Пьесы молодых драматургов

Нина Павлова

ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА

Пьеса в 3-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В е р а — юрист контрольно-ревизионного управления.

К л а н я — ее соседка, железнодорожница.

А л л а — экономист.

А р ч и л — ее муж, актер.

И л ь я — художник «Рекламбюро».

Г а л и н а — его жена, человек без профессии.

Р у в и м ч и к — повар.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Тридцатое декабря. Ночь. Метель. Железнодорожный семафор. По шпалам, в тулупе нараспашку, бредет  И л ь я. Ему под сорок. Ежась от мороза, пытается открыть бутылку вина. Открыл, а не пьется: состояние той сухой отчаянной трезвости, когда ничто не в силах отвлечь от каких-то надсадных мыслей.

И л ь я. «Я скажу тебе с последней прямотой — все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой». Шерри-бренди… бред собачий.

В спину Илье бьют, стремительно увеличиваясь в слепящей силе и яркости, два снопа света — прожектора электропоезда. Илья не замечает ничего. Поезд мчит на Илью. На шпалах показывается женщина с хозяйственной сумкой и елкой. Ей лет двадцать семь. Это  В е р а. Кричит. Бежит наперерез поезду.

В е р а. Эй! Поезд! Граждани-ин… а-а-а!

Илья, вздрогнув, оборачивается на крик. И уже в страхе за женщину сталкивает ее с колеи. Оба, обнявшись, падают в сугроб. Поезд с гулом проносится мимо.

Вы что — пьяны?

И л ь я. К сожалению, нет. Не пьется, к сожалению.

В е р а. Задавило бы вдруг? Хоть раз? Хорошенько! (Плачет вдруг — отчаянно и тихо.)

И л ь я (растерян). Ах ты… ну? Из-за всякой дряни плакать? Ты что, брат? Ты чего? (Заглядывает ей в лицо.) Глаза усталые, господи! (Чуть обнимает Веру, приткнув ее лицо к меху тулупа.) Ничего… бывает! Ну, устала — понятно. Держись, парень! Жить трудно, но… Цело! (Достает уцелевшую бутылку вина.) Глотни.

Молчат.

Отошла?

Вера кивает.

Испугалась, что ли?

В е р а. А-а, весь вечер реву! (Собирает выпавшие из сумки покупки, среди них пучки петрушки и киндзы.) Реву, а уснула. Станцию свою проспала. Просыпаюсь в депо — электрички не ходят. О-ой, марш-бросок по шпалам?!

И л ь я (кивая на сумку). Помочь?

В е р а (отказываясь). Рядом уже. Вон! (Стоит с сумкой, прощаясь. Смеется.) Ну вот, порыдала — как дело сделала! Пойду. (Замечает оброненный на снег пучок киндзы. Подбирает, вдруг в ярости рвет зелень, срываясь на слезы и крик.) Не брала я взятку — ложь! Не давал мне Рувимчик!.. Извините, пойду.

И л ь я (предлагая вина). Может?..

В е р а (отказываясь). Пойду.

Илья вышвыривает бутылку с вином в кювет.

(Поднимается по насыпи. Оборачивается.) А вы?

И л ь я. Мы? Здесь посидим.

В е р а. В снегу?! (Молчит. Смотрит на лежащую поперек рельсов елку.) Елку задавило… Худо тебе, да?

И л ь я (отмахиваясь). А-а! Бывает…

В е р а. Я тоже сегодня… бывает!

Молчат.

Мороз, а? У нас в Сибири морозы легкие, сухие.

И л ь я. Сибирячка?

В е р а. Ну.

Молчат.

Тихо как…

И л ь я. Как вымерло. Рассказать тебе мою жизнь? Глупо вышло, и жил, как не я. Больше смерти боялся пошлости, а вышло… а-а! Замерзаешь ты, господи. Совсем замерзла! (Укутывает Веру полами тулупа.) Не боишься — вдруг подонок или…

Вера качает головой — нет.

(Смеется вдруг.) Знаешь, женщин всю жизнь боялся. Глупо, а? (Молчит, засмотревшись на мелькающий в ореоле семафора снег.) Снег какой!

В е р а. Тоже любишь смотреть?

И л ь я. Мгу. А тихо!

В е р а. Мгу, тишина. Иду сейчас — никого. Ткнулась в столб, реву…

И л ь я. А столб молчит?

В е р а. А столб молчит!

И л ь я. А хорошо бы жить — подходит прохожий к прохожему: «Понимаешь, брат, такая история…»

В е р а. А прохожий отвечает…

И л ь я. Прохожий говорит… А я знал всегда, что встречу тебя.

В е р а. Ну, пойду. (Поднимается с сумкой по насыпи. Оборачивается.) Эй, как звать-то? Хоть имя запомню.

И л ь я. Илья. А тебя?

В е р а. Вера. Прощай! (Уходит с сумкой и елкой. Кричит уже издалека.) Не балуй больше, слышишь? И домой ступай! Ступай… камнем кину! Дома обыскались, а он… Где живешь?

И л ь я. В городе.

В е р а. А здесь кого ждешь на снегу?

И л ь я. Электричку. Последняя из-под носа ушла.

В е р а (оставив на шпалах вещи, в досаде возвращается). Пойдем.

Илья качает головой — нет.

У меня тебя не съедят. Муж в командировке, сын у мамы в деревне, а соседка, надеюсь, спит. Ну?!

И л ь я (отказываясь). Врать не смогу, а прятаться не стану. Иди!

В е р а. Мороз-то под тридцать — обморозишься! Ну!

И л ь я. Не нукай. Иди!

В е р а (озлясь). Пойду! Форс морозу не боится — форси, замерзай! Штиблеты для лета. Это что — носки? (Присев, сердито тычет в его тонкие холодные носки.) Шерстяных нету? Чего босой ходишь? Обморози-и…

И л ь я (не дав договорить, обнимает ее. Смеется). Завтра купим мне носки, а тебе — шубу.

В е р а. Дубленку, м-м? Я везучая! Сегодня на парткоме разбирали, что взятки беру и на чужих мужей охочусь. Ты ведь тоже женат.

И л ь я. Да.

В е р а. Правду люди сказали…

И л ь я. Неправду.

В е р а (отстраняясь). Пойдем! (Поднимается по насыпи.)

Илья идет следом.

И лишнего не думай. В пять утра электричка. Чай попьем, и уйдешь.

Уходят.

З а т е м н е н и е.

2

В темноте с грохотом падают, похоже, ведра.

Г о л о с  К л а н и (в темноте). Верк, ты?

Г о л о с  В е р ы. Я, я!

Г о л о с  К л а н и (с позевотой). Думала, опять артист Алку убива-е-ет! Каждую ночь грох-грох!

Свет. Комната Веры. За окном сугроб и угол пожарной лестницы. В е р а  снимает пальто. От порога, крадучись и озираясь, идет  И л ь я  с Вериной сумкой.

И л ь я (шепотом). Соседку разбудили. Пойду я, а?

В е р а. Пойдешь?! Опять уронишь? По бабам, знаешь, шастают втихую.

И л ь я. Не говори так.

В е р а. А ты не шепчись. Кого мы украли?.. Чай с черемухой будешь? Вон телефон — звони. Жена, поди, обревелась.

Илья, не раздеваясь, мнется у порога. Осматривается. Первое, что бросается в комнате в глаза, — детские рисунки на обоях: радостные звери, птицы, цветы.

(Перехватив взгляд.) С сыном изрисовали! Портил стены, портил, — ладно, говорю.

И л ь я (кивая на фотографию малыша). Сын?

В е р а (растаяв от нежности). Сына моя!.. Звони, кавалер. (Уходит с чайником на кухню.)

Илья оглядывает комнату. Старинный резной буфет. Покрытая ковром старенькая тахта. Лавка-ларь. Книжные полки. Много книг! На подоконнике ящики с рассадой, утыканные бирками с обозначением сортов. Детская кроватка. На стене три крупные фотографии: смешливый малыш, счастливые молодожены и напряженная от серьезности пожилая деревенская пара. Возвращается  В е р а. Накрывает на стол.

И л ь я. У нас с мамой точь-в-точь: наш буфет! (Рассматривает фотографию Вериных стариков.) Твои?

В е р а. Это мама моя, а папку схоронили — на охоте в буран вот замерз. Твои-то живы?

И л ь я (качает головой — нет). А это? (О фотографии молодоженов.)

В е р а. Хорошие люди, как объясняю сыну.

И л ь я (кивая на ящики с рассадой). Ты агроном?

В е р а. Мечтала быть агрономом. Не сбылось! А ты кто?

И л ь я. Художник.

В е р а. Сбылось?

И л ь я. Таланту нет. (Волнуясь, трогает вещи.) У нас с мамой был такой же ларь. Внизу игрушки, верно? (Откидывает крышку ларя. Достает оттуда старые вещи, игрушки.) Мамина шаль… мой мяч.

В е р а. Ты что… что?

И л ь я (смеется). Елкой пахнет, слышишь? А мужа у тебя нет.

В е р а. Ну… нет.

И л ь я (обнимает ее). А я знал всегда, что встречу тебя. Я домой пришел, слышишь?

В е р а (безучастно молчит). Я — как там сказали сегодня? — мать-одиночка. Доступная то есть. И ко мне со всех сторон по-пластунски ползут женатые партизаны. Цветы дарят тайно, как ворованные. Тебя тоже зачислить в партизанский отряд? Пиши заявление — получишь инструкцию, как обманывать жену… Ой, чай! (Убегает на кухню.)

Илья сидит в тулупе, уронив голову на руки.

(Возвращается с чайником. Разливает чай.) Тебе покрепче?.. Голодный, поди. Хлеб, сыр… Два часа до электрички. А елка правда запахла в тепле. У нас дома тайга — тоже… Домой звонил? Вот попьем чай — и… где ложки? Где ты был? (Обнимает его.) Жду тебя, все ночи молю — дай увидеть на час: казни потом… электричка скоро. Скорей бы, господи!

И л ь я. Куда я без детей? Как? Она картошки не сварит, чтоб кастрюлю не сжечь. Вера, Верочка, детей не брошу!

В е р а. А бросишь — прокляну!.. Что мы, а? Другим хуже — проживут, а не свидятся. А нам ночь досталась — два часа еще.

И л ь я. Я завтра приду. И послезавтра.

В е р а. Не придешь — нет: два часа наш век. Детей предать — последняя подлость. Женатый, а? Дождалась я тебя! Два часа — весь мой век… два часа, а наши. Праздник наш, слышишь? Целый век — два часа. Новый год справим — елку ставь быстро! Мечтала, знаешь, — хоть один праздник вместе. Пусть сбудется! Как будто. Ну, как будто сбылось! Где елка, игрушки? (Мечется, достав коробку с елочными игрушками и лихорадочно-спешно выдирая их из оберточной бумаги.)

Илья молча наблюдает.

Елку нарядим, игрушки… сейчас!

И л ь я (молча отбирает у нее игрушки). Сядь. Помолчи. Успокоилась?

В е р а. Что? (Смотрит на часы.) Час сорок семь всего лишь осталось?!

И л ь я. Сейчас ты наденешь свое самое красивое платье…

В е р а. Нету! Есть! Не будешь смеяться? (Бросается к ларю, извлекая оттуда коробку, а из коробки подвенечное платье с кружевными прошвами под старину.)

И л ь я. Сейчас ты переоденешься — не спеша, с удовольствием. Красота, детеныш, несуетна.

В е р а. Что? Осталось лишь час сорок пять! (Уносится вихрем.)

И л ь я (сняв тулуп, звонит по телефону). Галя, разбудил? Как дети?.. Утром дай Тимке еще полтаблетки и бульон с сухариком. Я не вернусь домой, Галя. Совсем не вернусь. Нет, не пьян. Если что, звони по телефону (считывает с телефона) пять — ноль семь — сто восемь… Да, от женщины. Я люблю ее, Галя. Обязательно женюсь. И Тимку заберу. Украду, увезу, а, клянусь, заберу!.. Повторяю, не пьян. Можно без хамства?! (Бросает трубку.)

Телефонный звонок.

Да, это я… Хватит врать-то, Галя! Началось с вранья, и опять за вранье? Хватит вранья уже — врать-то уж хватит! (Кладет трубку на колени, время от времени прислушиваясь к ругани в трубке и опять отстраняя ее.) Прекрати, наконец! Что-о? Еду! Первой же электричкой приеду забрать и… хм?

На том конце, очевидно, бросили трубку. Входит  В е р а с огромной еловой лапой и в подвенечном платье стиля «ретро». Оба растерянно-счастливо молчат.

Ты родишь мне детей.

В е р а. Много?

И л ь я. Много. Семеро по лавкам, м-м?

В е р а. Мгу.

Илья, заметив подходящий гвоздь, вешает на стенку еловую лапу, а Вера подает ему игрушки. Илья наряжает не столько елку, сколько Веру, соорудив ей венок из мишуры и повесив на шею елочные бусы.

И л ь я. Мы поженимся, знаешь. Я звонил домой и…

В е р а (перебивая). Поцелуй меня.

Раздирая рот зевотой, входит  К л а н я  в ночной рубашке и в наброшенном на плечи железнодорожном кителе.

К л а н я. Опять наш артист жену убивает. Развелись бы скорей, а то не уснуть! (Замечает Илью.) Ой, здрасьте. Я тут соседка, а соседи вон сверху — зашла вот ска-а… ай! (Осознав наконец, что она в одной рубашке, с визгом вылетает за дверь.)

В е р а. Соседка Кланя. Теперь повесит афишу на заборе.

И л ь я. Хочу афишу! Я звонил домой и…

В е р а. Поцелуй меня, а? (Оторопев.) Как — ты звонил? И… а?

И л ь я (передразнивая). «А»? А! Асса! (Танцует нечто, смутно напоминающее лезгинку.) Меня из дома выгнали, и чтоб забрал детей!

В е р а. Сумасшедший! Правда? Так не бывает!

И л ь я. Меня в три шеи выгнали, и чтоб забрал детей!

В е р а. В три шеи, да?

И л ь я. В три шеи, да! В три шеи, ах! (Танцует, дурачась и кружа Веру.)

Веселятся. Вдруг оба разом замирают в какой-то отчаянной муке.

Тебе тоже страшно?

В е р а. Так не бывает… так не бывает! Кто-то смеется над нами?!

И л ь я. Смиловался кто-то. Вера, неужели? Страшно от счастья… не молчи — говори.

В е р а. Платье знаешь откуда? Замуж собралась. А он пришел в больницу — вот тут (в плече) нагноилось, руку даже хотели отнять. «Понимаешь, говорит, мышка!» — «Понимаю», — говорю. Не молчи — говори! Про себя говори — про маму, отца…

И л ь я. Мама моя ангел. Кроткая как ангел, и руки елкой пахли всегда.

В е р а. Тоже с тайги?

И л ь я. Зона. Лесоповал.

В е р а. За что?

И л ь я. Тридцать седьмой. Из дворянок она. Смешно — из дворянок! Коммунистка-дворянка в парусиновых тапочках. И сосед-старичок написал кой-куда… Разыскал старичка потом уже, после. (Молчит.)

В е р а. И что — старичок?

И л ь я. Что — старичок? Бить его — старый, а про совесть не поймет. Старичок-здоровячок! В холодильник за кефиром лезет — шерстяную шапочку от простуды натягивает. Шерстяной старичок, а мама моя… В детстве верил, что елки мамой пахнут. И жена моя первая тоже Елка — Ленка по-школьному. Семь лет играли в семейное счастье…

В е р а. Чего ж разошлись?

И л ь я. Она за меня с досады пошла — другой не любил. Потом этот другой полюбил! Выставку у меня тогда зарубили. Пил как свинья и по случаю мировой скорби сошелся с одной… стыд без любви. Стыд один, господи! (Молчит, мучаясь.)

В е р а. Совсем не любил?

И л ь я. Ни дня. Муж ее бил — проучил мерзавца. Прибежала с дочкой ко мне прятаться и осталась: не выгонишь — живет и живет! Сошлись по пьянке… пошлость-то, господи! Прокляни меня, прогони!

В е р а. Сколько твоим, Иленька?

И л ь я. Тимке годик, и Леночке три. Это дочка ее — рыжая-рыжая. Я без рыженькой дочки моей пропаду!

В е р а. Собирайся. Без детей не приезжай! В ноги падай, моли.

Илья молчит, припав к ее ногам.

Что ты… ты? Это мне перед тобой молиться хочется.

И л ь я. Откуда ты, боже, счастье мое? Мы будем, слышишь, счастливы, будем! Что это?

Сверху доносятся крики и грохот скандала.

В е р а. Да соседи вон наверху — артист-шизофреник жену вот гоняет. Она на развод подала, а он…

И л ь я. Сходить? (Направляется к двери.)

Звонит телефон.

В е р а (берет трубку). Егорова слушает. (Растерянно.) Хм, тут пьяный кто-то звонит?

И л ь я. Это Галина. (Берет трубку.) Что?.. Еду! (Бросает трубку.) Надралась уже.

В е р а. Пьет?

И л ь я. Раньше пила. (Смотрит в тоске на потолок, на телефон.) Туда бежать или туда?

В е р а (подает ему тулуп). Поезжай!

И л ь я (похлопав по карманам тулупа, достает пачку денег). Здесь пятьсот. Спрячь.

В е р а. Богатый.

И л ь я. Нищий. Детишек вон двое, а Галина работать с рождения брезгует. (Подумав, забирает часть денег.) Оставим ей двести, а?

В е р а (отдает ему все деньги). Забери, прошу.

И л ь я. А детей кормить? Сколько их у нас, знаешь?.. Молись за нас, Вера. Я скоро! Заберу детей и…

Илья уходит, сталкиваясь в дверях с  К л а н е й  и  А л л о й. Кланя в бигуди и в атласном халате-кимоно с павлинами. У женщин воинственно-растерзанный вид. Кланя угрожает кому-то шваброй. У Аллы скалка, рукав пеньюара надорван, видна ссадина.

А л л а. Я ему звездану! Арти-ист… из дурдома!

К л а н я. Сажай его! Сумасшедший все ж. Жалей-жалей — дожалеешься!

А л л а. А-а, разведусь в четверг — и… (Об Илье.) Кто он?

В е р а (мажет ей йодом ссадину). Художник.

А л л а. Гони ты этих х-художников! (Демонстрируя ссадину.) Художник — во! (С ненавистью изучает потолок.) Арти-ист? Тьфу!

К л а н я. Деньжи-ищ!

В е р а (прячет деньги в шкатулку). Не мои — его.

А л л а. Мой артист хоть бы рублик для смеха принес! Из театра ушел, со съемок сбежал. Иди, говорю, артист, к психиатру и лечись! Представляешь, на елках теперь прыгает… этим: прыг-скок (изображает зайца) с ушами! Больной он, Вер…

К л а н я. Арти-ист! (О Вере.) Спит…

Вера спит, уронив голову на руки.

А л л а (укладываясь с пледом на тахте). Умираю… тоже?!

К л а н я. Выспаться надо — Новый год завтра.

А л л а. Сегодня уже. Мне теперь один праздник — развод!

К л а н я. Эта кого привела — не артиста! (Зевает.) У-оо? (Уходит.)

Алла и Вера спят.

3

Вечер того же дня. Комната Веры, но уже преображенная по случаю Нового года. Елка и окно в фонариках. Вокруг стола, уставляя его снедью, суетится  К л а н я  в парчовом костюме, в пимах и в бигуди.

А л л а — она в пеньюаре, — напевая, красится перед зеркальцем.

А л л а. «Пора-пора-порадуемся на своем веку!» Верка — тютя: зеркала нормального не купит.

К л а н я. Верка (стучит по лбу) — во! Вер, говорю, а можа, он жулик? Придет он — жди! У нас в депо тоже — поверила одна шоферу: «Я, гыт[1], женюсь». Ладно — поехали. А у ней не дом — магазин «Хрусталь»! Дак он по дороге отбомбился на славу и высадил для смеху в грязь.

А л л а (накладывая грим). «Пора-пора-порадуемся!..» Не, этот не ночной бомбардировщик: деньги оставил — придет.

К л а н я. А придет — я третий лишний.

А л л а. А придет — перейдешь третьим лишним в нашу компашку.

К л а н я (обрадованно). Я свою долю внесу! Вино мое. (Забирает со стола бутылку.) Ноги мои в студне… рубль двадцать плюс рубль сорок. Можа, торт взамен забрать?

А л л а (стыдит). Клань?! Позвала одного. Мужик!! Ему ни твоей, ни моей меди не надо. «Пора-пора-порадуемся…»

Входит  В е р а — в пальто, с переполненной хозяйственной сумкой, из которой торчат пучки петрушки и киндзы.

В е р а (с порога). Илюша где? Где? Приходил?

Кланя насмешливо хмыкает: дескать, жди — придет? Вера, не раздеваясь, устало опускается на стул у двери.

А л л а. Придет. Мой бы не пришел. Ключи отняла, но…

К л а н я. Мороз трескучий — «отняла»! А ночевать ему где — в лифте опять? Люди из страха пешком уже лезут: лифта боятся — там же артист!

А л л а. Не в лифте, а в Ялте ночует пускай! Море, съемки — роль идиоту дали наконец! Нет, примчался: «Убью, убью!» Убей! (Вере.) Новый год под дверьми встретишь?

Вера, превозмогая усталость, снимает пальто.

Хороши, а? Людям страшно — мне нет. Шел бы к отцу! У папеньки на одного трехкомнатная квартира. В центре города! На одного! (Вере.) Чего поздно — опять ревизия?

В е р а. А-а, новогодние заказы у ткачих актировала: мандарины — недовес, севрюга — недовес… две тонны перевешала. Не руки — чугун!

А л л а. Охота была в праздник медь считать?!

В е р а. Медь? По тысчонке на брата хапнули!

К л а н я. За раз? Мне бы! (Выгружает покупки из Вериной сумки. В одном свертке пять пар мужских шерстяных носков — тайком от Веры и с намеком демонстрирует их Алле. В другом свертке нарядное платье. Ахает над платьем.) А-а? У-у!

А л л а. Ой, дай померить? (Надевает платье.) Верчик, фирма — как раз на меня!

В е р а (о платье). Ухлопала сдуру отпускные.

А л л а (вертится перед зеркалом). «Пора-пора-порадуемся…» Как — отпуск взяла? В январе? Значит, точно, уходят тебя. Отгуляешь отпуск — и?.. Доигралась в Шерлок Холмса — ура!

Вера в каком-то отупении от усталости стоит с пучком зелени у ящиков с рассадой, изучая растущую в них точно такую же зелень.

В е р а (о пучке зелени). Сегодня на базаре уже рубль.

А л л а. Тьфу, рехнулась на петрушке! А я предупреждала — Акопян тебя таким дерьмом вымажет! Что — нет? Извини, но любого ревизора можно «сделать». Ты поганый мандарин для пробы съешь, а распишут — берешь на лапу, в лапку! Докажи, что Рувимчик тебя не купил?

Молчат.

А-а, плюнь! Завтра же устроишься. В управлении юриста ищут — двести рэ. Пойдешь?

Вера удрученно молчит.

Скисла? Тютя! (Решительно — Клане.) Ать-два — горячий компресс! (Вместе с Кланей готовит горячий компресс, смочив полотенце кипятком из чайника.) Если б я, как ты, дергалась, меня б уж черви давно грызли. А я еще кыска! Потеряешь товарный вид — все: амбец. Несчастными бабами артисты-то брезгуют… Сейчас будешь кыска. Уф, горячо! Твой придет, а тут — кыска. Любишь?

Вера смеется.

(Накладывает ей на лицо горячий компресс.) Из-за кого гробимся, бабы? На старости лет издам фотоальбом. Этого шимпанзе — полюбуйтесь, дети! — я считала первым красавцем. И лазила за ним на все пальмы. Рыдала, о-о! Нос — буряк, морда — плиссе-гофре. Любовь, девушки, подвиг. И если б за него давали хоть крошечный орден, я бы уже по пояс… (Исполняет туш, подвесив к груди конфетки как медали и изображая грудь в орденах.)

Вера смеется, сняв компресс.

Теперь массажик. (Массирует ей лицо.) А меня уговаривают к вам перейти — ревизором. «К вам едет ревизор» — звучит?

В е р а. Пойдешь?

А л л а (смеется, отказываясь). Мандарины люблю — не стерплю: хапну! Что делать, а? В экономистах сидеть — тоже усохнешь. (Массируя.) Во, сглупила — мать послушалась: экономический, торгпредство, Париж! Париж — в райцентре Брюквино. Полный абзац! В бухгалтерии герань с окурками и стены стеклянные — аквариум. Думаешь, я скисла? Х-хо! Купила шляпу во на во и пошла на штурм брюквинских интеллигентов. Первым парнем в нашем Париже был куровод — зоотэ-эхник птицефабрики. Замминистра сейчас.

К л а н я. А-а, прошляпила?!

А л л а. Я? Я, Кланечка, в отличие от уроженцев аквариума, действую строго научно — никаких сальных цыганских страстей: нож в зубы — иду на цель, как десантник. Но работаем, девочки, четко настоящую женщину: кис-кис, мяу-мяу!

К л а н я. «Мяу»! Дак познакомиться сперва — как?

А л л а. Знакомиться, Кланечка, просто. Летишь с парашютом в заданный квадрат цели. Квадрат! Этот куровод в проруби плавал — закалялся, гад. Моро-оз! Сигаю в прорубь. Естественно, тону. Он, естественно, спасает. Навещает. Мурлыкаем про курей — чтоб они сдохли! Девки, он на меня упал…

К л а н я. И бросил?!

А л л а. Хуже — влюбилась в артиста: в Арика без шарика. Ой, полдвенадцатого! Темп-темп… погадаем сперва.

Кланя спешно разливает вино по рюмкам. Алла, погасив верхний свет, зажигает свечу. Откуда-то доносится нестройное пение: «Хазбулат удалой…»

К л а н я (подхватывает на крике). «Хазбулат-ы уда-ло-ой, бедна сакля тво-йя-аа». Люди уже гуляют. Три-четыре: «Хазбулат-ы…»

А л л а. Тяжелый случай!.. Помолчим, Клань, загадаем.

Молча смотрят на свечу.

Про художника загадала?

Вера кивает.

А я… Разведусь в четверг — есть один план!

К л а н я. Мне б хоть завалящего мужичка… Я с крокодилом уживусь.

А л л а. Крокодила? В большом выборе. Одни крокодилы!

Звонок в прихожей. Вера, вспыхнув, бежит открывать.

К л а н я. Явился крокодил?! (Прихорашивается.)

В е р а (возвращается, сникнув). Странно, кто-то звонил, а нет никого?

В окне — А р ч и л.

А р ч и л (стучит в окно). Аля здесь? Аля, Алечка!

А л л а (прячется, дунув на свечу). Тсс, артист! (Шепотом — Клане.) Скажи — к отцу уехала.

К л а н я. Артист? Бандит! (В окно.) Иди-иди — двину! К папи Аля уехала. Уехала, миленький, уехала!

А р ч и л. Аля уехала? В праздник уехала! (Уходит.)

А л л а (плачет). Хоть бы в Новый год! Убил бы сразу! Ой, стоп — тушь потечет. Тошно мне. И хорошо! Потому что из дерьма надо выбираться не ползком по миллиметру, а рывком к звездам. (Поднимает тост.) Только к звездам! (Пьет.)

Вера не пьет.

Ты чего?

В е р а. Илюшу дождусь.

А л л а. Хоть талантливый?

Вера пожимает плечами.

Лучше нормальный. А то денег мало, а визгу много: «Искусство, искусство, святое искусство!» Меня от искусства уже тянет блевать. (Прячась за занавеску, выглядывает в окно.) Так и знала — стоит. Мне всего-то в соседний подъезд перебежать?! У-у, шпионит — то в дверь ломится, то… глянь, пошел! Уходит, а?

К л а н я (смотрит в окно). К электричке пошел. Ушел уже. Все!

А л л а. Бегу!

К л а н я (о Верином платье). Платье скидай!

А л л а (выпрашивая платье). Вер, на вечер?! Влюбилась вот сдуру, и сегодня решается, девки, судьба!

В е р а. Бери. Дарю.

К л а н я (негодуя). Верка-а?!

А л л а (сияя). Веруня! Девочки, милые, я вас люблю! (Охорашивается перед зеркалом. Нравится себе, смеется.) Ничего бабец? Проездом из Брюквина в Париж! (Уходит, танцуя и изображая звезду эстрады.)

В наступившей тишине слышно, как от новогоднего гулянья ходуном ходит дом. Кланя прислушивается, откликаясь настигающим ее волнам праздника.

К л а н я. У нас в деревне вместе гуляют, а тут запершись каждый со своим студнем. Слышь, цыганочка? Вых-ход из пятого угла! (Танцует с «выходами».) «Цыганочка, ух-ха, цыганочка, ох-ха, цыганочка черная, погадай!» Ты себя не уценяй. Ишь нашелся: налетай — подешевело. Да таких, как твой, — пучок пятачок! Нашла, тьфу, на рельсах ханыгу дешевого?!

В е р а. Ты-то что со своим дорогим разошлась?

К л а н я (бьет-дробит «цыганочку», выкидывает коленца). Любила! А не пожили. Три дни пожили! Прям на свадьбу повестка пришла. «Сбережешь, гыт, Кланя, свадебну простынь — от смерти, Клань, меня сбережешь». А молодая! Грудь распирает — кофты рвет. У эвакуированной подглядела — простынь-чудо цветами вышита. Давай свою расшивать! Мулине на картоху последнюю выменяла. «Сбережешь, гыт, Кланя, свадебну простынь — от смерти — танцуй, и-эх! — сбережешь!»

В е р а. Вернулся?

К л а н я (танцуя). Вернулся. И пьет, и пьет! А ночью срам — фокусы-покусы: «Я Европу, гыт, знаю. Деревенщина ты!» Пять лет постился, чо ль, по Европам? (Устало садится.) Про простынь не спросил.

В е р а. Ты ешь… поешь.

К л а н я. Крёсна говорит — он от крови угорел. Куры и те от крови дуреют. У нас на птицеферме упала одна, нога в крови, а куры увидели — сбесились от крови — пять тыщ! — и долбать. Чудом отбили — угорели от крови! Митя крови не вынес — не он виноват. Можа, зря я его, а, по гордости бросила?

Вера молча подкладывает ей на тарелку салат.

Того послушаешь — правда, этого — правда. Нет надо мной моего господаря, а моя голова кружи́тся. А дразнил меня, слышь: «Колоклань, Колоклань, что звонишь спозарань?» А тут колокол — война…

Молчат. Дом затих. Куранты бьют двенадцать.

В е р а (вскакивает). Ой, Новый год!

К л а н я. Не успеем… шампанского! (Наливает шампанского. Подражая радио.) Бам, бам, бам! От имени Советского правительства и от себя лично всем-всем крепкого здоровья, а нам любви и, ура, женихов! Ура-а! (Целуется с Верой.)

В е р а. Ура!

По дому прокатывается: «Ура-а!» Во дворе пускают ракеты и жгут бенгальские огни, а под окном проходит танцующая  к о м п а н и я  в масках. Играют на гармони — ритм частушек.

К л а н я. А-а, гармонь — обожаю! С гармошкой гуляют. (Ноги и плечи Клани сами собой начинают ходить ходуном. Бьет частушку, поет — Вера подхватывает.)

Сине море, сине море,

Сине море пенится.

Милый прожил со мной век,

Жду, когда поженится.

Куплю шубу, куплю шубу.

Куплю шубу — долгий мех,

Потому что и зимою

Сердце просится на грех.

М у ж ч и н а  в  м а с к е (стучит в окно). Эй, веселы, айда с нами гулять!

К л а н я. А женихи-пенсионеры есть?

М у ж ч и н а  в  м а с к е. Навалом!

К л а н я. Поди, пенсия с гулькин нос?.. Вер, айда?

В е р а. Илюшу дождусь.

К л а н я. Дак полночь уже — электрички не ходят. Не придет! Айда? Сбегану. Приходи! (Убегает, и вскоре слышно, как уже под окном звучит ее частушка.)

Чё ж ты, милый, так работал,

Что вся пенсия пятак?

Тебе глаз один закроют,

А второй оставят та-ак!

Шумная компания за окном исчезает. Вера, оставшись одна, не находит себе места. Торопливо сервирует стол. Зажигает свечи. Зачем-то начинает вытирать пыль. Бросает тряпку. Бросается к телефону. Срывает вдруг с вешалки пальто и бежит из дома куда-то. Спохватившись, что она в домашней обуви, возвращается, скинув туфли и собираясь переобуться. В распахнутых настежь дверях стоит  И л ь я  с чемоданом и этюдником.

И л ь я. Двери настежь…

В е р а. Живой!

Молчат, обнявшись так отчаянно, будто кто разлучает их.

И л ь я. Не доживу, думал! Электрички не ходят…

В е р а. Добрался-то как?

И л ь я. Где попутками, где… Все не верю, что ты есть.

В е р а. Руки, боже, совсем ледяные! (Целует-греет ему руки.) Ел?

Илья улыбается — нет.

Пил?

Илья — нет.

Спал?

Илья — нет.

Ноги мокрые, а?

И л ь я. Напрямик хотел — полынья в ручье. Новый год встречал в полынье.

Сидят, обнявшись, на чемодане и забыв обо всем на свете.

С Новым годом, а? Эй, с Новым годом!

В е р а. Ноги мокрые, а? Боже, простудишься! (Срывается с места и, выхватим из сумки кипу шерстяных носков, опускается перед Ильей на колени, пытаясь переобуть его.)

И л ь я. Дитя я тебе?.. (Кивает на ее пальто.) Куда шла?

В е р а. К тебе.

И л ь я. Сама-то ела?

Вера — нет.

Пропадем, Верка! Невозможно порознь — ни дышать, ни… Что делать, мать?

В е р а. Дети где?

И л ь я. У Тимки температурка. Не везти же по морозу.

В е р а. Что?

И л ь я. Простыл маленько. Уезжал — почти нормальная была. Что мы в шубах? (Снимает с нее пальто. Раздевается сам.)

