхание:

– Мы совершим на них налет?

– Конечно, нет! С ума сошел? У них там все здание зажигалками заминировано. Да-да! Если кто-то посторонний – то бишь та часть человечества, которая не состоит в масонском ордене – сунется в какую-то из этих семиугольных, круглых или ульеобразных комнат, где происходят их священные ритуалы, все это скопище взлетит на воздух к чертям собачьим. Бум! Весь их дворец сгорит дотла вместе с секретами и непрошеными гостями. Не случайно же это единственная в городе крупная недвижимость, куда в жизни не допускалась пожарная инспекция! Не говоря уже о том, что у инспекции даже чертежей здания нет, хотя это и предписано правилами. Между ними есть негласная договоренность: если Ложа загорится (как бы по «естественным» причинам), то пожарные должны следить лишь за тем, чтобы огонь не перекинулся на другие здания.

– Что ты говоришь?!

– Да, пожарные могут поливать водой соседние дома и само здание Ложи снаружи, но внутрь им вход заказан. Это неписаный закон. Вот тебе уже пришлось столкнуться с коллекционерами марок, и нужно признать, что это вовсе не шуточки.

В столь малочисленном обществе, как Рейкьявик, от таких делишек кто угодно свихнется, однако мало кто знает, что исландский масонский орден один из самых опасных в мире. А почему? А потому, что он был основан ассоциацией филателистов! Когда коллекционирование марок стало доступно простому народу, махровые приверженцы старой школы позаботились о том, чтобы из этого не получилось…

– Господа!

Лео с Пушкиным оторвались от чертежей: в дверях гостиной стоял Энтони, заслоняя головой лампочку в коридоре. Свет позади его фигуры создавал величественный мужской силуэт. Но, когда Энтони шагнул ближе, стало видно, что он там, в туалете, с собой сотворил. Он был одет в плотно облегающее черное трико, по которому белой краской был прорисован скелет, голову покрывало что-то вроде балаклавы с прорезями для глаз и рта – это был череп, а весь целиком он был “Эль Негромэн”. Так он одевался, когда выходил на борцовский помост в Мехико, где прожил три года, изучая в магистратуре сравнительное религиоведение.

– Им там очень нравится борьба, я этим зарабатывал себе на жизнь… – Энтони погладил себя по животу. – Я познакомился там со многими хорошими людьми. К примеру, с поэтом Октавио Пасом. Не удивлюсь, если когда-нибудь ему дадут Нобелевскую премию, хотя борец из него никудышный…»

15

«По темной улице, где хулиганье камнями перебило все лампочки в фонарях, медленно прополз черный автомобиль. Он остановился наискосок от небольшого деревянного здания персикового цвета с черной крышей и черными оконными рамами. Это прибыли трое наших друзей: Лео, Энтони и Пушкин. Они уже вышли в свой опасный поход, и первой остановкой на их пути стал дом для собраний Анонимных Алкоголиков, или АА. Что на этих собраниях происходит, не знает никто, кроме тех, кто сам попробовал это дело. А коль скоро чья-то нога хоть раз переступит порог АА, то у него будто глотка пережимается, если кто-нибудь из посторонних вдруг вздумает спросить о работе вышеназванного сообщества. (Таким образом, все, что последует ниже, основывается лишь на предположениях и догадках, так как сам я на подобных собраниях никогда не бывал. Но если вы, дорогие читатели, продолжите чтение, несмотря на мое предупреждение и зная, что все изложенное здесь – чистейшей воды выдумка, я в качестве компенсации могу пообещать одну вещь: это невероятно захватывающая история, которая будет держать вас в напряжении до самого конца.)

Свет горел во всем доме, но лишь на первом этаже было заметно какое-то движение. Окна запотели так, что были видны только головы собравшихся, все обращенные в одну сторону – к стене, на которой рядом с исландским флагом висела эмблема сообщества. Там, у этой стены, можно было различить удрученного вида фигуру.

Трое друзей расположились в машине поудобней. Пушкин курил небольшую сигару, в то время как Энтони на заднем сиденье прокручивал в уме борцовские приемы, бормоча под нос их названия:

– Подсечка прогибом, перекрестный замок, захват сзади…

Включенный двигатель тихонько урчал под звуки доносившейся из радиоприемника проповеди. Лео был единственным, кому было явно не по себе. На его верхней губе выступили бисеринки пота, он нервно покусывал ноготь указательного пальца, пытаясь сосредоточиться на гнусаво-простуженном голосе, толковавшем четырнадцатую главу первого послания Павла к Коринфянам:

– Угодно ли Господу Богу нашему говорение на языках? А? Разве апостолы не говорили на языках? Разве Павел не дает нам понять, что превосходит других в искусстве беспрепятственно пропускать через себя Святой Дух на языке, на котором тот действительно и говорит? Единственное, от чего он предостерегает братьев своих и сестер из Коринфа, так это что слишком многие говорят на языках одновременно и что говорящие не понимают собой сказанного. Говорение на языках – это благодать, данная тем, кто чист духом, чист телом…

– Шаба-ди-да-да-да-ди-да-а баба-ба-би-биб-биббидддида дуа… – Энтони, приподнявшись на заднем сиденье, забарабанил по спинке переднего. – Бабба-дабба-диа бабба-диа…

– Послушаем-ка, что там происходит…

Пушкин погасил фары, открыл бардачок и включил встроенный туда другой радиоприемник, явно изготовленный специально для такого типа автомобилей. Он повертел ручку, пока сквозь шипение и треск не пробился мужской голос:

– …я начал выпивать с моим отцом. Мне тогда было двенадцать лет. С того времени моя жизнь изменилась… дззззззззззз…

Пушкин настроил приемник получше:

– Дзззззззз… отец перестал меня колотить, и мы с ним на пару начали лупасить мою мать. Она была шведкой. Я вырос на варенье! Смородиновом варенье!.. Она называла это фруктовой кашей…

Голос говорящего сорвался, но после продолжительной паузы, сопровождавшейся тишиной в зале, он, всхлипывая, продолжил:

– Это не еда для исландского мальчика!

Зал ответил смесью пофыркиваний и покашливаний.

Подняв крышку отсека под ручником, Пушкин достал оттуда небольшую аптечку. В ней оказался целый набор всяких ампул, пузырьков с таблетками, жгутов, шприцев и тому подобного:

– Это не будет красиво. Амфетаминчика не желаете?

Мой отец удивленно поднял брови, когда в радиоприемнике начал прокашливаться следующий оратор:

– Меня зовут Маур С., и я алкоголик. Впервые я попробовал спиртное в скаутах. Мы оба были в скаутах, я и мой брат Храпн, в отряде Нибелунгов. Это произошло во время похода на гору Мóсфетль. Старшие мальчишки взяли с собой фляжку с коньяком. Как только мы установили на вершине вымпел нашего отряда, кто-то выдернул пробку. Тот хлопок по сей день отдается у меня в ушах. Помню, как он тогда разнесся эхом в горах. Каждый раз, когда я проезжаю мимо тех мест, там будто кто-то стоит на склоне, засунув палец за щеку, и: “Плопп!!!” Это эхо слышно там до сих пор. А потом: “Дигг-дигг-дигг”. Или: “Глукк-глукк-глукк”. Или даже: “Гуыкк-гуыкк-гуыкк”… Первый глоток… Ощущение жидкости во рту было почти волшебным, как она растекалась по языку, как водопадом струилась в глотку. Я, помню, протянул флягу Храпну, но он посмотрел на меня как на сумасшедшего. И мне подумалось, что дурак он, раз не хочет последовать за мной на свидание с этой птицей забвения, потому что после первого же глотка я услышал ее зов: “Друг, друг! Я позабочусь о тебе, мои объятия крепки, мои крылья необъятны, как бездна. Я бездонна, как сама жажда…” Да… И после того первого глотка мое горло больше не просыхало…

Как же я завидовал моему брату Храпну, что он тогда отверг эту горькую чашу! Сегодня я понимаю, что тогда мной двигал мой комплекс неполноценности. Я никогда не был так же красив, как Храпн, и так же умен… И никогда не пользовался таким же, как он, уважением… Но я, конечно, не должен был позволять всему этому выбить меня из колеи! Он, например, никогда не мог сравниться со мной в метании молота. Короче, дела мои не стали лучше, даже когда мы были в спортивном училище в Нюрнберге, нет, там вообще все пошло под откос. Какое-то время я еще мог кое-как бегать, прыгать, метать и толкать, но это продолжалось недолго. Я очень благодарен моему брату Храпну, который часто выступал вместо меня и устанавливал различные рекорды от моего имени. Вообще-то это секрет, но я знаю, что вы сохраните его, как и все остальное, о чем говорится здесь на наших встречах. Да… И хотя он сейчас сидит в тюрьме за то, чего не совершал, он остается для меня главной опорой в борьбе с Бахусом. Ну или “фюрером”, как мы, братья, его называем…

Собрание захихикало.

* * *

Пушкин чуть слышно напевал что-то похожее на псалом, хотя вряд ли это было так: русский был убежденным коммунистом-атеистом. Это Лео понял из его реакции на чудо в кладовке. Однако, когда Пушкин, допев, смахнул навернувшуюся слезу, мой отец уже не был в этом уверен. И не он один: огромная черная ручища Энтони Теофрастоса Афаниуса Брауна легла на плечо русского приятеля:

– Это из православного?

