Софи Ларк

Израненное сердце

Посвящается Киане, которая нарисовала образ восхитительно сильной и сексуальной женщины для Данте.

Xoxoxo

Софи

Freedom. От врагов к возлюбленным. Бестселлеры Софи Ларк

Sophie Lark

Bloody Heart

Copyright © 2022 by Sophie Lark

Художественное оформление Игоря Пинчука

© Комаревич-Коношенкова А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Плей-лист

1. Zombie – The Cranberries

2. Ring of Fire – Lera Lynn

3. July – Noah Cyrus

4. The Vampire Masquerade – Peter Gundry

5. Waltz for Dreamers – Matt Stewart-Evans

6. STUPID – Ashnikko

7. Back to Black – Amy Winehouse

8. Hurt – Johnny Cash

9. Don’t Speak – No Doubt

10. Yesterday – The Beatles

11. When You’re Gone – The Cranberries

12. The Chain – Fleetwood Mac

13. Hell of High Water – The Neighbourhood

14. Holy – Justin Bieber

Симона

– Симона! Почему ты еще не готова?

Моя мама стоит в дверях, полностью готовая к вечеру.

На мне же до сих пор спортивные шорты и футболка с «Чудо-женщиной», потому что я совершенно потеряла счет времени, свернувшись калачиком с книгой у окна.

– Который час? – смущенно спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – мягко улыбаясь, говорит mama.

Я бы сказала, сейчас два или три часа дня, но, учитывая, что она уже надела вечерний наряд, видимо, больше.

– Э-э… шесть? – предполагаю я.

– Как насчет семи тридцати?

– Простите! – кричу я, спрыгивая с подоконника и роняя на пол «Грозовой перевал».

Неудивительно, что я голодна. Я пропустила обед и, судя по всему, ужин тоже.

– Стоит поторопиться, – говорит mama. – Твой отец уже вызвал водителя.

– Вообще-то машина уже ждет, – вставляет папа.

Он стоит рядом с mama. Они самая элегантная пара, которую только можно представить, – оба высокие и стройные, в безупречных нарядах. Единственный контраст между ними – это папин насыщенный темный цвет кожи и волос против маминых светлых. В остальном они идеальная пара.

На фоне их безупречности я чувствую себя тощей и угловатой. Мне слишком неловко, что нас увидят вместе.

– Может, вам следует поехать без меня… – говорю я.

– Неплохая попытка, – отвечает mama. – Бегом одеваться.

Я подавляю стон. Поначалу я была рада вернуться домой из школы-пансиона. Чикаго закружил меня в вихре вечеринок, званых ужинов и различных мероприятий. Но теперь, всего пару месяцев спустя, они все начали сливаться для меня в одно яркое пятно. Я устала от шампанского и канапе, светских бесед и еще более светских танцев. К тому же мне бы хотелось, чтобы сестра чаще составляла мне компанию.

– А Серва́ к нам присоединится? – спрашиваю я mama.

– Нет, – отвечает та, и небольшая складка пролегает меж ее бровей. – Сегодня она не в лучшей форме.

Родители оставляют меня переодеваться.

Мой гардероб набит вечерними нарядами, большинство из которых мы купили в этом году. Я пробегаю пальцами по богатой палитре цветов и тканей, пытаясь сделать выбор быстро.

Я могла бы провести так хоть час. Я немного рассеянна и люблю красивые вещи. Особенно одежду.

Кто-то может посчитать интерес к моде легкомысленным. Но для меня одежда – это искусство, которое мы надеваем на себя. Способ заявить о себе в любом помещении. Это инструмент, с помощью которого можно сформировать мнение о себе еще до того, как вы произнесете хоть слово.

Вот как бы я описала это кому-то.

Для меня же это значит гораздо больше.

Я остро реагирую на цвета и текстуры. Они задают мне настроение. Я не люблю в этом признаваться, потому что понимаю, что это… странно. Большинство людей не испытывают физического отвращения к непривлекательному багровому оттенку. И не чувствуют непреодолимого желания потрогать шелк или бархат.

Для меня же это всегда было так, сколько я себя помню. Я просто научилась это скрывать.

Я заставляю себя схватить платье, не тратя время на созерцание.

Выбираю одно из моих любимых – бледно-розовое с развевающимся шифоном на спине, напоминающим крылья бабочки.

Я наношу немного розовых румян и блеск для губ того же оттенка. Не слишком ярко – мой папа не любит, когда я наряжаюсь чересчур «зрело». Мне только-только исполнилось восемнадцать.

Когда я спускаюсь, родители уже ждут меня в лимузине. В воздухе витает напряжение. Отец держится сурово и прямо. Мама бросает на меня взгляд и переводит его в окно.

– Поехали, – рявкает водителю tata.

– Я собралась так быстро, как могла, – робко говорю я.

Отец полностью игнорирует мою реплику.

– Не хочешь мне рассказать, почему я обнаружил в почтовом ящике письмо о зачислении в «Парсонс»?[1] – требует он ответа.

Я краснею, разглядывая свои ногти.

Я надеялась, что успею перехватить этот конверт раньше него, но в нашем доме, где почту проверяют по два раза в день, это непросто.

Я вижу, что отец в ярости. И в то же время испытываю дикий прилив восторга от его слов.

Меня приняли.

Я не должна показывать свое счастье. Мой отец вовсе не радостен. Я чувствую, как недовольство исходит от него ледяным туманом. Холод пробирает меня до костей.

Я избегаю смотреть ему в глаза. Даже в своем лучшем расположении духа отец сохраняет суровые черты лица и пронизывающий взгляд. А в гневе его лицо превращается в резную маску какого-то божества – величественного и мстительного.

– Объяснись, – велит он.

Нет смысла лгать.

– Я отправила им заявку.

– И почему ты это сделала? – холодно спрашивает отец.

– Я… я хотела узнать, смогу ли я поступить.

– Какое это имеет значение, если ты будешь учиться в Кембридже?[2]

Это альма-матер моего отца. Именно в Кембридже он приобрел свои изысканные манеры, европейские связи и легкий британский акцент, которым гордился.

Мой отец, нищий, но гениальный, поступил в Кембридж, получив стипендию. Он изучал нечто куда большее, чем просто экономику, – он изучал манеры и повадки своих состоятельных однокурсников. То, как они говорили, как ходили, как одевались. А главное – как они зарабатывали деньги. Он выучил международный язык финансов – хедж-фонды, заемный капитал, оффшорные налоговые гавани…

Отец всегда говорил, что его сделал Кембридж. Было очевидно, что я буду учиться там, как до меня училась Серва.

– Я просто… – Я беспомощно сжимаю руки на коленях. – Я просто люблю моду… – запинаясь, произношу я.

– Учиться этому несерьезно.

– Яфью… – мягко произносит mama.

Он оборачивается к ней. Моя мать – единственный человек, к кому прислушивается папа. Но я и так знаю, что она не станет ему перечить – не в тех вопросах, где его мнение столь непреклонно. Mama лишь напоминает отцу быть со мной помягче, пока он разбивает мои мечты.

– Прошу, tata, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мой отец не станет слушать, если я буду звучать слишком эмоционально. Я должна постараться убедить его. – Парсонс заканчивали многие именитые дизайнеры. Донна Каран, Марк Джейкобс, Том Форд…

Отец складывает перед собой руки домиком. У него длинные элегантные пальцы и маникюр на ногтях.

Папа говорит медленно и четко, словно судья, зачитывающий прописные истины.

– Когда ты родилась, мои родители сказали, что это несчастье – иметь двух дочерей. Я не согласился с ними. Я ответил, что дочери всегда будут верны своим родителям. Дочери покорны и мудры. Дочери составляют честь своих семей. Сын может оказаться гордецом, который считает, что знает все лучше своего отца. Дочь никогда не допустит такой ошибки.

Отец опускает ладони мне на плечи и смотрит мне в глаза.

– Ты хорошая дочь, Симона.

Мы подъезжаем к отелю «Дрейк». Папа достает из кармана чистый платок и протягивает его мне.

– Приведи себя в порядок, прежде чем зайти внутрь, – говорит он.

Я не понимала, что плачу.

Mama ненадолго кладет ладонь мне на макушку и слегка взъерошивает волосы.

– Увидимся в отеле, ma chérie, – говорит она.

И затем они оставляют меня в одиночестве на заднем сиденье автомобиля.

Ну, не совсем в одиночестве – впереди сидит наш водитель, терпеливо ожидая, пока я успокоюсь.

– Уилсон, – говорю я сдавленным голосом.

– Да, мисс Соломон?

– Не мог бы ты ненадолго оставить меня одну?

– Разумеется, – отвечает он. – Позвольте, только я немного отъеду.

Уилсон подъезжает к обочине, чтобы не мешать остальным высаживаться у парадных дверей. Затем он выходит из машины, любезно оставляя двигатель включенным, чтобы я не осталась без кондиционера. Я вижу, как он заводит разговор с одним из других шоферов. Они заходят за угол, вероятно, чтобы выкурить сигарету.

Оставшись в одиночестве, я даю волю слезам. Минут пять я упиваюсь своим разочарованием.

Это так глупо. Не то чтобы я всерьез ожидала, что родители позволят мне поступить в Парсонс. Это была просто фантазия, благодаря которой я продержалась свой последний год в школе «Тремонт» и выдержала бесконечную душераздирающую череду экзаменов, понимая, что должна получить только высшие отметки. Так я и сделала – блестяще сдала каждый из них. Нет никаких сомнений в том, что в ближайшее время я получу такое же письмо о зачислении в Кембридж, потому что туда я тоже подала заявку, как того и ожидали мои родители.

Отправить портфолио с моими набросками в Парсонс было спонтанным решением. Наверное, я думала о том, что получить отказ будет мне полезно, как доказательство того, что отец прав. Что моя мечта не более чем бредни, которые не могут воплотиться в жизнь.

А теперь я услышала, что поступила…

Это настоящая сладкая пытка. Пожалуй, даже хуже, чем если бы я никогда этого не узнала. Это яркий сияющий приз, который помаячил у меня перед носом… чтобы вновь выскользнуть из рук.

На эти пять минут я позволила себе побыть разочарованным ребенком.

Затем я сделала глубокий вдох и взяла себя в руки.

Мои родители все еще ждут меня в большом банкетном зале отеля «Дрейк». Я должна улыбаться, общаться и знакомиться с важными людьми этого вечера. Я не могу делать этого с покрасневшим и опухшим лицом.

Я вытираюсь насухо и обновляю макияж, достав из сумочки тушь и помаду.

В тот самый момент, когда я тянусь к дверной ручке, резко распахивается водительская дверь и кто-то плюхается на переднее сидение.

Это мужчина – огромный, настоящий гигант. У него широкие плечи, темная шевелюра, и на нем определенно нет униформы шофера.

Я не успеваю сказать ни слова, как мужчина вжимает педаль газа и срывается прочь от обочины.

Данте

Охрана в «Дрейке» усилена из-за всех этих напыщенных политиков, пришедших на мероприятие. Богатеев хлебом не корми, дай себя почествовать. Все эти банкеты с награждениями, вечеринки в честь сбора средств, благотворительные аукционы – лишь очередной повод публично похлопать друг друга по спине.

Ресторан отца «Ла-Мер» поставляет сегодня крабовые ноги, гигантские красные креветки карабинерос и гребешки на раковине – все это составит огромную башню из морепродуктов посреди фуршетного стола. Мы делаем это за бесценок, потому что заработаем сегодня не на креветках.

Я подгоняю фургон к служебным дверям и помогаю персоналу разгрузить ящики с замороженными моллюсками.

Один из охранников просовывает голову на кухню и наблюдает, как мы вскрываем ящики.

– Как это вообще называется? – спрашивает он, с ужасом глядя на карабинерос.

– Это лучшие креветки, что ты не можешь себе позволить, – отвечаю я, ухмыляясь.

– Вот как? И сколько же они стоят?

– Сто девятнадцать долларов за фунт[3].

– Да ну на хер! – Охранник недоверчиво качает головой. – За такие деньги я лучше закажу русалку в полный рост с огромными сиськами прямиком из океана.

Как только все продукты надежно уложены в холодильник, я киваю Винни. Мы ставим последний ящик на тележку для обслуживания номеров.

Винни работает в «Дрейке» – иногда разносит багаж, а иногда моет посуду. Его настоящая работа – обеспечивать клиентов особыми товарами. Такими, которые достать чуть сложнее, чем свежие полотенца и дополнительный лед.

Мы знакомы с ним с тех пор, как гоняли по Олд-Тауну в кедах с Человеком-пауком. С тех пор я несколько раздался, а вот Винни остался таким же тощим и веснушчатым парнем с ужасными зубами и чудесной улыбкой.

На служебном лифте мы поднимаемся на четвертый этаж. Лифт тревожно проседает под нашим общим весом. «Дрейк» – отель прямиком из ревущих двадцатых. Он прошел реновацию, но помогло это не сильно. Сплошные медные ручки, хрустальные люстры, стулья с ворсистой обивкой и затхлый запах ковров и драпировок, которые не чистили последние лет пятьдесят.

Дюкули, должно быть, в ярости, что его поселили в какой-то обычный номер на четвертом этаже. Из него, конечно, открывается вид на озеро, но это и рядом не стояло с преимуществами президентского люкса. К несчастью для мужчины, он и близко не самая важная шишка на предстоящем рауте. В этот вечер Дюкули едва ли входит в верхнюю половину рейтинга.

Вот, видимо, почему он до сих пор сидит и дуется в своем номере, хотя мероприятие вот-вот начнется. Я чувствую запах сигары, струящийся из-под двери.

– Мне пойти с тобой? – спрашивает Винни.

– Не, – отвечаю я. – Можешь спуститься.

На кухне будет аврал, и я не хочу, чтобы Винни вляпался в неприятности или кто-нибудь отправился его искать. К тому же я уже дважды имел дело с Дюкули и не думаю, что возникнут проблемы.

Винни оставляет меня с тележкой.

Я стучусь трижды, как договаривались.

Охранник Дюкули открывает дверь нараспашку. Типичный быковатый качок, одетый в приличный костюм, но все равно похожий на великана с вершины бобового стебля[4].

Он пропускает меня в номер, состоящий из двух комнат и гостиной между ними. После небольшого обыска, чтобы убедиться, что я безоружен, охранник рычит: «Садитесь».

Я располагаюсь на пестром диване, пока огр занимает кресло напротив. Второй охранник стоит прислонившись к стене и сложив руки на груди. Он не такой крупный, как его приятель, и его длинные волосы собраны в конский хвост на затылке. Я подумываю сообщить ему, что такие прически вышли из моды примерно тогда же, когда и последний фильм Стивена Сигала, но едва я открываю рот, как из спальни выходит Дюкули, яростно пыхтя сигарой.

Он уже одет в парадный смокинг, обтягивающий его живот. Дюкули из тех мужчин, которые кажутся беременными оттого, что весь их вес сосредоточен посередине, между тонкими руками и ногами. Его коротко подстриженная борода посеребрена сединой, а густые брови нависают над глазами, как тяжелый карниз.

– Данте, – произносит он, приветствуя меня таким образом.

– Эдвин, – киваю я в ответ.

– Сигару? – Мужчина протягивает мне премиальную кубинскую сигару, тяжелую и ароматную.

– Спасибо. – Я встаю, чтобы ее взять.

– Подойдем к окну, – говорит Дюкули. – Нам сделали выговор со стойки администрации. Судя по всему, ни в одном номере больше нельзя курить. Куда катится эта страна?

Он кивает Хвостатому, который поспешно открывает окно и с усилием поднимает створку. Задача не из простых, поскольку время и жесткость надежно приварили старое оконное стекло к месту. Никакого защитного экрана нет и в помине – лети себе на здоровье четыре этажа вниз до самого навеса.

Я вижу, как к обочине подъезжают лимузины и таун-кары[5], и из их дверей выпархивают тусовщики, переливающиеся дорогим блеском женщины и мужчины в оттенках черного, серого и темно-синего.

Еще я вижу велосипедистов, проезжающих вдоль озера, и блеск синих вод, расчерченных пунктиром белых парусов.

– Неплохой вид, – говорю я Дюкули, пока он прикуривает мне сигару.

– Озеро-то? – фыркает мужчина. – Я останавливался в королевском люксе в «Бурдж-эль-Араб». В сравнении это ничто.

Я прикладываюсь к сигаре, чтобы скрыть улыбку. Я знал, что он будет недоволен своим номером.

Эдвин Дюкули – министр земельных ресурсов, горнорудной добычи и энергетики Либерии. Но за свои часы «Вашерон» и увесистые сигары он заплатил кровавыми алмазами. Словно Марко Поло наших дней, он повсюду носит с собой мешочки с алмазами, которые обменивает на любой предмет роскоши, который только пожелает.

Эти предметы роскоши со мной прямо сейчас. Скрыты под шестидюймовым[6] слоем льда в ящике из-под моллюсков.

– Приступим?

Дюкули возвращается к диванам. Я тушу сигару о подоконник и следую за ним.

Со стороны мы смотримся забавно – четверо крупных мужчин, сидящих в креслах в бело-розовую полоску.

Я ставлю ящик на кофейный столик и открываю крышку, после чего вынимаю упаковку со льдом и маскирующим слоем креветок, являя на свет оружие.

Я принес все, что он заказывал: три автомата Калашникова, четыре «глока», «ругер» и один ручной гранатомет «РПГ-7», который обычно используется для уничтожения танков. Понятия не имею, что Дюкули собирается со всем этим делать, – думаю, я видел что-то подобное в фильме, и это выглядело круто.

Здесь же лежит плотно запакованный килограмм дури. Отличный товар. При взгляде на него у Дюкули зажигаются глаза. Он достает маленький серебряный ножик из нагрудного кармана своего смокинга и разрезает упаковку. Зачерпнув порошок кончиком ножа, он прижимает его к ноздре и сильно втягивает носом. Затем втирает остатки в язык и десны.

– Ах! – вздыхает Дюкули, кладя нож на стол. – На тебя всегда можно положиться, Данте.

Обращаясь к своим людям, он велит:

– Уберите это куда-нибудь, где не найдут уборщицы.

Я прочищаю горло, чтобы напомнить о такой мелочи, как оплата.

– Да, разумеется, – говорит министр. Из того же нагрудного кармана он достает бархатный мешочек и передает его мне. Я высыпаю алмазы себе на ладонь.

У меня с собой ювелирная лупа, но я и без нее вижу, что Дюкули держит меня за идиота.

Алмазы мутные и мелкие. Их размеры и количество вполовину меньше того, о чем мы договаривались.

– Что это? – спрашиваю я.

– О чем ты? – рычит Дюкули, разыгрывая непонимание. Но он не очень хороший актер.

– Эти алмазы – дерьмо, – говорю я.

Дюкули багровеет. Он насупливает свои и без того низкие брови, и я едва могу различить под ними блеск его глаз.

– Следи за словами, Данте.

– Разумеется, – отвечаю я, наклоняясь в своем кресле вперед и вперяя в него взгляд. – Позволь я перефразирую это самым уважительным способом. Заплати мне то, что должен, гребаный ты проходимец.

Дородный телохранитель хватает один из «глоков» и направляет его прямо мне в лицо. Я и бровью не веду.

– Ты серьезно собираешься застрелить меня посреди отеля «Дрейк»? – уточняю я у Дюкули.

Тот фыркает.

– У меня дипломатический иммунитет, друг мой. Я могу застрелить тебя хоть на пороге отдела полиции.

– У тебя нет иммунитета против мафии. Или ты забыл, что мой отец – глава чикагского филиала?

– О да, Энзо Галло. – Дюкули кивает, и его лицо медленно расплывается в улыбке. – Очень могущественный человек. Во всяком случае, был… Я слыхал, что он потерял хватку со смертью жены. Это была твоя мать или тебя родила какая-то другая шлюха?

Моя мать умерла пять лет назад. Но не было и дня, когда бы я о ней не думал.

Ярость выплескивается из меня, словно кипящее масло, наполняя мои вены.

Я мгновенно хватаю со стола серебряный ножик и всаживаю его сбоку в шею Дюкули. Я втыкаю его так глубоко, что половина рукоятки исчезает вместе с лезвием.

Дюкули хлопает ладонью по ране, выпучив глаза, его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы, вытащенной из воды.

Я слышу «щелк-щелк-щелк», когда дородный охранник пытается выстрелить мне в спину. «Глок» стреляет вхолостую. Я не настолько глуп, чтобы приносить на сделку заряженное оружие.

Однако я не сомневаюсь, что в пистолетах под их пиджаками пуль достаточно.

Так что я разворачиваю Дюкули, используя его тело как живой щит. Мне приходится согнуться – министр куда ниже меня.

И действительно, Хвостатый уже достал свой пистолет. Он делает шесть быстрых выстрелов подряд, простреливая грудь и выпирающий живот своего босса. Он знает, что Дюкули уже мертв, – теперь охранником движет месть.

Что ж, как и мной.

Эти ублюдки пытались меня обокрасть. Они оскорбили мою семью.

Так же, как командир ответственен за действия своих солдат, солдаты заплатят за слова своего босса. Я им бошки поотрываю.

Но прямо сейчас я не в восторге от расклада – двое против одного, к тому же у меня нет пушки.

Так что, вместо того чтобы вступать в бой, я бегу к окну, таща за собой, как щит, обмякшее тело Дюкули. Я ныряю в раскрытое окно, разворачивая корпус, чтобы пролезть. Отверстие очень узкое, и мне едва это удается – только за счет инерции.

Лечу вниз все четыре этажа, наблюдая, как небо и тротуар меняются местами.

И врезаюсь в навес.

Брезентовый каркас не был рассчитан на то, чтобы выдержать 220 фунтов стремительно падающей массы. Ткань рвется, и распорки рушатся, заключая меня в кокон из обломков.

Я сильно ударяюсь о землю. Достаточно сильно, чтобы выбить из легких весь воздух, но чертовски слабее, чем могло бы быть.

И все же я оглушен. Мне требуется минута, чтобы в голове прояснилось. Я размахиваю руками, пытаясь выпутаться из этой кучи малы.

Подняв взгляд на окно, я вижу, как дородный охранник смотрит прямо на меня. Не сомневаюсь, что он хотел бы пальнуть в меня пару раз. Здоровяка останавливает лишь то, что его дипломатический иммунитет закончился со смертью его босса.

И тут я вижу, как из-за угла выбегает Хвостатый. Он сбежал вниз по четырем лестничным пролетам со скоростью гребаного олимпийца. Глядя, как он несется ко мне, я размышляю, следует ли мне задушить его голыми руками или превратить его лицо в кашу.

Затем я вижу, как ко мне устремляется с десяток служащих отеля и гостей мероприятия, и вспоминаю, что, падая, наделал чертовски много шума. Кто-нибудь уже наверняка вызвал полицию.

Так что я решаю не ввязываться в драку, а найти вместо этого ближайший автомобиль с заведенным двигателем. Я замечаю стоящий у обочины черный «бенц». Водительское кресло пустует, но фары горят.

Идеально.

Я рывком открываю дверь и сажусь на переднее сиденье.

Заводя машину, я успеваю мельком увидеть сквозь пассажирское окно разъяренное лицо Хвостатого. Мужчина так зол, что ему насрать на свидетелей – охранник тянется за пистолетом.

Выжимая педаль газа, я салютую ему на прощание.

Мотор ревет, и машина срывается с места, словно скаковая лошадь, выпущенная из стойла. «Бенц», может, и выглядит как неповоротливое судно, но под капотом у него скрыт приличный двигатель.

Моему брату Неро это бы понравилось. Он одержим автомобилями. Пацан оценил бы управляемость и мягкое кожаное сиденье, которое словно подстраивается под мое тело.

В салоне пахнет кожей, виски и чем-то еще… чем-то сладким и теплым. Словно сандал и шафран.

Я гоню по Оук-стрит, когда замечаю в зеркале заднего вида лицо. Это пугает меня так сильно, что я резко выворачиваю руль влево, чуть не врезаясь в автобус, движущийся в противоположном направлении. Чтобы вернуться на полосу, мне приходится дернуть руль вправо, поэтому машину несколько раз мотает туда-сюда, прежде чем мне удается вновь выровнять движение.

Должно быть, я вскрикнул, и человек на заднем сиденье слегка вскрикнул в ответ – пронзительный звук выдал в нем девушку.

Я хочу съехать на обочину, но не уверен, что за мной никто не гонится, так что продолжаю ехать вдоль реки на запад, пытаясь снова поймать в зеркале заднего вида лицо своей изумленной пассажирки.

Напуганная, она вновь съежилась на заднем сиденье

– Все в порядке, – говорю я. – Я вас не трону.

Я стараюсь сделать так, чтобы мой голос звучал как можно более ласково, но он, как всегда, походит на грубое рычание. Я и в лучших обстоятельствах не умею очаровывать женщин, что уж говорить о той, которую я случайно похитил.

С минуту девушка молчит. Затем она издает робкий писк:

– Вы можете… меня выпустить?

– Выпущу, – обещаю я. – Через минуту.

Я слышу легкий всхлип и шорох.

– Что это за звук? – рычу я.

– Просто… просто мое платье, – шепчет она в ответ.

– Почему оно такое шумное?

– Оно довольно объемное…

Точно, разумеется. Девушка наверняка собиралась пойти на раут. Впрочем, я не понимаю, как она оказалась в пустой припаркованной машине.

– Куда делся ваш водитель? – спрашиваю я.

Девушка мнется, словно боится ответить. Но еще больше она боится не дать мне ответ.

– Я попросила его выйти на минутку, – говорит она. – Я была… расстроена.

Теперь девушка села чуть ровнее, и я вновь смог увидеть ее лицо. Более того, оно почти идеально помещается в прямоугольную рамку зеркала заднего вида. Это самое прекрасное лицо, что я когда-либо видел.

Должно быть слово, описывающее его лучше, чем «прекрасное». Оно наверняка есть, но я не настолько образован, чтобы знать его.

Как назвать лицо, от которого ты не можешь отвести глаз? Когда тебе кажется, что ты уже смотришь на него под наилучшим углом, но стоит ей поднять бровь или выдохнуть через рот, и черты лица меняются, а ты вновь теряешь дар речи?

Как назвать лицо, при взгляде на которое твое сердце стучит быстрее, чем под дулом пистолета? И ты потеешь, а во рту пересыхает. И все, о чем ты можешь думать, это: «Какого хрена со мной происходит? Я стукнулся головой сильнее, чем думал?»

У девушки квадратная форма лица с заостренным подбородком. Широко расставленные миндалевидные глаза золотисто-коричневого цвета, будто у юной тигрицы. Скулы такие острые, словно о них можно порезаться, но большие полные губы кажутся мягкими, словно лепестки розы. Ее волосы собраны в гладкий пучок, открывая взгляду тонкую шею и обнаженные плечи. Кожа цвета отполированной бронзы – самая нежная, что я когда-либо видел.

Обнаружить такую девушку на заднем сиденье машины не сулит ничего хорошего. Это все равно что сунуть четвертак в автомат с жевательными резинками и получить алмаз Хоупа[7].

Добром это не кончится.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Симона Соломон. Мой отец – Яфью Соломон.

Она произносит эти два предложения вместе так, будто привыкла представляться дочерью своего отца. Это значит, что он должен быть какой-то важной шишкой, но я никогда не слышал этого имени раньше.

Впрочем, сейчас мне на него насрать.

Мне хочется знать, почему девушка плакала в одиночестве в машине, когда должна была распивать шампанское с остальными богачами.

– Почему вы были расстроены? – спрашиваю я.

– О. Ну…

Я смотрю, как краска заливает ее лицо, окрашивая смуглую кожу в розовый цвет, словно у хамелеона.

– Меня приняли в школу дизайна. Но мой отец… я должна поступить в другой университет.

– Что за школа дизайна?

– Школа кутюрье… – Девушка краснеет еще сильнее. – Знаете, одежда, аксессуары и все такое…

– Вы сами сшили это платье? – спрашиваю я.

Стоит мне это произнести, как я понимаю, что сморозил глупость. Богачи не шьют себе платья.

Впрочем, Симона надо мной не смеется. Она разглаживает руками розовую юбку из тюля и говорит:

– Хотела бы я так шить! Это платье от Эли Сааб, похожее на то, в котором была Фань Бинбин на Каннском фестивале в 2012 году. У нее была еще накидка, но тюль и бисерная вышивка такими цветочными узорами…

Девушка резко замолкает. Возможно, она поняла, что с таким же успехом могла бы сейчас говорить со мной по-китайски. Я ни хрена не смыслю в моде. В моем шкафу лежит лишь с десяток белых футболок и примерно столько же черных.

Но мне бы хотелось, чтобы она продолжала. Мне нравится, как Симона говорит. Ее голос такой мягкий, нежный, благородный… полная противоположность моему. К тому же всегда интересно слушать людей, когда они говорят о том, что любят.

– Вас не интересуют платья, – говорит она, тихонько смеясь про себя.

– Нет, – отвечаю я. – Не слишком. Но мне нравится вас слушать.

– Меня? – снова смеется она. Рассказывая о платье, девушка совсем позабыла свой страх.

– Ага, – говорю я. – Это так странно?

– Ну… – отвечает Симона. – Все, что происходит сейчас, довольно странно.

Теперь, убедившись, что меня никто не преследует, я сворачиваю на север и еду почти без цели. Мне нужно избавиться от машины – должно быть, она уже заявлена в розыск. От девушки тоже надо избавиться по тем же причинам. Я мог бы высадить ее на первом попавшемся перекрестке. Тем не менее я этого не делаю.

– У вас акцент? – спрашиваю я. Мне кажется, я услышал легкий акцент, но не могу определить его происхождение.

– Я не знаю, – отвечает девушка. – Я жила в разных местах.

– Где?

– Ну, я родилась в Париже – там живет семья моей мамы. Затем мы переехали в Гамбург, потом в Аккру… после этого, кажется, были Венеция, Барселона, немного пожили в Монреале – боже, ну там был и холод. Затем в Вашингтоне, где было немногим лучше. А потом я поступила в школу-пансион в Мезон-Лаффит.

– Почему вы все время переезжали?

– Мой отец – посол по особым поручениям. И бизнесмен.

– А мама?

– Она была шоколадной наследницей, – с гордостью улыбается Симона. – Ее девичья фамилия – Ля Ру. Слышали про трюфели «Ля Ру»?

Я качаю головой, чувствуя себя рядом с ней неотесанным невеждой. Девушка хоть и юна, но, кажется, уже объездила весь мир.

– Сколько вам лет? – спрашиваю я.

– Восемнадцать.

– Вот как. Выглядите младше.

– А вам?

– Двадцать один.

Симона смеется.

– Выглядите старше.

– Я знаю.

Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида, и мы улыбаемся друг другу. Улыбка для меня – это что-то редкое. Понятия не имею, чему мы оба так радуемся. Между нам чувствуется какая-то особая химия, когда беседа течет сама собой и любая фраза кажется уместной. Хоть мы и два незнакомца в этой неразберихе.

– Вы остановились в «Дрейке»? – спрашиваю я.

– Нет, наша семья снимает на лето дом в Чикаго.

– Где?

– В Линкольн-парке.

– Я живу в Олд-Тауне.

Это два соседних района.

Мне не стоило этого говорить – если девушка будет общаться с копами, если даст мое описание, то найти меня будет нетрудно. В Олд-Тауне не так уж много итальянцев размером с ломовую лошадь. К тому же чикагская полиция прекрасно наслышана о семействе Галло.

– Пожалуй, мне пора, – говорю я.

Мой рот произносит слова. Мое тело с ними не согласно. Я заехал на ближайшую парковку, но не спешу выходить из машины.

Я вижу эти карие глаза, наблюдающие за мной в зеркале. Девушка медленно моргает, словно кошка. Гипнотизирует меня.

– Я оставлю вас у исторического музея, – сообщаю я. – У вас есть телефон?

– Да, – отвечает она.

Это тоже было неосмотрительно. Симона могла позвонить в полицию, пока мы ехали, и я бы даже этого не заметил.

Какого хрена я творю? Я никогда не был таким беспечным.

Я быстро протираю руль и рычаги переключения передач своей рубашкой, следя за тем, чтобы не оставить отпечатков. Я также протираю дверную ручку.

– Я выхожу, – говорю я. – Сделайте мне одолжение и выждите пару минут, прежде чем кому-либо позвонить.

– Подожди! – вскрикивает Симона.

Я оборачиваюсь и впервые вижу ее целиком.

При виде этой девушки во плоти, не в отражении, у меня захватывает дух. Я буквально не могу дышать.

Она тянется через сиденье и целует меня.

Поцелуй длится всего секунду, ее нежные губы прижимаются к моим. Затем девушка откидывается обратно на спинку и кажется такой же изумленной, как и я.

– Прощай, – говорит Симона.

Спотыкаясь, я выхожу из машины и направляюсь в парк.

Симона

Прижав лицо к окну, я наблюдаю, как мужчина убегает в Линкольн-парк. Он движется довольно быстро для кого-то столь массивного.

Я снова откидываюсь на спинку, чувствуя, как салон машины начинает вращаться.

Что вообще сейчас произошло?

Поверить не могу, что поцеловала его.

Это был мой первый поцелуй.

Я училась в пансионе для девочек. И хоть это и не останавливало моих одноклассниц от того, чтобы заводить отношения, – я так и не встретила никого, с кем бы мне захотелось пойти на свидание. У меня не было на это ни времени, ни желания.

Но даже в самых безумных своих мечтах я и помыслить не могла, что свой первый поцелуй я подарю преступнику. Похитителю. Угонщику. И бог знает, кому еще!

Я даже не знаю его имени. Я не спросила, потому что сомневалась, что парень ответит. Мне не хотелось, чтобы он лгал.

Мое сердце бешено бьется о грудную клетку. Платье слишком плотно облегает грудь, и я дышу все быстрее и быстрее.

Эти десять минут в машине кажутся вечностью. И все же мне с трудом верится, что это все действительно произошло. Если бы я рассказала об этом, мне бы никто не поверил.

Но я не могу никому рассказать. Во-первых, мой отец будет в ярости. А еще, как бы глупо это ни звучало, я не хочу, чтобы тот парень попал в неприятности. Да, он украл машину, но меня и пальцем не тронул. Он даже не оставил «бенц» себе.

К тому же… его можно было назвать джентльменом. Дело, конечно, не в манерах – мужчина был грубым и резким, особенно поначалу. От звука его голоса у меня по спине побежали мурашки. Он был глубоким и грубым – голос настоящего злодея.

Внешне парень тоже не слишком походил на джентльмена. Он был огромным – и вширь, и ввысь, едва помещаясь в автомобиле. Его руки казались толщиной со все мое тело. У него были иссиня-черные волосы, жесткая щетина по всему лицу, темные волосы на руках и даже на тыльной стороне ладоней. И его глаза были свирепыми. Каждый раз, когда парень смотрел на меня в зеркало, я чувствовала себя пригвожденной к месту.

И все же я поверила, когда он сказал, что не тронет меня. Более того, я поверила каждому его слову. Мужчина говорил так прямо, словно не мог не быть честным.

Я прижимаю ладони к щекам, чтобы немного охладить их. Чувствую себя возбужденной и разгоряченной. Но толку от моих ладоней не много – они тоже горячие.

Я не могу перестать думать об этих глазах, смотрящих на меня через зеркало заднего вида, об этом грубом голосе и об этих невероятно широких плечах. О его огромных ладонях, сжимающих руль.

Никогда не встречала такого мужчину. Ни в одной из тех стран, где побывала.

Я чувствую, как в сумочке вибрирует телефон, и достаю его. Вижу с десяток пропущенных звонков и еще больше сообщений.

Я поднимаю трубку со словами:

– Tata?

– Симона! – кричит отец, и я слышу облегчение в его голосе. – Ты в порядке? Где ты? Что происходит?

– Я в порядке, tata! Все хорошо. Я у исторического музея, на углу Линкольн-парка.

– Слава богу, – восклицает отец. – Оставайся на месте, полиция уже в пути.

Я и не могла бы уйти, разве что пешком. У меня нет водительских прав.

Полиция приезжает уже через пару минут. Они помогают мне выйти из машины и окружают меня, накидывают плед мне на плечи, задают сто вопросов в минуту.

Я отвечаю лишь: «Я не знаю, я не знаю», снова и снова.

Меня отвозят прямиком домой, и я уверена, что на этом настоял мой отец. Он уже ждет меня на пороге. Папа забирает меня из рук полицейских и велит им прекратить расспросы.

Mama без конца целует меня, зажав мое лицо в ладонях, словно не может поверить, что это действительно я.

Даже Серва проснулась и спустилась из своей комнаты, укутавшись в любимый пушистый халат. Она тоже обнимает меня – так же сильно, как и mama. Я осторожно обнимаю ее в ответ. Моя сестра старше меня на десять лет, но на голову ниже. Я кладу подбородок ей на макушку, вдыхая знакомый запах жасминового мыла.

Как только полиция покидает наш дом, начинается настоящий допрос.

Отец усаживает меня в гостиной и требует рассказать, что случилось.

– Какой-то мужчина угнал машину, tata. Я была на заднем сиденье. Он велел мне лечь и закрыть глаза. Затем он оставил меня.

Ложь дается мне поразительно легко.

Я не привыкла врать – особенно родителям. Но я не смогу объяснить им, что случилось на самом деле. Я и сама этого не понимаю.

– Скажи мне правду, Симона, – сурово говорит отец. – Он прикасался к тебе? Он оскорбил тебя?

– Яфью… – начинает mama.

Подняв руку, отец велит ей замолчать.

– Ответь мне, – говорит он.

– Нет, – решительно отвечаю я. – Он не касался меня.

Это я касалась его.

– Хорошо, – говорит отец с ощутимым облегчением в голосе.

Теперь он обнимает меня, обвивая мои плечи своими сильными руками и крепко их сжимая.

Интересно, обнял бы он меня так же, если бы меня все же «касались»?

– Вы пропустили свой раут, – говорю я mama.

– Это неважно, – отвечает она, заправляя прядь светлых переливающихся волос за ухо. – Mon Dieu, ну и город! Я знала, что это случится. Все говорили, что здесь сплошные преступники и грабители и перестрелки каждый день.

Mama смотрит на отца с упреком. Это он всегда выбирает, какие приглашения ему принимать и куда нам ехать. Только дважды моя мать решительно этому воспротивилась – когда была беременна моей сестрой и потом мной. Оба раза она настояла на том, чтобы вернуться домой, в Париж, где мы могли родиться на французской земле.

Мой отец настолько сильная личность, что я ни разу не видела, чтобы кто-то с ним спорил. Уж точно не я. Он как ледник – холодный и непоколебимый. Ничто не может устоять перед ним. Отец мог бы сокрушить целый город на своем пути, будь у него достаточно времени.

Ему потребовалась огромная сила воли, чтобы вырваться из нищеты, в которой он родился. Больше никому из его семьи это не удалось. У папы были три старшие сестры – все они умерли или пропали, когда он был еще мальчишкой. Его родителей тоже не стало. Он сам себе целый мир. Отец как Юпитер, вращающийся вокруг Солнца, а mama, Серва и я – крохотные спутники на его орбите.

Я не думаю, что mama в целом возражает – по ее словам, она влюбилась в отца, стоило ей его увидеть. С тех пор она преданна ему безгранично. Папа был невероятно красив – высокий, худощавый, словно выточенный из обсидиана. Но я знаю, что дело было не только в этом. Mama была богатой наследницей, рожденной в роскоши. Ее привлекла его целеустремленность. Она никогда не видела ничего подобного среди других привилегированных детей.

В день их свадьбы mama передала отцу контроль над своим трастовым фондом. За последующий год тот вырос втрое.

Интересно, существует ли на самом деле любовь с первого взгляда?

Как ее почувствовать?

Может быть, это стрела, которая пронзает твою грудь всякий раз, когда пара угольно-черных глаз встречает твои?

Я чувствую, как снова краснею при одной только мысли об этом.

– Что такое? – спрашивает mama. – Ты странно выглядишь. Хочешь воды? Еды?

– Все в порядке, mama, – уверяю я ее.

Отец встает с дивана.

– Куда ты? – спрашивает его mama.

– Мне нужно поговорить с Джессикой.

Джессика Томпсон – его ассистентка.

– Прямо сейчас? – уточняет mama, и между ее бровей снова пролегает складка.

– Немедленно. Ей придется выпустить пресс-релиз. Невозможно скрыть тот факт, что наша дочь была похищена. Только не после всей этой суматохи в отеле.

Таков мой отец – как только одна проблема решена, он немедленно переходит к следующей. Я в безопасности, и теперь нужно устранить все последствия.

– Все в порядке, mama, – говорю я. – Я пойду прилягу.

– Я поднимусь с тобой, – предлагает Серва.

Я знаю, что она говорит это искренне, но, честно говоря, это скорее ей нужна помощь подняться по лестнице. В настоящее время сестра страдает от легочной инфекции, и ее антибиотики не помогают.

Пока мы поднимаемся по широкой изогнутой лестнице, я обвиваю Серву за талию, чтобы поддержать. Я слышу ее свистящее дыхание.

Моя спальня – первая налево. Сестра идет за мной и садится на кровать.

Я поворачиваюсь, чтобы Серва помогла мне расстегнуть платье. Я не стесняюсь раздеваться перед ней – сестра настолько старше меня, что заботилась обо мне с самого моего детства.

Я снимаю платье и аккуратно вешаю его в шкаф. Я носила его совсем недолго и даже ни разу в нем не танцевала, так что нет смысла отправлять его в прачечную.

Пока я ищу свою любимую пижаму, Серва говорит:

– Итак, расскажи мне, что случилось на самом деле.

Я избегаю ее взгляда, продолжая искать пижаму.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что ты не все рассказала tata и mama.

Найдя свою пижаму, украшенную рожками с мороженым, я натягиваю ее на себя.

– Ну, – отвечаю я из обволакивающей темноты пижамной кофты. – Он был очень красивым.

– Вор? – вскрикивает Серва.

– Да – и ш-ш-ш! Mama тебя услышит.

– Как он выглядел? – шепотом спрашивает Серва, и ее глаза блестят от любопытства.

– Он был огромным – словно какой-нибудь русский богатырь. Будто съедает за раз десяток яиц и две курицы.

Серва хихикает.

– Звучит не слишком красиво.

– Но он был красивым! У него было такое суровое лицо, широкая челюсть, темные глаза… Но было видно, что он умен. Не просто какой-то мордоворот.

– И ты поняла это по одному только взгляду? – скептически спрашивает сестра.

– Ну… еще мы немного поболтали.

– Что? О чем? – восклицает она, забыв о том, что надо говорить тише.

– Ш-ш-ш! – напоминаю я, хоть этот дом и огромен, и маловероятно, чтобы кто-то мог нас услышать, только если он не будет стоять за самой дверью. – Просто… Обо всем. Он спросил, откуда я, где жила и почему плакала перед вечеринкой.

– И почему ты плакала? – нахмурившись, спрашивает Серва.

– Tata узнал про Парсонс.

– Ох, – сказала она. Сестра знала, что я отправляла заявку. Она была слишком добра, чтобы сказать мне, что это ужасная идея. – Он рассердился?

– Разумеется.

– Мне жаль, – говорит Серва, обнимая меня. – Впрочем, в Кембридже тоже неплохо. Тебе там понравится.

Серва, как и полагается, тоже там отучилась. Она закончила с отличием, получив степень магистра в макроэкономике. После этого ей предложили должность аналитика в «Ллойде», известном рынке страхования в Лондоне. Но прежде, чем сестра успела приступить, она переболела пневмонией три раза подряд.

У Сервы муковисцидоз[8]. Мои родители оплатили все существующие на свете способы лечения. Часто ей становилось лучше на несколько месяцев, или, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы посещать учебные заведения или путешествовать. Но всякий раз, когда сестра собиралась покорить очередную вершину, болезнь возвращалась с новой силой.

Эта тень, нависающая над нашей семьей. Понимание того, что жизнь Сервы будет, скорее всего, короче нашей. Что она с нами ненадолго.

Это достаточно трагично само по себе. Но хуже того, моя сестра – самый добрый человек из всех, кого я знаю. Она нежная. Она теплая. У нее ни о ком не найдется дурного слова. И она всегда рядом, чтобы помочь мне и поддержать, даже когда ее легкие тонут, а сама она ослабела от кашля.

Серва до сих пор очень красива, несмотря на недуг. Со своим круглым лицом, темными глазами, румяными щеками и волосами, зачесанными назад с прямого пробора по центру, она напоминает мне куклу. Сестра маленькая и хрупкая. Мне бы хотелось прижать ее к себе, как куколку, и защитить от всех тех ужасов, что с ней происходят.

Я не рассказываю Серве про поцелуй. Это слишком безумно и стыдно. Я никогда не вела себя так раньше. Она была бы в шоке. Честно говоря, я и сама в шоке.

– Что ж, я рада, что ты в безопасности, – говорит сестра, крепко сжимая мою ладонь. Мои руки больше, чем у нее. Я вся больше – я переросла ее еще в десять лет.

– Я люблю тебя, onuabaa, – говорю я.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает сестра.

Серва возвращается в свою комнату. Мгновение спустя я слышу в отдалении жужжание вибрирующего жилета[9], выбивающего слизь из ее дыхательных путей.

Я надеваю наушники, потому что мне грустно слышать этот звук.

Ложусь на кровать, включая свой апокалиптический плей-лист. Я никогда не слушаю перед сном расслабляющую музыку.

Я ерзаю под одеялом, вспоминая момент, когда мои губы встретились с губами похитителя… жар окутывает все мое тело, оно вспыхивает, словно сухая трава от брошенной спички. Пламя распространяется повсюду, сжигая все на своем пути.

Поцелуй продлился всего мгновение, но повторяется в моей голове снова и снова…

Я засыпаю под песню «Zombie» группы The Cranberries.

Данте

Я не могу выкинуть Симону из головы.

Ее элегантность, ее красоту, ее самообладание, которое она сохраняла, даже когда я мчался через весь город, пока девушка была заперта на заднем сиденье машины.

Я понимаю, что это безумие.

Я разузнал про ее отца. Он какой-то крутой дипломат из Ганы, который к тому же богат, как фараон. Яфью Соломон владеет сетью отелей от Мадрида до Вены.

Моя семья далеко не бедная. Но есть большая разница между деньгами мафии и деньгами владельца международной сети отелей. Как в количестве, так и в законности.

Не говоря уже о том, что мы с Симоной встретились в обстоятельствах, далеких от идеальных. Я понятия не имею, что девушка сообщила копам. Могу лишь предположить, что немногое, учитывая, что никто до сих пор не барабанит мне в дверь. И все же было бы полным идиотизмом с моей стороны шататься по ее району, напрашиваясь на неприятности.

Но именно этим я и занимаюсь последние три вечера.

Я нашел огромное поместье в Линкольн-парке, которое в начале лета арендовал Соломон. Это было несложно – со всеми прилегающими территориями этот домишко занимает почти целый квартал. Это настоящий гребаный Версаль. Сплошной белый камень, колонны и вычурные балконы. Повсюду сады, деревья и еще три отдельных бассейна.

У Соломона есть охрана, но она не сказать чтоб настороже. Проскользнуть на территорию и наблюдать за домом чертовски просто.

Я появился в районе ужина. Семью мне не видно, и я не знаю, едят ли они вместе где-то внутри дома или ужинают по отдельности. Но я вижу, как на кухне возятся двое охранников, а также горничная и еще какая-то девушка, вероятно, личная ассистентка. Все они едят бутерброды и пьют пиво, не обращая внимания на то, что я стою прямо за окном.

Впрочем, мне тоже на них насрать. Я пришел увидеть лишь одного человека.

Этот человек выходит прогуляться на задний двор только двадцать минут спустя. На ней короткий халатик и шлепанцы, волосы собраны в тугой пучок на макушке.

Симона снимает халат, демонстрируя под ним скромный слитный купальник. Но даже самый безвкусный купальный костюм не способен скрыть тело под ним. Кажется, у меня отвисла челюсть.

Симона, мать ее, богиня. Я не видел этого в машине, поскольку она сидела в той пышной юбке, которая окружала ее, как облако. Но тело девушки невероятно.

Бесконечно длинные ноги. Полная естественная грудь. Тонкая талия, плавно переходящая в бедра, достойные Венеры. И эта роскошная гладкая кожа, блестящая в свете уличных фонарей.

Девушка поднимает руки над головой, складывает ладони вместе и ныряет в бассейн, словно выпущенная стрела. Симона входит в водную гладь, почти не потревожив ее, и проплывает под водой практически на всю длину бассейна. Она отталкивается от противоположной стенки, затем ложится на спину и плывет в обратном направлении.

Грудь девушки торчит над водой, соски твердеют на прохладном воздухе. Промокший насквозь скромный купальник прилипает к ее коже, демонстрируя каждый изгиб тела.

Мой член такой твердый, что мне приходится прижимать его рукой. Он упирается в молнию на моих джинсах, пытаясь прорваться прямо сквозь ткань.

Симона продолжает плавать туда-обратно. Когда она гребет брассом, я вижу, как ее крепкие, круглые ягодицы поворачиваются в воде влево и вправо, купальник скользит между ними. А когда она плывет на спине, я снова вижу эти великолепные груди, соски, твердые от холодной воды и физических упражнений.

Не знаю, сколько я стою так, притаившись за кленом и наблюдая за девушкой. Может, десять минут, а может, час.

Ради этого зрелища я простоял бы и двадцать лет. Устав, Симона наконец плывет к лестнице, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Она поднимается из бассейна, вода стекает по телу девушки.

Теперь она все равно что голая. Я вижу каждый дюйм ее невероятных изгибов. Даже форму пупка и небольшую щель между половыми губами.

Я хочу ее, словно волк, алчущий невинную лань. Я хочу поглотить ее, всю до последнего кусочка. Мой рот буквально наполняется слюной, а член пульсирует уже так долго, что почти онемел.

Симона хватает полотенце и начинает вытираться. Она проводит им по спине туда-обратно, и от этого движения ее грудь трясется, раскачиваясь и подпрыгивая.

Капельки воды сияют на ее коже и в волосах. Мне хочется стать одной из этих капель и стекать вниз по ее телу. Мне хочется слизать эту воду. Мне хочется впиться в ее соски прямо сквозь костюм.

Кажется, один лишь взгляд на девушку сводит меня с ума.

Потому что, когда она заходит в дом, я не свожу бешеных глаз с верхнего этажа, ожидая, когда там зажжется свет. И действительно, спустя время, необходимое, чтобы подняться по лестнице и пересечь коридор, я вижу, как загорается свет в северо-западном крыле дома.

Мне стоило бы дождаться темноты.

Мне вообще не стоило бы этого делать.

Но теперь лишь ядерный взрыв способен остановить меня.

Оглядевшись в поисках камер наблюдения, я бегу к террасе с другой стороны дома и взбираюсь на перила. Теперь, подпрыгнув, я могу ухватиться за балкон второго этажа и подтянуться.

Этот крошечный балкон словно сошел со страниц «Ромео и Джульетты», а по ту сторону двойных стеклянных дверей располагается одноместная комната. Мне требуется меньше минуты, чтобы вскрыть замок.

Когда я проскальзываю внутрь, то вижу, что Симона еще не сняла свой купальник, отвлекшись на серую кошку, которая трется об ее ноги. Девушка присела, чтобы почесать ее за ушком.

Когда Симона снова встает, я обхватываю ее одной рукой за талию, а другой – закрываю ей рот.

Девушка пытается закричать мне в ладонь, но звук едва различим. Кошка убегает, чтобы спрятаться в шкаф.

Я чувствую, как мокрый купальник пропитывает мою рубашку. Сердце Симоны бешено бьется о мое предплечье.

– Это я, – рычу я ей на ухо. – Не кричи.

Осторожно я отпускаю девушку. Она разворачивается под моей рукой и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Что ты здесь делаешь? – шепчет Симона. – Если кто-нибудь тебя услышит…

– Меня не услышат. Если ты не будешь шуметь.

– Ты с ума сошел? Как ты меня нашел?

– Ты сама сказала мне, где живешь.

– Но почему ты пришел?

– Я должен был снова тебя увидеть.

Мы все еще крепко прижимаемся друг к другу, и я чувствую, как трепещет ее сердце, словно дикая птаха.

Если раньше лицо Симоны казалось мне прекрасным, то это не сравнится с тем, каким я вижу его теперь, всего в паре дюймов от себя. Я чувствую запах хлорки на коже девушки, а под ним тот сладкий запах сандалового дерева, что ощутил тогда в машине.

Мне хочется всунуть свой язык в ее приоткрытый рот.

Черт возьми, за этим я и пришел – не так ли?

Я обхватываю ее лицо и целую так, как должен был поцеловать еще в машине. Я целую ее, как свою пленницу, свою невольницу. Я с силой проталкиваю свой язык к ней в рот, смакуя ее сладость. Я прикусываю ее губы и всасываю их с жадностью, пока они не опухают, пульсируя.

На секунду Симона замирает в моих руках от шока и, возможно, от ужаса. Но затем она тает словно шоколад, растворяясь во мне, позволяя своим рукам обхватить меня за шею. Ее пальцы запутываются в моих волосах.

Я подхватываю девушку и бросаю ее на кровать – детскую и девичью, покрытую бледно-розовым балдахином и заваленную пышными подушками. Я скидываю их на пол, чтобы освободить место для худенького тела Симоны и моей массивной фигуры. Пружины скрипят под моим весом, когда я нависаю над девушкой.

– Подожди! – выдыхает Симона. – Скажи мне теперь свое имя.

– Данте, – отвечаю я.

– Это твое настоящее имя?

– Да.

– Ты не лжешь?

Я смотрю в ее глаза, отливающие янтарем в этом свете, и говорю:

– Я никогда тебе не солгу.

Целую девушку еще крепче, прижимаясь к ней всем телом. Я полностью одет, а она практически обнажена.

Я прижимаю губы к ее соскам, впиваясь в них сквозь купальную ткань, как и представлял. Я чувствую вкус хлорной воды и ощущаю, как твердеет сосок под моими ласками.

Затем я стягиваю верх купальника, обнажая большую естественную грудь. Я прижимаю свои теплые губы к ее маленькому холодному соску. Девушка вскрикивает так громко, что я вновь закрываю ей рот ладонью. Я впиваюсь в сосок, затем легко ласкаю его языком и вновь впиваюсь изо всех сил.

Симона извивается подо мной. Я хватаю ее за запястья и завожу их наверх. Перехожу к другой груди, снова жадно посасывая. Девушка вскрикивает мне в ладонь. Я уверен, что щетина на моем лице царапает нежную кожу ее грудей.

Удерживая одной рукой запястья, я тянусь ниже и провожу пальцем под резинкой ее купальника. Я отвожу ткань в сторону, обнажая сладкую маленькую киску.

Симона замирает и лежит неподвижно. Я провожу средним пальцем между половыми губами, ощущая бархатную кожу и нежный пушок. По тому, как замедляется дыхание девушки и ускоряется сердцебиение, я понимаю, что никто раньше там ее не касался. Ее ноги дрожат, когда я раздвигаю половые губы.

Я увлажняю свои пальцы ее соком и скольжу по бугорку ее клитора. Симона испускает долгий стон и сводит вместе колени. Своими бедрами я вновь заставляю ее широко развести ноги, чтобы ласкать ее везде, где я захочу.

Эта киска словно крохотный цветок. Половые губы – это лепестки, а секрет – это нектар, скрытый между ними. Я провожу пальцами между складок и обвожу клитор подушечкой большого пальца. Дыхание девушки учащается. Симона выгибает спину, пытаясь прижаться к моей руке, но я придавливаю ее обратно к матрасу.

Ее глаза закрыты, а рот приоткрыт.

Медленно, очень медленно я ввожу в нее указательный палец.

Девушка закусывает губу, словно даже этот палец слишком большой для нее. Симона определенно девственница. Я не смог бы вообще вставить свой палец, если бы она не была такой мокрой.

Я вынимаю указательный палец и вместо этого ввожу средний, который чуть толще. Симона вновь выдыхает. Я чувствую, как ее вагина сжимается вокруг моего пальца. Я чувствую сопротивление там, где девушки еще никогда не касались.

Не вынимая палец, я вновь начинаю ласкать ее клитор. Симона утыкается лицом мне в шею, ее глаза закрыты, а губы прижимаются к моей коже.

Я усиливаю ласки, скользя пальцем внутри нее.

Симона стонет так же, как и ее кошечка из шкафа, – жалко и отчаянно. Ее руки все еще сведены над головой. Девушка может лишь двигать бедрами, все крепче сжимая мой палец.

Я чувствую, как внутри нее зреет оргазм. Я вижу, как румянец заливает ее кожу. Слышу, как она задыхается, уткнувшись мне в шею. Я замечаю, как ее ноги начинают дрожать.

Когда Симона начинает кончать, она сильно кусает меня за плечо – острые зубы почти прокусывают кожу. Девушка испускает крик, который не способно заглушить даже мое плечо.

Ее киска крепко сжимается вокруг моего пальца. Он такой мокрый, словно я окунул ладонь в масло. Лишь поэтому я до сих пор могу скользить им внутри девушки. Теперь дрожат не только ее ноги, но и все тело.

Наконец с долгим выдохом Симона расслабляется. Я снова целую ее, чувствуя вкус феромонов в ее дыхании.

В эту секунду кто-то стучится к ней в дверь.

– Симона? – зовет женский голос.

Я вскакиваю с кровати.

Прежде чем девушка успевает ответить: «Минутку!», я уже выхожу через двойные двери, перелезаю через перила балкона и спрыгиваю.

Я бегу по территории поместья, ощущая Симону на своих руках, на своих губах и на своей коже.

Симона

У меня большие неприятности.

Когда я впервые поцеловала Данте, это был сиюминутный порыв в конце безумного приключения, который, как я думала, останется шипучим пузырьком и, лопнув, исчезнет без следа.

Разумеется, я думала о парне после. Честно говоря, я думала о нем постоянно. Но я не ожидала, что когда-нибудь увижу его снова.

А затем он вломился в мою комнату, и все изменилось.

Моя вселенная перевернулась. Данте стал новой реальностью. А все остальное – таким же хрупким и невесомым, как тот пузырек на ветру.

Он поглотил меня целиком и полностью.

Я лежу в постели без сна, всю ночь напролет размышляя о парне.

Я чувствую его запах на своем постельном белье – кардамон и пихта, специи и древесина. Я готова поклясться, что от его огромного тела на матрасе осталась вмятина.

Я прижимаюсь лицом к этой вмятине, предаваясь воспоминаниям.

Ощущать его над собой было невероятно. Размеры этого парня по-настоящему пугающие. Всякий раз, когда я его касалась – его плеч, напоминающих мне каменные глыбы, или его бицепсов, размером превосходящих мечи для софтбола, – я не могла поверить, насколько крупными и плотными могут быть его мышцы.

Щетина Данте была жесткой, она царапала мне лицо и грудь. Он целовал меня, словно зверь, исследуя своим языком каждый уголок моего рта. Но парень был нежен, когда вводил в меня свои пальцы. Словно он знал, что никто не делал этого раньше.

А тот оргазм… о боже.

Этой ночью я попыталась воспроизвести его пару раз, ворочаясь без сна. Я уткнулась лицом в подушку, вдыхая запах Данте, и старалась в точности вспомнить, как именно он прикасался ко мне. Но моя маленькая ладошка не сравнится с его огромными руками. Каждый его палец толще, чем два или три моих вместе взятых.

Это было безумие.

Мне нужен был Данте.

Мне казалось, что я умру, если не смогу ощутить его снова.

Но я была совершенно бессильна. Мне не суждено было встретить его вновь.

Но сегодня кто-то прислал мне домой пятьдесят розовых роз. Открытки не было, имени заказчика тоже.

Я знала, что они для меня. Эти розы были почти такого же цвета, как мое платье в день раута. Я знала, что они от Данте. Знала, что он найдет меня снова.

Сегодня я должна пойти на ужин для юных послов. Mama спросила, достаточно хорошо ли я себя чувствую, чтобы присутствовать на вечере. Когда она услышала крики из моей комнаты, мне пришлось сказать, что я уснула и мне приснился кошмар. Разумеется, mama решила, что все дело в полученной от похищения травме.

– Все в порядке, mama, – заверила ее я. – Я действительно хочу пойти.

Она окинула меня скептическим взглядом.

– Ты уверена? – спросила mama. – Тебя будто… лихорадит.

– Я уверена! Прошу, mama. Я ненавижу торчать дома.

Она поколебалась, затем кивнула.

– Хорошо. Машина будет в восемь.

– Спасибо.

Я готова уже на час раньше. Хоть у меня и нет причин так думать, но я уверена, что сегодня встречусь с Данте. Возможно, не раньше, чем закончится ужин. Возможно, мне вообще не следует туда идти. Кто знает, вдруг парень снова хочет залезть ко мне в окно.

Нет, я должна пойти. Особенно после уговоров mama. Я пойду на ужин, но долго там не задержусь.

Я действительно чувствую себя словно в лихорадке, мой мозг ходит ходуном, как автомат для игры в пинбол. Мне сложно сосредоточиться даже на том, чтобы одеться.

Ужин – мероприятие чуть менее формальное, чем раут. Я собираюсь надеть одно из своих милых вечерних платьев пастельных тонов, но тут мной овладевает злой дух, и вместо этого я достаю из шкафа другое платье.

Это платье я никогда раньше не надевала – изумрудно-зеленое, с оголенной спиной и разрезом до бедра. Оно такое тонкое, что можно скомкать и целиком засунуть в клатч. Я надеваю поверх него легкую куртку, чтобы родители не заметили.

Я подвожу глаза чуть темнее, чем обычно, и оставляю волосы распущенными. Они у меня волнистые и темные – лишь иногда отдают рыжиной при правильном освещении. Мой отец всегда говорит, что мне лучше с волосами, убранными наверх, но, думаю, дело лишь в том, что с распущенными волосами я выгляжу не такой паинькой.

То, что надо. Сегодня я точно не чувствую себя паинькой.

Со мной такое нечасто бывает. Более того, я не могу припомнить, чтобы хоть раз выходила из дома в таком бунтарском настроении.

Сейчас же меня переполняет энергия. Вечерний воздух приятно обдувает лицо. Даже запах выхлопных газов ожидающей машины кажется резким и волнующим.

Меня везет Уилсон. В последнее время он стал очень любезен – должно быть, чувствует себя виноватым за то, что меня «похитили» в его смену, хоть я уже раз десять повторила, что это не его вина.

Водитель подвозит меня до павильона Джея Прицкера в Миллениум-парке. Павильон похож на огромный хромированный космический корабль, приземлившийся посреди парка, что выглядит причудливо и футуристично, и, на мой взгляд, довольно красиво.

Этот павильон используется для концертов под открытым небом. Овальный каркасный свод раскинулся прямо над травой, создавая идеальную акустику для уличного концерта. Каркас ярко освещен золотистыми огнями и действительно обволакивает звуками струнного квартета, играющего на сцене.

На лужайке уже толпятся гости. «Юные послы» – это организация для молодых людей, которые хотят построить карьеру на дипломатическом поприще. На практике же она под завязку набита детьми дипломатов и политиков, которые хотят дополнить свои резюме для поступления в университет.

Я состою в ней уже пять лет, еще с Франции. Куча ребят посещает международные мероприятия, так что я сразу вижу с десяток знакомых лиц.

Один из них – это Жюль, парень из Берна, сын одного из членов Федерального совета Швейцарии. Стоит ему меня увидеть, как в руке Жюля тут же возникает второй бокал шипучего яблочного напитка.

– Bonsoir, Симона, – приветствует он меня, вручая напиток. – Рад встретить тебя здесь.

Я уже знала, что Жюль в Чикаго. Mama позаботилась, чтобы это не ускользнуло от моего внимания. Он именно тот тип мальчиков, с которыми мне разрешено встречаться – и только с ними. Жюль вежливый, обходительный, родом из хорошей семьи.

К тому же он довольно красив. У парня светло-каштановые волосы, зеленые глаза, россыпь веснушек на лице и зубы, которые можно получить только у лучшего дантиста.

Я была влюблена в него в прошлом году, после нашей встречи на благотворительном вечере в Праге.

Но сегодня я замечаю, что на каблуках возвышаюсь над ним на дюйм. Жюль просто мальчишка в сравнении с Данте. Это относится ко всем собравшимся. Даже взрослые мужчины кажутся юнцами на его фоне.

И все же я улыбаюсь Жюлю в ответ и благодарю за напиток. Я никогда не забываю про этикет.

– Ты выглядишь… вау, – говорит парень, скользя взглядом по откровенному зеленому платью. Я сняла куртку и оставила ее в машине с Уилсоном.

– Спасибо, – отвечаю я.

В другое время я бы залилась краской и уже сожалела бы о своем выборе, окруженная девушками, словно сошедшими со страниц каталога Лилли Пулитцер[10]. Но сегодня я чувствую себя естественно. Я хорошо помню руки и губы Данте на своей коже, словно мое тело было самым обольстительным, что он когда-либо видел.

Благодаря ему я почувствовала себя возбуждающей. Желанной.

И мне это понравилось.

– Фернанд и Эмили тоже здесь. Присоединишься к нам за столиком? – спрашивает Жюль.

Он жестом указывает на пространство у сцены, где стоит два или три десятка столов, застеленных белыми скатертями, полностью сервированных и дополненных накрытыми пока корзинками для хлеба. Красота, да и только.

– Я… ой!

Я собиралась было ответить согласием, пока не заметила на краю лужайки очертания крупного тела, скрытого в тени. Даже не видя его лица, я тут же узнала этого Голиафа.

– Что такое? – спрашивает Жюль.

– Мне нужно в дамскую комнату, – выпаливаю я.

– Конечно. Это там, возле…

– Я найду! – отвечаю я.

Я спешу прочь от Жюля, оставляя того с озадаченным выражением лица.

Я не иду сразу к Данте, а поначалу направляюсь в сторону биотуалетов, затем сворачиваю в противоположном направлении. Проскользнув мимо амфитеатра, я углубляюсь в Миллениум-парк.

Я впервые самолично нарушаю правила.

Когда Данте угнал машину со мной, это от меня не зависело.

Я также не имела отношения ко взлому, когда парень возник в моей комнате. Ни в чем из этого меня нельзя было обвинить.

Но теперь я сознательно покинула вечеринку, чтобы встретиться в глубине парка с преступником. Это настолько на меня не похоже, что я не узнаю себя. Мне стоило бы сидеть за столом с Жюлем, попивая игристый яблочный напиток, как и полагается хорошим девочкам.

Но этого я совсем не хочу.

А тот, кого я хочу, сейчас преследует меня в тени деревьев. Я слышу позади его тяжелую поступь.

– Вы заблудились, мисс? – рычит он.

– Возможно, – развернувшись, отвечаю я.

Несмотря на то что я пришла сюда в поисках Данте, при виде него мое сердце едва не выпрыгивает из груди.

Я не подозревала, насколько он близко. На каблуках мой рост почти 6 футов[11], и все же Данте возвышается надо мной. В ширину же он по меньшей мере раза в два шире меня. Суровое и грубое лицо парня кажется в темноте пугающим. Темные глаза сверкают.

Я дрожу. Ничего не могу с собой поделать. Кажется, будто он раздевает меня взглядом.

– Ты получила мои цветы? – спрашивает Данте.

– Да, – издаю я робкий писк.

Он подходит еще ближе, и я чувствую жар, исходящий от его широкой груди. Она всего в паре дюймов от моего лица.

– Ты надела это платье для меня? – снова задает вопрос он.

– Да, – шепчу я.

– Снимай его, – велит парень.

– Ч-что? – заикаясь, спрашиваю я.

Мы всего в сотне футов[12] от вечеринки. Я до сих пор слышу музыку – кажется, это Брамс. До меня даже доносятся приглушенные звуки разговоров и звон бокалов.

– Я сказал, снимай его.

Я послушная девочка. Я всегда делаю, что велят. Особенно, если велят так властно.

Не успев сообразить, я уже спускаю с плеч тоненькие бретельки, подставляя обнаженную грудь свежему ночному воздуху. Я чувствую, как твердеют мои соски. Кажется, словно кто-то ласкает их руками, хотя Данте меня не касался. Пока.

Я спускаю платье до самого низа и затем выхожу из него, оставляя лежать на опавшей листве.

– Трусы тоже, – велит Данте.

Мое сердце бешено колотится. Я никогда не раздевалась догола перед мужчиной.

Подцепив большими пальцами резинку, я спускаю трусики вниз.

Теперь я стою посреди общественного парка совершенно голая, не считая туфель. В любой момент может возникнуть случайный прохожий. Я борюсь с желанием прикрыть грудь руками.

Я чувствую, как легкий ветерок скользит по моей коже, напоминая человеческое дыхание. Когда воздух касается моих ног, я понимаю, что вся теку.

Данте молча рассматривает мое тело. Его лицо настолько непроницаемо, что я не понимаю, о чем он думает. Но глаза мужчины горят, словно два уголька.

– Развернись, – приказывает он.

Я вновь медленно поворачиваюсь.

– Наклонись, – говорит он.

Я не понимаю, почему Данте делает это. Я не понимаю, чего он хочет. Это не то, чего я ожидала, идя на встречу. Я думала, мы поболтаем, а может, снова будем целоваться.

Вместо этого я низко наклоняюсь, касаясь пальцами стоп, что не так-то просто сделать на шпильках, стоя на неровной поверхности.

Унизительно выставлять себя в таком виде. В чем состоит его план? Что, если парень сфотографирует меня? Я умру от стыда.

Я слышу, как Данте движется за моей спиной, и хочу распрямиться. Я остаюсь в этой ужасной позе лишь потому, что еще больше я боюсь ослушаться парня.

Данте опускается на колени.

И прижимается лицом к моей промежности.

Я ощущаю его тепло, чувствую, как его влажный язык скользит по моей киске.

Мне так хорошо, что дрожат колени. Меня удерживают лишь огромные руки, обхватившие мои бедра.

Данте вылизывает мою киску так, словно умирает от жажды. Он ласкает, и посасывает, и входит в меня языком. Его язык повсюду. Влажный, неистовый и охренительно развратный.