В е р а. Ой, есть хочу! Голодный?

И л ь я. Жуть!

Стоя набрасываются на еду. Приступ голода, какой бывает у здоровых и жадных на работу людей.

В е р а (набив рот). М-м?.. (Жестами стыдит его — дескать, стол сервирован для торжественного ужина, а ты?!)

И л ь я. М-м! (Достает из чемодана бутылку шампанского. Ест. Спохватившись, достает из внутреннего кармана тулупа розы, опять жестами поясняя — мол, поздравляет, желает.) Мм-м-ммм!

В е р а (восхищаясь). М-м!

Прыснув со смеху, смотрят друг на друга, но остановиться не могут — едят.

И л ь я (блаженствует). Хорошо! Теперь можно приступить к торжественному ужину. (Трогает щеки.) Бриться?

В е р а. М-м! (То есть нет.)

И л ь я. А как насчет смокинга?

В е р а. М-м. (То есть да.)

Илья достает белую рубашку, галстук и, тут же забыв о них, любовно возится с этюдником.

И л ь я (раскрыв этюдник). Пять лет не брал в руки.

В е р а. Что делал?

И л ь я. Служил по части рекламы, а также лозунгов: «Ура-полтора!»

В е р а (радуется, рассматривая эскиз на этюднике). Ой, смотри-ка! Ты рисовал?

Илья кивает.

А говорил, нету таланта?!

И л ь я. Был талант. Говорят, даже очень…

В е р а. И чего?

И л ь я. Выставку знаешь как зарубили? Я потом… Потом — суп с котом. В середнячках ходить — гордость мешает, а… Искусство, милый, чудо. Или есть чудо, или нет ничего. (Жадно нюхает краски.) Пахнут! Это охра и умбра. Вот растает — земля бурая, в прозелень: это время охры и умбры. Рисовать начну — наплачешься. Глохну, когда рисую.

В е р а. А начнешь?

И л ь я. С тобой нельзя «ура-полтора». Страшно с тобой — ничего нельзя не всерьез. (Обнимает Веру.) Ну его, а, торжественный ужин? Не будем пить, ладно?

В е р а. Чего?

И л ь я. Ты родишь мне в сентябре. Толстая будешь, смешная! Я люблю тебя, слышишь? Боль такая весь день — где ты, живая? Рвусь к тебе — и такая боль! И все живет, светится, дышит… Я тебя через сто лет любить буду. И через двести. А кто-то подойдет к картине и поймет… Я с ума сошел! Я люблю тебя.

В е р а. Постелить нам?

И л ь я. И ты каждый вечер теперь будешь рядом?

В е р а. Каждый.

И л ь я. И каждую ночь? И целую жизнь?

Слышится голос Клани. Появляется  о н а  сама: захорошевшая; сломала каблук, а все танцует.

К л а н я (поет). «У нас нынче субботея…»

В е р а (поет). «У нас нынче субботея…»

В с е  т р о е (поют, обнявшись).

Субботея, субботея, субботея,

Субботея, субботея, субботея!

К л а н я. Танцевала, о-ой, — туфлям каюк!

И л ь я. Починим.

К л а н я. Совсем пришел?

И л ь я. Совсем.

К л а н я. И детей привезешь?

И л ь я. Привезу.

К л а н я. И возьмет тебя с детьми?

И л ь я (смеется, обняв Веру). Возьмет, дуреха!

К л а н я. Два дурака — пара. Хорошо как, господи!

И л ь я. Хорошо!

В е р а. Ой, хорошо.

К л а н я. Чё ж хорошо! Щас… (Убегает.)

Вера поет, поддразнивая Илью. Тот подпевает. Поют:

От малины губы сладки,

От малины губы сладки,

Субботея, субботея,

Субботея, субботея.

Хорошо им. Влетает  К л а н я с вышитой цветами простыней.

К л а н я. Простыня вам в подарок. От меня — простыня!

В е р а. С ума сошла? Не возьму… не возьму!

К л а н я. Не слышу и не слушаю. Дарю и не слушаю! (Развернув простыню, накидывает ее на влюбленных как мантию.) Вещь, а?

И л ь я. Вещь!

К л а н я. С новым счастьем… сейчас! (Очень серьезно творит некий ритуал, поставив на тарелочку рюмку с вином и кланяясь ею Илье и Вере.) И горько пополам, и сладко пополам! (Хочет сказать еще что-то, но лишь беззвучно открывает рот и, заплакав, убегает.)

И л ь я. Чего она, а?

В е р а (смутившись). В деревне, ну, это обычай. Это, ну вот, свадебный наговор. Обручальное вот вино…

И л ь я (истово). И горько пополам, и сладко пополам! (Пригубив, передает вино Вере.)

В е р а (шепчет, пригубив). И горько пополам, и сладко пополам…

И л ь я. Наша свадьба сегодня. Надевай свое платье. Свадьбу хочу, чтоб как у людей…

В е р а. Отвернись — я оденусь. Отвернись — не смотри. Даже на пляж из-за шрама стесняюсь. Шрам безобразный вот тут на плече. Я некрасивая, знаешь, наверно?

И л ь я. Господи боже, дуреха моя?!

Молчат, обнявшись. За дверьми истошно кричит Алла: «Спасите — убьет! Ножом убивают!» Вера рванулась было на крик — Илья оттесняет ее от двери.

В е р а. Пусти, я юрист!

Илья, усадив ее на тахту, спешит к двери, сталкиваясь с  А л л о й  и  К л а н е й. Алла тяжело дышит, зажимая окровавленным полотенцем порез на ладони.

К л а н я. Милицию — срочно! Ножом ей порезал!

И л ь я. Где он?

К л а н я. Там. Ужас — с ножом!

Илья и Кланя убегают.

В е р а. Где-то был бинт? Сейчас перевяжем.

А л л а (заплакав). Звони в милицию, Вера, звони!

В е р а. За нож сажают, и срок-то хороший…

А л л а. Он меня сегодня убьет! Он сумасшедший, псих, шизофреник!

В е р а (звонит). Алло, милиция? Срочно, пожалуйста… Алеша, ты? Это я, Егорова, если помнишь однокурсников. Ой, Алеш, с Новым годом потом. Тут у нас ножевое ранение — сумасшедший поранил жену. Так, записывай — Вокзальная, два, квартира семьдесят, Абуладзе. На всякий случай, папа этого психа — тот самый Абуладзе. И если папа рассердится…

А л л а. …то сотрет в порошок!

В е р а. Жми. Ждем! (Кладет трубку. Капает в стакан валерьянку.)

Возвращаются  И л ь я  и  К л а н я.

К л а н я (запыхавшись). Убег, убег! Хитрый — убег!

В е р а (отпаивая Аллу валерьянкой). Сейчас приедут. Снимут экспертизу. Валерьяночки выпей — успокойся сперва. За нож, запомни, крепко сажают. Ну, посадишь, а дочка спросит… Без отца растить, знаешь…

А л л а. А без матери?

В е р а. Да разведешься в четверг, разменяешь квартиру и…

К л а н я (смотрит в окно). Машина едет. Милицейская вроде.

В е р а (Алле). Иди к себе и подумай все ж, а?

А л л а. За него отец подумает — сухим вытащит! Ненавижу! Пускай бы сразу убил!

Кланя уводит рыдающую Аллу. Илья отчужденно молчит.

И л ь я. Семейные тюрьмы — ненависть, ненависть!

В е р а. Ты поел бы, а? Хочешь бульон?

И л ь я. Утром выходят из камеры на работу, а вечером… «Галка, спрашиваю, когда жил Петр Первый — в пятом веке или пятнадцатом?» — «Я, — отвечает весьма надменно, — вышла замуж не за Петра!» Читать — зачем? Жлобский комплекс полноценности!

В е р а. Случилось что-то?

И л ь я. Мама сказала кому-то, запомнил: «Случайные браки — это стиль пошляков». (Грохнув кулаком.) Я женат на этой женщине! Ка-ак?!

В е р а. Что случилось-то?

И л ь я. Травилась сегодня.

В е р а (в ужасе). А-аа!

И л ь я. Спектакль для дураков! Выпила крашеной водички и… Я ведь остался, остался с ней, Вера. Спустился в автомат позвонить тебе, что… Вернулся вдруг. А умирающая хвастает по телефону подружке, как ловко провела дурака.

В е р а. А вдруг? Побудь там. Слушай, вернись!

И л ь я. Что-оо? Ах да, ты же юрист! Не этот: «Гражданин, пройдемте»?

В е р а. Этот: «Пройдемте!»

И л ь я. Гражданин?

В е р а. Гражданин.

И л ь я. И с пушкою ходишь?

В е р а. Ну. Приходилось.

И л ь я. Зачем пошла?

В е р а. В Тимирязевку-то провалилась, а в кармане рубль. Читаю: «Требуются стрелки военизированной охраны».

И л ь я. Стреляла?

В е р а. Ну. С детства стреляла. С папкой на белок охотилась, вот.

И л ь я. В живых стреляла? А в людей стреляла?

В е р а. Стреляла. Ну.

Илье нехорошо. Молчат. В дверь, будто прячась от кого-то, проскальзывает  А р ч и л с ножом. Вид у него не сказать чтоб нормальный.

(Грохнув по столу.) Брось нож, ты-ы!

А р ч и л (выронив нож). Там милиция… там! Там очень холодно. Пальто мое там… там вся милиция! Зашел поздравить вас с Новым… как? Алю ударил! Ударил, а, Алечку? Уйду… сейчас. Я Але скажу — люди должны, как дельфины… дельфины! (Падает в обморок.)

Илья, подхватив, укладывает его на тахту, на вышитую простыню.

В е р а (жалея простыню). Он же грязный!

И л ь я. Стирать умеешь?! (Снимает с Арчила ботинки.)

А р ч и л. Уйду… сейчас.

И л ь я (потрогав лоб). Температуришь ты, брат. (Укрывает Арчила одеялом.) Спит.

В е р а (набирает номер телефона). Надо вызвать…

И л ь я (отключает телефон). Милицию? Дай бульон. Где он ночует?

В е р а (пожимает плечами). Месяц назад был на съемках в Ялте. Он артист.

И л ь я. А после Ялты? (Взяв у Веры чашку с бульоном, будит Арчила.) Пей, браток. Ну?!

А р ч и л. Люди должны, как дельфины… там дельфины… сейчас! (Спит.)

И л ь я. Эй, дельфин, давай! (Поит сонного Арчила бульоном.) Давно ел?

А р ч и л (сонно). В Ялте… что ел?

И л ь я. Когда ел — в Ялте?

А р ч и л. Дельфины в Ялте… (Спит.)

И л ь я (стаскивает с него пиджак. О пиджаке). Как краденый.

В е р а. Что?

И л ь я. Обхудал, говорю, парень. Висит все!

Вера стелет на лавке вторую постель. Илья наливает себе шампанского.

Дома — сумасшедший дом, здесь — полоумный дельфин! Здравствуй, Степа, Новый год…

В е р а (ставит под дверь чемодан Ильи). А ну, с вещами на выход!

И л ь я (отвернувшись). Ты не… нет?

В е р а. Да! Я стреляю в людей. Первой!

И л ь я. Вера! Верочка! Прости… (Молчит, обняв ее. Трогает шрам у ключицы.) Это стреляли в тебя? За что?

В е р а. Склад сторожила, а грабить полезли. Не бойся, я целила мимо людей. Ревизор я по правде. Юрист-ревизор. В общем, следствие по хозяйственным делам. Ты устал — ложись на тахте вон с ним, ладно?

И л ь я. Не хочу. Прости. Расскажи о себе.

В е р а. Что рассказывать? Нечего. Читала мало и про Петра не очень скажу. В деревне, знаешь, все переделаешь, с книжкой присядешь, а мамку трясет: «Книга тебе есть даст? Пить даст?» И книжку, бывает, порвет.

И л ь я. Бедно в деревне?

В е р а. Ой нищета! Локти, как нищие, поободрали за коврами в очередях! Вон ковер мне из дома прислали. Работы много, да, много работы. А я в книжку уткнусь и с книжкой реву!

И л ь я. А помнишь, ты плакала из-за взятки? У тебя неприятности?

В е р а. Праздник сегодня.

И л ь я. Что у тебя?

В е р а. Праздник, родной. Не хочу о работе ни помнить, ни думать. Вот посиди полгода в яме с битым стеклом да еще думай о ней!

И л ь я. В яме сидела?

Вера кивает.

Зачем?

В е р а. Горлышки от бутылок считала. Бутылку всю разбей, а кольцо (показывает на кольцо у горлышка бутылки) уцелеет. Здесь, на бой сколько нынче списывают коньяка, например? Царями живут. Пальцы все в золоте, как в кастетах, и презирают тебя же в упор: шиш, мол, проверишь, честное быдло! Вот он, бой, в яме вонючей — проверь?! Ой, сидела в яме, как чушка…

И л ь я (с нежностью). Докопалась до правды, чушка?

В е р а. А то? Чушка — она роет… Спишь уже? Ложись!

И л ь я. Не хочу без тебя.

Оба с откровенной неприязнью изучают спящего Арчила.

Новогодний подарок!

В е р а. Подарочек!

И л ь я. Завернуть и вернуть, м-м?

В е р а. Ложись.

Укладываются. Илья с неудовольствием изучает спящего соседа.

И л ь я. Дельфин-то грязненький?..

А р ч и л (проснувшись). Я убью ее!

И л ь я. Уйди, а? Убей!

В е р а. Ты что?

И л ь я. Кого он убьет? Самого бы ветром не сдуло! Эй, генацвале, давно мылся?

А р ч и л (зевает, засыпая). В Ялте мылся!..

И л ь я. Не береди былое, генацвале. (Заботливо укрывает Арчила одеялом. Гасит свет.)

Спят.

4

Через расшторенное окно видно, как на улице кружит, заполняя, кажется, всю комнату, пышный новогодний снег. Тишина. И то течение времени, когда по меняющемуся небу за окном ощущается: ночь длится, истекает… Грохот в темноте. Сверху доносятся уже знакомые нам звуки скандала и крик Аллы: «Убьет! Спасите!»

В е р а  вскакивает, натянув спросонья халат наизнанку. Включает свет. На тахте спит  И л ь я. Арчила нет.

В е р а. Илюша? Илюша? Черт!.. (Убегает, сунув ноги в Клавины пимы.)

Шум скандала наверху смещается куда-то в сторону лестничной площадки. Топот, крики погони… В комнату на цыпочках входит  А р ч и л  в забытом Аллой пеньюаре и Вериных тапочках. Видно, он только что из ванной: вытирает полотенцем мокрые волосы, в руках выстиранная рубаха и носки. Развешивает свою постирушку. Роняет стул.

И л ь я (проснувшись, зевает, прислушиваясь к шуму наверху). Люди еще гуляют. Помылся?

Арчил кивает.

А жрать охота… (Завернувшись в одеяло, идет к столу. Наливает шампанского себе и Арчилу.) Давай.

А р ч и л (отказываясь). Голова болит.

И л ь я. Пил?

А р ч и л (качает головой). Думаю много.

И л ь я. Ночуешь (показывая на потолок) там?

А р ч и л. Там-сям… в подъезде, в лифте… В лифте светло. Грузинский учу.

И л ь я. Грузин?

А р ч и л. Мама русская, папа грузин. Учу: сикварули — любовь, мамико — папа… Выпей, дорогой, за дельфинов, а?

И л ь я. Давай за дельфинов.

Пьют.

А р ч и л (молчит, притихнув). Роза увяла, умолк соловей… Хочешь — смейся, хочешь — плачь.

И л ь я. «Роза увяла, умолк соловей».

А р ч и л. Жена разлюбила, хочешь — смейся…

Возвращаются  В е р а  с  К л а н е й. У Клани швабра, лоб перевязан повязкой, как это делают при головной боли. Из-под плаща видна ночная рубашка. На Вере халат наизнанку. Женщины разъярены.

И л ь я (потешаясь, разглядывает женщин). Натюрморт — жэк с похмелья.

К л а н я. Он же там сейчас был. Там. И пили мало?!

В е р а (Арчилу). Вы где сейчас были? Там?

А р ч и л (мучаясь от головной боли). Там-сям… голова! (Ложится на тахту, закрыв голову подушкой.)

В е р а (в растерянности). Илюш, мы же там его ловили?..

И л ь я (с наслаждением заныривает в постель). Спьяну и червей ловят. Эх, сейчас бы минут шестьсот!

К л а н я. Ну, выпимши я. А видела — там! И пили мало? Совсем не пили! (Уходит в растерянности.)

В е р а. Где он был?

И л ь я. Иди ко мне!.. Дельфины любят воду. Уговорил его жить в ванной.

В е р а. Он мылся? Бред! Представляешь, выбегает Алка в разорванной ночной рубашке: «Спасите! Убьет!» И все бегут, ловят!..

И л ь я (потешаясь). Представляешь, ночью с похмелья куча граждан в подштанниках ловит друг друга в темноте? У вас уже мания! А-а?.. (Замирает на полуслове.) Дай карандаш. Мне даже показалось вначале: он не бил — отнимал нож… (Схватив картонную крышку от коробки, быстро, нервными штрихами делает набросок.) Оба держались за нож… м-м, так. Погоди, как мышцы шли? Мгу. Он откинулся… так… И глаза его… глаза! Отнимал он нож — точно! Эй, дельфин?.. Спит.

В е р а. Или я тупая… что это?

И л ь я. «Что-что»? Сажает баба мужика. Психологический расчет — оба держались за нож. Кто бил? Естественно, мужик. (Усмехаясь, рассматривает набросок.) Мой диплом был — иллюстрации к Достоевскому. Митя Карамазов набрал матрицу преступника — значит, преступник. Мыслим-то штампами. Бельма от штампов!

В е р а. Не понимаю… зачем ей?

И л ь я. Откуда я знаю? Но глаза ее видел — два арифмометра. Я был хорошим художником, знаешь, и умел видеть людей.

В е р а. Почему был?

И л ь я. Спи, родная!

Вера забирается под одеяло. Молчат.

В е р а. Странное чувство: если ты не будешь рисовать — мы расстанемся. Это правда?

И л ь я. Да.

В е р а. Почему?

И л ь я (помедлив). Художник не профессия — мера правды в человеке. Он солжет — себя убьет. А потом уж без разницы, с кем жить и зачем… Ты спи, спи! (Завернувшись в одеяло, пристраивается на полу в ногах у Веры. С каким-то детским счастьем вертит, рассматривая, свой набросок.) Не слепой еще, а? Думал, жизнь кончилась, а… Отчаялся, знаешь. Живешь — как гнилого наелся. Как отравленный живешь! Мама говорила — нельзя пить из мутных источников. Плохие книги нельзя читать… (Смеется.) Елкой пахнет, слышишь?

Вера смеется, обняв его.

Я все могу, слышишь? Я счастливый, как дурак…

В е р а. А я счастье так представляла — танцы… танцевать люблю — ужас. А не с кем. На юридический пошла — перестарок уже. Девчонок нарасхват — сижу все танцы, как в президиуме: тетя Мотя из колхоза «Светлый путь».

И л ь я. Тоже все танцы у стенки сидел.

В е р а. Не мог пригласить? Э-э!

И л ь я. А умею? Всю жизнь мечтал быть нахалом: танцую, соблазняю.

В е р а (вскакивает, навертев простыню как сари. Включает проигрыватель — танцевальная музыка). Пригласи, а?

И л ь я. Я?

В е р а. Один танец?! (Танцует перед Ильей. Счастлива.)

Тот, завернувшись в одеяло, неумело переступает босыми ногами.

И л ь я. Научусь танцевать… соблазнять! (Разошелся — скачет, подражая, очевидно, балету.)

В е р а (умирает со смеху). Ох, ха-ха-а!..

А р ч и л (вскочив, грозит в потолок). Хахаль ей? Хахаль? Не дам развод!

В е р а. Ой! (Выключает проигрыватель, юркнув в постель.)

А р ч и л (тыча кукишем в потолок). Вот тебе развод! Вот! У-у! Вот!

Илья за его спиной знаками спрашивает Веру: «Он что — ненормальный?» Вера знаками: «Да, тсс!»

И л ь я (Арчилу). Скажи, ты отнимал нож?

А р ч и л (возбужденно). «Нож, нож» — чушь! Слушай лучше про дельфинов…

И л ь я (урезонивая). Понятно! Спи! (Гасит свет.)

А р ч и л (в темноте). Не хочешь про дельфинов? Эй! А-а?

И л ь я (вздыхает). Мда.

Все трое еще возятся в темноте, но беспокойная квартира, кажется, засыпает.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

5

Вечер третьего января. Комната Веры. На тахте спит  А р ч и л. Рядом на стуле лекарства. Абажур притенен вишневой шалью. И л ь я, раскрыв этюдник, рисует  К л а н ю. Она в железнодорожной форме и позирует, окаменев от торжественности.

К л а н я (об Арчиле). Дрыхнет, как кот! Три сутки дрыхнуть? Арти-ист! Устала. Долго еще?

И л ь я. Терпи. Потерпи.

К л а н я (терпит. Вдруг стучит себя по лбу). Верка — во! Майор ей любил — красавец мира. Швырк — и вышвырнула его! После майора главврач приехал. С санатория. О-ой, старый хрен! Вроде тебя — тоже женатый. Жена его Верке потом тра-та-та! После врача стал ездить Рувимчик. Ну, Рувимчик — этот…

И л ь я (отшвырнув кисть и бросая работу). Не то!

К л а н я. И Верка — швырк-швырк! А без мужика в доме — вон унитаз сломался: урчит. Тому рубь, сему, кота (об Арчиле) вон корми! Нет, вот чем Рувимчик понравился… (Прикусывает язык.)

Входит В е р а в пальто и с переполненной кошелкой, из которой торчат петрушка и киндза.

В е р а (об Арчиле). Все спит?

К л а н я. Как кот! И пожрать не разбудишь?! (Принимает у Веры сумку, достав оттуда зелень. О зелени.) Это в суп иль опять на научный анализ? (Илье о зелени.) Глянь, деньги плочены, а кушать нельзя?! Это вещественное доказательство! (Увидев свой портрет.) Ой, вы гляньте, — это же я!

Илья помогает Вере раздеться.

Не, не я. Это же цаца — цирлих-манирлих, мерси-форси. Всё — обнимайтесь: ухожу без намека! (Уходит.)

И л ь я. Автоматически говорящая Кланя!

В е р а. Врач был?

Илья кивает.

И что?

И л ь я. Нервное истощение, а так — нормальный. Кто пустил этот свист, что он сумасшедший?

В е р а. Алкины сказки. Сумасшедших бояться — удобно. Говорил с ним про нож?

И л ь я. А-а, несет ахинею. Нормальный?! (Хочет обнять ее — Вера отстраняется.) Что — устала? Чего поздно? Опять к спекулянтам на рынок бегала? Эй, что случилось? Увольняют тебя?

Вера молча стоит у ящиков с рассадой.

Вот чалдонский тайник — молчком да молчком! Напишу твой портрет — партизан на допросе. Герр партизан, эй, вас ист квас?

В е р а (подает ему ящик с рассадой). Дас ист квас.

И л ь я. Ну, киндза — вижу. Объяснить можешь?

В е р а. Это тоже киндза — смотри. (Прикладывает для сравнения принесенный с рынка пучок киндзы к киндзе, растущей в ящиках.) Есть разница?

И л ь я. Есть, и огромная, — листик другой.

В е р а (о киндзе в ящиках). Это южные сорта — привозные. (О киндзе с рынка.) Это местный сорт из совхоза «Октябрь», — магазин пустой, а рынок завален. Стоит копейку, а купишь за рубль. Огурцы — десятка. Тоже совхозные — из магазина. Понял уже?

И л ь я. Спекулянтов ловишь?

В е р а. Их-то поймала.

И л ь я. Сажаешь, выходит?

В е р а. Тронуть не дам. Мелочь взять — нити обрубим, а там фирма целая и хозяин есть.

И л ь я. Кто хозяин — знаешь?

В е р а. Зав овощной базой Акопян.

И л ь я. Что же его не… (Складывает пальцы решеткой.)

В е р а. За что? Нет улик! А женщина купит на рынке два яблока: «Кушай, сына, — я ела. Ешь витамин!»

И л ь я. Хозяина ловишь?

В е р а. Мгу.

И л ь я. Уходят тебя?

В е р а. Ага.

И л ь я. За что?

В е р а. Не справляюсь… все сроки вышли! У нас ведь тоже отчетность, сроки. А когда начальство из-за меня бьют мордой об стол… бьюсь впустую!

И л ь я. А выход?

В е р а. Не трогать Акопяна. Взять мелкую сошку — и все довольны. Особенно Акопян. Он строптивых специально под ревизию подводит, чтобы нашими руками убрать. Вчера продавщица под машину бросалась — Акопян пригрозил. Таких и уберем! Алка ее уберет — точно.

И л ь я. Алка? Н-ну! Выбираешь подружек?!

В е р а. Выбираю? Свалилась на голову вроде дельфина — без работы, в слезах. У нас как раз экономиста искали… (Ускользая от рук Ильи и пряча глаза, накрывает на стол.)

И л ь я. Что — устала?

В е р а. На работу к отцу его (показала на Арчила) ездила. Прихожу — а его в больницу увозят.

И л ь я. Что?

В е р а (пожимает плечами). Секретарша говорит — Алка приезжала. Звонил потом следователю и кричал, что подонка, ударившего женщину ножом, надо судить без пощады. Упал у телефона… (Молчит.) Алка — гений: все рассчитала. Все соседи насмерть стоят: «Ну прямо на глазах вонзил в нее нож!»

И л ь я. Сказала следователю, что он был в ванной?

В е р а. Алке сказала.

И л ь я. А она?

Вера молча режет сыр. Илья, взрываясь, отнимает у нее нож и смотрит в упор: говори!

В е р а (посмеиваясь). Моего, говорит, в постель затащила да еще грязь на меня льешь? И то правда (об Арчиле) — прописался в моей постели. Развод у них завтра — все Алку жалеют: муж избил да ко мне ушел?! А поскольку Алку назначили на мое место, мне прямая корысть лить грязь на нее.

Илья, рванув тулуп с вешалки, в бешенстве идет к двери.

Убивать пошел? Потерпи, родной! Сейчас жена твоя явится за тобой.

И л ь я. Галина-а?

В е р а (веселясь). Я же в отпуске! Зачем меня, по-твоему, в партком вызвали?

И л ь я (ошеломленно). Она… в партком?! И… что?

В е р а (веселится). То! Вот жизнь: семь фронтов — ни одного тыла?! (Орет.) Клань!!

В дверь заглядывает  К л а н я.

Сейчас жена его явится бить воровку. Перенесем пока Арчила к тебе.

Кланя обмирает, испуганно прикрыв рот ладонью.

(Будит Арчила.) Арик? Аринька? Вставай, дружочек. Температуры нет уже — хорошо.

К л а н я. Пойдем — поешь, у меня приляжешь. (Поддерживая, ведет Арчила к двери.)

А р ч и л. Как пи-яный… сам! (Не очень уверенно, но самостоятельно уходит с Кланей.)

В е р а (Илье). И ты иди. Что смотришь — нравлюсь? (Срывает с елки и вешает на шею те самые елочные бусы, которыми украшал ее Илья.) Такая женщина — ноги, бедра! Чья очередь — твоя или дельфина?

И л ь я (срывает с нее бусы). Дура!

Нитка порвалась, бусы рассыпались. Сидит рядышком на полу, собирая бусины…

И согрешить не успели, зато какой аншлаг! Дельфин этот чертов… Кланька, как ключ, в дверях торчит! Первый раз, родная, одни.

В е р а. А правда — первый…

И л ь я. Дверь замкну. Хватит — пусть катятся! Хватит нам мучиться. Слышишь меня?

В е р а. Эта придет…

И л ь я. Зачем звала?

В е р а (мучаясь). Она у парторга… она ждет ребенка. Даже справку в партком принесла.

И л ь я (веселится). Справку? Справку? Где-то был образец! (Шарит по карманам.) Рассказать, как женился? Сбежал на Курилы! Письмо со справкой — поэма со справкой: она носит под сердцем мое дитя!

В е р а. Тимка родился?

И л ь я. Год спустя. Год под сердцем носила! (Выворачивает карманы, вытряхивает все разом.) Справка… где же? Ей подружка в поликлинике по блату дает. (Ищет справку.)

В е р а. Не надо!

И л ь я. Надо. Сейчас такая фарцовка начнется: мать! родила! материнство! сын!

В е р а. Чей сын — дядин? Похлопаем автору!

И л ь я. Одного боюсь — пошлости. Грамм никотина убивает лошадь. Полграмма пошлости убивают всё.

Молчат.

В е р а. Что — опять рисовал без продыху?

И л ь я. А-а!

В е р а. Сегодня можно взглянуть? (Смеется, рассматривая портрет на этюднике.) Ой! А? Кланька живая!

И л ь я. Глаза получились. Глаза без возраста — сама седая, мятая, битая, а глаза детеныша — дитя и дитя. Скулы соврал. Фуза! Вранье! (Рвет портрет.)

В е р а (обороняя портрет). Урод!

И л ь я. Урод! Мне сейчас не то что масло — в карандаше два года надо сидеть: анатомия, азбука, школа, школа!

В е р а (жестко). Сиди!

И л ь я. А жить на что? Вечно нет денег — Галке что ни дай… вечно в долгах!

В е р а. А если бы ты два года занимался только…

И л ь я. Бы-кабы! Жить-то на что?.. Художник должен разминать руку с восходом солнца. Сгинуть в работе. Сгореть! Дети, Вера, — службу не бросишь. Ушел мой поезд, поздно — всё!

В е р а. Из-за рублишек-то так убиваешься? Все продам, все — только сиди!

И л ь я. Где сидеть — у тебя на шее? Шея могучая! Мужик я, запомни. (Кивает на мольберт.) Посидишь мне опять? Каждый вечер сиди.

Вера счастливо утыкается в его объятья.

Верк, а ты глупая?!

В е р а (счастливо). Два дурака…

И л ь я. …пара, ага?

Звонок в прихожей и стук в дверь. Вера цепенеет, а Илья лишь крепче обнимает ее.

Она… открой! Пусти! Отпусти!

В дверь заглядывает  А л л а  в экстрамодных кожаных брюках и таком же блайзере. Порезанная ладонь забинтована.

А л л а. Стучу-стучу! Можно войти? Извини, Егорова, я официально. Знаешь, я так мечтала о дармовых мандаринах, что твои дела плохи ну исключительно из-за меня!

И л ь я (ей). Вам помочь найти дверь?

А л л а (невозмутимо). Но поскольку меня о-фи-циально перевели на твое место, надо, извини, принять дела. (Достает список.) Так, материалы на Рувимчика, на продавщицу Чс-т… тут неразборчиво. Вот список!

В е р а (весело). Пошла вон, а?

А л л а (тоже весело). Пардон, не понимэ.

В е р а (снимает с полки книгу, вручая Алле). Это законы. Я юрист, понимэ? Не понимэ? Сядь! Учись работать — думай: на кой ляд мне отпуск в январе? Дела просрочены и бьют меня насмерть, а я, ля-ля-о-ля-ля, гулять!

А л л а. Вкалывать отпуск будешь?

В е р а (тыча в Кодекс). А пока я в отпуске и не уволена приказом, ни один временно исполняющий обязанности не вправе тронуть мои дела и моих подопечных. Месяц, а мой! А за месяц я сверну шею Акопяну — раз, тебе за аферу с уголовным делом — два.

Алла, любуясь, изучает влюбленных. Вроде бы невзначай приоткрывает коробку с Вериным белым платьем.

А л л а. Стиль «ретро» — самая мода. (Прикидывает платье на себя.) Мне идет, а? Пари на платье, что через месяц ты будешь визжать от слез, а я (жест торжества)…

Илья недвусмысленно радушно распахивает дверь.

(Понимающе улыбается ему. Идет к двери.) Пари, а?

В е р а (смеется, соглашаясь). Пари!

А л л а. А чтобы твоя чуткая совесть, Егорова, не чахла из-за аферы, так вот: мы договорились сегодня с отцом Арчила, что он поможет мне с разводом и обменом, а я, идя навстречу, заберу заявление у следователя.

В е р а. Погоди, ты обмена, что ль, добивалась?

А л л а. О, я меркантильна! Когда я вижу витающего в облаках ангела, мне хочется подбить его камнем. Чтоб спустился на землю. И понял: когда рожаешь в гостинице, сушишь пеленки у раковины в общагах, а разведясь, меняешь однокомнатную на две коммуналки и еще полжизни грезишь, чтобы вымерли соседи…

Илья насмешливо изучает ее перебинтованную ладонь.

Кстати, было больно. Переборщила — согласна: меня убивали не ножом — без ножа. Вам не кажется порой, что ненависть в семье есть медленное убийство? Недоказуемое! За убитую жизнь — что вы?! — не судят, а за этот (о порезе) пустяк…

И л ь я. Женщин не бьют. Не женщина вы.

А л л а. Я ушел, господин художник! (Идет к двери. Возвращается, с веселым нахальством изучая Илью.) Художник! Украшающий заборы: «Нет вкусней и пикантней закуски, чем кальмар в майонезе с картошкой по-русски!» Простите, я видела вашу жену у парторга. Она с такой гордостью повествовала, что ее мужу доверяют писать на заборе и славить закусь вот эту (изображает кальмара) — с ногами! (Пнув дверь, вталкивает в комнату Галину с цветами.) Вот — гордится кальмаром по-русски: жена художника — муза закуски!

Галина меньше всего похожа на музу. Это скорее тип тщедушного подростка-второгодника — из тех, что не справляются с жизнью, не умеют заботиться даже о собственной внешности, но лихо пьют, а на прочих плюют. Растерявшись с перепугу, она садится на стул у двери, прикрывая куцей юбчонкой дыру на чулке. Что делать с цветами, ей непонятно, и она нелепо держит их перед собой, как флажок. Илья и Вера, а всех пуще Галина молчат, оцепенев от стыда…

И л ь я. Эта муза сама не полезет к парторгу, как и, впрочем, сюда. Вы привели?