Но Пушкин вдруг вскинулся на своем месте, и человек, который несколько мгновений назад довел себя пением до слез, снова превратился в сурового советского агента:

– Нет! Это песня космонавтов! Ее пели друг другу перед сном Попович и Николаев, когда их космические корабли, каждый на своей орбите, встретились как раз здесь, над Исландией. Но что тебе до этого? Тебя из происходящего там, наверху, интересует лишь всякое невероятное – боги, ангелы и прочая ерунда. Но помимо твоего невидимого там есть и другая красота. Это сам человек – цельное неделимое человеческое тело с управляемым нервной системой сознанием, – и он прекрасен во всех своих деяниях от рождения до могилы. Тут, конечно, требуется поэтическое мышление, способное поместить человека в условия, где он засияет, как новенький трактор в лучах утреннего солнца. А в этом пальма первенства принадлежит Советскому Союзу. У вас, американцев, есть истории о разносчиках газет, чистильщиках обуви, мальчишках на побегушках и посыльных, которые стали миллиардерами, но эти истории не говорят нам абсолютно ничего нового о самом человеке. Поскольку что нового в том, что людьми движет жажда наживы? Нет, такие истории давно устарели. Это не истории, это газетчина. Чтобы организовать такое представление, какое произошло на днях здесь, над нашими головами, необходимы коммунистический подход и эпохальное мышление.

Да-да! Разве этим прожженным капиталистам из Американского агентства аэронавтики придет в голову устроить для простого народа вечернее пение с космической орбиты? Нет, там в агентстве заправляют старые нацисты – Вернер фон Браун и ему подобные, и я не могу даже на минуту представить, что кто-то из них способен увидеть красоту в дуэте пастуха и лесоруба. У этих твоих капиталюг и слов-то нет, чтобы описать, как эти двое парней парили над континентами, легкие как… легкие как…

Пушкин был весь во власти амфетамина:

– Как… как…

Он перевел взгляд на лобовое стекло и, сощурив глаза, всмотрелся в собственное искаженное отражение, которое подсказало ему подходящее сравнение:

– Как ягнята… да!

* * *

Следующим слово взял мужчина, который принялся низким басом излагать идеально выстроенное повествование, – похоже, эту историю он рассказывал уже тысячу раз.

– Меня зовут Áринбьёртн Э́гильссон, и я алкоголик. Так случилось, что однажды утром, тринадцать лет назад, то есть спустя пять лет после того, как мы стали свободным народом среди народов мира, я проходил мимо детской площадки – той, что на улице Фрéйюгата, – и заметил, что там происходит нечто необычное. Я остановился, чтобы посмотреть, что бы это могло быть, поскольку юность является одним из главных моих интересов, особенно ее развитие и рост – как в высоту, так и в глубину. Ибо завтрашний день принадлежит им, а мы в нем не более чем крестные отцы исландской республики, в лучшем случае – единоутробные братья истинных исландцев, появившихся на свет уже после 17 июня 1944 года. Мы были рождены под датской короной, которая сидела на нашей голове как минимум криво, а их головы венчает северное сияние, так легко и независимо танцующее над этим северным островным государством. Так что это небесное чудо – не наш венец, нет, наше дело лишь любоваться им, полировать его и охранять.

Итак, на детской площадке было необычно шумно. Звонкие голоса отдавались в утреннем воздухе, сталкивались в вышине и кувыркались в свежей октябрьской прохладе – словно были в предвкушении чего-то. “Что такое, дружочек, у вас здесь происходит?” – спросил я всхлипывающего светловолосого мальчугана, который в пылу игры налетел на бетонный забор, окружавший площадку. Забор был очень кстати, так как на улицах – да-да! – полно быстро движущихся автомобилей, а они представляют серьезную опасность для подрастающего поколения, не будем этого забывать!.. “Голка!” – ответил мне колотыш…

Из зала, перебив Аринбьёртна, донесся голос:

– Извините, но вы, наверное, хотели сказать “коротыш”…

– Что я хотел?

Третий голос:

– Вы сказали “колотыш”.

Наконец до Аринбьёртна дошло, он шумно вздохнул и сухо отчеканил:

– Да что вы говорите? Колотыш?

– Сначала вы сказали “голка”, а потом “колотыш”…

– Вот как? Ай-яй-яй! Ну спасибо, что поправили. Совсем не хотел ничем таким шокировать!

Нет-нет-нет! Вот уж благодарю вас покорно! А я всего лишь хотел немного это… как его… немного подперчить, сказав “голка”, как произнес тот мальчонка (который, в конце концов, всего лишь ребенок) вместо “горка”, но лучше бы я воздержался! О, да! Лучше бы мне этого не говорить! Неправильное произношение так заразительно! И уж не лучше ли тогда прямо сейчас остановить мое выступление?

Тишина в зале.

– Я выношу это на ваш суд…

Тишина в зале.

– Ну что ж… – Аринбьёртн прокашлялся и продолжил, напирая на каждую “эр” до конца своей речи. – “Горррка” – ответил коррротыш и ткнул рукой в сторону, где возвышалось нечто, что поначалу показалось мне нагромождением сверкающего металла. Не грудой, нет, не поймите меня неправильно, у этого сооружения была совершенно определенная структура, которая выявилась лишь после того, как пятеро красавцев-силачей из городской инженерной службы его смонтировали. “И что же у нас там такое, голубчик?” – спросил я мальчонку, но тот уже перестал реветь и понесся назад к блистающему стальному чуду. А детские выкрики к тому времени раздавались уже так часто, что их скорее можно было охарактеризовать как… жужжание. Да, именно! Черт меня побери, если это было не жужжание… Или журчание… А может, все же, щебетание?

Короче, я помахал одной из женщин, которые смотрели за детьми, чтобы она подошла ко мне поговорить. Та отреагировала хорошо. “Это горочный комплекс”, – сказала женщина, когда я начал расспрашивать ее о штуковине в центре площадки, поблескивавшей в лучах зимнего солнца, которое выглядывало из-за крыш домов, словно желая доброго утра первому поколению свободной республики. Хм… горочный комплекс… Это выражение чуждо прозвучало в моих ушах и неуклюже легло на язык. И до сих пор таковым остается: горечный-что?

”И зачем вам такое здесь, на площадке?” – спросил я. “А это для детей”, – ответила она. Я: “И для каких таких детей?” Она: “Ну для этих, которых вы здесь видите”. А что я видел? А я увидел то, что завело меня на тернистый путь алкоголизма:

наши малые детки выстроились в длинный хвост к сооружению, которое я позже в моих статьях для “Народной воли” назову скользкой наклонной дорожкой.

– Кха! – вырвалось из товарища Пушкина. – Старый хрыч намекает, что это толкнуло его на пьянство? Да он всегда был пропойцей, глушил по-черному. Он в сорок восьмом во время дружеского визита в Ленинград любимому кузену Сталина по пьяни “бычка” вкатил! Кому амфетамина? Будете?»

16

«После того как Аринбьёртн Эгильссон почти час проговорил о проблеме “скользких дорожек” и их влиянии на его пристрастие к алкоголю, люди начали расходиться с собрания. Пушкин выключил радиоприемник, и охотники за близнецами приготовились устроить засаду первому из них.

Довольно скоро Маур С. появился на крыльце, где, посасывая сигарету, стояла женщина в цветастом халате с “бабеттой” на голове и фингалом под левым глазом. Маур пожелал ей доброй ночи, поплотнее обернул вокруг шеи двухцветный шарф футбольного клуба “KР” и застегнул куртку. Приятели проследовали за ним до конца улицы Бóкхлёдустигур и перехватили уже у самого служебного входа в магазин, где он, естественно, собирался подготовиться к завтрашним темным делишкам, расфасовывая на развес негодные марки, чтобы продавать их наивным подросткам и несведущим иностранцам. Ничего у него из этого не вышло. Пушкин куницей налетел на торговца и всадил ему в плечо шприц с расслабляющим зельем…

Энтони Браун, тяжело дыша, стоял у открытого багажника “Волги”, куда они упаковали пленника – поразительно спокойного, если учитывать все только что произошедшее. Маур С. Карлссон лежал, свернувшись калачиком, словно волчий зародыш, и со свистом дышал через сломанный нос. Его рот был заткнут кляпом из пары русских мужских носков, а ноги и руки связаны шнурками.

Усевшись за руль, Пушкин прикурил сигариллу и тыльной стороной ладони отер со лба пот:

– Черт! Так же совершенно невозможно вести машину!

Он сбросил с ног лакированные туфли, которым недоставало шнурков, и осторожно приложил к педалям голые подошвы:

– Какой дубак!

И забубнил себе под нос:

– Надо бы доложить наверх, получить на это чертов формуляр, заставить их проложить педали ковролином, чтобы человеку после рукопашной схватки не отморозить к черту ноги. А?

Может, и мне что-нибудь перепадет, если я доведу до сведения?

В машину, тяжело покряхтывая, втиснулся Энтони. Пушкин в зеркале заднего вида поймал взгляд чернокожего теолога:

– Ты когда-нибудь видел, слышал или читал о том, чтобы кто-то нокаутировал противника собственными туфлями, связал его шнурками и заткнул ему рот своими же носками?

Энтони, похоже, был не в духе и ничего не ответил. Пушкин продолжил:

– Ха! Этот прием назовут в честь меня, можешь быть в этом уверен. Друзья мои, сегодня вам посчастливилось увидеть особый пушкинский метод нейтрализации сумасшедших!

Энтони не спешил присоединиться к самовосхвалениям русского, и тот подбадривающе закивал в зеркало головой:

– Но, черт побери, какой же он был смирный, когда ты паковал его в багажник…

– Это брауновский метод – сухо отозвался специалист по сравнительному религиоведению.

– И в чем он заключается?

– Я сказал ему, что я “содо”…

Передняя дверца распахнулась, и на пассажирское место уселся Лео. В руках он держал медальон размером с двухкроновую монетку. Это был солнечный крестик, который висел на шее Маура С. Карлссона и слетел с него во время приступа бешенства, когда тот почувствовал, что теряет контроль над мышцами. Он сорвал с себя шарф “KР”, и блестящая штучка улетела в ночь. Лео отыскал ее в сточной канаве. Сияние золота, переливавшегося в свете уличного фонаря, было ни с чем не сравнимо, кроме, разве что, сияния самой жизненной искры.