Мысль о щекотливости моего положения и интимности мест, которые ласкает Данте, сводит меня с ума. Поверить не могу, что допускаю подобное. Но мне слишком хорошо, чтобы прекращать. Я чувствую себя грязной и гадкой, и мне чертовски нравится это ощущение.

Продолжая трахать меня языком, Данте начинает руками ласкать мой клитор.

Боже, я словно ждала этого годы. Пока я мечтала о Данте, во мне накопилось столько страсти, что я уже чувствую приближение оргазма, того неудержимого стремительного порыва, того высвобождения, которого я так боялась никогда не испытать снова.

Данте погружает свое лицо еще глубже в мои самые интимные места. Своими большими грубыми пальцами он ласкает, прижимает и доводит меня именно туда, куда хочет.

Оттого, что я стою внаклонку, кровь приливает к моей голове. Когда я начинаю кончать, мне кажется, что сосуды в голове лопнут. Перед моими закрытыми глазами взрываются фейерверки, и я не знаю, кричу ли я так же громко, как тогда в моей спальне. Боже, я надеюсь, что нет.

Оргазм накатывает на меня еще мощнее, чем раньше. Я готова обрушиться на землю, но от падения меня спасают крепкие руки Данте, обхватившие меня.

Парень прижимает мое обмякшее тело к своей твердой и мощной, как дуб, груди.

Когда ко мне возвращается зрение, Данте помогает мне надеть платье. Трусики растворились в ночи.

– Тебе понравилось? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я самым вежливым своим тоном. – Было очень мило.

Данте хохочет. Я впервые вижу его смеющимся – его смех похож на глубокий рокот, вибрирующий в груди.

– Хочешь прокатиться? – предлагает парень.

– С удовольствием.

Данте

Я веду Симону к машине. Это просто старый «Форд-Бронко», серый и видавший виды. В моем деле яркие тачки ни к чему. Лишнее внимание мне не нужно. К тому же в маленькую спортивную машинку я и не влезу.

Похоже, Симона ничего не имеет против. На секунду она замирает у двери, не касаясь ручки. Я понимаю, что девушка ожидает, пока я открою.

Я тянусь, чтобы взяться за ручку в ту же секунду, что и она, и мы сталкиваемся. Я едва ли это заметил, а вот Симона чуть не упала. Она краснеет и произносит:

– Прости, это было…

– Нет, все в порядке, – отвечаю я.

Я никогда раньше не открывал перед девушкой дверь. Мне просто не приходило это в голову.

Я не из тех, кто ходит по свиданиям. Я скорее из тех, кто напивается в баре и снимает первую подмигнувшую мне барышню.

Я люблю женщин примерно так же, как бургеры, – если я голоден и поблизости есть бургер, то я его съем.

Симона не бургер.

Симона – обед из десяти блюд для кого-то, кто не ел полвека.

Она могла бы возродить меня к жизни, если бы я умирал.

Девушка забирается на пассажирское сиденье, оглядывая потрескавшиеся кожаные кресла, потертый руль и фенечку, свисающую с зеркала заднего вида.

– Что это? – спрашивает Симона, указывая на нее.

– Это браслет дружбы. Его сплела моя младшая сестренка. Но она делала его под размер своего запястья, так что мне он не подошел, – хмыкаю я.

– У тебя есть сестра? – удивленно спрашивает Симона. Можно подумать, она была уверена, что меня вырастили горные тролли.

– Ага, – отвечаю я, переключаясь на задний ход. – У меня есть младшая сестра и двое братьев.

– Ого, – выдыхает Симона. – Я всегда хотела иметь большую семью.

– Ни одна другая семья не сравнится с итальянской, – говорю я. – У меня столько дядюшек, кузенов и людей, которые думают, что мы родственники, потому что наши прапрадеды были родом из одной деревушки в Пьемонте, что ими можно было бы заселить целый город.

– Ты всегда жил здесь? – спрашивает Симона.

– Всю свою жизнь.

– Я официально завидую.

– О чем ты? Ты объездила весь свет.

– И нигде не была своей, – отвечает девушка. – Можешь себе представить, что у нас никогда не было собственного дома? Мы всегда арендуем эти роскошные дворцы… но только на время.

– Тебе стоит побывать у меня дома, – говорю я. – Он такой старый, что, должно быть, уже пустил корни.

– Я бы с удовольствием на него взглянула, – с искренним интересом говорит Симона. А затем спрашивает: – А куда мы сейчас едем?

– А куда бы ты хотела?

– Не знаю, – колеблется она. – Ты боишься, что нас увидят вместе?

– Нет. А ты?

– Немного, – честно отвечает девушка. – У моих родителей всегда проложен для меня маршрут. Уилсон возит меня везде, куда бы я ни отправилась.

– Я отвезу тебя туда, где нас никто не увидит, – обещаю я. – Во всяком случае, никто из твоих знакомых.

Я привожу нас в Лейквью, к старому кирпичному зданию с неприметной дверью посреди улицы. Когда я паркуюсь, кажется, что Симона не слишком хочет выходить из машины. Тем не менее она выходит вслед за мной и просовывает руку мне под локоть, держась за меня в поисках защиты, пока мы идем. Никто здесь не стал бы с нами связываться, но мне нравится чувствовать, как она цепляется за мою руку.

Я стучу дважды. Спустя секунду дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы дать возможность вышибале осмотреть меня с ног до головы. При виде меня Тони широко ухмыляется.

– А вот и он, – говорит охранник. – Данте, где тебя носило?

– В местах, где не экономят на оливках, вонючие вы жмоты, – отвечаю я, хлопая его по спине.

– Никто не съедает на закуску под выпивку целую банку, – ухмыляется Тони. – Видимо, в школе тебя этому не учили.

Заметив спрятавшуюся за моим плечом Симону, парень поднимает бровь.

– Данте, – говорит он. – Что ты забыл в компании такой красотки? Или ты такой высокий, что она не видит твоего лица? Дорогуша, ты можешь найти себе кого-то посимпатичнее.

Симона выглядит слегка встревоженной, но умение держать лицо ее не подводит. Она поднимает голову, словно действительно рассматривает мои черты в первый раз.

– Он не так уж плох, – говорит девушка. – Если прикрыть глаза.

Тони смеется.

– Тогда будь добра, не открывай их, чтобы не заметить трещины в полу.

Он пропускает нас в подпольный бар.

«Зала» – это закрытый клуб всего на 300 членов. Мы с papa в их числе. Остальные – итальянские, ирландские и русские гангстеры старой школы. И под «старой школой» я имею в виду очень старую – пожалуй, я тут самый молодой участник за последние лет десять точно.

Вот почему мне не страшно привести сюда Симону. Она скорее увидит коронацию, чем перестрелку.

К тому же мне показалось, что девушка оценит атмосферу. Это крохотное место, где темно, как ночью, учитывая, что мы находимся под землей. Приглушенный свет дают лишь неяркие лампы на столах и зеленая неоновая вывеска над барной стойкой. Тут малиновые плюшевые кресла, выцветшие ковры, старинные обои и сплошная стена из темных пыльных бутылок из-под ликера, которые вполне могли стоять здесь со времен сухого закона.

Местным официантам тоже под сотню лет. Они шаркают вокруг в своих белых сорочках и длинных черных фартуках, не проливая ни капли.

К нашему столу подходит Кармайн, одаривая меня дружеским кивком, а Симону – легким поклоном.

– Чего изволите? – скрипит старческий голос.

– Дегустационный сет, – отвечаю я, прежде чем Симона успевает что-то сказать.

– Спасибо, – говорит она, когда Кармайн неверной походкой устремляется к бару. – Я не знала, что заказать. Я в основном пью шампанское или вино. И парочку мимоз. Мои родители не большие любители алкоголя, но вино не особо считается в Европе за алкоголь.

– Для итальянцев это все равно что молоко матери, – отвечаю я.

Кармайн возвращается через несколько минут с подносом, уставленным восемью миниатюрными коктейлями, а также деревянной доской с маринованными оливками, домашними соленьями, орехами, сухофруктами и несколькими сортами сыра.

– Это все нам? – робко спрашивает девушка.

– Это коктейли разных исторических эпох, – терпеливо объясняет Кармайн. – По чуть-чуть каждого. Это «Высший сорт» – в джин добавляется немного меда и лимона. Затем «Мэри Пикфорд» – кубинский ром, ананас и капля гренадина, который придает напитку чудесный розовый цвет. Уверен, что «Сайдкар» вы уже пробовали – бренди сауэр с коньяком, апельсиновым ликером и лимоном. И, наконец, классический «Чикаго Физ» – немного темного рома, рубиновый портвейн, яичный белок, лимон и содовая.

Он выставляет миниатюрные коктейли в ряд перед Симоной.

– Будем, – говорю я, поднимая «Чикаго Физ». Моя спутница опасливо делает то же самое. Мы чокаемся, и девушка отпивает глоток.

– Неплохо, – говорит она.

Над верхней губой Симоны остался пенный след в виде усов, отчего она еще больше походит на кошечку. Я расплываюсь в улыбке.

– Что? – спрашивает девушка, улыбаясь мне в ответ.

– Ничего, – отвечаю я.

Симона начинает хихикать.

– Над чем ты смеешься? – спрашиваю я.

– Ни над чем, – качает она головой.

Я ловлю свое отражение в зеркале над барной стойкой. У меня тоже пенные усы.

Мы оба разражаемся смехом, отчего мужчины за соседними столами бросают на нас осуждающие взгляды.

Я вытираю свое лицо салфеткой, затем, нежно, ее.

– Ты бы ни за что мне не сказала, не так ли? – спрашиваю я.

– Нет, – фыркает Симона.

Я кладу свою ладонь поверх ее на столе. Ее ладошка маленькая, идеальной формы, отчего моя смотрится словно бейсбольная перчатка.

Музыкальный автомат в углу переключает пластинки. Несмотря на то что это заведение в стиле 20-х годов, большая часть музыки, которая играет, на самом деле из 60-х или 70-х, поскольку для большинства посетителей это «старые добрые времена».

Начинает звучать «Ring of Fire», композиция Джонни Кэша.

– Давай потанцуем, – говорю я Симоне.

– Никто не танцует, – отвечает она.

– Мы танцуем, – отвечаю я, выводя ее из-за стола.

Я отвратительный танцор. Я в курсе.

Но это неважно. Я просто хочу прижать Симону к своей груди. Никому нет дела до нашего танца. Посетители скользнули по нам взглядом и вернулись к своим беседам.

Я чувствую этот сладкий, чистый запах, исходящий от волос Симоны. Она прекрасно двигается.

Спустя еще пару песен мы вновь садимся за свой столик. Мы пробуем все коктейли и закуски. Симона раскраснелась от спиртного. Ее щеки порозовели, и девушка разговорилась. Теперь она задает мне самые разные вопросы.

Я выпил не так много, но чувствую себя пьяным от одного ее вида. От румянца на ее лице и от сияния глаз. Их цвет меняется в зависимости от освещения. Иногда они прозрачные и золотистые, как мед. Здесь, при более слабом освещении, они выглядят оранжевыми, как янтарь.

– Ты… мафиози? – шепотом спрашивает Симона, не желая, чтобы ее услышали за соседними столиками.

– Вроде того, – пожимаю я плечами. – Это не банда, в которую можно вступить. Это семейное дело.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает девушка. Она кажется искренне заинтересованной, а не осуждающей.

– Ну… – пытаюсь объяснить я. – Как и в любом деле, есть сделки, которые проводятся открыто, и те, в которых используются лазейки. Есть законы, которые соблюдаются, и те, которые не соблюдаются, потому что пусть идут в жопу те, кто принимал эти законы, – они ничуть не лучше нас и точно так же эксплуатируют эти законы ради денег и власти.

Я задумываюсь, как сформулировать это так, чтобы не обидеть Симону.

– Твой отец – он заключает сделки и напоминает о долгах. У него есть свои друзья и свои враги. Мой отец такой же.

– Должно быть, так и есть, – говорит Симона, играя своим стаканом «Сайдкара». – Но ведь вы не только заключаете сделки «втемную», не так ли?

Она поднимает на меня взгляд, не желая обидеть вопросом, но стремясь узнать правду.

– Нет, – отвечаю я. – Не только.

Не далее как в прошлом месяце мы с Неро ограбили две инкассаторские машины в Канаривилле. Не могу сказать, что рыльце у меня не в пушку.

Мою совесть не тревожит ограбление банков. Банки, правительство, бизнес – покажите мне того, кто не замарался. Все это система для перетасовки денег, и у меня столько же прав умыкнуть себе несколько тысяч, сколько у любого банкира-толстосума.

Я не собираюсь вредить кому-то забавы ради. Но если на это есть причина… моя рука не дрогнет.

– Ты когда-нибудь убивал людей? – спрашивает Симона, так тихо, что я едва могу расслышать сквозь музыку.

Я чувствую, как у меня непроизвольно сжимаются челюсти. Я убил кого-то в вечер нашего знакомства. И это было не в первый раз.

– А ты как думаешь? – спрашиваю я ее.

Девушка кусает губы, не зная, что ответить. Или не желая отвечать.

– Ладно, – говорю я. – Пошли отсюда.

Мы снова садимся в «Бронко». Я еду на восток по Лейк-Шор-драйв. Я опустил стекла, и прохладный ночной воздух наполняет салон.

Симона выглядит чуточку сонной, потому что уже поздно или потому, что она не привыкла столько пить. Я опускаю голову девушки себе на колени, чтобы она была ближе и могла отдохнуть.

Она лежит так, опустив руку мне на бедро.

Тепло ее щеки на моей промежности и трение, которое я ощущаю всякий раз, когда девушка хотя бы немного двигает головой, начинают меня возбуждать. Я слышу легкий запах ее духов. Я знаю, что Симона чувствует, как набухает мой член в штанах, и это заводит меня еще больше.

Когда член становится слишком твердым, чтобы этого не замечать, девушка немного поднимает голову. Но не садится. Вместо этого она начинает расстегивать мои джинсы.

Симона опускает собачку на молнии и тянется своей тонкой ладошкой к моим боксерам. Она вытаскивает мой член.

Он не меньше ее запястья, и головка тяжело ложится в ее ладонь. Девушка вздрагивает, но осторожно сжимает ее. На кончике скапливается немного прозрачной жидкости.

Симона облизывает губы, чтобы увлажнить их. Затем она облизывает головку, пробуя ее на вкус.

Мысль о том, что моя сперма будет первой, что она попробует, заводит меня, как никогда раньше. Я хочу смотреть вниз и наблюдать, но не могу отвести взгляд от дороги.

Я чувствую, как ее полные мягкие губы обхватывают головку моего члена. Симона лижет, пробует, исследует. Она сама не знает, что делает. Но это куда эротичнее, чем минет от порнозвезды высшего разряда. Я знакомлюсь с ее ротиком, чувствуя, как мой член касается ее щек и языка, пока девушка пытается разобраться…

Я так возбужден, что стон слетает с моих губ от каждого прикосновения.

Я хочу быть нежным, но мне чертовски сложно вытерпеть. Я кладу свою тяжелую ладонь ей на затылок и опускаю ее голову ниже, чтобы мой член глубже скользнул ей в горло.

Симона давится, ее слюна стекает по члену. Я продолжаю удерживать ее голову, совершая поступательные движения. Я чувствую, как головка упирается в заднюю стенку горла, не в силах продвинуться дальше.

Я отпускаю девушку, чтобы она могла вдохнуть. Симона хватает губами воздух, уголки ее глаз наполнились слезами, которые стекают по лицу. Она не расстроена, просто подавилась с непривычки.

Отдышавшись, девушка пробует снова. Она хватает основание моего члена и пытается поглотить как можно больше.

Ее техника – полное дерьмо, но за старание можно поставить пятерку с плюсом. Я разрываюсь между желанием защитить девушку, быть с ней нежным, и бешеной похотью, которая заставляет меня желать трахнуть ее в рот так сильно, насколько позволяет ремень безопасности и руль передо мной.

Симона утонченная и интеллигентная. Это пробуждает во мне зверя. Я хочу сорвать с нее одежду, опрокинуть ее на землю, овладеть ею. Врожденная мягкость и нежность девушки пробуждают во мне желание доминировать. Симона хорошая девочка, и я хочу сделать ее МОЕЙ хорошей девочкой. Моей покорной кошечкой.

Я никогда не испытывал раньше подобных желаний – безумных, яростных, чрезмерных. Мне кажется, я из последних сил держусь за остатки самообладания.

Если бы мне не нужно было следить за дорогой, я, должно быть, не смог бы сдерживаться вовсе. Это единственное, что успокаивает меня достаточно, чтобы дать Симоне делать свое дело, скользить губами и языком по моему члену, пока я наконец не взрываюсь.

Горячая сперма заливает ей рот, и, судя по всему, девушка этого не ожидала. Часть капает мне на джинсы, остальное она проглатывает.

Симона садится, тяжело дыша и вытирая рот.

Я так ошеломлен, что едва могу вести машину. Оргазм был диким, мучительным. Руль дернулся. Пожалуй, мне все же следовало съехать на обочину.

Мое сердце стучит, как отбойный молоток.

– Вышло нормально? – спрашивает Симона.

Я притягиваю ее к себе и крепко целую, чувствуя на губах вкус своей спермы.

– Ты само совершенство, – отвечаю я. – Гребаное совершенство.

Симона

Не так-то просто ускользать всякий раз из дома, чтобы встретиться с Данте.

Особенно после той ночи, когда я вернулась слишком поздно.

Мои родители были в ярости. Уилсон ждал меня у Миллениум-парка больше часа. К счастью, персонал еще прибирался после ужина, так что, когда Данте привез меня обратно, я сделала вид, что мне стало плохо в туалете.

Mama с подозрением принюхивалась, вероятно, распознав запах алкоголя в моем дыхании. И, возможно, кое-что другое – стойкий аромат секса на моей коже.

Мне было наплевать. Спустя пару дней мне удалось найти способ снова увидеться с Данте. Я говорю mama, что встречаюсь с Эмили из «Юных послов», и велю Уилсону высаживать меня у непримечательных мест вроде торгового центра или кинотеатра.

Mama была даже рада узнать, что я поддерживаю знакомства вне навязанных мне мероприятий. Теперь она постоянно предлагает мне пригласить «друзей» на ужин или поплавать в нашем бассейне.

Но вместо вымышленных друзей за мной приезжает Данте и тайно отвозит туда, где нас никто не увидит. Иногда мы действительно смотрим кино или ходим поесть, но мой спутник старается выбирать места подальше от модных ресторанов, где меня легко могут узнать.

Единственное, чего мне хочется – это быть с ним наедине.

Мы скрываемся на отдаленных пляжах и смотровых площадках, в уголках парков, в его доме или даже в отелях. Там Данте раздевает меня, и его огромные руки исследуют мое тело. Парень целует и ласкает меня часами, и всякий раз его лицо оказывается у меня между ног, и я кончаю снова и снова.

Мы пока еще не занимались сексом. Но я чувствую, как мы приближаемся к этому.

Данте знает, что будет моим первым. Он старается быть терпеливым. Я чувствую, что всякий раз, как он прикасается ко мне, в парне просыпается та часть его естества, которая не отличается ни нежностью, ни терпением. И это пугает, потому что я понимаю, что Данте мог бы разорвать меня на части, если бы не сдерживал себя. Но в то же время я хочу его так же отчаянно, как он хочет меня.

И речь не только о физическом влечении.

Мы проводим часы за обсуждением книг, фильмов, музыки, наших лучших и худших воспоминаний. Того, что нам бы хотелось сделать, и того, что мы боимся даже пробовать.

Единственное, о чем мы не говорим – это наше совместное будущее.

Мы избегаем разговоров о моей семье. Я все рассказала Данте о mama, tata и Серве. Он знает, какие они.

Так что парень не может не понимать, как жестоко они будут сопротивляться нашим отношениям. Мне плевать на прошлое Данте, но моя семья не будет столь же всепрощающей.

Мой отец непреклонен. Tata очень требователен к себе и окружающим. Мой путь был предначертан с самого моего рождения, и он не включает в себя отношения с сыном дона.

К тому же Данте не намерен бросать «семейное дело», и вряд ли я могу просить его об этом.

Особенно теперь, когда познакомилась с семьей парня.

Первой он представил меня своей маленькой сестренке, которая оказалась не такой уж и маленькой – худощавой пацанкой одиннадцати лет с чернющими от грязи обломанными ногтями и разбитыми коленками, торчащими из драных джинсов.

Однако это все ничуть не умаляет красоты Аиды. Во всяком случае, с возрастом девушку точно можно будет назвать красавицей. У Данте темные глаза, у нее же – серебристо-серые, светящиеся любопытством.

– Ой, – воскликнула Аида при встрече. – Ты выглядишь совсем не так, как я представляла.

– А как ты меня представляла? – спросила я.

– Не знаю, – рассмеялась она. – Наверное, что ты будешь такой же крупной, как Данте.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы девушки были такими же крупными, как я? – пророкотал ее брат.

– Я буду! Я буду крупнее и сильнее всех вас, – заявила Аида.

– Для этого тебе нужно питаться чем-то еще, кроме мороженого и фруктового льда, – сказал Данте.

В тот самый момент мы ели мороженое, прогуливаясь вдоль пляжа Лейн-Бич.

– А я говорила, что хочу в вафельном рожке, а не в стаканчике, – напомнила брату Аида.

– Ты и так вся чумазая, не хватало еще перепачкаться тающим мороженым, – парировал он.

– Я принимала ванну, – сказала девочка.

– Когда?

– На этой неделе.

– Врушка.

– Я ходила купаться. Это считается.

– Без мыла не считается.

Я с удивлением наблюдала за тем, как бесстрашно эта тощая девчонка препирается с Данте. Было видно, что она ничуть его не боится, а обожает всей душой. Аида рассказала мне, как они с братом ходили в парк аттракционов «Шесть флагов»[13] и четыре раза катались там на горках с мертвой петлей.

– А ты не боялась? – спросила я.

– Я и то боялся сильнее, – сказал Данте. – Не думаю, что размеры, подобные моим, учитывались при создании тех крохотных вагончиков.

– Я блеванула, – радостно сообщила Аида. – Но ничего важного не испачкала.

С братьями Данте, Себастианом и Неро, я тоже познакомилась. Себ ненамного старше Аиды, но уже гораздо выше меня. Со своими большими карими глазами он похож на щеночка, а его ступни слишком велики для тела. Парнишка был очень стеснительным и в основном позволял братьям отвечать за него на вопросы, которые я задавала.

Неро же существо совершенно иной породы. В свои шестнадцать он кажется самым устрашающим из них всех. При этом мальчишка слишком красив даже для взрослого мужчины, что уж говорить о подростке. Но за этой красотой скрывается свирепая ярость. В общении со мной Неро был угрюмым и подозрительным.

– Данте все время говорит о тебе, – поделилась я с ним.

– Вот как? – грубо спросил парень. – А то я уже месяц его не видел.

– Полегче, – сухо осадил его Данте.

– Все в порядке, – ответила я. – Я действительно тебя монополизировала.

– Ты живешь в том особняке на Берлинг-стрит? – спросил Неро.

– Да.

– Красивый домик. Данте надевает свой выходной фрак, чтобы зайти в гости?

Задав вопрос, он прищурился, глядя на меня холодными серыми глазами. Уверена, Неро прекрасно знал, что Данте никогда не бывал у меня в гостях.

Зато я бывала у него, и часто. Я обожаю этот дом, под завязку наполненный историей и воспоминаниями. Каждую потертость на деревянной обшивке стен оставил кто-то из оравы детишек Галло, или дядюшка, или тетушка, которые жили здесь раньше. Этот дом наполнен теплом домашнего очага, и он ничуть не уступает в своем очаровании особняку на Берлинг-стрит.

Данте отвел меня на крышу, где с перголы свисали густые гроздья винограда «Изабеллы». Он сорвал для меня несколько ягод, и я съела сочные, согретые солнцем плоды.

Я даже познакомилась с Энзо Галло, отцом Данте. Сама не знаю, кого я ожидала увидеть. Наверное, какого-нибудь громилу. Но как же я была не права. Энзо оказался интеллигентным и вежливым мужчиной. Видно, что когда-то он был так же силен, как Данте, но годы и скорбь взяли свое. Данте рассказал мне о том, как не стало Джанны Галло. Уверена, что для такого могущественного человека, как Энзо, неожиданная болезнь жены стала жесточайшим ударом судьбы. Это было нечто совершенно ему неподвластное.

Как и Неро, Энзо отнесся ко мне настороженно. Думаю, я соответствовала его представлениям об избраннице сына примерно так же, как Данте – ожиданиям моего отца от моей партии. Мы были из двух совершенно разных миров. Энзо, казалось, избегал блеска высшего света так же яростно, как мой отец к нему стремился.

Как-то вечером, после того как я отужинала со всем семейством, Энзо отвел Данте в другую комнату, и их не было почти двадцать минут. Я слышала, как дрожит от гнева голос парня, но слов было не разобрать. Когда отец с сыном вернулись, Данте был весь красный от злости.

– Поехали, – сказал он мне.

Когда мы отъехали от дома, я спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – покачал головой Данте.

Я положила свою ладонь поверх его и почувствовала, как пульсируют вздутые вены.

– Ты можешь рассказать мне, – сказала я.

Данте обратил на меня пылающий взор.

– Никто и никогда не отнимет тебя у меня, – заявил он.

Я видела, как бурлил в парне гнев, который он держал под замком. Данте так силен, что, я уверена, рано научился сдерживать себя, понимая, что способен уничтожить все на своем пути. Но он все еще очень молод, хоть со стороны так и не кажется. Я не знаю, как долго может продлиться эта выдержка.

– Никто и не посмеет, – прошептала я в ответ.

Данте перевернул ладонь и сжал мою, сплетая наши пальцы.

– Хорошо, – сказал он.

На следующий вечер мне приходит сообщение от Данте, где он спрашивает, можем ли мы встретиться.

Я отвечаю ему, что mama вынуждает меня пойти на маскарад. Это какой-то благотворительный бал для сбора средств на чикагские чартерные школы[14].

Парень больше не отвечает, раздраженный, должно быть, тем, что это уже третье событие на этой неделе, из-за которого мы не можем встретиться.

Когда лето только началось, я уже была сыта по горло всеми этими светскими вечеринками. Теперь же, когда мои мысли заняты Данте, рауты превратились в настоящую пытку. Каждую секунду, проводимую в высшем обществе, я чувствую, как невидимым магнитом меня тянет туда, где сейчас находится итальянец. Стремление попасть к нему непреодолимо.

Когда раздается звонок в дверь, я уже на взводе. Во всяком случае, я чувствую себя на взводе, когда mama зовет меня вниз и я вижу там Жюля. Он выжидающе смотрит на лестницу, застенчиво улыбаясь, и держит в руках букет желтых лилий.

– Я попросила Жюля сопроводить тебя, – говорит mama. – Раз у Уилсона сегодня выходной.

Думаю, это не совпадение, что именно сегодня она дала выходной водителю. Какой прекрасный повод отправить меня на свидание.

Путей для отхода у меня нет. Слишком поздно.

– Здорово, – бормочу я. – Сейчас, только закончу со сборами.

– Я подожду внизу! – сообщает мне Жюль.

На нем светло-серый костюм, а на голове – серебряная маска.

По меньшей мере два или три мероприятия в году – это балы-маскарады. Богачи любят носить маски. Эта традиция берет свое начало еще от средневековых карнавалов. Причина проста – в жестких рамках общества маска дает свободу. Твои личность, твои действия и даже выражение твоего лица неподвластны постоянным испытующим взглядам, окружающим нас повсюду. Тебе не придется волноваться, что на следующий день ты станешь объектом досужих сплетен, или опасаться, что компрометирующее фото облетит все соцсети. Пусть недолго, но ты можешь делать что пожелаешь.

Раньше мне не доводилось пользоваться преимуществами маски.

Но даже я чувствую облегчение, опуская gatto на лицо. Это традиционная итальянская маска с кошачьими глазами и ушами, раскрашенная в золотой и черный цвета.

Моя пышная юбка развевается при ходьбе. Мой наряд скорее напоминает костюм, чем платье. Он черного цвета и усыпан, словно звездами, золотыми камнями.

Жюль сглатывает при виде меня.

– Ого! – говорит он.

Я не могу удержаться, чтобы не подразнить его:

– Ты же и так всегда видишь меня в платьях, Жюль. Думала, ты скорее удивишься, увидев меня в спортивных штанах.

Парень пожимает плечами и нервно смеется.

– Пожалуй что так, – отвечает он.

– Постарайтесь не вляпаться в неприятности, – шутливо говорит mama.

Это вряд ли.

– Постараемся, миссис Соломон, – уверяет ее Жюль.

Я следую за ним до машины. Это «Шевроле-Корвет», настолько низкий, что мне требуется время, чтобы забраться в него с моей пышной юбкой. Я практически рухнула на пассажирское сиденье.

Жюль закрывает за мной дверь, следя за тем, чтобы не прижать платье.

Я вижу, что он волнуется, пока везет нас к историческому музею. Мы еще никогда не оставались наедине, пересекаясь лишь на светских мероприятиях в общественных местах. Мне бы хотелось успокоить парня и сказать, что у нас не настоящее свидание, но это исключено.

– Куда ты пропала тогда? – спрашивает Жюль.

– А? – Я смотрю в окно, размышляя о чем-то постороннем.

– С ужина юных послов. Я думал, ты сядешь за мой столик.

– Ой, прости. Я сразу же ушла. Плохо себя чувствовала.

– А, хорошо. В смысле нехорошо, что ты плохо себя чувствовала. Но я рад, что это не из-за того, что ты не хотела со мной сидеть.

Под веснушками на его бледных щеках проступает легкий румянец.

Я чувствую укол совести. Жюль славный парень и совсем не урод. Он стройный, воспитанный, благородный. К тому же, как я слышала, прекрасно катается на лыжах и великолепно играет на скрипке. Но та искра к нему, которая вспыхнула во мне в прошлом, не сравнится с тем адским пламенем, что охватывает меня всякий раз, как я смотрю на Данте.

Мы подъезжаем к музею. При взгляде на фасад здания меня охватывает дрожь. На этом месте Данте оставил меня в тот день, когда угнал машину, пока я пряталась на заднем сиденье. Мне бы хотелось, чтобы моим партнером на этом балу был он, а не Жюль.

Вечеринка уже в полном разгаре, и нам приходится отстоять очередь из лимузинов и спорткаров. Жюль вручает ключи парковщику, затем подает мне руку, чтобы помочь подняться по длинной лестнице, устланной ковровой дорожкой.

В большом зале стоит гул из голосов людей и звона бокалов, и я едва могу расслышать играющую на фоне музыку. Невозможно отрицать, что обилие блестящих масок и платьев вокруг выглядит восхитительно. Я вижу павлинов и бабочек, арлекинов и фей. Некоторые предпочитают платья в итальянском стиле с оборками и кружевными рукавами, другие – платья без бретелек в стиле принцесс.

Мужчины в основном одеты в смокинги или костюмы. Некоторые носят классические полумаски columbina, другие – маски volto, закрывающие все лицо, есть и немного пугающие треугольные книзу bauta и зловещие scaramouche с длинным носом.

– Взять тебе напиток? – спрашивает меня Жюль.

– Да, спасибо, – отвечаю я.

Когда он отправляется к бару, кто-то возникает прямо передо мной в костюме чумного доктора.

– Симона… – слышу я низкий шепот.

– Да? – нерешительно говорю я.

– Это я! – хихикает Эмили. Она немного приспускает маску, чтобы я могла увидеть ее ярко-голубые глаза.

Я смеюсь в ответ.

– Почему ты в таком наряде?

– Я шпионю, – отвечает она. – Вынюхиваю секреты. Подслушиваю беседы.

– И много ты уже услышала?

– О, только что Жан Ван-Клифф привел на бал вместо жены свою любовницу – вон она стоит в бордовом платье. И что Анджела Прайс обдолбалась вхлам и уже полчаса танцует сама по себе.

– Захватывающе, – говорю я. – Тебе стоит написать книгу.

– Не искушай меня, – отвечает Эмили. – Я была бы не прочь написать книгу о подноготной чикагских богачей и знаменитостей.

– Вряд ли они так уж интересны кому-то, кроме себя самих, – замечаю я.

К нам возвращается Жюль и подает мне фужер с шампанским.

– Ой, прости, – ухмыляется Эмили. – Не хотела прерывать твое свидание.

– Это не… – начинаю я.

– Все в порядке, – говорит Жюль, улыбаясь под маской. – В конце концов, мы же пришли общаться.

– Да? – саркастически уточняет Эмили. – А я думала, мы пришли, чтобы поддержать бедных детишек, которым нужны новые компьютеры.

– Точно. Конечно, – неловко отвечает Жюль.

– Она просто дразнит тебя, – сообщаю я парню.

– Точно, – снова говорит он.

Чувство юмора всегда было его слабым местом.

– Потанцуем? – предлагает Жюль.

Он выводит меня на танцпол, и мы вливаемся в бесконечный поток пар, кружащих вокруг нас. Музыканты играют «Вампирский вальс»[15], который отлично подходит к атмосфере. Жюль куда более искусный танцор, чем Данте. Настолько, что его можно было бы назвать пижоном – парень вальсирует со мной, быстро кружит и даже слегка наклоняет. Очевидно, он хочет, чтобы нас увидело как можно больше народу.

Я люблю танцевать. Я люблю все это буйство красок вокруг, парчу и платья, вышитые бисером. Люблю, как шуршат юбки и блестят ткани, преломляя свет. Мне нравится сладкий запах шампанского и духов, перебивающий более мягкий аромат мужского геля для укладки волос и лосьона после бритья, а также более тяжелые ноты крема для обуви и кожи.

Мелодия сменяется на «Полуночный вальс»[16].

– Хочешь продолжить? – спрашивает меня Жюль.

– Да! – отвечаю я. Лучше уж танцевать, чем разговаривать.

Мы кружимся по залу так быстро, что я уже запыхалась. Жюль спрашивает меня о том, как поживают мои родители и определилась ли я с университетом.

– Я поступил в Гарвард[17], – с гордостью говорит он.

– Это здорово, – с улыбкой отвечаю я.

В этот момент моя спина упирается во что-то твердое и неподвижное.

– Ой, простите, – говорю я и поворачиваюсь.

Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть в глаза мужчины, возвышающегося надо мной.

Он одет во все черное. Его волосы зачесаны назад. На нем черная шелковая маска, полностью закрывающая лицо. При взгляде на меня его глаза сверкают.

Я не успеваю сказать и слова, как мужчина хватает меня за талию и сжимает мою ладонь в своей.

– Прошу прощения… – протестует Жюль.

– Вы не против, если я с ней потанцую, – рокочет мужчина.

Это не вопрос. Он уводит меня прочь, даже не взглянув на Жюля.

Я узнала Данте, стоило мне только его увидеть. В комнате не найдется другого мужчины, кто бы сравнился с ним в объемах. Даже если бы я не признала его сразу, этот низкий голос и пьянящий аромат одеколона не оставляет сомнений.

Я удивлена лишь тому, как он вообще попал сюда. Сомневаюсь, что Галло входят в список спонсоров чартерных школ. И уж тем более я не ожидала, что у Данте найдется идеально скроенный по фигуре смокинг.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Глаза под маской сверкают яростнее обычного.

– Смотрю, как ты танцуешь с другим мужчиной, – рычит Данте в ответ.

Гнев в его голосе вызывает во мне дрожь. Рука парня крепко сжимает мою. Я чувствую исходящий от его тела жар.

– Ты ревнуешь? – шепотом спрашиваю я.

– Безумно.

Я не знаю, отчего испытываю удовольствие при этих словах.

– Почему? – спрашиваю я.

В ответ Данте лишь прижимает меня сильнее.

Я чувствую, как мы приковываем к себе взгляды. Невозможно не заметить самого высокого мужчину в зале. Другие танцоры расступаются перед нами – никто не хочет быть раздавленным Данте, пока тот кружит меня под «Вальс для мечтателей»[18].

Обычно я не люблю привлекать к себе внимание, но сейчас мне плевать. Пусть шепчутся себе на здоровье. Меня волнуют лишь пальцы Данте, сомкнувшиеся на моей талии, невероятная сила, с которой он кружит меня по залу, и взгляд, который он не сводит с меня ни на секунду.

– Почему я ревную? – переспрашивает он.

– Да.

Парень прижимает меня к себе еще сильнее.

– Потому что мне нет дела до того, что в этом зале собрались самые богатые и избалованные говнюки со всего света. Ты принадлежишь мне.

Данте

Я пришел на бал, чтобы сделать Симоне сюрприз.

Я купил билет по возмутительной цене у кого-то, кто действительно был приглашен, вытащил на свет божий единственный свой костюм и даже раздобыл маску.

Я сделал это все, чтобы увидеть улыбку на лице девушки в тот момент, когда она поймет, что я смог проникнуть на то единственное мероприятие, которое мы можем посетить вместе и остаться неузнанными.

И вот я явился. Впитал в себя ароматы богатства и власти, витающие в воздухе. Каждого состоятельного и влиятельного человека со всей округи. Обозрел зал, полный красивых людей, выискивая самую прекрасную девушку из всех.

И увидел, как она танцует с другим мужчиной.

Я узнал Симону моментально. Лишь у нее может так сиять кожа, и только ее фигура способна затмить любой, даже самый роскошный наряд. Каждый мужчина в зале пускал слюни, глядя на девушку. Везучий ублюдок, который с ней танцевал, и сам прекрасно осознавал, что не достоин своей партнерши.

Но тем не менее я ревновал. Так чертовски ревновал, что едва мог дышать.

По одному взгляду на его часы и костюм было понятно, что парнишка богат. Похоже, это был тот же мелкий говнюк, с которым она говорила на ужине юных послов.

Я хотел к чертям переломать ему ноги за то, что он осмелился танцевать с Симоной.

Пацан умел танцевать. Казалось, он занимался этим всю жизнь, и, возможно, так оно и было. У него были стиль, осанка, манеры – все то, чего мне так недоставало. А в руках он держал Симону.

И я вырвал у него девушку. Буквально забрал и увел прочь. Я вальсировал с Симоной по залу, пока у нее не закружилась голова, демонстрируя каждому пижону в этой комнате, что она моя и я возьму ее, когда захочу.

Но этого было мало. Слишком мало.

Так что я тяну ее прочь с танцплощадки, прочь из зала, прочь от этого бала.

Какой-то идиот в форме охранника пытается нас остановить.

– Простите, сэр… сэр! – кричит он.

Я достаю из кармана толстую пачку купюр и сую ему в руки.

– Заткнись и покажи мне, куда идти, чтобы мы могли побыть наедине, – велю я.

С мгновение он глазеет на бабки, а затем бормочет:

– Туда. Только не трогайте ничего, ладно?

Я увожу Симону прочь по пустым галереям. Я тащу ее за собой, обхватив рукой за запястье.

Девушка едва поспевает за мной на своих высоких каблуках, а тяжелая громоздкая юбка замедляет ее шаг.

– Что ты делаешь? – выдыхает она. – Куда мы идем?

Понятия не имею.

Я просто ищу подходящее место. Место, где нас никто не увидит и не услышит. Место, где я смогу раз и навсегда овладеть Симоной.

В конце концов мы натыкаемся на выставку, посвященную Наполеону. Свет здесь по большей части приглушен. Мой взгляд выхватывает посмертную маску из бледного гипса, военные медали, рукописные письма под стеклом, шпагу, инкрустированную бриллиантами, ряд стеклянных флакончиков, наполненных одеколоном, пару вышитых домашних туфель, портреты императора, мушкеты и потрепанную треуголку.

И, наконец, я вижу то, что искал – длинную обитую бархатом оттоманку изумрудно-зеленого цвета на четырех резных ножках, украшенную подушками. Она огорожена веревкой, но в остальном ничем не защищена.

Я подхватываю Симону и швыряю ее на оттоманку.

– Что ты делаешь! – в ужасе восклицает она. – У нас будут большие неприятности…

Я срываю с лица маску и заглушаю все протесты, обрушиваясь на девушку с жарким поцелуем. Я ощущаю на ее языке вкус шампанского и собираюсь стереть с тела девушки любое напоминание о другом мужчине. Я буду властвовать везде, где он касался ее.

Оттоманка скрипит под моим весом, но мне плевать. С Симоной подо мной я готов разнести здесь все к чертовой матери. Весь этот музей и все его экспонаты.

Лишь она одна представляет настоящую ценность, лишь Симона.

Она моя. Только моя.

Я пытаюсь высвободить ее грудь из тесного лифа платья. Ткань сопротивляется мне, и я просто разрываю непослушный материал. Грудь вырывается на свободу, и я хватаю ее, крепко сжимая соски, до тех пор, пока Симона не начинает стонать и задыхаться.

Юбку я тоже стягиваю.

На девушке чулки до бедер и кружевные трусики. Я срываю их и погружаю в нее пальцы. Симона насквозь мокрая, как я и предполагал.

Я ждал этого слишком долго.

И больше не собираюсь ждать.

Я вытаскиваю из штанов свой член.

Я сгораю от желания впервые погрузиться в ее влажное тепло. Я велю себе быть нежным, действовать медленно. Но мое тело больше не подчиняется приказам мозга.

Я прижимаю головку члена к ее влагалищу.

И вхожу.

Симона

Данте просто сошел с ума.

Он швырнул меня на оттоманку, ничуть не заботясь о том, что ей более двухсот лет и она не рассчитана на людей его размеров, не говоря уже о том, чтобы выдержать нас обоих.

Он сорвал маску, и я смогла увидеть его лицо, но легче не стало.

Он выглядит безумным. Глаза сверкают. Челюсть крепко сжата.

На меня обрушиваются его губы. Он кусает меня, проталкивает мне в рот язык, высасывает воздух из моих легких. Его руки повсюду. Я слышу, как рвется ткань, но меня это ничуть не волнует. Я хочу чувствовать его руки на моем теле, на моей оголенной плоти.

Он хватает меня за грудь и сжимает ее.

Мальчики, которые касались меня раньше, делали это нежно, нерешительно, всегда спрашивая разрешения.

Данте берет свое. Он берет деньги, оружие и, главное, меня. На земле нет закона, которого бы он не нарушил. И меньше всего его волнуют социальные условности.

Так что его поступки меня не удивляют.

Меня удивляет моя реакция на них.

Мое тело жаждет этого. Оно хочет еще, еще и еще. Неважно, как грубо его руки трогают, хватают и сжимают меня. Моя плоть пульсирует, но удовольствие намного сильнее боли.

Я льну к парню, чувствуя, как упирается мне в бедро его твердый как камень член.

Меня пугают размеры этого члена. Пожалуй, мне стоило бы начать с чего-то поменьше, помягче… чего-то более обыденного.

Но теперь уже слишком поздно. Ожидание и пробы остались позади. Сегодня Данте возьмет свое. И я хочу дать ему это.

Парень срывает с меня трусики, разрывая их, и входит в меня пальцами. Даже это дается мне непросто. Я вся мокрая, я горю желанием, но каждый мускул моего тела напряжен, встревожен, доведен до отчаяния.

Данте высвобождает свой член, и тот ударяется о мое бедро, тяжелый и горячий.

Парень хватает его и прижимает к моей киске.

Он проталкивает головку между половых губ. По ощущениям она кажется мне невероятно крупной и очень теплой. Гораздо теплее, чем его пальцы или даже язык.

Я вся дрожу от волнения. Я бы сказала что-нибудь, но Данте до сих пор целует меня, заполняя мой рот своим языком. Я могу лишь обхватить руками его шею, закрыть глаза и надеяться, что будет не слишком больно.

Данте хватает меня за бедра и подтягивает к себе. Его член входит в меня дюйм за дюймом.

И все-таки это больно. Честно говоря, это охренеть как больно. И чем глубже он проникает, тем больнее.

Член парня гладкий, но он жестко продирается сквозь мое лоно, с каждым толчком погружаясь все глубже. Я вскрикиваю ему в рот, сильно прикусывая его губу.

Однако Данте не думает останавливаться. Небольшими толчками он продолжает входить в меня, пока наши тела не прижимаются друг к другу, пока между нами больше не остается ни дюйма.

Это чересчур. Это невыносимо.

И все же… это приятно.

Жар его тела охватывает меня внутри и снаружи. Тяжелая головка члена трется глубоко внутри меня о точку, о существовании которой я даже не подозревала. Этот маленький кусочек плоти – настоящая кнопка наслаждения, как клитор, пульсирующая и набухающая от малейшего прикосновения.

Данте почти не шевелится. Его член едва-едва скользит внутри меня. Головка трется о точку, подразнивая ее.

Я вся теку, отчего член скользит все лучше. Я не знаю, дело в крови или смазке, да мне и неважно. Благодаря этому Данте может теперь двигаться интенсивнее, а я могу покручивать бедрами, пока он напрягает свои огромные мышцы на спине и ягодицах, входя в меня еще глубже.

Наши губы сомкнуты вместе. Я прижимаюсь к нему. Никогда еще я так не сплеталась с человеком воедино.

Мы вспотели, разгоряченные от танцев, эмоций и желания, и я вдыхаю невероятный запах парня. Я прерываю ненадолго поцелуй, чтобы слизать соленый пот с его шеи и ощутить на языке его вкус.

Я сжимаю зубами мочку его уха и прикусываю ее. Данте рычит, поворачивая голову, чтобы засосать мою шею.

Я никогда не видела мужчин, подобных ему. Никогда не ощущала такой необузданной силы и мощи.

Какая-то первобытная часть моего мозга твердит мне, что он НУЖЕН мне. Я хочу ощущать его внутри, даже глубже, чем теперь.

– Сильнее, – срывается с моих губ стон.

Данте полностью погружает свой член в меня. Я чувствую, как изгибается его спина, как работают мышцы, и это так возбуждает, что сводит с ума.

– Сильнее, – выдыхаю я.

Огромные руки парня обхватывают меня всюду. Он сжимает меня так сильно, что мне страшно. Я боюсь, что он сломает мои ребра и переломит позвоночник. И все же я хочу еще.

– Сильнее, Данте, прошу!

С животным рыком он извергается внутри меня. Я чувствую, как пульсирующе изливается то, чего я так жаждала, – эта густая, горячая жидкость.

Я тоже кончаю. Я даже не знала, что близка к этому. Но от мысли, что парень кончил в меня, я дохожу до предела. Оргазм приходит из глубины – из той маленькой чувствительной точки, которая ощущает, как дергается его член, как из него вытекает жидкость.

Все внутри меня сжимается, и я льну к Данте, кончая одновременно с ним, зарывшись лицом ему в шею.

Затем все заканчивается, и Данте выходит из меня. Теплая жидкость стекает по внутренней стороне моего бедра.

Без его члена, заполняющего мое нутро, я ощущаю пустоту и саднящую боль. Не смея смотреть на беспорядок, который мы устроили, я просто расправляю юбку.

Данте тяжело дышит. Он уже не выглядит таким диким, но кажется, еще не до конца пришел в себя.

Парень целует меня снова, на этот раз крепко и медленно.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, тоже с трудом переводя дыхание.

– Было очень больно?

– Немного. Не сильно.

Я целую Данте, ощущая сексуальное напряжение в его теплом и влажном, все еще учащенном дыхании.

– Я люблю тебя, Симона, – говорит он, ловя мой взгляд своими темными глазами. – Я знаю, что прошел всего месяц…

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю я. – Мне плевать, сколько прошло времени. То, что между нами…

– Ненормально, – продолжает Данте. – Я люблю тебя так… словно я уничтожил бы любого, кто посмеет встать между нами. Словно я сжег бы весь мир дотла, если бы пришлось.

Он не сводит с меня глаз. Я тоже не могу отвести взгляд. И не хочу его отводить. Я хочу лишь кивать в ответ.

– Я знаю, – отвечаю я.

– Мне нужна только ты. И больше ничего, – говорит он.

– Я и так твоя. Я вся твоя.

– Обещай мне Симона.

– Я твоя. До самой смерти.

Данте улыбается и прижимается ко мне полными губами.

– Ты нужна мне даже дольше, – рычит он.

Я никогда не должна была так влюбляться. Без причины и без шансов. Движимая лишь непреодолимой животной одержимостью.

Этого не должно было случиться.

Но это свершилось, и пути назад нет.

Я принадлежу Данте. А он принадлежит мне.

Данте

Это лето просто лучшее. Я влюблен впервые в жизни. Единственный раз в жизни.

Симона для меня идеал.

Она прекрасна и мечтательна. Я никогда не смог бы смотреть на мир так, как видит его она. Девушка всегда обращает мое внимание на цвета, текстуры, формы.

«Посмотри на эти облака и завитки на них – они напоминают древесину, видишь?»

«Посмотри, как падает свет на здания. Стекло словно сделано из золота».

«Чувствуешь этот запах? Это дамасские розы. Некоторым кажется, что они пахнут, как чайные листья…»

«Ой, потрогай этот камень, Данте! Если закрыть глаза, можно подумать, что это мыло…»

Мы становимся все смелее, гуляя вместе по всему городу, потому что я хочу показать Симоне все мои любимые места, ведь она живет здесь не так давно, как я.

Мы побывали на мысе Промонтори-Поинт и в ботаническом саду, прошлись по галерее уличного искусства на Вобаш-авеню, разглядывая муралы, нарисованные на стенах.

Мы даже дошли до выставки костюмов старого Голливуда 1930-х и 1940-х годов. Здесь, похоже, Симоне нравится больше всего. Она в восторге от зеленого платья из фильма «Унесенные ветром», которое, кажется, было пошито из шторы – сам фильм я не видел. Зато я узнаю рубиновые туфельки из «Волшебника страны Оз» – одну из нескольких пар, сделанных для фильма, если верить надписи на табличке.

Глядя на то, в какой восторг приводят девушку костюмы, я говорю:

– Тебе следует принять приглашение из Парсонса. Ты должна там учиться.

Симона замирает у витрины с верхней одеждой из фильма «Касабланка».

– А что, если я так и сделаю? – спрашивает она, не глядя на меня. – Что будет тогда с нами?

Я стою прямо за ней, достаточно близко, чтобы касаться изгибов ее бедра. Я вижу кусочек ее лица и как касаются щек ресницы, пока девушка стоит, потупив взгляд.

– Я мог бы навещать тебя… – говорю я. – Или я мог бы переехать в Нью-Йорк. На Манхэттене полно итальянцев. У меня там есть кузены, дяди…

Просветлев, Симона оборачивается ко мне.

– Правда? – спрашивает она.

– Лучше уж я перееду в Нью-Йорк, чем в гребаную Британию, – отвечаю я.

На самом деле я готов следовать за Симоной в любое место, где она захочет учиться. Но я-то знаю, что сама девушка предпочитает Кембриджу Парсонс.

– Мои родители и так уже бесятся из-за того, что я тяну с зачислением, – вздыхает Симона. – Я сказала, что начну с зимнего семестра[19].

– Это не их жизнь, – рычу я.

– Я знаю. Но я единственная, на кого они могут рассчитывать. Серва…

– Ты не обязана воплощать все то, что не может реализовать твоя сестра.

– Кстати, в последнее время ей намного лучше, – радостно говорит Симона. – Она принимает новое лекарство. Сейчас Серва разослала в Лондоне свои резюме. По крайней мере, мы будем рядом, если я поступлю в Кембридж…

Я не знаком ни с Сервой, ни с кем-либо из семейства Соломон.

Симона думает, что они меня не примут.

Должно быть, она права. Я знаю, каков я. Я выгляжу как головорез и веду себя так же. Мой отец умеет быть благородным, когда захочет. Он умеет водить дружбу с политиками и руководителями компаний. Я же так и не познал этой науки. Papa поставил меня управлять самими неприглядными аспектами нашего бизнеса, чем я и занимаюсь.

Я говорю Симоне, что она не обязана подчиняться требованиям своего отца.

Но я и сам связан семейными обязательствами. Что бы делали мои родные, переедь я в Нью-Йорк? Неро еще слишком молод, чтобы разбираться со всем в одиночку. И кое в чем Эдвин Дюкули был прав в тот день, когда я его убил. Papa не утратил влияния. Но с тех пор, как умерла mama, хватка его уже не та. Отец говорит мне, что нужно сделать. Но именно я исполняю его волю.

В глазах моей семьи Симона тоже не самая подходящая для меня партия. Я должен жениться на дочери какого-нибудь мафиози, на ком-то, кто понимает наш мир. Это положит начало союзу, который гарантирует безопасность нашим детям.

К тому же брак с Симоной привлек бы ненужное внимание. Мы, Галло, держимся в тени, и так было всегда. Наш мир недаром зовется «подпольем» – наши фото не появляются в разделе светской хроники газеты «Чикаго трибюн».

Именно это и случилось после бала-маскарада. Кто-то сделал снимок, и уже на следующий день наша вальсирующая пара красовалась на развороте «Чикаго Сан Таймс». К счастью, мое лицо скрывала маска, но papa был далеко не восторге от заголовка «Симона Соломон, дочь Яфью Соломона, танцует с неизвестным гостем».

Papa выписывает все газеты. За завтраком он швырнул «Таймс» прямо мне в тарелку.

– Не знал, что ты покровительствуешь искусствам, – сказал он.

Отец уже знаком с Симоной. Но я обещал ему, что мы будем держать наши отношения в тайне.

– Моего лица не видно, – заметил я.

– Это твое помешательство зашло слишком далеко. Ее отец не дурак – он вкладывается в свою дочь так же, как вкладывается в свои отели. Она – его актив. Который ты публично обесцениваешь.

– Не говори о ней так, – прорычал я, глядя отцу в лицо.

И увидел, как он вспыхивает в ответ на мою ярость.

– Ты молод, Данте. На свете много прекрасных женщин.

– Но ты не стал искать себе другую, – ответил я.

Papa вздрогнул. Он не сентиментальный человек, не из тех, кто проявляет слабость. Когда отец потерял mama, на месте его привязанности к ней образовалась пустота. И поскольку papa не может говорить о ней без эмоций, он не говорит о ней вообще.

– Твоя мать была из другого мира, и наш образ жизни давался ей нелегко. Женщине не стоит выходить замуж за такого, как я, если только она с детства не привыкла к определенному положению вещей.

– Mama приняла его.

– Не до конца. Это был единственный камень преткновения в нашем браке.

Я встал так резко, что толкнул тяжелый стол, и свежевыжатый апельсиновый сок выплеснулся из графина.

– Мы не перестанем видеться, – сообщил я отцу.

А теперь я говорю Симоне о том, что она тоже должна сделать свой выбор. Девушка отложила поступление на пару месяцев, но в итоге все равно должна будет решить.

Парсонс или Кембридж?

Я или мужчина, которого для нее выберет отец?

Мне приходится возвращать Симону раньше, чем хотелось бы.

Я высаживаю ее возле библиотеки – это ее прикрытие на сегодня.

Ее водитель Уилсон уже подъехал и ожидает девушку.

Я не люблю все эти увертки. Мне не по душе чувствовать себя ее грязным секретом.

У меня есть лишнее время, так что я заезжаю за Себом в школу.

Он выходит из дверей, едва раздается звонок, зажав под мышкой баскетбольный мяч. Этот мяч теперь такая же неотъемлемая часть его образа, как и растрепанные волосы или серебряная цепочка с образом святого Евстафия, которую брат носит не снимая. Раньше она принадлежала нашему дяде Франческо, пока того не убила «Братва».

При виде меня Себ расплывается в улыбке.

– Не знал, что ты заедешь, – говорит он.

– Подумал, может, ты захочешь заскочить в парк, – отвечаю я, выбивая мяч у него из рук и забирая его себе.

– Ага, – отвечает Себ. – Посмотрим, чего ты сто́ишь в игре.

Мы едем в Оз-парк, где полно открытых баскетбольных площадок. У меня в багажнике припасена пара шорт и кроссовки. Футболки у меня, правда, нет, но меня это и не беспокоит. Себ снимает свою тоже. Он тощий, но уже начинает обрастать мускулами. В свои тринадцать наш младшенький уже почти ростом с Неро.

Мы играем на одно кольцо с условием, что забивший мяч снова получает право на атаку. Я даю Себу первым завладеть мячом. Брат пытается обойти меня, и он чертовски быстр, но мои руки все же быстрее. Я отбираю у парня мяч, возвращаю его на линию, а затем забрасываю трехочковый прямо у него над головой.

Мяч пролетает сквозь обруч даже не задев его.

– Знаю, знаю, – говорит Себ в ответ на мое цыканье.

Это я научил брата играть. После смерти матери я водил его на площадку каждый день – Себ был так подавлен, что я почти год не видел его улыбки. Им с Аидой пришлось тяжелее всего. По крайней мере, так мне тогда казалось. Им было всего шесть и восемь, совсем еще крошки.

Но теперь я думаю, что, возможно, хуже всех пришлось Неро. Себ и Аида давно оправились. Они смогли преодолеть это, научились заново быть счастливыми. Неро же, кажется… озлобился. Он постоянно ввязывается в драки, и каждый раз хуже предыдущего. Мне кажется, рано или поздно он кого-нибудь убьет. Чтобы отвлечь брата, я взял его на ограбление инкассаторской машины. И в этом Неро хорош – хорош в прокачке машин, на которых мы будем скрываться с места преступления, хорош в следовании инструкциям. Даже хорош в том, чтобы самому планировать нападения. Брат чертовски умен, хоть по его оценкам этого и не скажешь.

Я не смогу переехать в Нью-Йорк. Точно не осесть там. Я сказал это Симоне под влиянием момента, но я не смогу оставить своих братьев и сестру одних. Аида с каждым днем становится красивее и проблемнее. Себу нужно тренироваться со мной, чтобы попасть в школьную команду. Неро я нужен, чтобы удержать брата от тюрьмы или от верной смерти. Он считает себя неуязвимым. А может, ему просто нет дела до того, что это не так.

Но я все равно мог бы навещать Симону. Если она поступит в Парсонс.

Себ проворачивает какую-то хитрую финтифлюшку и отбирает у меня мяч на полпути к кольцу. Когда он пытается забить, я блокирую его удар, отбивая мяч обратно.

– Тебе не удастся закинуть мяч у меня над головой, – сообщаю я брату.

– Ты дюймов на восемь[20] выше меня, – жалуется он.

– Всегда найдется кто-то выше тебя. Ты должен быть быстрее, сильнее, хитрее, точнее.

Я снова устремляюсь к корзине и своим весом легко отбрасываю Себа в сторону.

Забив гол, я протягиваю руку, чтобы помочь брату подняться с бетонного покрытия.

Морщась, Себ снова встает.

Он худой и куда меньше меня в размерах, а его огромные карие глаза просто разбивают мне сердце. Мне бы хотелось быть с братом помягче. Но какой в этом толк? Пользы не будет. Никто не станет обходиться с ним мягче.

– Попробуй снова, – говорю я, бросая Себу мяч.

Симона

Серва получила работу в «Барклейс» в Лондоне. Она переезжает через пару недель.

– Предвкушаешь? – спрашиваю я, садясь к ней на кровать и глядя на то, как сестра складывает книги в коробки.

– Еще бы, – отвечает она.

Серва выглядит гораздо лучше, чем в последние месяцы. Антибиотики очистили ее легкие от инфекции, а с новым лекарством она теперь почти не кашляет. Tata говорит, что в ближайшие пару лет мы даже сможем рассчитывать на пересадку легких. Сестра никогда не излечится до конца, но трансплантация сможет продлить ей жизнь.

Серва меньше нас всех – она крохотная и хрупкая, как куколка. Словно ее болезнь – это проклятье, замораживающее время. Сестра выглядит ничуть не старше меня, хотя нас разделяют годы.

Я так привыкла видеть Серву в халате в последнее время, что ее платье радует мой глаз. Это красивый кружевной желтый сарафан.

– Я буду по тебе скучать, – говорит сестра.

– Возможно, я тоже буду в Лондоне, – напоминаю я.

Склонив голову на бок, сестра внимательно смотрит на меня своими широко расставленными глазами.

– Правда? – говорит она. – Я думала, ты останешься в Чикаго.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

– С чего ты взяла?

– Из-за того, с кем ты постоянно ускользаешь на свидания.

Я краснею еще сильнее.

– Я не…

Серва качает головой, глядя на меня.

– Ты никудышная врушка, Симона. Я видела, как ты улыбаешься, переписываясь в телефоне. И с каких пор ты ходишь по магазинам пять раз в неделю?

– Ну…

– Это тот угонщик?

У меня пересыхает во рту.

– Почему ты так решила?

– Я видела фото в «Трибюн». На маскараде не так уж много «неизвестных» гостей. Не говоря уже о том, что он был размером с дом. Кажется, ты говорила, что парень, угнавший машину, был крупным…

– Ты же не скажешь tata, – молю я.

– Разумеется, нет, – отвечает она с серьезным выражением лица. – Но не знаю, как тебе удастся сохранить это в тайне. И к тому же преступник, Симона? Мы посмеялись тогда, обсуждая угон машины. Но не можешь же ты всерьез с ним встречаться.

– Он не такой, как ты думаешь, – резко отвечаю я.

Я не хотела ей грубить, но мне не понравилось, как Серва назвала Данте «преступником». Я знаю, что́ сестра себе представляет, и он вовсе не такой.

– У тебя не так много опыта с мужчинами, – говорит Серва. – Симона, ты доверчива и беспечна. Ты не знаешь, каков настоящий мир.

Забавно слышать это от моей сестры, которая месяцами не выходит из дома. Она знает этот мир не больше меня.

– Я знаю Данте, – отвечаю я.

– Так он преступник или нет?

– Он… он не… это другое. Он происходит из итальянской семьи…

– Мафия? – с ужасом спрашивает Серва.

– Ты не знаешь его, – смущенно говорю я.

У меня скручивает желудок.

– Ты бы не хотела для себя такого, – заявляет сестра.

Я всегда прислушивалась к Серве. В отличие от родителей она поддерживает мои мечты. Она говорила, что мне следует подать документы в Парсонс. Мне грустно от того, что сестра ополчилась на меня. Это заставляет меня задуматься.

Кажется, меня сейчас стошнит.

– У нас с Данте особая связь, – шепотом отвечаю я. – То, что я чувствую к нему… я не могу даже объяснить тебе, Серва. Знаешь, когда встречаешь людей, красивых, очаровательных, смешных, и проникаешься к ним симпатией? Но таких полно, и на самом деле они ничего для тебя не значат. А затем, лишь однажды, ты встречаешь кого-то, кто словно светится изнутри. Этот свет притягивает тебя… и ты влюбляешься. Тебе хочется быть рядом. Ты думаешь о нем, когда остаешься наедине с собой.

– Да, – говорит Серва. – Я влюблялась пару раз.

– То, что я чувствую к Данте… «влюбиться» – это просто пламя свечи. А Данте как пылающее солнце прямо в моей груди. Оно светит так ярко, так ослепляюще, что я едва могу это вынести. Оно может гореть миллионы лет и не потухнуть.

Серва смотрит на меня открыв рот. Такого она не ожидала.

– Ты хочешь сказать… – начинает сестра.

– Я люблю его, – говорю я.

– Любишь! Но, Симона…

– Я знаю, что ты скажешь. Ты думаешь, что пока я даже не понимаю значение этого слова. Но я понимаю, Серва. Я люблю его.

Серва медленно качает головой. Она не знает, как меня вразумить. Донести, что наши родители будут в ярости. Что это безрассудство – влюбляться в первого же парня, с которым поцеловалась.

– У тебя есть его фото? – наконец спрашивает она.

Я открываю скрытую папку на своем телефоне, где храню единственную фотографию Данте.

Это снимок, который я сделала, когда мы ходили в подпольный бар. Он сидел за столом напротив и слушал музыку.

Я подняла телефон, чтобы сфотографировать парня, и он повернулся ко мне ровно в тот момент. Строгий и суровый.

В баре было так сумрачно, что фото кажется почти черно-белым, лишенным всякой насыщенности. Волосы Данте сливаются с тенями вокруг его лица, а кожа выглядит бледнее, чем на самом деле. Его глаза под низкими густыми бровями подобны двум ониксам. Отросшая щетина на подбородке напоминает синяк.

Серва крепко сжимает губы.

Я знаю, кого она видит. Гангстера. Бандита.

Она не знает, что Данте гораздо глубже, чем кажется.

– Сколько ему лет?

– Двадцать один.

– Выглядит старше.

– Я знаю.

Сестра возвращает мне телефон. Ее взгляд кажется встревоженным.

– Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Симона.

Не знаю. Не имею ни малейшего понятия.

Я возвращаюсь в свою комнату. Через час мы должны увидеться с Данте. Я сказала mama, что мы с Эмили встречаемся в ресторане.

Меня до сих пор мутит от разговора с Сервой. Я ненавижу ссоры. Я ненавижу осуждение. Невыносимо ощущать его от людей, которых я люблю больше всего на свете.

Я бросаюсь в свою ванную и меня тошнит в раковину. Затем я полощу рот водой и смотрю на себя в зеркало.

Мой взгляд такой же встревоженный, как у Сервы.

Данте

Мы не виделись с Симоной почти неделю. Я на грани, я жажду ее, как наркоман жаждет дозы.

Девушка пишет мне, что ее родители что-то подозревают и задают вопросы всякий раз, когда она пытается выйти из дома.

Я отвечаю:

«Мы должны перестать скрываться».

Она долго молчит, прежде чем начать писать ответ. Затем останавливается и снова пишет.

Наконец мне приходит сообщение:

«Я знаю. Мне тоже это не по душе».

Нахмурившись, я быстро печатаю:

«Так расскажи им про меня».

Еще одна долгая пауза. Наконец Симона отвечает:

«Я хочу. Но я боюсь».

Я понимаю ее. Я знаю, как важна для девушки ее семья. Знаю, как расцветает она на их одобрении и принятии.

Я понимаю это, потому что моя семья тоже важна для меня. Она такая же неотъемлемая часть меня, как мой рост или цвет глаз.

Возможно, для Симоны это даже нечто большее. Когда ты все время переезжаешь, единственное, что остается неизменным, – это твоя семья. Центр твоего мира. Так что я понимаю ее позицию.

Более того, я понимаю даже ее родителей. Симона – тепличная орхидея, редкий и прекрасный цветок, ее пестуют и оберегают. Всю жизнь девушку кропотливо растили, чтобы она могла стать гордостью своей семьи. Из-за болезни ее сестры все надежды и чаяния родителей устремились на Симону.

Эта девушка была предназначена не мне. Должно быть, ее воспитывали, чтобы составить партию какому-нибудь гребаному герцогу или графу. Симона великолепно подошла бы на эту роль. Не говоря уже о том, что она начитанна, учтива и обходительна.

И вот он я. Противоположность абсолютно всему, чего они хотели для дочери. Симона – это витраж, а я – каменная горгулья на стене собора.

Среднее образование. Судимости. У моей семьи есть деньги и власть, но добытые сомнительным образом. Имя Галло запятнано – оно чернее наших волос.

Ничто из этого не ускользнет от внимания Яфью Соломона. Как только Симона расскажет обо мне, его люди примутся за работу, раскапывая каждый спрятанный мною скелет – фигурально выражаясь. Я надеюсь. Впрочем, они могут взяться и за буквальную сторону вопроса.

Опасно помещать себя на радар этого человека.

А я собираюсь сделать нечто гораздо большее, чем просто привлечь к себе его внимание. Я собираюсь стать его врагом – потенциальным похитителем его малышки.

Я не хуже Симоны понимаю, что Яфью Соломон этого не потерпит. Ни секунды.

Но иного пути нет.

Его нет, если я действительно хочу быть с Симоной навсегда.

Так что я беру телефон и отправляю сообщение:

«Больше никаких секретов. Я хочу с ним встретиться».

Я жду ответа, во рту пересохло, челюсть крепко сжата.

Наконец она отвечает:

«Я расскажу им вечером».

С тяжелым вздохом я кладу телефон.

Надеюсь, я не совершаю гигантскую ошибку.

Papa велел мне встретиться с ним в ресторане средиземноморской кухни «Стеллас», чтобы мы поужинали с Винченцо Бианчи, главой другой итальянской семьи. Его сын вляпался в неприятности, ведя автомобиль в нетрезвом виде в компании двух шестнадцатилеток. Бианчи-младший не справился с управлением, съехал с дороги на Калумет-Хайтс, и одна из девушек вылетела сквозь лобовое стекло. Теперь папаша пытается отмазать сыночка от тюрьмы.

– Этот гребаный окружной прокурор, – говорит Бианчи с набитым ртом, пережевывая равиоли, – устроил тут гребаную охоту на ведьм. Мой Боско славный парнишка. В жизни не ввязывался в неприятности. И только из-за того, что его второй раз ловят на управлении в нетрезвом виде…

Боско ни разу не «славный парнишка». Он отборный кусок дерьма. Тридцатидвухлетний детина с мозгами, ссохшимися от наркоты, который разваливает бизнес своего отца и разъезжает по городу с малолеткой на пассажирском сиденье. Прокурор сделает нам всем большое одолжение, если упрячет его за решетку и выкинет ключи куда подальше, прежде чем Боско навлечет на нас еще больше неприятностей.

Но оттого, что papa глава итальянской мафии, ему придется сделать все возможное, чтобы помочь Бианчи – заслуживает он того или нет.

– У меня есть кое-какие связи в окружной прокуратуре, – говорит papa. – Но, Винченцо, ты должен понимать, что Боско, возможно, придется отсидеть какое-то время. Если бы мы прибыли туда первыми, могли бы что-то сделать – посадили бы за руль вторую девчонку… плохо, что копы обнаружили его в автомобиле. Они провели тест на наркотики и алкоголь…

– В жопу тест на наркотики! Боско не принимает наркотики.

– Возможно, нам удастся сделать так, что какие-то улики исчезнут, – говорит papa. Всегда найдутся полицейские, готовые «потерять» документы за пару тысяч долларов.

Papa глядит на меня, вращая вино в бокале.

Это тот момент, когда я должен выступить с предложением или подбодрить Бианчи. Дать ему понять, что мы поможем ему старыми-добрыми угрозами, взятками, запугиванием свидетелей…

Но я не уделял беседе должного внимания. Я рассеян и взволнован, думая о Симоне. Размышляя, рассказала ли она уже отцу обо мне. Может, она не хочет делать этого. Может, она меня стесняется. При мысли об этом я чувствую, как пылает у меня в груди. Пылает от ярости и стыда.