А л л а. М-м, когда проявляют трогательную заботу о моем все-таки муже, тянет позаботиться о…

Илья с ненавистью смотрит на нее.

(Потешаясь.) О-о! У-у! Поверьте, я с моей непорядочностью принесу на этой земле меньше вреда, чем вы — с вашей холеной порядочностью и вашими женами вроде нее. Сколько вам — сорок? Кучу детей — вижу. Забор в майонезе — вижу. А остальное? Где? Ах да, у вас все впереди — даже молодость! В понедельник вы включаете свой волевик — и прыг в гении! Вместе с артистом прыгнете, а?.. Мне не вас жаль — ее (Веру). Она человек. Когда однажды я гробанулась, она принесла денег, лекарства и всю свою глупую дурацкую нежность. Смейтесь — я привязчива! Нелепость, господи, мы встали на пути друг у друга и кто-то кого-то должен убрать! И все же, поверьте, она забудет меня, как мелкую неприятность. Я — ничто. А вы боги — артисты, художники! Вы внушаете веру, зовете лететь! А потом летишь в пропасть, а там нету дна… глаза потом у женщин мертвеют. Видели, а, как мертвеют глаза?

Г а л и н а (вспыхнув и оттесняя Аллу от Ильи). Захлопни пепельницу, ты-ы! (Илье.) Она же мозги тут всем компостирует?! (Алле.) «Глаза-глаза» — включай тормоза!

А л л а. Это правда — глаза. Ладно, пойду. (Уходит.)

Г а л и н а (кладет перед Верой цветы). Цветуёчки вам!.. Хоть красивая, думала, или живая. Слышь, зачем тебе эта мумия?

И л ь я. Надралась уже?!

Г а л и н а. Да не пропаду! А чё? Вернусь опять к первому мужу — Виталику. До сих пор звонит! Звонит и звонит: «Галка, говорят, ты свободна?» Не ревнуешь, а?

Вера молча стоит у окна. И Илья молчит, отвернувшись.

Молчат! Они — умы, мы — увы!

И л ь я. Справку на стол!

Г а л и н а. Хм, какую?

И л ь я. Опять за старое?.. (Вере.) Уведу ее, а?

В е р а. Чаю поставь.

Г а л и н а (Вере). Вот — горячего. Погорячей. Мороз аж до слез! А скользко — шибанулась… (Демонстрирует дыру на чулке.) О, продрала! Вам много лет?

В е р а. Много.

Г а л и н а. А мне двадцать.

И л ь я. Двадцать два!

Г а л и н а. Даты любит! Когда жил Петр Первый, и Пастернак — это что: его едят или читают? Из школы выперли — от счастья кувыркалась: ой, думаю, кончилась эта мура! О! (Достает из сумки тетрадь.) Каждый день задает. Что нам задали сегодня? «А. Ахматова как замечательный русский поэт» и «Правописание безударного «о». Воспитывает! Взял из дворянского, о, благородства — как сказать, чтоб культурней? — труженицу панели. Презирает, как собаку, и воспитывает. Он даже спит со мной в идейно-воспитательных целях!

Илья, не выдержав, уходит, хлопнув дверью.

(Вслед ему.) А урок? Урок?

В е р а (листает тетрадь). Выучила?

Г а л и н а. Наизусть — про любовь. А. Ахматова. (Читает стихи.)

Пятое время года —

Только его славосл… сл…

М-м? (Забыла.)

В е р а (не глядя в тетрадь).

То пятое время года —

Только его славословь.

Дыши последней свободой,

Оттого, что это — любовь.

Высоко небо взлетело,

Легки очертанья вещей…

Ты любишь его?

Г а л и н а (слезы текут). Очень! Ни дня не любил. Хоть бы день не презирал — я сама бы ушла! (Швыркнув локтем, сгоняет слезы. Хочет посмеяться.) Эт я так — упала больно. Шибанулась и… течет водопровод!

В е р а. Ты правда решила отдать детей?

Галина кивает.

А сможешь?

Г а л и н а. Вчера представила — кроватки пустые… они простужаются. Простуда — вот! (Плачет.) Что я им дам? Ничего не умею! Стараюсь-стараюсь, а ничего? Они с ним людьми хотя бы станут! Хоть бы им счастье! (Визжит от слез, выдыхая все слова воедино.) Я ж ничего-о-оой-болит-коленку-расшибла-аа?!

В е р а. Вот зеленка — коленку помажь. (Мажет ей ссадину на коленке сама.)

Г а л и н а (тихо). Добрая ты. Он тебя любит, а меня… Плевать и не привыкать! Меня сперва отчим лупил для порядку, а потом уже муж — ногами в живот. Ты жизни не знаешь — прям как ребенок? И он, как ты, тоже блажной. Вредила ему — доказать вот хотела. А что докажешь, если блажной? Смешной такой! Книжки мне, как маленькой, читает. Думает, я тупая. Не понимаю, думает. А что понимать? Любовь у вас — вот… (Сбросив Верину руку, достает сигареты.) Уйди — не лезь. Ты жизни не знаешь, а блажных на раз обмануть. Этой (Алле) не верь — зверь она черный. И справке моей поддельной не верь. Я эту липу по блату достала, чтобы его, а, доконать…

Возвращается  И л ь я с чайником.

Чайком погреешь? Раздобрился — подал! Может, спичку подашь? (Не дождавшись, закуривает сама. Вере.) Я ему вообще-то никто. Так, для гигиены — медицинская семья. (Достает из сумки бутылку водки. Илье.) Выпьем за это с тобой напоследок!

Илья, отобрав у Галины водку, выбрасывает бутылку в форточку.

О-о, учит! Учитель жизни! Значит, стих про любовь рассказать? (Схватив со стола букет, хлещет Илью по лицу.) Про любовь! Про любовь! Про любовь! Про любовь!

Илья застыл, потупясь, и, кажется, не чувствует, что бьют и бьют его по лицу. И Вера, кажется, не видит Галину — оцепенела незряче, и все. Галина роняет цветы и, пугаясь странной пустоты — ее не видят, не слышат: пусто, — уходит, пятясь и озираясь… Илья и Вера молчат, не шелохнувшись.

И л ь я (смеется вдруг). Смешное чувство было в юности — будто я бог и спасу людей. Никого не спас. Сон дурной — жизнь. Не поняла еще, что я бездарь и не случайно бросил писать?

В е р а. Наговариваешь ты. Ты сможешь не писать? Сможешь, что ли?

И л ь я. Смог уже. Сына родил без любви вот, как нелюдь, и без мольберта не умер пока. Что врать-то? Я люблю, родная. Первый раз люблю — и жизнь как на ладони. Мама говорила — каждое утро молиться надо, чтоб не предать вот нечаянно иль впопыхах. Сегодня нечаянно, завтра чуть-чуть… Обижался на жизнь! Жена мне сына в муках рожала — ничем не согрел. «Люблю» не сказал. Книжки, честность, идеи — обыватель с идеями: бросил — зато под стихи про любовь! Знаешь, Верочка, тайну таланта? Вот скажи ему — убьют, зарубят не только выставку, но и… он под током на карачках к мольберту поползет. Талант — это любовь: веселая, без страха. Прикажи не любить, запрети птицам петь! Это бездарь — птица из клетки: петь вон те (наверху) запрещают, а жена не вдохновляет. Враг номер один — ничтожество-жена! Жена моя жалкая, посмешище Галка — все отнять легко, даже детей. Без детей она разом в канаву покатится. Ай да я — ловко устроил: Галку под откос — и хоть завтра в загс!

В е р а. Дак у меня и платье наготове. Давай! (Весело укладывает подвенечное платье в коробку.) Зря, что ль, за свадебным платьем давилась? Очередь за счастьем — по головам лезут: аж рады друг дружку задавить! (Стоит у ящиков с рассадой.) Огород не полила.

И л ь я. Работать отпуск будешь?

В е р а (беспечно). А-а!

И л ь я. Отдохнуть бы тебе… Дельфин еще чертов! Алка правда заберет заявление?

В е р а. Заберет. Если добьется, чего хочет.

И л ь я. А чего?

В е р а. Знать бы! Торговаться, чую, к отцу его ездила — или, мол, ваш сын сядет, или… на испуг берет, как шпана.

И л ь я. Сделать что-то надо. Надо… забыл?

В е р а. Надо Арика подстраховать. Алке сейчас выгодно спровоцировать на срыв.

И л ь я. А-а, про взятки! Должен быть выход — вместе подумаем…

В е р а (перебивая). Не надо, Илюш.

И л ь я. Да ведь подсудное дело, господи, — за взятки могут!..

Вера, уходя от разговора, берет веник, выметая остатки букета.

(Отнимая веник, кричит на нее.) Ты глухая? Что у тебя?

В е р а (озлясь, отнимает веник). Нормально у меня! Я иду на крупное дело: я бью — меня бьют. Как иначе?

И л ь я. Это опасно?

В е р а. Тю, убьет меня, что ль, Акопян? Ну, взятку даст.

И л ь я. Дают?

В е р а. Ревизору? Ты что! Вон Рувимчик из детского костно-туберкулезного санатория книжку для сына мне подарил. За десять копеек. А в книжке купюры. Книжку за десять копеек взяла!

И л ь я. Кто он — Рувимчик?

В е р а. Вор Рувимчик! Гений — повар из поваров! В ресторане работал — весь город ломился. Внука устроил в санаторий оперироваться — ну, устроился при внуке. И началось — пачки анонимок: «Дети голодают, Рувимчик вор!» А там дети с зеркальцами…

И л ь я. Как?

В е р а. Лежачие. После операции головы поднять не могут. Нас так (держит над головой ладонь как зеркальце) — через зеркальце — рассматривают. Две ревизии посылала — они еще едут, а у Рувимчика уже банкет ревизорам накрыт. А я бешеная — третья ревизия! Берем с поличным: порция девять пельменей — в тарелке семь. А дальше чудеса. Идем по палатам — Рувимчик с корзиной призы раздает. У них пельменное соцсоревнование: кто больше съест — тому приз. Лежачие дети — тяжелые: хоть шесть-то пельмешков съел бы, господи. Там не обед, а взятие Берлина: «За маму! За папу! За черта в болоте!» Эту болезнь питанием лечат. Пятиразовое питание — пять пятьдесят в день на ребенка. Я люблю тебя, господи! Я поняла!

И л ь я (засмеявшись вдруг). Анекдот!

В е р а. Что?

И л ь я. Баб на борьбу со шпаной, а мне — фартук. Нет, накрой меня лучше салфеткой, как телевизор, — чтоб смотреть на меня! Не насмотрелась? И что Рувимчик?

В е р а. Что? Ты про что?

И л ь я. Дальше-то что?

В е р а. А-а, сняли пробу — вкусней, чем дома. А продукты — телятина, персики (жестом — огромные) во. Ты о чем?

И л ь я. Что дальше?

В е р а. Что? Акт составили. А главврач сюда вечером поздно примчался — узнал о ревизии и на меня: «А если бы ваш ребенок болел?» Он трех поваров до Рувимчика выгнал — и воруют, и помои в котле. Всю ночь на меня лаял. А утром жена его мне добавила.

И л ь я. За что?

В е р а. За то. Акопян мне такую рекламу создал: красный фонарь повесить — и все.

И л ь я. Съедят тебя, Верка, и бумажкой закусят.

В е р а. Как? Ты про что?

И л ь я. Съедят, говорю. Надорвешься, как мама, а смысл? Совесть, что ли, в подонках пробудишь или Алку вон устыдишь? Не устыдишь — наивно. Впустую!

В е р а. Не поняла, при чем здесь подонки? А-а, поняла — вот ты о чем! Сколько, по-твоему, подонков на свете?

И л ь я. Сколько?

В е р а. Мало.

И л ь я. Не ошибись.

В е р а. Не ошибусь. Я работаю с ними и знаю точно — блатных в институтах, проверено, мало. Но вот стоим мы, деревенские, у Тимирязевки толпой, а мимо идут блатные — веселые, сильные. Как хозяева жизни идут! И страх, знаешь, — дуэль без правил: они с автоматами, а ты без всего. А страх такой, что втайне завидуешь: мне бы тоже, а, автомат? Как отравленные мы — от страха завидуем: они-то сильные — умеют жить! Не они сильные — мы слабые. Получестные, полудешевые. А на подвиг жизни решимости нет. Нет решимости! Вот и прячемся и играем в прятки с тобою всю ночь: вокруг да около, взятки-прятки! Отбоялась уже — решай!

И л ь я. Я хотел сказать…

В е р а (перебивая в панике). Ой, молчи! Развезем! Да ведь ясно без слов!

И л ь я. Что ясно? Кому? Какой я мужик — без дела, без цели: телевизор семейный? Смотри на меня!

В е р а. Интересно, что сегодня в программе? (Берет газету.) О, кино — «Мой бедный Марат»!

И л ь я. Я люблю тебя, глупая. И так стыдно все время. Вот пришел к тебе — старый, женатый, пустой!

В е р а. А я решила…

И л ь я. Что ты решила? Я люблю тебя, милый, и не стою тебя.

Звонит телефон.

В е р а (берет трубку). Я слушаю… ка-ак? Что? Обязательно. Ночью, сейчас, электрички не ходят, а утром, конечно, — прямо с утра! (Кладет трубку. Безжизненно заводит будильник.)

И л ь я. По работе звонили?

В е р а. В пять утра электричка.

И л ь я. Надо ехать куда-то?

В е р а. Вечное надо. А я тебя, знаешь, с детства ждала.

И л ь я. Верочка… что?

В е р а. А я про любовь только в книжках читала. Вон, вот это (показывает фотографию молодоженов) родители сына — машина разбилась у меня на глазах. Даже рожать еще не рожала. (Плачет.) Что я несу? Он мой сын, мой!

И л ь я. Верочка? Вера?

В е р а. За что мне, господи? Боже, за что?!

И л ь я. Глупая, господи. Любовь моя, господи!

З а т е м н е н и е.

6

Снег и парящие, как снег, цветы с Кланиной вышивки: наивные и прекрасные.

Г о л о с  Г а л и н ы.

То пятое время года,

Только его славословь.

Дыши последней свободой,

Оттого что это — любовь.

Высоко небо взлетело…

Г о л о с а (эхом, шепотом, счастьем). Высоко небо взлетело!.. Высоко небо взлетело… Высоко небо взлетело!

Звонит будильник. Снова комната Веры. На тахте, на плече у  И л ь и, спит  В е р а. Проснувшись, тихонько встает, накинув на плечи пальто от холода. Собирает вещи Ильи, снимает с вешалки его тулуп. Обомлев, стоит подле Ильи, разглядывая его так жадно, будто надо наглядеться навек.

И л ь я (смеется, проснувшись, и дразнит Веру от полноты счастья). Эй, блудница! Старая дева! Всю жизнь ждала идиота, а? Плакать хочется, всех целовать — каждую женщину, ветку, тропинку. Я не знал до тебя, не знал про любовь. За что мне, господи? Мне-то за что?! (Молчит, обняв ее.)

В е р а. Вставай. Надо ехать.

И л ь я. Что — проводить?

В е р а. Тебе надо ехать к Гале в больницу. Ночью звонили сюда из больницы — Галя отравилась. Она тебя любит и решила уйти, потому что будет третий ребенок, и тогда уже… всё!

И л ь я. Опять вранье! Вранье на вранье!

В е р а. Это правда. Вот адрес больницы.

И л ь я (одевается с молниеносной быстротой). Она… умрет? Умирает? Галка! Ты не могла мне ночью сказать?

В е р а. Электрички ж не ходят!

И л ь я. Есть попутки, такси, совесть есть, наконец! Человек умирает… дети одни там! Дети? Где дети?

В е р а. Не знаю.

И л ь я. Дети одни там! Я побегу. Галка, глупая, что натворила?! (Убегает.)

В е р а. Шапку забыл! (Бросается с шапкой к дверям.)

В дверях — А р ч и л.

А р ч и л. Тоже не спится? Вот — не уснуть. Илюша бегом побежал куда-то. Вернется, а, или двери закрыть?

В е р а. Совсем ушел.

А р ч и л. А-а, на работу! А у меня сегодня развод. Никак не уснуть!

Голос Клани: «Где тут уснуть? Нету покоя! Дрых все, дрых — и ожил артист! Всю ночь как мышь по комнате бегат. Бегат, и бегат, и бегат, как псих! Какой он нормальный? Хык — и зарежет! И Верка женатого, стыд, привела! Двери все настежь — нету покоя!»

Арчил виновато прикрывает за собой дверь. Молчит, присев на краешек стула. И Вера молчит, уронив руки и незряче глядя перед собой. Даже разговаривает как незрячая — не видя собеседника и как с пустотой…

Суд скоро — в десять часов.

В е р а. Почему она порезала себе руку?

А р ч и л. Требует! Схватила нож так (приставляет к сердцу столовый нож) — зарежусь: или да, или нет!

В е р а. Чего требует?

А р ч и л. Развод, обмен и какао с мясом!

В е р а. Какой обмен она хочет?

А р ч и л. Хочет развод! Развод и обмен: мы с папой тут, наверху, в однокомнатной, папина квартира — ей.

В е р а. Отец против?

А р ч и л. Папа добрый — все бери! Не знает про развод. Ночевать к нему приду — переживает: «Вы поссорились, сынок?» — «Нет, — смеюсь. — Зачем?» Веселый сразу! К жене провожает. Не знает, что я в подъезде живу.

В е р а. Почему вы бросили съемки в Ялте?

А р ч и л. Роль дали! Звали так-сяк — на эпизод. Вдруг — роль. Мечта, а не роль — работа сутками, взахлеб, до упаду. Настоящая роль! Не уедешь уже…

В е р а. А зачем уезжать?

А р ч и л. С папой быть — умирает.

В е р а. Как — вы знаете про?..

А р ч и л. Знаю — рак. Папа не знает. Врач сказал: скоро боли начнутся. Рядом буду и боль себе заберу. Догадывается чуть-чуть — смотрит: «Вам тесно — я один. Больному человеку за город лучше!» — «Больной? — смеюсь. — Сто лет проживешь!» Смеюсь, смеюсь, а папа поверит: «Осенью, да, сыночек, обмен?» Нельзя обмен — последнее не отнимают. Там вся жизнь, весь дом друзья: «Заходи, дорогой!», «Поешь, дорогой!» Тут человек подыхает в подъезде — не заметят: подохни. Мимо бегут! Бегут бегом-бегом от инфаркта. От инфаркта бегут в дурдом!

В е р а. А вам говорили, что вы сумасшедший?

А р ч и л. Все говорят! К папе ехать надо: «Арик, не шизуй!» Объясняю-объясняю — во! (Стучит по столу.) В театре — дурак: «Я тебе роль дал, о!» Роль, а? Я новатор, да, умный. По всем сценам утюг с педалью. Представляешь, умный сказал любимой (изображает сценку): «Понимаешь, Зоенька, этап увлечения голыми экономическими показателями уже позади. И в первую очередь надо решить вопрос…» Это задачу, говорю, решают, а вопрос ставят! Лучше зайца у елки играть — заяц нормальный. Прыгаю теперь как идиот! Почему молчишь?

Молчат.

(Прислушивается к шагам наверху.) Аля проснулась. Слышишь, ходит, переживает. Пойду скажу: «Не нужен развод — мы любим друг друга и папу вот любим!..» (Идет к двери.)

В е р а. Назад!

А р ч и л. Умная ты — математик юстиции, а скучней математики нет. Скучная женщина — это, знаешь…

В е р а. Без меня вы не пойдете ни в суд, ни…

А р ч и л. О, умная! Аля лучше — безрассудная, как огонь! Потерпи, говорю, моя хорошая. «Устала, — кричит, — терпеть!» Два года назад сказали: «Рак. Две недели жить». Друзья прилетели с Урала, с Камчатки. Все спешат!.. В Ялте видел — дельфины спешат. Ранило дельфина — тонет! Со всего моря дельфины спешат, выталкивают так (спиной): дыши, дыши. Дельфин так (на боку) лежит — чуть дышит. Вдруг плывет — вяло… сильно, как молния! Люди должны, как дельфины, — у него беда, у нее: все спешат! Пять минут помоги человеку — молния родится: вторая жизнь! Я не верю врачам — дельфинам верю…

Молчат.

В е р а. Арик, скажи, если художник, а не очень большой талант, лучше бросить искусство?

А р ч и л. Зачем? Большой дельфин, небольшой: все поплывут — кто-то спасет.

В е р а. Правду скажи — мне правду надо…

А р ч и л. Правду… правду? Знаешь, я в цирке сначала работал — на проволоке. Нацеплю лонжу, а эть — падаю. Тренер дергает меня, как червя на леске: дрыг-шмыг. Неприятно! А старик коверный говорит: «Отцепи лонжу — тогда дойдешь. Ты красивый пойдешь, свободный! Большая любовь, говорит, это работа без страховки под куполом цирка. Настоящая работа. Красивая!»

В е р а. А разобьешься?..

А р ч и л. Не рискуй — не люби: ползай пониже! Знаю одного — застрахованный товарищ: все есть, кроме души. Глаза вареные, пустые — нет человека: ушел в самооборону и не вернулся. А-а, везде риск! Жить — риск, любить — риск. Правду в искусстве искать — риск. Если многие рискнут, кто-то найдет. Кто-то всегда лонжу отцепит и в небо уйдет, и душа моя с ним…

Молчат. Чудится, что где-то в отдалении подает свой голос мелодия, сопровождающая циркача в поднебесье…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

7

Комната Веры месяц спустя. На всем следы запустения, как в доме без хозяйки. На тахте нет ковра, а на елке иголок — хвоя давно осыпалась, но игрушки висят. Часть мебели сдвинута и перевернута, как это делают для мытья полов. Впечатление — люди ушли отсюда внезапно и вот бросили все, как было: раскрытый для работы этюдник Ильи, брошенная на проходе швабра и таз с водой. Сверху доносится шум праздника — взрывы хохота, музыка, ликование. Близ стола, не глядя друг на друга, сидят  А р ч и л  и  В е р а. Оба в пальто и, кажется, закоченели. По каким-то приметам угадывается — люди пришли с похорон. Арчил в черном. На Вере черный платок. Ее не узнать — безучастная женщина. В безжизненно уроненной руке надкушенный батон; иногда кусает его и будто нехотя, лениво жует. В комнате сизо от сумерек, но свет не зажигают. Полоска света из коридора. Отворяя дверь ногой, входит  К л а н я — в черном платке, железнодорожном кителе — с мисками солений и картошки в мундире. Задевает за треногу этюдника — тот с грохотом падает.

К л а н я. Бросил вещи — ноги ломай! Вышвырну к черту! (Ставит миски на стол. Включает свет и швыряет к дверям чемодан Ильи.) Ему не надо — не забират… увяжу в один тюк и вышвырну к черту!

В е р а (безучастно). Не лайся тут.

К л а н я. Интересно, где мне лаяться? Дома не с кем! (Дует, чистит Арчилу картошку.) Уф-ф, картошка горяченька! Намерз с похорон. Горе! А жизнь, как говорится, продолжается. Надо есть. Поешь.

Арчил, не замечая картошки, медленно стягивает шапку с головы и молчит, как молчат над гробом.

Мы тоже бабушку хоронили — срам, а не бабушка: одни мослы. Чудила в старости, без огня спать боялась: «Боюс!» — «Кого?» — «Себя». И все мослы свои щупает, щупает. «Раньше, гыт, я круглая была, как клубок, а щас боюса — кто это страшна така?» Выстаришься, не жимши, а толку? Ну, дом, не скрою, обставила: одна люстра хрустальная — пуд. Шибанет — дак насмерть! А поплакать некому. Папу твоего хорошо схоронили. Мне б так, а? Народу тыща — говорят, говорят: «Все людям отдал!» Ему кто отдал? Даже дом твоя бывшая вон отняла. У Верки платье оттяпала хитростью, а у тебя — все вещи и дом. Кто с ножом, тот и с мясом! У нас в деревне старик перед смертью вроде сдурел — камень надгробный себе вытесал: «Здесь похоронены несбывшиеся надежды человека». У Алки зато сбывшиеся! Свадьбу по гробу, слышите, пляшет — потолок не рухнет, а мы смолчим. Чего мы молчим? (Плачет, орет в потолок.) Нелюди! Сатаны! Я вам морду сейчас разобью!

А р ч и л. Алю не трогай. Алю люблю.

К л а н я (вне себя). Т-оо, любит! Любит — кого-о? Не дура бы эта (Вера) — засадила б тебя! Богородица наша тоже любит. (Вере.) Ты его кормила-поила — он тебе двушку пожалел позвонить. Месяц двушку ищет!

В е р а (равнодушно). Уйди.

К л а н я. Уйду! (Забирает миски. Арчилу.) Уйдем! У меня хоть потише.

В е р а. Свет не хочу. Свет погаси.

К л а н я. Пес ты стала. Лай в темноте! (Уходит с Арчилом, погасив свет.)

В темноте виденьем возникает  И л ь я. Здесь вправе быть повторенной любая из сыгранных ранее сцен — Вера живет в прошлом…

И л ь я. Двери настежь…

В е р а. Живой!

И л ь я. Не доживу, думал… электрички не ходят.

В е р а. Добрался-то как?

И л ь я. Рвусь к тебе — и такая боль! Боль такая весь день — где ты, живая?

В е р а. А мы, Илюш, хоронили сегодня…

Трубы траурного марша.

Голос Клани в темноте: «Оглохла, что ль?!»

Свет. У выключателя — К л а н я. В дверях  Г а л и н а  в новой шубе и теплом платке. Шубу слегка топырит живот.

Г а л и н а. Извините, я за вещами.

К л а н я. Наконец-то! Захламили хламьем! (Швырком выставляет вещи Ильи в коридор.)

Г а л и н а. Мы бы сразу, простите, а муж мой был в отпуске. Отдохнули — шик: музыка, лыжи!

В е р а. Он рисует?

Г а л и н а. В отпуске? Он все же в отпуске! Отдохнул, опомнился… такой жизнерадостный!

К л а н я. Там, наверху, жизнерадостные и этот… тьфу! (Хлопнув дверью, уходит.)

Молчат.

Г а л и н а. Я честно хотела — не получилось… жить не хочу. Он жалеет меня. Смешной такой — наряжать меня вздумал. И в больницу — цветы, цветы. «Прости, говорит, Галя». А я простила. Мудрость жены — это мудрость прощать. Мне в больнице все говорили: где теперь лучше мужа найдешь? Везде одна и та же картина: живут без любви — надо жить, и живут. Вечной любви в семье не бывает. И ради детей надо, а, жить? Он все ж непьющий, зарплату приносит, а мужики теперь — это вооще! Тошнит — пойду. Рожать все же скоро… в третий раз зачем-то рожать? (Опираясь о стенку, идет к двери.)

В дверях борьба: К л а н я  держит оборону, не пуская рвущегося в комнату  И л ь ю.

Ты здесь, здесь! К ней поехал — я видела! Ты этот месяц с нею здесь жил! Зачем ты мне клялся, как дуре, в больнице? Не верила — клялся… клялся зачем?!

И л ь я. Дети там — ты иди. Иди потихоньку.

Г а л и н а. Ты догонишь, да? Ты за вещами? Делай как хочешь — мне все равно. С нею живи или с другою — мне давно уже всё все равно. Ой, пойду — тошнит… тошнит вот от жизни! (Уходит.)

К л а н я (Илье). Вон отцеда! Убью!

Илья, вытолкав Кланю, с силой захлопнул дверь. Молчат.

И л ь я. В черном ты. Хоронили сегодня?

В е р а. Да.

И л ь я. Акопян уже арестован?

В е р а. Да.

И л ь я. И судить дельфина не будут?

В е р а. Да.

И л ь я. И ковер продала? А-а, дельфин-то без денег! Да, ты на похороны все продала. Ты надежна, как вечность. Вечность не виделись!

В е р а. Ты здоров?

И л ь я. С Галей плохо — месяц в больнице. Даже там пыталась… не хочет вот жить. Детей забрать — это Галку в петлю, а бросить детей… выхода нет. Нету выхода, нету, мой милый. Прокляни меня, милый!

В е р а. За что?

И л ь я. Всю жизнь хотел добра, а принес лишь зло. А нянчился — совесть, гордился — совесть. Всю жизнь упражнялся, смех, добродетели, а под старость понял: добродетель — прикладное искусство, смотря к чему приложена. А верил — я честный. Хотя бы безвредный! А вчера прочитал в одной детской книжке: «Насекомые бывают вредные и полезные». А безвредных на свете нет.

К л а н я (рванув дверь). Отдохнул за отпуск для новых обманов?!

И л ь я (захлопнув дверь). Да, отдохнул! Всех обманул. Помнишь, на рельсах с тобой встретились? За деньгами ездил — халтурку сварганил. Полжизни размазывал майонез по забору, а верил — это временно. Жил с кем-то — временно. Вся жизнь — временно. А однажды наступает старость без иллюзий — вот наши настоящие жены. А вот мы в своей сути — мужики-болтуны: поболтали, потускли. Зарплата, дети. У нас дети одиноки и жизнь как спросонья. А надежда у сонных на великую любовь. Вот придет она — бац: расшевелит сонных, взбодрит безвредных, и засияет бездарная жизнь! А придет любовь — пошлем на крест женщину, а сами обратно в родной майонез. В майонезе протухли.

В е р а. Совсем не рисуешь?

И л ь я. Тебя рисую. Глаза закрою — ты стоишь. Говорю с тобою все дни и ночи. Я люблю тебя, Вера, уже навсегда. До смерти. После смерти. И вечности мало, а кто-то подойдет к картине и поймет…

К л а н я (врывается). Уходи, пес поганый! Убью! (Замахивается на Илью. Вдруг обнимает его, заплакав и в страхе глядя ему в лицо.) Ты чё ж… больной? Ты же стал неживой!

Илья, обняв, целует Кланю — ее глаза, волосы, руки. Быстро уходит. И Кланя, плача, уходит за ним. В дверях, наблюдая за этой сценой, стоит старик с корзиной. Это  Р у в и м ч и к.

Р у в и м ч и к. Двери настежь, а? Не ждали Рувимчика? (Присаживается у стола. Молчит. Ждет.)

Вера сидит, окаменев и отсутствуя и не видя сейчас никого. Рувимчик, не выдержав, начинает с повышенным интересом изучать надкушенный батон.

Теперь я понимаю вашу задумчивость — с такого питания не умрешь, но к мужчине не потянет. Моя дочь Лора с питания имела развод. (Не умолкая ни на секунду, накрывает на стол, извлекая из корзины оранжевую скатерть, вазу с персиками, пирожки, салаты с фигурными вырезками. Все очень красиво. Это честь мастера — уже не стол: искусство стола.) Лора умная — глотает книги. «Лора, говорю, не будь дура: мужчина не собака — кость не любит. Или ты питаешься, или ты разводишься!» Вы знаете, кто теперь новый повар в санаторий? Свиновод! Он берет немного хороших продуктов и делает много помоев. У вас были неприятности из-за меня. Вы совсем русская?

В е р а. Совсем.

Р у в и м ч и к. Вы копия воды моя дочь Рейзл! Я имею фотографию. (Достает завернутый в несколько бумаг крохотный плохонький потертый снимок.) Это Соня… Ицик… сзади паровоз. Этот красивый папа с коляской был я, а в коляске, смотрите, Рейзл. Она смеялась — копия вы.

В е р а. Они живы?

Р у в и м ч и к (качает головой — нет). Я начал ремонт за два дня до войны и придумал им ехать в Белоруссию к деду. Сначала гетто, потом… Потом я женился два раз. Ничего не бывает потом! (Молчит.) Я такой храбрый, что не придумаю повод начать. Начну с передовых успехов колхозов. Вы видели в санаторий такие (показывает на крупные нарядные персики в вазе) персики и сказали: «Это с рынка». Персик умный, как Лора! Он думает — на колхозной земле я буду расти вот. (Достает из корзины маленький, зеленый подгнивший персик.) А у частника — вот (тычет в крупный персик). Вы так думаете — персик не думает. Думает Акопян! Партия таких — крупных — персиков прямо с базы идет на базар, а гнилье — больным детям. Я могу сказать так же за остальные фрукты. Отборные дорогие фрукты с базара — это бывший дешевый магазин. Вы думаете, я пришел дать показания? Да! (Кладет перед Верой карандаш и бумагу.) Я, Рувимчик М. Н., являюсь соучастник Акопян. Я давал Акопяну в день рубль с каждого ребенка. Я слышу вопрос — зачем? Я брал! Вы видели, какой продукт я брал для санаторий? Акопян заведует не овощи — жизнь: вам надо продукты или блат в институт? Блат на жизнь! У ребенка нет сил! После операции ребенок съест ложку — я обязан вместить в нее отборный продукт: в питании вся аптека! Вы спрашиваете, что я имел? Вот! (Показывает шиш.) Я не скажу вам такую пошлость, что Рувимчик никогда не имел. В ресторане я имел. М-м… мало. Вы смеетесь — он дурак? Хуже — птица. Знаете басню об вороне, которая за доброе слово отдала свой сыр? Эта ворона был я. Все ломились в ресторан: «Рувимчик, ах!» Чтобы быть «ах», надо ложить в котел, а не мимо. Я ложил! После Сони я имел две жены — обои говорили, как одна: «Ты принес?» Я принес Соне одну драную простынь и две руки — так (протягивает руки кому-то навстречу). Она любила меня так сильно, будто я самый красивый в мире. Дурочка, а? Соня ребенок! Но я был самый счастливый два раза — до войны и в санаторий. Дети любят, как Соня: можно дать им персик, не дать — дети любят бесплатно. Я устал жить, и я вам скажу — человек умирает не от старости. Он устал быть нужны за так. (Шелестит пальцами как деньгами.)

Долгое молчание.