* * *

В дверях внутреннего святилища появляется Храпн В., он ведет за собой осла. Братья Ложи, выстроившись в два ряда, образовывают коридор, в одном конце которого стоит досточтимый Мастер, на нем – просторная длинная мантия. Все торжественно одеты и должны восприниматься как единое сознание: в одинаковых костюмах, с одинаковыми бабочками на шее и с расстегнутыми ширинками. Они поднимают вверх свои мечи:

– Бафомет!!!

Осел пугается, но добрый человек, который привел его сюда из подвального зверинца, где осел содержался вместе с козлом, тринадцатью ибисами и безумным аллигатором, поглаживает его по боку, и животное успокаивается. Оно понятия не имеет, что за люди стоят тут в своих лучших одеждах, с открытыми ширинками и оружием в руках. Ослов мало заботят почести и власть, они настолько извращены в своих привычках, что с большей готовностью подчиняются тем, кто обращается с ними плохо, например, бьет их или морит голодом. Вот поэтому вольные каменщики могут столь многому научиться у осла. В связи с чем было бы нелишне здесь остановиться и поразмышлять о тех временах, когда великолепное лошадиное племя так близко подошло к своему концу, что почти исчезло с лица земли, а смехотворный осел спокойненько себе выжил и горя не знал. На чьей спине въехал Спаситель в Иерусалим? Да, Спаситель выбрал себе средство передвижения из ослиного рода, и в этом скрыта особая правда, известная лишь масонам. Именно поэтому секретарь кабинета министров, штатный банкир, директор компании по обжарке кофе, мэр столицы, директор “Горводоснабжения”, просто директор, мастер-садовод (наполовину немец), какой-то ни на что не годный человек, пекарь, закупщик мяса, управляющий валютным банком, оптовик, какой-то министр, а также настоятель собора – возносят чаши в честь осла в нелепом зале здания на храмовом холме по улице Скула-гата 26 августа тысяча девятьсот шестьдесят второго года после Рождества Христова.

Но осла Бафомета вещи такого рода не волнуют. Он чувствует аромат роз, а сейчас как раз время вечерней кормежки. Братья Ложи вкладывают мечи в ножны и разворачиваются. Они выстраиваются кругом, спинами к центру, и каждый достает из левого нагрудного кармана по розе. Храпн В. Карлссон ведет осла вокруг зала, против часовой стрелки. Он по очереди останавливается перед каждым присутствующим, тот протягивает ослу бутон, вынимает из ширинки свой пенис и поглаживает им по серому ослиному боку, пока животное лакомится розовыми лепестками.

Это старинный ритуал, и никаких мыслей сексуального характера не приходит в голову ни секретарю кабинета министров, ни штатному банкиру, ни директору компании по обжарке кофе, ни мэру столицы, ни директору “Горводоснабжения”, ни просто директору, ни мастеру-садоводу (наполовину немцу), ни какому-то ни на что не годному человеку, ни пекарю, ни закупщику мяса, ни управляющему валютным банком, ни оптовику, ни какому-то министру, ни настоятелю собора, когда нежная крайняя плоть их королька касается ослиной шерсти. И, конечно же, замыкает круг этих добропорядочных граждан сам священник, в связи с чем Храпн В. Карлссон восклицает:

– Гой еси! Гой еси!

И выводит осла из этих вольных чертогов.

Теперь остается лишь одно – собрать с пола какашки, потому что, конечно же, в столь неподходящих для ослов обстоятельствах зверь кое-что из себя вывалил. Когда Храпн возвращается в зал, именно ему предстоит всё убрать, потому что таково его масонское наказание за лишение человека жизни – он теперь ослиный пастырь».

* * *

– Ну это вообще черт знает что!

– Тебе кажется странным, что их собрание состоялось двадцать шестого августа, а не тремя днями позже – в сам день Усекновения, который у масонов является одновременно и Рождеством, и Пасхой?

– Ты действительно думаешь, что в этом невероятном собрании меня больше всего поразила дата его проведения?

– Конечно! Это же совершенно из ряда вон! Но дело в том, что как раз в тот день здесь, в стране, находился один из камергеров короля Швеции, а он, видишь ли, как раз и был Великим Мастером шведской масонской Ложи, от которой в свое время отпочковалась небольшая исландская ветвь.

– Я нахожу куда более странными эти церемонии с животным, а не то, что собрание проходило в обыкновенное воскресенье.

– В таком случае подумай: а случайно ли, что здешняя масонская Ложа была официально зарегистрирована сразу после того, как Исландию посетил цирк “Circus Zoo”? До этого местные масоны пользовались лишь черепами животных, которые позже отправили в Áкюрейри [65].

– Ну и дела!..

* * *

«За стенами здания Ложи жизнь идет своим чередом. Горожане укладываются спать. В домах Теневого квартала гаснут огни. Завтра понедельник, начнется новая рабочая неделя в жизни трудолюбивого исландца, надрывающего жилы на благо страны, ведь республика совсем еще юная, едва детские сандалии сносила, а всем охота, чтобы выросла она большой и здоровой.

На ступеньках Национального театра сидит одинокая танцовщица фламенко и оплакивает свою горькую долю. А вот троица в машине, припаркованной в неосвещенном переулке напротив театра, о здоровье республики не размышляет. Не размышляет об этом и человек в багажнике – связанный и с кляпом во рту. Нет, пока вольные каменщики утоляют голод после чествования своего осла, Лёве, Браун и Пушкин ждут удобного момента, чтобы провернуть операцию по возвращению золота, так необходимого моему отцу, – ведь оно зажжет жизнь в его единственном сыне. А человек в багажнике тем временем обдумывает, как бы ему оттуда выбраться и помешать их планам.

Масоны заканчивают свою трапезу, когда на город уже снисходит полуночный покой. Дверь служебного входа дергается, из нее появляется официант Сигурдур. Пристроившись задом к мусорному баку, он подносит огонек к умыкнутому с масонского стола окурку кубинской сигары, вытаскивает из кармана жакета стакан с коньяком и отпивает.

Энтони Браун натягивает на лицо балаклаву и бесшумно выскальзывает из “Волги”.

* * *

Тогда Пушкин произносит:

– Сегодня мне приснился ночной портье в гостинице “Борг”…

Лео на столь неожиданное заявление никак не реагирует, и Пушкин продолжает:

– Я вроде как забрался на гостиничную крышу, которая на самом деле была сверкающим черепом. На его макушке рос большущий пук густой травы, и она, нависая, словно гигантский зеленый ситник, покрывала весь череп целиком. В то же время это выглядело как огромное, расстеленное одеяло. Я тут же бросился кататься по нему, как делают в детстве, и это было весело, потому что одеяло было большое и мягкое и пахло лесной геранью. Покувыркавшись порядочное время, я оказался как бы у изголовья кровати, то есть в том месте, где череп скашивается вниз, образуя затылок. Там, скрытый высокой травой, лежал человек. Он встал и принялся дурачиться вместе со мной.

Когда я проснулся, то понял, что это был ночной портье в гостинице “Борг”. Вообще-то я с ним незнаком, просто видел пару раз, когда он шел с работы. Как думаешь, тут скрыто что-то алхимическое? – Он бросил взгляд на Лео. – Череп, человек родом из Грńндавика [66]…

Лео задумчиво:

– Бéйна-гринда-вик [67]?

Пушкин в знак согласия трясет головой, а Лео достраивает логическую цепочку:

– Хёвуд-кýпа [68], гостиница “Борг” [69]… Хёвуд-борг [70]!

Пушкин довольно кивает:

– Неплохо-неплохо… Однако сам я больше склоняюсь к хюг-борг [71].

Лео смеется:

– Черт возьми, мы с тобой уже как настоящие исландцы!

* * *

Официант Сигурдур подскакивает от неожиданности, когда в служебных дверях возникает Храпн.

Быстренько спрятав умыкнутое добро за спиной и задержав в легких сигарный дым, официант спрашивает:

– Что, без машины?

– Да я тут пешком…

– Да? Снова в город вернулись?

Храпн посылает официанту ядовитый взгляд: он что, издевается над ним? Паразиту прекрасно известно, что Храпн все еще отбывает. Когда его в восемь вечера привезла сюда полиция, гаденыш чистил на кухне лобстеров. Уж момента, когда Храпн выйдет на свободу, точно никто не пропустит! Нет, ты только посмотри на эту скотину: еле сдерживает смех – так и давится, аж морда набухла!

– Ребята в участке режутся в мужика [72]. Пусть доиграют…

Официант (багрово-красный):

– Очень любезно с вашей стороны…

– И, кстати, для сведения: я абсолютно невиновен…

Он машет собеседнику рукой и продолжает свой путь. Официант заходится в приступе кашля.

Пушкин ставит “Волгу” на нейтралку, и машина бесшумно катится под уклон. Под шинами изредка похрустывает гравий, но этого недостаточно, чтобы привлечь внимание Храпна, который не спеша шагает по улице Скýлагата к полицейскому участку. Там вечерняя смена в пух и прах разносит в карты ночную. Это уже вошло в традицию: когда c наступлением осени учителя средних школ, работающие в период летних каникул в полиции, возвращаются к борьбе с подрастающим поколением (этой нацией внутри нации, чавкающей жвачками, глотающей гласные, вечно дергающейся и не отличающей винительный падеж от дательного), они подчистую проигрывают своим необразованным коллегам в мужика.