– Что думаешь, Данте? – напоминает о себе отец.

– Девушка мертва? – резко спрашиваю я.

– Что? – Бианчи кажется оскорбленным.

– Девушка, которая вылетела через лобовое стекло. Она мертва?

– Она в коме, – рычит Бианчи. – Будь я на месте ее родителей, давно бы выдернул шнур. На кой хрен поддерживать это растение?

– Вам стоит быть благодарным, что ее семья не разделяет этого мнения. Или Боско предъявили бы обвинение в убийстве.

Отец посылает мне предупреждающий взгляд.

– Ее родителям стоило не пускать дочь за порог, – презрительно усмехается Бианчи. – Видел бы ты, как она была разодета. Как дешевая проститутка.

Я сжимаю под столом мощные кулаки. Мне хочется врезать Бианчи прямо в его самодовольную физиономию. Гребаный лицемер, разыгрывающий из себя папашу года, когда его собственный сын не стоит и плевка на асфальте.

Это именно та грязная работа, на которую семья Симоны смотрит свысока. В данный момент я и есть тот, кого они презирают.

Я отодвигаюсь от стола, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем пожалею.

– Пойду найду Неро, – говорю я.

Удаляясь, я слышу, как papa умасливает Бианчи:

– Мы позаботимся об этом, Винченцо. Не беспокойся.

Я направляюсь на кухню и киваю Залевскому, поляку, владеющему рестораном.

– Спустишься поиграть? – спрашивает он.

– Неро за столом?

Поляк кивает.

– Пойду посмотрю.

Я проталкиваюсь сквозь узкую дверь, похожую на проход к кладовой. На самом деле за ней скрыта крутая темная лестница, спускающаяся в недра здания.

Там Залевский проводит подпольные покерные турниры.

Это не самые крупные и престижные турниры, но здесь самые большие выигрыши наличными. Пока всякие проходимцы и пустомели предпочитают турниры покрупнее, где они гарантированно смогут обыграть хотя бы пару простаков, чтобы выручить свои фишки, у Залевского играют лишь лучшие из лучших. Если ты выиграешь здесь, ты выиграешь где угодно.

Похоже, именно на это Неро и решил потратить свою долю, полученную с ограбления инкассаторской машины. Брат думает, что сможет обыграть Сибиряка, русского профи.

Как бы хорошо его соперники ни проводили свою партию, их сильные комбинации всякий раз проигрывают комбинациям русского – классический кулер. За столь суровую игру и хладнокровие его и прозвали Сибиряк.

И действительно, когда я спускаюсь в темное прокуренное помещение, то вижу за столом Сибиряка в окружении двух молодчиков из «Братвы». Напротив сидит Неро с внушительной стопкой фишек перед собой. С ними сидят еще трое: Матадор, Шустрый Джек и Болтушка Мэгги.

– Привет, Данте! – едва завидев меня, кричит Мэгги. – Где пропадал, крепыш? Уже с месяц тебя не видела!

Неро бросает на меня быстрый взгляд, его серые глаза вспыхивают, прежде чем он снова переводит взгляд на свою стопку фишек. Я вижу, как малой быстро сравнивает в уме свою стопку со стопкой Сибиряка. Мне бы не хотелось этого признавать, но мой брат гениален. А еще он безрассуден и стремится сделать себе имя. Мне не нравится, что Неро играет, особенно против Сибиряка, который, как и предполагает его прозвище, абсолютно холоден и начисто лишен чувства юмора.

Со своей густой рыжей бородой и бочкообразной грудной клеткой Сибиряк напоминает скорее викинга, чем русского. До самых кончиков пальцев он весь покрыт татуировками.

Кажется, перед русским лежит тысяч пятнадцать долларов, хотя мой глазомер не так хорош, как у Неро. Перед братом – примерно две трети этой суммы, тысяч десять фишками, и, насколько я знаю, это все его деньги.

Мне хочется взять его за шкирку и вытащить отсюда, но нельзя прерывать игру на середине.

Так что мне остается только наблюдать, как дилер раскладывает карты.

Сибиряк на малом блайнде. Он бросает десятидолларовую фишку. Русский слева от него сбрасывает карты, затем Матадор делает то же самое. Мэгги на минуту задумывается, прежде чем положить свои. Неро открывает торги стодолларовой фишкой.

Сибиряк фыркает. На своем веку он повидал немало жадных до игры юнцов.

Матадор и другие русские, не желая отвечать на столь агрессивную ставку, сбрасывают карты. В раздаче остаются только Сибиряк и Неро.

Сибиряк не собирается терпеть издевательств от какого-то мальчишки. Он делает ререйз до трехсот долларов. Неро делает колл.

Дилер выкладывает карты на флопе: туз, десятка, еще раз десятка.

Позиция у Неро. Сибиряк ставит половину банка – еще триста долларов. Неро делает рейз до тысячи долларов, перехватывая контроль над раздачей. Сибиряк делает колл.

Неро играет по-крупному, но я знаю своего брата. Я знаю, насколько он агрессивен и как сильно хочет проявить себя. Я не верю, что у него уже что-то есть. Скорее всего, малой гонится за стритом.

Карта на терне – шестерка бубен. Вряд ли это поможет кому-либо из игроков.

Впервые Сибиряк колеблется. Должно быть, он опасается, что у Неро есть десятка. Что означает, что у Сибиряка, видимо, ее нет – я бы поставил на туза или короля. Это означало бы, что у него две пары, которые проиграли бы одной тройке.

Сибиряк делает чек, не желая делать ставку вне позиции.

Неро улыбается. Думая, что сможет сорвать куш, он ставит еще тысячу.

Сибиряк хмыкает и качает головой. Он передумал – теперь он считает, что Неро брешет, и не позволит тому купить банк. Он делает ререйз до трех тысяч долларов.

У Неро большие неприятности – как пить дать. У него нет никакой десятки, и Сибиряк это знает.

Неро все равно делает колл – теперь в банке почти девять тысяч долларов.

На ривере еще одна мертвая карта – тройка треф.

Сибиряк, пытаясь контролировать размер банка, просто делает чек.

Без малейшего колебания Неро выкладывает всю свою стопку.

За столом воцаряется мертвая тишина.

Сибиряк сидит на взводе, переводя взгляд с горки фишек на спокойное, торжествующее лицо Неро. Русский знает, что он должен сделать колл. Но на карту поставлена его гордость – если у Неро все же есть десятка, Сибиряк будет выглядеть глупо. У него в банке всего четыре тысячи триста долларов. Он не может поставить весь свой стек, не зная наверняка. Еще никто не пытался его обмануть – все знают, что это невозможно.

Я вижу, как злится Сибиряк, хоть и не хочет этого показывать. Он терпеть не может признавать, что потратил впустую все фишки.

После двух минут танкинга он сбрасывает свои карты, не раскрывая.

Это не имеет значения. Неро точно знает, что у него было.

Неро переворачивает свои карты: валет и дама. Никакой десятки.

– Черт побери! – кричит Мэгги.

Неро смеется.

– Ты слишком легко сдался, – говорит он Сибиряку.

Мужчина краснеет так густо, что сливается со своей бородой. Его бледно-голубые глаза наливаются кровью и почти вылезают из орбит. От ярости русский не способен произнести ни слова. Не знаю, приходилось ли ему когда-нибудь проигрывать столь искусному блефу.

Неро даже не думает скрывать свое ликование, словно пытаясь еще сильнее раздразнить Сибиряка.

– Новичкам везет, – насмешливо говорит он.

Я хочу намекнуть брату, что пора сваливать, но уход после такого разгрома разозлит русских еще больше. Я засовываю руки в карманы, чтобы скрыть свое волнение.

Неро складывает свой выигрыш, готовясь к следующей раздаче. Брат отказывается смотреть на меня, и сам прекрасно понимая, что это плохая идея.

Он снова оценивает взглядом стопку Сибиряка. Теперь бюджет Неро превышает бюджет его соперника – четырнадцать тысяч долларов против русских одиннадцати. Что еще важнее, Сибиряк теперь ровно в том состоянии, в котором нужно Неро – в тильте[21].

Когда у кого-то тильт, не имеет значения, какой будет следующая раздача. Он в любом случае останется в игре. Сибиряк кипит и рвется в бой. Он прикладывается к бутылке с джином перед собой и готовится сыграть.

Баттон теперь у Сибиряка. Он в позиции против Неро. Естественно, он делает слепую ставку, прежде чем на столе появится хоть одна карта – сто долларов, страдл, чтобы бросить вызов Неро.

Дилер выкладывает карты. Каждый за столом понимает, что Сибиряк жаждет крови. Они не желают вставать у него по пути, понимая, что цель мужчины – Неро. Русский на малом блайнде сбрасывает карты. Так же поступают Матадор и Болтушка Мэгги. Ход переходит к Неро.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что у брата ничего нет и он сбросит карты.

Вместо этого Неро повышает ставку до пятисот.

– Снова играешь с огнем, малыш? – рычит Сибиряк.

– Абсо-на-хрен-лютно, – отвечает Неро. – Тебе ведь удалось найти смелость на дне этой бутылки, камрад?

Никто за столом не хочет принимать участие в этой раздаче. Шустрый Джек сбрасывает карты, а за ним и другой русский.

Сибиряк и Неро остаются лицом к лицу.

Сибиряк еще даже не заглядывал в свои карты. Он отгибает уголки, чтобы взглянуть на них, и его лицо становится чуть менее красным. Черт. У него хорошие карты, баттон, выигрышная позиция. Разумеется, русский коллирует мягко. Он не хочет выдавать, что у него сильная рука. Он планирует заманить Неро в ловушку и снова вызвать того на блеф.

И Неро в самом подходящем положении, чтобы попасться на удочку. Из-за того, что Сибиряк в тильте и из-за его страдла малой, должно быть, предполагает, что у того дерьмовая рука.

Карты на флопе – дама, дама, десятка.

Неро ходит первым. Он беззаботно говорит:

– Я собираюсь сделать ставку. Надеюсь, не отпугну тебя, Сибиряк.

Он ставит весь банк – тысячу долларов.

Сибиряк без колебаний вносит свою тысячу.

– Ты копаешь себе могилу, на хрен, парень, – рычит он.

Сибиряк думает, что Неро снова гонится за стритом.

На терне король.

Я слежу за лицом Сибиряка, когда дилер кладет карту. И кажется, заметил едва уловимое движение рыжей бровью. Он только что собрал руку. Смею предположить, что это фулл-хаус.

Неро слишком самодоволен, мать его, чтобы обращать на это внимание. Он не смотрел на Сибиряка и не заметил движение бровью. Малой смотрел на собственные фишки, готовясь сделать следующую ставку. Жаль, я не могу крикнуть ему, что пора остановиться.

Сейчас банк составляет три тысячи долларов. Неро ставит еще две тысячи.

Сибиряк повышает в ответ, как и в предыдущей раздаче. На этот раз он ни за что не поддастся блефу. Он делает рейз до пяти тысяч долларов.

Спокойный как удав Неро делает колл.

Даже дилер волнуется из-за ощутимого напряжения в зале. Он переворачивает карту на ривере: двойка пик. От нее никакого толка.

Сибиряк улыбается. Он уверен, что, как и в прошлой раздаче, Неро собирал стрит. И это ему не удалось.

Но делая вид, что собрал, Неро говорит:

– Я иду ва-банк.

Сибиряк улыбается, показывая свои желтые зубы. Он быстро делает колл еще до того, как слово «ва-банк» срываются с губ Неро.

Сибиряк переворачивает свою карманную пару королей. У него натс, лучший бот из возможных – три короля и королевы.

Неро тихонько вздыхает. Затем он переворачивает карманных королев. У него с самого начала было каре.

Сибиряк тупо смотрит на стол, словно не может переварить увиденное. Его приятель справа бормочет: «Etot grebanyy chiter!»

Реальность обрушивается на Сибиряка, и тот издает нечеловеческий вопль. Он вскакивает, и двое его соотечественников вскакивают следом. Если бы перед спуском их не обыскали на предмет оружия, я думаю, вся Красная Армия не смогла бы помешать им изрешетить моего брата пулями. Русские выглядят так, словно хотят разорвать Неро на части голыми руками.

Неро сидит напряженно и неподвижно. Он не настолько глуп, чтобы тянуться сейчас за выигрышем.

– Сядьте, – рявкаю я, и мой голос разносится по комнате.

Сибиряк переводит на меня взгляд, его плечи дрожат от гнева.

– Твой брат – читер, – шипит он.

– Неро обыграл тебя, – резко отвечаю я. – Я следил за игрой.

Я делаю пару шагов и оказываюсь за братом. Остальные игроки приросли к своим креслам, боясь даже пискнуть, чтобы не вызвать на себя гнев русских. Даже Болтушка Мэгги в кои-то веки прикусила свой язык.

– Он слишком молод, чтобы играть, – бросает второй из членов «Братвы».

– Вас это не беспокоило, когда вы принимали ставки, – замечаю я.

– Дело сделано, – говорит дилер, поднимая руки. – Давайте просто расплатимся и разойдемся на сегодня.

С его стороны это было ошибкой – лучше бы он предложил Сибиряку отыграться. Однако, учитывая, что моя массивная фигура загораживает проход, русским приходится смириться.

Впрочем, они оставляют за собой последнее слово.

– Сегодня победила дерьмовая игра, – глумливо ухмыляется Сибиряк.

Неро прищуривается. Ему плевать, если его называют читером, но плохим игроком? Это уж слишком.

С нарочитым русским акцентом он насмешливо произносит: «Ю вонт э куки, фэт бэйби?»[22]

Братва бросается на Неро.

Я переворачиваю стол, отбрасывая его в сторону, словно картонку. Фишки разлетаются во все стороны и рассыпаются по полу. Я выскакиваю между Неро и русскими, хватаю одного из них и швыряю его на перевернутый стол.

За спиной я слышу, как со щелчком открывается складной нож Неро. Тот, кто его обыскивал, подошел к делу спустя рукава. Вернее сказать, им понадобился бы МРТ-аппарат, чтобы найти то, что мой братец решил припрятать.

Сибиряк и другие русские колеблются.

По лестнице гремят шаги, и Залевский кричит:

– А ну прекращайте!

Поляк услышал, как с грохотом перевернулся стол и русский отлетел через всю комнату. Теперь он внизу, в подвале, с красным от ярости лицом.

– Никаких гребаных драк на моих турнирах! – вопит он. – Убирайтесь все, живо!

– Я никуда не уйду без своего выигрыша, – упрямо говорит Неро.

В этот момент мне самому хочется его придушить.

Вместо этого я киваю дилеру и велю ему подобрать фишки.

Когда он собирает нечто похожее на двадцать тысяч, я говорю:

– Обналичивай.

Дилер смотрит на Залевского. Тот коротко кивает.

Дилер открывает сейф и отсчитывает купюры. Он вручает их мне, и я сую деньги в карман.

Все это время русские в ярости наблюдают за нами своими бледными глазами.

– Встретимся за столом, – говорит Сибиряк Неро.

– Черта с два, – отвечаю я ему.

И с этими словами я утаскиваю Неро вверх по лестнице.

Симона

Хоть мысль о том, чтобы рассказать моим родителям о Данте, и приводит меня в ужас, но этим же вечером, сразу после ужина, я прошу их остаться и поговорить со мной. Мне бы хотелось, чтобы и Серва присутствовала при этом, но она слишком устала и ушла спать пораньше.

– Mama, tata, – начинаю я. – Я должна вам кое-что рассказать.

Мама выглядит заинтригованной. Папа хмурится – он не любит сюрпризы.

Я делаю глубокий вдох.

– Я кое с кем познакомилась. Мы встречаемся уже несколько месяцев.

Мама улыбается. Она кажется довольной, словно давно это подозревала.

– Это Жюль, не так ли? – говорит она. – Мы встречались на прошлой неделе с его матерью за бранчем, и она сказала…

– Это не Жюль, – прерываю я ее.

– О. – Мамина улыбка несколько тускнеет, но не до конца. Она думает, что это какой-то другой парень из «Юных послов» или кто-то из друзей Эмили.

– Его зовут Данте Галло, – говорю я. – Он местный. Из Чикаго.

– Кто он? – немедленно спрашивает отец.

– Он, э-э… его семья занимается строительным бизнесом. И ресторанным бизнесом… – говорю я, пытаясь составить список из самых безобидных его занятий.

Но моего отца не проведешь.

– Это тот, с кем ты тайно ходишь на свидания? – рявкает он.

– Яфью, почему ты… – начинает mama.

– Ты же не думаешь, что Уилсон утаил это от меня, – продолжает отец, не сводя с меня взгляд. – Он высаживает тебя у библиотеки, и ты перезваниваешь ему шесть часов спустя. Исчезаешь с ужинов и вечеринок…

– Не знала, что я под надзором, – холодно говорю я.

– Тайные свидания? – повторяет mama, нахмурившись. – Я правда не понимаю…

– Что ты скрываешь? – требует ответа отец. – Что это за мужчина, с которым ты встречаешься?

Я взмокла от этого разговора, и желудок ходит ходуном. Мне все это не нравится. Но я не собираюсь плакать или блевать – не в этот раз. Я должна оставаться спокойной. Я должна объяснить.

– Он хороший человек, – уверенно говорю я. – Он мне… сильно не безразличен. Я не хотела рассказывать о нем, потому что знала, что ты подумаешь.

– Что? – с убийственным спокойствием спрашивает мой отец. – Что я подумаю?

– У его семьи… криминальное прошлое.

Отец ругнулся на языке чви[23].

Мама смотрит на меня во все глаза.

– Ты, должно быть, шутишь, Симона…

– Нет. Я абсолютно серьезна.

– Ты увлеклась каким-то… malfaiteur?

– Он не такой, – говорю я.

Я больше не хочу лгать, но я не знаю, как объяснить, каков, собственно, Данте. Он сильный, он смелый, он умный, он страстный… Я не желаю слышать все эти ужасные слова, которыми его описывают мои родители. Но в то же время, я не могу сказать, что парень так уж невинен и ни разу не нарушал закона…

– Я хочу, чтобы вы познакомились, – произношу я так уверенно, как только способна.

– Это не обсуждается! – фыркает мой отец.

– Погоди, Яфью, – говорит мама. – Возможно, нам стоит…

– Совершенно исключено! – отвечает он. Поворачиваясь ко мне, он велит: – Ты больше никогда не увидишься с этим мужчиной. Ты заблокируешь его номер в телефоне и выдашь его имя и описание нашему персоналу, и с этого момента…

– Нет! – кричу я.

В комнате повисает гробовая тишина, родители смотрят на меня в шоке.

Кажется, я впервые сказала им «нет». И я совершенно точно никогда раньше не повышала голос.

Мое сердце бешено бьется, пока я говорю:

– Я не перестану с ним видеться. Прежде вы должны познакомиться с Данте. Вы не можете ничего говорить про него, пока не знаете… так, как я.

Кажется, отец хочет закричать на меня в ответ, но mama успокаивающе кладет ладонь ему на плечо. Tata требуется секунда, чтобы перевести дыхание, и он говорит:

– Хорошо, Симона. Ты пригласишь его к нам на ужин.

Даже mama кажется удивленной.

– На ужин? – спрашиваю я.

– Да, – говорит он и крепко сжимает губы. – Мы встретимся с мужчиной, который украл сердце моей дочери. И мы узнаем, что он за человек.

Кровь шумит у меня в ушах. Поверить не могу, что он согласился. Это похоже на какую-то уловку. Будто за этим последует что-то еще.

Но отец не произносит больше ни слова. Он ждет моего ответа.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Я приглашу его завтра на ужин.

– Хорошо, – отвечает tata. – Жду с нетерпением.

Этот ужин – настоящая катастрофа.

С той секунды, как отец открыл дверь, я знала, что так и будет.

Он надел один из своих лучших костюмов, темно-синий «Бриони», но вовсе не в знак приветствия или уважения. Tata хочет выглядеть максимально устрашающе.

Отец холодно приветствует Данте. Он может быть чудовищно суровым, когда захочет.

Проблема в том, что Данте суров ничуть не меньше. На нем рубашка, застегнутая на все пуговицы, и брюки-слаксы. Темные волосы тщательно уложены, а парадные туфли отполированы. Но он не выглядит так изысканно, как tata. Закатанные рукава рубашки открывают мощные мускулистые предплечья, покрытые темными волосами и вздувшимися венами. Его огромная ладонь смыкается вокруг отцовской. Она кажется грубой, с распухшими костяшками пальцев и золотым фамильным кольцом, которое Данте носит на мизинце.

Ладонь моего отца, напротив, тонкая, изящная, наманикюренная. Часы и запонки на его запястье выглядят как украшения настоящего джентльмена.

Кажется, будто Данте давно не брился, хоть я и знаю, что это не так. Просто темная растительность на его лице вечно создает эффект небритости.

Приветствуя моих мать и сестру, Данте старается говорить как можно вежливее, но его голос все равно похож на рычание. Они не привыкли к такому. Mama даже немного подпрыгивает. Знали бы они, насколько этот мягкий тон отличается от его по-настоящему угрожающего рыка. Но для моей семьи все, что говорит Данте, звучит грубо и неотесанно, даже когда он пытается сделать им комплимент.

– У вас прекрасный дом, – говорит он mama, но даже это звучит фальшиво, словно Данте никогда раньше не бывал в красивых домах. Я знаю, как красив и по-своему величественен особняк Галло. Куда величественнее этого арендованного дома.

Мне уже дурно от ужаса, а ужин еще даже не начался.

Мы рассаживаемся вокруг обеденного стола.

Tata садится во главе, mama – напротив, Серва с одной стороны стола, мы с Данте – с другой. По крайне мере, мы сидим рядом.

Одна из горничных приносит суп.

Это гаспачо, на поверхности которого поблескивают капельки оливкового масла. Данте с опаской смотрит на холодный суп.

Он берет ложку, которая кажется до нелепости маленькой в его ладони. Мои родители и сестра наблюдают за ним, словно за зверюшкой в зоопарке. Я так злюсь, что мне хочется плакать. Я понимаю, что они не специально, но мне больно видеть их застывшие лица, внешнюю вежливость, за которой скрывается отвращение.

Данте тоже это чувствует. Он пытается сохранять спокойствие, общаться тепло. Но это невозможно из-за яркого света, напряженных взглядов и тишины, которая царит за столом. Посреди обеденной залы звяканье ложек раздается особенно громко.

Из вежливости Данте пробует пару ложек, но затем откладывает прибор. Невозможно есть, когда за тобой наблюдает столько народу.

– Суп вам не по душе? – с холодной вежливостью спрашивает отец. – Я могу попросить приготовить что-нибудь другое. Что вы предпочитаете?

Он произносит это так, словно Данте употребляет в пищу только пиццу и картофель фри. Словно оценить нормальную человеческую еду тому не по силам.

– Суп великолепен, – рычит Данте. Он снова берет ложку и торопливо глотает пять или шесть ложек. В спешке немного красного супа проливается на белоснежную скатерть. Данте краснеет и пытается промокнуть пятно салфеткой, отчего становится только хуже.

– О, не беспокойтесь, – говорит mama.

Она сказала это без всякой задней мысли, но прозвучало снисходительно, будто за столом сидит немецкий дог, от которого ничего лучшего ожидать и не приходится.

Мне кусок в горло не лезет. Суп пахнет отвратительно, словно в него насыпана железная стружка. Я едва сдерживаю слезы.

– Итак, Данте, – спокойно и взвешенно, как и всегда, говорит мой отец. – Чем вы зарабатываете на жизнь?

– У моей семьи несколько бизнесов, – отвечает Данте. Стоит отметить, что его голос столь же спокоен, как у tata, и парень без проблем выдерживает его взгляд.

– Что за бизнесы?

– Строительство. Недвижимость. Элитные рестораны.

– Разумеется, – говорит отец. – А также несколько прачечных самообслуживания и стриптиз-клуб, не так ли?

Я вижу, как ходят желваки на лице Данте. Отец ясно дал понять, что осведомлен о деятельности семейства Галло.

– Да, – отвечает парень. – Все так.

– Ваша семья уже несколько поколений живет в Чикаго, верно?

– Да.

– Дом на Норт-Уиленд-стрит просто… очарователен. Ваша семья, должно быть, владеет им не одну сотню лет.

– С 1902 года, – холодно отвечает Данте.

Мой отец откладывает ложку и складывает свои тонкие, красивые руки на столе перед собой.

– Что меня удивляет, – говорит он, – так это с чего ты взял, что я когда-либо позволю своей дочери связаться с итальянской мафией?

За столом воцаряется гробовая тишина. Мы все, кажется, застыли на месте. Моя мать замерла на своем стуле с широко раскрытыми глазами, Серва поднесла ложку ко рту, но так и не сделала глоток, а я так сильно впилась ногтями в ладонь, что, кажется, там уже выступила кровь. Мой отец пристально смотрит на Данте, а Данте пристально смотрит на него в ответ.

– Во всех семьях есть свои секреты, – говорит парень, и его грубый голос звучит полной противоположностью вежливому тону моего отца. – Вот вы, например, выросли в Аккре… вряд ли придется глубоко копать, чтобы отыскать пару родственников, которые перерезали чью-то глотку ради нескольких седи[24].

Отец не подает виду, но я вижу гнев в его глазах. Не знаю, понимает ли Данте, насколько близок к истине. У моего отца было два дяди, которые работали на местных бандитов. Однажды они предложили его сестрам работу горничными в богатом районе города. Девушки собрали вещи, планируя навещать семью по выходным. Но так и не вернулись – отец никогда не видел их снова.

Ладонь tata, лежащая на столе, дергается. Кажется, он собирается ответить, но Данте еще не закончил.

– Впрочем, должно быть, в Африке это обычное дело, – рычит парень. – А как насчет времени, когда вы переехали в Лондон? Вот где настоящие деньги. Хедж-фонды, слияния и поглощения, крупномасштабные сделки с недвижимостью… У мафии хорошо с деньгами. Очень хорошо. Но нам не сравниться с международными финансистами… Это преступления совершенно другого масштаба.

Отец цыкает, его верхняя губа приподнимается в презрительной усмешке.

– Уверен, тебе бы хотелось, чтобы это было правдой, – говорит он. – Может, мои руки и темные, но твои запятнаны кровью. Эти руки отныне не коснутся моей дочери.

Глаза Данте так темнеют, что становятся чернее, чем у моего отца, – радужки не видно вовсе, один сплошной зрачок.

Я боюсь, что он заявит tata, что его руки уже касались меня. Всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я больше не невинная папочкина принцесса. Даже близко.

Но Данте никогда не предаст меня.

Вместо этого он говорит:

– Это не вам решать.

– Нет, мне, – отвечает tata. – Я ее отец. Симона подчиняется мне.

Данте переводит взгляд на меня. Наши глаза впервые встречаются с тех пор, как начался этот чудовищный ужин. И я впервые вижу трещину в его броне. Парень вошел сюда, словно темный рыцарь, суровый и непреклонный. Но теперь я вижу уязвимость в его взгляде. Вопрос: неужели мой отец прав?

Мои губы слишком пересохли, чтобы говорить. Я пытаюсь облизать потрескавшуюся кожу, но этого мало. Я не могу произнести ни слова.

Я вновь вижу желваки на лице Данте. Его брови опускаются от разочарования. Парень поворачивается к моей матери.

– Благодарю за гостеприимство, – говорит он.

С этими словами Данте встает и выходит из зала.

Я должна вскочить.

Я должна побежать за ним.

Вместо этого меня рвет прямо в суповую миску, наполненную нетронутым гаспачо.

Данте

Мне не стоило так вырываться из дома Симоны.

Я знал, что ее отец не даст мне спуску. Но я думал, что девушка будет на моей стороне. Я думал, мы будем вместе противостоять ее семье.

В мире нет человека, способного вырвать ее из моих рук. Мне казалось, она чувствует то же.

Поэтому, когда я обернулся и увидел сомнение в глазах возлюбленной… это разбило мне сердце. Я почувствовал, как оно разрывается у меня в груди.

Ради Симоны я готов пережить что угодно. До тех пор, пока мы проживаем это вместе.

Она стыдилась меня, и это было видно. Я так тщательно собирался, но этого оказалось недостаточно. Я не могу изменить свою внешность, свою суть.

Я чувствовал себя слоном в посудной лавке. Что бы я ни сделал, было неверным и неловким.

А затем я в гневе выбежал из дома, лишь доказав им, что я именно такой дикарь, каким они меня представляли.

После этого я пытался дозвониться до Симоны. Раз двадцать или тридцать. Но девушка так и не ответила. Я не знаю, игнорирует ли она меня или отец забрал ее телефон.

Я дни напролет наблюдаю за их домом, но еще ни разу не видел, чтобы Симона садилась в машину к шоферу. Только ее отец и однажды – мать.

Это сводит меня с ума.

Чем больше проходит времени, тем сильнее я убеждаюсь в том, что ужин был моей виной. Я ожидал слишком многого, думая, что Симона заступится за меня, когда сам вел себя как животное. Я с самого порога бросил вызов ее отцу – и какой могла быть ее реакция?

Я должен увидеть девушку.

Я жду наступления темноты и снова пытаюсь проникнуть на территорию.

Но на этот раз охрана не дремлет – она в полной боевой готовности. Повсюду установлены датчики, а вокруг рыщет чертов доберман. Тварь начинает лаять еще до того, как мне удается приблизиться к ней хоть на десять футов.

У меня не было никакого плана. Я лишь отчаянно хотел увидеть Симону. Я не продумал эту вылазку.

Меня немедленно гонят прочь, и я слышу, как один из охранников вызывает полицию. Я ускользаю, поджав хвост.

Я оглядываюсь на окно Симоны, которое выделяется ярким светящимся пятном на фоне темного дома.

Я вижу девушку, стоящую там, прижав руку к окну. Я вижу стройный силуэт и растопыренные пальцы на стекле. Но я не вижу ее лица. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я ушел или чтобы я попробовал еще раз.

Я понятия не имею, о чем она думает.

Симона

Ссора, которая случилась у нас с родителями после ужина, была ужасной. Мы кричали друг на друга час – вернее, кричали мы с отцом. Мама же просто сидела там, бледная и притихшая, шокированная нашим поведением.

– Как ты могла так с нами поступить? – требовал ответа отец. – После всего, что мы сделали для тебя, Симона! Разве ты хоть в чем-то испытывала недостаток? Вечеринки, наряды, путешествия, лучшее образование, которое только можно получить за деньги! Ты избалована. Ужасно избалована. Подумать только – так нас обесчестить! Обесчестить себя! Бандит, преступник, mafioso! Это омерзительно. Я думал, мы хорошо тебя воспитали, думал, что у тебя есть моральные принципы. Этого ты для себя хочешь? Быть женой гангстера? До тех пор, пока он или кто-то из его дружков тебя не прикончат. Этого ты хочешь? Подорваться на бомбе в машине? Или тебе по душе сидеть в доме, купленном на кровавые деньги, пока твой муженек гниет в тюрьме?!

Его слова ранят, словно лезвия бритвы, летящие в меня со всех сторон. Эти порезы не способны убить, но я чувствую, как слабею от кровопотери.

Хуже всего то, что в этом крике я слышу свои собственные мысли. Свои собственные страхи.

– Даже если тебе плевать на собственное будущее, как ты могла так поступить с нами? После всего, над чем мы с матерью с таким трудом работали. И ты готова замарать наше имя и репутацию? А как же твоя сестра? Думаешь, Серва сумеет остаться в банковском деле, если станет известно о ее связи с итальянской мафией? Эгоистка! Ты настоящая эгоистка!

Мне приходится сесть на диван, так как его слова обрушиваются на меня тяжелым грузом.

Наконец mama прерывает молчание.

– Симона, я понимаю, что тебе кажется, будто ты влюблена в этого мужчину…

– Это действительно так, mama. Я люблю его.

– Ты еще не знаешь настоящей любви, ma chérie. Ты так молода. Ты влюбишься еще столько раз…

– Нет, mama. Только не так.

Я не могу им этого объяснить. Я не могу объяснить, что любовь может пройти, а моя связь с Данте вечна. Я пронизана им каждой клеточкой своего тела. Мое сердце бьется в его груди, а его – в моей. Я вижу его внутренний мир. А он видит мой.

Я знаю, что юна и неопытна. Но если я в чем-то и уверена в своей жизни, так это в том, что мои чувства к Данте неповторимы. Ни к кому другому я не смогу испытывать ничего подобного. Он мой первый, последний и единственный.

А теперь я настоящая пленница. У меня забрали телефон и ноутбук. Мне запрещено покидать дом под любым предлогом.

Я горю в агонии, представляя, как Данте пытается связаться со мной. Я в ужасе от мыслей о том, что сделает мой отец, если итальянец проявит настойчивость.

Я плачу в комнате до тех пор, пока не иссыхаю как выжженная пустыня. Во мне больше не остается слез. Лишь мучительные рыдания.

Mama приносит мне подносы с едой, которая остается нетронутой.

Лишь Серве я разрешаю входить в свою комнату. Она садится рядом со мной на кровать и гладит меня по спине.

– Это было смело с его стороны – прийти к нам в дом, – говорит она.

Хотя бы у сестры сложилось приятное впечатление о Данте после встречи с ним.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – всхлипываю я.

Она улетает в Лондон через несколько дней, чтобы приступить к новой работе.

– Я останусь, если ты хочешь, – говорит сестра.

Я хочу этого. Очень. Но я качаю головой.

– Нет, – отвечаю я. – Ты должна поехать. Может, tata разрешит тебе звонить мне…

– Разумеется, разрешит, – отвечает Серва.

Я сплю все дни напролет. Не знаю, почему я чувствую себя такой усталой. Должно быть, меня душит эта густая черная боль.

Я пытаюсь поесть что-то из того, что приносит mama, чтобы не чувствовать себя такой больной и слабой, но чаще всего меня тошнит этой едой обратно.

Однажды ночью я слышу шум во дворе – крики и возню. Я ничего не вижу из своего окна, но уверена, что это Данте пытается проникнуть ко мне. Мой отец усилил охрану. Данте не удалось прорваться, но я полагаю, что его тоже не поймали, иначе мой отец не упустил бы шанса сообщить мне об этом.

Знает ли Данте, что я пленница в этом доме? Знает ли он, как отчаянно мне хочется поговорить с ним, хотя бы минуту?

Или парень думает, что я сдалась и подчинилась родительской воле? Что я собираюсь расстаться с ним, как им бы того хотелось?

Я не собираюсь сдаваться.

И все же…

Если быть до конца честной с самой собой…

Я и не особо пытаюсь сбежать.

И дело не только в том, что я слаба и убита горем. Я чувствую себя так, словно балансирую на лезвии ножа над пропастью глубиной в десять тысяч футов.

Мне нужно сделать невозможный выбор между Данте и моей семьей. Что бы я ни выбрала, я потеряю что-то очень ценное. Неотъемлемую часть себя.

Я не знаю, как быть. Чем дольше я балансирую на этом острие, тем сильнее оно впивается в меня, разрезая на части.

Но в итоге выбор оказывается совершенно иным.

Серва приносит в мою комнату миску с мороженым. Моим любимым – мятным с шоколадной крошкой.

– Ты должна поесть хоть что-то, onuabaa, – говорит она.

Я размешиваю мороженое в миске. Оно уже начинает таять. Зеленый цвет кажется слишком кричащим.

Я пробую ложку и отставляю миску.

– У него странный вкус, – говорю я.

Серва хмурится. Она хорошо замечает недуги других, потому что сама постоянно болеет. Сестра первой приносит мне грелку, когда у меня начинаются месячные, или одалживает свой небулайзер, когда я простужаюсь.

– Ты выглядишь бледной, – замечает она.

– Я уже неделю не выходила из комнаты, – отвечаю я. – Здесь не слишком солнечно.

Я понимаю, что веду себя как бука. Серва завтра улетает в Лондон. Мне следовало бы предложить ей обнимашки и совместный просмотр фильма. Или спросить, не нужна ли помощь со сборами.

Но я не успеваю открыть рот, как сестра резко встает.

– Мне нужно сбегать в аптеку, – говорит она. – Скоро вернусь.

– Не проще отправить Уилсона? – спрашиваю я.

– Сейчас вернусь, – повторяет Серва.

Я снова ложусь на кровать. У меня нет сил размышлять, зачем ей так срочно понадобилось бежать в аптеку. Я даже немного завидую тому, что она может бегать по нужде, когда ей заблагорассудится, в то время как я торчу здесь под неусыпным наблюдением.

Через полчаса Серва возвращается с пакетом из аптеки.

– Симона, – говорит она. – Думаю, тебе стоит этим воспользоваться.

Она достает прямоугольную коробочку.

Это тест на беременность. Я тупо смотрю на него, затем хмуро перевожу взгляд на сестру.

– Мне это не нужно.

Мы с Данте занимались незащищенным сексом лишь однажды. Маловероятно, что я забеременею с одного раза.

– Пожалуйста, – тихо просит Серва. – Для моего успокоения.

Я беру коробочку у нее из рук. Я не хочу делать тест. Это унизительно, а мне и без того хватает стресса. Но при виде теста во мне зарождаются сомнения.

Я постоянно уставшая, испытываю головную боль, тошноту…

Я пытаюсь вспомнить, когда у меня последний раз были месячные. Эти несколько недель прошли как в тумане. Я не помню точно, были ли они в этом месяце или в прошлом. У меня не слишком регулярный цикл.

Что ж, я пописаю на тест, чтобы убедиться и доказать Серве, что переживать не о чем – кроме тех тысячи причин для переживания, которые у меня уже есть.

Я отправляюсь в ванную, которая выглядит далеко не так чисто, как обычно. Я не пускала горничных прибираться. Влажные полотенца разбросаны по полу, зеркало заляпано зубной пастой. Моя косметика разбросана по столешнице, а мусорное ведро переполнено.

Я сажусь на унитаз, чтобы прочитать инструкцию. Все довольно просто – я снимаю колпачок с индикатора, мочусь на кончик палочки и оставляю ее на девяносто секунд.

Я следую инструкции, стараясь не думать о том, что будет, если результат окажется положительным. Настоящая катастрофа.

Меня тошнит от запаха собственной мочи, так что мне едва удается надеть колпачок обратно на тест и положить его на стол рядом с беспорядочно разбросанными заколками для волос и наполовину использованной губной помадой.

Я гляжу на себя в зеркало, приподняв футболку-оверсайз, чтобы рассмотреть свое тело.

Я выгляжу, как и всегда. Живот не выпирает. Фигура не изменилась.

Даже грудь выглядит по-прежнему. Я сжимаю ее, чтобы проверить, стала ли она полнее, но все кажется в порядке, хотя и немного побаливает.

Девяносто секунд еще не прошло, но мне плевать. Я хватаю тест, чтобы доказать себе, что все это просто нелепо.

Я вижу одну вертикальную полоску. Отрицательно.

Затем, прямо на моих глазах начинает проявляться вторая горизонтальная полоска. Словно невидимые чернила, поднесенные к свету, она проступает на чистом белом хлопке, с каждым мгновением становясь все гуще и темнее.

Две розовые полоски образуют крест. Это плюс. Положительно.

Тест падает из моих онемевших рук в раковину.

Серва слышит звук падения. Она появляется в дверях.

Ее большие темные глаза смотрят на тест, затем на меня.

– Что ты будешь делать? – спрашивает она.

Я молча качаю головой. Я не знаю.

– Нужно сказать mama, – говорит Серва.

– Нет! – отвечаю я чуть резче, чем следовало.

Если мы расскажем mama, та расскажет tata. Он будет в ярости. Я даже представить не могу себе степень его гнева.

Есть только один человек, с которым я хочу связаться, – Данте.

– Ты должна достать мой телефон, – молю я Серву. – Мне нужно с ним поговорить.

Волнуясь, она поджимает губы.

– Я знаю, где он лежит, – говорит сестра.

Серва уходит, чтобы вернуть мне телефон. Когда я остаюсь в комнате одна, реальность обрушивается на меня со всей силой.

Беременна. Я беременна. Прямо сейчас внутри меня растет и делится множество клеток.

Это кажется невозможным, но на самом деле это самая реальная и непрерывная вещь в мире.

Кажется, что стены моей спальни складываются на меня, как рушащийся карточный домик, а затем вновь резко отдаляются. Я медленно опускаюсь на ковер, обливаясь по́том и дрожа. Я с трудом перевожу учащенное дыхание. Сердце сжимается в груди. Возможно, я умираю…

Что мне делать?

Что мне делать?

Что мне делать?

– Симона! – кричит Серва, плюхаясь рядом со мной. Она обнимает меня за плечи и прижимает мою голову к своей груди.

Я снова плачу. Мой резервуар слез наполнился достаточно, чтобы вновь залить ими лицо.

Серва сует мне в руку телефон. Экран разбит. Я не знаю, уронил ли его отец или швырнул в гневе.

К счастью, аппарат все еще включается. Я вижу семьдесят пять пропущенных звонков и десяток сообщений от Данте.

Я хочу позвонить ему, но меня душат слезы.

Вместо этого я набираю сообщение:

«Мне нужно с тобой поговорить. Давай встретимся в полночь в беседке в парке».

Он знает, что я имею в виду. Мы гуляли вдвоем в Линкольн-парке. Мы сидели в этой беседке, целовались и говорили часами.

Данте отвечает уже через секунду, будто держал телефон в руке, не сводя взгляд с экрана.

«Симона! Я пытался дозвониться. Я пытался попасть к тебе».

«Я знаю», – отвечаю я.

«Ты в порядке?»

Мои руки так дрожат, что я едва могу печатать.

«Да. Приходи в беседку. В полночь. Это важно. Мне нужно тебя увидеть».

«Я приду, – отвечает он. – Обещаю».

Я возвращаю телефон Серве, чтобы она могла положить его на место, туда, где отец его спрятал.

– Как ты собираешься выбраться? – спрашивает меня Серва.

– Мне понадобится твоя помощь, – отвечаю я.

Данте

Я испытал невероятное облегчение получив наконец вести от Симоны.

Я сходил с ума, пока она была заперта в этом доме, и даже всерьез раздумывал над тем, чтобы взять Неро, Себа и еще шестерых мужчин и брать замок штурмом. Единственная причина, по которой я до сих пор этого не сделал, – это потому, что боялся кому-нибудь навредить. В конце концов, Симону удерживает в заложниках ее собственная семья.

И все же от ее сообщения лучше мне не стало. Казалось, девушка чем-то сильно взволнована, и от этого было не по себе.

Я хочу увидеть ее прямо сейчас. Я не желаю ждать полуночи.

Облегчение давно прошло, сменившись опасением.

Симона сказала, что ей нужно со мной поговорить.

Вдруг она собирается сказать мне, что мы больше не сможем встречаться?

У ее отца была целая неделя, чтобы промыть девушке мозги. Внушать ей чувство вины и стыда, давить на ее страхи. Я уверен, что он разузнал обо мне все что мог и выдал Симоне все мои темные секреты и даже хуже. Яфью мог наплести что угодно – как правду, так и полную ложь.

Нет, этого не может быть.

Если бы Симона не хотела меня больше видеть, она бы так и сказала. Ради такого случая отец позволил бы ей позвонить и сам стоял бы рядом во время разговора.

Нет, девушка хотела сбежать ради встречи со мной. Это значит, что она все еще меня любит. Она хочет, чтобы мы были вместе.

Я повторяю себе это снова и снова, чтобы не дать мрачным мыслям проникнуть в голову.

Нам с Симоной суждено быть вместе. Я знаю это.

Наша встреча в тот день не случайность.

Сама судьба вытолкнула меня из того окна. Судьба подвела меня к той машине. Судьба распорядилась так, что я украл Симону. И судьба свела наши взгляды в зеркале заднего вида.

Я не романтик и никогда им не был. Но у меня есть инстинкты. Я чувствую, когда все так, как должно быть.

Симона моя. Все эти годы, предшествующие нашему знакомству, мы были как два астероида в космосе, движущиеся разными путями по одной траектории. Нам суждено было столкнуться.

Я снова и снова смотрю на часы. Девять. Десять. Почти одиннадцать. Я хватаю куртку и ключи от машины – рисковать нельзя. Я не могу опоздать.

Мой «Форд-Бронко» стоит в нашем подземном паркинге.

Спускаясь, я слышу оглушающие звуки рэпа и звон инструментов. Неро вечно работает то над одним, то над другим нашим автомобилем. У нас есть те, которые мы используем для работы, а также его личные проекты – винтажные мотоциклы и автомобили, которые он кропотливо восстанавливает, превращая ржавые остовы в сияющие произведения искусства. Это единственное место, где я вижу брата сосредоточенным и терпеливым. Жаль, он не подходит с такой же последовательностью к другим аспектам своей жизни.

– Мне нужен «Бронко», – говорю я, перекрикивая шум.

– Он на подъемнике, – отвечает, не глядя, брат. – Я меняю шины.

– И сколько это займет?

– Не знаю. Час.

– А что с «бумером»?

– На нем уехал papa. – Неро садится, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя на нем длинный масляный след. – Возьми мой «Камаро». Правда, там бензина маловато.

– У нас что, нет бензина?

Обычно мы храним пару канистр про запас.

– Нет, – отвечает Неро.

– Почему?

Он пожимает плечами:

– Давно не пополняли.

Я подавляю свое раздражение. Впереди еще куча времени, чтобы заехать на заправку. Это моя вина, что я не проверил машины заранее.

Я сажусь в красный «Шевроле-Камаро», не тратя времени на прощание с братом, который снова залез под «Мустанг».

Когда я выезжаю на дорогу, мне кажется, будто я вижу свет фар позади себя, но они тут же исчезают. Возможно, машина свернула за угол.

Я направляюсь к заправке на Уэллс-стрит.

Когда я подъезжаю туда, меня приветствуют темные колонки. Заправка закрылась в 22:30.

– Твою мать! – вскрикиваю я.

Я взволнован и напряжен. Я хочу добраться до парка как можно раньше. Мне не нравится мысль, что Симона будет ждать меня там одна в темноте.

Я направляюсь к Орлеан-стрит, чтобы поискать заправку там. Показатели уже настолько низкие, что даже не на нуле, а на пару миллиметров ниже. Этого точно не хватит, чтобы добраться до Линкольн-парка без дозаправки.

Темные улицы практически пусты. Вокруг не так много машин.

Именно поэтому я замечаю черный внедорожник, едущий следом за мной. Я сворачиваю налево на Супериор-стрит, и внедорожник делает то же. Я не вижу, кто за рулем, но впереди явно сидят двое. Двое крупных мужчин.

Чтобы убедиться, я сворачиваю направо на Франклин-стрит и замедляю ход.

Внедорожник тут как тут. Завидев, что я едва плетусь, они быстро сворачивают на Чикаго-авеню. Ускоряясь, я выжимаю педаль газа. Я хочу сбросить преследователей, пока мы потеряли друг друга из вида. Я мчусь по Честнат-стрит и снова сворачиваю на Орлеан-стрит, не сводя глаз с зеркала заднего вида, чтобы убедиться, что оторвался.

Бак пуст подчистую, я гоню на бензиновых парах, и ускорение не облегчает ситуацию. Оторвался или нет, но мне нужно немедленно найти, где заправиться.

Я подъезжаю к заправке, осторожно выбираюсь из машины и осматриваюсь по сторонам, одновременно доставая карту и открывая бак.

Я вставляю заправочный пистолет в боковину «Камаро», настороже, все еще обводя взглядом темную пустую стоянку.

Кажется, бак наполняется целую вечность. Я слышу, как льется холодный бензин – быстро, но не так быстро, как хотелось бы. Решив, что налил достаточно, я останавливаю подачу и вынимаю заправочный пистолет.

Слишком поздно.

Черный внедорожник с визгом въезжает на заправку и останавливается прямо перед моей машиной, так что мне придется дать задний ход, чтобы выехать. Я уже собираюсь вернуть заправочный пистолет на место, но не успеваю пошевелиться: не успевает внедорожник еще полностью остановиться, как четверо русских распахивают двери и выпрыгивают наружу. Двоих спереди я не узнаю. Сибиряк и его друг по игре в покер выходят сзади. Они берут меня в кольцо.

Сжимая заправочный пистолет в правой руке, левой я нащупываю в кармане джинсов холод метала.

– Данте Галло, – произносит Сибиряк. На нем парусиновая куртка с поднятым воротником. Тонкая ткань обтягивает его грудь и плечи.

Сибиряк самый крупный из русских, хотя и остальных не назвать маленькими. Один из них смуглый – возможно, армянин. Лицо другого обрамляют татуировки. У третьего на кулаках надеты кастеты, тускло поблескивающие в ночи. Когда он улыбается, у него во рту столь же тускло блестит золотой зуб.

– Я надеялся встретить Неро, – продолжает Сибиряк, кивая на автомобиль.

– Тогда тебе повезло, – рычу я. – Только тронь моего брата, и я вырву твой позвоночник как гребаный трофей.

– Ты так считаешь? – тихо произносит Сибиряк. – Я в этом не уверен. Ты считаешь себя здоровяком? У нас в России много здоровяков. Жестоких, к тому же. В тюрьме я повидал немало таких. Знаешь, прозвище у меня появилось не из-за покера. Я отмотал восемь лет под Омском. Иногда охранники устраивали поединки между самыми крупными мужчинами. Бокс врукопашную. Призом была еда. Я очень хорошо питался за счет сломанных костей этих здоровяков.

– Так почему бы тебе не показать, на что способен? – говорю я. – Вели своим дружкам отойти, и сразимся лицом к лицу.

Даже пока я говорил, двое подвинулись еще ближе. Я смотрю на Сибиряка, но слежу за ними периферийным зрением.

– Хочешь честный бой? – спрашивает русский. – Такой же честный, как расклад твоего брата?

Не успевает он закончить свою насмешку, как двое слева бросаются на меня.

Я этого ожидал.

Я нажимаю на рычаг заправочного пистолета и выплескиваю бензин прямо им в лицо. Одновременно с этим я уже открываю крышку своей «Зиппо» и зажигаю огонь. Я бросаю зажигалку в Кастета, попадая ему прямо в грудь. Он вспыхивает, как факел. Через полсекунды Татуированный тоже охвачен пламенем.

Они кричат от шока и боли и мечутся, напрочь забыв о том, что нужно падать и перекатываться. Нечасто услышишь мужской крик. Он куда страшнее женского.

Армянин и Сибиряк не спешат помогать своим друзьям. Вместо этого они бросаются на меня.

Немного жидкого пламени попало на рукав моей куртки, но я даже не чувствую жара. Все мое тело горит от избытка адреналина. Я сжимаю кулаки и наотмашь бью армянина в челюсть. Силой удара его отбрасывает на Сибиряка.

Однако того это нисколько не замедляет. Сибиряк отталкивает приятеля в сторону и идет на меня, подняв кулаки перед лицом, как настоящий боксер. Он наносит сильные удары прямо мне в лицо. Я блокирую удар в челюсть, но он уже атакует мое тело, со всей силы нанося удары в живот и по ребрам.

Каждый из них ощущается как удар молота. Его кулаки, огромные и твердые как камень, врезаются в меня со скоростью выстрела. Не поднимая рук, я бью его локтем в челюсть и тут же наношу левый кросс, который Сибиряк едва ли чувствует.

Тем временем армянин бросается на меня, сбивая с ног. Мы перекатываемся по бетону. Я слышу звук, который ни с чем нельзя спутать – щелчок открывающегося лезвия. Не оглядываясь, я хватаю армянина за ворот рубашки и, подняв его, швыряю в сторону Сибиряка. Клинок вонзается ему в руку, но Сибиряк тут же вынимает лезвие и бежит на меня, замахиваясь ножом перед моим лицом.

Я поднимаю руку. Лезвие рассекает мою кожаную куртку, словно льняное полотно. Оно вонзается в плоть моего предплечья, оставляя длинную глубокую рану до кости. Я чувствую, как кровь стекает вниз, капая с моих пальцев.

Тем временем Кастет и Татуированный кричат и катаются по земле, пытаясь потушить пламя. Но на самом деле они лишь сильнее вымокают в бензине, разбрызгивая его вокруг и распространяя огонь.

Армянин согнулся пополам. Я бью его коленом в лицо и кулаками по затылку. Сибиряк снова замахивается лезвием мне в лицо, я отшатываюсь, и кончик ножа полосует меня по правой щеке. Я бросаюсь на Сибиряка, перехватывая его руку с ножом. Моя ладонь скользкая от крови, и мне трудно ее удерживать. Я снова и снова бью его левым кулаком, и он делает то же самое, одновременно пытаясь вонзить лезвие мне в грудь.

Я слышу свистящий звук позади себя. Словно сильный ветер дует в узкой трубе.

Боюсь, я знаю, что это значит.

Отпустив руку Сибиряка, я позволяю ему вонзить складной нож в мое правое плечо. Тем временем я сильно бью его по горлу тыльной стороной ладони. Он отшатывается, задыхаясь.

С лезвием, все еще торчащим из моего плеча, я пригибаюсь и бегу так быстро, как только могу, подальше от заправочных колонок. Я успеваю сделать всего с десяток шагов, как колонка взрывается. Сначала меня обдает жаром, словно мне в спину ударяет стена жидкого пламени. Через долю секунды раздается звук – громкий, раскатистый, металлический. Я слышу его, пока лечу по воздуху, и с силой врезаюсь в бетон. Я ударяюсь головой о бордюр.

Я ошеломлен и оглушен.

Мне требуется минута, чтобы только поднять голову.

Я оглядываюсь на сверкающие останки огненного шара и пылающую груду металла, которая раньше была машиной Неро. Внедорожник русских тоже охвачен пламенем, как и два тела рядом с колонкой. Других двоих отбросило дальше. Один из них – Сибиряк, который все еще жив. Я слышу его стоны.

Подтянувшись к бордюру, я хватаюсь за рукоятку ножа, торчащего из моей дельтовидной мышцы, и выдергиваю лезвие. На выходе оно ощущается больнее.

Моя ладонь похожа на окровавленную перчатку. Рука же одеревенела и сейчас совершенно бесполезна.

Я чувствую, как кровь льется у меня из носа и ушей. Судя по всему, в паре ребер трещины, если не переломы. Я не знаю, причиной тому Сибиряк, взрыв или приземление на цемент.

Я достаю телефон из кармана. Экран разбит. Мои часы тоже сломаны. Я понятия не имею, сколько времени, но знаю, что опоздал. Я остался без машины, а вдалеке уже раздается вой сирен.

Я соскребаю себя с асфальта и поднимаюсь на колени, а затем, сгорбившись, встаю на ноги.

Мне необходимо добраться до Симоны.

Я не могу поймать такси – никто не посадит меня в машину в таком состоянии. Я мог бы угнать тачку, но этим лишь привлеку к себе внимание.

Я начинаю ковылять по направлению к Линкольн-парку. Спустя пару ярдов перехожу на неуклюжий бег. Каждый шаг отдается в башке. Мои ребра пылают в агонии, вонзаясь в легкие с каждым вздохом.

Но я должен добраться до Симоны.

Я не могу остановиться ни на секунду.

Симона

Серва помогает мне выскользнуть из дома. Это не то чтобы ужасно сложно – я ведь все-таки не в тюрьме. В основном я переживаю за то, чтобы остаться незамеченной, потому что не хочу, чтобы нас с Данте прервали посреди разговора или чтобы отец подслушивал или звонил в полицию.

Серва выносит огромные пакеты отсортированного мусора к бакам на заднем дворе. Они рвутся, и по всему внутреннему дворику разлетаются осколки стекла, пакеты из-под молока и консервные банки. Когда двое охранников подбегают, чтобы помочь ей все это собрать, я выскальзываю через задние ворота.

Я слышу, как этот мерзкий пес рычит, пока я бегу через лужайку, но охранники держат его на поводке, так что он не может за мной погнаться. Слава богу – я никогда не видела более злобное животное.

Одетая в джинсы и серую толстовку, с капюшоном на голове, я чувствую себя настоящей преступницей. Я еще никогда не выходила ночью одна. Линкольн-парк – относительно безопасный район, но это все еще центр Чикаго. Я отшатываюсь от любого, кто идет мне навстречу. Мне кажется, что все смотрят на меня, хотя это и не так.

До парка мне идти примерно шесть кварталов. Я хотела встретиться там по символическим причинам – это место, где мы с Данте сидели под глицинией, болтали и целовались часами. Это был чудесный день, один из лучших в моей жизни.

Тогда в небе сияло солнце, жужжали пчелы, а рядом со мной был любимый мужчина. Теперь я совершенно одна. Здесь темно и промозгло. Время года сменилось, и с глицинии облетели сочные зеленые листья и ароматные фиолетовые гроздья. Теперь это лишь сухие коричневые ветки. Беседка больше не похожа на укромный уголок – теперь она открыта всем ветрам и любопытному взору случайного прохожего.

Я сжимаюсь в уголке, пытаясь смотреть во все стороны сразу.

Мне стоило надеть куртку, а не толстовку. Здесь холоднее и ветренее, чем я думала.

С каждым порывом ветра сухие ветви деревьев трутся друг о друга. Я слышу, как кто-то скребется. Это может быть белка или кошка, но я вздрагиваю всякий раз и оглядываюсь по сторонам.

Глупо было сюда приходить. Мне стоило предложить Данте встретиться в кафе – где-то, где тепло, светло и безопасно.

Мне стоило захватить телефон, но я испугалась, что tata заметит пропажу.

Темнота, холод и страх сказываются на моих суждениях. Появись Данте здесь и сейчас, я бы без сомнений бросилась в его объятия и первым делом выпалила бы новость о беременности.

Но чем дольше я жду, тем сильнее меня тревожит и огорчает его отсутствие. Он обещал встретиться со мной в полночь. Он сказал, что будет здесь. Я была уверена, что могу положиться на парня, уверена, что он не заставит ждать себя ни секунды. Уже за полночь, даже за половину первого. Что могло так сильно его задержать?

И тогда я начинаю думать – а что, если так будет всегда?

Именно об этом говорили мои родители. Они говорили мне, что, если я останусь с Данте, я всю жизнь буду жить в страхе и смертельной опасности. Они говорили, что счастливого конца с таким мужчиной не будет. Что мой мир наполнится жестокостью и криминалом, как бы сильно Данте ни пытался скрыть это от меня.

И теперь я начинаю понимать, насколько беременность все меняет…

Если я сохраню ребенка… что его ждет за жизнь?

Что за отец?

Ради того, чтобы быть с Данте, я готова рискнуть своей безопасностью… но пожертвую ли я безопасностью своего ребенка?

Я представляю, как преступники вламываются в наш дом посреди ночи, одержимые жаждой мести.

А как насчет отряда вооруженной полиции? Одной шальной пули достаточно, чтобы оборвать жизнь… особенно маленькую и совершенно беззащитную.

Мое сердце бьется все сильнее и сильнее.

Меня опять тошнит. Мне плохо, дурно и больно. Я вся дрожу от холода.

Как Данте мог так меня подвести? Он же обещал…

Возможно, его обещания ничего не стоят.

Мы знакомы всего несколько месяцев. Я думала, что мы родственные души. Я думала, что знаю его.

Но мужчина, которого я знаю, не заставил бы меня ждать его час в парке совсем одной. Особенно когда я умоляла его прийти.

Мне стоит уйти. Что, если кто-то захочет меня ограбить? Теперь мне следует думать не только о себе. Я еще не решила окончательно, сохраню ли ребенка, но сейчас он кажется мне самым важным в мире. Словно я оказалось посреди пустыни с чем-то невероятно ценным и хрупким.

Я уже готова броситься прочь из беседки, когда слышу какой-то звук – гораздо громче, чем кошка или белка. Кто-то ломится сквозь кусты, направляясь прямо ко мне.

Мое тело застывает, как окаменевшее дерево, и я зажимаю рот руками, стараясь не закричать.

В беседку врывается кто-то огромный – почерневший от сажи и весь в крови.

На его лице застыл дикий взгляд, глаза и зубы чудовищно белеют на фоне грязной кожи.

Я кричу так громко, что звук царапает мне горло.

– Симона! – кричит он в ответ и тянет ко мне свои огромные руки.

Я понимаю, что это Данте, но отшатываюсь от него, дрожа от страха.

Каждый дюйм его кожи покрыт кровью. Костяшки пальцев все в порезах, они распухли и кровоточат, и ладони пропитаны чем-то влажным, но это не результат порезов. Это что-то другое. Кто-то другой.

– Не прикасайся ко мне! – кричу я, глядя на эти жуткие руки.

Это руки преступника. Убийцы.

– Прости… – говорит он.

– Не прикасайся ко мне! Я… Я…

Все, что я хотела ему сказать, вылетело у меня из головы. Я вижу перед собой лишь разбитое лицо, окровавленные руки и оскал, все еще обнажающий зубы. Безусловные свидетельства жестокости. Свидетельства той жизни, которую он ведет.

Жизни, в которой нет места ребенку.

– Завтра я улетаю, – говорю я онемевшими губами. – Я больше не хочу тебя видеть.

Данте замирает на месте, его руки опускаются по бокам.

– Это неправда, – говорит он.

Да. Это неправда. Но я должна это сделать.

– Мы расстаемся, – говорю я. – Все кончено.

Он кажется ошеломленным. Даже оглушенным.

– Прошу, Симона…

Я качаю головой, и по моей щеке катится безмолвная слеза.

– Я улетаю. Не ищи меня.

Парень сглатывает. Его губы разбитые и опухшие.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Впервые, единственный раз в жизни его голос звучит нежно. Он разрывает мое сердце, словно бумагу. На мелкие кусочки.

Я могла бы остаться. Я осталась бы, будь я одна.

Но я больше не одна.

Я разворачиваюсь и бегу прочь.

Данте

Я не верю, что она действительно улетит.

Я думаю, она любит меня. Поэтому считаю, что она останется.

Но я не прав.

На следующее утро она улетает в Лондон.

И уже не возвращается.

Симона

Возможно, если бы той ночью я не была такой замерзшей и испуганной, я бы приняла иное решение.

Возможно, если бы мне не было так плохо в Лондоне…

Всю беременность у меня был гиперемезис. Меня тошнило по двадцать-тридцать раз за день. Я так похудела, что от меня остались одни кости. Врачи поставили мне капельницу, чтобы я не умерла от обезвоживания.

Во втором триместре меня госпитализировали.

Ребенок родился в середине третьего, на тридцать пятой неделе. Он был крошечный. Боже, какой же крошечный – всего 5 фунтов 2 унции[25]. Явившись на свет, он не заплакал. Он выглядел посиневшим и сморщенным. Едва живым.

Роды были кошмаром. Мне дали закись азота для обезболивания, но она не подействовала. У меня начались галлюцинации – мне казалось, что медсестры – демоны, которые пытаются разорвать меня на части, а врач – монстр в маске человека.

Мне казалось, что Данте приехал в больницу и теперь стоял в дверях, не сводя с меня взгляда. Я умоляла его простить меня за отъезд. За то, что не рассказала о ребенке. Но он не отвечал – лишь смотрел на меня холодным яростным взглядом.

Когда я пришла в себя после родов, я поняла, что лишь одно из моих видений было правдой – Данте не простит меня, если узнает. Никогда и ни за что.

Мои родители прилетели в больницу. Они не знали о моей беременности – я заставила Серву поклясться, что она не расскажет. Mama плакала и вопрошала, почему я хранила такой ужасный секрет. Tata хмурился и требовал ответа, знает ли Данте о том, что сделал со мной.

– Нет, – прошептала я, – я не говорила с ним. Он не знает.

Из-за того, что младенец был крошечным, и из-за проблем с дыханием, его поместили в инкубатор в отделении интенсивной терапии. Я почти не видела его и совсем не подержала на руках. Я знала лишь, что у него копна темных кудряшек и крохотное слабое тельце.

Мне продолжали давать лекарства, и я постоянно хотела спать. Когда я просыпалась, младенца не было рядом.

Проснувшись на третий день, я вижу перед собой родителей. В палате больше никого нет – ни медсестры, ни Сервы.

– Где ребенок? – спрашиваю я.

Mama переводит взгляд на отца. Ее лицо бледное и осунувшееся.

Родители одеты в костюмы – не парадные, но достаточно близко к тому, словно им предстоит посетить какое-то мероприятие. Или они на мероприятии прямо сейчас.

На их фоне я чувствую себя отвратительно – неумытая, непричесанная, в дешевой больничной сорочке.

Интересно, другие люди тоже чувствую себя недостойными на фоне своих родных?

– Мы должны обсудить, что ты планируешь делать, – говорит mama.

– Вы о чем? – спрашиваю я.

– О твоем будущем.

Раньше слово «будущее» отливало для меня яркими красками. Теперь оно звучит глухо и пугающе. Как длинная мрачная дорога в никуда.

Я молчу. Я не знаю, что сказать.

– Пришло время вернуть жизнь в обычное русло, – говорит tata. Его голос звучит размеренно, но на лице застыло суровое выражение. Он кажется не сердитым… но разочарованным. – Ты приняла слишком много неверных решений, Симона. Пора взяться за ум.

Я сглатываю, во рту пересохло.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот как мы поступим, – говорит отец. – Твоя сестра тайно усыновит ребенка, станет ему матерью и вырастит, как своего. Ты поступишь в Кэмбридж на зимний семестр, получишь образование и устроишься на работу. Ты никому не расскажешь о своей нелепой интрижке. Вся эта уродливая глава твоей жизни останется позади.

Я молча лежу на кушетке, пока на меня сыплются все эти безумные утверждения.

– Я хочу увидеть своего сына, – наконец говорю я.

– Этого не будет, – отвечает tata.

– Где он?

– Это не твоя забота.

– ГДЕ ОН? – кричу я.

– Он уже дома с Сервой, – отвечает mama, пытаясь меня успокоить. – О нем прекрасно заботятся. Ты знаешь, как чудесно твоя сестра ладит с детьми.

Это правда. Серва любит детей. Она практически вырастила меня.

Но от этого ничуть не легче. Я хочу увидеть своего малыша. Я хочу видеть его личико.

– Я не откажусь от него, – шиплю я отцу.

Он смотрит прямо на меня, наши взгляды встречаются. В его глазах читается гнев.

– Думаешь, ты можешь позаботиться о ребенке? – резко бросает tata. – У тебя нет ни цента личных денег. Как ты собираешься его прокормить? Где вы будете жить? Если ты хочешь спустить свою жизнь в унитаз, я не собираюсь это спонсировать. И какая из тебя выйдет мать? Ты сама еще ребенок. Посмотри на себя. Ты едва можешь подняться с постели.

Более мягко mama добавляет:

– Симона… Я знаю, что малыш тебе небезразличен. И он важнее твоих собственных эгоистичных желаний. Сейчас для тебя неподходящее время становиться матерью. Потом – да, но сейчас… ты еще не готова. Ему это будет не на пользу. И подумай о своей сестре…

– При чем здесь она?

– У Сервы не будет другого шанса стать матерью.

Впервые их слова по-настоящему задевают меня. Все, что я слышала до этого, было не более чем белый шум, к которому я не собиралась прислушиваться. Но эта фраза… ранит меня.

Mama смотрит на меня мягким взглядом голубых глаз.

– Она уже его любит, – говорит она.

– Ты должна дать ей это, – говорит tata. – Позволь ей вырастить этого ребенка. Позволь ей испытать это. У тебя впереди вся жизнь. У Сервы – нет. Это ее единственный шанс.

Они перепробовали разные аргументы, но этот действительно ударил по больному.

Возможно, я смогла бы выстоять против их угроз отречения или страха растить своего сына в одиночестве и бедности.

– Смотри, – говорит mama.

Она протягивает мне телефон.

На экране я вижу свою сестру. Она сидит в кресле-качалке с крошечным свертком на руках. Я не вижу лица малыша – он завернут в одеяло, на голове вязаная шапочка, а лицо повернуто к Серве.

Но я вижу лицо сестры.

Я вижу, с какой нежностью, любовью… и радостью она смотрит на моего сына. Еще никогда я не видела ее такой счастливой.

И еще никогда я не чувствовала себя такой несчастной.

И в этот момент слабости, все еще кровоточащая после родов, с неснятыми швами и кружащейся от лекарств головой… я соглашаюсь.

Я подписываю документы.

Я отдаю своего сына.

И я падаю вниз в бездонный темный колодец. Туда, глубоко-глубоко. Депрессия затягивает меня, и, кажется, я никогда уже не выберусь на свет.

Печаль длится годы.

Данте

9 лет спустя

Мы приступили к первому этапу строительства в Саут-Шоре.

Это будет проект стоимостью в два миллиарда долларов, который будет реализован в течение следующих шести лет в четыре этапа.

Первый этап – коммерческая недвижимость. Компания «Галло Констракшн» только что завершила строительство нашего первого небоскреба прямо на набережной. Высота самой высокой части небоскреба достигает 1191 фут[26]. Это означает, что после завершения строительства это будет третье по высоте здание в Чикаго.

Для меня же оно самое красивое. И не только потому, что я приложил руку к строительству. Изогнутая спиральная форма облицована гладким стеклом, цвет которого переходит от темно-фиолетового у основания к насыщенному синему, а затем к цвету морской волны в верхней части. По крайней мере, именно так будет выглядеть небоскреб, когда будет полностью завершен.

На данный момент десять верхних этажей представляют собой стальной каркас, продуваемый всеми ветрами и возвышающийся на тысячу футов над землей.

К востоку от здания можно увидеть зеркальную гладь озера. На западе вид закрывает огромный рекламный щит на крыше здания. Изображения на щите меняются – сейчас на нем изображена реклама «Кока-Колы» с бутылкой напитка размером с олимпийский бассейн.

Это здание мы тоже купили, так что первым делом я снесу этот рекламный щит, чтобы у меня был прекрасный вид на Рассел-Сквер-парк.

– Вот вы где, – произносит женский голос.

Я оборачиваюсь.

За моей спиной стоит Абигейл Грин. У нее в руках папка-планшет и ручка. Как всегда, девушка лукаво улыбается, глядя на меня, словно у нас есть какой-то общий секрет.