Акопян — это страх. Или ты даешь — или имеешь хорошую ревизию. Знаете, как убрали Газаряна? Они его сделали. А помните, бросалась под машину продавщица? Это Акопян. Я давал ему деньги и слышал сильный страх — за детей, за Соню, Ицика, Рейзл… Я знаю там каждый камень — гетто почти не охраняли, можно было бежать. Забор из страха — боялись бежать! Все гетто — семьсот человек — вели на расстрел девять скотов с автомат. Там были мужчины. Там много камень. Если бы даже девяносто мужчин бросились с камнем на девять автомат!.. Я маленький человек, у меня нет автомат. Есть эти руки. Они работали пятьдесят лет. Каждое утро я шел на работу впотьмах, как по грибы, — в восемь уже завтрак. Мои руки привыкли работать, мой опыт привык терпеть Акопян. Мое сердце просит всю жизнь: «Кинь камень!» Во сне я всю жизнь собирал камни. Просыпался и ночью писал показания, а утром — страх… Я думал всю жизнь и понял: сначала живет страх — потом вокруг страха строят гетто. Вчера я сказал детям в санаторий, что пойду кинуть камень. Они смеялись! Все — я готов. (Встает. Достает из корзины узелок.) Я такой храбрый, что придумал дома причину про бесплатный путевка в дом отдыха. В вашем доме (складывает пальцы решеткой) ведь отдых бесплатно! (Выжидающе стоит рядом с Верой. Испуганно заглядывает ей в лицо.) Вы… вам плохо? Вызвать врача?

В е р а. Не спала, простите. Идите, пожалуйста.

Р у в и м ч и к (волнуясь). Надо протокол!

В е р а. Акопян арестован два часа назад.

Р у в и м ч и к. Аре-е… а? Как? Вы знали про Акопян?

В е р а. Да.

Р у в и м ч и к. Знали и… защищали меня?

В е р а. Не спала, простите, а завтра на работу. Завтра я вызову вас — идите. Мы будем просить вас вернуться в санаторий. Ходатайство по вашему делу поддержал обком партии.

Р у в и м ч и к. Или я плохо слышу, или плохо тут? (Хлопает себя по лбу.)

В е р а. Уже все в порядке. Идите, пожалуйста.

Р у в и м ч и к. Или тут (хлопает по лбу) — или, а? (В замешательстве идет к двери, все оглядываясь на Веру, жестикулируя и забывая в растерянности закрыть дверь.)

Двери настежь — и шторы взмывает сквозняк. Вера сидит, помертвев от усталости и не замечая этого. С порога в комнату осторожно заглядывает  А л л а. Она в подвенечном платье, на руке массивное золотое кольцо.

А л л а. Хм, все настежь?.. Звонили только что — арестован Акопян. В качестве бывшего коллеги поздравляю! Телефон оборвали — звонят. (Бросает на стол связку ключей.) От твоего стола и сейфа вот ключики. Извини, забыла в кармане. Убедилась хотя бы, что я не претендую на твою мандариновую должность? Карьера женщины — замужество.

В е р а. Любишь?

А л л а (равнодушно). Нормальный мужик! Как говорят французы, большая любовь не для жизни. Так что, коллега, адью — уезжаем на три года в Алжир. Не Париж, конечно, но… (Смотрит на черный платок Веры.) Очень обидно — в день похорон! Кто знал? Но когда, извини, за полмесяца до этого приглашаешь гостей — одной жратвы на полтыщи! В шею всех, да?.. Кстати, старик не только знал про рак, но и просил меня, знаешь, не опоздать с обменом.

В е р а. Знаю — ты назначила выкуп: или, мол, сядет Арчил, или выкуп!

А л л а. Презираешь? А я жалею тебя. Хочешь, погадаю без карт? В тридцать два ты получишь отдельную квартиру, в тридцать пять купишь мебель, в сорок — шубу. Довольно дешевую. И будешь, как лошадь, ломить и ломить! Думаешь, тебя хотя бы поймут? Наивно, милая, — всем так некогда: все дельфины и все спешат! А ты стареешь, плачешь украдкой у зеркала, и как стук молотка по гробу: день за днем, а годы летят. Кстати, проповеди о дельфинах артист декламировал, сидя вот тут. (Хлопает себя по шее.) Спустись на землю, ангел Вера! Думаешь, эти (тычет в потолок) дельфины не в курсе, что умер какой-то, плевать им, старик? А вот сидят у меня и хряпают вкуснятину. Нет вкуснее закуски! В окно сейчас видела, как эта муза закуски волокла к электричке твоего художника. Поэт закуски и муза — пара! Боже-господи! Боже, да эти творцы не способны быть авторами даже собственной жизни! У них дети заводятся, как мокрицы от сырости?! Тоска, боже, — что те, что эти. А ты не умнеешь, подружка моя! Не хорони меня, Вер, совсем уж — я помню добро… я, быть может… Я, может, одну тебя в мире люблю. Я, как зверь, за тебя бы рубилась! Ноги болят. Устала — болят! (Садится, раскорячившись по-бабьи и растирая ноги.) Все сама, сама! Такую уйму провернула за месяц… про обмен не думай! Никто не прописал бы в трех комнатах одного дельфина — ушла бы площадь. Зато теперь у живого сына есть прекрасная отдельная своя квартира. Забудет меня, полюбит — хоть приведет не под дерево. Он меня под дерево водил — груша цвела, белая-белая. Во все небо груша цвела! (Молчит в забытьи.) Вер, я настряпала-а! Идем ко мне? Плюнь на свадьбу — сегодня твой праздник: Акопяна схарчить, а? Телефоны гудят — бомбеж! Мужик есть — отпад! М-м, ночной бомбардировщик, но жениться хочет на праведнице. Клюнет с ходу! Да мы две такие бабы! Идешь?

В е р а (в забытьи). А-а?

А л л а. Мда, ты спеклась. Предупреждала! Верка, клин клином — и нормалек. Мужик есть — балдеж: вдовец выездной! Встали, собрались. Сперва марафетик! (Стягивает с Веры черный платок.) Ты в его духе — наив а ля русс. Не раскисать! Верчик, пробьемся — на абордаж! Полный вперед!

В дверях —  А р ч и л  и  К л а н я.

А р ч и л. Папа умер, Аля. Алечка, умер?!

Алла, пряча глаза, быстро уходит, волоча в замешательстве черный платок. Мимо окна проходит загулявшая свадьба, веселясь и танцуя под магнитофон. Появление Аллы среди танцующих встречают ликующим воплем: «Горь-ко-о!»

(Бросается к окну, выламывая раму.) Папа-а! Мамико-о!

К л а н я (отталкивая его от окна — и в окно). По гробу пляшут! Стрелять таких!

А р ч и л (рвется к окну и едва не в драку с Кланей). Нелюдь! Подонки! Хватит — был добренький! Завтра же подам в суд за клевету!

К л а н я (отталкивая Арчила и распаляясь, рвет раму). Прыгай, сволочь, — сядешь! Стрелять и сажать!

В е р а (зашторив окно). «Стрелять», «сажать»? Вот пол надо мыть. (Рывком сдвигает в сторону мебель, опрокидывая, перевертывая, опустошая комнату для мытья полов или чего-то еще.)

А р ч и л (бьется, катаясь по полу). Я ей верил… любил!

К л а н я (двигая мебель). Любил — кого-о? Как женщина скажу: она тьфу! С лица — фря-а. Еще такую встретишь, полюбишь!

А р ч и л (плачет, колотится об пол). Хватит верить — опытный! Ученый уже — опытный!

В е р а (снимает с елки мишуру). Ля-ля, тополя!

А р ч и л. Что?

В е р а. То. Черемуха, говорю, у нас опытная росла. Обиделась, что весной на букеты ломают, и решила больше не цвести. Мстить охота, если ломают. Что — сломали нас, а? Отомсти и сажай! Да что ж мы злые, будто не русские, и не стыдимся мстить и сажать? Не мне говорить, Арик, не мне. Сама от ревности рехнулась: меня он, ах, предал, а не детей! Мой любимый сейчас погибал здесь от боли, а я слово сказать пожалела ему. Кто он мне — чужой муж? Кто он мне — моя боль? Мне небо до дна от любви распахнулось, а я страшилась, слышишь, любить — вдруг сплетню пустят? Уволят, осудят? Я не смогла, я боялась любить! Да как же мы мелки перед таинством жизни?! И если вся наша правда, чтоб тех за окном переплюнуть — свое отгрызть, отсудить, посадить…

А р ч и л. Кто ее сажает? Так кричал — в противовес. Грузины с женщиной не воюют. Это папа перед смертью сказал…

В е р а. Умирать буду — жизни скажу спасибо за то, что он такой, как ждала. Детей не предаст… детей не обидит. Я такого с детства ждала! (С нежностью трогает игрушку, повешенную на елку еще Ильей. Вдруг плачет взахлеб.)

А р ч и л. Не плачь, сестра. Сегодня не надо. Папа веселый был, слышишь, сестра: «Маленькая беда, — говорит, — вой, а большая беда — пой». Мама умерла — тоже пел. Молодой еще. «Что один? — говорю. — Женись». — «У человека, — говорит, — сынок, бывает одна родина и одна жена». Поем с ним, поем мамину песню! (Поет негромко «Зимнюю песню» Н. Рубцова.)

Кто мне сказал, что во мгле заметеленной

Глохнет покинутый луг?

Кто мне сказал, что надежды потеряны?

Кто это выдумал, друг?

В этой деревне огни не погашены,

Ты мне тоску не пророчь!

Светлыми звездами нежно укра…

(Шепчет и плача зовет отца, ласково окликая его по-грузински.) Папа? Мамико? Чеми, мамико? Чемо, мамико?! Карги! Мамико?

В е р а (плачет, обнимая его). Арик? Арик? Аринька родненький!

А р ч и л. Я не плачу — не плачь. Петь надо — пой. Это жизнь. Смерть, любовь, боль — это жизнь. Помнишь, рассказывал, в цирке работал? А старик коверный говорит: «Когда полюбишь — отцепи лонжу. Со страховкой любви не бывает».

К л а н я. С женатым вязаться — предупреждала! Вот майор разведенный — это жених. С деньгами, видный. Красавец жгучий!

В е р а (смех сквозь слезы). Ага, красавец: отворотясь — не насмотришься!

А р ч и л. Ты у нас мзия, сестра, — наше солнышко. Хочешь, петь тебе буду? А хочешь фокус? Хочешь, по проволоке над крышей пойду? Пойду, пойду и до неба достану! (Вспрыгивает на стул, едва не упав.)

В е р а. Не упади для начала со стула.

А р ч и л. Я правда умею по проволоке ходить!

К л а н я. Вот готовить Рувимчик умеет. (Уткнувшись в салат, увлеченно ест.)

А р ч и л (Вере). Не веришь? Смотри — вот проволока. (Перебрасывает от стула к окну мишуру. Идет как мим, идущий над бездной.) Внимание, внимание — идем до неба! Однажды в клубе шел я до неба и, бах, упал прям на барабан. Зато зал ахнул! Аплодисменты! (Прыгает на подоконник.)

К л а н я. Ой, напугал! Это же псих!

А р ч и л. Внимание, внимание — идем до неба! Лучший номер программы — жизнь. Работа без страховки под куполом неба! (Распахнув окно, лезет по наружной пожарной лестнице.)

В е р а (вспрыгнув на подоконник и пытаясь остановить его). Ты что? Куда? Арик, куда?

К л а н я. Чокнулся он? Врача вызывай!

А р ч и л (лезет по лестнице). Внимание, внимание — идем до неба. Лучший номер программы — жизнь! Страховки нет — не бывает страховки. Кто трус — не живи, кто трус — не люби. Не рискуй — не люби: ползай пониже. Со страховкой нету любви!

Вера, выскользнув из окна, молча лезет за ним по лестнице. Вскоре они показываются в вышине над комнатой — там, где, кажется, близко до звезд.

К л а н я. В дурдом отправить — обоих примут! Ковра нет? Ума нет? (В панике лезет на подоконник.) Верка, грымнешь! Слетишь, упадешь!

В е р а (смеется и лезет выше). Меня уже столько спускали с лестниц, что я научилась летать.

А р ч и л. Внимание, внимание! Живем без страховки. Лучший номер программы для звезд! Работа без страховки под куполом неба — красивая работа: жизнь человека!

Нарастающая барабанная дробь. Лучи света уходят в звездное небо. Там двое под звездами и зачем-то рискуют. Это жизнь — просто жизнь, где нет страховки. Единственная, бесстрашная жизнь человека…

З а н а в е с.

Нина Павлова

ВАГОНЧИК

Судебная хроника в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Подсудимые (они же потерпевшие):

И н г а  Б е л о в а — 16 лет.

З и н а  П а ш и н а — 17 лет.

В е р а  А р б у з о в а — 17 лет.

Ц ы п к и н а — 15 лет.

Г а л я  Х о р е в а — мать-одиночка, 18 лет.

Их родители:

Б е л о в — главный архитектор и генеральный директор стройцентра академгородка.

Б е л о в а — его жена.

А р б у з о в а — буфетчица.

П а ш и н а — киоскер.

М а т ь  Ц ы п к и н о й — разнорабочая.

С у д ь я.

П р о к у р о р.

А д в о к а т.

М у ж ч и н а }

Ж е н щ и н а } — народные заседатели.

С е к р е т а р ь  с у д а.

Д е б р и н.

Л и л я.

Публика, свидетели:

Ц ы п к и н — техник-смотритель ЖЭКа.

С т а р у х а  Г р и б о в а.

А р х и т е к т о р.

Т а к с и с т.

М а л я р к а.

К о н в о й.

Репортаж об этом судебном процессе был опубликован в журнале «Молодой коммунист». Как в репортаже, так и в пьесе автор счел необходимым изменить подлинные имена героев и название маленького городка, где шел суд.

Место действия — станция Иня, расположенная на границе Московской области: здесь идет строительство академгородка.

Обнесенная забором территория стройки. На заборе лозунги и объявления: «Требуются маляры, штукатуры, изолировщики, чертежницы», «Строительство академгородка ведет СМУ-7 и СМУ-11. Генеральный директор стройцентра Белов В. Б.», «Станция Иня — город будущего!», «За выпас коров на территории города — штраф 10 рублей», «Продается стельная нетель». Всюду доски и кирпичи для перехода через лужи и рытвины. В забор с одного его края вписан пристанционный ларек «Пиво — воды», около ларька пустые бочки и ящики. С другого края к забору примыкает бревенчатый особняк нарсуда — мы видим крыльцо и входную дверь. Общее впечатление — перед нами город-деревня, город-стройка… Забор тянется через авансцену и выполняет роль занавеса: когда он раздвигается, мы попадаем в зал суда.

ПРОЛОГ

Поздний вечер. Улица. Забор. Ни зги. Спектакль начинается на приеме радиотеатра: на затихающем шуме зрительного зала нарастающий шум зала суда.

О к р и к  с у д ь и. Тих-ха! Кого еще удалить из зала?

Чиркнула спичка во тьме. На крыльце суда сидит  Д е б р и н, поджигает приметную на вид открытку с красной розой. И опять тьма, где светится точкой лишь этот живой костерок.

Г о л о с  п р о к у р о р а. Итак, на основании вышеизложенного, обвинение квалифицирует действия подсудимых, выразившиеся в избиении Арбузовой и Хоревой с нанесением Арбузовой легких телесных повреждений, по статье двести шестая, часть вторая Уголовного кодекса РСФСР и просит суд назначить наказание, связанное с лишением свободы: Пашиной — три года, Беловой — три года, Цыпкиной — два года.

Шум зала. Крик и плач матерей.

Г о л о с  с у д ь и. Прекратить! Оглашение приговора состоится завтра в десять утра.

Полоска света: из суда, хлопнув дверью, выходит  т а к с и с т.

Т а к с и с т. Мало дали! Хулиганки, все лампочки поразбивали!.. (Споткнувшись во тьме, чиркает спичками.) Убивал бы! Черт… еще шею сломишь!

Из зала суда, доругиваясь, выходят толпой: А р б у з о в а, П а ш и н а, Б е л о в, Б е л о в а, м а т ь  Ц ы п к и н о й, с т а р у х а  Г р и б о в а, а д в о к а т, м а л я р к а. Отдельно, особняком, стоит  п р о к у р о р. Видимо, здесь привыкли уже к улице без лампочек — у многих фонарики. Кричат все разом.

П а ш и н а (Арбузовой). Твоя Верка вперед била!

А р б у з о в а. А твоя? Чуть глаз ей не выбили!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (Арбузовой). Моя сядет — и твою посажу!

Б е л о в а (отчаянный крик). Доча-а-а… а-а! (Захлебнувшись в крике, оседает: обморок.)

Белову подхватывают.

А д в о к а т. Товарищи, товарищи, у кого есть валидол?

Б е л о в. В машину… скорей! (Кричит кому-то вдаль.) Посвети, Миха!

Где-то близко заурчала машина — фары высветили толпу и прокурора.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Умирает… умрет? (Прокурору.) Ваша работа!

П а ш и н а (прокурору). Я туда (жест: наверх) писать буду!

Б е л о в а (через силу рвется обратно в суд). Доча… доча-а? Нет! (В исступлении — прокурору.) Вы не мать! Не женщина! Какая она женщина-а?!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (тыча в прокурора). Муж ее бросил, дак она на людях зло срывает!

С т а р у х а  Г р и б о в а. Вызлились люди — нежальливые стали, несчастливые: вот семья и не держится! (О Беловой.) Сомлела, бедная…

Белову уводят под руки к машине. Толпа, охая и сострадая, идет следом. Адвокат возвращается с полпути.

А д в о к а т (прокурору). Простите, Ольга Ильинична, но ваша обвинительная речь — это… Н-ну?! Я еще понимаю — сто двенадцатая, но двести шестая?! Двести шестая!

П р о к у р о р. Я исказила факты? Оклеветала невинных? Давайте — ну!.. Может, ваши подзащитные вообще не дрались?

А д в о к а т. Дрались. Допустим! Да, девочки иногда ссорятся, но в итоге мирятся и дружат. Такова норма их отношений. Неидеальная! И все-таки норма. Дело — смех-ерунда: ах, девчонки поссорились?!

Сигналит машина.

Иду! Да взгляните на эти ссоры детей глазами мудрой жены!

П р о к у р о р. Не делайте вид, что не слышали… этих (жест в сторону ушедших): я — не жена, я — он, прокурор! Значит, все же дрались?

А д в о к а т (обняв ее за плечи). Оленька Ильинична… Олечка, ну?!

П р о к у р о р (брезгливо скинув его руку). Итак, дрались?

А д в о к а т. Повторяю, допустим. Они что — амбалы с могучими бицепсами? Это чернильный трюк, голубушка моя, приравнять девочку к амбалу и по сугубо словесному равенству — ага, дрались! — квалифицировать обе драки по двести шестой. Мы взрослые люди! Я неделю всего в вашем милом, неподражаемо темном городе…

П р о к у р о р (перебивая). Стоп! Кто лампочки выбил? Ваши девицы! Не напасешься!

А д в о к а т. …но у меня уже впечатление, что я год живу в сумасшедшем доме…

Нетерпеливые сигналы машины.

Иду! Иду! (Быстро уходит.)

На опустевшей улице остаются Дебрин и прокурор. Молчат.

П р о к у р о р. Сиренью пахнет, слышите? (Высвечивает фонариком зияющую пустую глазницу уличного фонаря.) Опять вчера выбили! Что молчите, корреспондент? Вам-то как моя речь?.. Молчите!

Д е б р и н. Их посадят?

П р о к у р о р. По моим делам сомнений в грамотности квалификации пока не возникало. Не у столичных невежд, конечно.

Д е б р и н. Значит, посадят. Жаль!

П р о к у р о р. И вы туда же? Дело — смех-ерунда: подумаешь, девушки бьют девушку сапогами по голове — юмор теперь такой! Хотите еще порцию юмора? Здесь на стройке парня убили — на почве юмора, случайно. Тоже пили, дрались, мирились. Даже развеселились, протрезвев: а один-то притворяется — для смеху не встает. «Мы оборжались», — как писали в показаниях. Что морщитесь? Знаете историю Гали Хоревой — ну, той, со справкой? (Трогает висок.) Этот эпизод не проходит у нас по делу. Тоже юмор: шутили, толкались — упала затылком об асфальт. И если бы не удалили опухоль в мозгу… (Взрывается.) Да как у него язык поворачивается: «Такова норма их отношений»! Норма такая… жестокость. Нормальная! Привычная! И ведь привыкли уже — уже не возмущаемся. Синяк? Пустяк! Хамство? Мелочь! Мы сумасшедшие — мы привыкаем к нормальной подлости. Норма уже — в магазине отбреют! В автобусе облают! На улице так обхамят, что…

У Дебрина вырывается смешок.

Чему вы радуетесь?

Д е б р и н. Это так, чисто нервное: смешно, и все!

П р о к у р о р. А стыдно вам бывает?

Д е б р и н. Мне? Никогда!

П р о к у р о р. Извините, но это заметно. Вы уже неделю демонстрируете здесь такое столичное суперменство — вы поэт, репортер! А мы?.. (Уходит, светя себе фонариком.)

Д е б р и н (в бешенстве чиркая спичками во тьме). Уважаемые поклонники моих столичных суперспичек! Наш микрофон установлен в центральной луже райцентра. Начинаем репортаж из зала суда. Процесс века — спецвыпуск ТАСС: как Верке подружка подбила глаз! (Кричит.) Дайте свет, наконец!

Зажигается свет, как во время антракта — в зале. Появляется техник-смотритель жэка  Ц ы п к и н в резиновых сапогах, в спецодежде и  д в о е  р а б о ч и х  сцены с тачками.

Не хулиганьте! Будет порядок?

Ц ы п к и н. Лечись — будет. (Рабочим.) Давай!

Те опрокидывают тачки с песком едва ли на Дебрина.

Д е б р и н. Ввинтите лампочки — в день начала процесса здесь были все лампочки!

Ц ы п к и н. В среду одна. (Рабочему.) Дашь одну ему, Коля.

Д е б р и н. Я должен начать репортаж с понедельника — с первого дня!

Ц ы п к и н (равнодушно). Не облезешь — начнешь со среды. Не напасешься!

Д е б р и н. Начинаем репортаж из зала суда. Со среды — по техническим причинам… Про начало я зачитаю. (Читает.) «Жили-были девочки. И жили бы эти девочки мирно, разумеется в их понимании мирно, если бы мама Веры Арбузовой не обратилась в суд по поводу подбитого глаза дочери. По наивности, как считает она теперь, ибо в ходе следствия выяснилось, что Вера с подружкой, в свою очередь, избивали подсудимых. На Веру тоже заведено уголовное дело, выделенное…

Говорить невозможно — стучат молотки: один из рабочих, забравшись на стремянку, прибивает прочней покосившийся было лозунг «Станция Иня — город будущего!». Цыпкин хозяйственно осматривает — где еще непорядок?

…выделенное, во избежание путаницы, в особое судопроизводство».

Ц ы п к и н (Дебрину). Ввинти! (Поставив ящик на ящик, загоняет Дебрина наверх ввинчивать лампочку.)

Стараниями техника-смотрителя сцену приводят в порядок, что сводится, кажется, к увеличению беспорядка. Вот  А р б у з о в а, пятясь задом из распахнутой двери, домывает пол в своем ларьке, вышвыривая на улицу пустые ящики. Дебрин все это время пытается произнести приведенный выше текст, что не очень удается — техник-смотритель гоняет его как главную рабсилу: «Ввинти!», «Подержи! Криворукий, что ли?» Идет монтировка сцены — действие, построенное на импровизации актеров. Здесь могут появляться и другие персонажи: с т а р у х а  Г р и б о в а  с метлой, по указанию техника, выметает со сцены бумажный мусор, в том числе и упавший на пол блокнот Дебрина. Едва не огрела Дебрина метлой и попеняла ему же: «Нервный ты, батюшка! Раньше нервов не было». Впрочем, у старухи могут быть и другие заботы — она владелица одной из последних в городе коров. Ловит корову: «Зорька, Зорька! Корова… скотина! Куда, дрянь?» А  п р о к у р о р, женщина строгих правил, обычно в это время бегает трусцой… впрочем, будет ли бег трусцой или старуха с метлой — это дело театра. Когда борцы за порядок наконец ушли со сцены, а в зале погас свет и зажглась одинокая лампочка у ларька, Дебрину уже не до репортажа. Молчит устало. Арбузова домывает пол.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Домыв пол, А р б у з о в а  выплескивает воду в темноту, едва не окатив Дебрина.

А р б у з о в а (заметив Дебрина). Ой… товарищ корреспондент! Может, пивка? Пивка, а? От я вам щас досточек настелю. (Перекидывает доску через лужу.) Топнем в грязи — перкопали как свиньи! Все Белов ваш! Сюда… ступайте сюда. Пивка, да? (Молниеносно ставит перед Дебриным бутылку и пивную кружку.) Пуговка пооборвалась. Неженатые будете?

Д е б р и н. Как сказать…

А р б у з о в а. Щас у всех — как сказать. У меня тоже.

Д е б р и н. Здесь женщина с московского поезда не проходила?

А р б у з о в а. Интересная?

Д е б р и н (осмотрев любопытную буфетчицу). Умная.

А р б у з о в а. Никого не было. Ни умной, ни… Все ждешь-ждешь — явится стройный кипарис с седыми висками. Только деньги на одёжу изводишь! А вы, значит, Белова защищать приехали? Начальство, как же, а дочь — шпана! Коньячку, а?

Дебрин хмуро отказывается. Выгребает из кармана мелочь вперемешку с бумажным мусором и, обдув ее, расплачивается за пиво.

У меня горе, а вы с деньгами лезете?! Думаете, просто поднять дочь одной? Сапоги — восемьдесят рублей. Каждая нога — сорок рублей! Поворочай вот бочки. Пива нет — перкопали: нету подвоза! А на ситре охрипнешь за план: «Лимонадику! В дорогу! С дороги! Кому?» Я горлом план даю! У меня дочь рваниной сроду не ходила: оденется — королевочка! (Молчит, заплакав.) Ой, засадит Белов Верку! Я ж не хотела судиться — добром хотела! Увидела Верку Арбузову — глаз синий, как картошка. У меня на нервных почвах вот — колотун. Мне мысли не было про суд! Думаю, сядем с Беловым, обсудим. Разберемся, а? А Белов открыл дверь — так. (Делает надменное лицо.) В комнату не приглашат! Тут собака под дверью развалимшись и я при ней — торгашка-дворняжка. Мне стул предложить? В их дворец запустить? Кого — торгашку?! (Опять в слезы.) Бьюсь всю жизнь, как шахтер в шахте! А я человек… я человек!

Появляется  Л и л я  с дорожной сумкой.

(Лиле.) Ослепла, что ли? Закрыто — ночь! (Дебрину.) Обнаглели — аж ночью лезут! Они люди — мы нет!

Д е б р и н. Шампанского не найдется? (Улыбаясь, разглядывает Лилю.)

А р б у з о в а. Шампанского? Щас! (Лиле.) Извиняюсь — нервы не держат: дочь избили и засадить хотят. Белов — вот! (Скрывается в ларьке.)

Л и л я. Зачем звал?

Д е б р и н. Шампанского выпить. Ресторан «Мацеста» — лечебная грязь. О-о, юбка новая!

Л и л я. Старая — забыл. Хоть бы поздоровался, Дебрин, или из вежливости спросил: как, мол, живешь?

Д е б р и н. Кандидатскую пишешь или докторскую уже?

Л и л я. Зато ты не пишешь — даже писем. Говорят, ты выкинул очередной фокус, и тебя красиво турнули из редакции. Когда ты спустишься на землю?

Д е б р и н. Лучше в землю. (Веселясь, напевает траурный марш.)

Л и л я. А на что живешь? Деньги есть?

Д е б р и н. Все есть! Даже надежда — дорасти наконец до моего шефа и писать вдохновенно, как он: «В августе «Аэрофлот» доставил в столицу триста тысяч полосатых красавцев». Это он об арбузах.

А р б у з о в а (из-за стойки). Арбузова моя фамилия, Арбузова! Вы б, товарищ корреспондент, взяли ручку и врезали Белову «Крокодилом»: перкопали, как на передовой! Клиенты каждый день в его окопы падают — только «ура» не кричат. Подвозу нет! Бочкового пива неделю нет!

Д е б р и н. А как насчет шампанского?

А р б у з о в а. Щас! Врезали б, а? Через таки окопы не то что клиент — вор не полезет. А план роди. Ай, а дай! Как? (Скрывается в ларьке.)

Л и л я. Говорят, ты ушел из редакции?

Д е б р и н. Говорят, я написал заявление с просьбой выгнать меня или шефа.

Л и л я. И выгнали бедного шефа!

Д е б р и н. А зря. Как говорит наш Алеша Кондратьев: «Больше других понимает начальство — думать иначе просто нахальство».

А р б у з о в а (из-за стойки). Гнать такое начальство! (Лиле.) Это дочь его била — Белова!

Л и л я. И когда же состоится вынос твоего тела из редакции? Сообщи — я цветов куплю! (Пародируя Дебрина, напевает траурный марш.)

Д е б р и н. Все иначе — ажур-мажор. Шеф вступился за мой талант.

Л и л я. А зря! Еще один срыв — и тебя турнут уже по статье!

Д е б р и н. За что? Под вашим с шефом хорошим влиянием я меняюсь и внедряю в сознание масс пользу вечных избитых истин: «Товарищ, не бей товарища в глаз — пей рыбий жир, кефир или квас!»

А р б у з о в а (выносит и ставит у забора шампанское, запирая буфет). Чуть глаз не выбили! Запух, синий!

Д е б р и н. А товарищ прочел и зопил.

А р б у з о в а. Кто — Белов?

Д е б р и н. Товарищ.

Л и л я (волнуясь). Я серьезно… Тебя не уволили?

Д е б р и н (теряя терпение). Повторяю, нет. Я служу! Творю — небольшой рассказик про подбитый глазик!

А р б у з о в а (ему). Ваш бы ребенок остался без глаза!

Д е б р и н (о Лиле). Она бездетная.

Л и л я (о Дебрине). Он тоже.

А р б у з о в а. Я вам факты на Белова дам! Песок завезли ямы засыпать. Не засыпали! О-ой, засадит Белов Верку! (Уходит, заплакав.)

Л и л я. В командировке здесь?

Дебрин кивает.

Дело хоть интересное?

Д е б р и н. Процесс века! Деревенская склока — дочки мирно ставят друг другу фонари, а мамы с азартом судятся.

Л и л я. И почем нынче фонари?

Д е б р и н. Статья двести шестая, часть вторая — от года до пяти.

Л и л я. Дорогое удовольствие!.. Не женился еще?

Д е б р и н. А ты?

Л и л я. Не берут.

Молчат.

Пойдем, что ли? Надеюсь, в гостинице не слишком любопытные дежурные? Встретил с цветами… свистнул на ночь! Одно хорошо — не привыкать. (Подкрашивает губы. Проходит мимо Дебрина, независимо-разбитная.)

Тот вдруг шлепает ее. Обнимает.

Ай… Я люблю тебя, господи!

Д е б р и н. Лилька… Лилюшка! Лилька, господи!

Сцена без слов — двое застенчивых по сути людей смеются, целуются, смущаются. Резкие голоса — через лаз в заборе протискивается компания: В е р а, Г а л я, И н г а, З и н а и  Ц ы п к и н а.

В е р а. Гала, глянь, там не моя матерешка кадрится?

Г а л я. Не-а, кар-рисподент бабу кадрит!

З и н а. Кар-риспондент!

Г а л я. Кадрит!

Окружив Дебрина и Лилю, нагло, в упор изучают влюбленных. Цыпкина дурашливо «кадрит» и обнимает Зину.

И н г а. Тихо, девочки! Щас нам кар-риспондент про любовь изложит…

Д е в у ш к и (хором поют).

Зачем Герасим утопил Муму?

Я не пойму, я не пойму…

За что не нравилась она ему,

Герасиму, Герасиму?..

Хохочут.

Д е б р и н (Инге). Утопил, говоришь? А, Белова?

И н г а. А по-вашему — нет?

Л и л я (Дебрину). Не связывайся… пойдем!

Д е б р и н (Лиле). Отойди — я скажу им пару слов.

И н г а. Про любовь? А-ах!

Г а л я. Ох!

Запевает частушку — остальные подхватывают.

Я любила гада,

Уважала гада.

А у него, у гада…

(Замолчала под взглядом Дебрина.)

Ц ы п к и н а (доканчивает, пискнув). …целая бригада!

Д е б р и н. Что еще скажешь, Цыпкина?

Ц ы п к и н а. Чо я? Чо я?

Д е б р и н (брезгливо). К-казарма! (Лиле.) Пойдем! (Обняв ее за плечи, уводит.)

Девушки свистят и хохочут им вслед.

В е р а. Интересно, сколько ему за нас заплатят?

З и н а (пнув ее сзади). Июда!

Драка. Дерутся на куче песка. Гале наконец удалось оттащить в сторону Веру, которая, дотянувшись до ящика, замахивается им. Зина и Инга держат за руки рассвирепевшую Цыпкину. Вытряхивают песок из волос. Подкрашивают губы, курят, передавая друг другу общий окурок.

И н г а (закурив). Запомни, Арбузик, если ты еще раз покажешь на Цыпу или Зинку… мне все равно садиться. Запомнила?

В е р а (берет у нее окурок — курнуть). А вы нас с Галой не сажаете?!

З и н а. А кто начал?

Г а л я. А кто бил?!

В е р а. Я начала? Я?!

З и н а (красится перед зеркальцем). Знаешь сказку, Арбузик? Посадил дед репку — на десять лет. А репка вышла и прирезала дедку.

В е р а. Я начала, да?! Да я уже мать в упор не вижу — рехнулась на пиве, полезла судиться. (Передразнивая.) «Я человек, человек!» (Крутит пальцем у виска.) Человек! Запомни, Белова, пусть твои сперва заберут заявление — моя иначе не отступится.

И н г а. Хитрый ты, Арбузик, а темный! По двести шестой обратного хода нет. (Зевает.) Сажали б скорей — вдруг в тюрьме не так скучно? Нудят-нудят!

Ц ы п к и н а. Не, судья юморной.