“Волга” крадучись следует за почтово-марочным дилером и убийцей Храпном В. Карлссоном, словно мягко ступающий хищник. Лео сидит, затаив дыхание. Как только Храпн минует здание бойни, на него налетит Энтони Браун и с ходу втолкнет в проулок. Тогда Лео с Пушкиным выскочат из машины, Пушкин вколет ему расслабляющего, а когда тот вырубится, Лео найдет у него во рту зуб с золотой пломбой и вырвет его. Затем там же, в проулке, они уложат братьев рядышком досыпать, а сами разбегутся каждый в свою сторону. Позже Лео позвонит в полицию и анонимно расскажет о свершившейся мести за убийство смотрителя душевой Аусгейра Хельгасона. Полиция вряд ли поднимет шум, ибо, как она объяснит гражданам, почему осужденный убийца разгуливает по городу, когда он, по всем правилам, должен сидеть на тюремном матрасе и нервно курить, размышляя о своих деяниях и путях к новой жизни.

Поступь Храпна удивительно легка, хотя весит он килограммов сто тридцать, не меньше. Видимо, исправительные работы на прессовке каменных плит поддерживают его в форме. У Лео от удивления округляются глаза, когда на перекрестке с улицей Фрáккастигур их жертва, как на лету, свободно перемахивает через высоченный забор. Теперь Храпн уже совсем близок к свиданию с мексиканским королем борьбы Негромэном».

17

«Преградив Храпну В. Карлссону путь, Энтони Браун по-медвежьи сгреб его в охапку и выдавил из него весь воздух, чтобы тот не смог издать ни звука. Пушкин, ударив по тормозам, с аптечкой в руках пулей вылетел из машины. Лео догнал его, когда тот уже выпускал в задницу Храпна морфин. Торговец марками обмяк, стек на землю и забормотал какую-то ерунду про арктических пуночек. Приятели затащили свой улов подальше в проулок, к самому загону при бойне, где за их возней безучастно наблюдало несколько тощих овец. После чего Пушкин вернулся на улицу и встал там на стреме.

Лео, оседлав массивную грудь Храпна В. и обеими руками раскрыв ему рот, тщетно пытался разглядеть там золотой зуб, но в темноте проулка ничто не отсвечивало от драгоценного металла, способного оживить маленькое глиняное тельце. Засунув внутрь средний палец, Лео шарил там, пока не нащупал с левой стороны вверху запломбированный моляр, ухватился за него щипцами и с силой потянул. Голова Храпна последовала за щипцами, но зуб не отпустила. Когда отец порядочное время помотал ею туда-сюда, Энтони, придержав его руку, шепотом спросил, а не лучше ли, если этим займется он? Лео согласился, немного расстроившись, что ему не досталось прямого участия в операции. Тогда Энтони сказал:

– Ты держи ему голову.

Отец так и сделал, радуясь, что хоть это перепало на его долю, а Негромэн налег на щипцы изо всех своих могучих сил. Лео заметил, как расширенные зрачки торговца на мгновение сузились, когда из него с громким щелчком выскочил злосчастный моляр.

– На, забирай свое золото!

Энтони протянул отцу щипцы. Тот высвободил зажатый в них зуб и, как профессионал, удерживая его между пальцами, поспешил во внутренний двор, чтобы получше рассмотреть приобретение в тусклом свете лампочки, горевшей над служебным входом бойни.

Энтони попытался привести Храпна В. в вертикальное положение, тот глупо улыбался, из уголка рта вниз по подбородку тянулась кровавая полоска. Теолог дал Пушкину знак сдать машину в проулок, чтобы не тащить связанного шнурками Маура с открытой улицы. Лучше не рисковать. К тому же ему показалось, что Храпну совсем не помешало бы добавить успокоительного, а то он как-то уже весь пободрел и дошел до той стадии, когда ему вдруг захотелось запеть на весь мир:

– О, цветок голубооой незабууудкааа…

Энтони зажал ему рот ладонью.

А Лео тем временем поднес к свету свою добычу и похолодел: металл в нем был обыкновенным исландским стоматологическим золотом! Они что, выдрали у мужика не тот зуб? Накрывший его ужас будто передался овцам, те вдруг отпрянули от загородки и сгрудились кучкой у дальней стены. Из-за угла высунулся Энтони и зашептал настолько громко, насколько считал безопасным:

– Эй! Ну ты где? Нам нужно убираться отсюда!

Изо рта Энтони клубился пар, и Лео понял, что, пока они трудились над Храпном, температура воздуха опустилась ниже нуля. Он поежился и поднял воротник куртки. Видимо, им придется снова залезть мужику в рот. И Лео бросился обратно в проулок.

Пушкин уже загнал туда “Волгу” и теперь стоял рядом с ней, раздумывая, а не впрыснуть ли дополнительную инъекцию плененному Мауру С., который внутри багажника буквально с ума сходил.

– Не уверен, справлюсь ли сам… – Он в раздумье побарабанил пальцами по черному лаку крышки; на заднем стекле машины проступал морозный узор. – Можешь мне помочь, херра Браун?

– Только если ты вколешь этому еще одну дозу…

Пушкин в недоумении скосил глаза на Храпна:

– Ну они и стойкие, заразы…

Он принес аптечку и набрал в шприц новую порцию:

– Черт, какая холодрыга! Мы что, где-то рядом с морозильником?

Храпн В. пытался что-то сказать сквозь закрывавшую ему рот широкую ладонь Энтони. Он явно приходил в себя, и Негромэну пришлось покрепче сжать его в своих клешнях. А с овцами в загоне уже творилось что-то невообразимое…

Прибежал Лео с зубом:

– Нам нужно посмотреть получше, это не тот…

Пушкин всадил иглу в плечо Храпна. Энтони на долю секунды ослабил хватку, пленник откинул голову в сторону, и теперь у него на уме были не одни только незабудки:

– Дерьмо ты! Ни хрена собачьего не знаешь, что там у тебя в багажнике…

В горле у него захрипело. Лео бросил взгляд на его глаза – те были желтыми. Храпн по-пловцовски раздул легкие:

– ХРААА…

Вопль был нечеловеческим и постепенно сошел на собачий вой, когда наркотик овладел торгашом по новой. В ответ в Теневом квартале, как в кошмарном сне, громко завыла какая-то сука. Энтони отшвырнул от себя Храпна, тот шмякнулся о стену скотобойни и сполз на землю.

– Нет, это никуда не годится, нам нужно валить отсюда!

Лео снова сунул палец в рот Храпна, но ничего похожего на золотую пломбу не нащупал. Тогда Пушкин рванул пленника на ноги, прислонил к машине, расстегнул ему ремень и спустил штаны до колен…

* * *

– Меня мучает вопрос! – нарушил молчание Пушкин, после того как они свернули с улицы Скула-гата и уже не спеша катились по Сноррабрёйту в сторону возвышенности Óскьюхлид на окраине Рейкьявика. – Исландия одна из немногих стран, где еще верят слухам о сексуальном влечении людей к овцам. Почему так? Понятия не имею! Возможно, я еще недостаточно долго здесь живу, чтобы понять, но это оказалось мне очень на руку…

– Какой наш следующий шаг?

– Мы избавимся от Маура там, на холме у водных цистерн…

Энтони взялся за спинку переднего сиденья и положил подбородок между Лео и Пушкиным:

– Да, мужики, все это, конечно, увлекательно для такого книжного червя, как я, но сейчас никому неохота терять работу и все такое, верно?

Воцарилось молчание. После фиаско в битве с марочным дельцом Лео смирился с мыслью, что ему для изготовления печатки придется использовать только солнечный крестик и те крохи, которые он сам добыл алхимическим методом. Без пропавшей половины золота мальчонка может получиться немного не таким, как большинство его сограждан: глухим, одноруким, диабетиком, умственно отсталым или с какой-нибудь онкологией. К этому Лео был готов, такое при создании гомункулов случалось и раньше.

На вершине холма, словно средневековый замок, возвышались городские резервуары с водой. Они чернели на фоне затянутого серыми тучами неба. Склоны холма укрывало усыпанное темными листьями мелколесье высотой в человеческий рост, которое жители Рейкьявика считали дремучей сказочной чащей, не меньше.

Автомобиль с троицей проследовал вдоль западного склона по улице, ведущей к аэропорту, а уже оттуда – по гравийной дорожке вверх, к подножию резервуаров.

– Ну вот, доехали…

Они вышли из машины и, обойдя ее, остановились у багажника.

– Думаешь, он это… того? – с тревогой спросил Лео.

– Такое маловероятно. – Пушкин ободряюще положил руку на плечо Лео. – Это авто специально разработано для подобных транспортировок. Но все равно лучше действовать с осторожностью. Тут либо лекарство усыпило его, либо он вырубился от удара на кочке, когда машина выскочила на дорогу, либо… – Пушкин поднял кверху палец, он явно был в своей стихии: – Либо он лежит там, уже выплюнул изо рта носки, избавился от пут и ждет момента, чтобы застать нас врасплох. Это ж как-никак бывший скандинавский чемпион по метанию молота…

Пушкин понизил голос:

– Но у нас, возможно, есть против этого средство!