Но его нет. Мисс Грин помогает мне со сдачей офисов под аренду в новом здании, потому что ее фирма по продаже коммерческой недвижимости – самая крупная и престижная в Чикаго. Мне насрать на то, что она высоченная блондинка с фигурой порнозвезды. Впрочем, эта фигура наверняка помогла ей пополнить клиентскую базу в самом начале карьерного пути.

Абигейл умна. Мы обсудили с ней все виды бизнеса, которые я хотел бы видеть в здании, идеальный срок и сумму аренды. Несмотря на то что до завершения строительства осталось несколько месяцев, мы уже заполнены на семьдесят восемь процентов. Так что она проделала отличную работу. Встреча сегодня… лишь дополнительное внимание, без которого я мог обойтись.

Это она захотела встретиться сегодня здесь вместо своего офиса. Сказала, что хочет посмотреть на здание лично теперь, когда мы близки к завершению.

– Ну, что думаете? – спрашиваю я, кивая головой в сторону панорамного вида на озеро. Я стою прямо на краю здания. Ничто не помешало бы мне сделать шаг в пустоту.

– Это великолепно! – отвечает Абигейл, дрожа, однако, при виде того как я облокачиваюсь на металлические распорки. – Судя по всему, высоты вы не боитесь.

– Нет, – говорю я. – Не боюсь.

Страх довлеет над теми, кому есть что терять.

Меня же мало что заботит в настоящий момент. Все свое время и энергию я посвящаю этому комплексу, хотя на самом деле это была идея Неро. Он хотел, чтобы Галло стали богатейшим семейством Чикаго.

Я с головой ушел в работу, потому что так уж я привык. Я управляю этой семьей. Я привожу в исполнение планы. Я слежу за тем, чтобы все шло идеально – без ошибок, без сбоев. Я обеспечиваю безопасность, счастье и успех каждого.

А когда дело сделано, я чувствую то же, что и всегда… пустоту.

– У меня с собой еще два договора аренды на подпись, – говорит Абигейл.

Я пересекаю пустое голое пространство, чтобы взять у нее из рук папку-планшет. Эти офисы будут роскошными, как только мы установим окна и стены из гипсокартона и постелем ковровое покрытие. Пока же это открытая коробка с потеками штукатурки, пылью на полу и разбросанными повсюду шурупами.

Я просматриваю договоры и ставлю внизу подпись.

Все это время Абигейл не сводит взгляд с моего лица, теребя браслеты на своем левом запястье.

– Мне не часто приходится смотреть на мужчину снизу вверх, – говорит она. – Особенно когда я на каблуках.

На ней туфли на высоченных шпильках, нейлоновые колготки, юбка до колен с изящным разрезом сзади, шелковая блузка и дорогие серьги. Я чувствую запах ее цветочных духов и слегка восковой аромат ее красной помады. Девушка стоит очень близко ко мне.

Все в ней привлекательно.

Во всяком случае, с точки зрения нормального мужчины.

Проблема в том, что мое представление о привлекательности очень специфично и ограничено. Оно сформировалось много лет назад и не менялось с тех пор. Абигейл в него не вписывается. Почти никто не вписывается.

Я возвращаю ей планшет. Абигейл принимает его, но не двигается с места. Она проводит своим идеально наманикюренным красным ноготком указательного пальца по внутренней стороне моего предплечья. И легонько сжимает мой бицепс.

– Такие мышцы получаются от тренировок с кувалдой? – мурлычет она. – Или ты предпочитаешь другие виды упражнений?

Ее желания очевидны.

Я мог бы их исполнить. Я исполнял их и раньше, множество раз со множеством женщин. Я мог бы развернуть ее спиной к себе, задрать юбку, разорвать колготки, наклонить и трахать, пока не кончу. Все заняло бы минут пять, и с этими играми было бы покончено.

Будь у меня такая необходимость, я бы сделал это. Но сегодня ее нет. Я ничего не чувствую – даже меньше, чем ничего.

Так что я оставляю ее реплику без ответа.

– Спасибо, что занесли документы. Я провожу вас до лифта.

Абигейл раздраженно хмурится.

– Я не понимаю, – говорит она. – Ты не женат. И меньше всего похож на гея…

– Похоже, понятие «не заинтересован» тебе не знакомо, – говорю я.

– Не знакомо, – и бровью не поведя, отвечает она. – Сомневаюсь, что когда-либо получала отказ от мужчины. В чем дело – не любишь успешных женщин?

– Если бы не любил, не нанял бы тебя, – отвечаю я.

– А что тогда?

Теперь моя очередь испытывать раздражение. Я плачу Абигейл за то, чтобы она находила мне арендаторов, а не устраивала допросы. Нахмурившись, я делаю шаг навстречу. Спотыкаясь на своих шпильках, девушка отшатывается. На ее лице появляется страх.

– Не твое гребаное дело, – рычу я.

– П-простите, – запинаясь, произносит она.

Абигейл роняет ручку, наклоняется, чтобы поднять ее, затем заправляет прядь волос за ухо, не глядя мне в глаза.

– Я отсканирую документы и отправлю вам по почте, – бормочет она.

– Спасибо.

Абигейл устремляется к лифтам. Я же остаюсь стоять на месте.

Как только девушка исчезает из виду, я вновь подхожу к окну. Вернее, к тому месту, где рано или поздно будет окно.

Я стою в западной части здания, глядя на тот рекламный щит.

Изображение снова меняется. Теперь вместо газировки там красуется семидесятифутовая[27] реклама парфюма. На ней крупным планом изображено лицо женщины – самое известное лицо в мире.

Широко расставленные миндалевидные глаза золотисто-коричневого цвета с черной окантовкой у зрачков. Густые черные ресницы и прямые темные брови. Гладкая кожа цвета отполированной бронзы. Квадратная форма лица, заостренный подбородок, полные губы. Эти восхитительные губы тронуты улыбкой. Но глаза печальные… ужасно печальные.

Во всяком случае, такими они мне видятся.

Но откуда мне знать?

Наверное, она самый счастливый человек на свете – с чего бы ей не быть счастливой? Она же гребаная супермодель. Богатая, успешная, знаменитая. Она путешествует по всему миру и дружит со знаменитостями. Чего может ей недоставать в этой жизни?

Это я чертовски несчастен.

Я долго смотрю на это лицо, хотя каждая секунда кажется пыткой. Словно мою грудь сжимают тиски, сдавливая все сильнее до тех пор, пока грудина не треснет.

Затем наконец изображение вновь сменяется колой.

Я отворачиваюсь. Мое лицо все еще пылает.

Симона

– Симона, положи правую руку на бедро. Чуть ниже. Вот так, идеально. Айвори, чуть приподними подбородок… то, что надо. Кто-нибудь, передвиньте вентилятор, я хочу, чтобы юбка развевалась в другую сторону. Нет, в другую сторону! Боже… Теперь наклоните этот отражатель…

Камера щелкает снова и снова. С каждым щелчком я немного меняю позу. Взгляд в объектив, на землю, через правое плечо. Переношу вес на другое бедро, прислоняюсь к Айвори, кладу руку ей на плечо.

Я встаю в позы на автомате, даже не думая. Всегда лицом к свету, пиджак нараспашку, как любит Хьюго.

Я снимаюсь для рекламной кампании «Прада». Третьей за год. Нас всегда ставят в пару с Айвори, потому что мы идеально контрастируем друг с другом – она светленькая, я темненькая. Когда у Хьюго игривое настроение, он всегда напевает нам старую песенку «Ebony and Ivory» Пола Маккартни и Стиви Уандера.

Сегодня настроение у него не игривое. Мы снимаемся в песчаных дюнах Алгодонес, и с самого начала все пошло наперекосяк. Сначала был ветер. Песок залетал в глаза, скрипел на зубах и так и норовил испортить Айвори прическу. Ее волосы пушистые, как сахарная вата, и белые, как облако.

Айвори не блондинка, она альбинос. У нее молочно-белая кожа и фиолетового цвета глаза, отливающие на свету скорее красным, чем синим. Конечно, это означает, что для такой съемки на открытом воздухе девушке приходится мазаться солнцезащитным кремом, а прямые солнечные лучи губительны для ее глаз. Когда мы снимали первый комплект одежды с большими солнцезащитными очками в стиле ретро, все было в полном порядке. Но Айвори переоделась в длинное струящееся платье макси, очки сняли, и теперь у нее на глаза наворачиваются слезы, девушка не может перестать моргать. Оттого что Хьюго направил этот чертов отражатель прямо ей в лицо, тоже не легче.

Хуже всего был жираф. Хьюго пришла в голову блестящая идея задействовать в съемках настоящих животных – сначала страуса, затем масайского жирафа прямиком из зоопарка. К жирафу прилагался дрессировщик, который должен был следить за тем, чтобы животное слушалось. Но жирафу нисколько не понравились ни крики Хьюго, ни вспышки лайтбоксов. В конце концов он ускакал галопом прочь, и массивное копыто размером с обеденную тарелку едва не прилетело Айвори прямо в лицо. После этого она отказалась даже приближаться к животным. Дрессировщику потребовалось больше часа погони на нашем дюноходе, чтобы вернуть жирафа.

В общем, теперь мы сильно отстаем от расписания. Хьюго решил, что лучше мы отснимем несколько комплектов только вдвоем с Айвори, пока не ушел свет.

– Приподними сумочку, Симона, – говорит Хьюго. – Не так высоко, – это тебе не «Цена вопроса»[28]. Сделай это не броско. Естественно.

Нет ничего естественного в том, чтобы принять идеальную позу, демонстрируя и куртку, и сумку именно так, как хочет Хьюго, но я даже не пытаюсь закатить глаза, глядя на него. Я бы тоже хотела уже закончить с этим.

– Ну что, – говорит Хьюго, когда мы сделали пару сотен снимков. – Кто хочет подержать мою змею?

– Я искренне надеюсь, что это не эвфемизм, – сморщив нос, замечает Айвори.

– Ха-ха, очень смешно, – фыркает Хьюго. Это невысокий и худощавый мужчина с козлиной бородкой с проседью, длинным носом и пристрастием к бейсболкам. Айвори говорит, что это потому, что он лысеет и не хочет, чтобы кто-нибудь знал.

Хьюго открывает огромный ящик с подозрительными отверстиями по бокам.

– Я имею в виду настоящую змею. А точнее, темного тигрового питона. Почему бы тебе не обернуть его вокруг шеи, Айвори, – он тоже альбинос. Вы идеально будете смотреться вместе.

– Черта с два, – отвечает Айвори, делая шаг назад. Конечно, трудно судить наверняка, но я бы сказала, что она стала на три оттенка бледнее при взгляде на Хьюго, вытаскивающего из ящика огромного питона.

Эта тварь футов двенадцать в длину[29]. Судя по тому, с каким трудом Хьюго ее поднимает, весит она тоже немало.

– Давайте помогу, – говорит дрессировщик, хватая нижнюю часть питона. Бедняга до сих пор весь мокрый и грязный после беготни за жирафом.

Поначалу змея лениво шевелится, но оживляется, когда понимает, что оказалась на открытом воздухе.

Она довольно симпатичная – кремового цвета с желтоватыми пятнами. Чем-то напоминает мне попкорн. Ее кожа выглядит сухой и гладкой.

– Я возьму ее, – говорю я.

– Отлично, переодеваемся в длинную винтажную юбку, – велит Хьюго. Он обращается не ко мне, а к Даниэлле, ответственной за гардероб. Та бросается за нужной юбкой и новой парой сандалий. Затем помогает мне снять предыдущий наряд, чтобы я могла переодеться. Я делаю это тут же на месте, снимая всю одежду до стрингов телесного цвета. Никому нет дела до моего тела. Обнаженная натура такое же обычное дело в модельном бизнесе, как вейпы и посты в соцсетях.

– Что сверху? – спрашивает Даниэлла.

– Ничего, – отвечает Хьюго. – Ты не против, Симона?

Я качаю головой. Съемка топлесс ничуть меня не беспокоит.

Хьюго раскладывает питона у меня на плечах. Он действительно тяжелый – под сотню фунтов[30]. Дрессировщик помогает мне держать хвост, пока я занимаю позицию между двух песчаных дюн.

Хвост змеи свисает мне на грудь. Ее тело лежит у меня на плечах и спускается вдоль левой руки. Она обвивается вокруг моего предплечья, положив голову мне на ладонь. Вторую грудь я прикрываю ладонью.

– О, идеально, – говорит Хьюго. – Хорошо, так и стой… отлично, теперь немного повернись влево и посмотри на меня через плечо. Ага. Вытяни эту руку, и посмотрим, взглянет ли змея в камеру…

Иногда позирование умиротворяет. Ты превращаешься в живую статую, которую можно двигать и перемещать, но которая мало что чувствует. Ты понимаешь, что творишь что-то прекрасное. Всегда интересно рассматривать снимки после кадрирования и редактуры. Ты видишь, кем была в тот день – богиней. Ангелом. Дивой. Тусовщицей. Генеральным директором. Исследовательницей…

Но на самом деле я начала заниматься этим ради денег. После крупной ссоры с родителями я поняла, насколько была в их власти. Без денег ты не можешь быть независимым. Так что я взялась за первую попавшуюся работу, которая могла бы дать мне свободу.

Моя карьера началась с парижских подиумов. Я была лишь одной из сотен моделей, слетевшихся на неделю моды. Часами расхаживала взад-вперед, как ходячая вешалка, сменяя десятки нарядов. Затем я начала сниматься для рекламы – поначалу что-то незначительное, шампунь или колготки, – получая пару сотен долларов за фотосессию.

Год спустя я получила первую крупную работу – обложку «Спортс Иллюстрейтед» для ежегодного выпуска с купальниками. Технически купальника на мне не было вовсе – лишь искусный боди-арт под леопардовое бикини. С тех пор я получила прозвище «Тело».

Думаю, за это я должна поблагодарить Генри. После родов моя фигура уже не была прежней. Я похудела, но грудь и бедра стали полнее, чем раньше. И это совпало с окончанием эпохи героинового шика в модельном бизнесе. На смену ей пришли аппетитные формы Джей-Ло. Теперь все искали плавные изгибы, и я могла ими похвастаться. Я стала одной из представительниц новой волны сексуальных супермоделей. Кейт Аптон, Шарлотта Маккини, Крисси Тайген, Эмили Ратаковски, Симона Соломон… ну и парочка сестер Кардашьян.

Всем нужен был этот экзотический образ, этническое многообразие, «настоящая женская фигура «песочные часы». Не знаю, насколько мы были «настоящими», но суммы зарабатывали внушительные.

На меня посыпались предложения. Работы было больше, чем я могла потянуть. Я облетела весь земной шар.

Это помогало отвлечься от мыслей о том, как же я чертовски несчастна.

Я пыталась не думать о Данте – о том, как я сбежала и солгала ему. Умолчала кое о чем. Кое о чем чертовски важном.

Но я не забывала о своем сыне.

В перерывах между съемками я возвращалась к нему в Лондон. Я позволила Серве растить Генри, но в глубине души он все равно был мой. Я держала его на руках, я играла с ним, я кормила его. И каждый раз мое сердце обливалось кровью, когда я возвращала сына сестре.

Я видела, что она тоже его любит. Он стал центром ее мира. Серва оставила работу в «Барклейс» и гуляла с малышом целыми днями, брала его с собой в парк, к реке, на «Лондонский глаз».

Мои родители поддерживали их материально. Платить за Серву для них не составляло проблемы, не то что за меня.

Мне было горько. Невероятно горько.

Я откладывала каждый заработанный пенни. Я хотела забрать Генри, когда накоплю достаточно.

Но Серва тоже была к нему привязанна.

А еще больна. Спустя два года после восстановления она снова начала слабеть. Я подумала, что если заберу у сестры своего сына, это убьет ее.

Поэтому мы делили его. Серва заботилась о нем, пока я работала, а когда я возвращалась, Генри был только моим. Начав говорить, он звал нас обеих mama.

Это было не так уж плохо. Даже, как ни странно, хорошо. Я ужасно скучала по ним обоим, когда уезжала. Но век модели недолог – это индустрия для молодых. Мне нужно было работать, пока была такая возможность. И я копила, копила, копила деньги.

Мы с Сервой стали ближе, чем когда-либо. С родителями же я не общалась вовсе. Я оборвала все общение после того, как они забрали моего ребенка. Я попросила Серву следить за тем, чтобы мы не пересекались, когда я бывала дома. Она была верна своему обещанию и держала нас на расстоянии.

Я позволяла родителям видеться с Генри, когда меня не было дома. У него была не такая уж большая семья, и я не хотела лишать сына бабушки с дедушкой. Когда я прилетала, он рассказывал мне, как бабушка учила его делать блинчики, а дедушка подарил кубик Рубика.

Родители много раз пытались загладить свою вину, но я не отвечала ни на их звонки, ни на их письма.

До тех пор, пока Сервы не стало. Она ушла из жизни три года назад. Сестре было всего тридцать четыре.

Мы собрались в больнице все вместе. Я впервые за много лет увидела родителей. Мама постарела. Отец почти не изменился – лишь пара седых нитей появилась в его коротко стриженных волосах.

Я смотрела на них обоих и чувствовала, как во мне поднимается ненависть. Я была так зла. Гнев не стал с годами меньше, наоборот, лишь сильнее. Я смотрела, как они стоят рядом с моим сыном, и хотела вырвать его из их рук, как они пытались вырвать его из моих, и запретить им видеться.

Но я проглотила свои чувства, потому что мы были здесь ради Сервы, а не ради меня. Мы сидели и разговаривали с ней, обещали, что все будет хорошо, что она снова поправится, как раньше. Подходила ее очередь на пересадку легких. Мы думали, это все исправит.

Но в ту ночь Серва умерла.

Когда доктор сообщил нам эту весть, отец разразился слезами. Никогда еще в своей жизни я не видела, чтобы он плакал. Он схватил меня, сжал в объятиях и произнес сквозь рыдания:

– Симона, прости меня. Ты все, что у нас осталось.

Без Сервы я почувствовала себя очень одинокой. Мне захотелось, чтобы родители вернулись в мою жизнь, так же сильно, как им хотелось вернуться. Я обняла tata, а mama обняла нас обоих, и мы плакали все вместе.

Не знаю, простила ли я их. Я никогда не задавала себе этот вопрос.

И даже теперь, три года спустя, я в этом не уверена.

Мы часто видимся. Со стороны мы кажемся такой же крепкой семьей, какой были когда-то, – без Сервы, но с Генри.

Но, разумеется, то, что видится со стороны, никогда не откроет того, что творится на самом деле. Это как спелое красное яблоко. Стоит разрезать его пополам, и внутри может оказаться что угодно. Полезная хрустящая мякоть… или гниль и черви.

Теперь Генри живет со мной постоянно. Я могу позволить себе оплачивать ему гувернантку. Ее зовут Карли. Втроем мы путешествуем по свету.

Желтые издания написали, что я усыновила своего племянника. Я не стала их поправлять. Я никогда не говорю о сыне публично. Я не позволяю его фотографировать. Оказаться на рекламных щитах и обложках журналов был мой выбор. Но Генри я оберегаю как могу, чтобы однажды сын сделал свой выбор сам – хочет ли он частной или публичной жизни.

А еще я боюсь…

Боюсь того, что может случиться, если Данте однажды увидит фото Генри.

Потому что, когда я разглядываю лицо сына, я вижу собственные черты… но я также вижу Данте.

Я украла у него сына.

И больше всего я боюсь, что однажды он может украсть его у меня.

Фотосессия подошла к концу. Хьюго аккуратно убрал питона обратно в ящик. Айвори качает головой, глядя на меня.

– Не обнимай меня после того, как трогала эту тварь, – говорит она.

Я ухмыляюсь.

– Но ты такая миленькая в этом свитере. Такая уютная, прямо создана для обнимашек…

– Даже не думай!

– Ну заднее сиденье машины ты хотя бы со мной разделишь?

– Да, – высокопарно произносит она. – Это вполне приемлемо.

Мы с Айвори дружим уже четыре года. В модельном бизнесе трудно поддерживать близкие отношения – мы слишком часто путешествуем. Но со временем ты все чаще пересекаешься с какими-то людьми, когда фотографы или рекламные агентства рекомендуют вас для работы.

Наверное, я единственная, кто знает, что настоящее имя Айвори – Дженнифер Паркер, и она вовсе не выросла во Франции, как любит говорить. На самом деле она из Канады – маленького городишка Миль-Иль в провинции Квебек.

Айвори говорит, что ей нужно поддерживать флер загадочности вокруг себя:

– Никому не было бы дела до Мэрилин Монро, оставь она имя Норма Джин.

Я понимаю потребность в секретах.

Я понимаю, что правда может быть такой болезненной, что куда легче жить в выдуманной реальности, в которой вопросы людей не ранят тебя, ведь они – часть истории. Очень просто рассказывать о себе, когда ничто из того, что ты говоришь, не является правдой.

Именно так я и даю интервью.

– Ваш любимый цвет?

– Красный.

– Ваше любимое блюдо?

– Паста.

– С кем бы вы хотели сходить на обед?

– С Крисом Эвансом, конечно.

Это все полная ерунда. Журналистам плевать на то, что я говорю. Как плевать и читателям глянцевых журналов. Супермодель Симона – это просто персонаж. Это «Тело». Никому нет дела до того, есть ли у меня мозги.

Мы с Айвори вместе возвращаемся в центр города. Я высаживаюсь у отеля «Ритц-Карлтон».

Лифт доставляет меня прямо в номер. Заслышав ключи в замке, Генри встречает меня при входе. Он хотел меня напугать, но у него не вышло, потому что я начала выискивать сына взглядом, как только открыла дверь.

– Приветик, – говорю я, обнимая его и прижимая к груди.

Генри чертовски высокий. Ему всего девять, а он уже мне по плечо. Мне приходится покупать ему одежду на 12–14 лет, и хоть она и болтается на талии, но длины брюк едва хватает, чтобы скрыть ноги.

– Я сегодня фотографировалась со змеей. Хочешь посмотреть? – Я показываю ему фото, которые сделала на телефон.

– Это темный тигровый питон! – говорит Генри. – Ты знала, что они могут расти до двадцати футов в длину?[31]

– К счастью, этот был не таким большим.

– А еще у них двое легких. У большинства змей всего одно.

Генри обожает читать. Он помнит все, что вычитал в книгах и увидел по телевизору. Мне пришлось урезать его время в Ютубе, потому что, ведомый любопытством, он мог последовать в любую кроличью нору – и о некоторых из них я бы не хотела, чтобы он узнавал даже через пять-шесть лет.

Теперь у Генри вытянулось лицо и вымахали конечности. Мне трудно узнать в нем того пухлого малыша, каким сын был когда-то. Но кое-что не изменилось – он по-прежнему добрый великан, отзывчивый, заботливый и внимательный к чувствам других.

– Чем займемся вечером? – спрашиваю я.

– Не знаю.

– Уроки все сделал?

– Да.

– Дай посмотреть.

Генри подводит меня к гостиничному столику, на котором разбросаны его учебники и тетради, и показывает главы, которые прочел с гувернанткой.

Иногда, если я понимаю, что мы задержимся где-то надолго, я записываю Генри в одну из международных школ, чтобы у него был опыт пребывания в классе и общения с друзьями – что-то, похожее на нормальную жизнь. Кажется, ему там по душе. Впрочем, ему по душе любое место, где мы бываем. Сын настолько легок на подъем, что порой я не уверена, действительно ли он всем доволен или просто не знает другой жизни.

У меня скопилась уже неплохая сумма. Достаточная, чтобы выйти из профессии или хотя бы сбавить обороты. Мы могли бы жить где угодно.

Вопрос только, где?

Кажется, будто я побывала в каждом городе на планете. И ни один из них не был домом.

С недавнего времени мои родители обосновались в Вашингтоне. После смерти Сервы отец занялся гуманитарной деятельностью. Он выступает посредником в какой-то крупной международной коалиции по борьбе с торговлей людьми. И прямо сейчас проводит информационную кампанию по всей стране.

Легок на помине.

Телефон вибрирует, и на экране высвечивается номер отца.

– Погоди, – говорю я Генри и отвечаю на звонок.

– Симона, – произносит отец, и его глубокий, ровный голос прорезает эфир между нами, будто он находится прямо в этой комнате. – Как прошли съемки?

– Хорошо. Думаю, они получили, что хотели, так что, наверное, это был последний съемочный день.

– Прекрасно. И что дальше по расписанию?

– Ну… – Мой желудок слегка сжимается. Даже спустя столько времени. – На следующей неделе я должна сниматься для «Баленсиаги».

– В Чикаго?

– Да, – отвечаю я после паузы.

– Мне сказала твоя помощница. Я рад это слышать, потому что мы с твоей матерью тоже будем там в это время.

– О, здорово, – слабым голосом отвечаю я.

Я уже умираю от ужаса при мысли о возвращении в Чикаго. Я не была там почти десять лет. Новость о встрече с родителями… не добавляет энтузиазма. Слишком много воспоминаний связано с этим.

– Я провожу митинг, – говорит tata. – В поддержку «Фонда свободы». Мэр Чикаго выступит с речью, а также один из олдерменов. Я бы хотел, чтобы ты тоже присутствовала.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.

– Не знаю, tata… Я не участвую в политике…

– Малышка, это хороший повод. Ты можешь продемонстрировать свою поддержку чему-то очень значимому…

И снова эта нотка неодобрения. Отец не считает мою карьеру значимой. Я одна из самых высокооплачиваемых моделей мира, а он все еще считает это легкомысленным хобби.

– Просто посиди со мной рядом. Тебе не придется выступать. Ты же можешь это, правда? – говорит отец самым рассудительным тоном. Его фраза звучит как просьба, но я знаю, что от меня ожидают согласия. От такого давления я ощетиниваюсь. Я уже давно стала самостоятельной и не обязана делать, что он велит.

Но в то же время родители – это все, что у меня осталось после смерти Сервы. Разумеется, кроме Генри. Мне бы не хотелось нарушать перемирие между нами. Не из-за такой мелочи.

Чикаго большой город. В нем вполне можно побывать и не столкнуться с Данте.

– Хорошо, tata, – слышу я себя со стороны. – Я приду на твой митинг.

Сбросив звонок, я достаю телефон и нахожу фото Данте, которое хранила все эти годы. Я стараюсь не смотреть на него, потому что мужчина на фотографии кажется яростным и сердитым. Он словно смотрит мне в душу и не в восторге от того, что видит.

Я зависима. Порой мне удается продержаться несколько месяцев. Но я всегда возвращаюсь к этому фото. У меня нет сил удалить его.

Я смотрю в его черные глаза. На эту свирепо сжатую челюсть. Четко очерченные губы.

Боль, которую я испытываю, сильна как никогда.

Я выключаю телефон и отодвигаю его подальше от себя.

Данте

Я заезжаю в юридическую фирму Рионы, чтобы завезти документы, которые необходимы ей для открытия новой кредитной линии для нашего бизнеса. Риона – старшая дочь Гриффинов. Наши семьи вместе занимаются развитием Саут-Шора. Она регулирует юридические аспекты этого нового совместного бизнеса.

Обычно девушка занимается другими юридическими вопросами. Вообще она начинала адвокатом, помогая приспешникам Гриффинов избежать тюрьмы, пока те брали на себя наименее приятные аспекты бизнеса ирландской мафии.

Меня Риона тоже как-то вытащила из передряги, когда меня арестовали по сфабрикованному делу об убийстве.

Было довольно иронично оказаться в тюрьме округа Кук за преступление, которое я на самом деле не совершал. После всего, что сошло мне с рук за эти годы… я не ожидал сесть за повешенное на меня убийство двоих ноунеймов.

В общем, Риона вытащила меня оттуда, и я не забыл об этом. С меня причитается. И немало, я думаю.

Ее брат женился на моей младшей сестренке, так что мы и так были своякам. А теперь стали друзьями. Иногда я составляю девушке компанию за обедом, если нахожусь недалеко от ее офиса. И время от времени, когда что-то ее выбесит, мы вместе отправляемся на пробежку. Ей это необходимо – в общем-то, Риона заводится с пол-оборота.

Сегодняшний день не исключение. Девушка торопливо вылетает из кабинета, на бледных щеках ярко пылают два алых пятна. Ее рыжие волосы собраны в гладкий пучок на затылке, дополняя привычный образ непробиваемого адвоката – темно-синий брючный костюм и кремовую шелковую блузку.

– Привет! – говорит Риона, заметив меня. – Я хочу перехватить кофе в кафе на первом этаже – будешь?

– Конечно, – отвечаю я. – И я принес это.

Я вручаю ей документы.

– О, спасибо, – говорит девушка, бегло просматривая бумаги, чтобы убедиться, что я ничего не забыл. Меня это не задевает – я знаю, что такова уж ее натура – проверять все дважды. Риона не верит, что кто-то может быть таким же дотошным, как она сама. – Сначала я занесу их в свой кабинет.

Я следую за девушкой по коридору до ее личного кабинета. Я уже бывал здесь пару раз. Он больше похож на модную манхэттенскую гостиную, чем на рабочее пространство, – стены серого цвета, репродукции картин современных художников, какая-то странная скульптура, напоминающая модель строения солнечной системы. Все это, конечно, выглядит очень стильно, но кажется холодным и напряженным, как и сама хозяйка.

Она кладет документы на стол, выравнивая край папки по углу столешницы, хотя снова возьмется за эту папку, когда вернется в офис.

– Это договоры аренды от Абигейл Грин? – спрашивает Риона.

– Ага.

Девушка бросает на меня быстрый взгляд.

– Она очень… настойчива, правда?

– Она хороша в своем деле, – коротко отвечаю я.

– Могу поспорить, она хороша во многих вещах… – говорит Риона, переводя на меня взгляд холодных зеленых глаз.

– Мы с ней не трахаемся, – рычу я.

– Очень зря, – замечает Риона. – Возможно, тогда я смогла бы убедить ее уменьшить комиссионные.

– Нет. Тебе просто придется использовать свои обычные адвокатские уловки, пока она не сдастся под натиском аргументов.

Риона улыбается.

– Ты хорошо меня знаешь.

– Думаю, да. Поэтому могу предположить, что с той встречи ты вышла явно на взводе.

– Ах, это, – хмурится Риона. – Это дело, над которым я работаю, – другой адвокат подал кучу дурацких ходатайств. Он пытается разозлить меня, чтобы я сдалась.

Что ж, он определенно не знает, с кем связался.

– Хочешь, я его убью? – предлагаю я.

Риона фыркает.

– Если он продолжит меня бесить, то, возможно… кстати, спасибо, что на этот раз не предложил это в сообщении.

– Никаких документальных свидетельств, я помню, – говорю я, постукивая пальцем по лбу. – Я прямо представляю, как тебя вызывают в суд по какому-то делу с записями твоих телефонных разговоров. Затем они вызывают тебя для дачи показаний и говорят: «Мисс Гриффин, не могли бы вы зачитать суду ваш разговор с мистером Галло от двадцать восьмого сентября?»

Рассмеявшись, Риона решает подыграть:

– «Что ж, Ваша честь, он спросил: “Хочешь, я его убью?”, а я ответила: “Да, давай, и помедленнее, желательно киркой”. Но это была лишь шутка. Это полное совпадение, что той ночью он поскользнулся и упал на кирку».

Мы спускаемся в кафе на первом этаже. Это ясное и светлое место, куда трижды в день привозят свежую выпечку. Заказы приносят за считанные минуты – необходимое условие для юристов, у которых на счету каждая секунда. Фирма Рионы арендует это здание вместе с несколькими другими юридическими конторами, так что все посетители здесь очень занятые и суровые люди, готовые засудить тебя за недостаточное количество пены на латте.

Я заказываю сэндвич, Риона – кофе и круассан. Я пытаюсь заплатить за нас обоих, но она протягивает свою карту поперек моей.

– Я угощаю. – Девушка ставит меня перед фактом. – Потому что мне нужно к тебе подлизаться.

– Звучит угрожающе.

– Ничего такого…

– Что-то я сомневаюсь.

Мы идем к ближайшему свободному столику. Риона садится напротив меня и кладет руки перед собой. Судя по всему, готовится произнести свою речь.

– Мой брат выступает на митинге, – начинает она. – В поддержку «Фонда свободы». Я хочу, чтобы ты возглавил охрану на мероприятии. Будешь работать со службой безопасности мэра.

– Ладно… – говорю я, не понимая, в чем конкретно состоит просьба. – Но я не большой эксперт по безопасности…

– Я знаю, – говорит Риона. – Просто хочу, чтобы рядом был кто-то из семьи. Служба, которую наняли организаторы, будет больше следить за мэром и спикером. А я хочу, чтобы кто-то присмотрел за Кэлламом.

Кэллам – ее старший брат, тот, что женился на Аиде. Так что у меня не меньше оснований беспокоиться о его безопасности, чем у Рионы. Поэтому я жду, что последует дальше.

Бариста приносит круассан Рионы и мой сэндвич. Я откусываю большой кусок. Риона не притронется к своей еде, пока мы не закончим беседу.

– Митинг пройдет в субботу, – говорит она. – Ты будешь следить за подготовкой и проведением мероприятия. Мэр хочет убедиться, что мы подойдем к вопросу тщательно, потому что за последние месяцы спикер получил несколько угроз об убийстве.

– Кто он? – резко спрашиваю я.

Риона не из тех, кто ходит вокруг да около.

– Яфью Соломон, – отвечает она.

Я кладу сэндвич.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея.

– Тебе не придется с ним общаться, – говорит Риона. – Он тебя даже не увидит.

Риона в курсе моих отношений с семейством Соломон. Кроме моих братьев и сестры, она единственная, кто знает об этом.

Я молча раздумываю.

Попроси меня об этом кто-нибудь другой, я бы ответил отказом. Я не желаю находиться вблизи Яфью Соломона и уж тем более заниматься его охраной. Пожалуй, если бы я увидел, как на него несется убийца с ножом, я бы даже отошел в сторону, чтобы не преграждать тому путь.

Но я в долгу перед Рионой.

Поэтому-то она меня и просит. Хороший юрист не задает вопрос, если не знает на него ответа.

Я вздыхаю.

– С кем мне связаться в офисе мэра?

Риона позволяет себе быструю улыбку, довольная, что ей удалось меня уговорить.

– Его зовут Джон Питерсон, – говорит она, высылая мне номер. – Он уже ждет твоего звонка.

Я чуть не рассмеялся.

– Разумеется.

– Ты знаешь, я всегда наготове, – говорит Риона. – Пожалуй, мне пора возвращаться наверх.

– Ты не поела.

– Я возьму с собой.

Она заворачивает круассан в салфетку, чтобы не испачкать руки, и быстро прихлебывает кофе из кружки.

– Спасибо, Данте, – говорит она.

– Сколько еще раз с меня причитается, чтобы мы стали в расчете?

Девушка смеется.

– Не знаю. Как бы ты оценил от двадцати пяти лет до пожизненного?

– Думаю, еще одна или две услуги.

Она кивает мне на прощание и устремляется к лифтам.

Я остаюсь, чтобы доесть свой сэндвич. Ни к чему пропадать хорошей еде.

Симона

Поездка по центру Чикаго накаляет мои нервы до предела.

Я не знаю, то ли город изменился, то ли моя память меня подводит. В моих воспоминаниях Чикаго был окутан каким-то послеполуденным золотым сиянием – все стекла высотных зданий светились, как на закате. Я помнила озеро и реку, чистые и голубые, а между ними – великолепную архитектуру в стиле ар-деко.

Сейчас многие люксовые магазины вдоль Магнифисент-Майл заколочены досками – вероятно, из-за летних беспорядков и протестов, и весь город выглядит куда более унылым и грязным, чем я его помню.

Но возможно, это только в моей голове.

Когда я была здесь последний раз, я была влюблена. Все казалось мне прекрасным. Я не замечала уродства.

С возрастом я стала смотреть на вещи более реалистично.

– Мам, что не так? – спрашивает Генри. Он сидит рядом со мной в такси и читает одну из книг серии «Дневник слабака». Он читал их все уже кучу раз, но частенько перечитывает самые любимые и показывает мне наиболее удачные комиксы.

– Все в порядке, – отвечаю я. – А почему что-то должно быть не так?

– Ты кажешься сердитой.

– Я не сержусь.

– Ты грустишь?

– Наверное, немного устала, малыш.

– Я чувствовал себя уставшим в самолете и поэтому немного поспал.

– Мне тоже стоило так поступить.

Я прижимаю Генри к себе и кладу подбородок ему на голову. Его кудряшки такие мягкие. Он очень красивый мальчик – большие темные глаза, ресницы, которым позавидует любая девчонка, худое лицо. Его ладони и ступни уже размером с мои и продолжают расти. По ним сразу видно, каким высоким он будет, когда вырастет.

– Когда мы увидимся с бабушкой и дедушкой?

– Прямо сейчас. Мы встретимся за ужином.

– Хорошо. Я покажу им свою книжку.

По пути мы проезжаем отель «Дрейк». По очевидным причинам я не стала бронировать там номер. Но невозможно избежать мест, которые я видела, когда жила в Чикаго.

Я вижу то самое место, где припарковался шофер, когда я ревела на заднем сиденье, и где Данте рывком открыл водительскую дверцу и уселся за руль.

Забавно думать о том, как я расстраивалась из-за Парсонса. Это было так по-детски. Когда-то моей самой большой проблемой было не попасть в университет мечты. Я понятия не имела, насколько хуже все вскоре станет.

Я потеряла любовь всей своей жизни.

Я потеряла ребенка.

А потом я потеряла сестру.

Во всяком случае, Генри теперь со мной. Остальное – как пыль на ветру… разлетелось так далеко, что уже никогда не собрать.

Такси останавливается перед рестораном. Я оплачиваю поездку, пока Генри выходит. Ему не терпится увидеть моих родителей. Он любит их, а они его просто обожают. Мой отец водит Генри в зоопарк и учит готовить джолоф[32]. Мама играет с ним в криббедж[33] и показывает, как рисовать акварелью.

Я ценю их отношения с моим сыном. Правда. Но если я когда-нибудь замечу, что они пытаются разрушить его мечты так же, как разрушили мои… В ту же секунду я вычеркну их из нашей жизни. Я никогда не позволю, чтобы мой сын подчинялся чужой воле. Я сделаю для него то, что не смогла сделать для себя. Я дам ему шанс выбрать свой путь.

Хостес проводит нас к столику, где уже сидят мои родители, попивая вино из бокалов. Когда мы подходим, они встают, чтобы расцеловать нас.

– Ты выглядишь силачом, – говорит мой отец Генри.

– Я играл в баскетбол в международной школе в Мадриде, – отвечает он.

– Тебе стоит играть в гольф. Это спорт бизнеса и финансов, – замечает отец.

– Ему нравится баскетбол, – резко бросаю я.

– Ну, он достаточно высокий для этого, – говорит отец. – Весь в дедушку.

Его отец тоже был высоким. Но мы никогда не говорим об этом.

Возможно, в повисшей тишине мои родители подумали о Данте. Вряд ли они вспоминают о нем в обычных обстоятельствах, но невозможно не замечать этого слона в комнате в наш первый вечер в Чикаго.

Tata быстро меняет тему.

– Как дела с учебой, Генри?

Пока Генри отвечает дедушке, mama спрашивает меня про гувернантку.

– Она уже в отеле, – отвечаю я. – Не захотела присоединяться к нам за ужином.

– Наверное, ей нравится летать с вами по всему свету.

– Возможно. Впрочем, уверена, ей порой бывает одиноко. Этой осенью она начинает учебу в аспирантуре, так что мне придется искать кого-то нового. Правда, спешки в этом нет – Генри и так опережает своих сверстников. Он спокойно мог бы пропустить год учебы и не отстать.

– Он очень умный, – говорит mama, с гордостью глядя на внука. – Генри нравятся морепродукты? Можем начать с моллюсков…

Это приятный ужин. Я рада снова видеть своих родителей. Но этот старый гнев тлеет во мне, глубоко внутри. Не стоило возвращаться сюда, даже на неделю. Надо было отказаться от рекламного предложения и от приглашения родителей.

– В какие дни ты работаешь? – спрашивает отец.

– Завтра и послезавтра.

– Можем мы с утра забрать Генри и сходить с ним на Военно-морской пирс, пока ты будешь на съемках?

– Думаю, он будет в восторге.

– Только не планируй ничего на вечер субботы, – говорит tata. – После митинга запланировано мероприятие.

Я поджимаю губы, но киваю.

– Хорошо. Звучит неплохо.

– Как здорово снова собраться всем вместе, – с улыбкой говорит mama.

Всем, кроме Сервы.

Я моргаю, чтобы не расплакаться, и делаю глоток вина.

Вряд ли можно перестать скучать по людям, которых ты потерял.

Возможно, однажды боль поутихнет. Но пока этого не случилось.

Данте

В субботу утром я встаю рано, чтобы успеть все проверить перед митингом. Мы неплохо сработались с Питерсоном, главой службы безопасности мэра. Он тоже бывший военный, так что мы с самого начала говорили на одном языке. Мы договорились, что он будет большей частью заниматься вопросами безопасности толпы, в то время как я буду отвечать за внешние угрозы, такие как взрывчатка, беспилотные летательные аппараты или атаки с дальнего расстояния.

Когда я приезжаю в Грант-парк, трибуна и ограждение по периметру уже установлены. Политики будут произносить свои речи на одном конце Хатчинсон-Филд, а все присутствующие смогут расположиться на газоне. С западной стороны поля находится берег озера, а с восточной – ряд высотных зданий. Ближайшие здания стоят примерно в 1700 ярдах[34] от трибуны, так что проблем возникнуть не должно. Тем не менее у меня под рукой есть зеркальный щит у основания подиума.

Куда больше меня беспокоят люди на поле. Каждый посетитель митинга должен пройти сквозь металлодетектор, но парк – это огромное открытое пространство. У нас не так уж много охранников, чтобы быть уверенными в том, что никто не проскользнет сквозь ограждения, пряча под курткой пистолет.

Именно поэтому я повторяю монтажной бригаде, чтобы они отодвинули барьеры подальше от трибуны.

– Никто не должен подходить к сцене ближе, чем на пятьдесят ярдов[35], – говорю я им.

– Но такое большое пустое пространство перед трибуной смотрится странно… – жалуется Джессика, распорядительница мероприятия. Похоже, она считает, что я слишком перестраховываюсь. Может, это и так – я не эксперт. Я не привык находить компромисс между требованиями охраны и нуждами фотографов.

– Это половина футбольного поля, – говорит она. – Да ладно вам, думаю, мы можем позволить чуть большую близость…

– Сейчас барьеры всего в десяти ярдах[36], – отвечаю я. – Преодолеть это расстояние под силу даже неопытному стрелку с дешевым пистолетом.

Питерсон неторопливо подходит ко мне – чуть больше шести футов роста, телосложение пауэрлифтера и борода лесоруба.

– В чем проблема? – спрашивает он.

– Данте хочет отодвинуть барьеры, – с плохо скрываемым раздражением говорит Джессика. – Снова.

– Ну тогда сделайте это, – отвечает Питерсон.

– Пятьдесят ярдов? – шипит Джессика.

– Ну… пусть будет половина, – предлагает Питерсон и приподнимает бровь, чтобы убедиться, что меня это устроит.

– Ага, – говорю я. – Ладно.

Это был лишь первый из десяти или двенадцати конфликтов, что вспыхнули у нас за время подготовки. Я заставляю Джессику убрать цветочные композиции, которые загораживают выход со сцены, и говорю ей, что все, кто находятся в зоне встречи, должны пройти проверку, даже те, у кого есть пропуска для прессы.

К тому времени как до митинга остается час, у девушки уже глаза на мокром месте, и она на взводе, словно я все испортил. Может, так и есть. Я знаю, что перестраховываюсь, но Риона просила меня помочь, и я собираюсь выложиться по максимуму.

Кэллам приезжает первым из спикеров, с ним Аида. Они идут медленнее обычного, потому что Аида уже на девятом месяце беременности. В ней растет общий наследник Галло и Гриффинов, который навсегда объединит наши семьи.

В первую половину беременности сестра почти нигде не появлялась. Теперь же она в полном своем расцвете.

Когда Аида проходит мимо меня по траве, солнце светит ей на волосы, и она выглядит как богиня – Деметра или Афродита. Ее кудрявые темные волосы длиннее, чем когда-либо, и ниспадают на плечи. Стройная фигура пополнела, а лицо девушки кажется таким счастливым, каким я его еще никогда не видел. Не веселое или озорное… просто по-настоящему радостное. Ее глаза блестят, на щеках играет румянец, кожа и волосы выглядят здоровыми и сияющими.

Она первая из младших Галло, у кого родится ребенок. Глядя на нее, я испытываю гордость и счастье.

Но также и боль. Я смотрю на Кэллама, который осторожно поддерживает ее под локоть, помогая передвигаться на высоких каблуках по неровной земле. Он помогает ей, защищает ее, хлопочет больше, чем обычно. Вскоре мужчина станет отцом, и я вижу, что для него это значит больше, чем этот митинг или что-либо в мире.

Я завидую своему зятю.

У меня нет никого, о ком бы я заботился так же, как он заботится о моей сестре и их ребенке.

– Ты прекрасна, – говорю я Аиде, целуя ее в щеку.

– О боже, – смеется она. – Должно быть, я уже размером с моржа, раз мой брат делает мне комплименты, чтобы поддержать.

– Тебя не тошнит? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Кэллам, строго глядя на Аиду. – Но у нее отекают ноги, потому что она слишком много работает.

– Ничего, – подмигивая, отвечает девушка. – Вечером сделаешь мне массаж.

– Вы уже выбрали имя? – спрашиваю я.

– Я думала, мы назовем его в честь прадедушки Кэла, – ухмыляясь, говорит Аида. – Тебе не кажется, что имя Руайдри так и просится на язык?

– Исключено, – говорит Кэл.

– Это означает «великий король».

– Ты не можешь быть королем, если никто не может выговорить твое имя, – отвечает ее супруг. – Твоего дедушку, кажется, звали Клемент?

– Звучит как имя для папы римского, – скривившись, отвечает Аида.

– Кажется, теперь детей принято необычно называть, – замечаю я. – Эппл[37], Блю[38], Фокс[39] и все такое.

– Идеально! – радостно соглашается Аида. – Я назову его в честь места, где он был зачат. Милый крошка Элеватор[40] Галло…

– Кажется, ты хотела сказать Элеватор Гриффин, – поправляет ее Кэл.

– Элеватор Гриффин-Галло, – произносит Аида. – Очень представительно.

– Вы, кстати, сидите вон там, – говорю я, показывая на место слева от сцены.

– О-о-о, мягкие складные стулья!

– Только лучшее для моей сестренки.

– Можете подождать вон там, если хотите, – говорю я им, кивая головой в сторону трейлера, уставленного закусками и напитками. – Людей начнут запускать через пару минут.

Аида сжимает мою руку.

– Спасибо, что нянчишься с нами весь день.

Пока она отправляется к трейлеру, Кэл задерживается, чтобы немного со мной переговорить.

– Не думаю, что будут трудности, – говорит он. – Проблема торговли людьми, пожалуй, единственная точка соприкосновения обеих партий. Риона просто накручивает.

– Ты выступаешь сразу после мэра? – спрашиваю я.

– Ага. Мы весьма сблизились за последние месяцы. Он поддержит мою кандидатуру, когда я буду баллотироваться на его должность.

– Значит, передает эстафетную палочку.

– Можно и так сказать.

– Во сколько нам это обойдется? – спрашиваю я, понизив голос.

Кэл хмыкает.

– Около пятисот тысяч. Оплачивается в виде «гонорара за выступления» на будущих мероприятиях.

Нам важно, чтобы Кэл стал мэром, чтобы нам одобрили остальную застройку Саут-Шора.

– А Яфью Соломон выступает после тебя? – спрашиваю я.

– Верно, – Кэл смотрит на меня внимательно. – Аида сказала, что между вашими семьями была какая-то история.

– Я встречался с ним однажды, – сухо отвечаю я. – Мы никак не связаны.

– Ладно, – говорит Кэл.

Я не могу сказать по его лицу, насколько подробно посвятила его Аида в эту историю. Но на моем явно читается нежелание говорить об этом. Так что Кэл не настаивает. Он просто хлопает меня по плечу и говорит: «Увидимся».

Оставшаяся часть часа проходит в бурной деятельности – рассадить зрителей на открытом поле, еще раз пройтись вдоль периметра, связаться с дальней охраной через наушники и так далее. Питерсон берет на себя спикеров, распределяя их места на сцене, так что мне не приходится общаться с Яфью. Я еще даже не видел его, так как дипломат прибыл последним, пока я был на южном конце лужайки, общаясь с офицерами, прикомандированными из полиции Чикаго.

Наконец из колонок начинает доноситься музыка, чтобы зарядить толпу. Играет «Start Me Up» группы The Rolling Stones. Не знаю, кто подбирает эти плей-листы, но сочетание рок-музыки и закоснелых политиканов всегда казалось мне странным.

Впрочем, Кэл вовсе не закоснелый. Он высокий, стройный и симпатичный. Мужчина излучает энергию, когда проходит по сцене, приветствуя толпу. Когда мы впервые встретились, он показался мне умным, но вместе с тем высокомерным и напряженным, что отталкивало. С этими своими пронзительными голубыми глазами-лазерами он напоминал Терминатора Т-1000.

Аида раскрыла в нем лучшее. Наполнила юмором и харизмой. Я не сомневаюсь, что мой зять станет мэром и кем угодно после этого.

Я бы взвыл от такого. Чем старше я становлюсь, тем меньше мне нравится разговаривать с людьми вообще.

И все же интересно наблюдать, как толпа отвечает ему приветственными криками, стоит мужчине только появиться на сцене. Похоже, большинство из них знает и Аиду тоже – толпа ревет, когда она посылает им воздушный поцелуй. Себ говорил мне, что они ведут блоги в Инстаграме, благодаря которым стали популярны. Я слишком стар – у меня даже нет странички на Фэйсбуке, не то что аккаунта в Инстаграме[41].

Мэр выходит на сцену вслед за ними минутой позже. Он невысокий, но умеет себя подать. У мужчины залысина на макушке, при этом длинные и седые волосы по бокам. На крючковатом носу красуются очки без оправы, а губы расплываются в широкой кривозубой улыбке. Несмотря на рост в 5 футов 7 дюймов[42], внушительный живот придает ему чувство собственного достоинства. Мэр машет толпе обеими руками, его пухлые пальцы напоминают мне перчатки мультяшек.

Мэр Уильямс такой же коррумпированный, как и все, но по-своему добродушный. С помощью взяток, одолжений и договоренностей он всегда готов вести дела с ирландскими и итальянскими мафиозными семьями или с кем-либо еще, кто хочет поддерживать жизнь в городе.

Иметь с ним дела довольно приятно, но иметь в качестве мэра Кэла будет еще приятнее. Кого бы не хотелось видеть на этом посту, так это какого-нибудь святошу или главу конкурирующего семейства.

Пока я думаю, кто может составить Кэлламу конкуренцию в предстоящих выборах, на сцену поднимается Яфью Соломон. Я смотрю на него снизу вверх со своего места перед ограждениями.

Он выглядит почти так же, как в тот вечер, когда мы виделись в последний раз – высокий и худой. Дорогой костюм сидит на нем как влитой. Я не вижу новых морщин на его царственном, как всегда, лице. Только короткие седые пряди в его темных волосах говорят о том, что прошло время.

Он не смотрит вниз и не видит меня. Взор Яфью обращен на толпу, и на его лице застыло выражение удовлетворения. Такая высокая явка – это его заслуга.

На секунду мне кажется, что за ним следует его жена. Затем Яфью встает рядом с ней, и я вижу лицо. И понимаю, что это Симона.

Я замираю, глядя на нее.

Я был готов увидеть ее отца. Но я и на секунду не мог представить, что Симона будет с ним.

Меня постоянно преследуют ее фото с Ибицы, из Парижа, Лондона и Майами… кадры, сделанные папарацци и фотографами с красных дорожек. Насколько я знаю, Симона никогда не возвращалась в Чикаго. И я не думал, что вернется.

И вот она стоит в тридцати футах[43] от меня. Сто́ит девушке посмотреть вниз, и она меня увидит. Но она вообще не обращает внимание на толпу. Симона занимает свое место в самом углу сцены и опускает взгляд на руки. Очевидно, внимание ей неприятно.

Не могу в это поверить, мать твою. Я не могу отвести от нее взгляд.

Мэр встает, чтобы произнести первую речь. Я должен просматривать толпу, переговариваться с охранниками, делать все возможное, чтобы убедиться, что он в безопасности.

Завороженный видом Симоны, я не делаю ничего из этого.

Черт возьми, она еще прекраснее, чем раньше. Это единственная супермодель на свете, которая получается на фото хуже, чем в жизни.

Мы были еще детьми, когда встретились. Она и тогда была прекрасна, но едва справила совершеннолетие.

Теперь она женщина во всех смыслах этого слова. Она именно такая, какой и должна быть настоящая женщина, – нежная, но сильная. Стройная, но аппетитная. Женственная и излучающая энергию. Настолько мощную, что я не могу оторвать взгляд от лица Симоны. Его как магнитом притягивают ее глаза, губы, кожа, тонкая шея и полная грудь, длинные ноги со скрещенными лодыжками, тонкие ладони, лежащие на коленях.

В выражении ее лица появилась какая-то новая глубина. Эти глаза словно рассказывают историю, жаль только, что я не могу ее прочесть.

Мэр уже произнес речь, а я так и не смог отвести от девушки глаз. Она так и не подняла свои, чтобы посмотреть на меня.

Поверить не могу, что мы так близко и она этого даже не чувствует.

Мое влечение к Симоне вернулось и разгорелось, словно лесной пожар, подхваченный ветром.

Я обещал себе, что, если когда-нибудь снова ее увижу, я не сделаю этого. Я не дам себе почувствовать все то, что чувствовал раньше.

Но вот это случилось, и я понимаю, что не способен себя контролировать. Я не могу перестать хотеть запрыгнуть на сцену, схватить Симону, перекинуть через плечо и унести прочь. Я хочу сорвать с нее этот сарафан и зарыться лицом в эти восхитительные груди… Я хочу вернуть ее только одним известным мне способом… вновь овладеть ее телом.

Я хочу этого и ничего не могу с собой поделать.

Я едва держу себя в руках, чтобы не исполнить задуманное.

Мне приходится стиснуть зубы и сжать кулаки.

Именно тогда Кэл встает, чтобы подойти к трибуне. Симона поднимает на него глаза. Наконец ее взгляд перемещается на меня.

Я понимаю, что она заметила меня, в тот же миг, как это случается. Девушка замирает на месте, и вежливый интерес на ее лице уступает место шоку.

Она смотрит прямо на меня, мы не отводим взгляды.

Я чувствую, что смотрю на нее, стиснув зубы и напрягшись всем телом от борьбы с желанием вскочить на сцену. Должно быть, я кажусь холодным и злым. Но я не знаю, как еще смотреть на нее. Не могу же я улыбнуться, это будет нелепо.

Я не знаю, что делать, и это злит меня еще больше. Меня раздражает, что я оказался здесь и сейчас в такой ситуации, без предупреждения и подготовки, вынужденный смотреть на женщину, которую любил все эти годы. Меня это бесит. Меня бесит, что я не могу понять выражение ее лица. Я могу сказать наверняка, что она расстроена. Но из-за страха? Из-за того что не хочет меня видеть? Откуда мне знать.

Кэл купается в народной любви. Я слышу аплодисменты почти после каждой фразы.

Толпа ревет прямо у меня за спиной, но звук кажется отдаленным и приглушенным. Лицо Симоны заполняет собой все пространство.

Я словно вновь смотрю на рекламный щит. Но на этот раз она так близко, что я действительно могу прикоснуться…

Я отрываю взгляд и пытаюсь сосредоточиться на работе. Я должен убедиться, что никто не собирается нападать на Кэла. Там, за трибуной, он только начинает входить в раж и выглядит непобедимым.

Как и положено, я внимательно осматриваю толпу, хоть и понимаю, что мой мозг не обрабатывает информацию должным образом. Я должен искать людей, чье выражение лица не соответствует общей атмосфере. Чьи движения не согласуются с толпой. Людей, которые тянутся к карману, людей, которые выглядят нервными, словно пытаются собраться с духом.

Риона сказала, что Соломон получал угрозы об убийстве, но большинство угроз обычно ничего не значат. Даже психи, которые переходят от слов к делу, редко преуспевают. Последнее покушение на политика в Америке случилось в 2008 году – на мэра города Кирквуд, штат Миссури.

Так что я сомневаюсь, что что-то произойдет. Но я все равно должен быть настороже, потому что обещал Рионе. Я не могу отвлекаться только из-за того, что женщина, растерзавшая мое сердце, явилась прямо передо мной.

Речь Кэла подходит к концу. Следующим выступает Яфью Соломон.

Я еще раз окидываю взглядом толпу, затем смотрю на сцену, где за трибуной возвышается Кэл. Над сценой растянуты флаги, но развешены они не на одном уровне, что странно. Пара флагов висит по диагонали, указывая прямо на трибуну.

С эстетической точки зрения это выглядит странно. Неужели Джессика перевесила их после того, как я заставил ее поменять цветочное оформление?

Я вижу, как флаги слегка развеваются при перемене ветра. День почти безветренный, но флаги достаточно легкие, чтобы показывать направление даже самого слабого дуновения воздуха.

Вообще-то выглядит все так, словно они висят именно для этого…

Кэл представляет Яфью Соломона. Тот выходит и присоединяется к моему зятю за трибуной, пожимая ему руку.

– Добрый день, братья и сестры, – произносит он глубоким спокойным голосом. – Я так рад, что вы все пришли сегодня поддержать наше дело. Вряд ли есть на свете бо́льшая трагедия, чем эта, затрагивающая все нации и народы.

Торговля людьми – это преступление против человечества. Преступление против человечности. Все мы рождаемся свободными – это неотъемлемое качество человека. Никто из нас не должен быть рабом или орудием в руках другого. Мы все должны быть свободны, чтобы искать свое счастье в этой жизни.

Это чудовищное бедствие принимает различные формы – принудительный труд, сексуальное рабство, браки по договоренности и торговля детьми. Мы должны создать коалиции с такими организациями, как Организация Объединенных Наций и…

Я не слушаю Соломона, пытаясь проследить за линией флагов, чтобы понять, почему они развешены именно так. Какой обзор они обеспечили бы тому, кто оказался бы в нужном положении.

Высотные здания на противоположной стороне поля находятся далеко. В миле от нас. Я не рассматривал их как угрозу, потому что лишь незначительная часть снайперов способна на такой выстрел.

На таком расстоянии время полета пули составляет пять или шесть секунд. Придется учитывать температуру, влажность, высоту над уровнем моря, ветер и направление полета пули. Даже вращение Земли становится важным фактором. Математические расчеты сложны, и некоторые из них приходится выполнять на лету, при изменении ветра или угла наклона или при перемещении цели.

Снайперы стреляют в голову, если цель одета в бронежилет.

Они не стреляют в тот момент, когда начинается речь. Они ждут, когда оратор войдет в раж, займет свою позицию и не будет уже переминаться с ноги на ногу.

Яфью Соломон говорит уже полторы минуты. Если кто-то планирует в него стрелять, это случится очень скоро.

Я смотрю на многоэтажки через дорогу, высматривая движение в любом из окон. Колыхание занавески, выглядывающее лицо.

Вместо этого я вижу секундную вспышку. Она появляется и исчезает через мгновение. Свет, отраженный от стекла или металла.

У меня нет времени думать. Я бросаюсь к сцене так быстро, как только могу.

Сначала Соломон не замечает этого. Я уже почти под трибуной, когда он запинается на полуслове. Я не знаю, узнал ли Яфью меня. Он просто замер, не сводя с меня взгляда…

Хватая зеркальный щит, я поднимаю его и направляю против солнца с криком: «ЛОЖИСЬ!»

Я направляю зеркало на высотку.

Солнце отражается от широкой плоской поверхности и бьет прямо в здание. Если в окне кто-то есть, ослепительный свет будет направлен прямо на него. Такой яркий, что рассмотреть цель будет невозможно.

Я не слышу выстрела. Я просто вижу, как пуля вонзается в сцену.

Соломон едва успевает вздрогнуть, не говоря уже о том, чтобы пригнуться за подиумом. Он смотрит на пулевое отверстие, слишком потрясенный, чтобы пошевелиться.

Симона хватает его сзади и утаскивает прочь. Кэл уже схватил Аиду и стащил ее со сцены. Толпа кричит, устремляясь к дальнему краю поля.

Я продолжаю направлять зеркало на высотку, понимая, что вторая пуля может в любой момент размозжить мне череп.

Но второго выстрела так и не произошло. Снайпер знает, что облажался. Он промахнулся, и теперь ему надо убраться подальше прежде, чем копы начнут штурмовать здание.

Я бросаю зеркало и бегу вокруг сцены в поисках Симоны.

Я нахожу ее сидящей на корточках рядом со своим отцом, они оба дико озираются по сторонам, в то время как служба безопасности и полиция Чикаго окружают нас плотным кольцом.

– Кто это был? – кричит Симона с широкими от страха глазами.

– Кто знает, – отвечает Соломон, качая головой.

Глядя на лицо мужчины, я не уверен, что он говорит правду.

Симона

Увидеть Данте Галло, стоящего перед толпой внизу и смотрящего на меня, было худшим сюрпризом в моей жизни.

Я с трудом его узнала – в свои двадцать один он уже был самым крупным мужчиной, которого я когда-либо видела. Теперь он вообще мало похож на человека. Мужчина вырос еще дюйма на два или три и раздался еще больше. Это просто гора мышц, выпирающая из-под натянутой футболки размера XXXL.

Его челюсть стала шире, а на лбу и в уголках глаз поселились морщинки. И это не морщинки от частой улыбки. Кажется, будто он слишком много щурился на солнце.

Но больше всего изменилось выражение его лица. Данте смотрит на меня с чистой неприкрытой ненавистью. Так, словно хочет вскочить на сцену и оторвать мне голову.

Честно говоря, я не могу его за это винить.

Уехав из Чикаго, я не раз хотела ему позвонить.

Если бы мне не было так дурно…

Если бы мне не было так страшно…

Если бы мне не было так плохо…

Я с трудом могу вспомнить, как существовала те девять месяцев беременности.

Все краски мира потухли. Все стало серым, тусклым, пепельным. Я пыталась смотреть фильмы, которые когда-то любила, слушать песни, которые мне нравились, но… ничего не чувствовала.

Я с трудом передвигалась по маленькой квартирке, которую мы с Сервой снимали на двоих в Мейфэре. С таким трудом добиралась до туалета или стакана воды. Мысль о том, чтобы поднять трубку и позвонить, попытаться объяснить Данте, почему я уехала… это было слишком. Я не была на это способна.

А с рождением ребенка все стало только хуже. Мне казалось, что моего сына вырвали у меня, но при этом я думала, что, возможно, с Сервой ему будет лучше. Я была так зла на родителей за то, в какую ситуацию они меня поставили, но чувствовала, что должна дать сестре шанс на счастье – единственный, который у нее когда-либо будет.

Я была так растерянна. И так одинока.

Я жаждала связаться с Данте. Я страстно желала его. Но я знала, что он будет в ярости. Я скрыла от него свою беременность. Я заставила его пропустить рождение сына.

И еще я боялась того, что может случиться, если Данте узнает. Я хотела безопасности для Генри. Я не хотела вводить его в мир криминала и жестокости. Я помнила, как с рук Данте стекала кровь, каким пугающим, каким жутким выглядел он в ту ночь в парке.

И я думала о том, как он разозлится, если узнает о том, что я сделала.

Даже теперь в Грант-парке он выглядит так, словно хочет меня убить. Насколько сильнее мужчина рассвирепеет, если правда когда-нибудь всплывет?

Я не могу этого допустить.

Было ошибкой приехать в Чикаго. Я закончила съемку для «Баленсиаги», и мне стоит уехать в ту же секунду, как этот митинг подойдет к концу.

Именно об этом думаю я, когда Данте вдруг ни с того ни с сего срывается и несется к сцене.

Я подпрыгиваю с места, думая, что он бежит на меня.

Но Данте хватает какое-то большое круглое выпуклое зеркало и направляет его в сторону поля. Делая это, он ревет: «ЛОЖИСЬ!»

Я не понимаю, что происходит, но инстинктивно сажусь на корточки, и так же делают все остальные. Все, кроме моего отца. Кажется, он замер на месте, столь же шокированный, как и я.

Я вижу, как солнце отражается от зеркала Данте, и слышу резкий свистящий звук.

На полу сцены появляется вмятина, как будто с неба только что упал крошечный метеорит.

Мой мозг говорит: «Пуля. Это была пуля».

Все начинают кричать и разбегаться.

Кэллам Гриффин хватает свою беременную жену. Мужчина бледный как мел. Они сидели прямо за тем местом, куда попала пуля. Буквально на пару футов выше, и пуля могла бы попасть его жене прямо в живот.

Я не бегу – во всяком случае со сцены. Я несусь к tata, потому что понимаю, что пуля предназначалась ему, и она может быть не единственной. Я хватаю его под руку и тяну изо всех сил, оттаскивая его от подиума.

На этот раз, похоже, отец совершенно не контролирует ситуацию. Он кажется растерянным и напуганным. Я испытываю те же эмоции, но видимо, чуть в меньшей степени, чем он. Я стаскиваю отца со сцены, чтобы мы могли спрятаться за ней.

Проблема в том, что я понятия не имею, откуда прилетел выстрел, так что я тяну отца как можно ниже к земле, надеясь, что это поможет нас защитить.

Мгновение спустя огромное тело Данте с глухим стуком опускается рядом с нами.

Он спрашивает:

– Вы двое в порядке?

– Д-да, – запинаясь, отвечаю я.

Это первые слова, которые мы говорим друг другу спустя почти десять лет.

– Кто это был? – спрашиваю я отца.

Не могу представить себе, кто мог бы желать его смерти.

– Кто знает, – говорит tata, качая головой. Он выглядит сбитым с толку и ошеломленным.

Охранники смыкаются в кольцо вокруг нас. Я чувствую себя на взводе – откуда нам знать, что никто из этих мужчин не стоял за этим, что бы это ни было?

Как ни странно, я благодарна, что Данте сейчас рядом с нами. Что бы ни было между нами, я видела, как он спас от пули моего отца. Думаю, он сделает это снова, если кто-то из этих мужчин попытается в нас выстрелить.

Полицейские в суматохе отводят нас в фургон спецназа, стоящий на краю парковки. Они задают нам десятки вопросов, на большинство из которых мы не можем ответить.

Я не вижу Данте – возможно, он вернулся к сцене. Или ушел.

Меня неконтролируемо трясет. Меня закутали в плед и дали стакан воды. Каждый раз, когда я пытаюсь поднести его к губам, ледяная вода выплескивается через край и попадает мне на руки.

Наконец мне удается сделать глоток, именно в тот момент, когда невероятной красоты рыжеволосая девушка пытается пройти сквозь полицейский кордон.

Один из охранников пытается ее остановить:

– Минуточку, мэм!

– Все в порядке, – говорит Данте, подняв руку.

Он вернулся со сцены, держа что-то в ладони.

Рыжеволосая девушка протягивает руки и обнимает его.

– О боже, Данте! – вскрикивает она. – Я знаю, что просила тебя быть настороже, но такого я действительно не ожидала…

Данте обнимает ее в ответ, словно они хорошо знакомы.

Глубоко в душе я чувствую отвратительный укол ревности.

Я знаю, что не имею на это право. Но эта женщина так красива…

Не будь она такой высокой или столь элегантно одетой. Не будь ее волосы такого яркого живого рыжего цвета… возможно, я смогла бы с этим смириться. Но смотреть на огромные руки Данте, обвивающие ее тонкую талию, слишком тяжело.

Данте отпускает девушку и поворачивается к одному из полицейских.

– Вот пуля, – говорит он, кладя перекрученный кусочек металла тому на ладонь.

– Вы ее трогали? – спрашивает полицейский.

– Вы все равно не снимите с нее отпечатков, – рычит Данте. – Посмотрите, в каком она состоянии. Не говоря уже о том, что их бы и не было изначально. Стрелял профессионал. Взять хотя бы расстояние… Лишь с десяток людей в мире способны на такой выстрел.

– Откуда вы это знаете? – с подозрением спрашивает полицейский.

– Потому что он сам был снайпером, – отвечает рыжеволосая девушка. – И чертовски хорошим, так что вам стоило бы прислушаться к его словам. И поблагодарить за помощь, пока он ее оказывает.

– Ясно, – смущенно бормочет полицейский. – Конечно.

Данте был снайпером?

Он был военным?

Я не знаю, чем мужчина занимался все эти годы. Пару раз я пыталась найти его, но Данте не ведет соцсетей, и новостей о нем я тоже не встречала. Во всяком случае, не находила.

Эта девушка, очевидно, знает Данте лучше, чем я. И быстро бросается на его защиту.

Я жалко дрожу под своим пледом. Должно быть, они пара. Я бросаю взгляд на ее левую руку – ничего не могу поделать. Кольца нет. Во всяком случае, пока.

Это неважно. Ничто из этого не имеет значения. Данте больше не мой – он был моим совсем недолго. Он вполне может иметь девушку и даже жену. Я не имею права на ревность.

И все же, если бы ауры можно было видеть, моя была бы ядовито-зеленой[44]. Такой же яркой, как глаза той девушки.

– Это пуля ручной работы, – говорит Данте полицейским. – Из бронзового сплава. Вам не удастся отследить источник, не говоря уже о том, чтобы найти отпечаток пальца. Лучше всего найти окно, из которого стреляли, и посмотреть, не оставил ли снайпер чего-нибудь в комнате. Вероятно, он убирался в спешке.

– Что это за здание? – спрашивает полицейский.

– Вон то. – Данте указывает на высокое здание с белым фасадом. Возможно, это отель, хотя с такого расстояния трудно сказать наверняка. – Думаю, стреляли с пятого этажа, с юго-восточной стороны.

Полицейский записывает все это в блокнот.

К нам подходит крупный, дородный мужчина с бородой и хлопает Данте по плечу, качая головой.

– Черт побери, дружище. Я думал, ты переоцениваешь ситуацию, – он смотрит на моего отца. – Кто-то сильно хотел вашей смерти, друг мой.