З и н а. Рулевой (крутит у виска) — точно. У меня чутье на психов.

В е р а. А рожи в суде: от сих до сих (носком очерчивает полукруг) — хорьки, остальные — кретины.

Ц ы п к и н а (Вере). А сама? Сама? Ответь честно, кто ты после этого — друг или июда?!

В е р а. Повтори-и?

Ц ы п к и н а. Юда!

Вера вцепляется ей в волосы. Галя и Инга разнимают их. Зина, пристроившись с зеркальцем у штабеля ящиков, от неловкого движения рушит их на себя, шлепнувшись и потешно мазнув помадой щеку. Компания умирает со смеху, тыча в нее пальцами. Зина молча поднимается. Берет прислоненную к ларьку лопату и, подняв над головой, надвигается на девочек.

В е р а (пятясь вместе с девочками). Ошизела?

Ц ы п к и н а. Совсем!

Зина бьет лопатой по лампочке. Темнота. Ор, визг в темноте. Трель милицейского свистка. Топот ног — убегают.

Кричат петухи. Светает. По улице идут, обнявшись, Д е б р и н  и  Л и л я. Они счастливы.

Д е б р и н. Давай устроим самую дурацкую свадьбу — с пупсами на такси?

Л и л я (читает). «Станция Иня — город будущего!»

Д е б р и н. Это какого — ближайшего?

Л и л я (замечает забытое накануне шампанское — оно по-прежнему стоит у забора). Хо, бутылку не слямзили? Слав, это точно — город будущего. Хорошо здесь, а?

Смеются, обнявшись. За их спиной через лаз в заборе протискивается  с т а р у х а  Г р и б о в а  с метлой и авоськой пустых бутылок. Замечает шампанское. Подбирает.

Д е б р и н. Эй, бабуля?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Жалко, что ль? Твоя? (Отдает бутылку. Шаркнув для вида метлой, бродит вокруг ларька, собирая бутылки.)

Л и л я (читает объявление на заборе). «Продается стельная нетель». Это кто?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Корова.

Л и л я (Дебрину). Берем?

Д е б р и н. Заверните. Купим корову и будем по утрам пить шампанское.

Л и л я (читает еще объявление). «За выпас коров на территории города штраф десять рублей». Гони десятку!

Д е б р и н. Есть пятерка. Добавишь?

Украдкой целуются за спиной Грибовой. Через дыру в заборе, почти между ними, просовывается голова: это  м а т ь  Ц ы п к и н о й  с лукошком.

М а т ь  Ц ы п к и н о й (жизнерадостно). С добрым утречком! (Обернувшись.) А ну, иди!

Через лаз в заборе протискивается жизнерадостная  Ц ы п к и н а.

Д е б р и н  и  Л и л я. Здравствуйте.

Ц ы п к и н а (весело). Х-хо, привет! (Шмякнувшись на ящик у забора, красится перед зеркальцем.)

Старуха Грибова, окончательно бросив мести, в крайнем неодобрении изучает ее. Мать Цыпкиной маячит на дороге, высматривая кого-то.

Д е б р и н (Лиле). Это Цыпкина. Уличное прозвище — Дары природы.

Л и л я. Лет в восемнадцать родит — и сразу двойню.

Д е б р и н (обнимает ее). Роди мне двойню?

Л и л я (отбиваясь). Смотрят… уйди!

К суду идет  с у д ь я  в плаще и шляпе. Мать Цыпкиной бросается ему наперерез.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Гражданин судья! Смилуйтесь! По малолетству она, подучили! Вот… Вот. (Сует судье лукошко.)

С у д ь я. Вы что мне, понимаешь, суете?

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Яйцы. С-под куры. Кура тока снесла.

С у д ь я (оторопев). Зачем?

М а т ь  Ц ы п к и н о й (покосившись на Дебрина). Дак… на вашей важной воспитательной работе большой голос требуется. (Достает яичко, показывает.) Крупненьки!

С у д ь я (жмет руку Дебрину). Здравствуйте. (Отходит подальше от Дебрина, жестом подзывая к себе мать Цыпкиной.)

Та понимающе спешит за ним.

Вон отсюда, понимаешь! (Уходит в суд.)

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Да за что ж это белый свет белым зовут? Какой он бела-ай?! Энтот (тычет на шампанское в руках Дебрина) с утра надрамшись, с энтой иди судись. В зеркало пялисся? В подоле принесешь? Ноги вырву! (Шлепнув дочь, а точнее — отряхивая ей подол, по стуку коробка обнаруживает в кармане спички.) Эт что — спички? Куришь, халява?

Ц ы п к и н а. Я в зуби ковырять.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. В зуби? Увижу с цигаркой — с зубами вырву!.. Ой, жизнь — хоть раз’айся? Граждане судьи, да персажайте их всех — дайте мне спокою! (Сидит пригорюнившись у ларька.)

К суду между тем спешит народ: идут парочкой народные заседатели — грузный  м у ж ч и н а  с медалями под макинтошем и  ж е н щ и н а  в косыночке. Опережая их и явно опаздывая на работу, спешит  с е к р е т а р ь  с у д а  с кефиром в авоське. Мать Цыпкиной сверхприветливо здоровается с каждым, искательно провожая до дверей суда. Появляется  п р о к у р о р, за ней с криком бежит мать Зины, П а ш и н а, с авоськой продуктов.

П а ш и н а (в спину прокурору). У Зины гланды! Ей нельзя в тюрьму! Она ослабленная… семимесячная!

П р о к у р о р (жмет руку Дебрину). Здравствуйте.

Д е б р и н (представляя Лилю). Моя жена. Психиатр-шпановед. Или шпанолог? В общем, в колонии изучает шпану. Набралась от нее, естественно. (Смеется, предлагая прокурору распить шампанское.) На троих, а?

П р о к у р о р. С утра?! Хотите новости? Пришлось изолировать Пашину и Белову. Опять избили Арбузову! Хорошо хоть, милиция вмешалась.

Шум подъехавшей машины.

(Смотрит вдаль.) О, начальство едет! Расторопное у нас начальство. В восемь утра Белову взяли под стражу, а в девять — уже в девять! — мне звонили оттуда (жест: сверху). Знаете, что это такое, когда на закон давят сверху, и центральная пресса (стучит пальцем по бутылке шампанского) в том числе?! (Уходит в суд.)

Л и л я (потешаясь). Это ты, что ль, давишь?

Д е б р и н. Сплетня номер один — я агент Белова. Подкупленный!

Л и л я (веселится). Крупненьких поднес?

Д е б р и н (в раздражении). Сейчас поднесет. Вон он идет.

Показывается  ч е т а  Б е л о в ы х. У Беловой шляпка сбилась набок, шарф волочится по земле. На Белове буквально виснет  т а к с и с т, горячечно толкуя что-то и размахивая планкой с частоколом гвоздей. С т а р у х а  Г р и б о в а, как прорываясь на прием к начальству, тоже становится у него на пути. Опережая их, крупно шагает  А р б у з о в а  в красном плаще, с  В е р к о й  и  Г а л е й  под руку.

А р б у з о в а (зычно). Дорогу начальству — Белов идет! Народ воспитывает, а дочь шпана?! (Дебрину.) Опять избили. Видели? (Демонстрирует синяк Веры.) Прокурор там? (Скрывается в суде.)

Т а к с и с т (Белову). Это что? Гвозди! Где? На дорогах! Это ваша стройка…

Б е л о в (обрывая его). Завтра… потом! (Грибовой.) Что? Что?

Б е л о в а (в ужасе, Дебрину). Ингу арестовали! Судья там?

Б е л о в (ей, брезгливо). Перестань! (Дебрину.) Арестовали…

Б е л о в а (сбивчиво, Дебрину). Я на кухне, завтрак готовлю, а тут двое… Инга даже не позавтракала! Ужас… ужас! Я на кухне, главное…

Б е л о в. Перестань! (Дебрину.) У вас к Захарову хода нет? А к министру?

Дебрин качает головой — нет.

Пока не забыл — если понадобится связь с Москвой, я дал указание на АТС.

Д е б р и н. Мне проще — как все.

Б е л о в. Как все — просто, демократично! — сможете звонить отсюда осенью. Когда мы пустим новую АТС. А пока я затрудняюсь обеспечить связью главные службы и даже корпус руководящих жен. (Жене.) Всю жизнь не работаешь — хоть бы дочь воспитала!

Появляется  а д в о к а т — мамы бросаются к нему. Кричат все разом.

Б е л о в а. Ингу арестовали!

П а ш и н а. У Зины гланды! Она семимесячная!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. По малолетству она. Меньшая!

А д в о к а т. Тихо!.. Успокойтесь! Дело не стоит выеденного яйца. Арест, тюрьма? Абсурд! (Дебрину.) Только в провинции, простите, с сугубо провинциальной амбициозностью могли раздуть ерунду до уровня двести шестой. В крайнем случае — сто двенадцатая.

Б е л о в. Мне с этим крайним случаем как — под столом в президиуме прятаться?!

Д е б р и н. Простите, я не юрист. Чем отличается сто?..

А д в о к а т. Сто двенадцатая — практически условное наказание: не свыше шести месяцев лишения свободы. Двести шестая — от года до пяти. Есть разница?

Д е б р и н. Чем отличается, я спрашиваю, по смыслу?

А д в о к а т. Очень просто. Допустим, так случилось, что вас оскорбили…

Т а к с и с т (возбужденно). Да! Вот гвозди — на дорогах! А он… (Показывает на Белова.)

А д в о к а т. …и вы в ответ нанесли удар. Это сто двенадцатая. Когда же бьют беспричинно, из хулиганских побуждений и глумясь над моралью общества, это…

С т а р у х а  Г р и б о в а (подсказывает). …двести шастая!

А д в о к а т (родителям). Главное доказать, что были причины. Даю задание — всем искать причины: из-за чего дрались? Причины, причины! Может, мальчика не поделили, а?

П а ш и н а (оскорбленно). Не поделили? Мальчика? Какого мальчика? Зина не…

А д в о к а т (Цыпкиной). Иди сюда. Смешно! Иди! Из-за чего дрались, а?

Цыпкина, хихикая, стоит среди взрослых.

В этом возрасте, знаете…

Б е л о в. Знаю. Мне уже доложили, что моя дочь — шлюха.

Б е л о в а (мужу). Инга даже не курит!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Не курит? Смалит! И мою подбивает. (Дочери.) Космы вырву! (Достав расческу, причесывает дочку.)

А д в о к а т (Белову). Справку подготовили?

Б е л о в. Мм… справку? (Кричит кому-то вдаль.) Ми-ха, гони за справкой!

Б е л о в а. Миша, скорей… гоните, Миша!

Слышно, как, взревев, стартовала машина.

Б е л о в. Так, справку подвезут. (Дебрину.) Тут ЧП было — лесник на мотоцикле разбился.

Т а к с и с т (в спину ему). Не дороги — девятый вал!

Б е л о в а (Дебрину). Инга дала для операции кровь. Бесплатно!

Б е л о в. Не похоже на нее, но…

П а ш и н а. И Зина дала! Ну, кровь! Даром!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. И моя дура, поди, дала? (Дочери.) Все лыбишься, дура?!

Адвокат уводит родителей и Цыпкину в глубину сцены, давая наставления перед судом. Возбужденно шепчутся — слышен лишь голос Беловой.

Б е л о в а. Она же чистая девочка. Ребенок еще!

Т а к с и с т (Дебрину). Девочка, ха-ха! Могу намекнуть. Анекдот знаешь: «Я встретил девушку». Все.

С т а р у х а  Г р и б о в а. А дальше?

Т а к с и с т. Бабуля, чеши! (Дебрину.) Из практики — факт. Я таксист, да. Еду, да. Подходит такой (изображает развязного типа): «Шеф, до кафе дотрясешь?» — «Довезу», — отвечаю. А он — девкам своим: «Эй, мётлы, падайте!» Мётлы, а?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Чем наглей, тем модней. Мода! Раньше в рыбный зайдешь — щука, сазан. Теперь и рыба срамная — хек называцца.

Т а к с и с т. Глуповата ты, бабка. Рыба — животное. А когда девушка, извиняюсь… Раньше у людей хоть тайны были. Стеснялись, да? Теперь в открытую — не срам, а медаль!

С т а р у х а  Г р и б о в а (не расслышав). Медаль — эт кому?

Т а к с и с т (надвигаясь на нее). Сгинь, бабка!

С т а р у х а  Г р и б о в а (показывает ему за спину). О, ведут!

К о н в о й  ведет арестованных  И н г у  и  З и н у. Толпа, теснясь, бросается к ним.

К о н в о и р. Па-асторонись! Дор-рогу!

П а ш и н а (пытаясь передать авоську с продуктами). Зина, там мед… творог! Фрукты, Зина!

К о н в о и р. Не положено! Дор-рогу!

Б е л о в а (кричит, захлебываясь от слез). Инга… Доча… Инга! (Рвется к дочери.)

Белов с силой держит ее за плечи, не подпуская к дочери и демонстративно не замечая Инги.

И н г а. Мама! Ма-а! Белов, пусти ее, бетонщик! Белов, пусти… Ма-а-а!

З и н а. Сигарет передай! В передачу! Сигарет!

П а ш и н а. Не курить! Стыдись!

З и н а. Сигарет!

П а ш и н а (в ужасе). Зина?!

Т а к с и с т (веселится). Мётлы, во!

Все идут за конвоем.

Зал суда. К о н в о й  проводит  И н г у  и  З и н у  за ограждение, на скамью подсудимых. Все занимают свои места.

С е к р е т а р ь  с у д а. Встать! Суд идет.

Все встают. Входят  с у д ь я  и  н а р о д н ы е  з а с е д а т е л и.

С у д ь я. Сесть. По эпизоду от восьмого марта продолжаем допрос свидетельницы Грибовой.

С т а р у х а  Г р и б о в а  выходит на свидетельское место.

Расскажите суду, что вы наблюдали восьмого марта?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Все наблюдала! Курят, пьянствуют, а нахалистые! Рот откроют — как наложат. Ночью лягишь: «У-у! By-у!» Пьянь-горлопань — ночная смена без утренней. Прохудились по пьянке — одна уж (показывает на Галю) с дитем. Бесстыжие!

С у д ь я. Погодите, погодите. Кого из подсудимых конкретно имеете в виду?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Всех. (Покидает свидетельское место, идет к судье, почти ложась на стол.) Раньше девушки яблоками пахли. Теперь таки вонючи: женись в противогазе — табаком шибат!

С у д ь я. Не ложитесь на стол! Встаньте на свое свидетельское место и давайте показания оттуда.

С т а р у х а  Г р и б о в а (берет за плечо прокурора). Теперь ведь как…

П р о к у р о р. Не трогайте меня!

Заседатель-мужчина пытается проводить старуху на место. Та, однако, упорствует — больно охоча поговорить с народом.

С т а р у х а  Г р и б о в а. Теперь девушка честная: «У-у, скучная — неинтересно!» Кто в моде? Хабалки, нахалки…

Т а к с и с т (вскакивает). Мётлы! Пьянь!

А р б у з о в а (вскочив). Опять избили — из мести! (Тыча в Белова.) Народ воспитывает, а дочь шпана!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (вскочив, Арбузовой). Твоя така же шпана — на одну осину повесить: кто перетянет?!

П а ш и н а (вскочив, Арбузовой). Точно!

С т а р у х а  Г р и б о в а. Теперь все…

С у д ь я. Прекратить! Свидетельница Грибова, встаньте на место и рассказывайте только то, что видели своими глазами.

С т а р у х а  Г р и б о в а. Дак ничо не видела. Я-т на лавочке сижу, а они — в подъезд. Потом эта буфетчицьена (показывает на Веру) выбегат, а эта (показывает на Ингу)…

С у д ь я. Белова…

С т а р у х а  Г р и б о в а. …Белова ей взашей, взашей! (Белову.) И-и, милый, у начальства дети всегда бойчей!

П р о к у р о р. На предварительном следствии вы показали, что подсудимые были в нетрезвом состоянии и употребляли нецензурные выражения.

С т а р у х а  Г р и б о в а. Показала.

С у д ь я. Цыпкина, вы употребляли нецензурные выражения?

Ц ы п к и н а (вскакивает). Ну!

С у д ь я. Что «ну»? Употребляли?

Ц ы п к и н а. Эт… мне отвечать?

П р о к у р о р. Белова, вы употребляли нецензурные выражения?

С у д ь я. Встать!

И н г а (встает). Вы, что ль, их не употребляете? Х-ха!

П р о к у р о р. Да как вы?.. Прошу зафиксировать оскорбление в адрес обвинения.

С т а р у х а  Г р и б о в а (прокурору об Инге). На ей же лица нет — синька, краска, замазка! Раньше ряжены для веселья рожи пачкали — теперь все пачканы, а невесело.

Т а к с и с т. Хоть бы в суд постыдились! Размалевались, как уличные!

Г о л о с а. Беловой можно!

— Намазюкалась, бесстыжая!

— Кило косметики на каждой!

П р о к у р о р. Прошу также зафиксировать, что присутствующих оскорбляет факт злоупотребления косметикой…

Г о л о с а. Охамели!

— Хулиганье проклятое!

— Житья нет!

С у д ь я. Удалю!

Цыпкина хихикает.

Вы что, в цирк пришли? Встать!

Цыпкина встает. Застенчиво чешет ногой ногу. В руках полиэтиленовый мешок с апельсинами.

Вы как, понимаешь, стоите? Убрать кулек!

Цыпкина испуганно-преданно смотрит на судью, не понимая: а что убрать-то? Апельсины падают на пол. Старуха Грибова ползает, собирая их. Общее веселье. Инга, потешаясь, смотрит на происходящее.

Как в цирк, понимаешь, пришли, с апельсинами. Белова, встать!

Инга нехотя встает. Жует жвачку.

Руки назад!

Инга охотно сцепляет руки сзади на шее, как загорающая на пляже. Жует. Галя взвизгивает от смеха, Зина тоже хохочет. Цыпкина виновато улыбается.

Уголовное дело, Цыпкина, а ты ликуешь, как Первомай! Я вам повеселюсь! Я вас на полную катушку засажу! И никакой корреспондент тебя, Белова, не вытащит…

Д е б р и н. Я убью его!

С у д ь я. …корреспондент вас на весь Союз распишет — чтоб горела земля под ногами хулиганок!

Д е б р и н. О-о-о!

С у д ь я. Я вам устрою базар! (Цыпкиной.) Убрать фрукты! Вон! (Показывает на дверь.) Чтобы умылась мигом! Товарищи, товарищи, ведь судить невозможно. Да сядь ты, Белова!

Цыпкина с апельсинами пулей вылетает за дверь.

А д в о к а т. У защиты вопрос к свидетельнице. Вы говорите, девушки вошли в подъезд с бутылкой. Из-под чего — вина, лимонада, кефира?

С т а р у х а  Г р и б о в а. А не видать! Подъезд вон где, лавочки во-он, а темень!

А д в о к а т. Но слышать вы слышали — нецензурную брань?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Вот! Слышала.

А д в о к а т. В чем была одета девушка, ударившая Арбузову?

С т а р у х а  Г р и б о в а. В пальте. Желто тако.

Б е л о в а (вскакивает). У Инги темное пальто — практичного цвета, а желтого и светлого никогда!.. Она!..

Белов, одернув, сажает жену.

А д в о к а т. Прошу суд зафиксировать, что у Беловой никогда не было ни желтого, ни светлого пальто. Прошу также зафиксировать, что при расстоянии от подъезда до лавочки, равном ста девяти метрам, свидетельница Грибова не могла физически… (Переходит на полушепот.) Вы хорошо слышите?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Што?

А д в о к а т. На уши, говорю, жалуетесь?

С т а р у х а  Г р и б о в а. Жалуюсь, милой. А толку?

С у д ь я. Садитесь, Грибова. Садитесь.

А д в о к а т. Прошу зафиксировать, что на основании подробнейшего допроса свидетелей участие Беловой в эпизодах от тридцатого января, восьмого марта и первого апреля является недоказанным.

С т а р у х а  Г р и б о в а. Не Инка, что ль, била? Тады Зинка!

И н г а (веселясь, Грибовой). Ну, теть Нюр, вы даете! А это я была в желтых варежках.

С т а р у х а  Г р и б о в а. Инн — ты!

И н г а. Я!

С т а р у х а  Г р и б о в а (радуясь). Ты! (Адвокату.) А то на меня ква-ква…

Хохот. Появляется  Ц ы п к и н а  при апельсинах и с развезенной от умывания краской на лице: потеки на щеках, глаза в окружьях размазанной туши.

(Заходится от смеха.) Гля — крендель с ногтем! Ой… ха-ха-ха!

С у д ь я (Грибовой). Веселиться — за дверь! Прошу!

Грибова обиженно удаляется.

Устроили базар! Кого еще удалить из зала?

И н г а. Меня.

С у д ь я (Цыпкиной). Сесть!

П р о к у р о р. У обвинения вопрос к подсудимой Беловой.

С у д ь я (Инге). Встать!

Та нехотя встает.

П р о к у р о р. Почему вы зверски избили Арбузову?

А д в о к а т. Защита протестует против тенденциозной постановки вопроса, рисующей картину зверской расправы — при недоказанности и спорности самого факта избиения.

П р о к у р о р (предъявляет суду справку). Экспертиза указывает на две гематомы в области черепа. (Адвокату.) Гематома — это кровоизлияние. Что, Арбузова сама себя била до крови?

А д в о к а т. Кстати, гематома по-русски — синяк. Обыкновенный детский синяк, без которого из детей не вырастают мало-мальски нормальные взрослые. Поймите простое — девочки дружат…

П р о к у р о р. В связи с настойчивыми заявлениями о нормах современной дружбы прошу суд зафиксировать, что после дружеской встречи восьмого марта Арбузова неделю находилась на бюллетене. (Передает в суд бюллетень.) Повторяю вопрос. (Инге.) Почему вы зверски избили Арбузову?

И н г а. Это вчера, что ль, зверски?

П р о к у р о р. Нет, восьмого марта.

Инга молчит.

С у д ь я. Отвечайте, когда с вами говорит суд!

И н г а (насмешливо). Уж зверски! Она в тот же вечер на танцы закатилась.

В е р а. А это неважно, куда я пошла — на танцы или в прорубь топиться. Они из меня камбалу одноглазую сделали!

С у д ь я (Инге). Выступать будешь или как? Почему, спрашиваю, дрались?

Инга тупо изучает потолок.

А д в о к а т. Расскажите суду, что послужило причиной драки?

Инга как не слышит.

Возможно, вас оскорбили? Унизили? Задели вашу честь? Вспомните — ну… Подумайте хорошенько! Ведь была причина, да?

И н г а (пожимает плечами). Хм! Она на меня посмотрела… пхм… нахально.

П р о к у р о р. А если кому-то на улице не понравится «нахальное» выражение вашего лица, это что — повод для расправы?

А д в о к а т. Моя подзащитная от волнения употребила не то выражение. Подумайте еще раз… не волнуйтесь!

Инга, зевнув, с досадой отворачивается: чего пристал?

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а (встает). У тебя, Белова, вот столько (показал: капли, малости) уважения нет! Ты пуп земли, а мы — отсталые. Но объясни ты мне, отсталому, как можно поднять руку на человека?

И н г а. Эт Верка-то человек?

В е р а (вскочив). Повтори! Ну, Инночка, я не камбала, не рыба… я все скажу!

А р б у з о в а (в ярости, Белову). Не человек! Мураши мы — ступил, не охнул и ног не зашиб!

П р о к у р о р. Пашина, вы тоже считаете возможным поднять руку на человека?

З и н а (встает). Нет. Человек — это звучит гордо.

П р о к у р о р. Почему же с такими убеждениями вы избили сначала одного человека — Арбузову, потом другого человека — Хореву?

З и н а. Ну, дак… Смотря какой человек. Если это человек некультурный… ну, с низкой моралью. Сорняк!

В е р а (взвивается). Они меня ногами били!

З и н а (в крик). Не била сроду! Верка меня головой об дерево стучала — я поврежденная: псих! (Подергивает головой, изображая психа.)

С у д ь я. Не блажи, Зинаида, а?

Зина послушно утихает.

За что били-то? Ну что, понимаешь, не поделили?

З и н а. Да так! Настроение было… так. Нечего мне с ней делить!

А д в о к а т (давясь возмущением). Кхм… кха!

И н г а (веселясь). А может, мы вообще не били? Докажите сперва. Желтых варежек, кстати, не было.

С у д ь я. Галя, тебя и Веру больно били?

Г а л я (встает). Били? Во́ дают! А никто и не бил.

П р о к у р о р. На предварительном следствии вы показали иное. (Зачитывает показания.) «Тогда Белова дала Вере подсчечину, а Пашина ударила меня головой о березу, в результате чего с березы выпал птенчик и мы стали его кормить…» Так. (Листает дело.) «Восьмого марта Пашина, Белова и Цыпкина устроили Вере в подъезде темную, набросив на нее мое пальто и пачкая его ногами. Цыпкина тоже приступила к избиению меня, но я убежала на лифте». Это ваши показания?

Г а л я. Не помню.

П р о к у р о р. То есть как?

Г а л я. А так. У меня, между прочим, голова, а не библия, чтобы помнить все.

П р о к у р о р. Странное, я бы сказала, равнодушие к судьбе подружки.

Г а л я. Почему странное? Я вообще дофенистка.

С у д ь я. Чего-о?

В е р а (вскочив, кидаясь чуть не драться с Галей). А того, что люди и я ей до фени!

Мать тут же усаживает ее на место, разнимая девочек.

Г а л я (Вере). Тебе, что ль, не до фени и всем? Ку-ку! (С достоинством садится.)

С у д ь я. Н-ну! Мда… Цып-кина!

Та не слышит, замечтавшись.

Ку-ку!

Цыпкина вскакивает.

Почему, спрашиваю, устроили темную?

Ц ы п к и н а (канючливо). Я не била… Галу. Веру ударила… может, раз. Не помню.

С у д ь я. Веру почему ударила?

Ц ы п к и н а. Не помню… ну, ударила… в состоянии эффекта.

С у д ь я. Ка-ак?

Ц ы п к и н а. Ну, выпимши была, господи.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Наговариват она на себя! (Встает.) Это я им налила — меньше полрюмки. Восьмое ж марта, гражданин судья?! Энтот с утра надрамшись — меня гонял-гонял, ей волос выдрал. Сидим обревемшись. «Давайте, говорю, девчата, хоть мы проздравим друг друга».

П р о к у р о р. Полрюмки водки — это сколько? Фужерами пили?

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Не пили мы! Представлялись — вроде и нам пир… дак… ну! Да брезгливая она на вино! Слезы нам вино… (Садится.)

С у д ь я (Цыпкиной). Гастроли даешь, да? Тоже дофенистка? Будешь говорить?

Ц ы п к и н а (плача). Нет.

А д в о к а т. Обращаю внимание суда, что в этом возрасте у девушек возникают те деликатные, интимные ситуации, кхм!

С у д ь я (Цыпкиной). Интимные, что ли? У тебя? У тебя спрашиваю — нельзя при всех?

Цыпкина плача кивает: нельзя.

Мда… приехали! Суд постановил заслушать показания Цыпкиной на закрытом судебном заседании. (Секретарю суда.) У Беловой с работы пришли наконец?

М а л я р к а (встает). От Цыпкиной пришли. Из малярки мы — со стройки.

С у д ь я. Что можете показать?

М а л я р к а. Дак что показать? Месяц всего у нас. Норму пока не делат — на двенадцать процентов делат. Проспит, быват, — молодая!.. Дак… (Садится.)

Молчат. Галя подходит к судейскому столу — к заседателю-женщине.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Чего тебе?

Г а л я. Отпустите меня, теть Моть. У Вови зубки режутся.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Не у Вови, а у Вовы! И нет здесь тебе ни теть, ни Моть… (Судье.) Разреши? (Отводит Галю на место, ругая по дороге.) Ах, Гала-Гала, какая ты была раньше — вся улица тобой хвалилась! Ну что у тебя с ними общего?!

Г а л я. Отпустите… мне вообще нельзя. (Отдает ей справку.)

Та, прочитав, передает справку судье.

С у д ь я (читает справку). «…выдана в том, что состоит на учете в психоневрологическом…» Идите, Галя!

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Минуточку! (Изучает справку на просвет.) Дату подтерла… старая справка! Я тебя, Хорева, давно поймал. Помнишь, ты в завкоме на площадь претендовала? Больная, увечная! А тебя сняли с учета. Я докопался!

Г а л я. Ну, сняли. Мне идти?

С у д ь я. Все идите! Судебное заседание объявляю закрытым. Для заслушивания показаний Цыпкиной остаются только члены суда.

Конвой уводит Ингу и Зину. Все покидают зал. Белова с трудом идет; Лиля, подхватив ее под руку, спешно достает из сумки какие-то лекарства.

Б е л о в (прикуривая у Дебрина). Состав преступления нашли — косметика не та. Они же не ее судят — меня!.. (Жене.) Перестань!

Л и л я (Белову). Ей плохо…

Шум подъехавшей машины. Лиля, Пашина, Белов уводят под руки сомлевшую Белову.

С у д ь я (Дебрину). А вы что — член суда? И не курите здесь! Моду, понимаешь, взяли! Всесоюзный треп — про интимную жизнь: Ваня бросил Маню. Как быть? Пишите нам по адресу…

Дебрин, передернувшись, уходит, забыв на стуле свою куртку. Остаются только члены суда, Цыпкина, адвокат, прокурор.

Рассказывайте, Цыпкина.

Цыпкина молчит. Точит слезы.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Молодой бы второй раз быть не согласилась: а-а, пока разберешься? Мужик пошел прост, как дрозд: изгадит девке жизнь — да и обиды ни на кого не держит. Ах, Галу жаль! Это стройка все — понаехало шаталых. Галу ж с петли вынули… Говори, доча, тоже плакала смолоду: пойму.

Суд молчит. Ждет.

А д в о к а т. Не стесняйтесь… вы ведь доктора не стесняетесь?

Ц ы п к и н а (плачет). Вера сказ… сказала, что я па-па-ад-лиза.

А д в о к а т. Успокойтесь! И расскажите о самой причине драки. Вас обидели?

Цыпкина кивает.

Очень обидели?

Цыпкина трясет головой — очень, очень.

Как обидели? Что еще сказала Вера?

Ц ы п к и н а (захлебываясь от слез). Что я… я… п-па-ад-лиза.

С у д ь я. Дальше!..

Ц ы п к и н а. Все. (Плачет.)

Все в недоумении переглядываются.

С у д ь я. Цыпкина, здесь суд. Понимаете?

Ц ы п к и н а. А-а?

С у д ь я. Два! Издеваетесь, да? (Сунув валидол под язык, в гневе идет к дверям.)

Все покидают зал. В опустевший зал за забытой курткой возвращаются  Д е б р и н  и  Л и л я, сталкиваясь в дверях с судьей.

Д е б р и н (судье). Ваня бросил Маню! И чтоб горела земля под ногами хулиганок! Пишите нам по адресу?

С у д ь я (в ярости). Напишу — на работу! (Уходит.)

Л и л я (в тревоге). Не напишет, а?

Д е б р и н. Хватит — наелся, как жаба, грязи. Уеду сегодня же!

Л и л я. Ты что — совсем?

Д е б р и н. А ты что — не видишь, что происходит? Анекдот! Хам судит за хамство, а бесстыжий орет про стыд! Они же не понимают, за что их судят: как так — нельзя унизить человека? Всем можно — им нельзя! Заврались, заврались… задохнуться от пошлости?! (Схватив куртку, направляется к двери.)

Л и л я. Ну, уедешь. А дальше? Схватишь выговор за срыв задания. Последний — учти. Дальше-то что? Ты честный, Славик… чего ты добился? Помнишь, мы жили с тобой на стипендию, брали один винегрет на двоих и голодать еще собирались ради твоих будущих книг. Где они? Ради чего ты честный? Ради чего ты бросил стихи? Ты ведь все время только бросаешь и от любого дела бежишь…

Д е б р и н. В два тридцать есть поезд.

Л и л я. Да беги, беги от себя! Только куда? Тебе везде плохо — всюду, со всеми: все люди не те. Все пошло, аж жуть!

Д е б р и н (смеется, показывая большой палец). Все во, если принюхаться. Привыкнуть, принюхаться — и красота!

Л и л я. А я принюхалась — у меня все во!.. Я, правда, привыкла — к твоей нелюбви. К любопытным горничным в гостиницах. К моим мальчишкам из колонии. Куда девать их — убить? А на работе вот неприятности. Вот уже (проводит рукой по горлу), вот! Но я поняла: чтобы что-то сделать, надо выдержать — пусть унижение, непонимание, боль. Мы же… мы все-таки интеллигенция?!

Д е б р и н. Можно без этих — без красивеньких слов? Едешь?

Л и л я (устало). Поехали… (Собирает вещи. Прощаясь, оглядывает все вокруг.) Адью, станция — город будущего! Даже сон видела, будто за этим дурацким забором построили серебряный город счастья.

Д е б р и н. Крупнопанельный или крупноблочный?

Л и л я. Серебряный. И собрали в нем самых лучших людей. И вдруг почему-то ночью мне тоже вручают пропуск: «Вы достойны жить в этом городе». Это я, а?! А я бегу как полоумная и кричу: «Собирайтесь! Мы будем жить среди самых лучших людей!» И все бегут за мной — мои мальчишки, часовые, старухи. И все поют-поют! Добегаем. Ворота серебряные. И вдруг голос: «Пропуск на одного! Пропуск! Пропуск…» (Молчит.)

Д е б р и н. А дальше?

Л и л я. Проснулась. Да, мне звонила твоя бывшая вечнолюбимая жена. Просила передать: у нее изменился телефон и адрес. (Достает из сумки приметную на вид открытку с розой.) Вот — возьми. Туда и езжай. Вот твой паспорт, шампанское…

Появляется  п р о к у р о р.

П р о к у р о р. Сумасшедший дом! Судья у нас, простите, слегка того… Только что вынес постановление — отправить на экспертизу наших девиц. По этой (тронув висок) части. Зачем?!