Он снова открыл свою аптечку, видимо, таившую еще не одну химическую штуковину, и выудил оттуда резиновую трубку и газовый баллончик с вентилем. Натянув трубку на патрубок, он затолкал другой ее конец в щель под крышкой багажника. После чего проглотил таблетку амфетамина и открыл вентиль…

После долгой паузы:

– Если херра Карлссон еще не уплыл в страну грез, тогда все это мне самому снится… Что я глубокой ночью стою на холме Оскьюхлид и закачиваю лизергиновый газ в близнеца-алкоголика осужденного убийцы, который, nota bene, находится в багажнике моей машины. И что рядом со мной стоит чернокожий верзила, одетый в мексиканский борцовский костюм… Довольно тесный… А также чешский еврей Йон Йонссон… Прошу прощения, исландец Лео Лёве – волшебник, у которого есть глиняная фигурка маленького мальчика… И что позже эта фигурка должна ожить и совершать всякие чудеса. Но это уже тема для другого сна…

Эти слова ознаменовали начало череды ужасных событий. Все произошло в точности как в тех омерзительных комиксах, которые было запрещено ввозить в Исландию: тот, кто должен был давно уплыть в страну грез, одним ударом вышиб крышку, вылетел из багажника и оказался совсем непохож на человека, которого они изначально туда запихали. Куртка и рубашка разъехались на нем по всем швам, но, к счастью, он все еще был связан по рукам и ногам и все еще с кляпом во рту. Впрочем, так продолжалось недолго: его лицо вдруг посинело, глаза вылезли из орбит, а из горла послышался хрипящий, сосательный звук, с которым он проглотил ком из носков. Лео чуть не стошнило, когда тугой носочный шар, вытолкнув вперед кадык их пленника, словно полная луна, прополз вниз по его глотке и опустился в пищевод, по пути приподняв грудину. Пребывание в багажнике явно не пошло ему на пользу. Запрокинув голову, Маур С. испустил звериный вопль. Все птицы, как одна, вспорхнули со всего, на чем сидели, веток, кочек, камней…

И тут с лицом бывшего парламентского служки стало твориться что-то невообразимое, кости его черепа задвигались, будто были сделаны из жидкой пластмассы: лоб скосился назад, а нос и нижняя челюсть выпятились вперед, словно по ним изнутри с силой треснули сжатым кулаком, цвет глаз вместо небесно-голубого стал желтым, а зрачки превратились в черные ромбовидные щелки. Из десен вылезли клыки, на них, как на изогнутых ятаганах, заиграли блики.

– Что за чертовщина творится с этими братьями?

Пушкин оглянулся в поисках путей к отступлению. Энтони втянул голову в плечи – это была непроизвольная борцовская реакция – и, следуя той же тактике, сделал несколько шагов назад. А Маур С. продолжал преображаться: когда он разрывал на себе шнурочные путы, от напряжения по всему его телу вылезла шерсть, и в мгновение ока там, где только что был жир, забугрились мышцы. Широко разинув пасть, он облизал ее длинным волчьим языком. И тогда Лео увидел то, в чем так отчаянно нуждался: золото сидело в крайнем коренном зубе Маура, который, конечно же, был не кем иным, как торговцем марками Храпном В. Карлссоном. Как Лео не догадался об этом раньше? Разумеется, этот мерзавец заставил своего недотепу-братца отдуваться за себя в тюряге! Теперь все стало на свои места.

Храпн повернул голову в сторону моего отца, из уголков пасти водопадом заструилась слюна, глаза загорелись, словно погребальные костры под ураганным ветром. Он расставил в стороны свои лапищи – на каждом пальце сверкнуло смертельное оружие – и приготовился к нападению. Но вдруг… заколебался. Мой отец молниеносно вытащил пистолет – древнее оружие – и зарядил его с такой ловкостью, что Пушкин с Брауном едва поверили собственным глазам.

Вервольф взвыл от ярости, когда Лео, сорвав с рукава серебряную запонку (а именно так обычно и одеваются мистики), затолкал ее в дуло оружия. Зверюга подлетел в гигантском прыжке и исчез в ночи. Отец бросил приятелям ключи от квартиры:

– Ждите у меня дома, на Ингольфсстрайти!

Энтони Браун поймал их на лету, а отец, сорвавшись с места, бросился в погоню за чудовищем. Над заливом Фáксафлоуи прокатился раскат грома…»

VII

(День рождения)

18

«В этот день в 413 году до н. э. военная флотилия Никия в страхе рассеялась по морю, когда тень от Земли затмила Луну. Спартанцев же затмение ничуть не испугало, и они уничтожили афинян.

В 410 году король вестготов Аларих вывел свои войска из разграбленного Рима после того, как за три дня превратил его в руины.

Спустя ровно 1145 лет после этого на свет появился Алессандро Фарнезе – будущий герцог Пармский. В день, когда ему исполнилось семнадцать лет, родился композитор Ханс Лео Хасслер. По прошествии еще семи лет папа Пий назначил Козимо I де Медичи великим герцогом Тосканы. В 1576 году в этот день чума оборвала жизнь живописца Тициана, а в 1583 году родился композитор Симон Беслер. Ему исполнилось два года, когда герцог Пармский захватил Антверпен, и восемнадцать – когда Оливье ван Ноорт завершил свое плавание вокруг Нового Света.

В 1610 году в этот день польский король Владислав венчался на Российское царство, в 1619 году курфюрст Пфальцский Фридрих надел корону Богемии, а в 1628 году произошла битва при Луттер-ам-Баренберге – она закончилась полной победой Католической лиги над королем Дании Кристианом IV. В 1628 году в этот день султан Явы напал на Батавию, ровно через два года после этого родилась художница цветочных натюрмортов Мария ван Остервейк, а по прошествии еще тринадцати лет на свет появился композитор Иоганн Самуэль Велтер. В 1667 году в Вирджинии, а точнее – в Джеймстауне, были впервые письменно зафиксированы сведения об урагане.

Таким был семнадцатый век.

В 1728 году в этот день горящая лава уже со всех сторон окружила церковь в Рéйкьяхлид, а лавовый поток стекал прямо в озеро Мńватн, где он виден и по сей день [73]. Эта лава еще не остыла, когда в 1730 году в Кенигсберге на свет появился Иоганн Георг Гаман. С возрастом он увлекся игрой на лютне. В 1770 году в Германии родился Георг Вильгельм Фридрих Гегель, тот самый, что открыл диалектику. Когда ему исполнилось шесть лет, англичане одержали победу над американскими повстанцами в Лонг-Айлендском сражении. В 1783 году в этот день в воздух поднялся первый в мире водородный воздушный шар, он достиг высоты 900 метров, людей на нем не было. Ровно через шесть лет после этого Национальное учредительное собрание Франции приняло Декларацию прав человека и гражданина, а в 1798 году произошли “гонки у Каслбара”, где французская армия устроила охоту на англичан.

Итак, дальше: в этот день в 1813 году Наполеон разбил австрийцев под Дрезденом, в 1816-м лорд Эксмут забросал бомбами логово берберских пиратов в алжирской столице, а ровно через десять лет после этой национальной чистки родился музыкальный критик, учитель музыки и композитор Герман Киппер. В 1828 году в ходе мирных переговоров между Бразилией и Аргентиной была признана независимость Уругвая, а ровно через четыре года после этого вождь краснокожих сауков Черный Ястреб сдался белому человеку.

В 1837 году на свет появился еще один музыкант – Генрих Урбан. Когда он показал себя настоящим виртуозом (в тот день ему как раз исполнилось двенадцать лет), у мексиканского народа родился поэт Мануэль Акунья, прославившийся своим “Ноктюрном”. А вот итальянский математик Джузеппе Пеано из Кунео появился на свет ровно за год до того, как Эдвин Дрейк первым в мире нашел нефть бурением. Это случилось в 1859 году, и за последовавшие за этим шесть лет до рождения художницы и романистки Эммушки “Алого Первоцвета” Орци произошло немало изменений как в экономике, так и в социальной жизни.

Когда Эммушке исполнилось ровно два года, в Исландии, под ледником Вáтнайокутль, началось извержение вулкана. В тот же самый день к числу живущих и к числу композиторов прибавился Умберто Джордано. Затем, в 1871 году, родился писатель Теодор Драйзер, в 1874-м – химик Карл Бош, в 1877-м – производитель автомобилей Чарльз Стюарт Роллс, а в 1878-м – композитор Джозеф Джон Ричардс. В 1879 году на этот день пришлось печальное событие, когда в возрасте неполных восьмидесяти четырех лет умер Роуленд Хилл – человек, придумавший почтовую марку. Его вклад в цивилизацию невозможно переоценить. В 1882 году в этот день родились Ярослав Кржичка, будущий композитор, и Губерт Маришка, который в 1941 году снял знаменитую кинокомедию “Приглашение на танец”. Им обоим исполнилось ровно по году, когда вулкан Кракатау взорвался с силой в 130 мегатонн. Землетрясение от взрыва ощущалось во многих частях света, в том числе в Исландии.

В 1883 году астроном А. Борелли открыл астероид (240) и назвал его “Ванадис”, а в 1886 году этот день оказался богат на композиторов, так как именно тогда родились Ребекка Кларк и Эрик Коутс; последний помимо прочего был известен своей мастерской игрой на альте. Годом позже, в 1887-м, мы снова в Исландии, на хуторе Стáдархрёйн в Мńрарсисле[74]– там родился мальчик Йонас Гвýдлёйгссон, будущий поэт и писатель. Через несколько лет после этого, в 1890 году, в Филадельфии на свет появился Ман Рэй. В день, когда ему исполнилось два года, все вокруг только и говорили, что о пожаре в нью-йоркской Метрополитен-опере. А в 1896 году англичане одержали победу в тридцативосьмиминутной войне с Занзибаром. Она продлилась с 9.02 до 9.40 утра.

В этот день в 1897 году О. Шарлуа открыл астероид (427) и дал ему имя “Галена”. В 1899 году родился Сесил Скотт Форестер – тот, что написал цикл книг о Горацио Хорнблоуэре, а в 1900 году в этот день произошла битва при Бергендале, в ходе которой генерал британской империи Буллер разбил армию буров, возглавляемую Луисом Ботой.

И тут мы подошли к эпохе изобретений.

Первый год следующего столетия произвел на свет одного из братьев Ритц – Эла. Годом позже в этот день родился композитор Герберт Менгес, а в 1903 году – Хавьер Вильяуррутия. Последний – мексиканский поэт, писавший о ночной жизни ангелов. Следующее событие произошло в 1908 году, когда в Стоунволле штата Техас у супругов Джонсон родился мальчик, которому дали имя Линдон Б. Двумя годами ранее Макс Вольф открыл астероид (605) и назвал его “Ювизия”. В 1909 году в этот день родились саксофонист Лестер “През” Янг и велогонщик Сильвер Мас. Еще через год в Османской империи на свет появилась маленькая Аньэза Гондже Бояджиу, позже беспризорные детишки на улицах Калькутты будут называть ее и мамой, и Терезой.