Tata не обернут в плед. Он сидит прямо и спокойно, оправившись от шока куда быстрее, чем я.

– Похоже на то, – говорит отец и учтиво кивает Данте. – Вы спасли мне жизнь.

С угрюмым выражением лица Данте пожимает своими огромными плечами.

– Возможно, – говорит он. – Стрелок мог и промахнуться.

– Сомневаюсь, – отвечает tata. – Данте Галло, верно?

Он протягивает ладонь для рукопожатия.

Данте смотрит на отцовскую ладонь с неприязнью. Кажется, он предпочел бы воздержаться от рукопожатия. Уверена, что мужчина не оценил тон моего отца – словно последний раз они встречались на коктейльной вечеринке. Tata ведет себя так, будто они случайные знакомые и между ними нет никакой вражды.

Отец определенно не собирается извиняться. И никогда не станет. Я слишком хорошо знаю его, чтобы понимать это.

То, что Данте спас его жизнь, ничего не значит. Отец благодарен за это, но его отношение к мужчине не изменится.

Впрочем, это и неважно.

Мне кажется, что Данте не станет пожимать отцу руку, но тот продолжает протягивать ее со спокойной настойчивостью, и наконец Данте быстро пожимает ее, а затем снова опускает.

– Вы будете сегодня на благотворительном вечере? – спрашивает tata.

– Вы все еще планируете присутствовать? – удивленно уточняет рыжеволосая девушка.

– Разумеется, – отвечает отец. – Почему нет?

– Ну, во‑первых, потому что ваш потенциальный убийца до сих пор где-то рядом, – говорит она. Она смотрит на моего отца своими холодными зелеными глазами, внимательно изучая его. Девушка выглядит умной, она похожа на хищницу. С такой шутки плохи.

– Я уверен, что на мероприятии будет достаточно охраны, – говорит отец. – Там будет вполне безопасно, особенно если Данте будет поблизости. Вы придете? Я хотел бы поблагодарить вас публично.

Я вижу, как напрягаются мускулы на широкой челюсти Данте. Он открывает рот, чтобы ответить, и по форме его губ я могу предсказать, что ответ будет «Нет». Но тут вмешивается рыжеволосая.

– Он будет там, – мягко говорит она. Затем девушка обращает взгляд своих пронзительных зеленых глаз на меня. Это происходит так внезапно, что я чуть не подпрыгиваю. Она окидывает меня взглядом с головы до ног. Я уверена, что она меня узнала.

– Я Риона Гриффин, – говорит девушка, протягивая мне руку.

Я пожимаю протянутую ладонь. Ее пальцы прохладные, сухие и мягкие. У нее свежий французский маникюр и крепкая хватка.

– Приятно познакомиться, – отвечаю я. – Симона Соломон.

Хотела бы я, чтобы мой голос звучал так же уверенно и профессионально, как ее. Но получается лишь жалкий писк, все еще дрожащий от пережитых волнений.

– Я знаю, – улыбается Риона. – Вы весьма знамениты.

Я не знаю, что ответить. Мне бы хотелось узнать, кто она такая, чем занимается и откуда знает Данте. Но нет ни единого шанса задать эти вопросы с достоинством.

Я лишь глупо продолжаю сидеть, пока она снова поворачивается к Данте.

– Чем теперь займешься?

– Осмотрю с полицейскими лежку, – отвечает он. Видя, что мы не понимаем, о чем речь, Данте поясняет. – Это место, где располагался стрелок.

– Вы ведете это дело, инспектор? – поддразнивающие спрашивает Риона.

– Мне любопытно, – признается Данте.

Мой отец выглядит куда менее заинтересованным, хоть и являлся целью снайпера. Он уже пролистывает новостную ленту в поисках сообщений о неудавшемся покушении на убийство.

– Я пойду с тобой, – говорит Риона. Она оглядывается на меня. – Приятно познакомиться, Симона.

– Взаимно, – отвечаю я.

Данте не говорит ничего. Он уходит от меня прочь, не произнося ни слова. Даже не глядя в мою сторону.

Я смотрю на его удаляющуюся спину.

Когда я отворачиваюсь, то вижу, что отец наблюдает за мной. Его темные глаза словно ждут, что я скажу что-то.

Но я молчу. Мне совершенно неинтересно, что мой отец мог бы сказать о Данте, плохого или хорошего. Если его мнение не поменялось, то я не хочу его слышать. А если поменялось – что ж, уже слишком поздно. Теперь в этом нет никакого смысла.

Так что я сижу молча, и мой отец возвращается к просмотру новостной ленты.

Данте

Благодаря дару убеждения Рионы и легкому давлению со стороны Кэллама копы соглашаются пропустить меня в номер, откуда, как они думают, стрелял снайпер.

К тому моменту как они прибыли, он уже давно сбежал – причем у стрелка было куча времени, чтобы собрать свое оборудование. Но «безлюдный» не значит «пустой». Никто не может провести какое-то время в номере, не оставив следов.

Например, стрелок не удосужился вернуть на место столик, который передвигал ближе к окну. Я вижу следы на ковре в том месте, где он изначально стоял. Теперь столик находится прямо напротив выходящего на восток окна, из которого, должно быть, снайпер и выстрелил.

Думаю, стрелок выбрал этот отель за то, что он старый и окна здесь по-настоящему открываются. Он не закрыл створку, и я вижу квадратное отверстие, которое он прорезал в сетке, а вот и выброшенный кусок сетки – лежит на полу рядом с батареей.

Невооруженным глазом я едва могу видеть отсюда Хатчинсон-Филд. У меня стопроцентное зрение, но я не могу разглядеть ничего, кроме самой сцены. Ни флагов, ни цветов, ни стульев, которые все еще стоят на сцене, – некоторые из них опрокинулись, когда все разбежались.

Впрочем, через прицел снайпер разглядел бы все это идеально.

Согласно словам копов, он зарегистрировался в отеле через мобильное приложение. Чудеса современных технологий – ему даже не пришлось подходить к стойке регистрации, чтобы получить ключ. Стрелок смог открыть дверь с помощью телефона.

Разумеется, номер был зарегистрирован на вымышленное имя, как и карта, которая использовалась для оплаты.

– Кто-нибудь видел, как он выходил или заходил? – спрашиваю я одного из копов. – Может, кто-то из горничных?

– Никто из тех, кого мы опросили, – отвечает он. – Горничные работают только с утра. Он зарегистрировался в 13:20. Во всяком случае, согласно информации в компьютере.

Полицейский делится со мной информацией, но без энтузиазма. Его раздражает, что я стою у него над душой. Это, должно быть, особенно неприятно, поскольку этот коп, как и большинство копов в Чикаго, точно знает, кто я такой. Семейство Галло и полиция Чикаго не слишком жалуют друг друга.

У Рионы отношения с ними чуть получше, но не сильно. Она на короткой ноге с парочкой окружных прокуроров. Но она так же вытаскивает из тюрьмы плохих парней вроде меня.

Прямо сейчас девушка осматривает номер почти с тем же любопытством, что и я.

– В мусорке ничего, – констатирует она, оглядев корзину.

Я вижу следы на поверхности стола. Здесь стояла винтовка. Я не могу сказать наверняка, что это было за оружие – я не умею определять этого по паре царапин. Но предполагаю, что у него было самое современное оружие – что-то вроде «McMillan Tac-50» или «Barrett M82A1».

Я склоняюсь к «Tac-50». Пуля, которую я нашел, была 50-го калибра. «Tac-50» производятся прямо в старых добрых Соединенных Штатах, в Финиксе. Я повидал немало таких в Ираке и сам пользовался им после того, как мой «L115A3» подорвался на самодельной гранате.

Еще это оружие, из которого были установлены последние рекорды по стрельбе на дальние дистанции. У него больше всего подтвержденных убийств на дистанции 1367 ярдов[45].

– Вы уверены, что было только одно оружие? – спрашивает Риона у копов. – Разве снайперы обычно работают не в команде?

Вторую часть вопроса она обращает ко мне.

– Бывает так, а бывает иначе, – отвечаю я. – Раньше был нужен кто-то, кто проводил бы измерения и расчеты. Теперь есть дальномеры, баллистические калькуляторы, портативное метеорологическое оборудование, программное обеспечение для прогнозирования баллистических показателей…

Но все равно нет ничего лучше, чем партнер, на которого можно положиться. Все эти бесконечные часы сидения на корточках в разбомбленных зданиях и рухнувших башнях… В разговорах, в ожидании, оберегая друг друга от пули в затылок. Рейлан теперь мне как брат, почти такой же, как мои настоящие братья.

Впрочем, у меня такое чувство, что этот парень действовал в одиночку.

У меня нет причин или доказательств, чтобы так думать. Дело лишь в пустоте этой комнаты, аккуратности, с которой он убрал все следы своего присутствия. Этот парень – перфекционист. А перфекционисты не очень хорошо переносят других людей.

Я снова рассматриваю угол его обзора. Я вижу выровненные флаги и другие отметки, которые оставил стрелок, – белую тряпку, привязанную к линии электропередачи. Веревку на краю ветки дерева.

Направление и скорость ветра могут сильно меняться на пути полета пули. Он тщательно расставил маркеры по ее траектории. Возможно, и датчики тоже. И то, как висели флаги на сцене… это не было совпадением. Стрелок, должно быть, был там, внизу. Или имел своего человека внутри.

Мы вполне могли проходить где-то рядом. Я пытаюсь припомнить лица рабочих и членов службы безопасности, вспоминаю, не было ли кого-нибудь, кто вел себя странно или чье поведение казалось неуместным.

Если и был, тогда я этого не заметил.

Я смотрю на стол и вижу мельчайшие частицы пороха – гораздо более мелкие, чем песок. Я вижу блеск графита и белые крупинки аконита. Опустив нос, я вдыхаю его. Он определенно пахнет нитроцеллюлозой.

– Ты в курсе, что это не наркота? – ухмыляется один из копов. – Ты с этого не заторчишь.

– Пусть ищейка делает свое дело, – ржет его напарник.

Я вижу, что Риона хочет их осадить, но коротко качаю головой, давая понять, что мне насрать, что там думают эти придурки.

– Что-нибудь еще, инспектор Клузо?[46] – саркастично спрашивает один из копов.

– Нет, – отвечаю я. – Больше ничего.

Копы продолжают посыпать комнату пудрой в поисках отпечатков пальцев – бессмысленное занятие в отеле – и прочесывать ковры и шторы в поисках улик. Мы с Рионой спускаемся на первый этаж.

– Ну что? – нетерпеливо спрашивает она меня.

– Не так уж и много, – пожимаю я плечами.

– Нет, я спрашиваю, собираешься ли ты пойти на коктейльный прием.

– С чего бы? – хмурюсь я.

Риона фыркает.

– Будешь делать вид, что тебя это ни капельки не волнует? Я видела твое лицо, когда ты заметил ее на сцене.

– Ты знала, что Симона там будет? – обернувшись, требую я ответа.

– Нет, – спокойно говорит Риона. – Но я не собираюсь извиняться за то, что она там появилась. Вам явно есть что обсудить.

– Нет, нечего нам обсуждать, – отвечаю я тоном, при звуках которого другие люди воздержались бы от дальнейших распросов. Но Риона живет, чтобы спорить. Ничто, кроме полного удаления голосовых связок, не удержит ее от этого разговора.

– Точно, – говорит она. – Именно поэтому ты такой добродушный оптимист. Ведь ты совершенно эмоционально здоров.

– Ты не мой психотерапевт, – огрызаюсь я.

Порой в армии нам приходилось наведываться к мозгоправу. Я ненавидел эти гребаные визиты.

– Но я твой друг, – говорит Риона, обращая на меня уверенный взгляд. – Я думаю, тебе стоит пойти.

– Симона бросила меня девять лет назад, потому что ее семья решила, что я недостаточно хорош для нее. Вряд ли они изменили свое мнение.

– Почему нет? – возражает Риона. – Ты заслуженный ветеран. Успешный застройщик. К тому же ты только что спас жизнь ее отца, черт тебя дери.

– И я все еще Галло, – отвечаю я.

Я не перестал сносить людям бошки из-за того, что вернулся из Ирака. Я все тот же гангстер, которым был девять лет назад. Тот факт, что наш законный бизнес вырос вместе с нашей преступной организацией… сомневаюсь, что это впечатлит Яфью Соломона. Впрочем, не то чтобы мне было дело до того, что он думает.

– Я думаю, тебе стоит пойти, – повторяет Риона. – Не для того, чтобы начать все с начала. А просто расставить все точки над «i».

– Никто не расставляет точки над «i», второй раз входя в ту же реку.

– Но и бесконечным нытьем ты их тоже не расставишь, – резко говорит Риона.

Ее терпение на исходе – девушке надоело со мной сюсюкаться.

– Я отправляюсь туда через час, – говорит она. – И захвачу тебя по пути.

– Не утруждай себя.

– Надень костюм. Нарядный.

– У меня нет костюма, – лгу я.

– Тогда поедешь голым, – ухмыляется Риона. – Если и это не впечатлит Симону, то все напрасно.

Симона

Меня всю трясет, пока я готовлюсь к вечеру – почти так же, как в тот раз, когда пуля пролетела в паре дюймов от головы моего отца.

Придет ли Данте на прием?

Вряд ли. Он явно не был заинтересован в приглашении моего отца.

Вряд ли он вообще хочет видеть меня снова. Мы совсем не поговорили после покушения. Ну, не считая вопроса, в порядке ли мы. Но то же мужчина мог бы спросить и у незнакомцев. Это ничего не значит.

Данте спас жизнь моего отца. Впрочем, это тоже ничего не значит. Он был сотрудником службы безопасности и просто выполнял свою работу.

Рыжеволосая девушка оказалась Рионой Гриффин, сестрой Кэллама Гриффина, олдермена 43-го округа. Должно быть, Данте как-то связан с их семьей и именно поэтому следил за мероприятием.

Видимо, они встречаются. Другого объяснения я найти не могу.

Прошло девять лет. Мне стоило понимать, что Данте больше не одинок. Даже странно, что он еще не женат. Такой мужчина, как он, ходячий образец мужественности… должно быть, женщины штабелями падают к его ногам.

Я и сама видела это, когда мы встречались. Куда бы мы ни пошли, женщины не могли оторвать от него взгляд.

Каждой было интересно, каково это – быть с таким огромным мужчиной. Когда тебя поднимают и бросают на кровать, словно перышко. Когда ты смотришь на эти руки, которые в два раза больше твоих, ты не можешь не думать о том, насколько большими должны быть те части его тела, которые скрыты от глаз…

Я уже знаю ответ на этот вопрос, и мой разум все еще не знает покоя.

Разумеется, Данте встречался с другими женщинами после того, как мы расстались.

У меня тоже были другие мужчины. Но ни один из них не мог сравниться с Данте.

Это ужасно, когда твой первый мужчина сложен как греческий бог. Все, кто будут после него, кажутся слишком смертными.

Я встречалась с фотографами, дизайнерами и другими моделями. Я встречалась с израильским банкиром и мужчиной, который владел собственным островом в Испании. Кто-то из них был славным, кто-то – остроумным. Но ни один не был Данте.

Они были просто мужчинами.

Данте же – «тот самый». Тот единственный, кто сформировал мое представление о мужчинах. Тот, кто первым украл мое сердце. Тот, кто лишил меня девственности. И тот, кто подарил мне сына.

В сравнении с ним остальные были просто случайными знакомыми.

Когда я начинала испытывать некую привязанность к кому-то из этих мужчин, я спрашивала себя: «Это любовь? Смогу ли я снова влюбиться?»

И тогда я оглядывалась сквозь все эти годы боли и страданий на те недолгие месяцы, что мы с Данте были вместе. В моих воспоминаниях они переливались ярким светом бриллиантов. Сколько бы я ни пыталась закопать эти воспоминания под гнетом последовавших страданий, они были все там же, такие же сияющие, как и всегда.

Я смотрюсь на себя в зеркало и задаюсь вопросом, что увидел Данте, когда снова взглянул на мое лицо. Подумал ли он, что я изменилась? Стала выглядеть старше? Печальнее?

Я была чертовски молода, когда мы встретились.

Быстро и яростно я начинаю наносить макияж.

Вряд ли Данте будет сегодня, но, если он все же придет, я хочу выглядеть на максимум. Я знаю, что больше не интересую мужчину – возможно, он даже ненавидит меня. Но я не собираюсь выглядеть жалкой.

Я слышу, как в соседней комнате кричит mama. Не то чтобы кричит, конечно, но определенно говорит на более высоких тонах, чем обычно. Она не в восторге от того, что tata собирается на прием.

– Кто-то пытался тебя убить! – вскрикивает она. – Если и это не повод пропустить один вечер, то что вообще тогда повод?

Генри отрывается от своей игровой приставки. Он лежит на моей постели и играет в «Капхед».

– Кто-то правда пытался убить дедушку? – спрашивает он меня.

Я знаю, что время от времени родителям приходится врать своим детям, но Генри появился на свет в обстановке такой суматохи и секретности, что у меня не осталось сил на еще большую скрытность. С самого раннего возраста я говорю ему правду почти обо всем.

– Да, – отвечаю я. – Кто-то выстрелил в него, пока он говорил свою речь.

– Кто?

– Я не знаю.

– Полиция его не поймала?

– Пока нет.

– Хм-м-м, – мычит в ответ Генри, снова погружаясь в игру.

Дети не понимают, что такое смерть. Они знают, что взрослые придают ей большое значение, но для них это подобно компьютерной игре. Детям кажется, что они всегда смогут вернуться, даже если придется начинать уровень сначала.

– Со мной останется бабушка? – спрашивает Генри.

– Нет, – отвечаю я. – Она пойдет вместе с нами. Сегодня ты с Карли.

– Можно заказать еду в номер?

– Да. Только возьми на этот раз курицу или лосося, а не одну лишь картошку фри.

Генри с ухмылкой смотрит на меня.

– Ты же знаешь, что картофель – это овощ?

– Я в этом не уверена.

– Что же это тогда?

– Не знаю… корнеплод?

Генри вздыхает.

– Это пасленовые, мам. Пасленовые.

Я не понимаю, когда он шутит надо мной. У Генри своеобразное чувство юмора, возможно из-за того, что он слишком много времени проводит со взрослыми, а не с другими детьми. К тому же я думаю, что сын гораздо умнее меня, так что я не могу быть ни в чем уверенной, когда спорю с ним. У Генри всегда найдется в запасе какой-нибудь странный факт, который он только что вычитал в книге. И когда я после этого сверяюсь с Гуглом, обычно оказывается, что он прав.

Я пробегаю пальцами по его мягким кудряшкам, целуя теплую макушку. Сын быстро тянется ко мне, чтобы приобнять, не отрывая внимания от игры.

– Увидимся через пару часов, – говорю я ему.

Я не собираюсь задерживаться на вечеринке. Я хочу сама уложить Генри в постель, когда вернусь в отель.

Mama уже собрана, когда я выхожу в гостиную. Она выглядит не слишком довольной.

– Поверить не могу, – быстро обняв меня, произносит она. – Я говорила твоему отцу, что нам следует пропустить прием…

– Он проходит в выставочном комплексе, – напоминаю я. – Не на открытом воздухе.

– И все равно…

– Мы пойдем, – говорит своим повелительным тоном отец. – Можешь остаться, если хочешь, Элоиза.

Моя мать вздыхает и поджимает губы.

– Я пойду, – говорит она, бледная от стресса.

Мы берем такси до выставочного комплекса «Хэритейдж-Хаус». Как только отец выходит из машины, его окружает толпа журналистов и ослепляют вспышки камер. Очевидно, новости о стрельбе распространились. Вопросы сыплются со всех сторон.

– Вы знаете, кто хочет вас убить, мистер Соломон?

– Это первый раз, когда вы подверглись атаке?

– Это связано с вашей кампанией в поддержку «Фонда свободы»?

– Вы продолжите продвигать свою коалицию?

– У вас есть что сказать стрелку?

Отец выпрямляется во весь рост, обращая лицо к камерам и микрофонам.

– У меня есть что сказать, – отвечает он. – Человеку, который стрелял в меня сегодня, – вы промахнулись. Я все еще здесь. И даже если бы вам удалось меня убить, мое дело не умрет никогда. Это всемирная коалиция, всемирное движение. Человечество решило, что мы больше не станем мириться с рабством и жестоким обращением с наиболее уязвимыми из нас. Я никогда не перестану бороться за прекращение торговли людьми, как и мои союзники здесь, в Чикаго, и по всему миру.

Не знаю, готовил ли он эту речь или придумал на ходу. Мой отец всегда произносит свои реплики с точностью профессора и пылом проповедника. Его глаза горят, он похож на олицетворение силы природы.

Меня пугает эта речь. Отец словно подначивает снайпера. Этот человек до сих пор на свободе. Если ему заплатили за работу, он наверняка попробует снова. Мне не нравится стоять на этих ступеньках у всех на виду и совершенно без защиты.

Я чувствую облегчение, когда tata заканчивает обращение и мы наконец можем зайти внутрь.

«Хэритейдж-Хаус» совсем не похож на дом, как следует из его названия. Скорее на огромный отреставрированный амбар со стенами, обшитыми кедровыми панелями, железными люстрами, гирляндами и панорамными окнами, выходящими в сад. Это живописное помещение в стиле рустик, оно намного красивее, чем обычный бальный зал отеля.

Вместо привычного струнного квартета играют совсем другие музыканты. Это девушка-блондинка в белом хлопковом платье и ковбойских сапогах с гитарой через плечо и трое мужчин, играющих на контрабасе, фиделе и банджо. Их музыка ничуть не напыщенная, а, наоборот, довольно приятная. Поначалу голос девушки звучит низко и с хрипотцой, а затем становится высоким и чистым, как звон колокольчика.

Официанты разносят бокалы с шампанским и шипучим лимонадом с полосатыми трубочками. Я понимаю, что почти ничего не ела за день и очень голодна. Я направляюсь к фуршетному столу, с радостью отмечая, что там есть настоящая еда, а не только канапе. Я начинаю наполнять тарелку виноградом, клубникой и креветками и замечаю рядом женщину на позднем сроке беременности, которая делает то же.

Когда мы одновременно тянемся за сэндвичем с курицей, она поворачивается и говорит:

– О, и снова здравствуй!

Я тупо смотрю на девушку, силясь понять, почему это лицо кажется мне таким знакомым. Затем вспоминаю, что мы вместе были на сцене, но она сидела с противоположной стороны, так что я видела ее мельком.

– Вы жена Кэллама Гриффина, – говорю я.

Девушка громко и заразительно смеется.

– Ты не узнала меня, Симона? Все из-за живота?

Она поворачивается ко мне боком, чтобы продемонстрировать свой беременный живот во всей красе.

Но я не могу отвести взгляд от ее лица – эти яркие серые глаза на фоне загорелой кожи и широкая белозубая улыбка.

– Аида! – выдыхаю я.

Она была тощей дикой девчонкой, почти зверенышем. Я не могу сопоставить тот образ, который помню, – ободранные коленки, спутанные волосы, грязная мальчишеская одежда – с этой элегантной женщиной, стоящей передо мной.

– Ты такая красивая! – не подумав, говорю я.

Аида смеется лишь сильнее. Похоже, я сказала самую смешную шутку в мире.

– Спорим, такого ты не ожидала! – говорит она. – Никто не думал, что я вырасту в горячую штучку, когда я носилась по округе, как Маугли, терроризируя соседских детишек. Как-то я целое лето не носила обувь и не чистила зубы.

Мне хочется ее обнять. Мне всегда нравились Аида и Себастиан, и даже Неро. Энзо тоже тепло ко мне относился. Они все были добры ко мне – куда больше, чем я того заслуживала.

– Читала твои интервью в «Вэнити Фэйр», – говорит Аида. – Я все надеялась, что ты передашь мне привет, но не повезло…

– Боже, я ненавижу эти штуки, – качаю я головой.

– Самая высокооплачиваемая модель 2019 года, – продолжает она. – Я за тобой слежу.

Я чувствую, что краснею. Никогда не любила свою популярность. К счастью, даже топ-модели не так знамениты, как актеры и музыканты. И нас не так легко узнать без команды парикмахеров и визажистов, так что бо́льшую часть времени я могу сохранять анонимность.

– Кто номер один в этом году? – поддразнивающе спрашивает Аида. – Ты уже ненавидишь эту сучку?

– Я правда не особо слежу за всем этим, – качаю я головой. – В смысле, я благодарна за работу, которая у меня есть, но…

– Ой, да брось, – говорит Аида. – Мне нужны все грязные подробности. Кто хороший, а кто тот еще говнюк? Кто с кем спит, о чем я ни за что не догадаюсь?

Не могу поверить, что Аиде удалось сохранить ту необузданную энергию, которая была у нее в детстве. Она такая оживленная и игривая. В ней есть вся joie de vivre[47] мира, в то время как во мне, кажется, ее больше нет ни сколечко.

Я пытаюсь подыграть, думая о том, что могло бы удивить девушку.

– Ну, – говорю я. – Был один фотограф…

Прежде чем я успеваю закончить, к нам подходит Кэллам Гриффин.

– Прошу прощения, у нас не было возможности познакомиться как следует, – говорит он, пожимая мне руку.

– Да, – отвечает ему Аида притворно-надменным тоном. – Как неосмотрительно с твоей стороны было не представиться посреди этой пальбы, дорогой.

– Я вижу, вы уже познакомились с моей женой, – говорит Кэллам. Судя по всему, он уже привык к подколам Аиды.

– Вообще-то мы знакомы уже давно, – говорит она.

– Вот как? – Кэллам поднимает густую бровь.

– Точно. А ты и не знал, что я лучшая подружка самой красивой женщины в мире, верно?

– Я женат на самой красивой женщине в мире, – с улыбкой отвечает Кэллам.

– О боже! – Аида сжимает его руку. – Ну что за очаровашка. Неудивительно, что тебя все избирают.

– Спасибо, что посетили сегодняшний митинг, – обращается ко мне Кэллам. – Это благое дело.

– Да, спасибо, Симона, – торжественно произносит Аида. – Я знаю, что большинство людей в мире выступают за торговлю детьми, но не ты. Ты твердо против этого, и я уважаю твою позицию.

– Да, я против, – отвечаю я, стараясь не рассмеяться. Аида ни капли не изменилась. Может, девушка и выросла и теперь даже выглядит как жена политика, но в душе она такая же легкомысленная.

Снова глядя на живот Аиды, я говорю:

– Поздравляю вас. Уже знаете, кто это будет?

– Мальчик, – с гордостью произносит Кэллам. Думаю, он в любом случае был бы горд, но я достаточно встречалась с Данте, чтобы понимать, как много значит сын для продолжения династии.

– Как здорово! У меня… – Я обрываю фразу на полуслове. Не подумав, я чуть не сказала, что у меня тоже есть сын.

– Что? – спрашивает Аида. Ее проницательные серые глаза изучают мое лицо. Я слишком хорошо помню, как она умна и догадлива.

– Я хотела сказать, что у меня нет слов, чтобы выразить, как я за вас рада. Я уверена, что тво…я семья ждет не дождется пополнения.

Впервые в разговоре с ней я упоминаю Данте, пусть и косвенно.

Аида все еще внимательно смотрит на меня, чуть наклонив голову.

– Это так, – мягко говорит она. – Вся семья.

Зная любопытство девушки, я удивлена, что она до сих пор не спросила меня про Данте. Вряд ли ее молчание означает что-то хорошее. Должно быть, Аида знает, что расстались мы не очень красиво.

– О, – говорит Кэллам. – А вот и Ри.

Я слежу за направлением его взгляда и вижу Риону Гриффин, одетую в потрясающее платье цвета кобальт. Это сдержанное платье с длинными рукавами, но оно идеально облегает ее фигуру. Этот насыщенный синий цвет на фоне ее кремовой кожи и ярких волос цепляет взгляд куда сильнее, чем оголенные части тела.

Разумеется, в десятке шагов от нее следует Данте. Мое сердце взлетает, как встревоженная птичка. Столь же быстро его пронзает насквозь стрела, когда суровый взгляд Данте скользит по мне, словно меня здесь и нет.

Неужели они с Рионой пришли сюда вместе? Должно быть, раз они прибыли в одно время.

Я чувствую на себя взгляд Аиды – она следит за моей реакцией на ее брата. Жаль, я не могу сделать такое же каменное лицо, как у Данте.

– Давай, – резко говорит Аида, хватая меня под руку. – Пойдем поздороваемся.

У меня нет выбора. Она тащит меня к Данте с удивительной силой. Такой крепкой хватки не ожидаешь от кого-то, кто меньше тебя ростом и повсюду носит в себе еще одного человека.

Девушка практически толкает меня в Данте со словами:

– Эй, братишка! Это я – твоя единственная младшая сестра. Просто уведомляю, что жива, раз уж ты сам не удосужился справиться об этом.

– Я видел, как Кэл утащил тебя со сцены, – угрюмо отвечает мужчина.

Он избегает смотреть на меня. Но я чувствую напряжение между нами – густое и наэлектризованное. От этого волоски у меня на загривке встают дыбом. Я в ужасе от мысли, что Данте обернется и посмотрит на меня. И все же не могу выносить этого игнорирования.

– Ты ведь помнишь нашу подругу Симону, правда? – говорит Аида.

– Аида, – произносит Данте таким низким голосом, что это больше похоже на вибрацию. – Хватит страдать херней.

Аида не обращает внимания.

– Симона как раз говорила, как сильно любит эту песню и как хочет потанцевать. Почему бы тебе не пригласить ее, большиш?

Я не знаю, как ей хватает смелости говорить все это, полностью перекрывая ему пути к отступлению, учитывая, что одного взгляда на рассерженного Данте достаточно, чтобы понять, что он мог бы смести ее одним взмахом руки.

Мужчина обращает свой пылающий взор на меня, как будто я действительно говорила, что ищу партнера для танца.

Я пытаюсь пробормотать что-то в опровержение, но Аида перебивает меня:

– Валяй! Я знаю, ты помнишь, как танцевать, Данте.

К моему удивлению и без моего на то согласия, Данте кладет свою огромную руку мне на талию и тащит меня на танцпол. Впервые за девять лет я ощущаю на себе его прикосновение. Даже сквозь ткань я чувствую жар, исходящий от его ладони. Я ощущаю каждую мозолинку на ней.

Я помню, какой он сильный. Мужчине не составляет труда поставить меня в нужную позу.

Но раньше он никогда не был таким зажатым. С таким же успехом я могла бы танцевать со статуей. Наши части тела не соприкасаются, не считая сцепленных ладоней и его руки на моей талии. Данте смотрит прямо перед собой, за мое плечо. Его рот кажется напряженным и сердитым.

Это настоящая пытка – быть так близко, но все же так далеко.

Я не могу этого вынести. Я не могу вынести его ненависть.

Я пытаюсь придумать, что сказать – хоть что-нибудь. Все, что приходит мне в голову, кажется нелепым.

Как дела?

Чем занимаешься?

Как поживает твоя семья?

Кажется, Данте столь же озадачен. Или просто предпочитает тишину. Песня продолжает играть, медленная и меланхоличная.

Я уже и не жду, что он заговорит со мной – мы дотанцуем в тишине и разойдемся.

И вдруг так, словно слова даются ему с болью, Данте произносит:

– Тебе правда нравится эта песня?

– Я ее не знаю, – шепчу я.

Я была слишком напряжена даже чтобы вслушиваться. Теперь я поднимаю взгляд на сцену.

Девушка нежно поет в микрофон. Это простая песня с легким оттенком музыки кантри. Голос певицы звучит низко и чисто в унисон с гитарными рифами. Она насвистывает бридж, поджимая губы и издавая звук, похожий на пение лесного жаворонка.

– Она называется «Июль», – говорит Данте.

Мы встретились в июле. Не знаю, хочет ли он напомнить мне об этом или просто поддерживает светскую беседу, потому что больше ему сказать нечего.

Моя грудь пылает, словно я бежала целую милю, а не танцевала медленный танец.

Я чувствую мощный маскулинный запах Данте. Он пользуется другим одеколоном, но его кожа пахнет так же – свежо и пьяняще. Я вижу, как перекатываются мускулы под плотным пиджаком. Теперь он танцует лучше. Но ни его тело, ни его лицо не выражают удовольствия.

Боже, это лицо…

Темная тень вдоль челюсти, заметная, даже когда он чисто выбрит. Глубокая ямочка на подбородке. Черные глаза, самые темные и свирепые, что я когда-либо видела. Густые темные волосы, которые кажутся мокрыми, даже когда это не так, зачесанные со лба назад.

Я хочу его. Так же сильно, как и всегда. Даже еще сильнее…

Желание словно росло и распространялось внутри меня все эти годы, а я даже не знала. Все то время, пока я думала, что начала забывать Данте… оно никуда меня не отпускало.

Я чувствую, как глаза наполняются горячими слезами, и быстро пытаюсь их сморгнуть. Я не могу позволить, чтобы Данте увидел меня такой.

Откашлявшись и по-прежнему не глядя на меня, мужчина говорит:

– Я читал про твою сестру. Мне жаль.

Горло перехватывает, и я издаю какой-то странный звук, подразумевающий «Спасибо».

– Писали, что ты усыновила ее ребенка.

Все вокруг нас замедляется. Гирлянды размываются в золотое пятно. Стены, обшитые деревянными панелями, проплывают мимо, как в замедленной съемке. Я чувствую, что песня вот-вот закончится, но последние такты, кажется, тянутся целую вечность.

Я могла бы сказать Данте правду прямо сейчас.

Я могла бы сказать, что Генри – его сын.

Но меня останавливают две вещи.

Во-первых, я не знаю, якшается ли Данте до сих пор с итальянской мафией. Думаю, скорее всего – да. Неважно, насколько разросся его бизнес за последние девять лет, я сомневаюсь, что он обрубил все связи со своим криминальным прошлым и прежними способами заработка. Он так же опасен, как и раньше, а, может, даже еще опаснее.

И вторая, еще более трусливая причина…

Данте будет в ярости, если узнает.

Когда я ушла тогда, я думала, что малыш будет только мой. Что только я буду защищать его и заботиться о нем. Я думала, это мое право – забрать моего ребенка в другую страну ради безопасной жизни.

Но когда Генри вырвали у меня из рук прямо в роддоме, я стала думать иначе. Всякий раз, когда из-за работы я пропускала мгновения его жизни – первый шаг, первые слова, – я понимала, сколь многое упускает Данте.

Скрыть от него беременность было ужасно.

Скрыть от него рождение сына было непростительно.

Так что я не могу рассказать ему о Генри, потому что я боюсь. Боюсь Данте.

Я понимаю, что глупо киваю в ответ. Делаю вид, что Генри действительно мой племянник. Продолжаю эту ложь, потому что не знаю, как поступить иначе.

Песня подходит к концу, и Данте отпускает мою руку.

Он кивает мне, будто отвешивая поклон.

И без слов удаляется прочь.

А я остаюсь стоять, несчастная и одинокая, каждой клеточкой тела взывая к мужчине, который растворился в толпе.

Данте

Зачем я пошел с ней танцевать?

Черт бы побрал Аиду с ее длинным носом, который сестра вечно норовит сунуть куда не следует.

Я уже привык к тому, что личные границы других людей для нее ничего не значат, но на этот раз девушка зашла слишком далеко. Она знает, что Симона – это табу во всех смыслах. Я не говорю о ней. Я даже о ней не думаю.

Но ведь это не совсем правда, да?

Так или иначе я думаю о ней каждый гребаный день.

Почему это не проходит?

После того как Симона улетела, кажется, я немного сошел с ума. Она мерещилась мне всюду – на перекрестках, в ресторанах, в проезжающих мимо машинах. Всякий раз я оборачивался, думая, что это действительно она, и всякий раз понимал, что не знаю эту девушку. Она даже не похожа на Симону.

А затем началось настоящее безумие. Лицо Симоны начало появляться на обложках журналов, на плакатах в магазинах, на стеллажах с косметикой. Ее карьера была похожа на жестокую шутку, придуманную специально, чтобы пытать меня. Однажды я уснул перед телевизором и проснулся от звука ее смеха – Симона была гостьей «Позднего шоу» и давала интервью Стивену Кольберу.

«Итак, Симона, каково это быть самой красивой женщиной в мире? Как у самого красивого мужчины, у меня есть пара соображений на этот счет…» Смех в зале.

Я не мог никуда деться. Мне некуда было спрятаться.

Я ненавидел Чикаго. Я ненавидел свою работу. Я ненавидел даже свою семью, хотя в случившемся не было их вины. Я ненавидел все то, из-за чего Симона меня оставила. Все, что делало меня недостойным ее.

Я больше не хотел быть собой – мужчиной, который любил ее и не встретил взаимности.

Поэтому я вступил в армию.

Я перелетел полмира и оказался в гребаной пустыне, только чтобы найти место, где меня не будет преследовать ее лицо.

И все равно оно преследовало меня. Я видел ее лицо в бараках, в песчаных дюнах, на звездном небе. Оно проплывало перед моими закрытыми глазами всякий раз, когда я пытался уснуть.

Мне казалось, я помню каждую черточку.

И все же при взгляде на Симону на митинге у меня перехватило дыхание. В моей памяти она даже близко не была так красива, как в жизни.

Сегодня вечером Симона была еще прекраснее в простом белом платье с открытыми плечами и изящным разрезом вдоль левого бедра. Каждый раз, когда она двигалась, я видел ее длинную ногу и темно-бронзовую кожу на фоне сияющей белизны.

Ее талия под моей ладонью казалась узкой и гибкой. Но ее фигура стала полнее. Поэтому Симону прозвали «Тело» – такого тела еще не бывало на свете. Все остальные женщины мира лишь жалкая имитация Симоны. Словно все они были сделаны по ее образу и подобию, но создателю не хватило мастерства. Она – творение Пикассо, а все остальные – лишь открытки с репродукцией.

Почему она оставила меня?

Я знаю, почему. Я знаю, что подвел Симону той ночью, оставил одну в темном и страшном парке. Я знаю, как она была напугана, когда я появился, ошалевший и покрытый кровью. И я знаю, что девушка и без того сомневалась в наших отношениях, потому что я не был тем мужчиной, которого она планировала полюбить, которого хотела для нее семья.

Так что, пожалуй, вопрос, на который я действительно хотел бы знать ответ, это: «Почему она не любила меня таким? Почему она не любила меня так же сильно, как я ее?»

Я думал, что любила. Я смотрел в ее глаза, и мне казалось, что я вижу в них отражение собственных чувств. Я думал, что вижу ее насквозь и понимаю, что именно она чувствует.

И я был не прав.

Теперь Симона вернулась, будто ангел, который спускается на землю раз в десять лет. А я дурак, который хочет припасть к ее ногам и умолять забрать меня с собой на небо.

Такой мужчина, как я, не заслуживает небес.

Музыканты заканчивают свое выступление, и организаторы начинают настраивать микрофоны, видимо, чтобы пригласить Яфью Соломона на сцену.

Я помню, что он говорил что-то про «поблагодарить публично». Меня это интересует в наименьшей степени. Мне не нужна ни его благодарность, ни всеобщее внимание.

Так что я начинаю двигаться в сторону выхода.

Глупо было вообще приходить сюда. Я не знаю, почему позволил Рионе втянуть меня в это. На что я рассчитывал? Что Симона извинится передо мной? Что будет умолять начать все сначала?

Она не сделала этого во время митинга, с чего бы ей делать это сегодня вечером?

Да мне это и не нужно.

Она не хотела меня тогда, не хочет сейчас и подавно. Ее статус взлетел, словно ракета. А я все тот же гангстер, которым был, – немного облагороженный, но все с теми же разбитыми костяшками, если приглядеться.

Я уже почти у выхода, когда дорогу мне преграждает Риона.

– Куда это ты собрался?

– Не хочу слушать речь Соломона.

Риона отбрасывает прядь ярко-рыжих волос. Она сегодня красива – она всегда красива. Но платьями и каблуками меня не обманешь. В глубине души девушка настоящий питбуль. И я вижу, что она раздумывает, насколько сильно еще может на меня надавить, после того как уже заставила прийти сюда сегодня вечером.

– Я видела, как ты танцевал с Симоной, – говорит она.

– Ага.

– Что она сказала?

– Ничего. Мы почти не разговаривали.

Риона вздыхает.

– Она здесь всего на пару дней, знаешь ли…

– Отлично, – грубо отвечаю я. – Значит, я, скорее всего, больше ее не увижу.

Я проталкиваюсь мимо Рионы и выхожу из «Хэритейдж-Хауса».

После жары и толкотни на танцполе прохладный ночной воздух освежает. Риона подхватила меня по пути сюда, так что не будет возражать, если я уеду без нее.

Пересекая парковку, я вижу, как Миколай Вильк и Несса Гриффин садятся в джип Нессы. Мико устраивается за рулем, и Несса льнет к нему, чтобы положить голову на плечо. Она над чем-то смеется, и даже на худом бледном лице парня можно увидеть улыбку. Его светлые волосы кажутся призрачными в полутемном салоне машины, а татуировки на шее напоминают темный воротник.

Я поднимаю руку, чтобы помахать, но они не видят меня, поглощенные друг другом.

Черт возьми. Я не хочу завидовать, но трудно не испытывать горечь, когда даже такая немыслимая парочка нашла друг друга, а у нас с Симоной ничего не вышло.

Миколай ненавидел Гриффинов всеми фибрами души. Он похитил Нессу, их младшую дочь, и убил Джека Дюпона, телохранителя и лучшего друга Кэллама. И все же каким-то образом после всего этого они с Нессой полюбили друг друга, поженились и даже помирились с Гриффинами.

Видимо, дело во мне.

Мне недостает чего-то необходимого, чтобы стать счастливым.

Потому что единственный раз я испытывал счастье только в те недолгие несколько месяцев, пока мы с Симоной были вместе. И она, по всей видимости, не испытывала того же.

Я беру такси. Свет в доме большей частью погашен – papa ложится спать рано, а Неро, наверное, встречается со своей девушкой Камиллой. Светится только окно в спальне Себа – высоко на третьем этаже, словно маяк в темном море зелени.

Я бегу трусцой по дорожке перед домом. Тротуар потрескался. Двор завален опавшей листвой. Старые дубы выросли такими высокими и густыми, что в доме слишком тенисто – постоянный полумрак даже днем.

Это все еще прекрасный старинный особняк, но век его недолог.

Сын Аиды вряд ли когда-нибудь будет тут жить.

Возможно, если у Неро и Себа будут дети, они станут еще одним поколением, живущим в этих стенах.

Я вряд ли когда-нибудь обзаведусь детьми. Хоть мне едва за тридцать, я чувствую себя старым. Словно вся моя жизнь уже прошла.

Поднимаясь по парадным ступеням, я замечаю на пороге пакет. Он небольшой, размером с коробку от кольца, и обернут в коричневую бумагу.

В моем мире ты не подбираешь неизвестные пакеты. Но этот слишком мал, чтобы быть бомбой. Впрочем, там вполне могут быть споры сибирской язвы.

Прямо сейчас мне все равно. Я поднимаю его и срываю упаковку.

Я слышу, как внутри коробки что-то брякает. Судя по звуку, оно маленькое и твердое. Слишком тяжелое для кольца.

Я открываю крышку.

Это пуля пятидесятого калибра – выточенная вручную на токарном станке. Отлитая из бронзового сплава. Пахнущая маслом и порохом.

Я достаю ее из коробки, проворачивая прохладный скользкий цилиндрик между пальцами.

Там записка, завернутая в вату. Маленькая, квадратная, написанная от руки.

И слова: «Я знаю, кто ты такой».

Симона

Я завтракаю с родителями в их номере. У нас смежные апартаменты, так что пройти через дверь между ними, не снимая пижамы, и сесть за стол, уставленный подносами, не составляет труда.

Mama всегда заказывает слишком много еды. Ей не по себе от мысли, что кто-то может остаться голодным, даже если она сама ест как птичка. Так что стол ломится от тарелок со свежими фруктами, беконом, яйцами, ветчиной и выпечкой, а также от чайников, кофейников и кувшинов с апельсиновым соком.

– У меня тут еще вафли для Генри, – говорит она, когда я сажусь за стол.

– Он еще спит.

После благотворительного вечера мы с Генри свернулись в обнимку перед телевизором и допоздна смотрели фильм. После танца с Данте я была в расстроенных чувствах. Единственное, что могло меня успокоить – это ощущение кудрявой макушки моего малыша у меня на плече и его мирное спокойное дыхание во сне.

– Что вы смотрели? – спрашивает mama. – Я слышала взрывы.

– Прости, – говорю я. – Надо было сделать потише.

– Все в порядке. – Mama качает головой. – Твой отец был в берушах, а я все равно читала перед сном.

– Мы смотрели «Человек-паук: Через вселенные», – говорю я. – Это любимый фильм Генри.

Мне он тоже нравится. Майлз Моралес напоминает мне сына – умный, добрый, целеустремленный. Порой он ошибается, но никогда не сдается.

Кем была бы я в этом фильме?

Наверное, Питером Паркером. Тот облажался с собственной жизнью, но смог хотя бы стать добрым наставником.

Вот это по мне. Я совершила слишком много ошибок, но сделаю что угодно, чтобы обеспечить Генри хорошую жизнь. Я хочу подарить ему мир и свободу искать себя в этом мире.

– Как ты спал, tata? – спрашиваю я отца.

– Ну, – отвечает он, попивая кофе, – ты знаешь, я могу спать где угодно.

Мой отец, кажется, добивается всего одним усилием воли. Он никогда бы не позволил таким обыденным вещам, как комковатый матрас или уличный шум, помешать ему заснуть.

– Чем мы сегодня займемся с Генри? – спрашивает mama.

– О… – теряюсь я.

Я хотела покинуть сегодня Чикаго. На следующей неделе у меня фотосессия в Нью-Йорке, и я думала прилететь туда с Генри пораньше, чтобы посмотреть вместе шоу на Бродвее.

– Ты ведь не улетаешь сегодня, правда? – жалобно спрашивает mama. – Мы вас почти не повидали.

– Ты свободна до следующей недели, – говорит отец. – К чему такая спешка?

Я ненавижу, когда он связывается с моей ассистенткой. Нужно запретить ей делиться с отцом моим расписанием.

– Пожалуй, я могу задержаться еще на пару дней, – признаю я.

В этот момент раздается стук в дверь.

– Кто это? – спрашивает mama.

– Должно быть, Карли, – отвечаю я.

Комната девушки дальше по коридору. Мы все проспали сегодня допоздна и давно пропустили время, когда они с Генри обычно садятся за уроки.

Мой отец уже направляется к двери, чтобы открыть ее, и к своему шоку вместо крохотной Карли я вижу в дверном проеме широкие плечи Данте.

– Доброе утро, – вежливо говорит он.

– Доброе утро. Проходите, – отвечает отец.

Данте заходит внутрь. Наши глаза встречаются, и я крепче сжимаю в руках кофейную чашку. Зря я не умылась и не причесала волосы. И очень зря я одета в пижаму с маленькими ананасами.

– Присоединяйтесь к завтраку, – предлагает mama.

– Я уже поел, – угрюмо отвечает Данте. Затем, чтобы сгладить впечатление, он добавляет: – Но спасибо за предложение.

– Тогда хотя бы выпейте кофе, – говорит tata.

– Ладно.

Mama наполняет чашку. Прежде чем она успевает добавить сахар, я говорю:

– Только сливки.

Данте снова смотрит на меня, удивленный, должно быть, тем, что я помню, каким он предпочитает кофе.

Собравшись с духом, я беру кружку и протягиваю ему. Толстые пальцы мужчины скользят по тыльной стороне моей ладони, когда он берет ее. Я чувствую, как это короткое прикосновение задерживается на моей коже.

– Спасибо, – говорит Данте.

Он обращается ко мне, глядя мне в глаза. Впервые мужчина смотрит на меня без гнева. Все еще не слишком дружелюбно, но это уже что-то.

– Так чем обязаны, Данте? – спрашивает мой отец.

Данте все еще стоит. Он неловко оглядывается в поисках места, куда бы поставить свою кружку, и его выбор падает на подоконник.

– Я хочу знать, кто стрелял в вас вчера, – резко говорит он.

– Мне бы тоже хотелось это знать, – отвечает tata.

– У вас есть какие-нибудь предположения?

– Боюсь, что с этой новой коалицией я нажил себе немало врагов. Может показаться, что люди будут единодушны в этом вопросе, однако наша кампания вызвала недовольство многих влиятельных людей. Мы призываем к введению жестких санкций против таких стран, как Саудовская Аравия, которые фактически допускают рабство на своей территории.

– Это оттуда вы получали угрозы? – спрашивает Данте. – Из Саудовской Аравии?

– Некоторые из них, – отвечает tata. – Другие – из России, Китая, Ирана, Беларуси и Венесуэлы. Мы настаиваем на том, чтобы Государственный департамент понизил статус этих стран до третьего уровня, что означает, что они считаются странами, которые не соблюдают минимальные стандарты в области прав человека в отношении торговли людьми.

Нахмурившись, Данте размышляет.

– А были какие-нибудь внутренние угрозы? – спрашивает он.

– В Америке у меня тоже немало врагов, – соглашается tata. – Мы настаиваем на активном судебном преследовании и вынесении более суровых приговоров людям, которые способствуют торговле людьми в целях сексуальной эксплуатации на американской территории и за ее пределами. Например, американским гражданам, которые арендуют частные самолеты и морские суда для таких целей. Я уверен, вы знакомы с потоком обвинений в адрес политиков и знаменитостей, которые посещали такого рода… вечеринки.

– Я слышал об этом, – рокочет Данте. – Вам приходит в голову кто-нибудь конкретный, кто мог бы винить вас в своих преследованиях?

– Возможно, один человек, – говорит tata. – Но он вышел сухим из воды, так что я не думаю, что у него есть мотив для мести.

– Кто? – спрашивает Данте.

– Его зовут Роланд Кенвуд, издатель. Также вовлечен в политику. Богат как Крёз[48], разумеется. Именно поэтому дело против него так и не увидело свет.

– Где он живет? – спрашиваю я.

– Здесь, в Чикаго, – вставляет Данте. – Я его знаю.

– Да, уверен, что его пути пересекались с Кэлламом Гриффином, – говорит tata.

– Думаешь, он рискнул бы нанять кого-нибудь, чтобы убить тебя прямо у себя на заднем дворе? – спрашиваю я.

Отец пожимает плечами:

– Я не в силах постичь умственные способности человека, который нанимал пятнадцатилетних девочек для своих вечеринок. Может быть, он хотел понаблюдать за происходящим, а может, это был вообще не он. Я не детектив, а всего лишь дипломат.

Данте медленно кивает. Похоже, он думает, что это зацепка.

Смежная дверь открывается, и в номер, спотыкаясь, входит заспанный Генри. Его кудрявые волосы растрепались, а полосатая пижамная кофта застегнута на пуговицу ниже, отчего одна сторона кофты свисает ниже другой.

Я замираю при виде него. У меня перехватывает дыхание – Данте смотрит прямо на собственного сына.

Интересно, осознает ли он, как тихо вдруг стало в номере. Генри, похоже, этого не заметил. Он бросает быстрый любопытный взгляд на Данте, а затем направляется к столу с едой.

– Есть блинчики?

– Да, – торопливо отвечает mama. – Вернее, вафли…

Она снимает крышку с подноса.

Я не свожу глаз с Данте, сердце бешено бьется.

Появилась ли тень сомнения в его темных глазах? Или он видит перед собой обычного мальчишку?

– Не буду отрывать вас от завтрака, – говорит Данте, обращаясь ко всем.

И направляется к двери.

Я вскакиваю и спешу следом. Дождавшись, когда он выйдет в коридор, окрикиваю:

– Погоди!

Данте останавливается и медленно поворачивается.

– Я хочу пойти с тобой, – говорю я.

– Куда?

– Поговорить с этим Кенвудом. Я знаю, что ты планируешь с ним встретиться.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея.

– Он пытался убить моего отца. Я хочу помочь остановить его. Тебя не будет рядом, чтобы остановить каждую пулю, летящую в нас.

– Он тебя знает, – говорит Данте.

– И что? Может, это даже к лучшему. Как еще ты заставишь его разговориться? Но возможно, в моей компании он станет чуть болтливее.

Данте хмурится. Он не в восторге от этой идеи. То ли из-за того, что думает, будто это добавит проблем, то ли из-за того, что не хочет проводить со мной время, – как знать.

– Я подумаю, – наконец говорит он.

Мужчина снова разворачивается, чтобы уйти. Я хочу сказать что-то, хоть что-нибудь, но ничего не приходит в голову.

Наконец, я выпаливаю:

– Спасибо, Данте. За то, что спас моего отца. И за то, что разбираешься с этим.

– Я ничего не обещаю, – говорит он. – Но я хочу знать, кто этот стрелок.

Я чувствую, как в моей груди разливается теплая надежда.

Я знаю, что Данте делает это не ради меня.

Но если кто-то и способен разобраться в этом, то только он.

Данте

Я не знаю наверняка, был ли снайпером кто-то из местных, но думаю, что да.

Такое оборудование трудно перевозить через границу. Проще обратиться к местному стрелку – если найдется кто-то, кому такая задача по плечу.

И я вполне допускаю, что такой кичливый говнюк, как Кенвуд, мог сделать заказ, чтобы смотреть, как он приводится в исполнение. В чем удовольствие избавляться от врага, если результат нельзя увидеть собственными глазами?

Я почти уверен, что порох был нитроцеллюлозным пропеллентом. Компания «Дюпон» производит его на заводе в Делавэре. Этот тип пороха встречается реже, чем раньше, когда компания «Дюпон» была основным поставщиком для военных.

Это наводит меня на мысль, что снайпер либо старый, либо у него есть пристрастие к этой конкретной смеси.

Интересно, поставлялся ли этот пропеллент кому-либо еще, кроме армии?

Других зацепок у меня нет.

Не считая записки.

«Я знаю, кто ты такой».

Что это значит? Очевидно, ее мне оставил стрелок. Уверен, он в ярости, что я обломал его план. Снайпер не завалил Соломона, а значит, не получит оплату.

Но зачем оставлять записку? Если он нашел мой дом и жаждал мести, мог просто затаиться в кустах и пустить в меня пулю.

«Я знаю, кто ты такой».

Стрелок просто хотел дать понять, что выследил меня? Это не так уж трудно сделать – неудавшаяся попытка убийства была во всех новостях. Вопреки моему желанию, Яфью Соломон во всеуслышание объявил меня своим спасителем. Найти дом было не так уж трудно.

Нет, сообщение значит нечто большее.

«Я знаю, кто ты такой».

Он говорит о времени, когда я служил. Я оказался за границей в составе второй волны солдат, отправленных после того, как «Исламское государство»[49] захватило часть Ирака и Сирии. Мы сотрудничали с иракскими войсками, чтобы вернуть Мосул, Анбар и Фаллуджу.

Снайперы имели решающее значение, поскольку большая часть боевых действий происходила в городских условиях. Мы прикрывали наземные войска, пока они продвигались по городам, зачищая здание за зданием.

Иногда у вражеских снайперов были свои засады, и нам приходилось проводить триангуляцию, ставить дымовые завесы и пытаться выбить их оттуда. Если мы были в авангарде, снайперские бои продолжались несколько дней.

На моем счету было сто шестьдесят два подтвержденных убийства. Меня наградили Серебряной звездой[50] и тремя Бронзовыми звездами[51].

Ничего из этого ни хрена для меня не значит. Но может иметь значение для других. Возможно, оно имеет значение для этого снайпера.

Он считает нас антагонистами. Противниками.

Я достаю пулю из кармана и снова кручу ее в пальцах. Он оставил мне ее в качестве предупреждения.

Я пытаюсь понять его следующий шаг. Снова нацелиться на Соломона? На меня?

Внутри меня клокочет бессильный гнев – я не знаю этого человека и не могу предугадать ход его мыслей.

Единственный способ выяснить, кто он, – это понять, кто за ним стоит. Именно поэтому мне нужно навестить Роланда Кенвуда.

Мы вращаемся в несколько разных кругах. Если с Кэлламом Гриффином и другими политиками у Кенвуда и есть некоторые общие интересы, то все остальные его знакомства ограничиваются чикагской богемой. Кенвуд падок на звезд, если можно так выразиться. Он известен своими шикарными вечеринками, на которые приглашаются музыканты, спортсмены, модели и, конечно же, писатели.

Издательство Кенвуда специализируется на мемуарах. За последнее десятилетие он выпустил несколько автобиографий, которые стали бестселлерами, в том числе автобиографии последних двух президентов.

Именно поэтому я думаю, что помощь Симоны действительно может мне пригодиться.

В отличие от девушки я не знаменит даже близко.

Даже если Кенвуд и ненавидит Яфью Соломона всеми фибрами души, Симона вполне может появиться на одной из его вечеринок. Она станет настоящим украшением вечера – одно из самых знаменитых лиц на планете.

Мне не нравится эта идея. Во-первых, потому что каждая секунда, проведенная рядом с ней, – это пытка. А во‑вторых, потому что Кенвуд опасен. Мне не по себе уже от того, что Симона проводит время в компании своего отца, пока у того на спине нарисована мишень. От мысли, чтобы привести ее прямиком в логово льва, мне дурно.

Но другого выхода я не вижу.

Я отправляю девушке сообщение, потому что не думаю, что способен вынести звук ее голоса в трубке.

«Роланд Кенвуд устраивает вечеринку сегодня вечером. Хочешь пойти со мной?»

Симона отвечает немедленно:

«Я в деле».

Мы подъезжаем к воротам поместья Кенвуда в Ривер-Норт. Я уже слышу громкую танцевальную музыку, доносящуюся из дома, хотя ничего не вижу сквозь густые заросли деревьев.

Охранники просматривают список приглашенных, их не впечатляет «феррари», который я арендовал на ночь. Я надеялся, что они просто пропустят меня, если увидят машину за четыреста тысяч долларов.

Но мне не повезло. Они хмуро смотрят на меня сквозь стекло.

– Вас нет в списке, – ворчит один их них.

Симона наклоняется вперед. Она выглядит потрясающе в серебристом мини-платье, облегающем ее фигуру. Волосы обрамляют лицо девушки облаком кудряшек, что придает ее чертам особенную мягкость, юность и женственность.

– Вы уверены? – мягко и вежливо спрашивает она. – Мне кажется, мистер Кенвуд был особенно заинтересован во встрече со мной. Вы ведь знаете меня, правда?

– Я знаю, – быстро отвечает второй охранник. – Я до сих пор храню тот выпуск «Спорт Иллюстрейтед» с вами на обложке.

Симона одаривает его самой очаровательной своей улыбкой. Я знаю, что она просто старается провести нас за ворота, но сгораю от ревности, глядя на то, как девушка смотрит на этого охранника своими кошачьими глазами, взмахивая густыми ресницами.

– Это так мило! – говорит она. – Жаль, он у вас не с собой. Я бы обязательно расписалась.

– Я передам мистеру Кенвуду, что вы уже подъезжаете, – вежливо говорит охранник.

– Спасибо! – отвечает Симона и посылает ему воздушный поцелуй.

Я трогаюсь, едва дождавшись, когда ворота разъедутся, и с ревом въезжаю внутрь. Я чувствую, как горит моя шея. Теперь Симона еще более великолепна, чем раньше. Интересно, будь мы парой, смог бы я вынести то, как мужчины пускают на нее слюни, куда бы она ни пошла. Эти охранники не могли удержать язык за зубами. Мне хотелось выскочить из машины и выбить дерьмо из них обоих. А ведь Симона даже не моя.

Не имеет значения. Это все равно невозможно.

Девять лет назад Симона ясно дала мне понять, чтó она думает о наших отношениях.

Я не дам ей ни малейшего шанса вновь вырвать и разбить мое сердце. Я едва пережил прошлый раз.

Мы подъезжаем к дому, и Симона удивленно вздыхает при виде него. Вряд ли она впечатлена – это место просто нелепо. Это самый претенциозный особняк, который мне только доводилось видеть. Он куда уместнее смотрелся бы в Бель-Эйр, чем в Чикаго.

Это белоснежное чудовище в греко-римском стиле, которое выглядит так, словно три особняка поставили друг на друга. Сплошное нагромождение колонн и завитков, арок и проходов. Полукруглая подъездная дорожка огибает гигантский фонтан, превосходящий размеры фонтана Треви в Риме. Вода бьет из пасти дельфинов, а несколько русалок цепляются за мощные руки и ноги короля Тритона.

Я останавливаюсь у фонтана, чтобы парковщик мог взять у меня ключи.

– О боже, – шепчет Симона, выходя из автомобиля.

– Добро пожаловать, – говорит парковщик. – Проходите на первый этаж. Вечеринка организована во всем доме и на заднем дворе.

За нами приезжают еще машины. Каждая из них – суперкар стоимостью от двухсот пятидесяти тысяч долларов и выше. Какой-то пацан, на вид не старше двадцати одного, выходит из «ламборджини». На нем шелковая рубашка с тропическим принтом и брюки в цвет. На его шее болтается порядка двадцати золотых цепочек. Несмотря на то что уже десять часов вечера, его глаза скрыты за солнцезащитными очками с зеркальным покрытием.

– Похоже, эта вечеринка не в моем вкусе, – говорю я Симоне.

– А какая вечеринка в твоем? – спрашивает она, подняв брови.

– Ну… – Если так подумать, то никакая.

– Наверное, пинта «Гиннесса», часик на бейсбольной площадке и поездка вдоль берега озера, – с легкой улыбкой предполагает Симона.

Звучит как идеальный день.

Меня беспокоит то, с какой легкостью она это озвучила. Как и то, что девушка помнит, каким я предпочитаю свой кофе. Я чувствую себя голым и беззащитным.

Иногда я говорю себе, что та связь, которую я чувствовал с Симоной, была только в моем воображении. Что будь реальной, девушка никогда бы не ушла.

А потом Симона доказывает, что действительно понимает меня, и это сводит с ума. Это рушит всю историю, которую я создал в своей голове, чтобы объяснить ее резкое исчезновение.

Я понимаю, что смотрю на нее сердито, потому что девушка отшатывается от меня и улыбка исчезает с ее лица.

– Пойдем в дом, – говорю я.

– Конечно, – слабым голосом отвечает Симона.

Я не беру ее под руку, но держусь близко, когда мы входим в особняк Кенвуда. Свет приглушен, и я не знаю, кого мы тут встретим.

Музыка громкая и грохочущая, от нее сотрясаются стены и картины на них. В то время как внешний вид дома выполнен в духе псевдоантичности, интерьер выполнен в стиле флуоресцентного поп-арта, с люцитовой мебелью, игровыми автоматами для пинбола и безвкусными скульптурами, похожими на гигантские красные губы, блестящие гитары и животных из хромированных шариков.

Гости выглядят не менее вызывающе. Половина этих нарядов уместнее смотрелась бы в цирке, чем на вечеринке, но я вижу достаточно брендов, чтобы понять, что все это дорого.

– Это нынче в моде? – бормочу я Симоне.

– Видимо, среди богачей, – отвечает она. Моя спутница кивает головой в сторону молодой женщины, одетой в облегающее мини-платье и пару синих меховых ботфортов. – Эти сапоги стоят четыре тысячи долларов. Они из осенней коллекции Версаче, которая еще не поступила в продажу.

– Вот как. Я думал, она освежевала маппета.

Симона смеется.

– «Дорого» не всегда значит «красиво».

Я помню, что когда-то Симона и сама хотела стать дизайнером.

– Ты пошла учиться в Парсонс? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Нет. Так и не удалось.

– Почему?

– Ох… – вздыхает она. – Помешала работа и… прочее.

«Прочее», видимо, подразумевает ее родителей.

– Но я иногда рисую наброски нарядов, – говорит Симона. – У меня таких целый блокнот.

Не подумав, я говорю:

– Хотелось бы посмотреть.

– Правда?

Девушка смотрит на меня с самым душераздирающим выражением лица. Какого, какого, какого ХРЕНА ее интересует мое мнение? Я не понимаю. Как Симона может быть одновременно такой бесчувственной со мной и такой сентиментальной?

– Нам лучше поторопиться, – грубо говорю я. – На случай, если охранник действительно решит позвонить Кенвуду.

– Точно, – говорит Симона, опуская взгляд. – Разумеется.

Дом под завязку набит тусовщиками, особенно на первом этаже. На заднем дворе у бассейна толкаются десятки людей – кто-то плавает, кто-то отмокает в джакузи. Некоторые выглядят так, будто купались прямо в одежде, другие наполовину или даже полностью голые.

Это место пропахло алкоголем. Он течет рекой на каждом шагу, а клубные наркотики сыплются как из рога изобилия. Я вижу компанию молодых женщин, которые горстями закидывают в себя таблетки и запивают их коньяком.

Некоторые из девушек выглядят чересчур молодо, особенно те, которые здесь работают. Как и гости, они одеты в мини-платья, кроп-топы, короткие шортики и туфли на каблуках, но по тому, как они выискивают мужчин постарше и усаживаются к ним на колени, становится ясно, что их наняли для развлечения.

Симона глядит на них, нахмурившись.

– Как думаешь, сколько им лет? – спрашивает она, глядя на одну особенно юную рыжеволосую девчушку с косичками.

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Но слава о Кенвуде идет впереди него. Вряд ли он будет так глуп, чтобы нанимать в городе кого-то младше восемнадцати. Но, говорят, когда гости собираются у него на яхте… он привозит туда девочек лет двенадцати.

– Меня от этого тошнит, – холодно произносит Симона.

– Согласен.

– У меня было три тети, – тихо говорит она. – Старшие сестры отца. Они думали, что получили работу горничными. А потом исчезли. Tata думает, что они могли попасть в рабство. Он искал их годами, но так и не нашел. Вот почему он организовал «Фонд свободы».

Этого я не знал. Я думал, что, как и большинство богачей, Яфью использует благотворительность для повышения своего статуса и связей. Кто бы мог подумать, что он лично связан с этой проблемой. Я даже испытываю к нему сочувствие. Во всяком случае, на мгновение.

Симона более пристально оглядывает собравшихся на вечеринке.

– Что теперь? – спрашивает она. – Что будем делать?

– Ну… – Кенвуда я пока нигде не вижу. – Думаю, стоит порыскать по дому. Попытаюсь найти его кабинет, ноутбук или планшет. Посмотрим, смогу ли я его взломать или украсть, чтобы передать тому, кто в этом больше смыслит.

– Ладно. – Симона нервничает. Я знаю, что она хочет помочь, но это та черта, перейдя которую, из незваных гостей мы превращаемся в преступников. Девушка, наверное, в жизни не нарушала закон.

Мы поднимаемся по широкой изогнутой лестнице на второй этаж. Здесь выключен весь свет, вероятно, чтобы отпугнуть гостей вечеринки. Мне приходится затащить Симону в ближайшую комнату, чтобы избежать встречи с охранником, крадущимся мимо.

Охрана здесь повсюду. Если это не дополнительные меры безопасности для вечеринки, то Кенвуд – гребаный параноик. А значит, ему есть что скрывать.

Мы с Симоной начинаем обыскивать комнаты. Она стоит у двери, пока я осматриваю по очереди каждое помещение.

У Кенвуда полно странных вещей.

Сначала мы находим огромный бильярдный зал, увешанный головами экзотических животных – некоторых из них я даже не могу назвать. Их стеклянные глаза безучастно смотрят на стулья с рисунками гепардов и полосатых зебр.

Рядом с ним находится комната, которая, похоже, является точной копией капитанского мостика из сериала «Звездный путь: Энтерпрайз». Я не знаю, для какой цели она служит Кенвуду, – могу лишь предположить, что он приходит сюда, садится в капитанское кресло и пялится на стену, раскрашенную под открытый космос.

– Это просто жутко, – шепчет Симона, выглядывая из дверного проема.

– Что?

Она показывает. По углам комнаты развешаны две скрытые камеры. И в следующей комнате тоже. Наверное, по всему дому.

– Тогда нам лучше поторопиться, – говорю я. – Возможно, нас уже заметили.

Симона следует за мной дальше по коридору. Мы до сих пор не видели ничего похожего на кабинет. Только спальню для гостей, ванную и еще одну спальню для гостей.

– Пойдем, – бормочу я Симоне. – Давай проверим дверь в конце коридора.

Она идет рядом со мной, не касаясь, но так близко, что я чувствую тепло ее тела на своей коже. Наверху прохладнее, чем на первом этаже. Я слышу, как гудит кондиционер, и вижу, как соски Симоны проступают сквозь блестящий серебристый материал платья. Я быстро отвожу взгляд.

– Подожди здесь, – говорю я, когда мы подходим к двойным дверям в конце коридора. – Если услышишь что-нибудь, дай мне знать.

Я прокрадываюсь в комнату, напоминающую хозяйскую спальню.

Я прохожу по ковру площадью в акр. Комната Кенвуда выглядит так, словно ее дизайн разрабатывал Либераче[52]. Его кровать стоит на круглом возвышении, обрамленном занавесками и двумя массивными вазами с оранжерейными цветами. Даже отсюда я чувствую их тяжелый аромат. Повсюду кисточки, позолота и зеркала. Зеркальный потолок и зеркальные стены напоминают комнату смеха. Это смотрится жутковато. Всякий раз я ловлю свое отражение под разными углами и вздрагиваю от мысли, что здесь может быть кто-то еще.

Я начинаю обыскивать прикроватную тумбочку и выдвижные ящики в поисках секретного телефона, ноутбука или планшета. Я приподнимаю картины в поисках сейфа. Я не так хорош во взломах, как Неро, но вполне могу открыть сейф, если будет достаточно времени.

В гостевой зоне я вижу целую стену, увешанную фотографиями, на которых Кенвуд обменивается рукопожатиями со знаменитостями. Здесь есть мэры, губернаторы, сенаторы и президенты, и все пожимают ему руку и похлопывают по плечу в своей излюбленной манере.

Затем еще десятки фотографий Кенвуда с актерами, певцами, моделями, руководителями компаний и спортсменами. У него даже есть снимок с астронавтом – с автографом и все такое. Я сомневаюсь, что Кенвуд на самом деле дружит со всеми этими людьми, но очевидно, что он коллекционер, одержимый желанием ярко сиять, стоя в лучах славы других людей.