Л и л я. А я бы даже настояла на экспертизе. У меня в колонии был мальчик Алеша. По паспорту шестнадцать, а по развитию тринадцать. Болел в детстве — отстал. Вот — добились освобождения. Может, и эти?!

П р о к у р о р. Бросьте! Причина проще — бездуховность. Растительная жизнь — вот! Позагораем теперь. Так что, Вячеслав Родионович, можете спокойно съездить домой.

Д е б р и н. Еду уже.

П р о к у р о р. Сиренью пахнет, слышите? Весна! Говорят, вы вроде поэт? Почитали бы, а?

Д е б р и н (вертит бутылку шампанского). На посошок, что ли?

П р о к у р о р. Здесь! (Выглядывает в коридор — никого.) У меня тоже есть. (Достает из портфеля сверток с бутербродами.)

Д е б р и н (разлив шампанское, поднимает тост). Ну, за то, чтоб…

П р о к у р о р. Нет-нет, за поэзию! Увлекаюсь… Пить трудно — пузырьки в нос. (Допив шампанское, без перехода, как бытовую прозу, читает из Дмитрия Кедрина, раскладывая между делом бутерброды.) «На улице пляшет дождик. Там тихо, темно и сыро. Присядем у нашей печки и мирно поговорим. Конечно, с ребенком трудно. Конечно, мала квартира. Конечно, будущим летом ты вряд ли поедешь…»

Д е б р и н (подсказывает). «…в Крым!»

П р о к у р о р. «Еще тошноты и пятен даже в помине нету. Твой пояс, как прежде, узок, хоть в зеркало посмотри! Но ты по неуловимым, по тайным женским приметам испуганно догадалась, что у тебя внутри». (Дебрину — о бутербродах.) Вы ешьте, ешьте! «И вот ты бежишь в тревоге прямо к гомеопату. Он лыс, как головка сыра, и нос у него в угрях. Глаза у него навыкат и борода лопатой. Он очень ученый дядя, и все-таки он дурак! Как он самодовольно пророчит тебе победу! Пятнадцать прозрачных капель он в склянку твою нальет. Пять капель перед обедом, пять капель после обеда — и все как рукой снимает! Пляшите опять фокстрот! Так, значит, сын не увидит, как флаг над Советом вьется? Как в школе Первого мая ребята пляшут гурьбой?» (Отдает Лиле яблоко.) Это вам — витамин. «Послушай, а что ты скажешь, если он будет Моцарт, этот неживший мальчик, вытравленный тобой? Кудрявых волос, как прежде, туман неживой…»

Д е б р и н (поправляет). «…золотой».

П р о к у р о р. «…туман золотой клубится. Глазок исподлобья смотрит лукавый и голубой. Пускай за это не судят, но тот, кто убил, убийца. Скажу тебе правду — ночью мне страшно вдвоем с тобой». (Ест бутерброд.) Ваша очередь — вы! Как вам сегодня в суде?

Д е б р и н. Как и вчера — противно.

П р о к у р о р (досадуя, оставляет бутерброд). Давайте откровенно — не для печати. Вы поэт, ценитель — как вам эти девицы?

Д е б р и н (поперхнувшись). С морозу не кинешься, как говорит шеф.

П р о к у р о р. Я в духовном смысле?

Д е б р и н (стон-вздох). О-о!

П р о к у р о р. Понятно. Значит, дело принципа — невинных жаль? Вы гуманист, а я сажаю! А знаете, во сколько Зина Пашина впервые попала на стенд вытрезвителя? В четырнадцать. Вы б, уважаемый поэт, не витали в облаках, — присмотрелись бы: как раз напротив вашей гостиницы фотостенд вытрезвителя. Там и женщины попадаются. Не видели?!

Д е б р и н. Видел. Замечательный стенд «Не проходите мимо!». Полуголая женщина и толпа мужиков — тычут пальцами, гогот.

«Да будет вечно женщина любима!

Товарищи, не проходите мимо!»

П р о к у р о р. Пьяниц вам жаль!

Д е б р и н. Не только пьяниц.

Уронила на козу бабка горькую слезу,

А для бабки нет слезы у бесчувственной козы.

Еще почитать? (Лиле.) Поезд скоро. Едешь?

П р о к у р о р. Поострили — уехали! А у нас тут бабы делят пьющих на три категории: выпивает, пьет и гоняет. То есть гоняется за домашними с молотком, утюгом — что подвернется. Цыпкину гоняют — это страшно. Тут в набат бить надо! А вы, мужчина…

Дебрин нетерпеливо смотрит на часы, барабаня по столу.

Вот я говорю с вами, а вы стучите. А я, между прочим, женщина. Я боюсь, что даже ваша жена однажды не вынесет этого железного великолепия и…

Л и л я. Кстати, она уже.

П р о к у р о р. Что?

Д е б р и н. Не вынесла великолепия. И бросила, да-а!

П р о к у р о р (в изумлении, Лиле). Как — вы?..

Л и л я. Другая — жена.

Д е б р и н. Да, и я по этому поводу написал замечательное стихотворение:

Девушка сердце разбила твое.

Что-нибудь тоже разбей у нее.

Еще почитать? (Лиле.) Едешь?

Л и л я. Нет.

Д е б р и н (прокурору). Спасибо за искренность. Теперь это редкость… Вы… вы… спасибо!

Прокурор, прощаясь, подает руку. Дебрин хочет ее поцеловать.

П р о к у р о р (отдернув руку). Не надо!

Дебрин уходит.

Догоните — уедет. Одной-то, знаете…

Л и л я. Знаю. Не привыкать.

П р о к у р о р. А мой ушел — как в баню собрался: «Собери, говорит, мне, Лёля, чистого белья». Думала, он правда в баню… Ничего! Еще помиритесь с вашим мужем.

Л и л я. Не муж он мне — так. Он жену свою любит. Бросила его — сто лет в разводе. Любит и любит… с семнадцати лет!

П р о к у р о р. Плюньте! Вы молодая, красивая. Господи, закон сейчас не ханжески смотрит на семью. (Профессиональной скороговоркой.) И если у вас будет ребенок — разумеется, при условии проживания и ведения совместного хозяйства не менее полугода, — вы вполне можете претендовать.

Л и л я (в изумлении). Претендовать… как? Вы не думайте, он порядочный. Не изменит, не бросит… не любит. Напиться, что ли?

П р о к у р о р. Ну-ну? Вот беда! (Убирает со стола остатки пиршества.) Пойдемте ко мне — у меня есть. С Нового года еще осталось. Не до гостей, знаете. Сижу над делами тут дотемна.

Свисток поезда. Перестук колес.

Л и л я. Уедет, господи?!

П р о к у р о р. …Все одна-одна. Никто не заходит. (Смеется.) А что — весна! Праздник жизни. Гуляем!

Нарастающий шум поезда.

Л и л я (в панике сует прокурору документы). Одной работой спасаюсь… вот пропуск в колонию, паспорт. Пропустите меня к девочкам?

П р о к у р о р (весело). Купим торт по дороге. Гулять так гулять!

Л и л я. Пропустите — прошу!

П р о к у р о р (сухо). Пройдемте.

Уходят. Заглушающий все звуки гул промчавшегося поезда.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

В темноте сигналы времени, радиоголос: «Московское время девять часов утра. На волне «Маяка» передаем марши советских композиторов». Звучит марш.

Свет. Улица. Пристанционный ларек. У ларька очередь за апельсинами. Впрочем, на усмотрение театра, это могут быть не апельсины — первая клубника, коробки зефира, дефицитная вобла, словом, что-то, на чем предприимчивая Арбузова делает план. В очереди  Ц ы п к и н а, м а т ь  Ц ы п к и н о й, с т а р у х а  Г р и б о в а, П а ш и н а, с е к р е т а р ь  с у д а, т а к с и с т, з а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а, Г а л я, В е р а, з а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а, м а л я р к а, Д е б р и н, Ц ы п к и н. Все по очереди заходят внутрь ларька, возвращаясь с покупками. Первой вышла Цыпкина, отдала матери сдачу и, устроившись на верхотуре, на заборе, ест апельсины, швыряя вниз корки. Впрочем, на нее не обращают внимания — каждый погружен в свои заботы. Многие, как таксист, уткнулись в газеты. Публичное одиночество каждого. Скука ожидания. Мелкие события — вот пробежала в медленном беге трусцой и скрылась вдали  п р о к у р о р  в тренировочном костюме. Все обернулись в ее сторону и опять уткнулись в газеты. Дебрину, наконец, надоело стоять в очереди.

Д е б р и н (малярке). Я за вами. Я отойду. (Отходит в сторону — в отъединенное по идее пространство сцены. Устроившись здесь с диктофоном, наговаривает текст в микрофон.) Слово «пощечина» эти девушки пишут в четырех вариантах — «подсчечина», «падщечина» и так далее. Но это мелочи. Существенно вот что — где-то в восьмом-девятом классе их осеняет мысль, что с двойками в институт — вот горе! — не берут. Вывод — о, радость! — можно не учиться. Бросив школу, девушки…

Появляется  Л и л я.

Л и л я (зябко ежась). Уф, намерзлась в камере! Весна, а в помещении холодней, чем на улице.

Дебрин набрасывает ей на плечи свою куртку.

Д е б р и н. Как там девочки?

Л и л я. «Как», «как»? Подписала заключение экспертизы: здоровы, значит, подсудны.

Дебрин обнимает ее за плечи.

(Смеется.) Подлизываешься, да? Вчера уж понадеялась — уехал мой милый: сговорилась с адвокатом кутить. Сорвал мне свиданку?

Д е б р и н. С адвокатом, да?

Целуются украдкой от очереди, шепчутся, хохочут. Очередь как по команде осуждающе смотрит в их сторону. Оба смущенно напускают деловой вид.

(Снова берет микрофон.) На работе они самые маленькие, и дружить с семейными женщинами им скучно. А с прежними одноклассниками — стыдно. И здесь незнакомые прежде двоечницы инстинктивно находят друг друга. Загадка первая — девочки из такой компании часто враждуют между собой, но сама компания — объединение стойкое. Ученые объясняют это явление так (подставляет микрофон Лиле)…

Л и л я (в микрофон). Эффект фюр Раухер.

Д е б р и н. Фюр — что? Переведите, пожалуйста.

Л и л я. Эффект вагона для курящих. А говорил, что читал мою диссертацию?

Д е б р и н. Читал. Уснул.

Л и л я. Не спи, тютя. Все просто: людям похожих судеб легко друг с другом — курящим в вагоне для курящих, пьющим среди пьющих, а малограмотным поэтам очень уютно среди неграмотных поклонниц. Еще проще — групповое одиночество. Вон как в очереди. Где стоишь?

Д е б р и н. Далеко еще.

Появляется  а д в о к а т. Стоит поодаль, бросая на Лилю за спиной Дебрина весьма красноречивые мужские взгляды.

Л и л я. Это видимость, Дебрин, что мы живем в многолюдстве — жизнь-то проходит в вагончике: у пьющих с пьющими, у мыслящих с мыслящими!

Д е б р и н (адвокату). Здравствуйте. (В микрофон — явно о Лиле и адвокате.) А что, если свести мыслящих с пьющими?

Л и л я (в микрофон, улыбаясь адвокату). Сопьются мыслящие!

Д е б р и н (в микрофон). Гражданка ученая, не отвлекайтесь. Итак, вагончик — групповое одиночество?

Л и л я. Групповое одиночество и групповая агрессия — против кого-то. Это объединяет! Главное, знаешь, попасть в свой вагон — в чужом тебя растопчут. А в своем прелесть — все пьют или бьют и не пишут диссертаций. (Адвокату.) Интересно, а вы в каком вагоне ездите?

А д в о к а т. О, у меня «Жигули»! Дача, теща, собака, квартира. И вообще я, Лиля, плохой человек…

Из ларька, с силой хлопнув дверью, выходит  т а к с и с т.

Т а к с и с т (Дебрину). Нет, ты сечешь? Именно на мне апельсины кончились.

Очередь распадается, но не расходится. Ждут, томясь, начала суда. Вера, Галя и Цыпкина ходят в обнимку, весело шушукаясь о чем-то. Перекидываются апельсинами, угощают друг друга. И, совсем как веселые котята, резвятся возле кучи песка. А р б у з о в а  с умилением любуется этой троицей: ну, ведь дети — чисто дети!

Л и л я (читает свежую афишу на заборе). «Объявляется запись в хор клуба строителей».

А д в о к а т (Лиле). Запишемся, ммм?

Д е б р и н. Лично я уже готов запеть дурным голосом. Как, по-вашему, кончат сегодня?

А д в о к а т (с тяжким вздохом). У меня такое впечатление, что мы обречены торчать в этом городе будущего до полного осатанения. О, вы не знаете российской провинции! Они не девочек судят — они решают вселенские проблемы бездуховности: прокурор философствует об интеллекте, судья демонстрирует интеллект… Тсс!

Появляется  п р о к у р о р  уже с портфелем, в пальто и берете. Здороваются.

П р о к у р о р (жмет Дебрину руку). Признайте хоть раз, что я права — ваши подзащитные вполне нормальны. Сам московский психиатр (жмет руку Лиле) расписался в этом.

Л и л я. У Зины нервное истощение. В семнадцать лет!

П р о к у р о р. Маме спасибо. (Дебрину.) Как вы — писательница. Во все инстанции пишет, чтоб повлияли на дочь. Это она настояла, чтобы дочь поместили на стенд. Кстати, я уже спустила указание, чтобы женщин и девушек, замеченных в нетрезвости впервые, не фотографировали даже для архива. Чем еще недовольна центральная пресса? (Уходит в суд.)

Появляется запыхавшийся  Б е л о в  с авоськой продуктов.

Б е л о в. Ведут!

К о н в о й  ведет арестованных  И н г у  и  З и н у. Все, теснясь, бросаются к ним.

К о н в о и р. Па-асторонись! Дор-рогу!

П а ш и н а. Опять она в брюках! Зина, скромней… на приговор надень платьице с белым воротничком!

И н г а (ищет в толпе). Мама! Ма-а! (Отцу.) Где мать — в больнице? Довел мать?

Белов, потупясь, не смотрит на дочь.

П а ш и н а. Передачу принимают два кило… Зина!

З и н а. Сигарет передай!

Б е л о в (бежит за дочерью). Я положил икру, сигарет… ты здорова, доченька?

И н г а. Подавись той икрой! Ненавижу — бетонщик! Мама? Ма!

З и н а (матери). Сигарет! Сигарет!

К о н в о и р. Ат-ставить разговорчики!

Т а к с и с т (веселясь). Им теперь под мужика лечь — как сигаретку выкурить. Мётлы, а?

Б е л о в (хватая его за грудки). Подонок!

Таксист замахивается на него. Их разнимают.

Зал суда. Все занимают свои места.

С е к р е т а р ь  с у д а. Встать! Суд идет. Ввести арестованных.

Все встают. Входит  с у д е й с к а я  к о л л е г и я. К о н в о й  проводит  а р е с т о в а н н ы х  на скамью подсудимых.

С у д ь я. Сесть. Приглашается свидетель — техник-смотритель жэка Цыпкин Борис Юрьевич.

Входит  Ц ы п к и н.

Назовите суду ваше имя-отчество и год рождения.

Ц ы п к и н. Цыпкин Борис Юрьевич, двадцать пять лет.

С у д ь я. Суд предупреждает, что за дачу ложных показаний вы будете нести уголовную ответственность. Распишитесь!

Цыпкин расписывается у секретаря. Проходит на свидетельское место.

В характеристиках с места жительства вы указали исключительно на отрицательные стороны подсудимых.

Ц ы п к и н. Были б положительные — не утаил бы: указал.

М а т ь  Ц ы п к и н о й (урезонивая). Боря, Боря!..

А д в о к а т. Вы давно работаете в жэке?

Ц ы п к и н. Без году неделя.

А д в о к а т. А до этого работали экскаваторщиком у Белова?

Ц ы п к и н. Знаете — чего спрашиваете?!

А д в о к а т. Почему ж вы перешли (заглядывает в записи) с трехсот рублей на сто шестьдесят?

Ц ы п к и н. А не все, значит, денег стоит.

А д в о к а т. А конкретней?

Ц ы п к и н (вспыхнув). А конкретней — я не бык и Белов не пастух, чтоб с-под крика гнать!

А д в о к а т. Значит, вы конфликтовали с Беловым?

Ц ы п к и н. Слушайте, я сам разберусь — конфликтовал, не конфликтовал… Вы не Беловым займитесь (о девочках) — другими. Горы свернут — лишь бы не работать!

А д в о к а т. И все-таки некоторое неприязненное отношение к Белову, а возможно и к его дочери, у вас было?

Ц ы п к и н. Привет — с приездом! Да откуда у меня неприязненное отношение к ней, если я ее только со спины видел?

А д в о к а т. Вот-вот! Значит, вы писали характеристику на Белову, не зная ее лично и имея, скажем, осложненные отношения с ее отцом?

Ц ы п к и н. Вон вы куда клоните? А вы не бойтесь меня за человека считать. (Суду.) Как делается? Жильцов опросил. На работу, между прочим, зашел. Школу все трое бросили? Факт. На работе прогуливают? Факт. У тебя, Зинаида, мать одна семью тянет. В семисезонном пальто через вас бегает! А ты на пудру себе не выработала. Из санитарок — сбежала, из столовой — ушла. Изолировщицей оформилась — фырх! — слиняла. Нигде места себе не нагреет! А про тебя, Белова, если б кто доброе слово сказал, я б его крупными буквами записал. За тебя ж девчата на копировке вкалывают! Турнули б давно — да Белова ты. И сестренка моя, Цыпкина… эх!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (с места, в ужасе). Сестра ведь… Боря! Боря!

Ц ы п к и н. И сестренка… Эх, сестренка! (Молчит, мучаясь до слез.)

П р о к у р о р. Между тем производственная характеристика Беловой рисует иную картину. (Зачитывает.) «Белову И. В. характеризует высокая техническая грамотность и поистине рекордная производительность труда. В дни, когда отдел находился в прорыве, она, проявляя трудовой героизм…»

Хохот в зале. Таксист даже аплодирует.

Товарищ Белов, это ваши подчиненные испекли данный торт с розами?

Б е л о в (встает). Вопрос некорректен. На стройке при всем желании не найти не подчиненных мне людей.

П р о к у р о р. Хорошо, корректный вопрос. Ваша дочь является копировщицей ОКБ, а характеристику в суд ей подписал отдел главного архитектора. То есть бывший ваш отдел. Это случайность?

Б е л о в. Это не нарушение. Характеристику — таков порядок — предоставляют с последнего места работы. А как раз за неделю до суда… отдел сорвал к чертовой матери план, и чтобы заткнуть дыру… Короче, это ее, надеюсь, последнее место работы у нас.

П р о к у р о р. Что скажете, товарищ Цыпкин?

Ц ы п к и н. У архитекторов не был — не скажу. А лично Беловой отвечу — ехай отсюда! Отца запачкала, дак хоть идею не пачкай. Тут не просто стройка — тут будущее!

А д в о к а т. Там (показывает в сторону стройки) будущее, а подростки — люди без будущего? Конченые люди, без проблеска человечности! Простите, мне отчего-то боязно за вас в вашей правоте. (Передает в суд справки.) Прошу суд приобщить к делу справки, что Пашина, Белова, Цыпкина бесплатно и добровольно дали кровь для операции, чтобы спасти жизнь человека. А почем это — я знаю: и мне во время операции спасла жизнь чья-то кровь… (Цыпкину.) Вы знали об этом факте?

Ц ы п к и н. Знал. Поскольку сам его организовал. У нас, между прочим, стопроцентный охват комсомола по сдаче. Тут, когда лесник один разбился, у больницы очередь в километр стояла — кожу люди предлагали: все! А этим что сдать кровь, что выпить — лишь бы за компанию. (Сестре.) Связалась, простодыра, со шпаной? Эх, сестренка! Эх. (Молчит, пряча слезы.)

В зал бочком-бочком входит заплаканная  Б е л о в а. Чувствуется, что она больна и пришла сюда из последних сил. Лиля тут же пересаживается к Беловой, щупая у нее пульс. Та, успокаивая, улыбается ей и дочери: мол, со мной хорошо, все хорошо!

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Вы пробовали помочь сестре?

Ц ы п к и н (махнув рукой). Пробовал! Давай, говорю, сестреночкин, махнем на Север. Меня везде с руками возьмут! Что, товарищ Белов, возьмут с руками?

Б е л о в. Я первый возьму! Вы это знаете и зря ломаете комедию с жэком.

Ц ы п к и н. А может, не комедия? Может, я махнуть куда готовлюсь? (Заседателю-женщине.) Да я б ее как красавицу одел… Одно условие ставил: кончай институт на дневном. Прокормлю! Мне б кто это условие дал? Я бы грыз зубами! А мне мышцу качай… усыхай мозги! (Расстроенно.) Сяду я, а?

С у д ь я. Садись. Комнату тебе от жэка дали?

Ц ы п к и н. Дали. А что?

С у д ь я. Учиться теперь будешь?

Ц ы п к и н. Да. В архитектурном. На заочном… Как и вы, товарищ Белов, между прочим!

С у д ь я. Отделился, значит, от семьи. Хорошо! (В ярости.) Тебе, говорю, хорошо. А сестру с матерью, значит, отец гоняет!

Ц ы п к и н (вскакивает). Меня он не гонял?! Я в погребе с уроками гнулся, пока через бокс не выпрямился. Это он с виду бронетанк, а два раза́ по печени — шелковый. (Сестре и матери.) Он бы у меня по струнке ходил — сами распускаете! Напьется, замкну в погреб — отомкнут!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. А ты милиционер, чтоб замыкать? Отец домой не ворочацца — в огородах хороницца!

С у д ь я. Все, понимаешь, дерутся. Мне, что ль, подраться?

Ц ы п к и н. Смешно шутить, когда не плачется! А я при разряде по боксу на человека сроду руки не поднял!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. На отца поднял!

Ц ы п к и н. Не человек он!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Отец — не человек? Стыдись!

Ц ы п к и н (матери). Меня не жалела, ее, сестру, не жалела, а гада жаль? Жалейте его, раз уродились жальливыми. Пьянь на таких, как вы, и держится! (Адвокату.) А за меня не бойтесь. Легко не жил, а предложат — не схочу. Я на самую трудную стройку махну, на Север! (Белову.) И некоторые еще услышат обо мне — из газет! (Уходит.)

С у д ь я (оглядывая зал). У Беловой с работы не пришли?.. От Беловой есть кто?

М а л я р к а (встает). От Цыпкиной есть. Вот. (Отшпиливает из нагрудного кармана сверток в платочке и кладет на судейский стол пачку.) Мы с получки… если какие издержки на суд, бригада берет на себя. Дак… я дак в детстве тоже дралась. Школу бросила… вот пошла!

Судья брезгливо передает деньги заседателю-мужчине. Тот вместе с деньгами спроваживает малярку на место.

Да молодая она, а? Не сгубите!.. (Садится, заплакав.)

С у д ь я (прокурору). Вопросы есть?

П р о к у р о р. Да. Товарищ Белов.

Тот встает.

Помогите нам разобраться — откуда эта жестокость в девушке? Я еще как-то понимаю ситуацию с Цыпкиной — отец-алкоголик, побои, оскорбления. Но ваша дочь выросла в идеальных условиях: дом — полная чаша, дача, машина. Ее, наконец, пальцем никто не тронул.

З и н а (вскакивает). Тронул!

И н г а (с силой усаживает ее). Врешь! Заткнись!

П р о к у р о р. Как — вы… бьете дочь?

Белов молчит.

С у д ь я. Инга, отец бьет тебя?

И н г а (в ярости, на крике). Нет! Нет!

Б е л о в. Не лги, доча, — да.

Б е л о в а (вскакивает). Неправда, нет! То есть правда… однажды, случайно… Он же любит ее! Он со мной, постылой, ради дочки живет!

Б е л о в (ей). Валя, не надо.

Б е л о в а. А если вам интересно считать наши деньги, то посчитайте еще, что мой муж тянет двух сестер, жену-иждивенку…

Б е л о в. Перестань!

Б е л о в а. …и больную мать. А дача у нас казенная — как и у вас, Ольга Ильинична!

И н г а (в отчаянии). Не унижайся, ма!

Б е л о в (жене). Сядь!

Б е л о в а (в запальчивости). А идеальные условия у нас были. Был Ленинград, квартира на Невском. У Инги были приличные подруги… С кем она теперь? Он же ради вас залез в эту грязь…

Б е л о в (грубо, на крике). Замолчи! (С силой сажает жену на место.)

Та садится, плачет. Долгое общее молчание.

С т а р у х а  Г р и б о в а (философски). Папа над людьми грубиянничат, а дочь така — в папу!

А р б у з о в а (вскакивает). В папу! В папу!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (вскочив). А твоя в маму! Мужа нет, чтоб измываться, дак над людьми измываться пришла?!

А р б у з о в а. А у тебя муж? Пьянь!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (с достоинством). У меня муж! А у тебя шиш! Твою Верку крестили — все кустики грустили: которому родня?

А р б у з о в а. Не клеветай! Гнида!

М а т ь  Ц ы п к и н о й (надвигаясь на нее). Я кто-о?

П а ш и н а (кричит на Арбузову). Твоя Верка вперед била! Я писать буду!

А р б у з о в а. Чуть глаз не выбили!

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Я кто-о?!

Общий крик. Девочки веселятся. Судья настойчиво стучит по графину, пытаясь утихомирить зал.

С у д ь я. Прекратить! Удалю!.. Покинуть зал! Перерыв! Всем покинуть зал!

Конвой уводит подсудимых. Публика покидает зал.

А р б у з о в а (судье). Мою дочь избили — и меня же оскорбляй?!

Вера пытается увести мать — та рвется в бой.

(Дебрину.) Что смотрите? Думаете, я не знаю, что у Белова там, наверху, рука и вас специально прислали кой-кого сухим из воды вытащить? А вы гляньте на меня — я тоже рукастая: я своими мозолями дочь подняла! Есть совесть?

Вера почти выталкивает мать из зала.

Гады! (Уходит.)

С т а р у х а  Г р и б о в а (судье). Щас родители не то чтоб пример подать — хуже!

С у д ь я. Покиньте зал!

В опустевшем зале остаются судья и заседатели.

С ума посходили! Тянем-тянем, а что вытянули?

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Вытянули шеи — у кого длиннее! (В нетерпении смотрит на часы.) Что неясно? Все ясно!

С у д ь я. А-а… То, что они на двести шестую встали, — давно ясно. Я смысл не пойму: к учебе равнодушны — бывает, к работе равнодушны — бывает. Все бывает! Но чтобы с полным равнодушием за решетку идти?! Им же все развлечение: материн крик — развлечение, суд — развлечение. «Хи-хи», «ха-ха»!

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Цыпкина все ж плакала…

С у д ь я. Комедию ломала, а не плакала. Верка ее, видите ли, подлизой назвала, ой-ё!

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Им лишь бы в дураках нас выставить.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Меня в восьмом классе подружка назвала «бесцветной личностью». Топиться бегала!

С у д ь я. Приговор подружки страшнее приговора суда, да? Чушь!

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. А бывает!

С у д ь я. Допустим. Святая дружба! Где там? Грызутся, как… Что их связывает? Объединяет что-то. Что?

Молчание.

Ну, что между ними общего?

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Курилки все. Не слышишь, как разит?

С у д ь я. Сигареты — мелочь.

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Не мелочь, нет! Я выследил — курят за забором. Увидели меня — юрк-шмыг, конспирация! Дома запрещают, а тут слобода!

С у д ь я. Подумаешь, курят? Из-за курева, Вась, не дружат.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. А бывает! Знаешь, нас в школе с уроков выгнали — мы волос краской для шерсти красили. Дак мы спрятались на чердаке и организовали «Союз рыжих». Интересно было! Может, самое интересное и было…

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Сами они дуры — вот что… Кончать надо! А?

С у д ь я (кричит в коридор). Перерыв окончен! Всем в зал! Сигаретки, конспирация, прятки, тайна? Я им устрою, понимаешь, «Союз рыжих»! Прошу всех в зал!

К о н в о й  вводит  п о д с у д и м ы х. Все занимают свои места.

А д в о к а т. Еще раз обращаю внимание суда на недопустимые отступления и нарушения порядка уголовно-процессуального кодекса. Прошу замечание занести в протокол.

С у д ь я (секретарю). Занесите… Так, на время процесса я разрешаю и прошу всех проходящих по делу курить прямо в зале. Форточка открыта — ничего страшного. (Обходит подсудимых, предлагая сигареты.) Куришь — кури: не ври, не прячься. Вранье хуже курева!

Девушки насмешливо изучают судью. Никто не берет сигареты.

И н г а (предлагая судье свои сигареты — «Мальборо»). Угощайтесь! (Единственная курит.)

В е р а (отказываясь от сигарет). Не люблю, когда девушки курят. Это просто похабно.

Г а л я (передразнивая). «Не люблю, когда девушки курят. Это»!.. Накурилась в уборушке и выступает!

Зина не выдержала, перехватывает у Инги сигарету. Курит жадными затяжками.

П а ш и н а (вне себя). Вы что поощряете? Я писать буду!

С у д ь я. Пиши — и побольше. Сколько лет, Паня, ты пишешь? На мужа писала, на дочь пишешь. Помнишь, ты в школе на меня писала, когда я сарай поджег?.. Что вы за люди? На суд пришли — ор, базар, детей наставить — крик и кулак! Смотрю на вас — слов нет! На месте, понимаешь, деревни строим, товарищи, город будущего. Строим-строим, возводим! Бетон до неба, сознательность — вот (жест: низкая). Одни, понимаешь, коров (тычет в старуху Грибову) на площади пасут — все трибуны уляпали, другие (тыча в подсудимых) матом честь позорят!

Подсудимые вскакивают разом, кричат.

И н г а. Уж и матом, х-ха?!

З и н а. Вы мне мат не шейте! Не шейте мат!

Ц ы п к и н а. Чтоб мы? Чтоб я?!

С у д ь я. На колу мочало — начнем бал сначала. Цыпкина, нецензурно выражались?

Ц ы п к и н а. Выражались.

С у д ь я. А матом не выражались?

Ц ы п к и н а. По-срамному не выражались.

С у д ь я. А как выражались?

Та молчит.

Ку-ку! Мне что вам, понимаешь, про мат объяснять? Могу! (Секретарю.) Раздайте листки — пусть напишут, как выражались.

Секретарь раздает листки, девушки пишут.

Вы хоть понимаете, где живете? Товарищ Белов, пока они пишут, расскажите товарищам про город будущего.

Тот встает, молчит.

(Цыпкиной.) Чего тебе?

Ц ы п к и н а. А «рулевого» считать за оскорбление или как?

С у д ь я. Тьфу!

Т а к с и с т. Товарищ судья, а вот от курения только вред или, говорят, нервы успокаивает?

С у д ь я. Страшный вред! А куряки, замечу, особо нервные. С курением, товарищи, надо бороться. Но как (показывает кулак) — так? Так?! Продолжайте, товарищ Белов…

Ц ы п к и н а. Все — написала.

Секретарь собирает и передает листки суду.

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а (читает). «Июда… чулида… рванина… хорек… кретин… рулевой».

С у д ь я. Ясно? Понятненько. Веселимся, да? (Молчит устало. Прокурору.) Вопросы есть?

П р о к у р о р. Да. Товарищ Белов, вы так и не ответили…

Тот опять встает.

Откуда, по-вашему, жестокость в девушке? Мы живем в зоне доступности Москвы. При наличии машины — не казенной! — она еще доступней. Вы бываете с дочерью в консерватории? В музеях? В театрах?

Б е л о в. Нет.

П р о к у р о р. А в нашем Доме культуры? Здесь бывают неплохие концерты классической музыки.

Б е л о в. Нет.

П р о к у р о р. Ваша дочь любит музыку — Бетховена, например?

Б е л о в. Нет.

П р о к у р о р. А вы сами?

Белов, не отвечая, садится.

С у д ь я. Может, я тоже, понимаешь, музыку не люблю — сажать меня за это?! Задавайте вопросы ближе к делу.

П р о к у р о р. А это суть дела! Культура и цинизм противостоят друг другу. И если многоуважаемый суд потратил неделю на выяснение, больно или не больно бьют сапогами по голове, то, может, стоит поинтересоваться, а что противостояло сапогам? Обвинение настаивает на повторном допросе подсудимых.

С у д ь я. Проводите допрос.

П р о к у р о р. Подсудимая Белова, вы читаете книги?

Инга встает, молчит.

Задам тот же вопрос иначе — вы записаны в какую-нибудь библиотеку?

И н г а. Нет.

П р о к у р о р. Как вы проводите свободное время — занимаетесь чем-то, ходите в спортивную секцию, кружок?.. Вы никуда не ходите?

И н г а. Ну, хм… гуляю.

П р о к у р о р. Ваша специальность копировщица. Она вам нравится?

И н г а. Нравится — в гробу!..

П р о к у р о р. А кем бы вы хотели стать? У вас есть мечта?

И н г а (насмешливо). Зачем? Х-хой?..

П р о к у р о р. Простите, повторяю вопрос — в вашем возрасте люди ищут призвание и мечтают о будущем. Это главное дело семнадцатилетних — слышать зов будущего, идти туда. Почему вы ничего не ищете? Не стремитесь в институт? Почему никто из ваших подруг не стремится учиться дальше? По таким, как вы, судят о городе — глубоко ошибочно! (В сторону Дебрина.) У нас замечательная молодежь на стройке — передовые бригады, три драмкружка, духовой оркестр. (Устало Инге.) Ночи напролет под гитару горланите — записались бы в хор…

И н г а (насмешливо). О-о!

П р о к у р о р. Садитесь, Белова. Подсудимая Цыпкина, вы…

Ц ы п к и н а (вскакивает). Чо?

П р о к у р о р. Вы решили стать маляром. Вам нравится красить?

Ц ы п к и н а. Не-а. Грязюкаться… х-хо!

П р о к у р о р. Почему же вы пошли на стройку?