В этот день 1912 года Эдгар Райс Берроуз впервые опубликовал свой роман “Тарзан, приемыш обезьян”. Ровно год спустя родился философ Дональд Маккензи МакКиннон и в тот же самый день в Киеве произошло историческое авиационное событие: Петр Нестеров, поручик Российского Императорского военно-воздушного флота, поднялся в воздух на своем моноплане и исполнил обратную “мертвую петлю”. В 1914 году на второй день битвы при Танненберге немцы разбомбили Усдау, а в это время в холодном Северном море исландский траулер “Фогт Скули” подорвался на мине и затонул. Все в том же 1914-м господин Пализа поймал в свой телескоп астероид (794) и назвал его “Иренея”, а ровно через два года после этого Румыния объявила войну Австро-Венгрии.

В 1922 году надменный и быстрый, как выстрел, финский бегун Пааво Нурми установил мировой рекорд на дистанции в три тысячи метров – 8:28.6. Спустя ровно три года в Лондоне родился джазовый барабанщик и руководитель оркестра Тони Кромби, который весной 1957-го свел с ума весь Рейкьявик. В 1928 году этот день пестрил новостями: вторая по числу жертв авария в нью-йоркской подземке унесла шестнадцать жизней, в Париже был составлен пакт Бриана – Келлога, который в общей сложности подписали 63 страны, тем самым уничтожив возможность войны на Земле, а в Африке родился Мангосуту “Гача” Бутелези – вождь зулусов. Ровно через год после этих событий в РСФСР родилась метательница диска Елизавета Багрянцева, а в США – писатель Айра Левин.

В 1932 году в Амстердаме приступил к работе Международный антивоенный конгресс. В этот же день родились космонавт Михаил Николаевич Бурдаев и композитор Франсуа Глорьё, а в Англии началась забастовка двухсот тысяч работников текстильных фабрик. В 1935 году в этот день на Пелагею Шайн свалилась неимоверная удача: ей удалось открыть сразу два астероида – (1369) “Останина” и (1387) “Кама”. В 1937-м родились Элис Колтрейн и Томми Сэндс, а ровно через год после этого Джордж Э. Т. Эйстон установил мировой наземный рекорд скорости – 345,49 мили в час. В том же году на вечеринке в Париже произошел печальный инцидент: испанец Оскар Домингес бросил стакан в своего коллегу, румынского художника Виктора Браунера, и выбил ему глаз. В 1939 году в этот день Эрих Варзиц стал первым человеком, совершившим полет на турбореактивном самолете Heinkel He 178, в то время как соотечественники Варзица в правительстве гитлеровской Германии потребовали предоставить им право контроля над Польским коридором и Данцигом. Так началась Вторая мировая война. Ровно годом позже произошло еще одно знаменательное событие в истории авиации: в Милане состоялся первый полет реактивного самолета Campini-Caproni CC.2. В тот же день в Штатах родился джазовый гитарист Уоррен Хардинг “Сонни” Шаррок, а в Венгрии Д. Штроммер открыл астероид (1537) и дал ему имя “Трансильвания”.

В 1941 году в этот день на свет появился космонавт Юрий Васильевич Малышев, будущий командир кораблей “Союз Т-2” и “Союз Т-11”, а в далекой южной Персии шах отрекся от престола в пользу своего сына Резы Пехлеви. В 1943-м родилась актриса Тьюсдей Уэлд, ровно через год после нее – композитор Барри Каннингем и в тот же самый день двести бомбардировщиков Halifax атаковали нефтяные базы в Гамбурге. В 1945 году, после капитуляции императора Хирохито – “сына солнца”, американские войска высадились в Японии, а ровно год спустя, в Исландии, автомобиль впервые преодолел горную дорогу через Сńглуфьордовский перевал – ее расчищали и выравнивали одиннадцать лет. В этот день в 1951 году в здании Национального музея Исландии официально открылись выставочные залы Национальной художественной галереи, в 1952 году Эмиль Затопек стал победителем двенадцатого олимпийского марафона с результатом 2:23:03.2, в 1955-м вышла первая “Книга рекордов Гиннесса”, а в 1957-м американцы провели экспериментальный взрыв водородной бомбы в пустыне Невады.

В 1958 году они взорвали бомбу уже в Южной Атлантике, а Советский Союз в этот же день запустил ракету Р-5А с двумя собаками на борту. Спустя ровно два года Анита Лонсбро установила мировой рекорд по плаванию на дистанции двести метров брассом – 2:49.5.

В 1961-м в этот день на телешоу “What’s my Line?” в качестве секретного гостя был приглашен Френсис “говорящий мул”».

* * *

– Ну и к чему все это?

– А к тому, что ничто из вышеперечисленного не шло ни в какое сравнение с чудом, которое свершилось в этот день 1962 года, в пять минут двенадцатого, на кухне подвальной квартирки дома 10а по улице Ингольфсстрайти. Тогда родился я! Позже в тот же день Советы взорвали на Новой Земле атомную бомбу в четыре тысячи килотонн, а американцы запустили «Маринер-2», долетевший до самой Венеры. Я бы назвал это неплохим предзнаменованием.

19

«Время уже подходило к одиннадцати утра, когда Лео расплавил солнечный крестик вместе с пломбой из зуба Храпна В. Он залил золото в форму и ждал, когда оно остынет.

Финальная битва с марочным оборотнем произошла на вершине водного резервуара. Холодный ветер дыбил шерсть на чудовище, чей силуэт вырисовывался на фоне луны, урывками проглядывавшей из-за туч. Мой отец держался на безопасном расстоянии. Храпн стоял на самом краю и угрожающе раскачивался, так что лунный свет то слепил, то не слепил Лео. Волчина явно задумал сбросить его вниз, чтобы гравитация и камни размозжили в нем каждую косточку. И Храпн прыгнул!

Но Лео Лёве молниеносно присел, и вервольф, перелетев через него, с глухим звуком бухнулся на спину. Зверюга взвыл от боли, а затем какое-то время лежал неподвижно – естественно, в надежде, что противник совершит ошибку и решит проверить, жив ли он, и тогда бы он разодрал его на части.

Когда стало ясно, что этого не произойдет, Храпн тяжело перевернулся на живот и устало поднялся.

Мой отец стоял, крепко расставив ноги и держа пистолет прямо перед собой – в идеальной стрелковой позе, готовый без колебаний поразить оборотня, который приближался к нему медленными шажками.

– Черт бы тебя побрал… – невнятно прорычал Храпн В. Карлссон, его волчий шероховатый язык был больше приспособлен для лакания крови, а не для произнесения слов.

У него опустились лапы:

– Я уже слишком стар для такого…

Отец отступил на шаг и взвел курок, показывая мерзавцу, что у него не дрогнет рука нажать на спусковой крючок. И тогда Храпн рявкнул:

– Да подавись ты этим дерьмом!

Он затолкал себе в пасть большой и указательный пальцы и длинными звериными когтями не моргнув глазом выдрал зуб, который затем швырнул в отца. Тот поймал его на лету.

Ладонь Лео сомкнулась вокруг зуба. Луна скрылась за тучей. Когда она снова осветила место, Храпн В. Карлссон исчез…

Лео сколол с печатки окружавшую ее матрицу. Отполировал кольцо и надел на средний палец правой руки. Скоро его работа будет завершена. Он выглянул в гостиную и разбудил Энтони и Пушкина, которые спали, сидя на стульях. Те поспешно вскочили на ноги и проследовали за ним на кухню. И заняли каждый свое место по разные стороны стола, в то время как Лео отлучился в кладовку и принес оттуда шляпную коробку.

Он поставил ее на стол, снял крышку и принялся разворачивать простынки, одну за другой, все из нежнейшего шелка, струившегося через картонные края, словно живая материя. Осторожно вынув из коробки глиняного ребенка, он положил его на стол. Затем снял с пальца кольцо, произнес несколько хорошо подобранных слов и вдавил печать в глину.

* * *

Родиться – это как под палящим солнцем выйти из лесного озера: одно мгновение твоя кожа будто охвачена огнем, а в следующее – покрывается пупырышками…

* * *

Лео завернул меня, дрожащего младенца, в гагачье пуховое одеяльце, давным-давно приобретенное им для этого момента. Затем склонился надо мной, мурлыча колыбельную. За восемнадцать лет, прошедших с его прибытия в Исландию, он накопил все необходимое для ухода за ребенком. Энтони с Пушкиным разинули рты, наблюдая, как из ящиков и шкафов появлялись ползунки всех цветов и оттенков, подгузники и рукавички для купания, трусики и маечки, вертушки и погремушки, бутылочки и соски, кофточки и шапочки, носочки и варежки, плюшевые мишки и куклы, которых хватило бы на целый детский крестовый поход.

Я больше не был дремлющей глиной, я был пурпурно-розовым мальчиком, сосредоточенно покряхтывал и дергал ручками и ножками, пока мой отец надевал на меня подгузник, мягкую хлопчатую распашонку и небесно-голубые, с лилиями, ползунки.

Энтони выскользнул в прихожую, вернулся оттуда с небольшой книжкой в руках и положил ее у меня в ногах:

– Ведь по обычаю нужно ребенку что-то подарить, верно?

Это была брошюра “Исландцы на других планетах”, написанная Гвýдмундом Дáвидссоном. Пушкин пошарил у себя в кармане, вытащил отмычку и положил ее в мою ладошку:

– Может пригодиться…

А еще один подарок доставил почтальон: во дворе проблеяла коза, пара форменно обутых ног проследовала мимо кухонного окна, и минуту спустя что-то упало в почтовый ящик на входной двери. Это было письмо, которому потребовалось более четырех лет, чтобы преодолеть пятиминутное расстояние между кварталом Квóсин и улицей Ингольфсстрайти.

* * *

Рейкьявик, 5 марта 1958 г.