Когда я подхожу к тому, что похоже на стенной шкаф, меня ждет сюрприз. За дверью оказывается маленькое помещение с креслом. Вся стена увешена мониторами, и на каждом мониторе транслируется изображение с одной из камер, установленных в доме. Камеры есть в каждой комнате, кроме той, в которой я сейчас нахожусь, включая полдюжины спален для гостей, разбросанных по всему дому.

Подозреваю, что сами гости ничего об этом не знают. Потому что прямо сейчас я мог бы наблюдать за совокуплением нескольких парочек или за сексом втроем в джакузи. Если бы был таким же извращенцем, как Кенвуд.

Что ж, видимо, так он и возбуждается – сидит здесь и наблюдает за тем, как нанятые девочки ублажают его богатеньких дружков. А, может, использует кадры, чтобы шантажировать. Это объяснило бы, как ему удалось отбиться от обвинений, выдвинутых против него «Фондом свободы» и полицией Чикаго.

Компьютер, подключенный к мониторам, зашифрован. Но я мог бы захватить жесткий диск. Я знаю кучу людей, которые могли бы взломать эту штуку, если бы у них было несколько часов и подходящий финансовый стимул. Черт, держу пари, даже Неро мог бы это сделать.

Я отсоединяю жесткий диск и сую его в джинсы, под рубашку. Это не лучший тайник, но сойдет.

Я направляюсь к дверям, размышляя о том, говорить ли Симоне, что мы нашли то, за чем пришли, или еще немного порыскать с ней по дому.

Но когда я выскальзываю в коридор, девушки нигде не видно.

Она исчезла.

Симона

Пока Данте обыскивает хозяйскую спальню, я слежу за тем, чтобы тот охранник не вернулся.

Высматривать охранника довольно скучно. Поначалу меня отвлекал страх быть пойманной и ощущение вины за то, что я рыскаю там, где не должна. Однако эти чувства поблекли, и теперь я просто стою одна в темноте, прислушиваясь к отдаленным звукам электронной музыки. На заднем дворе я видела диджея и почти уверена, что это тот же, который играл на дне рождения Райана Филиппа в Лос-Анджелесе.

Иногда я хожу по звездным вечеринкам, если Айвори удается меня на них затащить. Она обожает такие штуки. Именно ради этого девушка и подалась в модельный бизнес – она любит внимание, любит чувствовать себя особенной.

Меня же лишнее внимание только заставляет чувствовать себя еще более одинокой. Людям кажется, что они любят Симону Соломон, но они совсем меня не знают. Все их комплименты ничего не значат, потому что они адресованы персонажу, которого я создала. Та Симона – просто продукт. Ее не существует на самом деле.

Я знаю, каково это – быть любимой кем-то, кто действительно тебя понимает. Данте любил меня не так, как мои родители – за то, кем они хотели меня видеть. Он любил меня такой, какая я есть.

Серва тоже. Но теперь ее нет.

А Данте, хоть и всего в нескольких метрах от меня… все равно что в тысячи милях отсюда. Сбежав от него, я потеряла его навсегда.

Но у меня хотя бы есть Генри.

И все же я боюсь. Я боюсь, что слишком давлю на сына, поставив его в центр своей вселенной – прямо как мои родители когда-то. Мне не стоит делать его единственным источником своего счастья. Малышу не по силам такая ответственность.

Но я не знаю, как мне быть.

Ничто, кроме Генри, не делает меня счастливой.

Боже, если бы я не разрушила то, что было у нас с Данте…

Мне кажется, я поймала на себе его взгляд, пока мы шли по коридору. Мне кажется, в нем читались те же голод и желание, что и раньше.

Но стоило мне моргнуть, как мужчина вновь смотрел себе под ноги, избегая встречаться со мной глазами.

Я жду Данте и вдруг слышу голоса в том конце коридора. Я собираюсь проскользнуть в спальню, чтобы предупредить своего спутника, но понимаю, что эти двое движутся в противоположном направлении, к дальнему крылу дома.

Мой коридор и их образуют Т-образную форму. Когда обладатели голосов оказываются в точке пересечения проходов, я вижу Роланда Кенвуда. Перед приходом сюда я посмотрела его фотографии в интернете. Это среднего роста худощавый мужчина с длинным загорелым лицом, аристократическим носом и копной седых волос. На фотографиях для издательства он одет в темные костюмы и однотонные рубашки. Прямо сейчас на Роланде лимонно-зеленая рубашка, расстегнутая до пупка, пляжные шорты и сандалии. Его сопровождает молодая женщина. Очень молодая женщина, может быть, даже девочка. Одетая в платье Ширли Темпл[53], она едва достает ему до плеча. Две светлые косы перекинуты через плечи, концы завязаны бантиками.

Я не вижу лицо девочки, потому что она смотрит на Кенвуда, пока они идут. Но я слышу детское хихиканье.

Моя кожа покрывается мурашками. Пара идет быстро – если я не потороплюсь, они исчезнут в недрах этого дома, похожего на кроличий садок.

Я просовываю голову в спальню. Она слишком большая и слишком темная, чтобы я могла разглядеть хоть что-нибудь.

– Данте? – шепотом зову я.

Ответа нет.

У меня нет времени на поиски. Я бегу по коридору так тихо, как только могу, высматривая, куда пошел Кенвуд.

Повернув на перекрестке налево, я вижу, как подол юбки девочки исчезает в последнем дверном проеме справа. Я спешу следом, волнуясь о том, что Кенвуд собирается делать, оставшись с ней наедине.

К тому времени как я оказываюсь в конце коридора, дверь уже закрыта. Я прижимаю к ней ухо, но не могу расслышать ничего по ту сторону. Я понимаю, что у меня нет шансов попасть внутрь незаметно, но выбора у меня нет. Возможно, эта девочка не старше Генри.

Так что я хватаюсь за ручку и поворачиваю ее, заходя в ярко освещенную комнату.

Она совершенно пуста.

Я вижу пару диванов, широкоформатный телевизор и бар, заполненный напитками и закусками. Но больше ничего. Никаких признаков жизни.

Я не понимаю. Здесь всего одна дверь. Я видела, как Кенвуд входил в нее с маленькой девочкой. И никто не выходил.

Затем я слышу тихое – очень тихое, едва различимое – хихиканье.

Оно раздается из-за дальней стены.

Я иду по ковру к тому, что выглядит как шелкография Энди Уорхола «Мао» высотой в десять футов. Я внимательно прислушиваюсь. Тишина. А потом… снова это хихиканье. Оно доносится из-за картины.

Я хватаюсь за раму. Картина отходит от стены на шарнирах. За ней находится еще одна комната.

Я переступаю через край стены и оказываюсь по ту сторону. Картина возвращается на место, закрывая меня внутри.

Эта комната гораздо больше. Стены, как и потолок, обиты красным бархатом. Ковер такой толстый, что ноги в нем утопают. Я не могу отделаться от мысли, что все это сделано для того, чтобы заглушать любые звуки.

В комнате такой полумрак, что мебель возникает будто из ниоткуда, словно скальные образования, скрытые туманом. Да и сама мебель весьма причудливая – даже по стандартам Кенвуда. На самом деле я не могу распознать и половины. Я вижу обтянутую кожей скамью, выполненную в форме креста. Затем что-то похожее на стол, с мягкой обивкой и металлическими кольцами по краям. Гигантскую птичью клетку высотой не менее шести футов[54] с насестом, похожим на качели для детской площадки. Затем какое-то приспособление, похожее на тренажер, с несколькими различными ремнями, петлями и…

Я краснею, понимая, что смотрю на атрибуты фетишиста. Вся эта мебель служит сексуальным целям – некоторые из них очевидны, теперь, когда я понимаю их тематику, а другие до сих пор остаются для меня загадкой.

Из дальнего конца комнаты до меня доносится приглушенное бормотание. На этот раз голос мужской – Кенвуд.

Я устремляюсь туда, даже не пытаясь быть потише. Теперь, понимая, что оказалась в секс-подземелье, я собираюсь схватить эту девочку и вытащить ее отсюда.

Кенвуд сидит на диване лицом к противоположной стене. Его руки покоятся на подушках, голова запрокинута, глаза закрыты.

Девочка сидит на коленях у него между ног, ее голова двигается вверх-вниз.

Кенвуд постанывает. Он хватает ее за затылок и прижимает лицом к своему члену.

– Хватит! – кричу я и бросаюсь вперед.

Кенвуд резко выпрямляется, ошарашенный и раздраженный.

Девочка оборачивается, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Даже в приглушенном свете ее лицо поражает меня. Я вижу большие невинные глаза в обрамлении густых накладных ресниц. Яркие красные пятна на щеках. Но плотный макияж только подчеркивает морщины в уголках глаз и губ. Она совсем не ребенок, только так одета. Она даже старше меня на пару лет.

Девушка встает. В ней нет и пяти футов росту[55]. На раскрашенном лице отражаются любопытство и ехидство. Со своими осветленными косами и в платье с рюшами она похожа на демоническую куклу.

Кенвуд тоже смотрит на меня. Теперь, когда первое изумление прошло, в уголке его рта появилась легкая ухмылка. Не отводя взгляд, он убирает свой влажный пенис в шорты.

– Симона Соломон, – говорит он. – Как мило с вашей стороны к нам присоединиться. Похоже, вы не знакомы с моей помощницей Милли.

– Приятно познакомиться, – хихикает Милли.

Она говорит высоким, намеренно детским голосом. От этого и от того, как она стоит, сложив руки за спиной и склонив голову набок, у меня сжимается нутро.

– Итак, чем могу помочь? – спрашивает Кенвуд. – По всей видимости, у вас была причина, чтобы явиться на мою вечеринку и рыскать по моему дому?

Я перевожу взгляд с Кенвуда на его помощницу. Они оба ухмыляются, прекрасно понимая, чему я хотела помешать, думая, что стала свидетельницей.

– Я… я…

– Не держите в себе, – говорит Кенвуд. Затем, лукаво переглянувшись с Милли, добавляет: – Или проглотите. Мне так даже больше нравится.

– Вы наняли кого-то, чтобы убить моего отца? – решаюсь я.

Кенвуд фыркает.

– Думаете, я нанял того снайпера?

Я думала так. Пока не увидела это надменное выражение на его лице. Теперь я уже не так уверена.

– Да… – нерешительно говорю я.

– С чего бы?

– Потому что «Фонд свободы» собрал достаточно информации о ваших вечеринках. ФБР открыло расследование. Вас почти арестовали…

Лицо Кенвуда мрачнеет. Ему не по нраву слышать все это. Очевидно, это не самые приятные воспоминания.

– Но все же меня не арестовали, не так ли? – шипит он.

– Нет, – говорю я, не сводя с него взгляд. – Но могут скоро арестовать.

– Это он вам сказал? – презрительно усмехается Кенвуд. – Ваш отец?

Я в замешательстве. Я не понимаю, к чему он клонит.

– Да, – отвечаю я. – Он считает, что вы самый вероятный человек, кто желает ему смерти.

– С чего мне желать ему смерти? – бросает Кенвуд. – Я выполнил свою часть сделки.

– Какой сделки?

Кенвуд смеется и встает с дивана. Теперь, когда он стоит, мне приходится сделать шаг назад.

Но Кенвуд идет не ко мне. Он подходит к барной стойке рядом с массивной картиной, изображающей Александра Македонского верхом на коне, и начинает смешивать себе напиток.

– Хотите чего-нибудь? – спрашивает он.

– Нет.

Кенвуд наливает бурбон со льдом и взбалтывает его, прежде чем сделать глоток. Милли подскакивает к нему. Он макает указательный палец в напиток, затем протягивает его ей. Девушка слизывает алкоголь с его пальца, все время глядя на него снизу вверх, а потом облизывает губы.

Кенвуд вновь обращает ко мне свой холодный взгляд.

– Мы с вашим отцом заключили сделку. Я назвал ему имена трех своих поставщиков и парочку «друзей», которых было не жаль подставить под удар. Взамен те видео, которые его фондик снял на одной из моих вечеринок – и которые, кстати, все равно не прокатили бы в суде, – удивительным образом исчезли. Пришлось пожертвовать парочкой бесполезных дегенератов, чтобы избежать скандала. Вообще-то, – Кенвуд смеется, – арест Фила Бернуччи даже пошел мне на пользу. Этот ублюдок пытался перекупить права на киноадаптацию «Игры палача», которые принадлежат мне еще восемь лет, о чем он прекрасно знал. Наблюдать за тем, как он теряет свой пляжный домик в Малибу, чтобы оплатить адвоката, было чертовски красиво.

Я качаю головой. Не могу в это поверить.

– Я вам не верю.

Мой отец никогда бы не пошел на уничтожение улик. Он основал «Фонд свободы», чтобы покончить с торговлей людьми. Чтобы покончить с такими, как Кенвуд.

– Мне плевать, во что ты веришь, тупая сука, – огрызается Кенвуд и заливает остатки бурбона себе в глотку.

В этот момент картина с изображением Александра Македонского открывается, и в комнату входит мужчина. Это один из охранников Кенвуда.

Роланд ставит стакан рядом с красной кнопкой, вмонтированной в гладкую деревянную поверхность барной стойки. Это кнопка вызова. Кенвуд нажал ее, когда готовил свой напиток.

– Схватить ее, – безразлично говорит Кенвуд.

Я пытаюсь развернуться и убежать, но дородный охранник намного быстрее меня, особенно учитывая, что я в обтягивающем платье и на высоких каблуках. Он хватает меня за руки и заламывает их за спину. Я вскрикиваю, когда мужчина набрасывается на меня, и охранник зажимает мне рот своей огромной рукой. Я продолжаю кричать, извиваться и кусать его за руку, но он намного сильнее.

– Стой спокойно, пока я не сломал твою гребаную руку, – рычит он, выкручивая ее за спиной. Боль пронзает меня от локтя до плеча. Я перестаю извиваться.

– Так-то лучше, – говорит Кенвуд. Обернувшись к Милли, он велит: – Скажи охране, чтобы обыскали дом. Пусть найдут того, с кем она пришла.

Милли надувает губы.

– Я хочу остаться и посмотреть.

– Вали, – холодно говорит Кенвуд.

Развернувшись, он оглядывает меня с ног до головы.

– Раздень ее, – велит он охраннику.

Я не знаю, собирается ли он обыскивать меня или что похуже. Охранник хватает подол платья и дергает его вниз, срывая бретельку с плеча. Как только его рука перестает закрывать мне рот, я кричу так громко, как только могу: «ДАНТЕ!»

Я слышу рык, подобный медвежьему. Данте прорывается сквозь репродукцию Энди Уорхола на дальней стене. Он разрывает холст, словно его там и нет, и врывается в комнату.

Кенвуд кричит от ярости, его ногти впиваются в щеки.

– Мой Мао! – восклицает он.

Данте бросает на меня взгляд – руки все еще схвачены за спиной, платье разорвано так, что одна бретелька свисает, левая грудь обнажена. Его лицо темнеет от чистой, убийственной ярости.

Он бросается на охранника. Парень отпускает меня, пытаясь встать в стойку, но с таким же успехом он мог бы пытаться боксировать с гризли. Массивный кулак Данте обрушивается на его челюсть, а затем другой кулак взмывает вверх, как молот. Он бьет охранника снова и снова, отбрасывая его назад. Каждый удар попадает в цель с ужасающим звуком. Когда он бьет охранника в рот, кровь брызжет в стороны, попадая на мою руку и ботинок Кенвуда.

Данте бьет охранника еще дважды, затем поднимает его и бросает. Охранник – крупный мужчина, но Данте швыряет его через всю комнату, как метательный диск. Тот ударяется о стену, а затем со стоном падает на диван, находясь в полубессознательном состоянии.

Кенвуд выглядит испуганным. Он яростно нажимает на кнопку вызова, встроенную в барную стойку, но уже слишком поздно. В три прыжка Данте достигает его, хватает за горло и поднимает, отрывая ноги от пола. Толстые пальцы Данте впиваются в горло Кенвуда. Лицо Роланда краснеет, а затем становится почти фиолетовым. Выпучив глаза, Кенвуд пытается что-то сказать, слюна летит во все стороны. Он впивается ногтями в руку и ладонь Данте, но они все равно что каменные, потому что Данте, похоже, этого не чувствует. Ноги Кенвуда беспомощно болтаются в воздухе.

Мне кажется, Данте просто выпускает свою ярость, но, когда глаза Кенвуда начинают закатываться, я понимаю, что мужчина может действительно убить его.

– Данте, хватит! – кричу я. – Он ничего мне не сделал!

Он словно даже меня не слышит. Кенвуд обмякает, пока пальцы Данте все крепче и крепче сжимают его горло. Кажется, он собирается сломать этому человеку шею.

– Данте! – кричу я. – ХВАТИТ!

Мне удается проникнуть сквозь его ярость. Данте оборачивается ко мне, и, возможно, при виде ужаса на моем лице он слегка успокаивается. Мужчина отпускает Кенвуда, и тот обрушивается на пол не в силах даже стоять. Впрочем, он жив – я слышу его хриплое дыхание.

– Он нажал тревожную кнопку, – говорю я Данте. – Нам нужно выбираться, пока не явились остальные служащие. Или полицейские.

Данте все еще выглядит дезориентированным, как будто гнев привел его в совершенно иное состояние, из которого ему не так-то просто выйти

Но меня он услышал. Мужчина хватает меня за руку и говорит: «Пойдем».

Ощущение от его теплых пальцев, смыкающихся вокруг моих, посылает по моей коже электрический разряд. Я позволяю Данте тянуть меня за собой, обратно сквозь проем в картине, которую он уничтожил, сквозь пустую комнату и дальше по коридору.

Я слышу топот ног на лестнице – по крайней мере, двух или трех мужчин. Данте увлекает меня в ближайший дверной проем, прижимая к стене своим телом, чтобы я была в безопасности и не попадалась на глаза. Сейчас мы ближе, чем когда танцевали. Мое лицо уткнулось в его огромную грудь, а его руки прижимают меня к стене. Его тело пылает, как печь, все еще разгоряченное от гнева на Кенвуда. Я чувствую, как его сердце колотится у моей щеки. Его грудь быстро вздымается при каждом вдохе.

Пока мы ждем, когда люди протопают мимо, я смотрю на лицо Данте.

На этот раз мужчина смотрит на меня в ответ. Его глаза черные и сверкающие, как влажные камни. Выражение его лица свирепо.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но в ответ на меня обрушиваются его губы. Данте сжимает меня в своих объятиях, неистово лаская губами. Он целует меня так, словно ждал этого девять лет.

Жесткая щетина царапает мне лицо. Но его губы… боже, как же они хороши. Как я тосковала по ним. Его вкус, его запах кружат мне голову. Ноги подкашиваются.

Я хватаюсь за Данте. Я растворяюсь в нем, постанывая от невыносимого желания.

И затем он останавливается.

– Нам стоит выбираться отсюда, – рычит он.

Я совершенно забыла, что мы здесь пытаемся сбежать.

Данте тянет меня обратно в коридор. Он останавливается, чтобы прислушаться, но не слышит ничего, кроме громыхающей музыки снизу. Мы несемся по темному коридору к лестнице и затем вниз на первый этаж. Данте пробирается, расталкивая гостей, которых стало еще больше. Он хватает ключи от «феррари» со стойки парковщика, и вскоре мотор уже ревет, направляя автомобиль к воротам.

Один из охранников выходит вперед, протягивая руку, словно собирается остановить нас. Но Данте ни на секунду не убирает ногу с педали газа. Ворота уже открыты. Охраннику приходится отскочить в сторону, когда мы с ревом проносимся мимо него, разминувшись на дюйм. Мы мчимся по темной дороге, удаляясь от безвкусного особняка.

Я делаю долгий выдох.

– О боже, – говорю я. – Это было безумие.

Мое сердце бешено колотится. Раньше я никогда не видела вживую драку на кулаках. Я не привыкла к насилию – я не смотрю его даже в фильмах. Вот почему увидеть Данте, покрытого кровью, стало для меня таким потрясением в ту ночь.

А теперь я даже видела его в действии – видела, как он швырнул другого человека через всю комнату, как будто тот ничего не весил. Я смотрела, как он душил Кенвуда, пока жизнь не начала угасать в его глазах.

Я была в ужасе. И все же… я знаю, что Данте сделал это ради меня. Я видела выражение его лица, когда мужчина ворвался в комнату и увидел мое разорванное платье и заломанные руки. Он впал в ярость из-за меня. Чтобы защитить.

Я хочу посмотреть на него. Я хочу что-нибудь сказать. Но я боюсь нарушить тишину между нами. Нарушить этот краткий миг, когда я знаю наверняка, что все еще не безразлична Данте, хотя бы немного. Я боюсь, что, если скажу что-нибудь, понимание между нами разлетится вдребезги, как стекло, вновь оставляя меня кровоточить.

Но мне нужно заговорить. Я должна сказать что-нибудь.

– Данте…

Наши взгляды встречаются. Его глаза кажутся глубиной в тысячу миль. Я вижу сквозь гнев ту боль, которую он скрывает. Я ранила его. Очень больно ранила.

– Прости, – говорю я. – Мне жаль.

Почему эти слова так трудно произнести.

Почему я не сказала их Данте давным-давно…

Реакция Данте не заставляет себя ждать. Огромные руки сжимают руль, и тот резко поворачивает вправо. Машина скрипит и почти вращается, съезжая на обочину, прежде чем остановиться.

Данте оборачивается и смотрит на меня.

Он пугает меня, но я должна сказать, что хотела.

– Мне жаль, что я ушла, – лепечу я. – Это была ошибка, за которую я расплачиваюсь всю свою жизнь.

– Ты расплачиваешься? – недоверчиво переспрашивает Данте.

– Да. – Я пытаюсь не заплакать, но слезы сами подступают к глазам. – Я так несчастна… Я никогда не переставала тосковать по тебе. Ни на день. Ни на час.

Данте молчит, его челюсти сжаты, но я вижу, как они двигаются, пока он раздумывает, сказать ли что-то в ответ либо сдержаться.

Я вижу сомнение на его лице. Внутри него борются две силы – желание взорваться и закричать, и, быть может, я надеюсь, желание сказать, что он тоже скучал по мне.

– Тебе жаль? – спрашивает он, пока эти черные глаза пытливо осматривают мое лицо.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты показала, насколько тебе жаль.

Я не понимаю, что это значит.

Мы выезжаем обратно на дорогу. Я не знаю, куда мы едем, и слишком напугана, чтобы спрашивать. Я растеряна и волнуюсь. Но внутри меня теплится надежда… потому что Данте не отверг меня. Возможно, у меня еще есть крохотный шанс на прощение.

В полной тишине мы возвращаемся в город. Данте резко останавливается перед отелем «Пенинсула». Я не понимаю, что происходит – это не тот отель, где я остановилась.

– Жди меня в лобби, – велит Данте.

Я делаю, как сказано.

Как всегда, когда я смущаюсь, мне кажется, что все на меня смотрят. Мне приходится придерживать левую бретельку платья, потому что она все еще порвана. Через несколько минут ко мне присоединяется Данте с ключом от номера в руке.

– Наверх, – говорит он.

По моей спине пробегают мурашки. Кажется, я начинаю понимать, хотя не осмеливаюсь произнести ни слова. Я послушно следую за Данте в лифт, руки и колени дрожат от волнения.

Лифт поднимает нас на верхний этаж. Данте ведет меня по коридору к номеру для новобрачных.

Он отпирает дверь и толчком открывает ее.

На пороге я запинаюсь. Я понимаю, что, если войду, что-то случится.

Но мне наплевать, что именно. В этот момент я наконец осознаю, что сделаю что угодно, чтобы вернуть Данте. Пусть даже всего на одну ночь.

Я вхожу в номер. Данте закрывает за мной дверь. Я чувствую за спиной его жаркое тело. Я чувствую, как он возвышается надо мной. Я еще не встречала другого такого мужчину, который мог бы заставить меня чувствовать себя маленькой и беззащитной просто оттого, что стоит рядом.

Когда он говорит, его голос звучит глубже и суровее, чем когда-либо.

– Ты знаешь, чего мне стоили эти девять лет? – начинает он. – Ты знаешь, что я сделал, пытаясь тебя забыть? Я бросил свою семью. Я вступил в армию. Я перелетел полмира и сражался в аду. Я убил сто шестьдесят два человека, только чтобы заглушить боль от потери. И ничто из этого не помогло, ни на секунду. Боль не прекращалась. Я продолжал задавать себе вопрос, как ты могла оставить меня, когда я не мог отпустить тебя ни на секунду.

– Мне ж… – снова пытаюсь сказать я.

Данте хватает меня за горло, прерывая на полуслове, и прижимает к своей широкой груди.

– Я не хочу слышать о том, как тебе жаль, – шипит он. – Ты должна доказать мне здесь и сейчас, насколько тебе жаль, если ты хочешь, чтобы я в это поверил.

Он сжимает не сильно, но даже малейшее давление ограничивает приток крови к моему мозгу. У меня кружится голова.

– Кивни, если ты поняла, – говорит он.

Я киваю, насколько это возможно с его ладонью на моей шее.

– Скажи: «Да, господин», – рычит он.

Данте чуть ослабляет хватку, чтобы я могла ответить.

– Да, господин, – шепчу я.

– Повернись.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Я так дрожу, что едва могу посмотреть на него.

– Смотри на меня, – велит Данте.

Медленно я поднимаю свой взгляд. Его глаза – чистейшие черные чернила. Его лицо жестоко, пугающе и прекрасно.

– Снимай платье, – говорит мужчина.

Без колебаний я снимаю бретельки – порванную и целую. Тонкая серебристая ткань скользит вниз по моему телу и опускается к ногам.

Взгляд Данте прожигает мою обнаженную плоть.

– Белье тоже, – велит он.

Я помню, как он так же заставил меня раздеться в парке много лет назад. Но вряд ли сегодня будет что-то подобное.

Я спускаю свои кружевные стринги и переступаю через них, все еще на каблуках.

Данте скользит взглядом по моему полностью обнаженному телу. Я вижу, как он впитывает каждый дюйм, сравнивая, возможно, с воспоминаниями, которые хранил все эти годы.

Затем он проходит мимо меня в комнату и садится на край кровати. Я собираюсь последовать за ним, но он рявкает: «Стой там».

Я остаюсь на месте, голая, пока Данте медленно расшнуровывает и снимает свои парадные туфли. Затем он снимает носки.

Своими большими толстыми пальцами он расстегивает рубашку, обнажая мускулистую грудь. Я вижу, что на ней стало на несколько татуировок больше с тех пор, как я видела его без рубашки последний раз.

Данте снимает ее, и я могу рассмотреть его огромные плечи, руки и торс.

О господи… его тело невероятно. Мужчина выглядит так, словно каждую свободную секунду с тех пор, как я покинула его, истязал себя в спортзале. Словно всю свою агрессию он вкладывал в вес.

Я чувствую, как намокаю.

– А теперь, – говорит Данте, – встань на четвереньки и ползи сюда.

Я не сомневаюсь ни секунды.

Я встаю на четвереньки, ощущаю ковер под кожей. Мое лицо горит от унижения, но в то же время мне плевать. Я сделаю все, что он пожелает.

Когда я подползаю к его ногам, я поднимаю голову.

Данте расстегивает ширинку и достает член. Он такой же большой, каким я его запомнила. В этом свете он кажется темным и набухшим. Я чувствую, как рот наполняется слюной.

– Соси, – велит Данте.

Я беру член в рот. В ту же секунду я ощущаю такой знакомый и восхитительный легкий вкус солоноватой жидкости, вытекающей из головки. Во рту уже много слюны. Я начинаю жадно сосать его член.

Я сосу рьяно, необузданно. Я хочу показать, как сильно скучала по его члену, по его телу, но больше всего – по нему. Я собираюсь доказать, как жаждала его, алкала так же сильно, как он меня. Возможно, даже сильнее.

Похоже, это работает. Данте старается не издавать звуков, но ему это не удается. Он запускает пальцы мне в волосы и прижимает мою голову к члену. Он подкручивает бедра, трахая мой рот, и я заглатываю его член глубже, чем когда-либо.

Но прежде, чем я успеваю закончить, Данте останавливает меня.

Он встает и вынимает свой кожаный ремень из петель брюк. Он обматывает один конец вокруг ладони и туго натягивает его, щелкая кожей, как хлыстом.

Я сглатываю.

– Положи руки на кровать и наклонись, – велит он.

Я кладу ладонь на матрас. Из-за высокого роста и из-за того, что я на каблуках, мне приходится низко наклониться.

Я слышу, как движется Данте за моей спиной. Я закрываю глаза, зная, что последует дальше.

Кожаный ремень рассекает воздух и обрушивается на мою ягодицу.

ЩЕЛК!

Я подпрыгиваю и восклицаю.

– Стой спокойно! – рявкает Данте.

Я пытаюсь стоять. Пытаюсь не увернуться от следующего удара.

ЩЕЛК!

Ремень обрушивается на вторую ягодицу. Я снова не могу сдержать крик.

Я знаю, что Данте хлещет меня и вполовину не так сильно, как мог бы, но это чертовски больно. Я уверена, что на моей голой заднице остаются рубцы.

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

Он продолжает хлестать меня ремнем. Я вскрикиваю каждый раз, не в силах сдержаться.

Данте на секунду останавливается. Он тянется к моим бедрам и касается пальцами моей киски. Я вся теку – это началось, еще когда я сняла одежду, и с тех пор лишь усиливается. Ничего из того, что он делает, не способно унять меня. Я теку все сильнее.

Ощущение его пальцев на клиторе дарит мне желанное облегчение, смягчая жгучую боль от горящих ягодиц. Но это длится лишь мгновение. Я вновь слышу свист, и ремень обрушивается на мои ягодицы.

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

– Теперь тебе жаль? – рычит Данте.

– Да! – со стоном отвечаю я.

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

ЩЕЛК!

– А теперь?

– Да! Мне жаль! Прости меня!

Данте хватает меня за волосы и тянет к себе. Он снова ставит меня на колени и оборачивает ремень вокруг моей шеи. С помощь ремня он снова тянет меня к своему члену, который стоит торчком, как твердая сталь.

Он вставляет свой член мне в рот и упирается в самое горло, удерживая меня с помощью ремня, пока трахает меня в рот, жестко и агрессивно. Я едва могу дышать, но мне все равно. Чем больше Данте пользуется своей силой и превосходящими размерами, тем больше меня это заводит. Мне нравится, что он делает это со мной. И мне нравится моя беспомощность.

Данте опять доходит до предела, но не кончает. Вместо этого он тянет меня на кровать и заставляет снова сосать его член. Я лежу на боку, а он, стоя на коленях, входит в меня снова и снова. Никогда раньше я так долго не занималась оральным сексом. У меня болит челюсть, но в то же время ощущение толстой головки его члена, упирающейся в заднюю стенку моего горла, доставляет странное удовольствие.

Продолжая трахать мой рот, Данте тянется и вновь ласкает меня пальцами. Он трет мой клитор и входит в меня пальцами. Я льну к его ладони, моя разбухшая киска жаждет большего.

Пальцами, мокрыми от моего сока, Данте начинает ласкать мою попу.

Я замираю. Я никогда раньше не занималась анальным сексом. Даже не думала об этом.

– Продолжай сосать, – велит Данте.

Я сосу его член, обхватив основание рукой и лаская ртом головку.

Тем временем Данте скользит пальцами в моей киске и попке.

Поначалу я чувствую дискомфорт и напряжение. Но он входит медленно, одновременно лаская мой клитор, до тех пор пока я не расслабляюсь так, как ему надо.

– Ты будешь делать все, что я скажу? – рычит он.

– Да, – стону я, лаская его член.

– Ты позволишь мне трахать тебя так, как я захочу?

– Да…

Я не могу отказать.

Я не могу сказать «нет».

Он нужен мне.

Данте пристраивается сзади. Он прижимает головку члена ко входу в мое влагалище и входит в меня одним толчком. Я вскрикиваю громче, чем когда-либо. Он чертовски огромен. И я так долго этого ждала…

Он сжимает мои бедра своими массивными руками и входит в меня снова и снова, так сильно, что его бедра шлепают мою задницу. Он трахает меня, как животное, как бык в период течки, жестко, грубо и глубоко. Я не могу насытиться этим. Я так давно и так сильно хотела этого, что ничто, кроме самого дикого и агрессивного секса, не сможет удовлетворить меня.

Данте имеет меня во всех позах. Он поднимает меня и трахает, прижав к стене. Он наклоняет меня над кроватью и трахает, стоя у меня за спиной. Он заставляет меня оседлать его задом наперед, чтобы он мог наблюдать, как изгибаются моя задница и спина. А потом он заставляет меня скакать на нем лицом к лицу, так, чтобы моя грудь колыхалась у него перед глазами.

Это продолжается часами.

Я кончаю снова и снова. Я кончаю от его пальцев и языка, но больше всего от позиции сверху.

Оргазмы интенсивны и мучительны. Они накатывают на меня, как волны, сокрушая своей тяжестью. И пока я еще прихожу в себя, все еще обмякшая от удовольствия, Данте переворачивает меня и трахает в новой позе.

Мы оба истекаем по́том. Наши тела скользят друг по другу, гладкие и разгоряченные. Мы не останавливаемся, чтобы попить воды или передохнуть. Мы будем продолжать до самой смерти.

Наконец я понимаю, что больше не могу. Я не выдержу.

Данте забирается на меня сверху. Он жестко трахает меня, капли его пота стекают на мою обнаженную грудь. Я вижу, что он близок к завершению и наконец готов кончить сам. Он трахает меня все сильнее и сильнее, приближаясь к кульминации. Затем он хватает себя за основание члена и выходит из меня.

Он запрокидывает голову, на шее и плечах проступают сухожилия. Его напряженные мышцы вздулись от многочасовых нагрузок. Вены проступают на руках и тыльной стороне ладони, сжимающей его член. Он рычит, когда его охватывает оргазм. Огромные струи спермы вырываются из его члена, разбрызгиваясь по моей обнаженной коже, тяжелые и горячие. Он окрашивает мою плоть своей спермой, ее длинные струйки стекают по моей груди и животу. На фоне моей кожи она кажется белой и жемчужной.

Раскрасневшись и тяжело дыша, он снова садится на кровать.

Наши глаза встречаются.

Я касаюсь спермы на своем животе. Затем я подношу пальцы к губам и облизываю их, чтобы проверить, такая же ли она на вкус, как я помню.

Данте следит за мной блестящими глазами. Он тянется вперед и целует меня. Он снова прижимает меня к матрасу всем своим весом, целуя долго и крепко, зарывшись руками мне в волосы. Ему плевать, что я липкая и потная. И мне тоже.

Наши тела истощены и измучены, но мы не можем расстаться. Я не знаю, будем ли мы когда-нибудь удовлетворены. Мы слишком долго были в разлуке.

Данте отклоняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Я никогда не переставал тебя любить, – говорит он. – И никогда не смогу.

Я хочу ответить ему теми же словами.

Но затем я вспоминаю кое-что. Кое-что ужасное, о чем Данте еще не знает.

Он не знает, что у него есть сын. Он не знает, что я хранила Генри в тайне от него.

Данте сказал, что никогда не сможет меня разлюбить… но он не знает причину, по которой это возможно.

Я должна сказать ему. Я должна сказать ему прямо сейчас, я знаю это…

Но я так долго ждала, чтобы вновь оказаться в его объятиях. Я вполне могу насладиться ими одну ночь, прежде чем рискнуть потерять все снова…

Так что я не выдаю Данте этот последний секрет. Я лишь притягиваю его ближе и целую снова и снова…

Данте

Я просыпаюсь рядом с любовью всей моей жизни. Сквозь щель в задернутых шторах просачивается солнечный свет, подсвечивая ее сияющую кожу. Очень аккуратно, чтобы не разбудить Симону, я вдыхаю запах ее волос, которые пахнут все так же тепло и сладко, как сандаловое дерево. Она ничуть не изменилась. Ни в чем, что имело бы значение.

Хоть я и стараюсь не разбудить девушку, но ее веки дрожат, и она глубже зарывается в мои объятия, прижимаясь лицом к моей груди. Ощущению от прикосновения ее обнаженной плоти к моей трудно противостоять. Мой член уже набухает между ног, упираясь ей в живот. Мы лишь немного двигаемся, и я уже скольжу внутри Симоны.

Я вхожу в нее нежно и медленно, понимая, что после вчерашнего девушка может чувствовать сухость.

Я никогда не пробовал такой секс. Жестокий, первобытный, животный, катартический. Он был необходим мне. Он был необходим мне именно так, как это случилось. Мне нужно было вновь овладеть Симоной. Мне нужно было сделать ее своей во всех смыслах. Мне нужно было подчинить ее, чтобы осознать, что она действительно вновь принадлежит только мне.

Возможно, это ненормально. Но я знаю, что Симона понимала. Она хотела этого так же сильно, как и я.

Нам обоим это было нужно. Нам нужно было воссоединиться именно так, как никто другой бы не понял и не вынес. Мы с Симоной родственные души. Родственные души не трахаются, как обычные люди. Мы высвобождаем свои самые темные и необузданные желания, без стыда и осуждения. Мы можем заниматься сексом с насилием или нежностью, агрессией или заботой, и это никогда не будет понято неправильно. Это только сближает нас.

Я никогда не чувствовал такой близости с Симоной, как теперь. Она моя половинка. Девять лет я бродил по свету только с половиной души и не думал, что когда-нибудь снова стану целым.

Я целую Симону. Даже сейчас, когда мы оба сонные и грязные, мне нравится вкус ее губ. Мы так и не были в душе, но это неважно. Мне нравится запах ее пота на коже.

Я трахаю ее медленно, крепко прижимаясь к ней всем телом. Я чувствую, как ее клитор трется о низ моего живота, прямо над моим членом. Я раздвигаю ее бедра и трахаю ее еще глубже и сильнее, пока она не начинает кончать. Она прижимается ко мне, ее киска пульсирует и сжимается вокруг моего члена.

В этот раз я не сдерживаюсь. Я могу кончать, когда захочу. Так что я расслабляюсь и кончаю прямо в эту теплую, влажную киску, которая сжимает меня крепче, чем любая перчатка. Даже крепче, чем рука, обхватывающая мой член. Я погружаю свой пенис глубоко в нее и продолжаю двигаться, потому что мне нравится ощущать эту влажность внутри нее.

Я не вынимаю член. Я хочу быть частью Симоны так долго, как это возможно.

Так мы лежим какое-то время в полудреме, купаясь в лучах солнца.

Затем наконец Симона встает, чтобы сходить в туалет.

Я включаю душ, чтобы мы могли освежиться.

Как только Симона присоединяется ко мне, я начинаю намыливать ее, дюйм за дюймом. Я мою ей волосы, массируя пальцами кожу головы. Она льнет ко мне, все еще ослабевшая после вчерашней ночи.

– Мы так и не обсудили, что сказал Кенвуд, – говорю я.

– Верно. – Симона глубоко вздыхает, но я думаю это от массажа головы, а не от слов Кенвуда. – Он сказал, что не нанимал никого для убийства моего отца.

– Ты ему веришь?

– Не знаю… Казалось, он говорил правду.

– Со лжецами всегда так.

– Ну… – Симона неловко переминается. – Он заключил с моим отцом сделку. Кенвуд сказал, что tata уничтожил улики в обмен на то, что Роланд дал ему наводки на других представителей индустрии.

– Хм. – Я раздумываю над этим. – Это возможно. Но это не значит, что Кенвуд не затаил обиду на твоего отца.

– Думаю, да, – печально говорит Симона.

– Что такое?

– Просто… у моего отца мир делится на черное и белое. Он весь такой непреклонный в своих моральных убеждениях. При мысли, что он бы пошел на сделку с подобным человеком…

– Все это делают, – говорю я.

– Когда-то ты уже говорил так. Но тогда я тебе не поверила.

– Слушай, – поясняю я. – Всем бы хотелось добиваться желаемого без компромиссов и двойных стандартов. Но иногда тебе приходится работать не только с друзьями, но и с врагами.

Симона минуту молчит, пока я смываю шампунь с ее волос. Наконец она говорит:

– Давай предположим, что Кенвуд сказал правду. Если не он нанял снайпера, то кто?

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечаю я. – Но я украл один из его жестких дисков. Возможно, на нем что-нибудь найдется.

Когда мы заканчиваем намываться, Симона заказывает завтрак в номер, а я спускаюсь вниз в сувенирный магазин. Платье девушки все еще порвано, и ей нечего надеть.

Я покупаю ей одну из этих футболок «I *сердечко* Chicago», пару спортивных шорт и шлепанцы.

Когда я возвращаюсь в номер, Симона уже наливает кофе, делая мне напиток со сливками и без сахара, прямо как я люблю. Она переодевается из халата в новую одежду. В этих шортах и футболке-оверсайз она снова похожа на подростка, особенно без макияжа на лице и с волосами, собранными в пучок. Пара кудряшек выбились из прически. Симона даже сидит на стуле, как подросток, подтянув одну ногу к груди и свесив вниз другую босую ступню.

Мое сердце сжимается, глядя на то, какой она была когда-то.

Поверить не могу, как я счастлив, сидя здесь с ней и завтракая вместе тостами в лучах солнечного света. Меня это пугает. Я боюсь привыкнуть, поверить в происходящее. Я не могу перестать думать, что случится то, что вновь разрушит мое счастье.

– Я хочу, чтобы ты осталась, – говорю я Симоне.

Она поднимает на меня взгляд своих янтарных глаз, и я вижу в них вспышку счастья. Но это длится всего мгновение, а затем девушка закусывает губу. Она кажется озабоченной.

– У меня… запланировано несколько съемок, – говорит она.

– И что? Возвращайся после.

– Я хочу, – признается она.

– Так в чем проблема? Если дело в семье…

– НЕТ! – прерывает меня она. – Дело не в них. Я бы никогда… я бы не позволила этому остановить меня. Мне больше нет дела до их мнения.

Ее лицо кажется мрачным, почти сердитым. Я не знаю, откуда взялась эта горечь. Возможно, она сожалеет о том, как раньше зависела от родителей.

Мне плевать. Я больше не корю девушку за это. Она была юна. Мы оба были юны.

– В чем же дело? – спрашиваю я.

Симона опускает взгляд в тарелку, разрывая тост на мелкие кусочки.

– Мне нужно поговорить с тобой кое о чем, – говорит она. – Сегодня вечером.

– Почему вечером? Почему не сейчас?

– Сначала мне нужно кое-что сделать.

Я не люблю загадки. Мне кажется, у нас с Симоной нет будущего, если мы не будем полностью честны друг с другом. Я не хочу, чтобы меня застали врасплох, как тогда.

– Пообещай мне кое-что, – говорю я.

– Что угодно.

– Пообещай, что не сбежишь снова.

Я не произношу это вслух, но если она снова исчезнет… Я просто приставлю к башке пушку и убью себя на хрен. Я не смогу пережить это снова.

Симона смотрит мне прямо в глаза. Ее лицо мрачное и печальное.

– Я не оставлю тебя, – говорит она.

Думаю, девушка говорит правду. Но произнесла она это как-то странно, словно говорила: «Я не оставлю тебя». Будто намекая, что это я могу бросить ее.

В этом нет смысла, но это и неважно. На этот раз я не собираюсь портить нашу беседу.

– Где ты хочешь встретиться вечером? – спрашиваю я.

– Приезжай к отелю, – говорит она. – К девяти часам, после того как Генри ляжет спать.

– Идеально. Я приеду.

Ничто не удержит меня. Не в этот раз.

Я вновь целую Симону, ощущая на ее губах вкус масла и кофе. Затем я провожаю девушку к выходу из отеля, чтобы она взяла такси. Думаю, Симоне не терпится вернуться к племяннику.

У меня же есть свои планы на день.

Для начала я должен встретиться с Кэлламом и Аидой на ланче. После этого – выяснить, что там за херня с этим снайпером. У меня есть пара людей, кто мог бы отследить наемного убийцу, – если на Яфью Соломона был сделан заказ, они могли что-то слышать об этом.

Я встречаюсь с сестрой в ресторане на Рэндольф-стрит, недалеко от мэрии, где у Кэла офис. Аида и сама проводит там половину времени, встречаясь с членами городского совета, бригадирами рабочих и бизнесменами, помогая Кэлу заключать сотни различных сделок, которые приносят пользу нашим семьям.

Кэл сыграл важную роль в получении разрешения на первую часть строительства в Саут-Шоре. Сегодня мы должны получить разрешение на второй этап, который планируем начать в следующем году после завершения строительства нашей нынешней многоэтажки.

Так что я еду в Саут-Шор, чтобы убедиться, что все идет по плану и ничто не сломалось в последний момент, а затем прямо перед полуднем отправляюсь в «Роуз Гриль».

Это большой оживленный ресторан с десятками накрытых белыми скатертями столов, сверкающей стеклянной посудой и корзинками со свежими булочками и взбитым медовым маслом. Это излюбленное место политиков, поскольку мэрия находится прямо через дорогу. Почти все посетители кафе держат на столе телефоны и пишут твиты, сообщения, или что там еще они делают, чтобы ни на секунду не убирать руку с пульса.

Когда я приезжаю, Кэл и Аида уже на месте. С тех пор как они поженились, пунктуальность моей сестренки выросла на десять тысяч процентов. Судя по всему, она уже умяла половину роллов. Аида и до беременности славилась своим аппетитом, так что не хотел бы я видеть их чеки из продуктовых в третьем триместре.

Мы сидим у большого панорамного окна в передней части ресторана. Солнце слепит мне глаза, и я пытаюсь приспустить жалюзи.

– Почему бы тебе не пересесть за другую часть стола? – предлагает Аида.

– Он не хочет сидеть спиной к дверям, – говорит Кэл, не отрывая взгляд от стопки разрешительных документов.

Мой зять знает о чем говорит. Гангстеров и солдат объединяет то, что они никогда не сидят спиной к дверному проему.

Жалюзи зафиксированы, и опустить их нельзя. Я снова сажусь и немного отодвигаю кресло.

– Воду с газом или без? – спрашивает официант.

– Без.

– Со льдом или без?

– Да насрать.

– Он хотел сказать «безо льда», спасибо, – говорит Аида официанту. Повернувшись ко мне, она добавляет: – Ты мудак.

– Не люблю пафосные местечки, – ворчу я. – Они все слишком усложняют.

– Оно не пафосное, – говорит Аида. – Оно обычное.

– Вот как? – приподнимаю я бровь. – Значит, теперь, когда ты Гриффин, салат за тридцать долларов – это для тебя обычно?

Аида кладет нож для масла и свирепо на меня смотрит.

– Во-первых, я все еще Галло, – сообщает она и добавляет, обращаясь к Кэлламу, – без обид.

– Какие обиды, – отвечает он, переворачивая следующую страницу документов.

– И, если ты хочешь вернуть свою бывшую, которая, наверное, ест на закуску суфле, покрытое сусальным золотом, потому что она гребаная всемирно известная супермодель, тебе лучше пригласить ее куда-то получше, чем в «Роуз Гриль».

Я чувствую, как вспыхиваю.

– Кто сказал, что я хочу ее вернуть?

Аида закатывает глаза.

– Я знаю, ты не такой дурак, чтобы дать ей вновь ускользнуть. Только не после девяти лет бесконечного нытья.

Официант приносит наши стаканы с водой. Он забыл и положил лед в каждый. Впрочем, не то чтобы мне было до этого дело.

– Могу я принять ваш заказ? – нервно спрашивает он.

– Бургер, прожарка медиум, – говорю я. – Пожалуйста.

– Мне тоже, – говорит Аида, передавая ему меню. – Спасибо.

– Сэндвич со стейком, – заказывает Кэл, не отрываясь от бумаг.

Когда официант уходит, я показываю на стаканы с водой.

– Видишь? Он тебя даже не слушал.

– В твоем, наверное, вода из унитаза, – сладко говорит Аида.

Кэллам читает последнюю страницу обращения.

– Что это? – спрашивает он.

– Дай гляну. – Я наклоняюсь, чтобы посмотреть поближе. Аида тоже. Но у нее плохо с координацией, поскольку ее пропорции изменились. Девушка задевает животом стол, и вода со льдом выплескивается Кэлламу на колени.

Кэл с криком вскакивает из-за стола, кубики льда разлетаются во все стороны от его промежности. В этот самый момент окно разлетается вдребезги, и на пол обрушивается водопад стекла. Что-то со свистом рассекает воздух прямо там, где миллисекунду назад была голова Кэла. Ваза с пионами разлетается у него над плечом. Град глиняных осколков осыпается мне на правую руку, а осколки оконного стекла ранят левую.

Мы с Кэлом реагируем почти одновременно. Мы хватаем стол, переворачиваем его на бок и затаскиваем Аиду за него, так что между нами и окном получается баррикада.

Тем временем разбитое окно и наш импровизированный окоп обратили на себя внимание других посетителей. После секундного молчания, вызванного шоком, начинается паническое бегство к входным дверям.

– Бежим! – говорю я Кэлу.

Воспользовавшись хаосом и пригибаясь к земле, мы бежим в противоположном направлении в сторону кухни. Снайпер где-то через дорогу, а, значит, мы должны выйти через черный ход.

Мы протискиваемся через вращающиеся двойные двери на кухню. Все повара сгрудились в замешательстве, услышав шум в столовой, но не понимая, что, черт возьми, происходит.

– Выметайтесь! – кричит им Кэл.

Они разбегаются, как вспугнутые олени, и бросаются в переулок за рестораном.

Кэл достает пистолет из кармана пиджака, а я достаю свой из кобуры под рубашкой. Мой зять занимает тактическую позицию, прикрывая вход на кухню. Я проделываю то же самое с выходом.

– Хочешь остаться? – спрашивает меня Кэл.

– Давай выбираться на хрен, пока сюда не нагрянули копы, – отвечаю я.

Есть, конечно, шанс, что второй снайпер контролирует задний выход, но я в этом сомневаюсь. Думаю, мы имеет дело с тем же ублюдком с митинга. Волком-одиночкой.

На всякий случай я надеваю белый поварской халат и выхожу через заднюю дверь. Я быстро оглядываю крыши по обеим сторонам переулка, чтобы убедиться, что все чисто. Затем, спрятавшись за мусорными баками, я прикрываю дверь, пока Кэл и Аида выходят.

Мы спешим по переулку к фургончику доставки еды из ресторана. Ключи спрятаны под солнцезащитным козырьком, так что нам требуется всего пять секунд, чтобы угнать его. Мы мчимся по переулку, гремя металлическими подносами для еды.

– Какого хрена это было! – восклицает Аида, когда мы сворачиваем на Франклин-стрит.

– Это был тот гребаный снайпер, – сквозь сжатые зубы отвечает Кэл. Я вижу, что он в ярости – и не потому, что кто-то пытался его убить. Думаю, это потому, что пуля уже второй раз пролетает в десяти футах от его беременной жены.

– Ты уедешь из города, пока мы не найдем этого ублюдка, – говорил он Аиде.

– Ни за что! – кричит она. – Я не…

– Это не обсуждается! – рычит Кэл. Его тело напряглось от ярости, голубые глаза кажутся ледяными. – Я не собираюсь рисковать ни тобой, ни ребенком.

– Я останусь с тобой, – упрямо говорит Аида.

– Сейчас хуже места не придумаешь, – отвечает Кэл.

И в этот момент я понимаю то же, что и он. Снайпер никогда не стрелял в Яфью Соломона. Все это время он охотился на Кэллама. Кэл сидел на сцене прямо за Соломоном. Эта пуля предназначалась моему зятю.

– Кто, черт возьми, этот парень? – бормочу я, обращаясь к Кэлу.

Его глаза сузились и стали свирепыми.

– Именно это я и хочу узнать, – отвечает он.

Размышляя, я везу нас вдоль реки на восток.

Вряд ли это совпадение, что перед вторым выстрелом снайпер дождался, когда мы с Кэлом соберемся вместе за ланчем.

Этот парень затаил зло на нас обоих.

Но почему…

Я пытаюсь пробежаться по списку наших общих врагов. Мы определенно рассердили русских. После того как их последний глава выстрелил в младшую сестру Кэла, Фергус Гриффин выпустил в него всю обойму и оставил истекать кровью на полу балетного зала.

Кроме того, Неро украл бриллиант из их сейфа в «Альянс-банке» – правда, я не уверен, что они уже об этом узнали. Камень был национальным достоянием, украденным «Братвой» из «Эрмитажа», прежде чем мы избавили их от этой ноши.

Этот бриллиант спонсировал наш проект в Саут-Шоре. Мы продали его греческому судоходному магнату за твердую наличность. Мне нравится думать, что вся эта сделка была заключена тайно, но правда в том, что голубой бриллиант весом в 40 карат никогда не останется в секрете. Им трудно не хвастаться, и его слишком легко отследить.

«Братва» горда и жестока. Если они узнают, что мы сделали, они определенно захотят мести.

Но снайпер не совсем в их стиле. Им по душе жестокое, кровавое, наглядное возмездие. Что-то ужасающее. Недвусмысленное послание. Нет ничего более быстрого и безболезненного, чем пуля 50-го калибра в череп.

Это нападение было личным.

Пуля предназначалась Кэлу, но послание было для меня. Я предотвратил первый выстрел, потому что заметил его флаги. В этот раз я не должен был ничего увидеть. Он хотел, чтобы голова моего зятя разлетелась на куски прямо на моих глазах, пока я ничего не мог поделать. Он хотел, чтобы я испытывал чувство вины и горечь от провала. Он хотел доказать, что лучше меня.

Но почему?

Вот о чем я размышляю, пока везу Кэла и Аиду в особняк Гриффинов в Голд-Косте. Кэллам хочет поговорить с отцом, и ему кажется, что Аида будет там в безопасности в окружении службы охраны.

Мне же нужно воспользоваться их компьютером.

Я звоню Неро и велю ему встретиться там с нами. Я не плох в расследованиях, но Неро – чертов гений. Он умеет проникать в места, где ему делать нечего, – обычно это базы данных, в которых хранятся чертежи и схемы безопасности.

Он подъезжает к дому Гриффинов почти одновременно с нами и выпрыгивает из своего «мустанга». Его волосы в полном беспорядке, словно растрепаны ветром, хотя крыша автомобиля не опущена, и он заправляет футболку обратно в джинсы.

– Я отвлек тебя от чего-то? – спрашиваю я.

– Да, – холодно отвечает Неро. – Так что хорошо бы это было важно.

– Это важно, – сообщает ему Аида. – Кто-то пытается убить Кэла.

– Кто-то, кроме тебя? – уточняет брат.

– Это не смешно! – огрызается она, сжав кулаки. Я бы не поверил, если бы не увидел сам, но, кажется, в уголках ее серых глаз сверкают слезы.

Неро выглядит таким же озадаченным. Если даже Аида не видит в ситуации повода для шуток, дело действительно серьезное.

Мы заходим в особняк Гриффинов, огромное, ультрасовременное здание, расположенное прямо на берегу озера, откуда открывается прекрасный вид на воду.

– Что происходит? – спрашивает Имоджен Гриффин, глядя, как мы все входим на ее кухню.

Пока Кэл объясняет матери ситуацию, мы с Неро поднимается в бывший кабинет зятя. У него там все еще есть компьютер, но только одно офисное кресло.

– Можешь сесть сюда, – говорит Неро, кивая на крошечное кресло по другую сторону стола. Похоже, оно было сделано для двенадцатилетнего ребенка.

– Я в него не влезу.

– Ну, придется, потому что мне нужен приличный стул для работы.

– Тебе нужен подходящий стул, чтобы печатать?

– Вообще-то не просто печатать, – отвечает брат, бросая на меня сердитый взгляд. – Именно поэтому из нас двоих этим занимаюсь я. Если бы дело было только в печати, ты бы мог сидеть здесь и гуглить себе на здоровье.

– Ладно, – хмуро отвечаю я и прислоняюсь к стене, скрестив руки.

– Хватит дуться или отправлю тебя делать сэндвичи, – говорит Неро.

– Попробуй, и посмотрим, что выйдет, – рычу я.

Неро начинает стучать по клавишам. Это действительно выглядит, как будто он, мать его, печатает, но я уловил посыл. Брату требуется минут двадцать, чтобы получить доступ к военным архивам, которые я просил его найти.

– Мне нужен список лучших снайперов за последние десять лет, – говорю я.

Неро находит данные и распечатывает их на нескольких листах.

Пока я просматриваю список имен, места службы и награды, Неро начинает поиск недавних выпускников снайперской школы.

Я и сам толком не знаю, что ищу. Какие-то имена я узнаю – это ребята, с которыми я служил в Ираке, или те, о ком я наслышан. Между снайперами в разных подразделениях существует определенная конкуренция. Если кто-то выделялся, делал себе имя, вы обязательно слышали об этом, даже если вы не воевали в одном районе или даже не были задействованы в одно и то же время.

Но никто из этих людей никак не связан с Кэлом.

Я уверен, что снайпер – американец, и он хочет выяснить со мной отношения. Считайте это предчувствием или предвидением, но этот говнюк пытается мне что-то доказать.

«Я знаю, кто ты такой».

Он оставил мне это послание, и не потому, что выследил после неудавшегося выстрела на митинге. Он уже знал, кто я такой, в этом я уверен, а, значит, наслышан о «Демоне Мосула». Так меня прозвали повстанцы, а после стали называть и другие солдаты. Им казалось это прикольным и грозным прозвищем.

Я никогда его не любил, предпочитая кличку «Двойка», которую мне дали мои сослуживцы. Меня так прозвал Рейлан после того, как я выиграл крупный банк с карманными двойками. Когда я делал ставку, я думал о своем брате Неро, который остался дома, – как бы он разыграл комбинацию. Я не ожидал, что выиграю. Но в кои-то веки мне повезло.

Возможно, этот снайпер знает меня как Демона, а не как Двойку.

Возможно, он считает это вызовом.

Но почему он нацелился на Кэла? Почему бы не выстрелить в меня или в кого-нибудь из моих близких? Кэл, конечно, мой зять, но он не самая очевидная мишень…

В этот момент мой взгляд пробегает по имени, которое я узнаю совершенно по другой причине.

Кристиан Дюпон.

И пазл складывается.

Дюпоны – одна из богатейших семей Америки. Пьер Самюэль Дюпон начал производство пороха в начале 1800-х годов. Их империя расширилась за счет производства химикатов, автомобилестроения, сельского хозяйства и многого другого. Они породнились с Асторами, Рокфеллерами, Рузвельтами и Вандербильтами. И у них были дети. Очень много детей. Более четырех тысяч потомков. Это означало, что даже их огромное состояние пришлось поделить на слишком много частей.

Кэллам ходил в пафосную частную школу с некоторыми из этих потомков. В частности, его лучшим другом, с которым он делил комнату, был Джек Дюпон. К несчастью для Джека, будучи седьмой водой на киселе, он не унаследовал ничего, кроме фамилии, а потому работал у Гриффинов водителем и телохранителем.

Это он сломал колено моему младшему брату Себастиану и похерил его баскетбольную карьеру. Так что не могу сказать, что я был большим его поклонником. Но мы закопали топор войны, когда Кэл и Аида поженились. Частью наших договоренностей стало не искать возмездия за колено Себа.

Так что хоть мы с Джеком и не стали близкими друзьями, но я знал его. Мы даже ходили вместе на пару дел.

Вплоть до прошлого года, когда польская мафия перерезала ему глотку.

Миколай Вильк похитил Нессу, младшую сестру Кэла. Он объединился с «Братвой», чтобы попытаться разрушить союз Гриффинов и Галло. Они заманили нас на кладбище «Грейсленд».

Джек тоже был там, помогая Кэлламу передать выкуп. Мы с Неро перелезли через кладбищенскую стену, планируя зайти на русских и поляков с фланга.

Но Мико оказался проворнее нас. Он отправил русских с выкупом прочь и одурачил Кэллама с помощью подставной девушки. Когда Джек погнался за деньгами, один из людей Миколая подкрался к нему сзади и перерезал ему горло. Джек истек кровью на надгробной плите.

Ирония в том, что Миколай и Несса теперь женаты. Мы заключили перемирие с польской мафией и убили главу «Братвы».

Но это не значит, что наша вражда обошлась без жертв – беднягу Джека уже не вернуть с того света.

Я просматриваю дело Кристиана Дюпона – он выпустился со снайперских курсов армии США в форте Беннинг на год позже меня. Был направлен в Ирак почти в одно время со мной.

У него неплохой послужной список – пара благодарностей, три Бронзовые звезды.

Но я о нем никогда не слышал.

– Эй, – говорю я Неро, прерывая его исследования записей снайперской школы. – Посмотри, что сможешь найти на Кристиана Дюпона.

Неро начинает поиск.

– Вижу его досье из школы, – говорит он. – Чувак побил твой результат в тесте на дальность стрельбы.

– Вот как?

Я подхожу к Неро сзади, чтобы взглянуть ему через плечо на экран. Действительно, Кристиан опередил меня всего на одно очко. Однако по наземной навигации он набрал меньше меня.

– Есть его фото? – спрашиваю я.

Неро открывает пару фото Кристиана на тренировке, хотя его трудно отличить от других солдат в шлемах и снаряжении. Но затем брат находит портретный снимок на военное удостоверение.

– Черт побери, – говорит Неро.

Мы молча пялимся на экран, словно увидели призрака. Кристиан и Джек Дюпоны могли бы быть родными братьями – те же пшеничного цвета волосы и зауженные голубые глаза. Разница лишь в том, что Кристиан на фото выглядит моложе, а его волосы подстрижены под машинку.

– Как они связаны? – спрашиваю я Неро.

– Очевидно, здесь это не написано, – говорит брат. – Но в графе «родители» указаны Клэр и Александер Дюпоны. А вот фото Александера с его братом Горацием на сайте выпускников Йельского университета. Так что, похоже, Джек и Кристиан были двоюродными братьями.

– Что ж, видимо, Дюпон винит нас за смерть своего кузена. Почему он только теперь активизировался?

– Кристиан только вернулся домой, – говорит Неро. – Взгляни на его документы об увольнении – он находился в Ираке до начала лета.

– Почему он демобилизовался?

– Увольнение по статье 5–13.

– Что это, на хрен, значит?

Неро вбивает запрос и читает: «Увольнение в запас из-за расстройства личности. “Ранее диагностированная длительная дезадаптивная модель поведения, мешающая солдату выполнять свои обязанности”».

– Звучит не очень.

– Весьма. Особенно на фоне того, что он вот-вот собирался побить твой рекорд одного дня в Мосуле.

– Думаешь, он соревнуется со мной?

– Ага, – говорит Неро, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. – Похоже на то.

– Покажи-ка мне опять его досье, – прошу я.

Неро открывает файл, и я проверяю список назначений, пытаясь понять, были ли мы с Дюпоном когда-нибудь в одном и том же месте в одно и то же время. Пересекались ли мы когда-нибудь без моего ведома.

– Мы никогда не служили вместе, – бормочу я. – Но смотри-ка…

Я указываю на его последнее место службы.

– Два года назад он служил в сорок восьмом полку.

– И? – спрашивает Неро.

– Это тот же полк, где служил Рейлан.

– Это хорошо, – ворчит брат. – Позвони ему. Спроси, что он знает.

Я немедленно набираю последний известный мне номер моего старого друга, надеясь, что он его еще не сменил.

Телефон звонит и звонит, а затем включается голосовая почта. Я не могу понять, принадлежит ли все еще этот номер Рейлану.

Попытка не пытка. Я говорю: «Дальнозор, это я. Нужна помощь. Позвони, как только сможешь».

Я вешаю трубку. Неро все еще размышляет, откинувшись в кресле. Он говорит:

– Если этот чувак Кристиан знает, что именно случилось на кладбище, то от Мико он тоже не в восторге.

– Это верно. Я позвоню Миколаю, чтобы предупредить, – говорю я.

Я вынимаю из сумки жесткий диск Кенвуда.

– У меня для тебя еще одно задание, – говорю я. – Можешь взломать?

– Возможно, – холодно отвечает Неро.

– Дай знать, что найдешь.

– А что насчет Дюпона? – спрашивает он.

Я смотрю на фото Кристиана на экране – холодные голубые глаза. Пронзительный взгляд.

– Мы не можем ждать, пока он обустроит свою следующую лежку, – говорю я. – Мы должны найти этого ублюдка и избавиться от него.

Симона

Вернувшись в номер, я надеюсь застать Генри за уроками с Карли. Одного.

Но мне не везет – мои родители сидят рядом с ними в гостиной наших апартаментов. Отец читает, а мама рисует в блокноте в кожаном переплете.

Они оба поднимают взгляд, когда я вхожу в комнату в футболке «I *сердечко* Chicago», спортивных шортах и шлепках.

– Где ты была? – подняв брови, спрашивает mama. Похоже, она думает, что меня похитил водитель туристического автобуса и все утро заставлял смотреть достопримечательности.

Отец более подозрителен. Он смотрит на сандалии на высоком каблуке, которые я держу в руке. По крайней мере, мне хватило ума выбросить порванное платье. Но следы бурной ночи от него не скрыть.

Но я взрослая женщина и не собираюсь играть в эти игры. Я не обязана отчитываться перед ними, как в те дни, когда у меня был комендантский час. Если я хочу гулять всю ночь напролет, это мое личное дело.

Не удостаивая ответом мамин вопрос, я говорю:

– Карли, когда закончите с этой страницей, я возьму Генри на прогулку. Так что можешь быть свободна до конца дня.

– Что ж, спасибо, – ухмыляется Карли. – Чуть дальше по улице я видела славный ресторан суши, который так и манил меня к себе.

Она славная девушка – веснушчатая, дружелюбная и всегда готовая подстроиться под мой безумный график. Карли хорошо относится к Генри, и я буду вечно благодарна ей за это. Но в конце концов, я ее начальница, а не подруга. Иногда ее присутствие напоминает мне о том, как сильно я скучаю по Серве.

– А нам чем заняться? – задумчиво произносит mama. – Мы могли бы пойти в парк все вместе!

– Прости, – мягко говорю я. – Но сегодня мне нужно побыть с Генри наедине.

– О, – отвечает она. – Конечно.

– Можем сходить вместе куда-нибудь завтра, – предлагаю я.

– Прекрасная идея, – улыбается она.

Я иду в свой номер, чтобы переодеться.

Сердце бешено стучит. Я сотню раз представляла себе этот разговор, но всегда лишь в теории – как что-то, что случится когда-нибудь нескоро. Но вот этот день настал.

Генри уже оделся. На нем баскетбольные шорты и футболка, а на голове кепка с логотипом «Лейкерс»[56]. Сын ненавидит расчесывать свои кудри, так что при любом удобном случае скрывает их под головным убором. Его одежда не совсем сочетается между собой, но довольно близко – он учится все лучше подбирать себе наряд.

Поверить не могу, что этот самостоятельный человек, которого я создала, уже имеет свои пристрастия в цветах и узорах. Он терпеть не может синие джинсы и почти всегда носит шорты или треники. В кроссовках его ноги кажутся огромными. Мы уже носим обувь одинакового размера.

При виде сына мое сердце сжимается. Я люблю, как он сутулится, как ходит, и эту сонную полуулыбку.

Вот чего я не знала о детях: всякий раз ты влюбляешься в них заново. В этом маленьком человеке любишь абсолютно все. Они куда важнее для вас, чем вы сами.

А еще я не знала, что Генри свяжет меня с Данте сильнее, чем что-либо. Всякий раз, когда я смотрю на сына, я вижу черты Данте – его рост, его руки, его темные глаза, его ум, его сосредоточенность. Когда Генри станет старше, я не сомневаюсь, что он заговорит глубоким голосом своего отца.

Генри – величайший дар, который я когда-либо получала. Он лучшее, что есть в моей жизни. И это Данте подарил мне сына. Мы вместе создали этого мальчика, для меня – лучшего и самого прекрасного человека на свете.

И эти чувства не взаимны – Данте даже не знает о том, что у нас есть сын. Но я буду вечно благодарна ему за Генри.

У меня не будет других детей с другим мужчиной. Я поняла это, как только Генри подрос. Я видела, какой он красивый, сильный и целеустремленный, и ощущала это странное чувство, будто сама судьба подарила мне самого лучшего сына на планете. Невероятность Генри только доказывает, что мы с Данте созданы друг для друга. Я бы не могла родить ни от кого другого.

Это безумие, я знаю. Но я ничего не могу поделать с этим ощущением. Мы с Данте были предназначены друг для друга. Неважно, будем мы вместе или нет, но никто другой не сможет занять его место.

Как мне донести все это Генри в простых словах?

Он заслуживает знать своего отца. И заслуживал все это время. Было ошибкой тянуть так долго.

И все же даже спустя все эти годы я не готова. Я не знаю, как объяснить ему все это. И я чертовски напугана.

Я спускаюсь с Генри к набережной. Мы берем напрокат пару велосипедов и проезжаем несколько миль вдоль берега. На дорожке люди совершают пробежку, гуляют, бегут, слоняются без дела, ездят на велосипедах, скейтах, самокатах и даже роликах.

Генри вырывается вперед. Мы взяли напрокат простые трехскоростные велосипеды с широким рулем и удлиненными седлами. Мне трудно поспевать за сыном, который неистово крутит педали, наслаждаясь ветром в лицо. Его кепка слетает с головы, и каким-то чудом мне удается поймать ее прямо в воздухе. Оглянувшись, Генри ухмыляется и кричит:

– Неплохо, мам!

Когда впереди появляется ларек с мороженым, я говорю сыну остановиться. Мы покупаем по рожку и спускаемся на пляж, чтобы перекусить. У меня мороженое со вкусом клубничного чизкейка, Генри, как всегда, заказал себе ванильное.

Генри облизывает свой рожок, который уже начал таять. На улице не слишком жарко, но солнечно.

– О чем ты хотела со мной поговорить? – спрашивает сын.

– Откуда ты знаешь, что я хотела поговорить?

– Потому что ты не разрешила бабушке составить нам компанию.

– Верно. – Я делаю глубокий вдох. – Помнишь, я говорила тебе, что твой отец живет в другой стране?

– Да, – негромко отвечает Генри.