Ц ы п к и н а. Дак близко — через дорогу!

П р о к у р о р. А если б через дорогу пили водку — тоже пошли бы?

Ц ы п к и н а. Я эт… склоняюсь уволиться.

М а л я р к а (встает). А ты подумай, допрежь увольняться. Где легче? Везде труд. А руки у тебя, доча, неплохие. Хорошие руки у тебя! (Суду.) И характер у нее артельный. Она у нас в бригаде вместо кошки: красит да мурлычет. (Опять Цыпкиной.) Конешно, кака тебе щас радость? Заработки никакие. А будешь норму тянуть — заработки будут. На виду будешь. Другая жизнь будет! А, доча? А? (Садится.)

Ц ы п к и н а (зардевшись). Я эт… склоняюсь остаться. Передумала. Вот. (Садится.)

П р о к у р о р. Надумала-передумала — как легко вы решаете жизнь! (Листает дело.) Пашина… Пашина!

Зина вскакивает.

За семь месяцев вы сменили три места работы — и опять не работаете.

З и н а. Но-но, я оформилась! Перед арестом — в мясокомбинат. Я обрубщица!

С у д ь я. Кто-о?

З и н а. Мясо рублю. С костей!

П р о к у р о р. Это ваше призвание, Зина?

З и н а. Да. В газете писали — ну, романтика.

С у д ь я. Скажи проще — место было!

П р о к у р о р. Пашина, вы читаете книги?

З и н а. Да. Книга — друг человека.

П р о к у р о р. И много у вас друзей? Назовите хотя бы одного автора.

З и н а (мнется). Эт… ну… эт… хм? Я авторов не запоминаю.

П р о к у р о р. Хорошо, перескажите содержание какой-нибудь книги.

З и н а. Там эт… он любил ее. И уехал… эт, ну… кхм… ну!

С у д ь я. Сядь!.. Кто из присутствующих желает показать по делу?

Т а к с и с т (встает). Я желаю. Как жить, а? Раньше, не скрою, посадишь ночью парней выпимши — ну, кладешь поближе монтировку. А теперь, выходит, и с девушками?.. Рентабельная молодежь пошла, догадалась — стыд-то невыгодно иметь. Они развитые, домозговали — совесть нерентабельна. Стыд — себе убыток. А нахальство — второе счастье!

С у д ь я. А я и до счастливых доберусь! Кого конкретно имеете в виду?

Т а к с и с т. А я вообще — конкретно про жизнь.

С у д ь я. А конкретно про жизнь вас никто и не спрашивает. Я тут сижу, когда ты еще соску в зубах таскал. И слыхом не слыхивал, чтоб у нас на станции таксиста побили. Правда, и такси у нас, считай, нет. Езди, Сёмин, не бойся!

Т а к с и с т (как бы невзначай поигрывая мышцами). А я не об себе беспокоюсь!

С у д ь я. О них, что ли? Мы три жизни решаем — три! — а ты себя показать пришел… Есть еще желающие?

Зина тянет руку.

Что еще?

З и н а (встает). У меня есть призвание.

С у д ь я (устало). Бал-карнавал…

З и н а. Я с детства… до тюрьмы мечтала быть егерем.

С у д ь я. Ке-ем?!

З и н а. Егерем! Чтоб зверей защищать. От людей!

Все молчат. Через открытое окно слышно пение птиц.

С у д ь я. А егерь, Пашина, руководит отстрелом. Первый забойщик!

З и н а. А я думала… эт… хм. (Садится, смешавшись.)

С у д ь я. Читали б вы, Пашина, хоть отрывной календарь! (Молчит устало.) Отвеселились недельку! Хоть бы кто о вас доброе слово сказал! Разве кровь сдавали… а-а, все сдавали. (Невесело и долго молчит.) Хватит тянуть: по работе зарплата — и кончен бал! Прошу защиту и обвинение подготовиться к заключительной речи. После перерыва — прения сторон. Завтра в десять утра приговор. Перерыв!

Конвой уводит подсудимых. Все молча расходятся. Лиля и Пашина уводят под руки Белову, которая из последних сил тянется поспеть за дочерью. В опустевшем зале остаются Белов и Дебрин.

Б е л о в (в забытьи, самому себе). Идиот!..

Д е б р и н. Что?

Б е л о в. С Арбузовой прокол! Догадайся я, идиот, предложить ей стакан чаю — не было б, к чертовой матери, суда. Идио-от! Ну, не мог пригласить ее в комнату, не мог. Только начал чинить стеллаж: — книги на полу: разгром, развал. Встать негде, а тут она…

Д е б р и н. И много у вас книг?

Б е л о в. А-а? Тыщи три без технических. Идиот! Думал, она опять заведется про траншеи…

Д е б р и н. А город правда как в окопах.

Б е л о в (зло). Цыпкин у нас — комсомольский Наполеон! Двинул своих комсомолят на субботник — и ударно, бесплатно, не спросясь, дунули план по траншеям на год вперед. Перевыполнили к дате! Да, ждите теперь на Севере потепления — Цыпкин едет. Не экскаваторщик — золото! Тоже прокол. Что мне делать с этими окопами? Засыпать — работу жаль, оставить — народ покалечим. План горит… (Смотрит на часы.) А завтра приговор! (Уходит в тревоге.)

Возвращается  п р о к у р о р. Берет со стола забытую папку.

П р о к у р о р. Мм, вот она!.. (Вслед Белову.) Небось опять в Москву убежал звонить? Только бронетанковые войска на суд не вызвал! А у меня уже, знаете, иммунитет на танки… Что помрачнели, корреспондент?

Д е б р и н. Странное чувство пустоты. Пусто!

П р о к у р о р. А вы что ждали — откровений по Достоевскому? Я тоже пошла в юридический, начитавшись Достоевского. Думала, моими противниками будут яркие, сильные личности — гении зла. А оказалось… скучное дело зло, корреспондент! Показания пишут — семь ошибок на три слова. Даже преступления скучные, по сонной одури будто: вот как раньше — купцы напьются и на свиньях кататься. На дурное дело ума не надо! (Молчит. Подсаживается к нему.) Слушайте, умираю от любопытства — что вы напишете про нас?

Д е б р и н (растерянно). Ехал на суд, думал — трагедия. А тут?..

П р о к у р о р. А это не трагедия — обыкновенная жестокость?.. Зайдите как-нибудь в прокуратуру — дела покажу: мелкие все. Одно убийство за десять лет — и то случайное. О, мы образцовый район — ура! А я иногда, знаете, завидую старым юристам. Страшные были дела! И все же люди шли с топорами друг на друга по каким-то внятным причинам — корову украли, дочь обесчестили. А этих что толкает драться — голод? Законы чести? Или все проще — выпили, и надо опорожнить злобу? Неужели вы не понимаете, что эта сытая жестокость опасней крестьянской битвы из-за коровы? Знаете, что произойдет, если мы, юристы, смягчим требования и допустим снижение уровня мотивировок в конфликтах? Завтра кому-то на улице не понравится ваш нос — и вам отобьют печень. Со скуки отобьют. (Спохватывается, взглянув на часы.) Ой-ё, заболталась! Побегу речь сокращать. Написала! (Взвешивает на руке увесистую папку.) А надо бы коротенько — по делу.

Д е б р и н. И о чем столько?

П р о к у р о р. Можете смеяться — о Бетховене. Жестокость лишь следствие, а причина ее — бездуховность. (Уходит.)

Музыкальная пауза — где-то по радио звучит Бетховен.

Входит человек интеллигентного вида — а р х и т е к т о р.

А р х и т е к т о р. Какая музыка! Простите, я из архитектурного — по делу Беловой. (Подает Дебрину бумаги.) Тут ходатайство от отдела — отпустите ее до приговора на поруки, а? Ну куда она сбежит? Наивно! А у нас стройка встанет — два СМУ! — если не скинем к первому чертежи. Слушайте! Послушайте! Горим… А-а-а!

Д е б р и н. Что — ценный работник?

А р х и т е к т о р (присвистнув). Фью, вундер! У меня отдел день не работал. Ставят перед ней на спор модель — любую. Берет сразу в трех проекциях. Чертеж от руки — без инструмента! Видал? Дочка Белова, что ни говори.

Д е б р и н (возвращая бумаги). Это не мне — туда. Что на суд-то не пришли?

А р х и т е к т о р. Когда? Город будущего! Чтоб ему…

Д е б р и н. Это что — местный юмор: город будущего?

А р х и т е к т о р (изумленно). Туземец, ты что — газет не читаешь? За проект этого города Белов взял в Лондоне премию Патрика. Ты понимаешь, за что ее дают? Архитектура будущего — прекрасная, сумасшедшая… здесь будет, а-а! Бросил бы я иначе Питер ради этого курятника? На ленинградской прописке все — крест. А не жалею, знаешь. Есть работа, какую архитектор может получить раз в жизни. Только раз! Сделать это — и умереть… (Направляется к выходу.) Значит, туда? Думаешь, отпустят ее на поруки?

Д е б р и н. Ну, вы же ручаетесь, что этот особо ценный рейсфедер вернется в тюрьму.

А р х и т е к т о р. Не понял. (Возвращается, в свою очередь насмешливо изучая Дебрина.) Понял. Интурист, да? Нездешний? А здесь, на станции Иня, один царь и бог — Бе-лов. Ты всерьез полагаешь, что дочку Белова — Белова! — посадят? Лечись, старик! (Веселясь, хлопает Дебрина по плечу.)

Д е б р и н. Не тычьте мне!

А р х и т е к т о р. Лечись, интурист. (Уходит.)

Дебрин, сгорбившись, сидит на скамье подсудимых.

Появляется  Л и л я  в плаще и с дорожной сумкой.

Л и л я (отдает ключ с гостиничным брелоком). Ключ возьми.

Д е б р и н. Уезжаешь?

Л и л я. Ночное дежурство сегодня, надо. (Взглянув на часы.) Ничего — успею.

Молчат. Удрученный своими мыслями, Дебрин, кажется, не замечает ее…

Слушай, хоть бы простился из вежливости!

Д е б р и н (жизнерадостно распахнув ей объятья). О-о, баба с возу — кому-то легче, особенно если ученая баба!

Лиля в ярости стукнула его сумкой.

Ваша жестокость, мадам, лишь следствие, а причина ее — бездуховность. Слушай, какое роскошное объяснение — на все случаи жизни! На месте прокурорши я бы каждого судил по статье о бездуховности…

Снова долгое молчание.

Л и л я. Писать будешь?

Д е б р и н. О чем? Что бездуховность причина всех причин? Прочел книгу — не схарчил ближнего, не прочел — схарчил. Слушайте Бетховена — и вы никогда не убьете старушку! Убивали. Без Бетховена. Под Бетховена. Моего деда расстреляли вполне образованные подонки. Знали, что он большой музыкант, — велели сыграть, а потом… Все, милая, — кончилась сказка, что стихи и музыка не позволяют делать бо-бо. Без книг все знают — не лги, не убий, не пей. А пьют! Ночью не сплю — пишу до рассвета, а утром спрашиваю: зачем? Леса благодатные на книги изводим, а книги, что врать, не меняют людей…

Л и л я. …и ничему не учат?

Д е б р и н. Учат! Прочти все книги по футболу и бей начитанностью по воротам. Вот (раскидывает руки крестом, кивая на одну руку) Бетховен и вся мировая поэзия, а вот (кивает на другую руку) малосущественная правда жизни. На том и распяты! Скажи, почему неграмотная крестьянка намного порядочней, чем эти? Они же Пу-ушкина в школе учили!

Л и л я. Пушкина знаешь и ты наизусть.

Д е б р и н. Не понял? Ясней.

Л и л я. Куда уж яснее?.. Я проводила с Пашиной тест на зоны гейтинга…

Д е б р и н. Как?

Л и л я. Глухоты. Глухоты, понимаешь? При словах «учеба», «мораль», «поэзия» у нее делается деревянное, тупое лицо. Как у тебя, когда я завожусь про любовь. Пожалей меня, Дебрин, — выгони!

Д е б р и н. Опять… началось!

Л и л я. Успокойся — кончилось. Да, я же тебе газетку отыскала. (Подает многотиражку.) Вот очерк про обрубщицу с мясокомбината. Тот, что Зину пленил.

Д е б р и н (читает про себя. Веселится). О-о! «Комсомолка Тарасова любит свою работу и считает ее не менее романтичной, чем…» Поэма, а, — девица-мясник! А вдруг, допустим, она не грезит на закате о мясе? Вдруг рубит мясо не по призванию, а потому что всем котлетки нужны? Словесный блуд — бездуховность, бездуховность! В институт не стремятся, ах, почему? Почему они с их двойками не лезут в науку, а идут вон на стройку, как малярка, пахать? Разговор о духовном для слабоумных!.. А я весь процесс на малярку смотрел. И проработала у них эта брюква Цыпина всего ничего. А она ходит в суд каждый день. Носит ей, как больной, кефир и апельсины. И говорить-то стесняется. Молчит и дышит всем жаром милосердия. Дуры вы, бабы… дуры мои милосердные! (Гладит ей волосы и плечи с такой нежностью, что у Лили наворачиваются слезы.)

Л и л я. Ты меня вот хоть столечко (показывает кончик мизинца) любишь?

Д е б р и н. Глупая! Ты для меня, знаешь…

Л и л я. Знаю — друг, товарищ и брат. А любить… ты жену по-прежнему любишь.

Д е б р и н. Не знаю… забыл. Запутался я! В семнадцать лет верил, что скажу в моем отечестве великое слово. Ничего не сказал! Только запутался. Только измучил тебя и себя… (Вытирает ей потекшую от слез тушь.) Ну вот, как Цыпкина. Ты что? Ты чего?

Л и л я (смех сквозь слезы). Это я так… по глупости вспомнила. Мне, когда Юлька твоя звонила, она так кричала тогда на меня! Орет, кричит, будто я виновата, что от нее сбежал новый муж. Он сбежал, а я виновата!

Д е б р и н. Юля — как… осталась одна? Ей плохо?

Лиля мигом трезвеет. Достает из сумки сигареты, косметичку.

Л и л я. Спички брал?

Дебрин, не глядя, достает из кармана спички, выронив при этом на пол ту самую приметную открытку с телефоном бывшей жены.

(Кладет перед ним открытку.) Не теряй телефонов своей Джульетты. Ехать пора! (Закурив, приводит себя в порядок перед зеркалом.)

Дебрин молчит, уронив лицо в ладони и перегнувшись, как от боли.

Видишь, все к лучшему — может, помиритесь. Я не в претензии — ты однолюб. И я свою жизнь наконец-то устрою.

Д е б р и н. Есть уже с кем?

Л и л я. Не устраивай сцен! Я для тебя, в общем, понятно. Давай без ханжества. Хошь анекдот? Очень смешной! Адвокат мне рассказывал…

Д е б р и н. А ты психатлетка.

Л и л я. Я псих чего?

Д е б р и н. Психологический атлетизм — модный вид спорта. Это мне Юлька когда-то внушала: что бы ни случилось, не позволяй себе выглядеть раздавленной лягушкой. Это неэтично.

Л и л я. Сечет.

Д е б р и н. Моду сечет! Сейчас даже женская слабость немодна. Даже девушки — как мужики!

Л и л я. Эти девушки, Дебрин, хотя бы не ханжествуют: «Не плачь, — говорят, — побьют». Кстати, вчера их смотрел гинеколог. Мамы устроили — задрали им юбки, а никого у девочек нет. И еще, не для печати — Цыпкина водила меня на могилу. Лесник молоденький на мотоцикле разбился. Абсолютно незнакомый. Просто сунул им ландыши на ходу. А когда он разбился, каждая вообразила, что он и был тот Единственный, кого ждешь всю жизнь. Ждешь и веришь, как сумасшедшая. Они носили на могилу цветы. А когда Верка раззвонила об их могиле…

Д е б р и н (в крик). Почему не сказала об этом в суде?!

Л и л я. А что изменит один эпизод? У них три эпизода. Три на бумаге, а не деле не сосчитать. Хоть это не пачкать — зал ведь грохнет: у Цыпкиной любовь! Любимый — сказка: пресветлый и прекрасный, он несется на мотоцикле с цветами для Цыпкиной! А ей никто цветов не дарил. От этой брюквы не то что парни — машины шарахаются на ходу! Нам, понимаешь, не дарят цветочки, и ты полцветка вон не подарил. Все — разбежались давай по-хорошему! (Идет с сумкой к двери.)

Д е б р и н. Постой… погоди. Все не так просто!

Л и л я. Все не так сложно. На словах — да. А вот поставь нам испытание — пойди в огонь за любовь, за девочку Зину с нервным истощением, за Галю, которую из петли вон вынули. Никто не пойдет. Полцветка не подарят. И все такое в итоге вранье! А правда в том, что Цыпкина любит и не выдаст секрет про цветы. Заплатит дорого — нервами, жизнью. Отсидит, а не выдаст секрет про цветы. Лучше в ад, в тюрьму! Хоть это не пачкать — наивную веру, что однажды подарят цветы. Покарай нас, боже, трезвых и лживых, — помилуй, господи, веру детей! Их спаси — дай им жить, помилуй!..

З а т е м н е н и е.

Последние слова Лили перекрывает и заглушает гул и свист промчавшегося поезда. Тишина. Ни зги!

Повторяется вкратце сцена из пролога: на крыльце суда сидит  Д е б р и н. Чиркнув спичкой, поджигает приметную на вид открытку с розой. Костерок во тьме…

Г о л о с  п р о к у р о р а. Итак, на основании вышеизложенного, обвинение квалифицирует действия подсудимых по статье двести шестая, часть вторая Уголовного кодекса РСФСР и просит суд назначить наказание, связанное с лишением свободы: Пашиной — три года, Беловой — три года, Цыпкиной — два года.

Д е б р и н. Вот и все. Теперь нам осталось последнее — утром в десять выслушать приговор. (Гасит костерок.)

Ночь Луна. Соловьиные трели. Чиркнула спичка во тьме — Б е л о в  освещает сидящего на крыльце  Д е б р и н а.

Б е л о в. Это вы? Что не спите?

Д е б р и н. Соловьи орут. Крикливая птица, оказывается.

Б е л о в. У меня тоже под окном один — заливается как будильник. Хотел камушком кинуть — неудобно вроде. (Светит на часы.) Три! Семь часов до приговора.

Д е б р и н. Как жена?

Б е л о в. В больнице. Приговор бы ей выдержать…

Д е б р и н. А может…

Б е л о в. …сто двенадцатая? Надеюсь как фанатик. А нет! Двести шестая — беспричинные драки. Главное, бездуховность. Почему, видите ли, Белов не водит дочь по театрам? У меня у самого есть время там бывать? Восьмой год без отпусков… В двадцать лет я увидел этот город во сне — и с тех пор все померкло. Не помню, как женился. Как дочь родилась. Помню, как она ветрянкой болела — у меня отпуск, а она чертить не дает. Прикрепил ей к кульману лист пониже: «Давай, доча, домики вместе рисовать». Я черчу, и она пыхтит. В зеленке, как лягушка. Она ненавидит меня! Смотрит в упор, как сквозь… Однажды, да, в январе, она плюнула на мой проект, с улыбкой, глумясь. Век себе не прощу… ударил ее. Это ужасно!.. Есть семья — и нет семьи. Женился от одиночества на собственной секретарше, а через год хватился, что… живем ради дочки!.. Раньше я верил — что-то изменится, когда Инга будет постарше: я буду не один. (Молчит. Улыбается.) На проектах людей рисуют — для масштаба. Я девочку всегда рисовал. Идет по улице моя Инга. Маленькая, постарше, сама уже с дочкой. Она хорошенькая?

Д е б р и н. Инга?

Б е л о в. Выросла! Все смотрю на нее исподтишка — шея тонкая, как у гусенка. (Смотрит на часы.) Три тридцать. Хотел взять стремянку и ободрать эти лозунги — город будущего! У меня без доченьки нет будущего… (Встает.) Я похожу. Мне легче, когда хожу. (Уходит, скрываясь в темноте.)

Чиркает спичка — м а т ь  Ц ы п к и н о й  в ситцевой ночной рубашке светит в тревоге на часы. Собирает вещи дочери для возможной дальней дороги, разговаривая со спящей дочерью.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Спи, доча. Темно ишо, тихо. Это, доча, сирень цветет — соловьям свадьба. Они на сиреневый цвет играют. А тебе, как заневестисса, бело платье справим. Само бело, само лучше!

Гудок паровоза на станции. Перестук колес.

Господи, четыре! Дай им, господи, спомнить, что всех мать родила. Дай спомнить! Вели, господи, вместо них меня взять. Што они жили, граждане судьи! Яви им чудо, сон чудотворный — явис им мать, предстань за меня. Спомните мать, граждане судьи! Спомните мать, граждане… люди!

Гул проносящегося где-то поезда. Бешеный перестук колес. Цыпкину скрывает темнота. Свет на  Д е б р и н а.

Д е б р и н. Граждане судьи, граждане! Что происходит с нами, с ними? Почему эти нецелованные девочки предпочитают держаться бандершами, прошедшими огонь и воду? Почему мы стыдимся, как вины, беззащитности сердца?.. Семнадцатилетняя девочка — я любил ее долго, смешно до слез — сказала однажды: «Чтобы жизнь не разбила твои мечты, разбей их сам и живи без иллюзий» Это проще — без иллюзий. Суперстиль — без и без. Суперменистые мальчики, супертрезвые девочки. И идет игра в супермодную шпану — измени, раз изменяют, предай, чтоб не предали: все такие, век такой! Ворота этих девочек заранее вымазаны дегтем. Как приглашение к подлости. Как провокация на подлость… В дневнике моего деда есть строки о предвоенном лете в Берлине. Все исподволь приспосабливалось к войне — бравые женщины носили модные шляпки-каски, а модная обувь грубела, привыкая быть солдатскими бутсами. Девочки, не приспосабливайтесь! Мальчики, не привыкайте! Мы живы, пока жива наша боль, наша совесть, любовь… (Читает стихи.)

И такая в мире трата

сердца — труд его не считан,

что оно и виновато

только в том, что беззащитно[2].

Тишина. Соловьиное пение. Высвечивается еще фигура — не спит  п р о к у р о р. Надо сказать, что эти сцены носят ирреальный характер, это внутренние «ночные» монологи человека — разговор с собственной совестью, миром, людьми в состоянии полного сценического одиночества.

П р о к у р о р (слушает птиц). А скольких людей в эту ночь будят не соловьи — боль в сердце: от обиды, хамства, от каких-то хамок с перекрестка?! Нет, корреспондент, можете считать меня не женщиной, но есть баррикады, на которых я умру, не дрогнув: нормой отношения человека к человеку может быть единственное — нежность. И если мы выиграем этот бой, то когда-нибудь будут судить за то, что человек сказал человеку неласковое слово… Что молчите? Скажите, что произошла ошибка, и мы осудили добрых, хороших, случайно оступившихся людей…

Д е б р и н. Неужели вы сами в детстве не дрались?

П р о к у р о р. Дралась. Там, на шоссе, стояла наша пушка. Мне было тринадцать, а судье — девятнадцать. Но, наверное, он тоже был наивным подростком, если верил, что шестью снарядами остановит танковый корпус.

Д е б р и н. Остановил?

П р о к у р о р. Да. То есть они сами остановились, вычислив по логике взрослых, что перед ними мощный противотанковый заслон. Тут ведь озера кругом, болота — другой дороги на Москву нет.

Д е б р и н. Вы сказали сейчас самое сильное в защиту подростков: они способны на поступки, от которых заходит в тупик ум взрослого.

П р о к у р о р. Ну, тут можно сказать сильнее — глупая, мол, мелюзга! И вообще, да не судите корову, съевшую цветы, ибо не ведает, что творит. Вам не кажется, что это еще унизительней? И человека нельзя лишать главного, что отличает его от коровы, — права отвечать за все?

Д е б р и н. Ну, отсидят. С воровками, спекулянтами, своднями. Станут лучше?

П р о к у р о р. Нет. А где выход? Красная цена делу — два дня. А мы тянули его до отупения. Все впустую — разговор глухих! Выход где? Что молчите?

Дебрина скрывает темнота. В луче прожектора  Л и л я — не спит на дежурстве.

Л и л я. Я же хотела выступить в суде…

П р о к у р о р. …свидетелем обвинения или защиты?

Л и л я. Скорее — обвинения. Будем откровенны — они не дают повода обольщаться: двоечницы, прогульщицы, хамки. Такие люди — бедствие нашего общества. Куда девать их — убить? Как быть, если вечно среди живущих есть некрасивые люди? Первый закон этики гласит: вы можете не уважать человека за его личные качества — глупый, грубый. Но в каждом человеке вы обязаны чтить человека. Это закон моей профессии — перевязывают рану даже врагу…

Радиоколлаж реплик, уже прозвучавших в суде: «А если это человек некультурный?», «Не человек он!», «Сорняк!», «Крендель с ногтем!»

П р о к у р о р. Тих-ха! Напоминаю свидетелю — вы уклоняетесь от темы.

Л и л я. Нет-нет, я всего лишь уточняю, почему в этом вагончике убеждены — бить плохого человека можно. Ведь плохих всегда и с древности бьют. А все мы, боюсь, в чем-то да плохи. Я, врач, обвиняю — преступник социально опасен, ибо убежден в своем праве плюнуть в лицо ближнему или нажать кнопку для уничтожения плохой нации.

Радиоколлаж реплик: «Два раза по печени — как шелковый!», «Не человек он! Мало дали!», «Мётлы! Размалевались, как уличные!»

«Размалевались, как уличные!» Я похожа на уличную? А на мне, простите, косметики больше. О, это хитрое промтоварное сооружение — беззащитная женственность! Поймите наконец, они не злоупотребляют косметикой — наоборот, употребляют ее мало, неумело, впервые. Это подростки — это их стиль: они все делают плохо, потому что всё впервые. У Льва Толстого есть слова о «пустыне отрочества». О людской пустыне и одиночества среди людей. Это правда. Дети защищены от одиночества беспамятством природы. Взрослые тоже по-своему защищены от него — проектами городов будущего, делами, практицизмом. И знаете, Оля, я иногда думаю, что подростки самые нормальные люди среди нас — они, как подсолнух, тянутся к людям. И каким-то инстинктом будущего угадывают тайну живой воды: все мертво — книги, Бетховен, культура, — если люди равнодушны к людям. Господи, подросток молит о любви, как о воде в пустыне! Полюбите его — ради вас он оделся эффектнее пугала. Он не жалел труда, сооружая такие вульгарно-кричащие джинсы, что уже теперь-то вы заметите и полюбите его. Все для вас — щедрость краски на веках, отборные хохмы, лучшие в мире ужимки: полюбите меня! А потом у себя в кабинете я ставлю диагноз — мания уродства. Это сугубо подростковая болезнь. В семнадцать лет Ив Монтан пытался покончить с собой из ужаса — он урод! И я часами уговариваю их в кабинете: не бегайте за каждым прохожим и не грозите вслед кулаком за то, что не полюбили, — у вас совсем не кривые ноги и не свиные бусинки-глазки. Будет ли понят смысл этой муки — пробиться через пустыню к людям?

П р о к у р о р. Где выход? Давайте хотя бы во сне поменяемся местами — судите их сами. Где выход?

Л и л я (растерянно). Не знаю. Все впустую — разговор глухих?! Нет, во сне все легко — сейчас я совершу чудо: мы возьмемся за руки и вместе пробьемся через пустыню. Поднимайтесь, люди! Этой ночью мы придем в серебряный город. Мы будем жить среди самых лучших людей, если полюбим друг друга. Мы пробьемся — в дорогу!

Резкий, сильный свисток паровоза. Шум, крики в темноте.

Голос конвоира: «Дор-рогу! Дор-рогу!»

Свет. Утро. Зал суда. Усиленный наряд  к о н в о я, отжимая толпу, вводит  И н г у  и  З и н у. Здесь все, кроме Лили и матери Инги. Р о д и т е л и  подсудимых с вещами. У  м а л я р к и  полиэтиленовый пакет с апельсинами.

П а ш и н а (бежит за дочерью). Зина! Зина!

К о н в о и р. Па-асторонись! Дорогу!

Б е л о в (пытаясь прорваться сквозь конвой). Маме лучше… Я поеду с тобой! Мы будем вместе!

Конвоир с силой удерживает Белова, не подпуская к дочери.

И н г а. Папка, не плачь… не плачь, папка!

З и н а. Отцу не пиши… Элементы копи себе на шубу! С толстым мехом бери!

Д е б р и н (пытаясь передать Зине апельсины). Зина! Пиши мне в редакцию! На редакцию! Зина-а!

З и н а (матери). С толстым мехом! Запомнила? С толстым!

И н г а. Папка, держись… я вернусь, папка!

Б е л о в. Я поеду с тобой! Доча! Доча-а!

П а ш и н а. Зина… я одна? Я одна… Зина?!

К о н в о и р. Ат-ставить разговоры! Дорогу!

С т а р у х а  Г р и б о в а  исподтишка крестит девушек в спину.

Все занимают свои места.

С е к р е т а р ь. Встать! Суд идет!

Все встают. Входит  с у д е й с к а я  к о л л е г и я.

С у д ь я. Сесть. (Молчит.) Мда. Ну, все уже всё сказали, и подсудимые выступили лихо. Но бывает, что в последнюю минуту человек понимает… В нарушение порядка (адвокату) — вы извините? — предоставляю последнее слово подсудимым еще раз. Пашина Зинаида Борисовна.

З и н а (встает). Торжественно обещаю искупить самоотверженным трудом на благо… эт, куда Родина пошлет… эт… хм, ну! (Тупо изучает потолок. Садится.)

С у д ь я. Цыпкина Василиса Юрьевна.

Ц ы п к и н а (улыбчиво оглядывает зал. Малярке). В последних словах, значит, кланяйтесь от меня на стройке. Привет всем! Все. (Садится.)

М а л я р к а. И тебе кланяться велели — Дуня Сомина, теть Сима, Нина Бузакова. (Испуганно прикрывает рот, покосившись на судью.)

С у д ь я. Белова Инга Владленовна.

И н г а (самой себе). Встать! (Встает.) Похристарадничать, что ли? А вдруг я не раскаялась?! Раскаялась или нет? (Гадает на пальцах, с закрытыми глазами сближая в воздухе указательные пальцы — сойдутся или нет? Не сошлось.) Ай-яй, подсудимая не раскаялась. И не хочет в хор! (Командует себе.) Сесть.

С у д ь я. Для оглашения приговора прошу всех встать.

Все встают. Перестройка конвоя — двое, печатая шаг, берут под стражу Цыпкину, четверо замирают по стойке «смирно» рядом с Ингой и Зиной. Таков порядок — усиленный конвой при оглашении приговора.

(Оглашается приговор.) «Суд в составе председательствующего и народных заседателей, заслушав и рассмотрев дело по обвинению несовершеннолетних Пашиной, Беловой и Цыпкиной в избиении Арбузовой и Хоревой, на основании Уголовного кодекса РСФСР, постановляет: первое — отвергнуть как недоказанное нетрезвое состояние подсудимых…»

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Дай бог тебе здоровья!

С у д ь я. «Второе. Суд не доверяет показаниям свидетелей Грибовой, Карповой, Сёмина и расценивает как оговор факт употребления подсудимыми нецензурных выражений. Суд выражает вышеназванным свидетелям порицание за оскорбления в адрес подсудимых». Приношу извинения также от себя лично. Я кричал тут…

Радостный шум в зале. Белов с облегчением утирает испарину со лба.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Да на нас не крикнуть — мы ж!..

С у д ь я. «Третье. В эпизодах от тридцатого января, восьмого марта и первого апреля подсудимые Пашина, Белова и Цыпкина беспричинно, из хулиганских побуждений…»

Общий шепот ужаса: «Двести шестая!..»

«…избили Арбузову и Хореву с нанесением Арбузовой легких телесных повреждений. Суд квалифицирует дело по статье…»

Зал разом подается вперед.

«…двести шестая, часть вторая Уголовного кодекса РСФСР…»

Шепот-выдох зала: «А-а-а!»

«…и постановляет назначить наказание, связанное с лишением свободы: Пашиной Зинаиде Борисовне — три года с отбыванием в колонии общего режима, Беловой Инге Владленовне — три года с отбыванием в колонии общего режима, Цыпкиной Василисе Юрьевне — два года с отбыва…»

И н г а (насмешливо, перебивая судью). А хор в колонии есть?

З и н а (весело). Есть! Споем? (Выламываясь, поет веселенькую мелодию.)

Пашина в ужасе бросается к дочери. Мать Цыпкиной и малярка спешно суют Цыпкиной вещи и пакет с апельсинами. У той все врассыпную. Апельсины катятся по полу. Конвой сцепляет руки локоть в локоть, преграждая доступ к подсудимым. Цыпкина ползает у ног конвоя, подгребая оттуда, «с воли», раскатившиеся апельсины.

С у д ь я (вне себя). Цыпкина, встать!!

Ц ы п к и н а. Чё?

С у д ь я. Стоять перед законом! (Дочитывает приговор.) «Цыпкиной Василисе Юрьевне два года с отбыванием в колонии общего режима. Но учитывая, что подсудимые молодые девушки, что они будущие матери и жены, учитывая то высокое уважение, какое оказывает наше общество женщине, суд считает возможным применить условную меру наказания, освободив из-под стражи в зале суда…»

Он читает дальше, перечисляя их фамилии, но этого уже не слышно — крик, плач. По-деревенски голосит Цыпкина, захлебываются от слез Зина, Инга, Галя.

Конвой: «Кругом… арш!» — покидает зал.

Ц ы п к и н а (с криком роняя апельсины). Дяденька, родненький, я ж обманула! Я ж ударила Галу! (Бросается не то на колени, не то за апельсинами.)

С у д ь я (вне себя). Цыпкина, встать! Вон, понимаешь! Дай договорить! Как напутствие молодежи предлагается заслушать доклад. (Надевает очки, раскрывает пухлую красную папку.) «Роль советской женщины велика. В годы Великой Отечественной войны она, невзирая на пули…»

З и н а (кричит, захлебываясь от слез). Я вспомнила, вспомнила — я «Овод» читала! Он любил и уехал, потому что никто не верил. Никто! Никто! Ник-то! (Беззвучно плачет, рухнув лицом в колени.)