Уважаемый посетитель бассейна Лёве!

Прежде всего, мне хотелось бы извиниться за то, что ты вынужден читать это письмо. Я не умею красиво писать, да и повод для письма скорее неприятный – я все это понимаю. Мы с тобой в общем-то незнакомы, хотя между нами иногда и случались приятные беседы, когда ты приходил в бассейн, где я работал. Не многие это делали. То есть останавливались поговорить со мной. Ты же, будучи иностранцем, не замечал, что я говорю неправильно. Вернее, не то чтобы неправильно, а просто не владею языком, как подобает настоящему исландцу. Мне с этим здорово не повезло еще и потому, что мой отец – Хельги Стейнгримссон.

Я решил покончить с собой. Поэтому мне хотелось бы попросить тебя позаботиться о прилагаемом здесь конверте с двухшиллинговой обычной маркой с крупным зубцом и четырехшиллинговой служебной маркой с мелким зубцом, он был отправлен из Дьюпивогура и проштампован в Гамбурге. В одной из наших бесед я нечаянно проговорился об этом конверте и теперь думаю, лучше, если он будет у тебя.

Хотя предназначен он не тебе. Если у тебя когда-нибудь появится сын, используй конверт для того, чтобы дать ему возможность делать то, что он захочет. Если он, к примеру, будет бояться воды, не заставляй его заниматься плаванием против его желания.

Спасибо тебе,

Аусгейр Хельгасон.

P. S. Я знаю, что моя смерть вызовет много вопросов, но я просто должен навлечь на Х. В. К. неприятности. Это я подложил мою коллекцию марок ему под шкаф. Только никому не говори. Однажды он обманом выманил у меня марку в пять эйриров с надпечатанной вверх тормашками тройкой. Позже он продал ее на аукционе в Копенгагене. А мне тогда было всего девять лет. Я был ребенком.

А. Х.

* * *

Вечером моего первого дня, когда отец выкупал меня, попудрил детской присыпкой, надел на меня подгузник и ночные штанишки с сорочкой, уложил в кроватку и укрыл одеяльцем, он рассказал мне перед сном историю. На его ресницах дрожала слеза.

ИСТОРИЯ СОТВОРЕНИЯ Однажды вселенские отец и сын путешествовали по мирозданию. Они направлялись домой, им предстоял долгий путь. Отец нес сына на руках, тот спал. После шести дней ходьбы отец так устал, что остановился у одной из галактик передохнуть. Он уложил спящего мальчугана на туманность, а сам пристроился рядышком, в пустоте, и тоже заснул. Спустя некоторое время маленький вселенский мальчик проснулся оттого, что его носа коснулся пронесшийся мимо метеорит. Малыш чуть было громко не чихнул, что произвело бы ужасный бум, но, поскольку он был хорошим мальчиком, он прикрыл нос ладошкой и чихнул едва слышно – чтобы не разбудить своего отца.

Мальчик принялся играть с кометами, пытаясь поймать их за хвост. Ему нравилось ощущать их тепло на ладошках, когда они проскальзывали сквозь его сжатые кулачки. Увлекшись игрой, он отдалился от своего спящего отца.

Когда мальчуган увидел остывшее Солнце, ему захотелось рассмотреть его поближе. Но не успел он опомниться, как оказался лицом к лицу с черной дырой – большой и холодной. Солнце нырнуло в дыру, и он потянулся за ним – слишком далеко. Черная дыра обхватила маленькую ручку и стала затягивать малыша в себя – медленно и неумолимо.

– Ай!

Вселенский мальчик заплакал, он звал и кричал, но все его рыдания поглощались чернотой, и вот уже в ней оказалась и вторая его рука. Он притягивался к черной дыре все ближе и ближе, и вот исчезла его голова, и плечи, и тело исчезло, все ближе и ближе, и вот все исчезло в черной дыре, кроме большого пальчика на его левой ноге. Когда вселенский мальчик втянулся в черную дыру уже совсем глубоко, у него похолодел кончик носа и он на мгновение перестал плакать:

– Апчхи!!

Он чихнул так, что загудело во всем мироздании.

Вселенский отец встрепенулся ото сна. Он бросился к сыну, но увидел, что во Вселенную высовывался лишь кончик пальчика на его ступне, и он ухватился за этот пальчик и выдернул малыша из черной дыры.

Отец обнял сынишку, утешил его и сказал, чтобы тот больше никогда так не делал.

– Папа, я буду всегда рядом с тобой!

Вселенский мальчик перестал плакать. Отец отер с его щек слезы и поцеловал в обе ладошки. И тогда заметил на безымянном пальчике правой руки, которая глубже всего затянулась в черную дыру, полоску темной грязи, набившейся под ноготь.

Вселенский отец вытащил свой огромный нож. Могучий клинок сверкнул в пустоте, и на лезвии заиграли блики. Сын протянул к отцу ручку, пальчик, ноготь – и отец почистил под ним острием ножа. Он выскреб оттуда кусочек глины; это была глина со дна черной дыры – черная глина. Вселенский отец прикоснулся острием ножа к подушечке пальца сына и оставил там комочек этой черной глины. Затем он вложил нож в ножны и показал мальчугану, как из мягкого комка можно сделать шарик, раскатав его между пальцев, что тот и сделал.

Вселенские отец и сын продолжили свой путь домой. Они шли сквозь вечность, держась за руки. Отец то мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, то напевал стихи, а сын играл с глиняным шариком. Когда до их дома оставалось совсем недалеко, они проходили мимо небольшой галактики. В галактике была Солнечная система, в ее центре горела звезда, а вокруг звезды вращалась планета. Это была голубая Земля, она вращалась вокруг себя, в то время как вокруг нее вращалась серая Луна. Все вращалось друг вокруг друга.

Вселенскому мальчугану Земля показалась очень красивой, и он уменьшил свою руку так, чтобы можно было эту планету потрогать. Рука протянулась мимо Луны, сквозь атмосферу, вниз, под Южный полюс, – и планета, продолжая вращаться, оказалась у мальчика на ладони. Отец наблюдал, как сынишка поднес Землю к лицу и та омыла его голубым светом.

Сын разглядывал белые облака и черные смерчи, золотые молнии и серебристое северное сияние. Оно играло в небе над островом недалеко от Северного полюса. Мальчуган посмотрел на отца, потом снова на остров, снова на отца и снова на остров. Затем он уменьшил свою вторую руку и вдавил черную глину в угол залива на этом самом острове. Прежде чем убрать руку, вселенский мальчик крепко придавил глиняную кляксу указательным пальцем. Отпечаток подушечки этого пальца наметил линии улиц и парков, скверов и площадей. Теперь это место называется Рейкьявик…

– Спокойной ночи, малыш… – Ссссс… Ссссс…»

Послесловие

Сьон – один из самых известных писателей современной Исландии. Он родился в 1962 году, а в 1978-м вышла его первая книжка – сборник стихов. Начало творческого пути писателя тесно связано с объединением сюрреалистов «Медуза», которое сам же Сьон и несколько его друзей учредили в 1979 году. «Медуза» просуществовала шесть лет и стала отправной точкой для творчества многих исландских деятелей искусства, например, хорошо известной в России певицы Бьорк, с которой Сьон сотрудничает по сей день. Традиции сюрреализма более всего проявляются в поэзии автора и его ранней прозе. В настоящее время на его счету уже десять романов и тринадцать сборников стихов, он является обладателем многих исландских и международных литературных премий, а в 2021 году был награжден орденом Искусств и изящной словесности Франции.

Произведения Сьона переведены почти на сорок языков, однако в русском переводе его книги появились сравнительно недавно. В 2018 году в журнале «Иностранная литература» был опубликован роман «Скугга-Бальдур», а в 2022-м он вышел в издательстве «Городец» уже в виде книги. Роман получил прекрасные отзывы читателей и критиков и был дважды, в 2019 и 2023 годах, номинирован на литературную премию «Ясная Поляна».

В том же 2022 году издательство «Городец» приступило к изданию трилогии Сьона «КоДекс 1962» (CoDex 1962), на создание которой автору потребовалось больше двадцати лет. Идея сюжета этого необычного произведения пришла к писателю в 1990 году, во время поездки в Прагу вскоре после «бархатной революции». Туда он отправился вместе со своими друзьями, музыкантами из исландской группы «The Sugarcubes», которых пригласили для выступления в поддержку благотворительного проекта Ольги Гавловой – супруги первого президента Чехии. С музыкантами Сьона связывали давняя дружба и совместные творческие проекты, в те годы он часто сопровождал группу в гастрольных поездках, тем или иным образом участвуя в ее концертах, и, конечно же, не мог упустить случая посетить город, известный ему по произведениям его любимых писателей – Франца Кафки, Витезслава Незвала и Густава Майринка. Будучи большим поклонником майринкского «Голема», молодой писатель посетил могилу великого раввина Махараля. Согласно преданию, Махараль, или рабби Лёв, как его называли местные евреи, создал из глины великана, призванного защищать еврейскую общину от погромов. По традиции, Сьон попросил рабби Лёва исполнить его желание, а в благодарность пообещал «вписать» Голема в исландскую литературу.

Все книги трилогии самодостаточны и написаны в разных жанрах, о чем свидетельствуют их подзаголовки: первая часть – история любви, вторая – криминальная история, третья – научный роман. Действие первой книги происходит в конце Второй мировой войны (1944 г.), второй – во времена холодной войны (1950–1960-е гг. XX века), а третьей – в послекризисный период XXI века (2012 г.). Исторический дух каждого из этих временных пластов мастерски вписан в повествование, незаметно и ненавязчиво.