Я сказала ему это несколько лет назад. Сын только начал ходить в международную школу в Мадриде. Видимо, другие дети спрашивали его про отца, потому что Генри пришел домой и начал задавать вопросы.

– Что ж, – говорю я. – Он живет здесь. В Чикаго.

Генри смотрит на меня с любопытством. Он не кажется взволнованным, но я вижу, что ему интересно.

– Он сейчас тут? – спрашивает сын.

– Да. Вообще-то… – Мое сердце бешено стучит. – Ты видел его на днях. Это был мужчина, который приходил к нам в номер.

– Тот большой? С черными волосами?

– Да.

– О.

Генри продолжает есть мороженое. Я внимательно вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, как сын воспринял эту новость.

Он кажется на удивление неудивленным. Генри на редкость невозмутим. Он не часто демонстрирует сильные эмоции. Думаю, внутри он проживает многое, но внешне сын само спокойствие.

– Кто он? – спрашивает наконец Генри.

– Его зовут Данте Галло.

– Он приходил, чтобы увидеть меня? – смущенно спрашивает мальчик.

– Нет, – отвечаю я. – Он пока еще не знает о тебе. Думаю… думаю, сначала я хотела рассказать тебе.

Генри расправился с мороженым в рожке и теперь принялся за саму вафлю. Наш разговор нисколько не уменьшил его аппетит.

– Ты хочешь с ним встретиться? – спрашиваю я.

– Мы уже встречались.

– Я имею в виду, хочешь ли ты с ним пообщаться?

Генри задумывается на минуту, сосредоточено жуя.

– Да, – кивая, отвечает он.

– Это может изменить нашу жизнь, – говорю я Генри, закусывая большой палец. Я совсем не притронулась к своему мороженому, и оно тает в рожке, капая на песок. Мне не стоило его покупать – я слишком взволнована, чтобы есть.

– Как изменить? – спрашивает Генри.

– Ну… ты можешь иногда приезжать к нему. Или жить с ним.

Я знаю, что эта идея может показаться пугающей, и я не хочу, чтобы это повлияло на выбор Генри. Но в то же время я хочу быть честной с ним. Рассказав Данте о Генри, я открою ящик Пандоры и не могу предсказать, что из этого выйдет.

Генри размышляет.

– Это действительно мой отец? – уточняет он. – Точно-преточно?

– Да, – отвечаю я. – Точно-преточно.

– Тогда ладно, – говорит сын, пожимая плечами.

Я выдыхаю и чувствую, как расслабляются мои плечи. С этой частью, во всяком случае, покончено.

Когда Генри был маленьким, он часто задавал вопросы про своего отца: «Какой его любимый цвет? У него есть собака? Как он выглядит?»

Теперь сын задает мне другие вопросы.

– Почему он не знает обо мне?

– Сложно объяснить, – отвечаю я. – Знаешь, я была очень-очень молода, когда ты родился. Твой отец тоже был молод. Тогда наши жизни складывались по-разному. Теперь… теперь мы стали старше. Многое изменилось.

Насколько изменилось? Что именно изменилось, а что осталось прежним?

Я надеюсь, ответ таков, что Данте изменился, и я изменилась, но наши чувства остались прежними…

Я боюсь. Боюсь того, что, когда я расскажу Данте правду сегодня вечером, это положит конец нашим отношениям.

Я могу надеяться лишь на то, что он полюбит Генри, несмотря ни на что. Потому что наш сын этого заслуживает, даже если я – нет.

Данте

Я делюсь с Кэлламом моей теорией о том, что это он был назначен жертвой Дюпона, а не Яфью Соломон. Аида совсем от этого не в восторге. Но Кэл, кажется, испытывает облегчение оттого, что, по крайней мере, нам известно имя снайпера.

– Думаешь, он хочет отомстить за смерть Джека? – нахмурившись, спрашивает он.

– Да, думаю, это возможно. Кристиан был за границей, когда Джека убили – так что как знать, какую версию гибели сообщила ему семья. Они и сами толком не знали, что случилось. Когда Дюпон решил разузнать подробнее, возможно, он решил, что мы все замяли. Будто мы могли иметь к этому отношение…

– Но это не так… – начинает Аида, но Кэллам перебивает ее:

– Это так. Джек работал на меня. Это я привел его на передачу выкупа, понимая, что там будет опасно, понимая, что это может быть ловушка, понимая, что мы в меньшинстве и что преимущество на стороне врагов.

– Джек тоже понимал это, – сурово говорит Аида. – И он действовал добровольно.

Кэллам лишь качает головой, не желая прощать себе гибель лучшего друга.

– И что теперь? – обращается ко мне Аида.

– Вам двоим нужно залечь на дно, – говорю я. – Нельзя больше давать Дюпону шансов. Это значит, никаких публичных появлений и тем более никаких запланированных мероприятий. Уведомите этого парня о своих перемещениях, и в следующий раз он не промажет.

– Он лишь чудом не попал в прошлый раз, – мрачно замечает Кэллам.

– Не благодари, – говорит Аида. – Хоть раз моя неуклюжесть сыграла тебе на руку.

Она пытается шутить, как обычно, но ее лицо выглядит бледным и напряженным. Сестра прижимает руки к животу, будто он болит.

– Я не собираюсь ждать, когда он выйдет на меня снова, – говорит Кэллам. – Давай выследим ублюдка и положим этому конец.

– У меня есть идея, где он может скрываться, – сообщаю я Кэлу. – Но я сомневаюсь, что тебе стоит ехать со мной. Оставайся с Аидой и постарайся не высовываться. Мы пока не хотим дать ему понять, что знаем, кто он такой. Пусть думает, что ты скрываешься.

Кэллам хмурится. Ему не нравится идея затаиться. Он рвется в бой не меньше моего. Возможно, даже больше.

Но Аида цепляется за его руку. Она определенно хочет, чтобы он не делал из дома ни шагу.

– Прошу, Кэл, – умоляет она, глядя на мужа.

Аида никогда ни о чем не просит.

Кэллам выглядит таким же удивленным, как и я.

– Прошу, – повторяет она.

– Хорошо, – скрепя сердце, соглашается он. – Пока я останусь в стороне. Но позвони мне, как только что-то узнаешь, Данте.

– Позвоню, – обещаю я.

Я делаю вид, что не хочу брать Кэла с собой, чтобы внушить Дюпону ложное чувство безопасности. Но на самом деле я забочусь о его сохранности. Если Аида потеряет мужа прямо перед рождением ребенка, это уничтожит ее. Ради моей младшей сестры я должен защитить Кэллама, нравится ему это или нет.

Я бы хотел взять Неро с собой, но он работает над жестким диском, который я украл из дома Кенвуда. Пусть я больше и не считаю, что Кенвуд нанял Дюпона, я все еще хочу, чтобы Неро взломал диск и мы увидели, какое дерьмо Кенвуд тайно записывает в своем доме.

Так что, забираясь в свой внедорожник, я звоню Себу. Он снимает спустя два гудка.

– Привет, братишка.

– Привет. Какие планы на день?

– Зависит от того, что ты хочешь мне предложить.

– Исследовательскую экспедицию.

– Далеко ехать?

– Меньше часа.

– Лады. Приезжай за мной, я скину адрес.

Себ присылает мне незнакомый адрес. Это оказывается шикарный многоквартирный дом в районе Чикаго-Луп. Я жду в машине, и через пять минут брат спускается, раскрасневшийся и слегка запыхавшийся.

– Какого черта ты там делал? – спрашиваю я.

Он ухмыляется.

– А ты как думаешь?

– У тебя здесь живет девушка?

– Чужая девушка, которой время от времени становится одиноко.

– Твою мать, ты с Неро берешь пример?

Себ пожимает плечами:

– Он ударился в моногамию. Аида вот-вот станет матерью. Ты вообще скучный по жизни. Кто-то же должен развлекаться, – говорит мой брат, застегивая ремень безопасности и включая музыку.

Я знаю, что он просто шутит, но Себ совсем не выглядит как человек, которому весело.

Последние год или два дались брату непросто. С тех пор как он повредил ногу, Себ болтается без дела, иногда помогая нам с работой, иногда пропадая днями и даже неделями, напиваясь, тусуясь и занимаясь черт знает чем. По-видимому, трахаясь с чужими девушками.

Сегодня он небритый и лохматый, а его рубашке не помешала бы стирка. Под глазами пролегли темные круги. Я надеялся, что проект в Саут-Шоре захватит его так же, как Неро, и откроет новые горизонты. Но Себ никогда не был особо заинтересован делами семьи.

Но он бывает полезен для таких вылазок, как сегодня.

Я попросил Неро просмотреть все объекты недвижимости, принадлежащие разным членам семьи Дюпон. В пределах двух часов езды от Чикаго их было три. Одним из них был небольшой домик в Эванстоне, принадлежавший Мэри-Энн Дюпон, ныне Мэри-Энн Гери. Поскольку это школьная учительница с тремя маленькими детьми, я вычеркнул ее из списка. Второй была квартира в центре города, принадлежащая Чарльзу Дюпону, что вполне вероятно. Чарльз Дюпон приходится Кристиану лишь дальним родственником, но он пожилой человек, который, похоже, живет один, так что вполне может принимать у себя троюродного брата. Но сначала я проверю третье место.

Это загородное поместье недалеко от Рокфорда. Вообще оно принадлежит Айрин Уиттир, которая связана с Кристианом еще более дальними узами, чем Чарльз Дюпон. Но Кэллам указал мне на него в списке и сказал, что Джек часто приезжал в поместье летом кататься на велосипеде по холмам и помогать своей двоюродной бабушке Айрин выгуливать лошадей. Джек никогда не упоминал, бывал ли там его двоюродный брат Кристиан, но это кажется возможным, учитывая, что они были ровесниками и примерно в равной степени связаны с Айрин.

Дорога занимает у нас с Себом полтора часа. Забавно, насколько по-другому все выглядит, когда выезжаешь за пределы города. Иногда я месяцами не покидаю Чикаго и забываю, насколько плоская остальная часть штата. В городе высотные здания похожи на горы. Они задают понимание структуры и направления вне зависимости от того, где ты находишься. По взгляду на реку, озеро или здание всегда можно определить, в какую сторону вы смотрите. Здесь, за городом, ориентироваться можно лишь по солнцу. Дороги и поля выглядят одинаково практически в любом направлении.

Особняк Уиттир большой и красивый, но крайне запущенный. Чем ближе мы подъезжаем к главному зданию, тем заметнее становятся облупившаяся краска и сломанные ставни. Я не вижу других припаркованных перед домом машин. Большинство окон выглядят темными.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Себ, нервно оглядывая эти окна. Уверен, что он думает о том же, о чем и я, и не горит желанием выходить из машины, понимая, что Кристиан может прятаться в одной из этих темных комнат с винтовкой наготове.

– Оставайся в машине, – велю я. – Присматривай за мной.

– Ладно, – говорит Себастиан, не сводя глаз с окон.

Я вылезаю из «Кадиллака-Эскалейд», чувствуя себя беззащитным посреди пустого пространства перед домом.

Брусчатка потрескалась, а двор зарос сорняками. Я чувствую себя немного лучше, когда оказываюсь под навесом, защищенном, по крайней мере, сверху.

Я стучу в дверь, затем звоню. Проходит какое-то время, прежде чем я слышу за дверью лай собак.

Наконец раздаются шаркающие шаги. Я держу пистолет наготове под полами куртки на случай, если он мне понадобится. Когда дверь открывает пожилая женщина, я отпускаю курок и опускаю руки.

– Что вам нужно? – требовательно спрашивает она.

У старушки сутулые плечи и широкое лицо, она одета в мужской кардиган и резиновые сапоги. Волосы такие редкие, что я вижу под ними розовую кожу головы. В руках у Айрин ведро с зерновой смесью, а ее ботинки покрыты коркой грязи – похоже, она кормила цыплят на заднем дворе, когда я позвонил в дверь.

– Прошу прощения за беспокойство, мэм, – говорю я. – Я просто хотел поговорить с Кристианом.

Старушка смотрит на меня как на сумасшедшего.

– С Кристианом? – визгливо переспрашивает она. – Какого черта вы приехали сюда поговорить с Кристианом?

– Я думал, он остановился у вас, – спокойно отвечаю я.

– Вы ошиблись.

Она собирается закрыть дверь, но я просовываю в проем носок ботинка.

– Вы уверены, что не видели его? – Я стараюсь сохранять вежливый тон.

– Я не видела Кристиана уже восемь лет, – говорит она. – Что, впрочем, вообще НЕ ваше дело, кем бы вы ни были. А если бы и видела, то не сказала бы.

Старушка с подозрением взирает на меня. Может, она и старая, и дряхлая, но у нее достаточно ума, чтобы понять, что друг Кристиана не стал бы стучаться в дверь без предупреждения.

Впрочем, думаю, Айрин говорит правду. Ее возмущение тем, что ее побеспокоили, кажется достаточно искренним.

– Понятно, – говорю я, отпуская дверь. – Спасибо за уделенное время.

– Да уж, «спасибо», – отвечает она, качая головой. – Как будто у меня был выбор!

С этими словами старушка захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Я не обижаюсь. Мне по душе вспыльчивые пожилые дамы. Им больше нет резона скрывать свое истинное к вам отношение, а я ценю искренность.

Айрин справедливо мне не доверяет. Мое появление не сулит ее племяннику ничего хорошего. Более того, я с трудом представляю себе сценарий, при котором наша с ним встреча обойдется без жертв.

Теперь мне нужно найти его как можно скорее, потому что Айрин может позвонить племяннику, если у нее есть его номер. У Кристиана не займет много времени понять, кем был гигант на пороге его тетушки.

Я собираюсь вернуться в «Эскалейд», когда мне приходит в голову одна идея.

Я пишу Себу:

«Секунду. Проверю дальнюю часть поместья».

Не дожидаясь ответа, я обхожу дом. Территория не огорожена, поэтому пересечь угодья Айрин не составляет труда. Однако я помню о собаках, лай которых я слышал в доме. Я не знаю, рыщет ли еще кто-нибудь в округе, и не хочу выбирать между жизнью невинной собаки и куском собственной ноги.

Поместье Айрин в основном не ухожено – несколько открытых полей, старый загон для лошадей, который выглядит так, будто им не пользовались много лет, полуразрушенный сарай и несколько лесистых участков.

Я уже собираюсь вернуться к машине, когда нахожу то, что искал, на краю участка – крошечный домик. В больших поместьях обычно есть такой домик для смотрителя – он расположен так, чтобы не бросаться в глаза обитателем главного дома, но достаточно близко к нему, чтобы присматривать за большей частью территорий.

Дом выглядит таким же неухоженным и заросшим, как и все остальное. Но я все равно собираюсь осмотреть его. Это было бы идеальное место для укрытия, если бы вы захотели остановиться в доме своей двоюродной бабушки, но так, чтобы старушка вас при этом не беспокоила.

Айрин слишком стара, чтобы доходить сюда. Кристиан мог жить здесь месяцами, и она бы даже не заметила.

Подойдя ближе, я вижу подъездную дорогу, ведущую к дому. Можно подъехать прямо к нему и припарковаться незамеченным. В данный момент поблизости машин нет, но мне кажется, что я вижу свежие следы в грязи рядом с домом.

Я осторожно подхожу к дому, высматривая камеры и, заодно, растяжки. В Ираке их было предостаточно. Повстанцы использовали рыболовную леску, прозрачную и натянутую на уровне голени. Ее практически невозможно было заметить, пока не наткнешься, приведя в действие зажигательное устройство. А еще были эти чертовы выпрыгивающие мины – стоит ее задеть, и метательный заряд подбрасывает корпус мины на три фута в воздух, где она взрывается, разбрасывая осколки во все стороны на нужной высоте, чтобы разорвать вам кишки.

Да уж, мы их не очень любили.

Мы повсюду таскали за собой аэрозольный серпантин, чтобы опрыскивать территорию. Пенные нити повисали на растяжках, не приводя бомбы в действие. Но сейчас у меня нет с собой спрея. Так что я просто чертовски внимательно смотрю под ноги, осторожно пробираясь сквозь разросшуюся траву.

Добравшись до двери, я убеждаюсь в том, что Кристиан здесь бывал. Я вижу, как слой пыли прерывает дугообразная линия в том месте, где распахнулась входная дверь. Проверив, нет ли на косяках мин-ловушек, я поворачиваю ручку и вхожу внутрь.

Здесь не заперто. Вряд ли Кристиан ожидал, что мы его вычислим, не говоря уже о том, чтобы найти его убежище.

Я чувствую, как сквозь плесень и пыль пробивается запах мыла – Кристиан умывается в раковине. И спит на раскладушке в углу. Кровать аккуратно застелена, углы туго стянуты, одеяло подоткнуто со всех сторон, как это водится в армии. Я бы узнал эту технику где угодно – шесть дюймов между верхним краем одеяла и простыней, четыре дюйма сложенной ткани, четыре дюйма от подушки до сгиба.

В доме подметено, а рядом с раковиной сушатся единственная тарелка, кружка и вилка.

Здесь нет ни телека, ни музыкального проигрывателя – только старый шкаф у стены с парочкой заплесневелых книг и видавшим виды плюшевым мишкой на верхней полке.

Ничего из этого меня не интересует. Мое внимание сразу же привлекают аккуратные стопки бумаг рядом с кроватью. Папки и газетные вырезки лежат на перевернутом ящике. Я беру их и просматриваю одну за другой.

Чикагская библиотека приветствует Имоджен Гриффин в качестве нового члена правления…

Фергус и Имоджен Гриффин рады объявить о помолвке своего старшего сына Кэллэма с Аидой Галло, дочерью Энзо и покойной Джанны Галло…

Кэллам Гриффин избран олдерменом 43-го округа…

Телохранитель олдермена убит на кладбище…

Данте Галло арестован за убийство Уолтона Миллера…

Джек Дюпон, сын Горация и Елены Дюпон, был похоронен на кладбище Роузхилл в…

Стрельба в театре «Харрис»…

Компания «Галло Констракшн» объявляет о масштабном проекте реконструкции Саут-Шора…

Сталелитейный завод «Олд Саут Воркс» переоборудован под коммерческую и жилую недвижимость…

В Грант-парке состоится митинг против торговли людьми, организованный «Фондом свободы». Среди докладчиков будут…

Я просматриваю заголовки, вырезанные статьи и распечатанные скриншоты социальных сетей. Они складываются в события из жизни Гриффинов и Галло длинной почти в два года. Чего-то не хватает – например, Кристиан явно не в курсе о нашей связи с ограблением «Альянс-банка», о котором писали в газетах, но весьма скупо. Владелец банка позаботился о том, чтобы скрыть наиболее интересные детали налета. И, разумеется, газетчики не знали, кем были грабители.

В вырезках упоминается гибель главы «Братвы» Коли Кристоффа на балете, но нет ни слова о похищении Нессы Гриффин, которое этому предшествовало. Гриффины никогда не делали эту информацию достоянием общественности. Они всегда знали, что должны сами вернуть свою дочь.

Уверен, что Кристиан знает больше, чем тут написано. В качестве доказательства я нахожу последний листок, на котором значатся имена:

Миколай Вильк

Марцель Янковский

Анджей Возняк

Коля Кристофф (глава русских)

Илья Яхонтов

Кэллам Гриффин

Данте Галло

Неро Галло

Все, кто присутствовал на кладбище в вечер гибели Джека.

Я не знаю, откуда у Кристиана эта информация, так что не в курсе, знает ли он, кто на самом деле убил Джека. Это Марцель Янковский перерезал ему глотку по приказу Миколая. Но если никто из этого списка не общался с Дюпоном, то он вряд ли знает, кто именно стоит за смертельным ударом – польская мафия, «Братва», я или мой брат. Полагаю, он понимает, что Кэллам не стал бы этого делать, но, очевидно, Кристиан винит и его тоже.

Я так поглощен бумагами, что почти забыл, что нахожусь в доме Дюпона и тот в любой момент может вернуться. Я чуть не подскакиваю до потолка, когда дверь резко открывается.

– Это всего лишь я, – нетерпеливо говорит Себ, встряхивая челкой, чтобы убрать волосы с глаз. – Какого хрена ты тут делаешь?

– Что ты тут делаешь?

– Подогнал машину, чтобы тебе не пришлось идти пешком.

– О, – отвечаю я, – спасибо.

– Что это? – спрашивает брат, кивая на стопку бумаг.

– Подборка сталкера, – говорю я. – Дюпон нарыл на нас материал.

– Вот как? – спрашивает Себ. – У него там есть про мою игру против команды «Дьюк»[57], когда я набрал сорок два очка?

– Нет, – качаю я головой. – Про тебя тут вообще нет.

– Ну, тогда это херня, а не подборка, – хмурится брат.

Я знаю, что он шутит, но лишь отчасти.

– Разве он не должен был прикрепить это все на стену и соединить красной веревочкой? – говорит Себ.

– Не, этот – аккуратист, – отвечаю я, снова складывая бумаги вместе, чтобы положить их туда, откуда взял.

– И не говори, – соглашается Себ, окидывая взглядом аккуратно заправленную кровать. – Ничего лишнего, кроме старого мишки.

Он подходит к полке, чтобы снять игрушку.

– Ничего не трогай! – рявкаю я.

Слишком поздно – Себ уже снял его со шкафа. Большинство людей не смогли бы дотянуться туда без стремянки, но брату даже не пришлось вставать на цыпочки.

– Он тяжелый, – нахмурившись, замечает Себ. – Данте… мне кажется, там что-то есть.

Я понял это еще до того, как он успел что-то сказать.

Это видеоняня.

Себ направляет мишку на меня. Из-под левого стеклянного глаза мигает красная лампочка.

Камера работает. Кто-то следит за нами прямо сейчас.

– Положи его на место, – тихо говорю я.

– Он уже нас увидел…

– Ш-ш-ш!

Я слышу тихое, почти беззвучное шипение. Звук аэрозоля, выделяющегося при смешивании химических компонентов.

– БЕГИ! – кричу я Себу.

Мы мчимся к двери, одновременно достигая потрескавшегося косяка. Я толкаю брата вперед. Как только мои руки касаются его спины, сила, подобная удару грома, обрушивается на меня сзади. Меня выбрасывает из дома. Как бревно, подхваченное паводком, я врезаюсь в Себа, и мы оба взлетаем на воздух. Мы падаем в сухую траву, а хижина позади нас превращается в бушующий огненный шар.

– ЧЕРТ! – Себ кривится от боли, хватаясь за ногу. Он приземлился прямо на больное колено.

– Ты в порядке? – переворачиваясь на спину, спрашиваю я.

Он рычит что-то в ответ, но я не слышу, потому что в ушах стоит звон. Я оглохну к сорока, если буду продолжать в том же духе.

– Что? – кричу я.

– Я спрашиваю, ты в порядке? – вопит в ответ Себ, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

Я осматриваю себя. Из моего правого бицепса торчит обломок дерева размером с карандаш. Когда я двигаюсь, то чувствую, как все больше кусков дерева и металла впиваются мне в спину.

– Твою мать.

Я хватаю Себа и кладу его руку себе на плечо, помогая подняться.

– Я в порядке, – протестует брат, но я чувствую, как он опирается на здоровую ногу.

– Давай-ка выбираться отсюда. Уверен, что эта матерая старушонка уже звонит копам.

Мы с Себом ковыляем обратно к внедорожнику. Я искренне рад, что он подъехал на нем сюда, потому что в данный момент ни один из нас не способен пробежать весь обратный путь через угодья. К тому же, если бы Себ не вошел и не взял того медведя, я бы не заметил камеру и не услышал бы, как сработала бомба. Я бы понял это, только когда все вокруг взорвалось у меня перед глазами.

Слишком часто я оказываюсь на грани. Удача скоро перестанет мне улыбаться.

Пока мы залезаем в машину, Себ говорит:

– Тебе бы в больницу.

– Сколько времени? – спрашиваю я.

– Пять сорок два.

Я прекрасно помню, что когда в последний раз что-то взрывалось рядом со мной, я опоздал на встречу с Симоной.

Этого не повторится. Пусть даже весь город будет охвачен пламенем.

– Просто заедем в магазин, – говорю я.

– В какой магазин? – уточняет брат.

Я морщусь.

– В тот, где продают щипцы и алкоголь.

Симона

Я жду Данте перед отелем. Я так волнуюсь, что, кажется, меня сейчас стошнит.

Я собиралась больше часа. Жалкая часть меня надеется, что, если я буду достаточно красива, Данте сможет меня простить. Я знаю, что это глупо, но, когда всю жизнь ты продаешь свою внешность, на что еще тебе рассчитывать в минуты отчаяния?

Я бы все отдала за то, чтобы вернуться назад во времени и изменить свое решение.

Но это невозможно. Все, что мне остается, это сказать Данте правду. Всю ужасную правду как она есть.

Я оставила Генри с родителями, и они вовсю играют в настолки.

Перед выходом я подготовила сына ко сну и проследила, чтобы он надел чистую пижаму и почистил зубы.

– Ты куда? – спросил он, оглядывая мое платье, каблуки и сережки.

– Мне нужно выйти на пару часов, – ответила я.

– Ты идешь на встречу с ним? – уточнил сын. – Моим отцом?

Я заколебалась, а затем честно ответила:

– Да.

– Я хочу пойти с тобой, – тут же сказал Генри.

– Ты не можешь.

– Почему?

– Нам предстоит… серьезный взрослый разговор. Только вдвоем. Но я думаю – я надеюсь – что ты с ним скоро познакомишься.

– Я уже с ним знаком, – невнятно напомнил мне Генри с зубной щеткой во рту.

– Я имею в виду, познакомишься как следует.

Сын сплюнул в раковину и надулся.

– Я хочу пойти с тобой.

– Ты не можешь, – повторила я более строго.

Я поцеловала сына в щеку и пригладила ему волосы.

– Пожалуйста, веди себя хорошо с бабушкой и дедушкой.

– Я всегда веду себя хорошо, – ответил он.

По пути к лифтам я услышала, как за мной приоткрылась дверь в номер. Генри высунул голову в коридор. Я метнула на него строгий взгляд, и он исчез, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я надеялась, что он ничего не скажет моим родителям о Данте, но сейчас это не особо имеет значение. Я знаю, что они хотят держать Генри в секрете от Галло, но это не им решать.

Данте подъезжает к отелю. Он сидит за рулем винтажного автомобиля с откидным верхом – вероятно, из запасов Неро – и выглядит так, словно только что вышел из душа. На заднем сиденье лежит пара сложенных одеял для пикника или ночных посиделок на пляже. Мужчина принарядился и явно что-то запланировал, словно нам предстоит романтическое свидание. Мое сердце сжимается в груди.

Он выходит из автомобиля, чтобы открыть мне дверь. Данте двигается скованно, как будто у него болит спина, и все же тянет дверь на себя и делает шаг в сторону, чтобы я могла сесть.

Пока он садится обратно на водительское место, я замечаю, что его правое ухо ярко-красное, как и задняя часть шеи, будто мужчина получил серьезный солнечный ожог, несмотря на разгар осени. Белая повязка прикрывает его бицепс, лишь наполовину скрытый рукавом футболки.

– Что с тобой случилось? – восклицаю я.

– Нич…

Он хотел сказать «ничего», но замер на полуслове. Данте не хочет мне лгать.

– Я выяснил, кто в нас стрелял, – говорит он. – Его зовут Кристиан Дюпон.

– Кто это? – озадаченно спрашиваю я. – Его нанял Кенвуд?

– Нет, – качает головой Данте. – На самом деле он стрелял вовсе не в твоего отца. Его целью был Кэллам. И, возможно, я тоже – с этим я еще разбираюсь.

– Что? – Я ничего не понимаю.

– Это долгая история, – вздыхает Данте. – В целом, он винит Гриффинов и Галло в смерти своего двоюродного брата. И в чем-то он даже прав.

– Ты нашел его сегодня?

– Нет. Я нашел место, где он остановился, и его дневничок сталкера. Но затем весь дом, э-э-э, вроде как взорвался.

– ЧТО?

Данте морщится. Я понимаю, что это именно та часть истории, которую он не хотел мне рассказывать. Но в отличие от меня мужчина никогда не скрывает правду о себе и о том, чем он занимается.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, пытаясь прийти в себя.

– Да. В полном порядке.

Это, скорее всего, неправда, но он пытается меня успокоить. Мое сердце бешено стучит. Не так я представляла себе начало этого разговора.

– Впрочем, – добавляет Данте. – Я могу рассказать тебе об этом за ужином.

– Вообще-то… – Я сглатываю. – Может, мы могли бы… просто прогуляться.

Я не хочу, чтобы во время этого разговора нас окружали люди, и не хочу, чтобы кто-то мог нас подслушать.

– О… конечно, – говорит Данте. – В квартале отсюда есть парк…

– Отлично.

– Тогда я оставлю машину здесь.

Он паркуется у тротуара, и мы выходим из машины.

Я не вполне одета для прогулок. Боже, я совсем об этом не подумала. На мне босоножки с ремешками, черное коктейльное платье и легкий блейзер сверху. С заходом солнца воздух стал прохладнее, и я обнимаю себя за плечи, дрожа от холода.

– Погоди, – говорит Данте. – Он подбегает обратно к машине, достает с заднего сиденья свою кожаную куртку и накрывает ею мои плечи. – Лучше? – спрашивает он.

– Да, – жалобно киваю я. Я не хочу, чтобы Данте проявлял сейчас заботу – это невыносимо.

Он чувствует мои переживания и понимает, что что-то не так. Когда мы сворачиваем к парку, Данте произносит:

– Итак, о чем ты хотела поговорить? О твоей работе? Потому что я мог бы…

– Нет, – прерываю его я. – Речь не об этом.

– А о чем?

Данте тяжело шагает подле меня, шумно ступая по мощеному покрытию. Даже сквозь кожаную куртку я ощущаю жар от его огромного тела. Когда я бросаю взгляд на мужчину, его черные глаза смотрят на меня нежно и с интересом.

Я не могу это сделать.

Но я должна.

– Данте, – начинаю я дрожащим голосом. – Я люблю тебя…

Нет, так неправильно. Так нельзя начинать. Это манипуляция.

Он собирается мне ответить, но я прерываю его.

– Нет, просто выслушай… Я кое-что сделала. Кое-что ужасное.

Данте смотрит на меня. Ждет. Он думает, что бы я ни натворила, это не имеет значения. Возможно, он рисует у себя в голове жестокие картины, представляет ограбление или предательство, что-то, что ему знакомо. Что-то, что он способен понять и простить.

Как всегда бывает, когда я волнуюсь, мои чувства обостряются. Я чувствую запах его одеколона, лосьона после бритья, мыла и дезодоранта, даже запах геля на его волосах. А подо всем этим – запах его кожи, его дыхания, даже легкий запах тестостерона, которого у него в избытке. Эти ароматы не противоречат друг другу – они сочетаются в восхитительное воплощение мужского запаха.

Кроме того, я чувствую сухой, дымный запах раздавленных листьев у нас под ногами. В воздухе витает свежий аромат сосновой живицы, а также запах выхлопных газов от автомобилей, проезжающих мимо парка, и даже легкий привкус озерной воды.

Я ощущаю прохладный ветерок на своем лице, распущенные локоны развеваются вокруг моего лица, а кожаная куртка тяжело давит на плечи.

Я слышу шум уличного движения, отдаленное бормотание людей, гуляющих в парке, хотя их и нет рядом с нами, хруст листьев под ногами и тяжелую поступь Данте.

Все эти ощущения смешиваются в моем мозгу, мешая думать. Мне нужно отвлечься от них, чтобы сосредоточиться. Мне кажется, будто я смотрю на себя со стороны, идущую по тропинке. Я слышу свой голос, не контролируя слова, которые он произносит.

– Когда я ушла девять лет назад… это случилось из-за того, что я забеременела, – говорю я.

Слова вылетают так быстро, что сливаются воедино.

Данте молчит. То ли потому, что он не расслышал, что я сказала, то ли потому, что он в шоке.

Я не могу на него посмотреть. Я не могу оторвать взгляд от дорожки, иначе не смогу договорить начатое.

– В Лондоне я родила ребенка. Твоего ребенка. Это Генри. Он не сын моей сестры и никогда им не был. Серва помогала мне его растить. Но это твой сын.

Теперь я позволяю себе посмотреть на Данте.

Выражение его лица ужасает меня. При взгляде на него оставшиеся слова застревают у меня в горле, словно его сжала невидимая рука.

Глаза Данте – две черные точки на бледном лице. Его скулы, губы, челюсть – все напряжено от шока и ярости.

Я должна продолжать идти. Я должна договорить, пока у меня есть возможность.

– Я скрыла его от тебя. И мне так ж…

– НЕ СМЕЙ! – рычит Данте.

Я отшатываюсь от него, спотыкаясь на своих каблуках. Это всего лишь два коротких слова, но они пропитаны ненавистью. Данте не хочет, чтобы я извинялась. Он говорит так, будто убьет меня, если я попытаюсь.

Данте стоит, ссутулив плечи и сжав кулаки по бокам. Он дышит медленно и глубоко. У мужчины такой вид, будто ему хочется швырять валуны и вырывать с корнем целые деревья и ломать их о колено.

Глубоко в душе я размышляла, догадывается ли Данте, что Генри может быть его сыном…

Теперь я вижу, что он даже не подозревал об этом.

Данте и представить себе не мог, что я могу утаить от него подобное.

Я боюсь произнести хоть слово. Эта тишина невыносима. Чем дольше она длится, тем хуже все становится.

– Данте… – робко произношу я.

Мужчина бросает на меня взгляд. Теперь на его лице застыл оскал, ноздри раздуваются.

– КАК ТЫ МОГЛА? – рычит он.

Это слишком. Я не могу это вынести. Я разворачиваюсь на каблуках и бегу от него прочь так быстро, как только могу. Бегу прочь из парка и через весь квартал обратно к отелю.

Я на каблуках, и Данте быстрее меня – он легко мог бы догнать меня, если бы захотел. Но мужчина не бежит следом. Возможно, потому что и сам понимает, что тогда разорвет меня на части голыми руками.

Я проталкиваюсь сквозь двери и бегу в туалет. Закрывшись в кабинке, я сползаю на пол, всхлипывая и закрыв лицо руками.

Я сделала нечто, что невозможно исправить.

Я разбила Данте сердце девять лет назад, и сейчас я сделала это снова.

Он готов был простить меня за то, что я ушла. Но такое… такое он не сможет простить никогда. Я должна была понимать это с самого начала. Мне не стоило допускать, чтобы мы снова сблизились.

Я плачу до боли в теле. Мои глаза распухли, я едва могу дышать из-за слизи в горле.

Я бы хотела вечно сидеть в этой кабинке. Я не готова встретиться с последствиями своих действий. Это невыносимо. Это чудовищно.

К сожалению, это не выход.

Так что, ослабевшая, я, пошатываясь, встаю с пола. Подойдя к раковине, я умываюсь холодной водой до тех пор, пока припухлость не становится меньше. Затем промокаю глаза одним из аккуратно сложенных в корзинке полотенец и пытаюсь сделать глубокий вдох, который не перешел бы при этом во всхлип.

Наконец я готова вернуться в номер.

Я поднимаюсь в лифте, с ужасом представляя светскую беседу со своими родителями. Мне нужно пожелать им спокойной ночи. И уложить Генри в постель, если он еще не спит.

Я захожу в родительский номер, предполагая, что они могут до сих пор играть в настольные игры.

Поле от «Билета на поезд» сложено и лежит в коробке вместе со всеми пластиковыми детальками. Mama пьет чай, а папа сидит на диване и читает биографию.

– Как прошел ужин? – спрашивает mama. – Что-то ты быстро.

– Да, – в оцепенении отвечаю я. – Генри уже спит?

– Спит, – кивает головой она, отпивая чай. – Он не захотел больше играть после твоего ухода. Сказал, что устал, и сразу пошел в кровать.

– Надеюсь, он не заболел, – добавляет tata, перелистывая страницу.

Обычно Генри не ложится спать до последнего. Похоже, он рассердился, что я не взяла его с собой. Надеюсь, сын не ушел плакать в наш номер, пока мои родители были слишком далеко, чтобы услышать.

– Пойду проверю, как он, – говорю я. – Спасибо, что присмотрели за ним.

– Он такой славный мальчик, – с улыбкой говорит mama.

– Спокойной ночи, малышка, – отвечает tata.

– Спокойной ночи.

Я прохожу в наш номер через сквозную дверь. У нас с Генри раздельные спальни – мальчику в его возрасте нужно личное пространство.

И все же я на цыпочках подкрадываюсь к его комнате и слегка приоткрываю дверь, стараясь не разбудить сына, если тот действительно уснул, но чувствую потребность проверить, как он.

На его кровати куча мала из подушек и одеял. Трудно разглядеть маленького мальчика во всем этом бардаке. Я открываю дверь чуть шире.

Я не вижу ни его кудряшек, ни торчащих из-под одеяла ног.

Сердце уходит в пятки, я вхожу в комнату и бросаюсь к кровати, а затем стаскиваю одеяло.

Пусто. В кровати пусто.

Я пытаюсь не паниковать, но это невозможно. Я обегаю наш маленький номер, заглядываю в свою спальню и ванную и бросаю взгляд на диван в надежде, что Генри уснул на ходу.

Не способная больше контролировать себя, я несколько раз истошно зову сына: «ГЕНРИ!»

Отец заходит в номер, растерянно оглядываясь.

– Симона, что…

– Где он? Он возвращался в ваш номер?

До моих родителей доходит долго, слишком долго. Мама продолжает повторять, что нужно проверить все помещения, хотя я уже сказала, что все проверила. Отец говорит:

– Может, он проголодался? Он мог спуститься вниз за едой?

– Звоните администратору! – кричу я. – Звоните в полицию!

Я бегу по коридору к номеру Карли и молочу в дверь. Затем вспоминаю, что дала ей отгул, – должно быть, девушка вышла поужинать или отправилась в кино.

Я пробую набрать ее на всякий случай, но трубку она не снимает.

Я бегу к автомату со льдом, к лестнице, к лифтам. Я несусь вниз к главному вестибюлю, чтобы проверить в магазине, как советовал мой отец, и молюсь, что застану Генри за созерцанием шоколадных батончиков и чипсов. Он действительно любит сладости.

В магазине только усталый бизнесмен, делающий безрадостный выбор между бананом и яблоком.

– Вы не видели мальчика? – спрашиваю я его. – Девять лет, кудрявые волосы, пижама?

Бизнесмен качает головой, напуганный моим резким криком.

Я выбегаю из отеля и оглядываю многолюдную улицу, размышляя, мог ли Генри выйти. Он знает, что ему запрещено гулять одному, тем более ночью. Но если он рассердился, что я не взяла его на встречу с Данте…

Я в нерешительности стою на углу, рядом с белым фургоном маляра.

Так все было? Генри спустился вниз, чтобы еще раз взглянуть на своего отца? Он последовал за нами… возможно, до самого парка?

Задняя дверь фургона открывается.

Все еще ошеломленная, я делаю шаг в сторону, чтобы не мешать, и смотрю в сторону парка. Стоит ли мне бежать туда или лучше позвонить Данте?

В этот момент мне на голову опускается матерчатый мешок. Это так неожиданно, что я не понимаю, что происходит, – я хватаю ткань, пытаясь сорвать ее с лица. Тем временем чьи-то руки обхватывают меня и отрывают от земли. Я кричу и сопротивляюсь, но это бесполезно. Через две секунды меня швыряют в багажник фургона.

Данте

Я еще в жизни не испытывал такого шока.

Признание Симоны было подобно удару врезавшегося в меня из ниоткуда лайнбекера[58] весом 400 фунтов[59]. Я чувствую себя так, словно лежу на дерне, отчаянно пытаясь вдохнуть, пока моя голова разлетается на мелкие кусочки.

Никогда, ни на секунду мне не приходило в голову, что Симона может быть беременна моим ребенком. Мы занимались незащищенным сексом только однажды – тогда в музее. Учитывая, что она была девственницей, я даже не думал, что это возможно.

Но теперь, когда я знаю об этом, многое обретает смысл.

Ее тошнота последние недели перед расставанием. Ее переживания, связанные с моим занятием. Ее требование встретиться той ночью и ее ужас от того, каким я предстал перед ней – избитым, истекающим кровью и воняющим бензином.

Она собиралась сказать мне о том, что я стану отцом, а я явился к ней на встречу воплощением всего самого невозможного для отцовства. Человеком, которого ты меньше всего хочешь видеть рядом со своим ребенком.

Теперь я понимаю.

Я понимаю… но от этого мне не легче. Ни черта не легче.

Она перелетела через Атлантический океан. Она исчезла из моей жизни без единого слова. Она девять месяцев вынашивала моего ребенка, родила и затем ВОСПИТЫВАЛА МОЕГО ГРЕБАНОГО СЫНА, ДАЖЕ НЕ СООБЩИВ МНЕ О ЕГО СУЩЕСТВОВАНИИ!

Я так зол, что не могу даже спокойно думать об этом.

Когда Симона убежала от меня в парке, я не пытался ее догнать. Я знал, что будет лучше, если она уйдет до того, как я скажу или сделаю что-то, о чем буду жалеть.

Я бы ее и пальцем не тронул – никогда в жизни.

Но если бы мимо проходил какой-нибудь незнакомец и спросил бы меня, сколько времени, я бы определенно убил его.

Я бы никогда не навредил Симоне.

Даже сейчас, переполненный горечью и яростью, я понимаю, что это так.

Да, мне горько. Во мне столько же горечи, как в целой бочке хинина. Я вбираю ее в себя, пропитываясь горечью насквозь.

Она украла нашего ребенка. Вырастила его на другом конце света. Мне не довелось смотреть, как он растет у нее в животе. Мне не довелось увидеть, как он учится ползать или ходить. Мне не довелось услышать его первых слов. А главное, мне не довелось растить его. Учить его, помогать ему, заботиться о нем. Познакомить его с нашей культурой, семьей и наследием.

Вместо этого его растили Симона и Яфью-гребаный-Соломон, которого я до сих пор ненавижу. Соломон все-таки отомстил мне, а я даже не знал об этом. Я пытался отнять у него дочь, а он отнял моего сына.

Я брожу по парку назад и вперед, излучая столько ярости, что люди стараются убраться подальше с моих глаз.

Этого мало. Мне нужно как-то выпустить пар.

Так что я с топотом возвращаюсь к машине, которая все еще припаркована у отеля, и запрыгиваю в открытый кабриолет. На заднем сиденье лежит стопка пледов – после я планировал свозить Симону на дюны. Я представлял, как мы будем сидеть на песке и любоваться звездами.

Каким же я был гребаным идиотом.

Я с ревом отъезжаю от обочины, на скорости выезжая на дорогу. Обычно я вожу аккуратно, но не сегодня. Ничто, кроме холодного ветра в лицо, не способно унять пожар, бушующий в моей голове.

Она предала меня. Поэтому я так зол. Я готов был принять то, что Симона оставила меня. Я мог простить ее за это. Всю ту боль, что принес мне ее побег, затмило счастье от ее возвращения.

Но это… ничто не вернет мне девять лет жизни сына.

Черт возьми, я едва взглянул на него!

Он был прямо там, рядом со мной в номере отеля, а я едва обратил на него внимание.

Теперь я пытаюсь вспомнить.

Он был худым и высоким. У него были кудрявые волосы и большие глаза. На самом деле он чем-то напоминал Себастиана, когда тот был маленьким.

Представляя его лицо, я чувствую первый укол чего-то, отличного от злости. Легкий трепет предвкушения.

Мой сын был красивым. У него было умное лицо. Он выглядел сильным и смышленым.

Я мог бы познакомиться с ним, познакомиться как следует.

Должно быть, поэтому Симона и рассказала мне.

Она могла этого не делать, ведь я ничего не знал. Она могла продолжать выдавать Генри за своего племянника.

Я вспомнил, как спросил ее об этом тем вечером в «Хэритейдж-Хаусе». Девушка покраснела и замялась, прежде чем ответить. ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Как я мог быть так глуп? Что девять лет назад, что сейчас, были сотни намеков на то, что происходит на самом деле.

Если бы я полетел в Лондон, я бы знал. Я бы увидел, что Симона беременна. Но я остался лелеять свою боль в Чикаго.

Я думал о том, чтобы последовать за ней. Сотню раз. Однажды я даже купил билет.

Но так и не полетел. Из-за гордости.

Я говорил себе, что не нужен ей и не смогу заставить ее изменить мнение.

Я никогда не думал, что может быть другая причина ее исчезновения. Что-то, помимо нас двоих.

Теперь я чувствую кое-что еще – вспышку сочувствия.

Потому что понимаю, как страшно ей должно было быть. Симоне было всего восемнадцать. Она едва справила совершеннолетие.

Я думаю о том, как сильно изменился с тех пор. Я был импульсивным и беспечным, принимал неправильные решения. Могу ли я винить ее за то, что она тоже приняла неверное решение?

Если оно вообще было неверным.

Я вспоминаю обо всех глупостях, что натворил за эти девять лет, – все конфликты, кровопролития, ошибки, которые я совершал…

Симона вырастила нашего сына в Европе, вдали от всего этого. Он был здоров, счастлив и в безопасности.

Я не могу радоваться тому, что она сделала это.

Но… я понимаю, почему.

Я вспоминаю, как она стояла в парке, дрожа от страха при мысли о том, чтó должна мне рассказать. Чего она так боялась? Думала, что я обижу ее? Опасалась, что я похищу ее сына?

Нет. Если бы она боялась этого, то не рассказала бы мне вовсе.

Но она рассказала… потому что любит меня. Потому что хотела, чтобы я познакомился с Генри спустя все эти годы, чтобы он узнал меня. И потому что… я думаю… надеюсь… потому что хотела быть со мной. Она хотела, чтобы мы стали семьей, как и должны были.

Я несусь по трассе на скорости сотню миль в час, и мне даже не нужно лавировать среди машин, потому что уже поздно и на дороге не так много других автомобилей.

Не отдавая себе в этом отчета, я еду в Саут-Шор и теперь понимаю, почему – не для того, чтобы посмотреть на высотку и на оставленное на ночь строительное оборудование.

Я хочу увидеть ее лицо.

Я подъезжаю к рекламному щиту в тот самый момент, когда реклама колы сменяется рекламой духов.

Лицо Симоны бьет меня как пощечина.

Она прекрасна. Мечтательна. И печальна. Да, она печальна, и я знаю это. Потому что все эти годы она стремилась ко мне, так же как я стремился к ней. Мы были две половинки одного целого, оторванные друг от друга, корчащиеся от боли и истекающие кровью, жаждущие воссоединения.

Она любит меня. А я люблю ее. Я не могу перестать ее любить.

Неважно, что она сделала, не важно, что может сделать в будущем. Я никогда не смогу ее разлюбить. Я готов отрубить себе руки ради этой женщины и освежевать себя заживо. Я не могу жить без нее, не хочу даже пытаться.

Простить ее – это не выбор. Я должен это сделать. Я не смогу жить иначе.

Потому что я не могу жить без нее. Я пытался много раз, и это не сработало. Ради нее я опущусь на колени и проползу по битому стеклу.

Стоит мне осознать это, как гнев покидает меня. Моя грудь пылает, но не от ярости.

Это просто любовь. Я чертовски люблю ее. Всегда любил и всегда буду любить.

Я паркуюсь перед рекламным щитом. Меня окружает ночная тишина.

Пока кто-то не садится на заднее сиденье.

Я вскрикиваю и оборачиваюсь, автоматически потянувшись к пистолету под сиденьем.

Затем я вижу, что это мальчик.

Мой сын.

Генри.

Он с беспокойством смотрит на меня, пытаясь пригладить кудри ладонью. Мальчик закусывает нижнюю губу с видом ребенка, который понимает, что у него неприятности.

На нем фланелевая пижама, темно-синяя с красной окантовкой. Я не могу отвести от него глаз.

Я был чертовски слеп. У него гладкая бронзовая сияющая кожа, как у Симоны. Но его кудряшки легче и светлее, а лицо более вытянутое, не такое квадратное, как у нее.

Более того, такая же форма лица была у Себа в его возрасте. У Генри такие же длинные ресницы, как у Неро и Аиды. Но цвет его глаз… они темно-темно карие. Почти черные.

Прямо как у меня.

Я замираю, глядя на него. Я молчу, неспособный произнести ни слова.

– Я… я спрятался на заднем сиденье, – объясняет Генри, что, в общем-то, и так понятно. – Простите, – сморщившись, добавляет он.

– Все в порядке, – успокаиваю его я.

Это первые слова, которые я говорю своему сыну.

Он отводит взгляд, но не может удержаться и снова смотрит на меня. Видно, что ему так же любопытно рассматривать меня, как и мне его, но мальчишка боится.

– Все нормально, – повторяю я, пытаясь его подбодрить. Я не очень-то умею разговаривать с детьми. У меня есть младшие братья и сестра, но это не то же самое, и они уже давно не дети.

– Я хотел познакомиться с тобой, – говорит он.

– Я тоже, – уверяю я сына. Затем я спрашиваю как можно мягче: – Твоя мама знает, где ты?

Генри мотает головой и выглядит еще более виноватым.

– Я улизнул, – признается он.

Меня радует его честность.

– Нам стоит ей позвонить, – говорю я.

Я набираю ее номер. Идет гудок, но затем включается голосовая почта. Симона не отвечает.

Она все еще расстроена из-за моей реакции. Должно быть, девушка еще не заметила, что Генри пропал. Возможно, она сейчас где-то плачет.

Я собираюсь ей написать, но Генри прерывает меня.

– Как так вышло, что ты никогда меня не навещал? – спрашивает он.

Я колеблюсь, не зная, что именно рассказывала ему Симона. Я мог бы обсудить это с ней, если бы не вышел из себя.

– А что говорила твоя мама?

– Она говорила, что ты далеко.

– Это правда. Какое-то время я служил в армии – она рассказывала тебе об этом?

Генри качает головой.

– Я был в Ираке. Знаешь, где это?

– Да, – отвечает он. – Я люблю географию. Я выучил песню о ста девяноста пяти странах.

– В Ираке едят кебаб. Это такое мясо на палочке. Баранина или говядина, иногда курица или рыба. Это довольно вкусно, лучше, чем еда в бараках. А еще у них есть гуляш, который называется «кима».

– Я не люблю суп, – морщит нос Генри.

– Я тоже не люблю суп, – говорю я. – Но густой и хороший гуляш может быть полноценным блюдом. Готов поспорить, такой большой пацан, как ты, частенько хочет есть.

– Да, постоянно.

– Со мной тоже так было, я все время рос. Ты голоден сейчас?

Генри кивает, его глаза блестят.

– Какая твоя любимая еда?

– Мороженое.

Я снова завожу мотор.

– Думаю, мы сможем найти открытый магазин, где продают мороженое.

В этот момент рядом со мной начинает звонить телефон. Я вижу на экране имя Симоны и снимаю трубку, думая, что она увидела мой звонок или заметила пропажу Генри. Я собираюсь сказать ей, что он со мной и в безопасности.

– Симона… – начинаю я.

Но слышу в трубке мужской голос.

– Данте Галло.

Голос плавный. Почти приятный. И все же при его звуках по моей коже пробегает электрический разряд.

Я знаю, кто это, хоть никогда раньше и не слышал этот голос.

– Кристиан Дюпон, – говорю я.

Он издает легкий звук, что-то между раздражением и смешком.

– Очень хорошо.

Кристиан уже знает, что я выяснил его имя, потому что видел меня в том доме.

Меня накрывает неприятное чувство шока.

Дюпон звонит мне с номера Симоны. Это значит, что ее телефон у него. А, возможно, и сама девушка.

– Где Симона? – требую я ответа.

– Прямо здесь, со мной, – мягко говорит он.

– Дай мне поговорить с ней.

– Нет… это вряд ли… – лениво отвечает мужчина.

Мысли в моей голове бешено скачут, как и сердце. Я пытаюсь сохранять спокойствие и не провоцировать его. Мой голос подобен стальному тросу, натянутому до предела.

– Не вздумай навредить ей, – рычу я.

Дюпон снова издает тот невнятный смешок, на этот раз громче.

– Она настоящая красавица, – говорит он. – Даже красивее, чем на фото. Я был удивлен.

Я держу телефон так крепко, что, боюсь, могу его раздавить. Генри смотрит на меня во все глаза. Он не слышит, что говорят на том конце, но выражения моего лица достаточно, чтобы напугать его.

– Чего ты хочешь? – требую я ответа.

– Это интересный вопрос, – говорит Дюпон. Я не вижу мужчину, но по звуку его голоса можно представить, как он сидит, задумчиво откинувшись в кресле, смакуя сигару или просто глядя в потолок. – То, чего я действительно хочу, невозможно. В конце концов, нам не дано воскрешать мертвых. Так что мне приходится рассматривать другие варианты. Что-то еще, что сможет немного заглушить горечь потери…

– Симона не имеет к этому отношения! – рявкаю я.

Дюпон не реагирует на мой гнев, оставаясь совершенно спокойным.

– Я в этом сомневаюсь, Данте. Знаешь, я приехал сюда с простой целью – отомстить и собирался сделать все чисто. Кэллам Гриффин, Миколай Вильк и Марцель Янковский. Коля Кристофф, разумеется, тоже заслуживал смерти, но Фергус Гриффин уже позаботился об этом. Так что я собирался пройтись по своему списку и закончить на этом. Но ты встал на моем пути.

– Я даже не знал, кого ты пытался застрелить на митинге, – сообщаю ему я.

– Вот что значит «судьба», да, Данте? – шипит Дюпон. – Я знал о тебе все в Ираке еще до того, как оказался в одном полку с вашим наблюдателем. Ты был героем для этих мальчишек. И для меня тоже, когда я только попал туда. Я хотел с тобой познакомиться. Пару раз это чуть не случилось. Однажды вечером мы оба были на базе в Таджи, достаточно близко, чтобы я мог видеть, как ты сидишь перед костром спиной ко мне. Но всякий раз что-то мешало мне приблизиться к тебе. И через некоторое время я начал думать, что так даже лучше. Потому что я хотел побить твой рекорд. Я решил, что будет куда забавнее, если при нашей первой встрече лицом к лицу я смогу сказать тебе об этом. Потом ты демобилизовался, и я подумал: «Отлично. Теперь я точно знаю, какую цифру мне нужно побить».

Я выслушиваю всю эту херню в полной агонии. Я не желаю ничего знать об этом нелепом соревновании, которое существует только в его голове. Я хочу знать лишь о том, где сейчас находится Симона. Мне нужно услышать ее голос, чтобы понять, что девушка в порядке. Но я собираю все крупицы спокойствия, что у меня остались, чтобы не разозлить этого психопата еще больше, чем уже разозлил.

– А потом они отправили меня назад, – с горечью говорит Дюпон. – И я так и не побил эту цифру.

Я уже знаю, что его не просто «отправили назад». Его уволили за то, что он был психом. Но я сомневаюсь, что Кристиан это признает, и мне, конечно, не стоит поднимать эту тему.

– Я было думал, что на этом наши пути разошлись, – вздыхает он. – Пока не узнал о смерти Джека.

– Ты знаешь, что я не убивал его, – говорю я. Не потому, что меня волнует мнение Дюпона, но потому что не хочу, чтобы он вымещал гнев на Симоне.

– Я знаю, что именно там случилось, – резко бросает Дюпон. – Хотя мне понадобились месяцы, чтобы докопаться до сути. Вы все прикрывали свои задницы, стараясь не светиться в прессе. Позволили им написать, будто Джек был преступником, как вы сами. А он НЕ БЫЛ!

– Он был телохранителем Кэллама, – говорю я, не уточняя при этом, был ли Джек частью ирландской мафии или только наемным работником. – Они были друзьями.

– Друзьями, – презрительно произносит Дюпон. – Ты развозишь своих друзей, как какой-то слуга? Ты открываешь перед ними дверь? Эти ирландские ублюдки обращались с ним, как с псом, хотя родословная нашей семьи раз в десять больше, чем у них.

Нет смысла с ним спорить, хотя я знаю, что Джек был не безразличен Кэлу. После гибели друга тот несколько месяцев был подавлен, чувствуя свою вину за случившееся. Ему потребовалось время, чтобы простить Мико, даже после того, как Миколай женился на его сестре. Возможно, Кэллам никогда бы не простил его, если бы поляк не спас жизнь Нессы.

Но ничто из этого не уменьшит злость Дюпона на наши семьи. Для нас эта битва обошлась без жертв. Но не для Кристиана.

– Чего ты хочешь? – повторяю я, чтобы вернуться к делу. Мне плевать на его обиды, меня волнует только Симона.

– Дело не в том, чего я хочу, – говорит Дюпон чуть спокойнее. – Дело в замыслах судьбы. Это она снова свела нас, Данте. Это она столкнула нас лицом к лицу, как тогда в Ираке.

Следить за размышлениями сумасшедшего утомительно. Я знать не знал Дюпона в Ираке. Но он считает, что у нас было какое-то соперничество. Как и предполагал Неро, похоже, он хочет возобновить его здесь и сейчас. Кристиан хочет решающей схватки, в которой ему было отказано.

– Соревнование? – спрашиваю я. – Этого ты хочешь?

– Это кажется самым честным способом разрешить наш конфликт, – мечтательно произносит Дюпон. – Завтра утром в семь часов я выпущу прекрасную Симону в лес. Я собираюсь поохотиться на нее, как на оленя. И я собираюсь пустить пулю ей в сердце. Я назвал тебе время и пришлю тебе адрес. У тебя будет шанс остановить меня. Посмотрим, чья пуля первой достигнет цели.

Не это я хотел услышать. Моя рука дрожит, сжимая трубку. Я бы отдал все на свете, чтобы дотянуться сквозь нее до Дюпона и разорвать его глотку.

– Я не буду играть в твои гребаные игры! – кричу я. – Если ты хоть пальцем ее тронешь, я выпотрошу всех до последнего Дюпона на этой гребаной планете, начиная с этой старой суки Айрин! Я найду тебя и вырву твой позвоночник, ты…

Кристиан уже повесил трубку. Я кричу в пустоту.

Вернее сказать, я кричу на своего сына, который все это время следил за мной своими огромными темными глазами, вцепившись в плед, все еще лежащий у него на коленях на заднем сидении.

Я дрожу от гнева и ничего не могу с этим поделать.

Этот псих забрал Симону. Завтра утром он хочет застрелить ее прямо у меня на глазах.

– Кто-то хочет причинить маме вред? – шепотом спрашивает Генри.

– Нет! – отвечаю я ему. – Никто не причинит ей вреда. Я найду ее и верну домой. Я обещаю тебе, Генри.

Это первое обещание, которое я дал сыну.

Я сдержу это обещание даже ценой собственной жизни.

Симона

Я лежу в кузове фургона со стянутыми за спиной руками.

Это ужасно неудобно, потому что Дюпон не самый аккуратный водитель. Несколько раз, когда он поворачивал слишком резко, я перекатывалась, врезаясь то в нишу для колес, то в лестницы, ведра и сумки, которые он здесь возит.

Дюпон заклеил мне рот, хотя я и так не стала бы с ним разговаривать. Достаточно и того, что мужчина всю дорогу что-то мурлычет себе под нос, причем довольно фальшиво и монотонно. Иногда он еще не в такт постукивает своими длинными пальцами по рулю.

Сзади воняет красками и другими химикатами. Я пытаюсь дышать медленно и не плакать, потому что, если у меня заложит нос, я боюсь, что задохнусь с этой липкой лентой на губах.

Я слышу разговор Дюпона с Данте. Он хотел, чтобы я его слышала.

Это все похоже на какую-то безумную шутку. Поверить не могу, что он действительно собирается меня отпустить, только чтобы застрелить.

Я не понимаю, почему Дюпон делает это. Я не имею никакого отношения к смерти его двоюродного брата. Меня даже не было в стране в то время.

Хотя, конечно, он похитил меня вовсе не из-за этого.

Он хочет помучить Данте.

И думает, что я лучшая для этого жертва.

Дюпон не знает, что мы поссорились. И слава богу. Меня охватывает дрожь при мысли, что, если бы он знал о ссоре, если бы знал, о чем мы говорили… то мог бы похитить Генри. Мужчина не знает, что у Данте есть сын, и это единственное, за что я благодарна сейчас. Единственное, что помогает мне сохранять некоторое подобие спокойствия.

Конечно, я не знаю точно, где сейчас Генри… но я должна верить, что он в безопасности – либо с Данте, либо где-то в отеле, а, значит, снова вернется к моим родителям. Где бы он ни был, это лучше, чем болтаться в кузове фургона.

Боже, я должна отсюда выбраться. Я не могу позволить этому психопату меня убить. Я нужна Генри, он ведь еще так мал. Мой сын уже потерял Серву, он не может потерять еще и меня.

Я дико осматриваюсь в поисках того, что можно схватить. Что-то, что можно использовать для побега – обычный нож или даже канцелярский – да что угодно.

Но здесь ничего нет. Только забрызганный краской брезент и спортивные сумки, которые я не могу расстегнуть так, чтобы Дюпон этого не заметил.

Когда фургон делает очередной резкий поворот, я слышу дребезжащий звук. По голому металлическому полу катается какой-то шуруп.

До него трудно дотянуться. Я стараюсь двигаться в нужном направлении по сантиметру за раз, чтобы Дюпон не заметил. Чтобы ухватить шуруп, мне приходится ползти к нему спиной, но в тот момент, когда я уже почти добралась, он снова откатывается в сторону.

Дюпон начинает возиться с радиоприемником. Я пользуюсь возможностью, чтобы хорошенько упереться в нишу для колес и подвинуться к шурупу. Мои руки слишком туго стянуты за спиной, и онемевшие пальцы неловко скользят по желанной добыче. Я хватаю шуруп, роняю его, затем хватаю снова. Крепко сжав его в кулаке, я нервно смотрю на Дюпона, чтобы убедиться, что он ничего не заметил.

Тот находит нужную станцию и удовлетворенно откидывается в кресле. Из радиоприемника льется громкий и пугающе жизнерадостный голос Билли Джоэла. Дюпон начинает подпевать ему, по-прежнему не попадая ни в одну ноту.

Я сжимаю шуруп между большим и указательным пальцами. Выкручивая руку, насколько это возможно в пределах стяжки, я начинаю медленно и бесшумно пилить пластик.

Данте

Я везу Генри к себе домой. Мы подъезжаем к старинному викторианскому особняку, окруженному деревьями, с которых уже почти облетела вся листва. Трава покрыта таким густым ковром из листьев, что между красными и коричневыми сугробами едва можно разглядеть зелень.

В темноте дом выглядит зловеще. Старая деревянная обшивка потемнела от времени, а стекла в свинцовой оправе едва пропускают свет, льющийся изнутри. Впрочем, здесь горит не так много ламп – только в комнатах нашей экономки и моего отца.

– Ты здесь живешь? – настороженно спрашивает Генри.

– Да. И твой дедушка тоже.

– Дедушка Яфью? – хмурится мальчик.

– Нет, твой второй дедушка. Его зовут Энзо.

Я спускаюсь в подземный гараж. Тут пахнет маслом и бензином, что не самый плохой запах в определенных обстоятельствах. Во всяком случае, здесь чисто и ярко светят лампочки. В чем Неро нельзя упрекнуть, так это в отсутствии опрятности.

Генри оглядывает коллекцию машин и мотоциклов.

– Это все твое? – спрашивает он.

– В основном моего брата. Он любит их чинить. Видишь вон тот автомобиль? Ему шестьдесят лет, но он все еще красавчик.

– Выглядит странно, – говорит Генри, глядя на круглые фары и похожий на длинную лодку корпус старого «Форда-Ти-берд».

– Ага, – соглашаюсь я. – Так и есть.

Я веду Генри наверх в кухню. К моему удивлению, за небольшим деревянным столом сидит отец и пьет чай. Он с не меньшим удивлением смотрит на мальчика, которого я привел с собой.

– Здравствуй, сын, – произносит он глубоким скрипучим голосом.

– Papa, это Генри, – говорю я.

– Здравствуй, Генри.

– Здрасьте, – застенчиво отвечает мальчик.

– Хочешь чаю или какао? – спрашивает papa. – Думаю, у Греты найдется маршмэллоу…

– Я люблю маршмэллоу, – говорит Генри.

– Тогда я поищу.

Papa встает из-за стола и начинает бродить по кухне, открывая шкафы. Он в жизни не готовил сам и понятия не имеет, где у Греты что лежит.

Он одет в пижаму, поверх которой накинут чистый выглаженный халат, а на ногах такие же чистые и новые кожаные тапки. Papa никогда не позволял себе сдавать внешне, как бы ни был опустошен после смерти матери. Он по-прежнему носит парадные рубашки с французскими манжетами и запонками, костюм-тройку и оксфорды, стрижется каждые две недели и бреется по полчаса каждое утро.

Только его густые седые брови заросли и тяжело нависают над черными блестящими глазами.

Когда-то papa был крупным мужчиной – не таким крупным, как я, но его физическая сила впечатляла. Он сильно состарился за последние пять лет, потерял в росте и весе. Но его ум такой же острый, как прежде. Я видел, как отец обыгрывал Неро в шахматы, а это не так-то просто.

Papa находит какао и подогревает молоко в сотейнике на плите. У нас есть микроволновка, но отец ей не доверяет.

– Откуда ты взялся, мальчик? – добродушно спрашивает он.

– Какое-то время мы жили в Лос-Анджелесе, – говорит Генри. – А до этого в Испании.

– Кто это мы?

– Симона – его мать, – говорю я papa.

Отец перестает насыпать в кружку какао. Наши глаза встречаются. Затем он обращается к Генри и на этот раз смотрит на него гораздо внимательнее, пробегая взглядом его рост, волосы, глаза и то, как мальчик сутулится, сидя на стуле за маленьким кухонным столом.

– Это правда? – тихо спрашивает отец.

– Да, – киваю я. – Это правда.

Papa наливает в кружку горячее молоко и размешивает. Он протягивает ее Генри и садится напротив него.

– Я давно знаю твою маму, мальчик, – произносит отец. – Она всегда мне нравилась.

– Она знаменитость, – говорит Генри, отхлебывая какао. Пенка оставляет усы у него над верхней губой. От этого мальчик еще больше становится похож на Симону, что воскрешает во мне одно очень особенное и драгоценное воспоминание. Я зажимаю переносицу большим и указательным пальцем и на секунду отворачиваюсь, чтобы сделать глубокий вдох.

– Она красивая женщина, – кивает papa. – Я тоже когда-то был женат на красивой женщине.

– Papa, – говорю я. – Мне снова нужно уехать. Ты присмотришь за Генри? Он может поспать в моей комнате.

– Хорошо, – кивает отец. – Правда, он не выглядит усталым. Ты устал, Генри?

Генри качает головой.

– Как ты любишь развлекаться?

– У вас есть настольные игры? – с энтузиазмом спрашивает Генри.

– У меня есть шахматы. Ты играл когда-нибудь в шахматы?

Мальчик мотает головой.

– Я тебя научу. После того, как мы допьем наши напитки.

Я выхожу в гостиную, оставляя Генри с отцом, и в сотый раз проверяю свой телефон – написал ли мне уже Дюпон. Ничего. Пропущенных звонков тоже нет.

Уже почти полночь. Через семь часов я должен встретиться с Кристианом бог знает где, чтобы помешать ему убить женщину, которую я люблю. А я не имею ни малейшего понятия, где, черт возьми, это случится.

Телефон звонит у меня в руке. От резкого звука я его чуть не выронил.

– Да? – рявкаю я.

– Звучишь напряженно, Двойка, – растягивая слова, произносит знакомый мне голос.

– Черт побери, Рейлан! – невнятно восклицаю я, захваченный врасплох.

– Я получил твое сообщение.

Не тратя времени на подробности, я приступаю сразу к делу.

– Мне нужно все, что тебе известно о Кристиане Дюпоне. Он гребаный психопат. Он…

Рейлан перебивает меня:

– Почему бы тебе не рассказать мне все лично?

– Что ты имеешь в виду?

– Я сел на самолет до Чикаго. Только что приземлился. Можешь встретить меня, или я возьму такси.

– Ты здесь? Сейчас?

– Хочешь верь, хочешь нет.

Я чувствую прилив облегчения.

Я не знаю, что мы будем делать. Но если кто и сможет мне помочь, так это Дальнозор.

– Жди меня, – говорю я. – Еду за тобой прямо сейчас.

Я встречаю Рейлана в аэропорту О’Хара. Он небрит, волосы отросли ниже шеи, одежда, да и сам мой друг, не первой свежести. Но он широко улыбается при виде меня, и его зубы и глаза сверкают белизной на фоне слоя пыли, покрывающей его кожу.

– Прости, – говорит он. – Я собирался принять душ где-нибудь по пути.

Я обнимаю Рейлана, не обращая внимания на грязь, которая взметается облаком, когда я хлопаю его по спине.

– Не могу передать, насколько я ценю это, – говорю я.

Рейлан пожимает плечами, словно в том, чтобы перелететь ради меня через полмира, нет ничего особенного.

– Сколько лет, сколько зим, Двойка, – говорит он.

Так странно видеть Рейлана все с тем же старым вещевым мешком, перекинутым через плечо, в порванных штанах-карго и потрепанных ботинках – надеюсь, не тех еще, что нам выдавали в полевых условиях. Его деревенский говор все тот же, как и улыбка на лукавом лице.

Правда, сам он теперь выглядит старше. Рейлан был совсем пацаном, когда работал моим наблюдателем – он тогда только мобилизовался в свои двадцать лет. Теперь от глаз у него разбегаются морщинки, которые получаешь, когда долго щуришься на палящем солнце пустыни, а кожа приобрела насыщенный коричневый цвет, скрытый сейчас под слоем пыли. Еще у друга прибавилось татуировок. Теперь их куда больше, чем может позволить себе военный.

Рейлан больше не служит. Он работает в частной военной компании под названием «Черные рыцари». Иногда их нанимает армия. В другое время он исчезает на несколько месяцев, выполняя какие-то мутные миссии, легальность которых можно поставить под сомнение.

Мне насрать, чем он там занимается. Но меня радует, что Рейлан выглядит огурцом – подтянутый и натренированный, как и всегда. На это дело мне нужен опытный солдат. Мои братья всегда готовы без вопросов прийти мне на помощь, но они не знакомы с тактиками ведения боя. А именно с этим мне предстоит столкнуться, ведь Дюпон не гангстер. Он тактик. Солдат.

– У тебя там винтовка? – спрашиваю я, кивая на его вещмешок.

– Разумеется, – отвечает он. – И еще парочка вкусностей.

Рейлан закидывает свою сумку в багажник моего внедорожника и забирается на пассажирское сиденье.

– Черт подери, – говорит он, утопая в кожаном кресле. – Я уже месяц не сидел ни на чем, кроме брезента или стали.

– По кондиционеру, наверное, тоже соскучился, – говорю я, включая прохладный воздух.

– Это точно, – вздыхает он, направляя вентилятор себе в лицо.

– Итак, – говорю я, когда мы выезжаем на дорогу. – Расскажи мне все, что знаешь о Дюпоне.

– Его перевели в мой полк спустя примерно восемь месяцев после того, как ты вернулся домой, – говорит Рейлан. – Поначалу он казался нормальным. Не то чтобы пользовался популярностью, но и не сказать, что его недолюбливали. Кристиан был тихим, много читал и не пил, так что некоторые ребята считали его придурковатым. Но он знал свое дело. Был чертовски аккуратен и голоден до результата. Хотел выходить пораньше и задерживаться допоздна. Старался увеличить свои показатели. Очевидно, что в нем жил соревновательный дух. И спустя какое-то время я понял, что Дюпон соревнуется именно с тобой, потому что он постоянно спрашивал о тебе – скольких ты застрелил за неделю или за месяц, какой был твой лучший результат за день. К тому времени ты уже стал легендой. Сам знаешь, как это бывает в армии – шесть месяцев кажутся шестью годами, а истории становятся безумнее с каждым пересказом.

Мне не по себе, но я согласно киваю. Мне никогда это не нравилось. Я не любил внимание и не хотел, чтобы ко мне относились как к какому-то герою. Это просто была работа.

– В общем, он начал вести себя странно. Если мы уничтожали все цели, Дюпон выискивал, в кого бы еще пострелять. Он говорил: «Что ты думаешь насчет тех мужчин на рынке? Тебе не кажется, что у одного из них под одеждой оружие?» Кроме того, ему не нравились иракская полиция и их группы ОРЧС[60]. Предполагалось, что мы будем работать с ними, вытесняя боевиков из Мосула. Каждой группе предстояло зачистить определенный участок Старого города, а мы должны были создать пути эвакуации для мирных жителей.

Мы взяли повстанцев в кольцо и загнали их в угол у мечети ан-Нури. Они использовали нескольких гражданских лиц в качестве щитов. Поэтому снайперы должны были выстреливать их из толпы. Дюпон застрелил четверых из членов ИГИЛ[61]. Но он также ранил шестерых мирных жителей. А я знаю, насколько он аккуратен. Черта с два все шестеро стали случайными жертвами. Одной из них была беременная женщина, которая даже близко ни к кому не стояла.

Затем, когда гражданские начали разбегаться, мы попытались вывести их через ворота на западной стороне. Внезапно ворота просто взорвались. Рухнули, похоронив под собой дюжину человек, включая часть группы ОРЧС. Дюпон сказал, что там, должно быть, была граната или мина. Но она взорвалась ровно в тот момент, когда он выстрелил из-за ворот. Я думаю, Кристиан сам заложил бомбу, а потом, наверное, черт возьми, и взорвал ее этим выстрелом. Однако доказать это не удалось. Мы были по разные стороны лежки, и я не видел воочию, что он делал.

Однако было расследование, и за Дюпоном начали следить пристальнее. Какое-то время он был осторожен. Его напарником стал другой наблюдатель, еще один говнюк по фамилии Портер. Если Дюпон и продолжал творить херню, Портер его прикрывал. Они уходили на назначенное им место, а затем возвращались через несколько часов, и то, что они рассказывали, никогда не совпадало с тем, что мы видели своими глазами.

В конце концов случилось нападение на девушку…

– Какую девушку? – перебиваю я.

– Местную. Она работала у нас переводчицей. Мы нашли в заброшенном доме ее труп. Кто-то облил его бензином и поджег. Платье девушки было задрано до талии. Доказать, что это сделали Портер и Дюпон, не удалось, но это был последний гвоздь в крышку гроба. Они оба получили пинок под зад, едва избежав военного трибунала. Их демобилизовали и отправили обратно в Штаты. Мы все вздохнули с облегчением. Через несколько месяцев я уволился из армии и стал наемником.

Я киваю. Чего-то такого я и ожидал, читая его досье.

Я кратко посвящаю Рейлана в случившееся, рассказав о митинге, выстреле в ресторане и о том, что сказал мне Дюпон, когда позвонил с телефона Симоны. Пока я говорил, начался дождь – крупные капли разбиваются о ветровое стекло.

– Погоди, – произносит Рейлан, бросая на меня украдкой взгляд и приподняв бровь. – Ты говоришь о той девушке из прошлого?

В свое время я поведал Рейлану довольно краткую и сильно отредактированную версию того, что произошло между мной и Симоной. Но мой друг тот еще скользкий тип. Когда у него есть время, он способен по крупицам вытянуть из вас любую информацию, пользуясь своим южным шармом и непринужденной манерой общения. Думаю, со временем он составил довольно точное представление о случившемся.

Теперь Рейлан пытается скрыть улыбку и свою радость по поводу того, что мы с Симоной воссоединились. Как бы.

– То-то я думаю, что ты выглядишь чуть менее унылым, чем обычно, – говорит Рейлан. – Та, что ушла, снова вернулась…

– Вернулась, – хмуро говорю я. – А теперь она в руках этого гребаного психопата.

– Мы найдем ее, – серьезно говорит Рейлан. – Не волнуйся, Двойка.

Но я волнуюсь. Я охренеть как волнуюсь.

– Ты сказал, что он умен, – напоминаю я Рейлану.

– Ага, – признает тот. – Он чертовски умен.

– И где бы он ни назначил встречу, у него есть преимущество.

– Ну да. Но нас двое против одного.

Я думал об этом. О том, как обернуть численное превосходство в нашу пользу.

– Давай-ка посмотрим, что там у тебя в сумке, – говорю я.

Симона

Прежде чем я успеваю перепилить стяжку шурупом, Дюпон сворачивает на длинную гравийную дорогу, отчего я подпрыгиваю в кузове фургона, как зернышко в автомате для попкорна. Похоже, к тому времени, как мы остановимся, каждый дюйм моего тела будет покрыт синяками. Я крепко сжимаю шуруп во вспотевшем кулаке, не желая его терять.

В кузове нет окон, так что я ничего не вижу, но понимаю, что мы несколько часов ехали по прямому шоссе, а теперь свернули на какую-то неасфальтированную проселочную дорогу. Должно быть, мы посреди какой-то глухомани.

Наконец фургон останавливается, и Дюпон выходит. Я слышу хруст его шагов по гравию, когда он обходит автомобиль. Мужчина открывает заднюю дверь, хватает меня за лодыжку и вытаскивает наружу.

Он ставит меня босиком на гравий. Одна из моих босоножек слетела по дороге, и я скинула вторую, думая, что босиком будет лучше, чем на каблуках. Острые камни впиваются мне в ступни, от земли веет холодом. Вокруг все еще ночь, но небо начинает приобретать тот сероватый оттенок, который означает, что рассвет уже не за горами.

Дюпон равнодушно окидывает меня взглядом. У него странное лицо. Он совсем не урод – многие бы даже посчитали его красивым. Худое симметричное лицо, прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Но в них горит тот огонек, который напоминает мне о проповедниках, фанатиках и людях, которые начинают выдвигать теории заговора всякий раз, когда выпьют рюмочку-другую.

– Хочешь пить? – спрашивает он.

Голос мужчины под стать его лицу. Низкий, мягкий, почти приятный. Но в нем кипит странная энергия.

В голосе Данте, достаточно грубом, чтобы по моей коже пробегали мурашки, всегда звучит честность. Ты понимаешь, что он говорит искренне. С Дюпоном же все в точности до наоборот – я не верю ни единому его слову.

Как, например, это предложение воды. Я не хочу пить ничего из того, что он может мне дать, – там могут быть наркотики или яд. Но у меня пересохло во рту от слез, которые я выплакала в ванной прямо перед тем, как Дюпон схватил меня. У меня раскалывается голова, и мне действительно отчаянно нужно попить.

Дюпон понимает это без слов.

– Держи, – настаивает он. – Мне не нужно, чтобы ты тут отрубилась.

Мужчина открывает бутылку воды и протягивает мне. Сама того не замечая, я пячусь назад по неровной дорожке, не желая, чтобы он подходил ко мне так близко.

Дюпон ухмыляется, хватает меня за плечо и подносит бутылку к моим губам, наблюдая, как я делаю несколько нерешительных глотков. Часть воды вытекает и стекает по уголкам моего рта, по подбородку, капает на обнаженную грудь и на подол платья.

Дюпон просто наблюдает, не делая ни малейшего движения, чтобы помочь вытереть ее.

– Лучше? – спрашивает он.

Вода, хоть и чуть теплая от долгой поездки в фургоне, кажется напитком богов, однако я не собираюсь доставлять удовольствие Дюпону выражением облегчения или благодарности.

Мужчина поворачивается и закрывает двери фургона. Он загнал автомобиль в небольшое углубление между деревьями – тот стоит не на дороге, а в своего рода тайнике. Теперь Дюпон натягивает на фургон что-то похожее на большую рыболовную сеть, покрытую листьями и мхом. Он накидывает сверху пару веток, и теперь фургон легко проехать мимо, не заметив.

Пока Дюпон возится, я достаю шуруп и с остервенением допиливаю последний кусочек пластика, удерживающий стяжку. Наконец она рвется. В ту же секунду я срываюсь с места и мчусь вниз по дороге. Я бегу изо всех сил, не обращая внимания на то, что неровная поверхность грунта царапает мне ступни. Освободив руки, я разминаю их и бегу во весь опор, не позволяя себе обращать внимание на то, как затекло мое тело от долгой поездки в кузове.

Я хорошая бегунья и регулярно пробегаю восемь миль на беговой дорожке. Я быстрая и могу продержаться довольно долго.

А сейчас в моих венах бушует адреналин, и я, должно быть, бегу быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я не могу терять драгоценные секунды на то, чтобы оглядываться, но кажется, что мне удается оторваться. Я не слышу ничего позади себя. Возможно, Дюпон пытается очистить фургон, чтобы развернуться и броситься в погоню. Как только я услышу рев мотора, я сверну в лес.

Именно об этом я думаю, когда мужчина врезается в меня.

Обхватив мои колени и сжав меня в крепкой хватке, он роняет меня на землю. Мы падаем вместе, мои руки прижаты по бокам, а ноги зажаты между его ногами.

Он опускает меня почти нежно, следя за тем, чтобы я не ударилась головой и не повредила кожу на лице.

Я не понимаю, как, черт возьми, ему удалось нагнать меня столь бесшумно – я даже не осознавала, что он приближается. Дюпон прыгнул на меня, как лев, и одолел мгновенно.

Я кричу и барахтаюсь, пытаясь вырваться из его захвата, но это невозможно. Он держит меня мертвой хваткой. Я начинаю всхлипывать, понимая, что именно так все и будет, когда Дюпон меня отпустит. Он быстрее и сильнее меня. Мужчина убьет меня так быстро, что я даже не успею его заметить.

Я чувствую его лосьон для бритья и легкий запах его пота. Это отвратительно. Мне отвратительна наша близость. Мне отвратительны его прикосновения.

А Дюпон, похоже, не возражает. Он лежит на земле, сжимая меня нежно и крепко, словно любовницу, до тех пор, пока я не перестаю брыкаться. Тогда он встает и подымает меня следом.

– Больше так не делай, – предупреждает Дюпон. – Или в следующий раз я буду не столь аккуратен.

Он тащит меня обратно к дороге и заставляет идти впереди. Мы долго и утомительно бредем, и кажется, что проходит целая вечность, прежде чем мы добираемся до места, где спрятан фургон. Но мы идем дальше, еще несколько миль по каменистой местности. Дорога превращается в тропинку. Тропинка становится крутой и извилистой.

Наконец мы подходим к какой-то хижине. Сложенная из бревен, покрытая плотной и ровной черепицей, притаившаяся в лесу, когда-то она, должно быть, была уютной. Перед входом небольшое крыльцо, рядом с дверью вырезано единственное окно. Во дворе стоит водяной насос.

Дюпон вталкивает меня внутрь.

– Садись, – велит он, показывая на старый пыльный диван.

Я сажусь.

Дюпон берет большое железное корыто и чайник и выходит на улицу. Пока его нет, я дико озираюсь в поисках чего-то полезного для себя – ружья, или ножа, или хотя бы пресс-папье. Здесь ничего нет, хижина практически пуста. Все поверхности покрыты толстым слоем пыли. Окно и стропила затянуты паутиной. Очевидно, что здесь давно никто не бывал.

Я слышу, как работает водяной насос.

Дюпон возвращается, таща обратно корыто и чайник. Он ставит корыто посреди комнаты, а чайник – на решетку, под которой спичкой разжигает огонь.

От решетки мгновенно распространяется тепло, и я понимаю, что все это время дрожала, крепко обхватив себя руками. На мне лишь короткое коктейльное платье и ничего больше, а здесь, в лесу, холодно.

Дюпон прислоняется к стене и, скрестив руки, смотрит на меня.

Он стоит так, молча и не шевелясь.

Мне не нравится это корыто, наполненное водой. Я боюсь, что мужчина собирается меня пытать – окунать головой в воду и держать так, пока я не скажу, что ему нужно.

Однако, дождавшись, пока закипит чайник, Дюпон выливает кипяток в холодную воду в корыте, чтобы сделать ее теплее. Он насыпает туда немного мыльного порошка и размешивает воду рукой.

– Залазь, – говорит мужчина.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Ч-что? – спрашиваю я.

– Залазь в корыто. Тебе нужно помыться, – велит он.

Он протягивает мне мочалку – видавшую виды, но достаточно чистую.

У меня нет ни малейшего желания залезать в это корыто, но я понимаю, что Дюпон может силой заставить меня сделать это.

Я подхожу к корыту, собираясь умыть лицо и руки.

– Раздевайся, – рявкает Дюпон.

Я замираю у корыта, и в животе у меня все переворачивается.

Медленно я тянусь за спину и расстегиваю платье. Я спускаю и снимаю его с себя. Затем я снимаю нижнее белье.

Дюпон наблюдает за мной. Его глаза горят, но выражение лица остается невозмутимым.

Я делаю шаг и захожу в корыто. Оно слишком мало, чтобы сидеть в нем, так что мне приходится стоять.

– Мойся, – снова велит Дюпон, протягивая мочалку.

Я беру ее, окунаю в воду и начинаю намывать руки.

– Медленнее, – говорит Дюпон.

Сжав зубы, я медленно намыливаю руки, плечи, грудь, живот и ноги.

Дюпон подсказывает мне, что делать. Он велит мне намылить пальцы рук и ног, бедра и даже стопы. Вода достаточно теплая, мыло пахнет чистотой и свежестью, как стиральный порошок. Однако мне ужасно не нравится делать это под его взглядом, особенно учитывая то, что я до сих пор дрожу, стоя в воде, и мои соски твердые как камень.

Когда я думаю, что все закончилось, Дюпон велит мне развернуться. Он берет мочалку и начинает намывать мне спину.

Нежность, с которой он намыливает меня, пугает. Мочалка едва касается кожи, отчего та покрывается мурашками. Но мужчина хотя бы не трогает меня руками.

Мочалка скользит к моим ягодицам, а затем – между ними, и, отшатываясь, я выскакиваю из корыта.

– Не тронь меня! – резко бросаю я. – Если ты попытаешься… если ты попытаешься со мной что-то сделать, я буду сопротивляться. Я буду кусаться и царапаться, и драться, и пусть ты и сильнее меня, но я не перестану. Тебе придется убить меня и запороть весь свой маньячный план.

Похоже, Дюпону это по нраву.

– Я и пальцем тебя не трону, Симона, – говорит он скучающим тоном. – Ты совершенно права. Это бы испортило все веселье. Я хочу, чтобы ты была в наилучшей форме перед охотой.

Я не знаю, как он может говорить это с таким спокойствием и удовольствием на лице. Его тонкие губы изгибаются в подобии улыбки.

– Одевайся, – говорит Дюпон. – А после этого поешь.

Мужчина протягивает мне платье. Не то, в которое я была одета. Это платье из легкого хлопка, свободное и мягкое. И оно белоснежное. Я вздрагиваю, когда натягиваю его через голову. Я знаю, почему Дюпон его выбрал – это платье будет мелькать среди деревьев, как белый флаг, выдавая мое местоположение, куда бы я ни пошла.

Дюпон вынимает из сумки багет. Он разламывает его пополам и одну половину протягивает мне.

– Ешь, – говорит он.

Данте

В 4:40 на мой телефон приходит сообщение от Симоны. Не от самой Симоны, разумеется.

Это точка с геолокацией.

Она поставлена в лесах Висконсина, в двух с половиной часах езды от места, где я сейчас нахожусь.

Мы с Рейланом немедленно мчим в том направлении.

Я превышаю скорость миль на десять, если не больше, иначе мне никак не успеть туда к семи утра.

– Следи за копами, – говорю я Рейлану сквозь сжатые зубы. У меня нет времени разбираться с дорожным патрулем.

– Как ты собираешься это сделать? – спрашивает он.

– Мы должны провести триангуляцию и попытаться определить его местоположение. Затем подойдем к нему с двух сторон.

– Ты не знаешь, что он задумал, – говорит Рейлан. – Дюпон мог расставить ловушки. Мины. Других людей.

– Я сомневаюсь, что там будет кто-то еще, – качаю я головой. – Ты говорил, что в армии у него не было друзей. Не думаю, что они появились. Тот гостиничный номер во время митинга, выстрел в ресторане… за этим стоял один человек. То же и с домиком в тетушкином поместье.

– Даже один человек имеет преимущество, когда сражается на своей территории, – замечает Рейлан.

И я знаю, что он прав.

– Если увидишь Симону, хватай ее и уезжай, – говорю я. – Не жди меня.

– Ты тоже, – отвечает Рейлан. – Хотя, не хотелось бы быть застреленным Дюпоном. Он мелкий стремный говнюк. Это было бы как-то тупо, не находишь?

Я фыркаю и качаю головой:

– Я это учту.

– Другое дело, если бы на меня напал медведь или волк… – говорит Рейлан, осматривая леса с противоположной стороны дороги. – Это, во всяком случае, было бы круто.

– В Висконсине нет волков.

– О, друг мой, есть, и еще какие. Большие серые волки. Не такие большие, конечно, как на Аляске, но все же раза в два больше хаски.

Мы пересекли границу штата около часа назад. Я понимаю, что это лишь мое воображение, но леса теперь кажутся гуще и темнее, более зловещими. Эти места мне незнакомы. И я не знаю, что задумал Дюпон.

Я знаю лишь, что он намерен использовать Симону, чтобы навредить мне.

И он не мог выбрать цели лучше.

В армии я ничего не боялся. Я был слишком несчастен. Я не то чтобы искал смерти, но и не сильно из-за нее переживал.

Теперь же впервые у меня появились какие-то планы на будущее. Я, Симона и Генри. Живем вместе в Чикаго или в Европе – мне плевать. Меня волнует лишь то, что мы трое можем быть вместе.

Для меня нет ничего важнее нас троих, живущих под одной крышей как семья. У меня еще ни разу в жизни не было такого, и я не позволю Дюпону забрать это будущее.

Я должен увидеть Симону. Я должен сказать, что прощаю ее. А, главное, я должен ее спасти.

Если мне придется выбирать… если только одному из нас удастся спастись… это будет она.

Мы с Рейланом приближаемся к заданной точке. Чем ближе мы подъезжаем, тем меньше говорим. Мы уже обсудили все возможные стратегии, но не знаем, какую именно выберем, пока не доберемся до места и не поймем, что задумал этот ублюдок Дюпон.

Сейчас нам остается лишь мысленно готовиться.

Уже 6:22. Черный цвет неба уступает место насыщенно-багряному. Скоро рассвет.

К счастью, дождь прекратился, но земля все еще мокрая и грязная. Темный асфальт сияет серебристыми пятнами луж.

Наконец мы прибываем к месту, где маршрут велит повернуть направо. Мы оставляем пустынное шоссе и сворачиваем на извилистую грунтовую дорогу, ведущую в лес. Заданная точка, судя по всему, находится примерно в восьми милях[62] отсюда.

Я уже на грани, пока мы медленно пробираемся по неровной дороге. Постепенно она становится все менее явной, и вскоре мы вообще уже не смогли бы проехать, если бы я не сидел за рулем «эскалейда». Нас трясет и подбрасывает на ухабах, но мы продолжаем движение.

Мы с Рейланом внимательно следим за всем, что происходит на дороге, на случай если кто-то нападет на нас из засады в густом лесу, окружающем автомобиль с обеих сторон. Мы мало что можем сделать, чтобы предотвратить это. Мы должны продолжать двигаться вперед.

Когда до указанной точки остается около мили[63], я останавливаюсь. На часах 6:41.

– Наверное, тебе лучше выйти здесь, – говорю я Рейлану. – Назначенное место в миле отсюда. – Я показываю на северо-восток.

Связь здесь не ловит. Рейлан не сможет позвонить мне или посмотреть карту. Мой интернет отключился еще милю назад, и с тех пор я еду по памяти.

– Я дойду, – уверяет меня друг. – Возможно, даже раньше тебя, учитывая, какое тут бездорожье.

– Сомневаюсь, – смеюсь я.

– Посмотрим.

Он закидывает свою сумку за спину. Там у него винтовка Драгунова и одна из моих старых винтовок, пара дымовых шашек, веревка, охотничий нож и кое-что из моей старой одежды.

– Скоро увидимся, Двойка, – говорит Рейлан.

– До встречи, Дальнозор.

Мы прозвали его так не за острое зрение и способность стрелять издалека, хотя в этом он, безусловно, мастер. Мы прозвали Рейлана так за его прозорливость и вечный оптимизм – он всегда знает, что справится с задачей, независимо от того, насколько это реально.

Вот почему Дальнозор отправился со мной на эту самоубийственную миссию. Он верит, что сможет найти Симону и выбраться отсюда живым. Я надеюсь, что в этот раз его чуйка нас не подведет.

Я наблюдаю за тем, как Рейлан растворяется в лесу, а затем продолжаю движение по извилистой тропе. Наконец она полностью исчезает, а кусты и деревья подступают так близко и поверхность становится такой крутой, что мне приходится оставить свой внедорожник и продолжать путь пешком. У меня на плече висит винтовка, за поясом – нож, а под рубашкой спрятан запасной набор боеприпасов и легкий кевларовый бронежилет.

В лесу чертовски холодно. Воздух влажный после дождя, и мои ноги бесшумно погружаются в рыхлую землю. Единственные звуки издают лишь последние капли, падающие с деревьев.

Без пяти семь я подхожу к бревенчатой хижине с водяным насосом. В единственном окне темно. Я уже собираюсь подойти, когда вижу нацарапанную на земле стрелку, указывающую на восток, в лес. Направление от Дюпона.

Я иду на восток, но не прямо по указанному стрелкой пути. Я огибаю его, двигаясь в том же направлении своей собственной дорогой. Я не собираюсь добровольно попадать в ловушку Дюпона. Во всяком случае, не у него на глазах.

Солнце встает, окрашивая небо в оранжевый цвет сквозь высокие сосны. Я вижу свет, но пока не чувствую от него никакого тепла. Только пробежка по лесу помогает мне согреться.

Пройдя еще полмили, я оказываюсь на вершине горного хребта. Внизу я вижу открытый луг. Трава пожелтела и высохла, но кажется густой от утреннего тумана. Солнечный свет только начинает ползти по открытой местности.

Ровно в семь утра раздается выстрел.

Мое сердце сжимается в груди. На секунду мне кажется, что Дюпон застрелил Симону ровно в семь, а заманил меня сюда, заставив пройти весь этот путь, только чтобы я услышал это собственными ушами, не способный спасти ее.

Но затем я вижу, что по полю словно летит белая птичка. Это Симона. Она бежит изо всех сил, и ее длинные ноги работают без устали.

Мне хочется окликнуть ее, но девушка слишком далеко, чтобы услышать. К тому же я не хочу привлекать к ней внимание, да и к себе тоже. Вместо этого я оглядываюсь в поисках Дюпона, боясь, что в любой момент раздастся еще один выстрел и Симона упадет замертво.

Думая, видимо, о том же, девушка начинает бежать зигзагами.

– Правильно, – бормочу я себе под нос. – Не упрощай ему задачу.

Затем, что еще лучше, она добегает до участка густой травы и ныряет в нее, исчезая из виду.

– Умница, – выдыхаю я.

Я начинаю спуск по склону, пытаясь найти место, куда могла бы направиться Симона, и одновременно высматривая любые признаки Дюпона.

Симона

Кристиан Дюпон тащит меня к краю поля. Я все еще босая, в одном лишь белом хлопковом платье.

Я мерзну. Холод, кажется, просачивается из-под земли в мои ступни, а затем поднимается вверх по ногам. Вскоре пальцы на ногах так немеют, что я едва их чувствую. В стопы, и без того израненные после пробежки по гравию, теперь впиваются ветки, сосновые иголки и камни, так что онемение – это почти благословение.

Начинает всходить солнце. По крайней мере, я рада, что мне не придется бежать по лесу в темноте. Хотя, может, так было бы лучше для меня. Свет облегчит Дюпону задачу. У него при себе винтовка, а также несколько пистолетов, огромный устрашающего вида нож и бог знает что еще.

Мужчина тоже переоделся, и теперь на нем какой-то странный лохматый коричневый костюм – закрывающий его с головы до ног комбинезон с капюшоном, свисающим на спину.

В свете раннего утра его кожа выглядит бледной и рябой. Его глаза сверкают, как два кусочка льда.

У меня нет ничего. Даже куртки.

– Ты считаешь, что это честный расклад? – обращаюсь я к нему. – Ты экипирован, как солдат Джо[64], а я с пустыми руками?

– Не волнуйся, – мягко говорит Дюпон. – За тобой присмотрит твой герой.

Мужчина указывает мне на границу поля.

– Ну что, – говорит он. – Беги.

Я поворачиваюсь к нему лицом и скрещиваю руки на груди.

– А что, если я откажусь?

Он достает из-за пояса один из пистолетов, взводит курок и направляет его прямо мне в грудь.

– Это будет очень плохая идея, – холодно говорит Дюпон.

– Застрелишь меня прямо сейчас?

– Как минимум, я мог бы прострелить тебе ладонь, – говорит он так небрежно, будто заказывает напиток в ресторане. – Ты сможешь бежать и с половиной руки.

Рефлексивно я соединяю ладони вместе.

– Начинай бежать, – шипит Дюпон. – Три… два…

Я разворачиваюсь и мчусь.

Не успеваю я сделать и двух шагов, как за моей спиной раздается выстрел. Мне кажется, что Дюпон выстрелил в меня, но затем я понимаю, что продолжаю бежать, а мужчина, должно быть, стрелял в воздух.

Я несусь по полю, сухая трава хлещет меня по ногам.

В воздух взлетает встревоженная мной туча мошкары, а испуганная птица улетает в противоположном направлении. Моя грудь пылает, и я чувствую вкус крови во рту. Я бегу изо всех сил, холодный утренний воздух обжигает мои легкие.

Из-за тумана я не вижу ничего по бокам и понятия не имею, что именно видит Дюпон. Я осознаю, что в любую секунду могу почувствовать ослепляющую вспышку боли, а затем пустоту, если он уже прицелился мне в голову.

Что ж… я не сдамся без боя. Я начинаю метаться взад-вперед, надеясь, что так мужчине будет труднее меня выследить, и понимая, что я, вероятно, бегу недостаточно быстро, чтобы избежать его прицела.

Я достигаю болотистого участка, где трава густая и влажная и почти достигает мне до груди. Я ныряю в нее и ползу, надеясь, что так Дюпон меня не увидит и не будет знать наверняка, в каком направлении я двигаюсь.

Я нахожу в траве не то канаву, не то ручей и ложусь туда, надеясь, что смогу проползти по руслу, не примяв траву.

В нем чертовски холодно и грязно. Мои руки и перед платья мгновенно покрываются грязью.

Мне приходит в голову идея.

Это платье словно белый флаг, который привлекает ко мне внимание, куда бы я ни побежала.

Я помню, как Дюпон укрывал фургон сеткой, листвой и ветками.

Я снимаю платье и снова остаюсь голой. Я комкаю его и прячу в грязи. Затем я продолжаю ползти, старательно пачкая себя как можно сильнее, втирая грязь в волосы и кожу.

Я добираюсь до конца поля и ищу самые темные, густые и пышные кусты, в которых смогу спрятаться и не привлекать внимания.

Мне придется вылезти из ручья и пробежать по открытому пространству. Я понимаю, что, как только я выдам свое укрытие, Дюпон может застрелить меня. Но если я останусь на месте, он рано или поздно меня выследит. Он видел, где я нырнула в траву, и понимает, что я не могла уйти далеко.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить бешеное сердцебиение.

Затем я выскакиваю из травы и бегу в лес. Я бросаюсь вниз и скольжу под кусты, словно бейсболист, который скользит на базу. В тот момент, когда я падаю, над моей головой свистит пуля и врезается в ствол вяза.

Задыхаясь, я лежу не шевелясь в густых кустах и жду следующую пулю.

Но ее нет. Дюпон промазал. И теперь он меня не видит.

Но я уверена, что он уже бросился по следу.

Я жду еще полминуты, пока выровняется дыхание. Затем вскакиваю и снова бегу.

Данте

Когда Симона выбегает из укрытия, моим первым желанием становится проследить, куда она побежит. Но я заставляю себя смотреть в другую сторону в поисках Дюпона. И действительно, я вижу вспышку выстрела на дальнем конце луга, когда он стреляет в нее.

Я вскидываю винтовку на плечо и ищу его через оптический прицел. Я знаю, откуда он стрелял. Мне просто нужно его найти.

Но я ничего не вижу. Я смотрю и смотрю, мои глаза реагируют на малейшее шевеление. И наконец я замечаю не человека, но силуэт. Этот ублюдок надел «кикимору». Коричневый лохматый маскировочный костюм идеально сливается с темным и влажным лесом.

Я стреляю в Кристиана, опоздав на долю секунды. Я не смог определить его точное местоположение и промахнулся.

Он скрылся в лесу, направляясь вслед за Симоной. Дюпон ближе к девушке и может добраться до нее быстрее.

Я начинаю обегать поле, молясь, чтобы он не задел ее тем выстрелом, молясь, чтобы Симона смогла скрываться как можно дольше.

На бегу я перепрыгиваю бревна и кусты, прорываясь через деревья там, где нет никакой тропы. Я стараюсь вести себя тише, но при этом мне нужно двигаться быстро.

А вот чего я не делаю, так это не смотрю по сторонам.

На полном ходу я натыкаюсь на что-то, похожее на сжатую пружину. Прежде чем я успеваю понять, в чем дело, на меня с размаху обрушивается массивное бревно, ударяя по голове и плечу. Меня подбрасывает в воздух, и я врезаюсь в сосну.

Все случается так внезапно, что я едва успеваю понять, что происходит. На секунду я теряю сознание и прихожу в себя из-за звона в ушах и горячей влажной крови, стекающей по шее.

Моя правая рука безвольно повисла. Это гребаное бревно вывихнуло мне плечо.

Это был завал, капкан, который ставят на оленей, а порой даже на пум. И я угодил в него.

Это пугает меня по двум причинам. Во-первых, Дюпон повредил мою рабочую руку. А во‑вторых, если здесь есть одна ловушка, значит, их может быть больше. Дюпон может гнать Симону прямо в них.

Мне нужно вправить руку, без нее от меня нет толка.

Вывиха плеча со мной еще не случалось, но я видел, как это было у других. Я знаю, что должен вправить его на место.

Схватив свое безвольное запястье другой рукой, я резко вытягиваю руку вперед и вверх. Несмотря на то что я пытаюсь сохранять спокойствие, я не могу сдержать стон боли, который вырывается из меня. Мое плечо как будто облили бензином и подожгли.

Так же внезапно боль проходит, стоит плечу встать на место. Ощущения неприятные – сустав пульсирует с каждым ударом сердца. Но я снова могу двигать правой рукой.

Мне нужно найти свою винтовку. Она отлетела в сторону, когда бревно ударило меня. Я нахожу ее в десятке футов от себя, забрызганную грязью, и проверяю, нет ли в стволе мусора. Затем перекидываю ее через плечо и снова начинаю бежать, на этот раз более осторожно, высматривая другие ловушки.

Я надеюсь, что Рейлан в порядке. Я пока еще его не видел.

Я приближаюсь к месту, где Симона выбежала с поля. Я замедляюсь, осматривая кусты в прицел. Я ищу и ее, и Дюпона. Когда ты высматриваешь кого-то в камуфляже, то ищешь не цвет или рисунок и не отдельные черты вроде лица или рук. Ты ищешь силуэт. Округлые очертания плеч и спины.

Еще я высматриваю движения, но это непросто, потому что оставшиеся на деревьях последние листья сухо шелестят, ветви колышутся на ветру, а стволы тонких, веретенообразных молодых деревьев скребутся друг о друга. Птицы щебечут, и белки пищат, создавая гулкое эхо, которое разносится по замкнутому пространству.

Я вижу стайку скворцов на расщепленной молнией верхушке сосны.

Когда я приближаюсь, птицы настороженно смотрят на меня, ворочаясь в своих гнездах.

Это наводит меня на мысль.

Я бегу к ним, размахивая руками в воздухе.

Вся стая взмывает в воздух, кружась в единой массе. Они летают над деревьями, поворачивая то в одну, то в другую сторону в поисках безопасного места, где можно было бы спуститься.

Я наблюдаю за стаей. Она летит на север, но, подлетев к какому-то месту, резко сворачивает оттуда в противоположном направлении и приземляется на другом одиноком, пустом дереве.

Птицы избегают этого места. Они заметили что-то на земле. Или, точнее, кого-то…

Я поворачиваюсь на север и снова пускаюсь бежать.

Симона

Бежать или прятаться?

Вот в чем вопрос.

Я несусь сквозь лес, ветки и шипы царапают мою обнаженную кожу.

Я не понимаю, как бежать, не оставляя следов. Я уверена, что повсюду оставляю за собой кровь и грязь, а также следы на земле и сломанные ветки, и не знаю, как этого избежать.

Если я спрячусь, Дюпон выследит меня по следу и застрелит.

Если продолжу бежать, то увидит или услышит.

По крайней мере, воздух стал чуточку теплее. Из моего рта больше не вылетает пар всякий раз, как я делаю выдох.

Я слышу что-то похожее на стон, доносящийся из леса. Я не знаю, животное это или человек. В данный момент я бы предпочла, чтобы это было животное.

С другой стороны, гораздо ближе ко мне, до меня доносится резкий треск, как будто кто-то наступил на ветку.

Я немедленно прячусь за ближайшим деревом и съеживаюсь, чтобы стать как можно меньше.

Сначала я ничего не слышу. Тишину нарушает лишь легкий шелест листьев в кронах деревьев.

Затем я слышу, как кто-то движется справа от меня. Некто старается двигаться медленно и бесшумно, но я все равно его слышу. Мои чувства всегда обостряются, когда я испытываю стресс.

Легкий ветерок доносит до меня хорошо знакомый аромат лосьона после бритья Дюпона.

Он очень, очень близко.

Прятаться за этим деревом – настоящая пытка. Часть меня думает, что мужчина уже заметил меня и теперь приближается. Другая надеется, что, если я буду стоять на месте не шевелясь, мне повезет и он пройдет мимо.

Я крепко закрываю глаза и рот. Покрытая грязью с головы до ног, я почти такого же цвета, как кора дерева и мягкая суглинистая земля. Только зубы и белки глаз способны меня выдать.

Я едва дышу. Я заставлю свое сердце биться спокойнее.

Я слышу, как он проходит справа от меня, тише, чем шепот.

Медленно, очень медленно я крадусь вдоль ствола, стараясь, чтобы он разделял нас с Дюпоном. Затем я осторожно выглядываю.

Дюпон выглядит чудовищно. Он натянул капюшон и теперь с головы до ног закутан в этот коричневый лохматый костюм, напоминая медведя, который научился ходить на задних лапах. Он передвигается медленно, крадучись, поворачивая голову влево-вправо в поисках меня. Я вижу блеск его винтовки, поднятой стволом вверх на изготовку.

Сейчас я прямо за ним. Я жду, что мужчина продолжит свой путь, чтобы убежать в противоположном направлении. Но Дюпон вдруг останавливается и прячется за поваленным деревом, густо поросшим зеленым мхом и белыми поганками. Я следую за его взглядом наверх, к вершине холма.

Там, наверху, какой-то человек. Он лежит ничком на склоне, выставив перед собой винтовку. Я вижу только верхнюю часть плеча, а может, это голова – на таком расстоянии трудно сказать наверняка. В чем я уверена, так это в том, что он одет в темную одежду и он крупный. Должно быть, это Данте.

Я вижу, как Дюпон поднимает винтовку, целясь в фигуру. Его палец ложится на спусковой крючок.

– ДАНТЕ, БЕРЕГИСЬ! – кричу я.

Слишком поздно. Дюпон стреляет. Человек скатывается с вершины холма, сраженный наповал.

Дюпон уже разворачивается в моем направлении. Я убегаю так быстро, как только могу, через самые густые заросли деревьев, надеясь, что они послужат хоть каким-то прикрытием.

Я слышу еще один выстрел, а затем звук хлопка, сопровождаемый шипением. Оглядываясь через плечо, я вижу, как в воздух поднимается столб дыма, густой и бледно-серый, создавая завесу между мной и Дюпоном. Во всяком случае, мне так кажется – я плохо ориентируюсь на местности и понятия не имею, где нахожусь относительно поля, хижины или фургона. Я совершенно заблудилась.

Слезы льются по моим щекам, но я продолжаю бежать в тщетной надежде, что пуля лишь задела Данте плечо, что Данте еще жив.

Я добегаю до небольшого открытого участка земли, покрытого листвой, и несусь по нему, пытаясь вернуться обратно под сень деревьев. На бегу земля уходит у меня из-под ног. Я проваливаюсь вниз.

Я машу руками во все стороны, пытаясь дотянуться хоть до чего-нибудь – до чего угодно. Я хватаюсь за корень дерева и цепляюсь за него обеими руками, теряя при этом два ногтя.

Я повисаю над пустотой, едва держась за корень. Стараясь не закричать, я смотрю вниз, в глубокую яму.

О боже. Я угодила в какую-то ловушку. Дна не видно, и я не знаю, насколько здесь глубоко или что ждет меня внизу. Но понимаю, что тут достаточно высоко, чтобы сломать ногу, если я не удержусь за этот корень. К тому же я не смогу оттуда выбраться. Выхода нет. Дюпон найдет меня, даже не напрягаясь.

Я должна вытянуть себя отсюда.

Я хватаюсь за тонкий и скользкий от грязи корень и пытаюсь подтянуться, но руки скользят, и я чуть не разжимаю хватку.

Мои руки замерзли и онемели. Все мое тело болит от синяков и царапин и дрожит от холода.

Мне хочется плакать. Мне хочется сдаться. Но я не могу.

Напрягая хватку, я подтягиваюсь на несколько дюймов, затем еще на несколько. Я упираюсь босыми ногами в стенку, чтобы найти опору. Поднимаясь выше, я пытаюсь ухватиться за грязный край ямы. Комок крошащейся грязи остается у меня в руке, песок сыплется мне в лицо, ослепляя меня. Я выплевываю грязь изо рта и пытаюсь снова.

Данте

Я бегу на север к тому месту, которого избегали скворцы. Я знаю, что там человек.

Приближаясь, я поднимаю прицел и осматриваю местность. Я вижу что-то похожее на человека, распростертого на вершине холма, и ухмыляюсь. Я узнаю свою старую винтовку. Рейлан нашел нас.

Это не Рейлан – это моя одежда, набитая листьями и ветками и сложенная так, чтобы напоминать человека. Это приманка. Рейлан пытается заманить Дюпона в ловушку. А это значит, что он должен быть где-то поблизости и ждать, когда Дюпон покажется.

Я занимаю свою позицию, образуя третью сторону треугольника. Приманка – это точка, а мы с Рейланом – два других угла. Надеюсь, Дюпон попадет прямо в середину.

В лесу тихо. Не слышно ни птичьих трелей, ни кваканья лягушек. Вокруг слишком много людей. Животные знают, что мы здесь.

Я замедляю дыхание, просматривая лес сквозь прицел.

Затем я слышу звук, от которого кровь стынет в жилах. Симона кричит:

– ДАНТЕ, БЕРЕГИСЬ!

Винтовка выстреливает. Чучело падает с вершины холма.

Я поворачиваю ствол в поисках стрелка или Симоны.

Рейлан первым замечает девушку – он ближе к ней. Она бежит через лес, голая и покрытая грязью.

Мой напарник хватает дымовую шашку, выдергивает чеку и швыряет ее позади Симоны. Шашка взрывается, поднимая облако дыма и скрывая Симону от Дюпона.

К несчастью, она также скрывает Дюпона от меня и обнаруживает Рейлана, оставляя его один на один с противником.

Я слышу звук выстрела из винтовки Дюпона, эхом отдающийся среди деревьев. Затем раздается стон, который, должно быть, издает Рейлан. С гребня холма падает и катится тело. На друге, как и на мне, был бронежилет, но он не остановит крупнокалиберную пулю. Он лишь немного замедлит ее.

Я разрываюсь между потребностью проверить, как там Рейлан, и необходимостью бежать за Симоной.

Для меня, это, правда, не выбор, и ноги уже сами несут меня к Симоне. Я бегу за ней, надеясь настичь раньше Дюпона.

Я слышу пронзительный крик и треск ломающихся веток. ТВОЮ МАТЬ. Еще одна ловушка. Я бегу изо всех сил, мое плечо пульсирует, как барабан, сердце стучит так громко, что я слышу его в ушах.

Я прорываюсь сквозь деревья, ветки хлещут меня по лицу, я бегу на звук этого крика.

Я выхожу на поляну и вижу Дюпона, стоящего на краю ямы с поднятой винтовкой, направленной вниз, на Симону. Симона прижимается к мягкой, осыпающейся земле, глядя в лицо Дюпону с выражением неподдельного ужаса.

Он уже направил ружье прямо на нее. Если я выстрелю ему в голову или спину, он может нажать на спусковой крючок и убить ее.

Нет времени думать. Нет времени целиться.

Я поднимаю винтовку, даже не используя оптический прицел. Я прицеливаюсь и стреляю.

Палец Дюпона на спусковом крючке взрывается кровавым месивом.

Рыча от ярости, он поворачивается ко мне.

Я стреляю ему еще три раза в грудь.

Он застывает на месте, оскалив зубы и выпучив глаза.

Затем он опрокидывается и падает в яму.

Я бегу к Симоне и хватаю ее за запястье. Я вытаскиваю девушку из ямы, сжимаю в объятиях и прижимаю к груди.

– Данте, – всхлипывает она. – Ты жив!

Я целую ее всюду – руки, лоб, щеки, губы. Она вся покрыта грязью, но мне плевать. Я снимаю свою рубашку и накрываю ее голое тело – рубашка такая большая, что свисает почти до колен. Я снимаю ботинки и натягиваю свои толстые шерстяные носки на ее израненные ступни. Затем я подхватываю ее на руки и несу.

Симона кладет голову мне на плечо, дрожа так сильно, что поначалу мне даже трудно ее удержать, но затем она расслабляется, растворяясь в тепле моего тела.

Я несу ее назад тем же путем, что мы пришли, туда, где упал Рейлан.

– Мне так жаль. Прости меня, – всхлипывает Симона.

– Никогда больше не извиняйся, – говорю я, и мой голос хрипнет от всего того, что я хотел сказать ей все это время. – Я люблю тебя, Симона. Я всегда любил тебя и буду любить. И никогда не разлюблю. Куда бы ты ни поехала, что бы ты ни делала, мое сердце всегда будет с тобой.

– Я так тебя люблю, – плачет девушка, ее голос дрожит. – Поверить не могу, что ты нашел меня…

– Я всегда буду оберегать тебя, – обещаю я.

– А Генри… – плачет она.

– Он в порядке. Он с моим отцом.

Симона утыкается мне в грудь и дает волю слезам, на этот раз от облегчения.

Я несу ее до самого хребта.

Я испытываю облегчение оттого, что Симона в безопасности. Но чем ближе мы подходим к Рейлану, тем больше мне не по себе. Я боюсь обнаружить тело своего друга. Боюсь, что пожертвовал им ради спасения любимой женщины.

Я нахожу место, где он упал, и опускаю Симону, чтобы оглядеться. Земля неровная и грязная, листья примяты, и я вижу полоску темной крови.

– Вот вы где, – раздается насмешливый голос. – Самое время. Я как раз почти закончил свое судоку.

Я оборачиваюсь.

Дальнозор стоит, прислонившись к дереву, и прижимает руку к боку. Я вижу, как сквозь щели между его пальцами сочится кровь.

– Рейлан! – вскрикиваю я и подбегаю к нему.

– Расслабься, – говорит он. – Я не умираю. Мне просто чертовски больно.

Пуля Дюпона порвала Рейлану бок даже через кевларовый жилет. Верхняя часть его джинсов пропиталась кровью, но он сделал что-то вроде компресса из мха, и, похоже, кровотечение действительно замедлилось.

Соорудив компресс из остатков его рубашки, я помогаю Рейлану подняться. Симона поддерживает его с другой стороны.

– Я держу, – говорю я.

– Все в порядке, – серьезно и решительно отвечает девушка. – Я могу помочь.

Поддерживая Рейлана с двух сторон, мы начинаем выходить из леса.

Дальнозор бледен, но он с любопытством поглядывает на Симону.

– Приятно наконец-то познакомиться, – говорит он. – Не могу сказать, что Данте много о тебе рассказывал, потому что, как ты знаешь, он немногословен. Но если его разок хорошенько напоить…

– Осторожнее, – предупреждаю я. – Я все еще могу оставить тебя здесь на съедение волкам.

Симона неодобрительно качает головой, глядя на меня.

– Спасибо, – искренне благодарит она Рейлана.

– Не за что, – отвечает он. – Хоть Двойка и не рассказывал много, но достаточно, чтобы понимать, что ты девушка, которую стоит спасать.

Он смотрит на меня прищурившись.

– Ты убил Дюпона, верно?

– Ага, – киваю я.

– Хорошо, – поморщившись, говорит Рейлан. – Мне никогда не нравился этот парень. Я говорил тебе, что он ел горошины по одной? Сразу было ясно, что он псих.

Симона

Данте везет нас с Рейланом прямиком в ближайшую больницу. Это крошечная клиника в Сарасоте, где в приемной сидит лишь один мальчик со сломанной рукой. Похоже, он в восторге от того, что теперь у него появилось какое-то развлечение, помимо его ноющей руки. Персонал же отнесся к нам с куда большим подозрением. Они уводят меня в отдельное помещение и задают шквал вопросов, из которых становится ясно, что они не верят в историю Рейлана о том, что его нечаянно подстрелили на охоте.

Во всяком случае, они позволяют мне воспользоваться душем. Я стою под горячим потоком минут сорок, наблюдая за тем, как грязь, щепки, листья и кровь смываются в водопроводную трубу. Я снова начинаю плакать, разглядывая порезы и рубцы по всему телу, вспоминая, как бежала, чтобы спасти свою жизнь.

А еще я вспоминаю, каково было ощущать себя в руках Данте, когда он поднял меня и крепко прижал к своей груди. Еще никогда я не чувствовала себя настолько защищенной и не испытывала такого облегчения и благодарности.

Объятия Данте – самое безопасное место на свете. Единственное место, где я чувствую себя по-настоящему защищенной.

Я справлюсь с любой опасностью, пока он со мной.

Когда я заканчиваю с душем, а врач накладывает швы на самые серьезные порезы на моих ногах и ступнях, мне предлагают надеть медицинский костюм. Он мягкий и выцветший от сотни стирок, но, честно говоря, это самая удобная одежда, которую я когда-либо носила.

Чтобы наложить швы на рану Рейлана, требуется больше времени. Еще ему нужно перелить пару пинт крови, так что мы с Данте бронируем номера в единственном мотеле в городе, чтобы Рейлан мог отдохнуть и восстановиться за ночь.

Наш номер крохотный, и последний раз там был ремонт году этак в 1982-м, судя по обшитым деревянными панелями стенам, горчично-желтым шторам и колючему шерстяному одеялу.

Но для меня это лучший мотель на свете, потому что я остановилась здесь с Данте. Мы едим в маленьком семейном ресторанчике по соседству, и оба заказываем по двойной порции блинчиков с беконом, которые оказываются на удивление вкусными.

Затем мы возвращаемся в номер, и Данте бросает меня на скрипучую, бугристую кровать, которая тревожно стонет под нашим общим весом.

Я смотрю на Данте, в его горящие черные глаза.

– Прости, – говорю я снова. – Мне следовало рассказать тебе о Генри.

– Мне следовало прилететь в Лондон, – серьезно отвечает Данте. – Я не должен был отпускать тебя так просто. Я должен был разыскать тебя в тот год, или на следующий, или еще через год. Меня переполняли гордость и горечь. Я был глупцом.

– Я никогда тебя больше не обману, – обещаю я.

– Я всегда тебя найду.

Он целует меня своими грубыми и теплыми губами. Я тону в объятиях его больших и тяжелых рук.

Данте скользит ладонями по моему телу, нежно сжимая и массируя ноющие мышцы шеи, плеч, груди и спины. Он находит каждый узел и снимает напряжение и боль последних двадцати четырех часов. Его руки такие теплые и сильные, что они изгоняют боль из моего тела, оставляя на ее месте глубокое, умиротворенное наслаждение.

Мое тело столько страдало, что кажется невозможным, чтобы оно пробудилось снова. Но когда ладони Данте легко касаются моей груди, я чувствую, как соски реагируют на это прикосновение. Тепло растекается от моей груди вниз к животу.

Данте берет мою грудь в рот и нежно посасывает сосок, лаская его языком. Он пробегает языком до самого пупка, к маленькому кусочку кожи прямо под ним.

Кожа упругая, но если присмотреться, то можно увидеть несколько серебристых линий – призрачные следы растяжек, которые появились у меня на последнем месяце беременности.

– Я раньше их не замечал, – говорит Данте. – Готов поспорить, ты была самой красивой беременной женщиной на свете.

– Если ты захочешь, – говорю я, и у меня перехватывает горло. – Я могу стать ею снова…

Данте смотрит на меня, крепче сжимая в своих руках.

– Ты серьезно? – глухо спрашивает он.

Я киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– Я не принимаю таблетки, – говорю я ему. – И, кстати… – Я мысленно отсчитываю дни с последней менструации. – Сейчас было бы подходящее время.

Данте прижимает лицо к моей киске и вдыхает мой запах. Даже несмотря на его темные-темные радужки, я вижу, как зрачки расширяются от возбуждения.

– Ты пахнешь охренительно, – рычит он.

Данте проводит большим пальцем по моей щелке, ощущая, какая я мокрая. Моя киска трепещет от предвкушения, мой клитор уже набух и стал чувствительным, хотя мужчина еще едва прикасался ко мне. Мое сердце бешено колотится, и я чувствую это тревожное предвкушение, желание, свернувшееся внутри меня, как пружина.

Я чувствую запах Данте даже сейчас, когда он у моей киски. Этот запах опьяняет, манит, устоять перед ним невозможно…

Мое тело хочет Данте. Жаждет его. Нуждается в нем.

Я уверена, что это правда… Прямо сейчас мое тело готово к зачатию. Это овуляция. Сама биология толкает меня к этому мужчине, самому большому, сильному и свирепому из всех, кого я когда-либо видела.

– Кончи в меня, – молю я его. – Подари мне ребенка.

Его глаза – два черных колодца желания. Он срывает с себя рубашку, обнажая мощные мускулы на груди, плечах и бицепсах. Темные волосы на его груди возбуждают меня, как и его татуировки, и даже царапины и порез, оставшиеся после нашего пребывания в лесу. Свидетельство того, что этот мужчина сделал ради моего спасения, рискуя своей жизнью.

Он расстегивает джинсы и спускает их с бедер, обнажая свой тяжелый крупный член, который с готовностью выскакивает, жаждущий моего тепла и влаги.

Данте берет его за основание, направляет к моему влагалищу и входит в меня одним резким движением.

Я такая мокрая, что член без труда скользит внутрь на всю длину. Мы прижимаемся друг к другу, лицом к лицу. Данте опирается на свои мощные руки, вдавливая меня в кровать. Сжимая ягодицы, он входит в меня снова и снова.

Обхватив его ногами и скрестив лодыжки, я с каждым движением трусь об него своим клитором. Он набух и стал таким чувствительным, что каждый толчок окутывает меня волной наслаждения.

– Кончи в меня, – молю я снова. – Я хочу забеременеть.

Данте сжимает меня в объятиях и трахает еще сильнее, заводясь от моей просьбы.

– Ты хочешь от меня ребенка? – рычит он мне в ухо. – Хочешь забеременеть от меня?

– Да, – издаю я стон.

Большего не требуется. Моя жажда его семени заставляет Данте кончить. Я чувствую, как пульсирует его член, когда он выстреливает сперму струйку за струйкой, глубоко в мою киску, у самого входа в шейку матки.

Подергивания его члена и ощущение густой, горячей спермы тоже доводят меня до оргазма. Моя киска пульсирует вокруг него, сжимаясь и разжимаясь, втягивая его сперму глубже, до самого моего лона.

Данте целует меня крепко, неистово, эротично.

Я целую его в ответ, уверенная, что его семя закрепится.

У нас будет еще один ребенок. На этот раз осознанно.

И Данте будет рядом на каждом этапе.

Данте

Как только Рейлану становится лучше, мы возвращаемся в Чикаго.

Я еду прямиком в особняк Гриффинов на озере, желая поговорить с Кэлламом и моей сестрой и рассказать им, что Дюпон погиб и им не нужно больше волноваться за свою жизнь.

Но когда я приезжаю, то застаю на кухне лишь Риону. Она выглядит напряженно, словно ожидает чего-то. При нашем появлении девушка подскакивает.

– Вот и вы! – облегченно восклицает она.

– Где все? – спрашиваю я.

– В роддоме. Аида рожает.

– Ох. – На меня обрушивается волна облегчения, а следом я чувствую волнение. – Она в порядке? Не слишком рано?

Я беспокоюсь, не начались ли роды преждевременно из-за стресса.

– Все хорошо, – уверяет меня девушка. – У нее полный срок. Кэллам пишет мне новости. Ребенок может родиться с минуты на минуту.

Риона открывает портфель, стоящий на столе у кухонного уголка, и достает оттуда жесткий диск Кенвуда.

– Неро оставил его тебе. Он сказал, цитирую: «Ты не поверишь, какое здесь дерьмо».

Я беру диск и верчу его в руках. Он кажется тяжелым из-за всей той ужасной информации, которая содержится в его металлической оболочке.

– Что ты собираешься с ним делать? – спрашивает меня Симона.

Я знаю, о чем она беспокоится. Девушка думает, что я стану шантажировать Кенвуда или его богатеньких дружков.

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Никаких сделок, – обещаю ей я. – Кенвуд попадет в тюрьму, если это будет в моих силах.

– Спасибо, – устало говорит девушка.

Риона подходит к Симоне и нежно кладет ей руку на плечо.

– А ты в порядке? – спрашивает она. – Выпьешь?

– Боже, да, – отвечает Симона. Затем, спохватившись, добавляет: – Просто воды, если можно.

Янтарный взгляд Симоны встречает мой, и нас накрывает волной тепла. Я понимаю, что она осторожничает на всякий случай. На случай, если прямо сейчас внутри нее зарождается хрупкая маленькая зигота.

– Я бы не отказался от чего-то покрепче, – произносит Рейлан со своим мягким южным акцентом, растягивая слова. Я вижу, что он не сводит взгляд с Рионы, пожирая глазами ее чистую кремовую кожу, яркие зеленые глаза и высокий хвост огненно-красного цвета.

Девушка смотрит на него, прищурив глаза.

– Кажется, что бокал виски тебя убьет, – говорит она.

– Я делаю много вещей, способных меня убить, – смеется Рейлан.

– Это должно меня впечатлить? – фыркает Риона, презрительно вздернув подбородок.

– Не-а, – ухмыляется мой друг. – Просто так и есть.

– Бар вон там, – указывает девушка. Она планировала сделать напиток Симоне, а не какому-то чумазому незнакомцу.

Я бы предупредил Риону, что если Рейлан ей не по душе, то такая холодность не лучшая стратегия. Чем выше она возведет стены, тем охотнее он возьмется их сносить. Такова уж суть Дальнозора – он любит принимать вызов, и чем сложнее, тем лучше.

С другой стороны, у меня сейчас прекрасное настроение, лучшее за последние девять лет. Так что мне даже нравится это представление.

Рейлан подходит к бару с напитками и достает бутылку виски «Джонни Уокер». Обычно друг предпочитает бурбон, поэтому я знаю, что он взял эту бутылку, просто чтобы позлить Риону.

– Ну а тебе что налить, консультант? – спрашивает он. – Позволь угостить.

– Нет, спасибо, – холодно отвечает Риона.

– Дай угадаю… – Рейлан делает вид, что оглядывает ее с ног до головы, хотя я видел, как он уже это делал. – Предположу, что ты любительница джин-тоника.

Щеки Рионы заливает краска. Рейлан оказался совершенно прав, хоть я понятия не имею, как он догадался.

– Полагаю, тебе подсказал Данте, – говорит она.

– Он ни разу тебя не упоминал, – говорит Рейлан. – Похоже, не такие уж мы и друзья после этого.

– Тогда откуда ты знаешь, что я юрист? – требовательно спрашивает Риона, замечая брешь в его версии.

– Ну… – отвечает Рейлан, беря два бокала и наполняя их льдом. – У тебя темно-синий костюм, туфли от «Мэлоун Сулье» и часы «Акривия». Дорогие, но не броские вещи, потому что ты хочешь поставить своих коллег на место, но не хочешь раздражать судью тем, что зарабатываешь больше него. Строгая прическа и парфюм унисекс шлют на хрен любого, кто попытается сексуализировать тебя на рабочем месте. И еще у тебя в портфеле лежит дырокол и печать нотариуса.

Риона бросает взгляд на открытый портфель у кухонного уголка, хоть он и повернут под таким углом, что я не понимаю, как Рейлан умудрился в него заглянуть.

Он самодовольно ухмыляется, глядя на девушку, которая совсем не выглядит радостной.

Рейлан протягивает ей джин с тоником, украшенный долькой лайма.

– Весьма прозорливо, – холодно говорит Риона. – Но кое-что ты упустил.

– Что же? – спрашивает Рейлан.

– Я ненавижу гребаные лаймы.

Риона опрокидывает свой бокал над раковиной, выплескивая его содержимое. Затем она с раздраженным стуком ставит стакан на стол и быстро выходит из комнаты.

Рейлан, ухмыляясь, смотрит на нас с Симоной.

– Кажется, я ей нравлюсь.

Час спустя мир наполняется криком самого младшего из Гриффинов. Он маленький, чертовски сердитый и отмеченный копной вьющихся темных волос, прямо как у его матери. Когда он открывает глаза, они голубые, как у Кэллама.

Пока Энзо, Фергус и Имоджен знакомятся с внуком, у меня случается собственное воссоединение семьи в зале ожидания.

Отец привез Генри с собой в роддом. Мальчик одет в поношенную футболку с Тупаком, которая когда-то принадлежала Неро, и, судя по всему, он недавно мыл голову. Он бежит к Симоне и обнимает ее, словно они не виделись несколько лет.

Симона заключает сына в объятия, а я обнимаю их обоих. Мы впервые встречаемся как семья. Невозможно передать словами, что я чувствую в этот момент. Могу лишь сказать, что все мои страдания этого стоили. Более того, я бы пережил это снова и снова, тысячу раз, только чтобы прижать Симону и Генри к своей груди.

Без боли нет радости, и чем сильнее боль, тем сильнее радость. Во всяком случае, для меня.

Мы плачем все втроем, и я не стыжусь, что сын увидит мои слезы. Это доказательство того, что я любил его все это время. Часть этой дыры в моем сердце была из-за Генри, пусть я и не знал о его существовании.

Спустя время Несса Гриффин высовывается из-за двери и приглашает нас войти.

– Познакомьтесь с малышом! – говорит она и улыбается своей нежной улыбкой.

Мы входим в больничную палату. Аида потная и уставшая, но очень довольная собой.

– Смотри, что я создала! – сообщает она мне.

Я смотрю на туго запеленатого младенца в люльке. Он все еще хмурится, хотя пока немного успокоился.

– Как его зовут? – спрашиваю я Аиду.

– Мы все еще не сошлись на имени, – говорит Кэллам. Он кажется раздраженным, но слишком счастливым, чтобы сердиться всерьез.

– Ничего не подходит, – безмятежно говорит Аида. Она ничуть не выглядит обеспокоенной. Как и Дальнозор, моя сестра всегда верит, что все само образуется.

– Как насчет Маттео? – говорит мой отец, предлагая семейное имя.

– Или Киан? – предлагает Фергус, по-видимому, делая то же.

– Мне нравится имя Майлз, – тихо говорит Генри.

Аида оживляется.

– Майлз Гриффин? – Она с минуту размышляет. – Мне нравится.

– И ты даже не против, что его фамилией будет Гриффин? – уточняет Кэллам, согласный на любое имя, пока в конце стоит его фамилия.

– Хорошо звучит вместе, – соглашается Аида.

Генри краснеет от удовольствия. Он нежно касается щечки младенца.

Я обнимаю Симону и опускаю подбородок ей на голову.

Аида улыбается нам. При виде нас троих она кажется такой же довольной, как и от осознания факта, что она благополучно родила сына.

– Рада, что ты вернулась, Симона, – говорит она.

Симона

Снова пришла весна. Пожалуй, для сидения в парке еще рановато, но мне теперь всегда жарко, так что это неважно.

Данте и Генри разогреваются игрой на баскетбольном поле. Данте показывает Генри, как закрывать мяч корпусом, когда он приближается к кольцу. Генри пытается подражать отцу, дважды терпит неудачу, но затем успешно обходит его и делает бросок. Мяч вращается вокруг кольца, а затем падает в него.

– Отлично! – кричит Данте и хлопает Генри по спине.

Словно в ответ на это малышка внутри меня ворочается, и ее крохотная ножка упирается мне в бок. Она пинается пяточками, и мой живот ходит волнами. Я прижимаю ладонь к телу и ощущаю, как ее ножка тычется мне в ладонь.

Я забеременела в тот день в мотеле. Я знала, что так будет.

Когда я рассказала Данте, он поднял меня на руки с особой нежностью. Хоть ничего еще и не было видно, он поднял мою футболку и зацеловал мой живот.

Он ходит со мной на каждый прием к доктору и с готовностью бежит посреди ночи за апельсиновым соком и определенным видом сыра пармезан, которого мне вдруг смертельно хочется.

Меня переполняет энергия и безумный творческий дух – сильнее, чем когда-либо. Не знаю, то ли дело в беременности, то ли в присутствии Данте в моей жизни, но идеи роятся в моей голове дни напролет. Я заполняю эскизами альбом за альбомом.

После рождения ребенка я запущу собственную линию одежды. Данте уже помогает мне искать склад, чтобы мы могли производить одежду прямо в Чикаго.

Он ходит со мной выбирать ткани и спрашивает, что мне нравится в каждой из них. Просит меня объяснить ему, почему определенные цвета и оттенки хорошо сочетаются друг с другом.

– Мне нравится видеть все твоими глазами, – объясняет он.

Моя дочь сопровождает меня на всем этом пути. Однажды я покажу ей это, как показываю Данте и Генри. Она присоединится к нам, дополнив нашу маленькую семью.

Мои ощущения во время этой беременности полностью отличаются от предыдущей. Я не боюсь и не волнуюсь, но жду с нетерпением.

Однако мои чувства к малышке такие же, как к Генри, – я уже люблю ее всем сердцем.

– Я надеюсь, она будет такой же, как ты, – говорит Данте.

Я надеюсь, что она будет лучше меня – красивее, умнее, добрее. Но больше всего я надеюсь, что однажды дочь найдет своего суженого. Я надеюсь, что он ворвется в ее жизнь так же, как Данте ворвался в мою.

Потому что никто лучше меня не знает, что ни красота, ни ум, ни слава, ни успех не способны залатать дыру в твоем сердце.

Этой дыры больше нет. Мое сердце наполнено любовью. Переполнено до краев.

Я и не знала, что в мире бывает столько счастья.

Примечания

1

Parsons School of Design – частная школа искусств и дизайна, основанная в 1896 г. и расположенная на Манхэттене в Нью-Йорке. – Здесь и далее прим. пер.

2

Кембриджский университет (англ. University of Cambridge) – крупнейший и один из старейших государственных университетов Великобритании.

3

Примерно 450 г.

4

Отсылка к английской народной сказке «Джек и бобовый стебель», в которой герой, посадив бобовое зернышко, видит наутро, что из него вырос стебель до неба, а забравшись по стеблю, обнаруживает жилище великанов.

5

Lincoln Town Car – тип лимузина представительского класса производства автомобильной компании Ford.

6

Примерно 15 см.

7

Алмаз Хоупа (англ. Hope Diamond) – овеянный легендами крупный бриллиант массой в 45,52 карата глубокого сапфирово-синего цвета. Хранится в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне и считается одним из самых знаменитых бриллиантов, находящихся в Новом Свете.

8

Муковисцидоз – наследственное заболевание, которое характеризуется поражением желез внутренней секреции и серьезными нарушениями в работе органов дыхания или желудочно-кишечного тракта.

9

Вибрирующий жилет – изобретение 2014 года, облегчающее дыхание пациентам с муковисцидозом за счет вибраций, способствующих передвижению слизи.

10

Лилли Пулитцер (англ. Lilly Pulitzer) – американский дизайнер и создательница одноименного бренда, характерными чертами стиля которого являются цветные яркие принты.

11

Примерно 183 см.

12

Примерно 300 м.

13

«Шесть флагов» (англ. Six Flags) – американская сеть парков развлечений.

14

Чартерная школа – тип школы, финансируемой государством и управляемой школьным советом, некий «гибрид» между частной и публичной школой.

15

The Vampire Masquerade, композитор Питер Гандри.

16

Midnight Waltz, композитор Франк ван дер Хайден.

17

Гарвардский университет (англ. Harvard University) – старейший и один из самых престижных университетов США.

18

Waltz for Dreamers, композитор Мэтт Стюарт-Эванс.

19

В некоторых высших учебных заведениях учебу можно начинать как в летний семестр, так и в зимний. Зимний семестр обычно начинается 1 октября и заканчивается, соответственно, позже.

20

Примерно 20 см.

21

Тильт – термин в покере, обозначающий состояние умственного или эмоционального замешательства, мешающего игроку продумать стратегию поведения.

22

Толстячок, возьми с полки пирожок (англ. You want a cookie? – аналог русской фразы «возьми с полки пирожок», когда кто-то хочет похвалы за не слишком впечатляющее действие).

23

Чви – язык народа аканов, распространенный в Гане.

24

Седи – денежная валюта Ганы.

25

Примерно 2,3 кг.

26

Примерно 363 м.

27

Примерно 2,1 м.

28

«Цена вопроса» (англ. The Price is Right) – американская телевикторина, где участники должны угадать цену представленного товара.

29

Примерно 3,6 м.

30

Примерно 45,3 кг.

31

Примерно 6,1 м.

32

Джолоф – блюдо из риса, распространенное в странах Западной Африки, включая Гану.

33

Криббедж – карточная игра для двух игроков.

34

Примерно 1,5 км.

35

Примерно 45 м.

36

Примерно 9,1 м.

37

Эппл (англ. Apple) – яблоко.

38

Блю (англ. Blue) – голубой.

39

Фокс (англ. Fox) – лиса.

40

Элеватор (англ. Elevator) – лифт.

41

Инстаграм и Фэйсбук принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

42

Примерно 173,7 см.

43

Примерно 9,1 м.

44

В англо-американской культуре зеленый цвет – это цвет зависти и ревности.

45

Примерно 1,2 км.

46

Жак Клуз о́ – вымышленный персонаж, старший инспектор французской полиции, главный герой серии комедийных кинофильмов о «розовой пантере».

47

Joie de vivre (фр.) – жизнерадостность.

48

Фразеологизм, который используется для описания очень состоятельного человека; появился в Древней Греции и отсылает к реальному историческому персонажу – лидийскому царю Крёзу, который жил в VI веке до н. э.

49

Запрещенная в России террористическая организация.

50

Серебряная звезда (англ. Silver Star) – персональная военная награда США за мужество и отвагу, проявленные в бою.

51

Бронзовая звезда (англ. Bronze Star) – боевая награда в вооруженных силах США за героизм, проявленный на поле боя.

52

Владзю Валентино Либераче – американский пианист, певец и шоумен польско-итальянского происхождения, известный своими яркими сценическими образами.

53

Ширли Темпл – американская актриса, прославившаяся в 1930-е годы своими детскими ролями и ставшая самой молодой актрисой, получившей «Оскар».

54

Примерно 182 см.

55

Примерно 152 см.

56

«Лос-Анджелес Лейкерс» (англ. Los Angeles Lakers) – американский профессиональный баскетбольный клуб.

57

«Дьюк Блю Девилз» (англ. Duke Blue Devils) – мужская баскетбольная команда Дьюкского университета штата Северная Каролина.

58

Лайнбекер (англ. linebacker) – полузащитник в американском футболе.

59

Примерно 181 кг.

60

Органы реагирования на чрезвычайные ситуации.

61

Запрещенная в России террористическая организация.

62

Примерно 12,8 км.

63

Примерно 1,6 км.

64

Герой мультипликационного сериала «Джо-солдат».

Content

Софи Ларк
Израненное сердце

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Данте

Симона

Примечания