Первая часть трилогии – «Зародыш мой видели очи Твои. История любви» – была издана в Исландии в 1994 году. Описываемые в ней события происходят в 1944 году в Германии, в небольшом тихом городке Кюкенштадт. Там по воле судьбы оказывается главный герой трилогии – еврей и беглый узник концлагеря Лео Лёве. В центре повествования – история отношений Лео и немецкой девушки Мари-Софи, а также история чудесного появления их ребенка, которому в трилогии отведена роль нарратора. В конце книги Лео с сыном, спрятанным в шляпной коробке, вынужден бежать из Германии. Матросы, устроившие безбилетника Лёве на борту исландского судна, в качестве платы за услугу отбирают у него перстень, способный вдохнуть жизнь в глиняного младенца.

Роман «В холодной росе первоцвет. Криминальная история» – вторая часть трилогии «Ко-Декс 1962», вышедшая в Исландии в 2001 году. Действие книги происходит в Рейкьявике, куда Лео Лёве прибывает из Кюкенштадта. Он обживается в новой стране, знакомится с исландцами, их невероятными идеями о собственном происхождении.

В название романа вынесена строчка из «Гимна тысячелетию Исландии». Прибытие Лео в страну совпало с самой знаменательной для исландцев датой – обретением полной независимости. Бывший узник и беженец начинает строить свою свободную жизнь в новоиспеченной свободной республике. На этом пути ему приходится преодолеть немало препятствий и обрести самых неожиданных друзей и союзников. Все усилия Лео сводятся к одной-единственной цели: ему нужно во что бы то ни стало оживить своего сына – глиняного младенца…

Книги трилогии построены в виде диалога, главный рассказчик – сам сьоновский Голем – излагает некоей собеседнице историю своей жизни. Попутно он включает в свой рассказ множество других историй, которые на первый взгляд могут показаться читателю слишком разнородными и даже не относящимися к делу, но в конечном итоге все они гармонично укладываются в общее полотно повествования, наполняя его дополнительными красками и смыслами. Это одна из характерных черт писательской манеры Сьона – постоянная игра со смыслами, экспериментаторство, смешение, казалось бы, несовместимых форм: от поэзии и драматургии до дневниковых записей.

Он любит встраивать в свои тексты игру слов, аллюзии, заимствовать и обрабатывать на свой вкус известные литературные сюжеты. В его книгах часто присутствует магический элемент, но, несмотря на это, они никогда не теряют связь с реальностью.

Переводчик Наталья Демидова

Примечания

1

Исландский скальд и главный герой «Саги об Э́гиле» (ок. 910 – ок. 990). (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Исландский ученый, исследователь старинных саг (1886–1974).

3

В летописях и на древних картах Исландия называлась Тýле.

4

Kükenstadt (нем.) – букв. Цыплячий город (Küken – цыпленок, Stadt – город).

5

Гóдафосс – досл. водопад богов.

6

Имеется в виду Йон Сńгурдссон (1811–1879), политический деятель, возглавлявший борьбу исландцев за независимость. Его заслугой, в частности, стало возрождение Áльтинга (исландского парламента) в 1844 году и обретение Исландией ограниченного самоуправления с утверждением конституции в 1874 году. В Исландии Йон Сигурдссон повсеместно известен как президент Йон, хотя президентом в общепринятом смысле он не был. Жил и работал в Дании. День независимости Исландии отмечается в день его рождения, 17 июня.

7

День провозглашения Исландской Республики.

8

«Гимн тысячелетию Исландии», слова Маттиаса Йохумссона, перевод Владимира Тихомирова.

9

Имеется в виду Трńггви Мáгнуссон (1900–1960), автор герба Республики Исландия.

10

Горный великан – одна из четырех фигур на государственном гербе Исландии.

11

Беспорядочная застройка в восточной части Рейкьявика, где проживали малоимущие горожане и приезжие, в основном работавшие на рыбном промысле.

12

Речь идет о гербе Королевства Исландия (датско-исландская уния), утвержденном в 1919 году, где изображены те же четыре хранителя Исландии (бык, горный великан, гриф и дракон), что и на гербе Республики Исландия, утвержденном в 1944 году. Внешний вид фигур на новом гербе был изменен.

13

Специальный гвоздь для крепления подков к копытам.

14

Водяной, чаще всего принимает образ серого коня.

15

Напиток из молочной сыворотки.

16

Здесь говорится о Рейкьявике, в 1944 году в нем проживало чуть больше 44 тысяч человек.

17

Подразумеваются слова из стихотворения Йóнаса Хáтльгримссона «Исландия».

18

Жаргонное название свалки на западе Рейкьявика.

19

Хéйда – букв. светлая, ум. – л аскат. от Хéйдрун. В скандинавской мифологии медвяным молоком козы Хейдрун питаются живущие в Вальгалле павшие воины.

20

В Исландии с 1935 по 1989 год действовал запрет на некрепкое пиво. Крепкие напитки были малоимущему населению не по карману, поэтому в описываемое время в стране процветала подпольная торговля дешевыми спиртными напитками.

21

Исландия импортировала из Дании много видов бобовых, поэтому датчан в Исландии часто уничижительно называли бобами.

22

Искаж. исл. Я думаю, это недостаточно прочно…

23

Искаж. исл. недостаточно.

24

Господин (исл.).

25

Бейн – кость (исл.).

26

Bak – задний, тыльный; tangi – здесь: выступ (исл.).

27

Согласно этой теории, первыми поселенцами Исландии были последователи Иоанна Хризостома (Златоуста), которые пришли к нему из Египта. Эта секта называлась «Крńсар» (Хрисы), от нее якобы и пошло название поселения Крńсувик на юго-западе Исландии. О членах секты писал Йóхум М. Э́ггертссон под псевдонимом Скýгги (Тень), поэтому их стали называть «народом Скугги», или «тенями».

28

Э́йрир – 1/100 кроны, разменная монета Исландии, бывшая в обращении до 1995 года.

29

Существовала в Исландии с 1933 по 1944 год.

30

Городок на востоке Исландии.

31

Первые скворцы появились в Исландии в сороковых годах двадцатого века.

32

«I Was a Teenage Werewolf», американский фильм ужасов (1957).

33

Букв. вечерний волк (исл.).

34

Отец Э́гиля Скáтлагримссона и сын Квéльдульва.

35

В Исландии сохранилась дохристианская именная традиция, и поэтому большинство исландских имен связано с животным миром, природными явлениями, оберегами и т. д. Имя Стáрри переводится как «скворец».

36

Исландцы в большинстве своем вместо фамилий пользуются патронимами (отчествами), для образования мужского патронима к имени отца в род. падеже добавляется «-сон» (сын). Следовательно, патроним сына Áбрахама будет звучать «Абрахамссон».

37

У сына Старри должен быть патроним Старрасон.

38

Группа островов у западного побережья Шотландии.

39

Перевод Ольги Маркеловой.

40

Исландская поэтическая форма, представляющая собой четверостишия с обязательной рифмой и аллитерацией.

41

Хьёрлейв Хрóдмарссон, И́нгольв Áрнарсон – первые исландские поселенцы.

42

Подземное царство мертвых, преисподняя.

43

Отсылка к роману Хáлльдоура Лáкснесса «Атомная станция», написанному в 1948 году.

44

От англ. guy – парень.

45

От англ. (sweetie) pie – милочка, дорогуша.

46

Льон – лев (исл.).

47

Хéльги Хьёрвар (1888–1965) – писатель, переводчик, публицист, популярный радиоведущий, известный спортсмен. Боролся за сохранение исторического наследия исландцев, был ревностным хранителем чистоты исландской национальной борьбы глимы, в частности выступал против внесения в нее новых приемов и правил.

48

«Rock Around the Clock», американский музыкальный фильм (1956).

49

Стья́уни – уменьшительное от Крńстьяун; стэ́льпа – девчонка (исл.).

50

Увидимся позже, аллигатор (англ.) – строчка из песни «See you later alligator».

51

Госпожа (исл.).

52

Исакс, Исакур – грамматические формы исландского варианта имени Исаак (Исак), приведенные слова также могут означать: ис-акс – ледо-руб, ис-акур – ледяное поле; Ис-ландия – ледяная страна.

53

Поэтическое название Исландии, досл. Ледяная земля.

54

Вид исландской поэзии – чаще в виде четверостиший повествовательного содержания.

55

Главный герой «Саги о Нья́ле».

56

Герой «Саги о Ньяле».

57

Объявленный вне закона разбойник, главный герой «Саги о Грéттире».

58

Главный герой «Саги о Хрáпнкеле».

59

Бог света, сын верховного бога Одина.

60

Героиня «Саги о Ньяле», жена Гýннара из Хлńдарэнди.

61

Бог плодородия.

62

Излюбленное междометие исландцев ja, jæja, которое может означать «ладно, ну, вот как».

63

Традиционное исландское блюдо.

64

Когда озеро Клéйварватн неожиданно обмелело после землетрясения, на его дне обнаружился целый склад выброшенного туда советского шпионского оборудования.

65

Город на севере Исландии.

66

Грńндавик – городок на юго-западе Исландии, на полуострове Рéйкьянес.

67

Бéйнагринд – скелет (исл.).

68

Хёвуд – голова, хёвудкупа – череп (исл.).

69

Борг – город (исл.).

70

Хёвудборг – головной город, столица (исл.).

71

Хю́гур – ум, мысль, дух, мужество, желание; хю́гборг – досл. город/обиталище ума, мыслей и т. д. (исл.)

72

Популярная в Исландии карточная игра (Manni).

73

Извержение исландского вулкана Крáпла, получившее название «Мńватнские огни».

74

Округ на западе Исландии.

Content

Сьон
В холодной росе первоцвет

I (Давным-давно)

1

II (17 июня 1944 года)

2

3

III (18 июня 1944 года)

4

IV (11 марта 1958 года)

5

6

7

8

9

ПАРЛАМЕНТСКАЯ ВИСА

10

V (Весенний вечер в Рейкьявике)

11

12

VI (26 августа 1962 года)

13

14

15

16

17

VII (День рождения)

18

19

Послесловие

Примечания