С у д ь я. «В годы Великой Отечественной войны…» (Захлопывает папку. Молчит, сняв очки.) В годы войны, а конкретно в сорок первом… (показывая на прокурора) вот Оля наша… наша Оля, знаете. (Молчит, волнуясь.)

Все смотрят на прокурора. Та деловито — устали глаза! — протирает глаза под очками. Прячет лицо — из-под сдавленного ладонями лица вырывается, кажется, ее обычный резкий смешок. Быстро выходит из зала, пряча сдавленные рыдания. Все молчат.

Домой идите, девочки. Суд окончен.

Выходит из-за стола, из зала — на улицу. Присев на ящиках у ларька, пытается закурить — руки не слушаются. Дебрин дает ему прикурить. Молча курят. Девочки, оцепенев, сидят на своих местах.

М а т ь  Ц ы п к и н о й (идет к дочери). Долго ты меня будешь мучить, халява?! (Замахивается на дочь — обнимает, плачет.)

П а ш и н а (улыбаясь, с узелком идет к дочери). Я тебе пирожков напекла — пеку ночью… одна. (Роняет пирожки, оцепенев.)

И н г а (обняв отца). Папа… папка!

М а л я р к а (обняв и раскачиваясь, успокаивает рыдающую Галю). Держись… ты мать! Ты мать… держись!

Раскаты грома — гроза. В зале темнеет. Судья и Дебрин курят у ларька. Выхваченное из полутьмы лицо судьи…

С у д ь я. Ночь сочинял — курам на смех… Там, в сорок первом, нашу деревню расстреляли. Вывели баб на расстрел, а они, как львы, на пули скачут — детей заслоняют. Не судил бы я женщин! Судим их — мужики! А они родят и на крест пойдут… О, идут!

Хватившись судьи, к нему идут зареванные  д е в о ч к и  и их  р о д и т е л и.

Ц ы п к и н а. Я… я… землю есть буду!

С у д ь я (в гневе). Цыпкина, вон! Смилуйся, сгинь! Вот вы у меня где (пилит себя ребром ладони по шее), вот! Видеть вас не… Марш по домам!

Шум накрапывающего дождя. Девушки жмутся ближе к судье. Адвокат раскрывает зонт.

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а (прикрывшись от дождя газетой). Передохнуть дайте! Ступайте… марш! Нервов нет?!

З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Вы любого доведете… вы… вы!.. (Умолкает, сунув под язык валидол.)

И н г а (сняла с себя куртку, укрыв отца). А на воле дождь…

А р б у з о в а (раскрыв зонт над Верой и Галей). Развезет теперь окопы-то…

З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Да расходитесь наконец! Не насиделись в суде? Марш!

З и н а (плачет). Я читала! У меня была собака — мы гуляли… Потом папа ушел… Я читала!

С у д ь я. Уйдите — прошу… Люди вы, люди, к плохому привычны, а от хорошего плачете?.. Идите, девочки, — промокнете. Ноги простудите.

Сильный шум дождя. Никто не уходит. Стоит, замечтавшись, под зонтиком адвокат. Притулились под одним плащом малярка, Пашина, мать Цыпкиной, Дебрин отдал свою куртку женщине-заседателю, та укрыла Зину. Спряталась под газету старуха Грибова. Жмутся друг к другу. Мокнут под дождем. Молчат. Тот момент единения людей, когда разойтись невозможно. Судья однообразно мычит какую-то ноту, подставив дождю мокрое от слез лицо: «М-м… а-а… мм… а-а-а!»

Р а д и о р е п о р т а ж. Репортаж об этом судебном процессе был опубликован в журнале «Молодой коммунист». Как в репортаже, так и в пьесе автор изменил подлинные имена героев. Это люди. Им жить. И все же один человеческий документ должен остаться в памяти. Запомните — станция Лобня, двадцать семь километров от Москвы. В 1941 году по трагической случайности это шоссе на Москву оказалось неохраняемым. Шли танки. И оборону шоссе приняла на себя группа подростков. У них была одна пушка и шесть снарядов. У них не было ничего, кроме способности человека встать на пути бесчеловечности и стоять насмерть живым заслоном любви. Танки не прошли.

З а н а в е с.

Владимир Гуркин

ЛЮБОВЬ И ГОЛУБИ

Забавная история в 2-х частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В а с я  К у з я к и н, 50 лет.

Н а д я, жена его, 50 лет.

Л ю д а, 23 года }

Л е н ь к а, 18 лет }

О л ь г а, 13 лет } — их дети.

М и т я  В и с л у х и н, сосед Кузякиных, 68 лет.

Ш у р а, его жена, 65 лет.

Р а и с а  З а х а р о в н а, полюбовница Васи, 50 лет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Справа дом, напротив сарай с пристроенной голубятней, в глубине двора банька, за банькой огород. Майское утро. Воркуют, шелестят в голубятне голуби. С ними  В а с я  ведет беседу.

Г о л о с  В а с и. Оть, тюр, люр-люр… Иди сюда. Глянь, как царевна. У, у. Не бойся… Чё я ей сделаю? Хоро-ошая, хоро-шая. А ты — на руку. Ну-ка. Хоп! Эх, ешкин кот, вот людям бы так. Махонька-то кака. Фу-ты ну-ты, надулся… Прямо аж директор. Шугани-ка кавалера своего. Не хочешь. Ну и правильно. Вот так и живите…

Пауза.

Из дома вышла  Н а д я. Она встревожена.

Н а д я (кричит в сторону огорода). Людка! Людка!

Голос Люды: «А-а!»

Иди-ка сюда, чё скажу!

Из огорода появилась  Л ю д а  с вязаньем в руках. Надя что-то спрашивает у Люды, а мы вновь слышим голос Васи.

Г о л о с  В а с и (тяжело вздохнув). Надюха щас, поди, хватилась, а денежки бабай унес… ешкин кот. Отвинтить бы вашему Юсупу «дом советов» да резьбу сорвать, чтоб не чинились.

Надя и Люда спешат в дом.

Ты чё клюесся? (Смеется.) Не хошь, чтоб я ругался? Дак ить он барыга — Юсуп ваш. Ну ладно, не буду. Не буду. Хорошие.

Из дома выбежала  О л ь г а. Она в парадной форме, с портфелем в руках. Стучит в дверь сарайчика.

О л ь г а. Пап! Пап!

В а с я (высунувшись из сарайчика). Чё ты?

О л ь г а. Ты деньги брал?

В а с я. А?

О л ь г а. Из шкафа…

В а с я. А-а. Ну?

О л ь г а. Сейчас мама тебе даст взбучку.

В а с я. Да?

О л ь г а. Знаешь какая злая?

В а с я. Ешкин кот…

О л ь г а. Ты спрячься там и закройся.

На крыльцо быстро выскочила  Н а д я. Вася едва успел захлопнуть дверь.

Н а д я (стучит в дверь). Василий! (Взволнованно и ласково.) Слышь, Василий! Ну ты чё молчишь? Я же знаю — ты тут. Слышь, Василий?

В а с я (из-за двери). Че-о?

Н а д я (едва сдерживаясь). Это… давай-ка воды натаскай. Слышь?

В а с я. Да вон в бане полна кадушка.

Н а д я. Да где?

В а с я. Да с Лехой вчерась натаскали.

Н а д я. Да я стирать буду.

В а с я. Да ты ишо эту используй.

Н а д я (кричит, не сдержавшись). Я счас тебя использую! Так использую! (Рвет за ручку дверь.) Открывай, паразит!

На крыльцо вышла  Л ю д а.

Людка, помоги!

Л ю д а. Чё я сделаю-то?

Н а д я (мечется по двору). Ах ты скотина… (Схватила полено и бьет им по двери.) Откроешь… Все равно откроешь, голубятник паршивый!..

В а с я. Надюха, кончай давай. Дверь сломашь!

Н а д я. Я тебе счас ребра переломаю!

В а с я. Ниче себе.

Н а д я. Дверь он пожалел.

В а с я. Дак мне чинить-то.

Н а д я. Ты куда, паразит, тридцатку дел? А? Ты почему такой бессовестный-то? А? (Вот-вот заплачет.) Ну, если голубей купил — захлестну. Вместе с голубями захлестну, паразита. Купил или нет?

Молчание.

Я кого спрашиваю? Олька, батя покупал голубей? (Ударив поленом в дверь.) Покупал или нет?

О л ь г а (тихо). Ну…

Н а д я (показав Ольге фигу). Ну и вот тебе на кино, на платья. (Людмиле.) А тебе, Людка, на сапоги, на помаду. Будем голодом сидеть.

В а с я. Чё-то ты размахнулась на двадцать пять рублей…

Н а д я. А он пусть целуется там со своими голубями. (Плачет.) Обдирай, обдирай нас как липок… Пусть потом люди посмотрят в твои глаза бесстыжие, а я посмотрю, чё ты им скажешь. (Села на крыльцо.)

Пауза.

О л ь г а. Мам, они красивые.

Н а д я (Ольге). Вот знала ведь, а матери ни полслова.

В а с я. Надь, чупатые.

Н а д я. Чё?

О л ь г а. Чупчики у них такие на затылке… Значит, чупатые.

Н а д я. Как это?

В а с я. Хошь поглядеть?

Н а д я. Токо выйди! Ну вот чё теперь делать? Людка!

Л ю д а. У?

Н а д я. Гну! Деньги-то последние были.

В а с я (осторожно выходя из сарая). С книжки сыми.

Н а д я (грозя поленом). Счас как пульну! Ты много положил, чтобы снимать?

В а с я. Дак не я — ты клала-то.

Н а д я. Ух, так бы и убила чем-нибудь. Людка, принеси паспорт и книжку.

Л ю д к а (уходя в дом). Где?

Н а д я. На трюмо, в шкатулке. (Ольге.) В школу не опоздала еще?

О л ь г а. Нет еще.

Н а д я (Васе). На рынок сбегаю, а ты давай плитку почини. За каждым разом печку топить, уж надоело. (Строго.) Слышь?

В а с я. Ага, счас. (Идет в баню.)

Н а д я. Куда пошел-то?

В а с я. Дак она где-то здесь была.

Н а д я. Сказала бы я тебе… (Ольге.) Ну чё ты уши растопырила? Беги давай в школу.

О л ь г а. Мне еще рано.

Н а д я. Зачем форму напялила?

Ольга обнимает мать.

(Теплее.) Выпендрилась… Затаскашь вот.

О л ь г а. Он этих голубей целый месяц ждал.

Вышла  Л ю д а, подала Наде паспорт и сберкнижку.

Н а д я (постучав по сберкнижке). Думаешь, они легко достаются? Добро бы — на дело, а то — голуби.

Л ю д а. Зато не пьет.

Н а д я (махнув рукой). Правда что, хоть не пьет. Ладно, пошла. (Сняла с гвоздя у двери сумку.) Людка, Ленька из техникума прибежит — покорми.

Л ю д а. Сам не поест, что ли?

Н а д я. Вот с мужем так поговоришь — враз сбежит.

Л ю д а. От тебя не сбежал…

Н а д я (чтоб не слышал Вася). Ой, а я что? Он же знает, что я отходчивая.

Л ю д а. Ну и я отходчивая.

О л ь г а. И я отходчивая.

Н а д я. А тебе еще и отходить не от чего. Выдумала. Людка, покорми.

Л ю д а. Ладно.

Надя ушла.

В а с я (выходя из бани). Ушла?

О л ь г а. Ушла.

В а с я. Людк, а куда плитка подевалась?

Люда ушла в дом.

Эхе-хе-хе-хе. (Ольге.) Чё, последний день сегодня?

О л ь г а. Ага. А завтра на практику.

В а с я. Пошлют куда-нить?

О л ь г а. Не-ет. В зеленхоз пойдем.

В а с я. Хорошо.

Л ю д а  вынесла плитку, подала отцу и опять вернулась в дом.

Зря она так. Я же не на водку брал. Кому от этого плохо сделалось? Нет ли? (Передразнивая.) Ва-ва-ва! Ва-ва-ва!

О л ь г а. Она больше не сердится.

В а с я. Ну а чё ж тогда?.. Голуби, они знашь какие умные? Э-э. Вот я когда пацаном был, у нас в Алехино Володя-дурачок жил.

О л ь г а. Как Гриша?

В а с я. Не-е. Володя красивше был. (Задумчиво.) Красивше. Дай-ка историю твою сюда.

О л ь г а. Зачем?

В а с я. А там похожий есть.

Ольга достала из портфеля учебник.

От! От такой он был. Вишь, тело како богатое: в буграх все. Да белое. Красивый парень был.

О л ь г а. И лицо такое же?

В а с я. Токо рыжий. Нет, лица не помню… Помню — рыжий. А тело точь-в-точь, как у…

О л ь г а. У Давида.

В а с я. У Давыда.

О л ь г а. Не у Давыда, а у Давида.

В а с я (приглядываясь). У Давида. Срубил кто его?

О л ь г а. Микеланджело.

В а с я. Ну вот, значит. А ходил он всегда в красной рубахе.

О л ь г а. Володя-дурачок?

В а с я (кивнув). Любили его шибко мы. Вся деревня любила. Кто чё попросит по хозяйству помочь — безотказный был. Да работает, упирается пуще хозяев. Сила знашь какая у него была неимоверная. Ума бог не дал, а души и силы бери сколько хошь — и края не видать.

О л ь г а. Гриша тоже добрый.

В а с я. Ну чё, хорошо. Не обижали б токо.

О л ь г а. Его мальчишки буцкают, и он плачет. Жалко.

В а с я. Конечно, жалко.

О л ь г а. А Володю били?

В а с я. С силой-то такой кто сладит? Не били. А опосля взяли и убили.

Ольга молчит.

Да… Шоферюг из города понагнали да к нам в деревню и поселили. Раньше, ешкин кот, вроде не селили, а тут чё-то поселили. Не знаю чё. Ну и давай буянить — пить да драться. Вот Володя раз на драку-то таку наскочил и стал пальцем грозить, как детишки грозят: вроде нехорошо драться, вы чё… безобразники. А те чё, разбираться будут? Взяли и пырнули ножом.

Молчание.

Дак когда хоронили его… Нет, погоди. Значит, вот так деревня (чертит на земле), речка, а туто-ка, на пригорке, — церковь. Сначала в ей клуб сделали, потом стали туда зерно ссыпать, а когда элеватор построили — перешенной, ну, гольной, так и оставили. И вот в церкви-то этой жили голуби, много голубей…

О л ь г а. Больше, чем у нас?

В а с я. Раз в сто. Дак от, Володя их подкармливать стал. Придет, скормит им буханку… Они облепят его со всех сторон — по голове, по спине… полощут по чем ни попадя. А он смеется, аж заходится от смеха. Ну чё, забавно. Главное, не боятся его. Его токо одного и не боялись. Ну. Ишо помню: рубаха его красная вся-а в дырках была от коготков. В ей и хоронили. И вот кода за ворота вышли… А кладбище прям у деревни стояло. Мужики гроб так на руках и донесли. За ворота вышли, токо тронулись — с церкви как посыпят голуби… И кругами, кругами над головой. До самого кладбища проводили. Пока закапывали, они все кружили… Когда токо люди разошлись — улетели. Умные они, ешкин кот.

Л ю д а (кричит из дому). Ольга, опоздаешь!

О л ь г а (поцеловав отца). Мама правда не сердится. (Убежала.)

В а с я (помолчав). Людк! А ты в этом… была?

Л ю д а. Где?!

В а с я. Ну в Иркутске, в этом… где закладывают: пьют!

Л ю д а. В ресторане?!

В а с я. Да не-е. Стульчаки там такие… карусельные.

Л ю д а. А-а. В баре, наверное?!

В а с я. Да шут его знает. Была?

Л ю д а. А что?!

В а с я. Красиво, поди, там?!

Л ю д а. Музыка… Обсчитывают сильно.

В а с я. Да?

Л ю д а. После экзамена с девчонками бегали. Да ну.

В а с я. И продавец — мужик?

Л ю д а. Не мужик, а парень. А называется бармен.

В а с я. Ка…как?

Л ю д а. Бар-мен.

В а с я. А-а. А чё они там из трубочки сосут?

Л ю д а. Коктейль пьют. Через соломинку.

В а с я. Чё?

Л ю д а. Ну, все смешивают — водку, вина разные — и пьют.

В а с я. Ерш?

Л ю д а. Вот пристал!

В а с я. Не, интересно же.

Л ю д а. Ну, коктейль.

В а с я. Дорогой, поди?

Л ю д а. Они разные. Три рубля, четыре… Есть и по пять. Я охнула, когда услышала.

В а с я. Ого, ешкин кот. Лучше уж бутылочку самому взять. Да… (Засмеялся.) Ниче себе, водку через солому тянуть.

Л ю д а. Не солома, а соломка. Она такая… из капрона. Да ну их к черту.

В а с я. Не-е. Интересно.

Люда ушла в дом.

Я б щас в городе пожил. (Взял метлу, стал подметать двор.)

Осторожно входит  М и т я, он навеселе, в руках гармонь.

М и т я. Эй, Василий.

В а с я. Здоров.

М и т я. Санька была?

В а с я. Нет. Потерял?

М и т я. Здорово. (Поет.)

Восемь девок — один я.

Куды девки — туды я:

Девки в баню — я на баню

И ногами тарабаню.

Выходной седни?

В а с я. Выходной.

М и т я. А чё квасишься? (Достал из кармана початую бутылку вина.) С Надькой поцапался?

В а с я. Черт его знает…

М и т я. Я со своей тоже в контрах. Она щас — туда, а я — туда. Она щас — там, а я щас — тут. Пусть помарафонит. Дома кто есть?

В а с я. Людка.

М и т я. Скажи ей, чтобы закусить вынесла.

В а с я. Я сам. Еще Надюхе расскажет. Айда в стайку.

М и т я. Режьте меня — ничо не понимаю. Я от своей кикиморы партизанюсь, ты ходишь виноватисся… Это чё такое?

В а с я. Дядя Митя, айда.

М и т я. Скидай якорь! Хочу с соседом моим, голубой моей, вот тут выпить. (Ставит гармонь на крыльцо.) И не бойся. (Грозно.) Чё она на тебя рыпается?

В а с я. Голубей купил. Да она уж не сердится. Для страховки.

М и т я (рубанул воздух кулаком). Стебанешь ее разок — все! Шелковая станет, человеком сделается. (Возмущенно.) Об-наг-ле-ли…

Хлопнула калитка. Митя быстро спрятал бутылку. Вася схватил метлу. Вошел  Л е н ь к а.

Л е н ь к а. Здрасьте.

М и т я. Здоров, Алеха! Иди-ка сюда. Ты отца своего любишь? А?

Л е н ь к а. Нормально.

М и т я. А соседа своего уважаешь?

Л е н ь к а. Ну.

М и т я. Тащи закуску. Выпить хочешь?

Л е н ь к а (отмахнувшись). Да ладно, сейчас.

В а с я. Леньк, стаканчики.

Л е н ь к а. Угу. (Ушел в дом.)

М и т я. Во парень! Свез бы его в мореходку, чем в лесной этот.

В а с я. Он сам.

М и т я. Ничо вы в красивой морской жизни не петрите.

Выглянул  Л е н ь к а.

Л е н ь к а (Мите). Вас баба Шура ищет.

М и т я. Где?

Люда из дому: «Куда пошел? Иди ешь!»

Л е н ь к а. У хлебного. К нам идет с мамкой.

М и т я. Василь, срочно дислоцируемся.

Л е н ь к а. Стаканы нести — нет?

М и т я. Не, не надо.

Ленька ушел.

Айда к Филиппову. (Прячет вино.)

В а с я. Баню буду топить.

М и т я. Токо не выдавайте меня.

С улицы слышен смех Нади.

В а с я. Через огород, дядь Митя.

М и т я. Все, скрываюсь. (Подхватив гармонь, быстро уходит.)

Входит  Ш у р а, за ней, смеясь до слез, Н а д я.

Ш у р а (продолжая рассказ). Я, мол, чё ему надо… А он давай да давай. Обезумел.

Н а д я. Ой, погоди…

Ш у р а. Чё делать. Ну, не дал бог-господь детей. Так ить другу родилку не купишь, не сошьешь, у соседки не займешь.

Н а д я (в смехе). Теть Шура, погоди… (Васе.) Батя, беги на лесной скорей.

В а с я. Зачем?

Н а д я. Николая видели, Филиппова… Ой! Просил тебя. Порожняк пришел, а лебедка сломалась. Иди давай.

В а с я (кричит). Леньк! Баню затопи! (Наде.) Вы чё рассмешились?

Ш у р а. Кавалер мой недоделанный не заплыл, Василий?

В а с я. Нет, не видал. (Убежал.)

Ш у р а. Добро бы трезвый, а то пьяный ведь. Прет буром, и все. Ка-ак разозлюсь я вся из себя…

Н а д я (закашлявшись от смеха). Ой, зашлась — не к добру.

Ш у р а. Слушай-слушай. Давай, говорю, накуплю тебе ящик водки, садись, говорю, и пей. До усрачки напейся, чтоб на всю жизнь и чтоб больше в сторону-то ее не гляделось. Дак он ведь, гадина такая, покупай, говорит. Меня ажно затрясло всю. Ну, что под руку попало, тем и хлобыстнула паразита.

Н а д я. Чем?

Ш у р а. Со страху сама чуть сердца не лишилась. Совок наш помнишь? Большо-ой, тяже-олый, ручка кована. Ну!

Н а д я. Дак ить так убить могла, теть Шура?

Ш у р а. Ниче не знаю. Стою: руки отнялись, коленки ходуном ходят, и он молчит. Ну, думаю, щас упадет, может, ишо разок дрыгнется перед смертью, и — все.

Н а д я. Почему дрыгаться-то он будет?

Ш у р а. В кино-то погляди. Там все артисты перед смертью дрыгаются. Как-то так… (Показывает.) Р-раз! А потом уж вроде мертвый. Ну кто так, кто эдак.

Н а д я. У нас бабушка вроде тихо умерла. Я видела.

Ш у р а. Дак ить и я не замечала, чтоб дергались. Холера их поймет. Тут — так, в кино — так, кому верить? Мой-то дурак такой артист, что перед смертью «барыню» отчубучит — и не удивляйся. Ну вот чё я? А-а. Стоим мы. Я его тихонько туркнула. Чё молчишь, говорю. Он голову опустил и аж до самого сердца достал. Я у его такого голоса ишо ни разу не слыхала. Такой голос… Тихий такой… Я заплакала. Ну.

Н а д я. Чё сказал-то?

Ш у р а (торжественным шепотом). Обидела, говорит. И все. Обидела. Сказал, постоял и как выйдет. Вот кака у нас, подружка, история приключилась.

Н а д я. Уж под семьдесят скоро — все не навоюетесь.

Ш у р а. Ага. Вот так. А мне с утра на картошку ехать… Филипповы подсобить просили. Как ехать — не знаю.

Н а д я. Придет, никуда не денется.

Ш у р а. Ой, Надя, дай мне вашу лопату, а то наши тупые: скоко уж не копали. Митька б наточил, дак где его счас найдешь. Ищи — свищи.

Н а д я (кричит в дом). Люда! Возьми сумку! (Идет к сараю.) Вот учудили, вот учудили. (Зашла в сарай.)

Вышла Л ю д а.

Л ю д а. Здравствуйте, баба Шура. (Взяла сумку.)

Ш у р а. Здравствуй, Людонька, здравствуй. Никак не наглядюсь на тебя. Надя! Слышь, Надя!

Н а д я (выходя из сарая с лопатой). А-а?

Ш у р а. На Людоньку вашу не могу наглядеться. Никак не могу, никак. Прямо красавица получилась. Вон кака удалая красавица. (Люде.) Чё ты не заходишь, не проведаешь нас. (Берет у Нади лопату.) А то заходи, чайку пошвыркаем с брусничкой. Кака ладная брусничка у меня-а.

Л ю д а. Зайду, баба Шура.

Вышел  Л е н ь к а.

Л е н ь к а. Здрасьте.

Ш у р а. Здравствуй, Ленечка, здравствуй.

Л ю д а. Баба Шура, Леня баню топить будет, оставайтесь.

Н а д я (Леньке). Поел, нет?

Л е н ь к а. Поел. (Уходит в баню.)

Л ю д а (Шуре). Попаритесь.

Ш у р а. Старика не могу словить, Людонька. Искать пойду, а то еще че-нибудь над собой сделает.

Н а д я. Ну прямо! Разобиделся.

Л ю д а. Он к Филиппову пошел. (Уходит в дом.)

Ш у р а. Да? Ой, побегу до них.

Н а д я (Шуре). Мы ж Николая сейчас видели.

Ш у р а. Ага.

Н а д я. В смене он. Василия-то позвал.

Ш у р а. Так чё теперь? На склад лесной бежать? Он любит туда шастать — мужиков веселить.

Хлопнула калитка, и во двор ввалился  М и т я. Тяжело дышит, видно, бежал бегом.

Явился — не запылился. Ты куда побег, чертяка?

М и т я. Уйди, фашистка. (Деловито и строго.) Надюха, где ребятишки? Собирай всех сюда.

Н а д я. Что такое?

М и т я. Страшную весть принес в твой дом, Надежда. Зови детей.

Н а д я. Ой… Не пугай, дядя Митя. Ленька! Люд…

Ш у р а. Э-э, Емеля…

Вышли  Л ю д а, Л е н ь к а.

М и т я. Я пошел к Николаю, а тот на работе…

Ш у р а. Вот чё резину тянет? Говори скорей.

М и т я. Я кикимор не понимаю. (Рассердившись.) Убери ее, Надюха, убери!

Н а д я. Да говори, дядь Митя. Ты, правда, почему тянешь-то?

Ш у р а. Дурак старый, доводит людей до белого каления…

М и т я. Василий токо пришел, токо закурил… А я Николая-то не застал и на лесной двинул. Он у вагона стоял.

Ш у р а. Кто? Василий?

М и т я. Ну! Бревно с вагона соскользнуло… Кувырк на землю. Да одним концом Ваську по голове. Шибануло вашего отца, Ленька. Все.

Н а д я. Оой!

Надя кинулась из двери. За ней Ленька, Люда.

М и т я. Все. Теперь так и останется.

Ш у р а. Чё останется?

М и т я. Косоглазия.

Ш у р а. Дак он живой?

М и т я. Ты чё, дура, каркаешь? Конечно, живой. А глаз — как у этого… у комика… у артиста: один — сюда, другой — сюда.

Ш у р а. Ты охренел, чё ли? Ты зачем Надю до смерти напугал? Ну, даст она тебе… Ох даст…

М и т я. Вы чё подумали?..

Ш у р а. У Нади-то рука покрепше. И не совком, а ломом опояшет пару раз, вот узнаешь тогда, кто про чё думал. (Убегает.)

М и т я. А вот… Иди ты-ы! (Пытается покосить глазами, сводит указательные пальцы друг с другом.)

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Прошло два дня. Н а д я, помешав варево в чугунке, уносит его в сарай. Захрюкал, зачавкал поросенок. Во двор тихо вошел  М и т я. Н а д я  вышла из сарая, вытирая о передник руки.

Н а д я. Чё приперся?

Митя молчит.

Уди с дороги, хрыч старый. Василий из больницы выйдет — я ему расскажу. Чё стал посередь двора? Иди давай…

М и т я. Прости, Надежда.

Н а д я. Обрыбешься. Чуть не умерла со страху. Еще ходит! Счас как попру метелкой.

М и т я. Не надо.

Н а д я. Не надо?

М и т я. Надь, у тебя бражка есть?

Н а д я. Есть, да не про твою честь.

М и т я. Плохо мне, Надежда.

Н а д я. Иди проспись — враз полегчает. Или тетю Шуру попроси. Пусть еще разок тебя совком полечит.

М и т я. Где она? Ох, как плохо мне… (Сел на крыльцо, обхватил голову руками.) Как жить мне, Надя, как?

Н а д я. О, о! Совсем задурел. Нечего тут загибаться. Иди да плачься дома. Вы смотрите на него — бедный какой, плохо ему, не допил. Счас пойду расскажу жене, как ты по дворам шляешься, попрошайничаешь.

М и т я (кричит). Да нету ее, Санечки моей! Нету! Все! Нету!.. (Плачет.)

Н а д я. Куда ж она у тебя подевалась?

М и т я. Я ей сразу говорил… давай вызову… давай. Зеленая вся. «Нет, говорит, счас отпустит». Потом… Смотрю, уж пятнеть начала. Не послушался ее, побежал… Санечка моя!

Н а д я. Куда побежал? Ты чё?

М и т я. Да за «скорой». Меня с ей и повезли. Сижу в покоях, караулю… Потом врач вышел… С час ишо жила. Говорит: «Умерла, дедушко, твоя бабушка».

Н а д я. Ой!

М и т я. Умерла, говорит. (Плачет навзрыд.) Не могу… Дай че-нить попить.

Пауза.

Н а д я. Дядь Митя… Дядь Митя… Ой! Я же ее позавчерась видела. Ой!

М и т я. Ну. А вчера с Филипповыми на картошку хотела ехать. Помочь просили.

Н а д я. Говорила она мне. (Заплакала.)

М и т я. Утром за ней зашли, а ей захудало. Нагнуться, говорит, не могу: сердце чё-то колет. Без меня, говорит, езжайте, посажайте… Чуть одыбаю — так на попутке доберусь. А к обеду все хужее и хужее…

Н а д я. Чё ж к нам-то не пришел сразу?

М и т я. Да токо счас отошел маленько. Лежал все. Шаг сделаю — и не держусь. Ноги как вата… Вон, все еще дрожат.

Надя с плачем уходит в баню.

Санечка ты моя! Ты чё ж наделала? Я как теперича без тебя буду-то?

Вернулась  Н а д я. Она несет бутылку водки, стакан, закуску. Плачет.

Н а д я. Давай, дядь Митя, выпей. Бедный ты, бедный. Чё у нее было-то, сказали хоть?

М и т я. Ты, Надюша, не говори мне «бедный», а то сердце заходится, и плачу токо.

Н а д я. Ну и поплачь, зато не надсадишься. Ой-ё-ёёёй… (Плача, наливает Мите водку.)

М и т я. Инфаркт микарда. Рубец вот такой. С ладошку. (Горько мотнув головой, пьет.)

Н а д я. Ой-ё-ёёёй… Закуси.

М и т я. Не, не надо. Завтра привезут. Вообще-то три дня положено держать, а в моргу местов нет.

Надя наливает снова.

Поможете как чё делать-то?

Н а д я. Ой, поможем, конечно.

Митя пьет, входит  Л ю д а.

Людк, теть Шура-то умерла.

Л ю д а. Как?

Н а д я. Вот так. Вчера дядь Митя повез в больницу — и умерла.

Л ю д а. Да вы что?

Н а д я. Сердце. Ой-ё-ёёёй.

М и т я. Инфаркт, Людка, инфаркт. Не старая ведь ишо, пожила б маленько.

Н а д я. Скоко ей?

М и т я. А мне скоко? Шесят восемь? Вот считай. На три года моложе.

Н а д я. Шесят пять.

Л ю д а. Да вы что?

Входит  Л е н ь к а, несет транзистор. Митя сам наливает водку, пьет.

Л ю д а (Леньке). Баба Шура умерла.

Л е н ь к а. Когда?

Л ю д а. Вчера.

Л е н ь к а. Ого, точно, что ли?

Л ю д а. Ты чё, дурак?

М и т я. Почти сорок лет с ей жили. Всяко было, а жили. Прелесть ты моя, Александра Степановна, ушла от любимого своего мужа. Зачем! Куда? (Плачет.)

Н а д я. Да ты не надрывай себя, дядь Митя.

М и т я. Нет. Выговорюсь. Мне так легче.

Н а д я. Ой говори, говори.

М и т я. Всю жизнь нашу совместную вижу как на ладошке… Вот такой рубец, Ленька. Врач сказал.

Входит  Ш у р а  с лопатой в руках. Митя ее не замечает.

Что характерно — любили друг дружку. Вот как она меня звала? Знаете? Никто не знает. Я ее — Санюшка, а она меня — Митюнюшка. Я ей «Санюшка!», а она: «Эй, Митюнюшка!» А голос у ее какой был? Скажи, Надь. Как запоет… (Поет.)

За окошком свету мало:

Белый снег валит, валит.

А мне мама, а мне ма…

(Заметил Шуру.)

Пауза.

Ш у р а. Иди-ка сюда. Чё это ты про меня как про покойницу?

М и т я. Мы это… Сон рассказываю. Приснится же, зараза.

Ш у р а. «Приснится». Лопатой вот как поцелую, и без всякого веления.

М и т я. Надя тут бутылочку… Маленько. А вы чё, уже насадились?

Ш у р а. Насадились — не надсадились. Нечего его было поить, Надя. Чуть за ворота, а он уже нарисовался и по-ли-ва-ет. Вот какие мы хорошие.

Надя метнулась по двору. Люда и Ленька начинают хохотать.

Н а д я. Ах ты паразит! Тетя Шура, он же тебя похоронил… Из морга, говорит, завтра… Вот паразит-то! (Схватила метлу.)

Л е н ь к а. Беги, дядь Митя!

Он на полную мощь включил транзистор… и полетел по двору хоровод: Надя с метлой, за ней Шура, гремя лопатой, хохочущая Люда и Митя во главе всей этой кутерьмы.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната в доме Кузякиных. На столе чемодан. В а с я  не спеша добривается, с наслаждением одеколонится. Он слегка взволнован. Входит  Н а д я. В руках у нее трусы мужа.

Н а д я. Вась, деньги в трусы прячь. Вишь — карманчик. Сюда положишь и на булавку застегнешь.

В а с я. А расстегнется?

Н а д я. Ой, правда! Уколешься. На живульку тогда, что ли?

В а с я. В карман бы положил, и все.

Н а д я. Ага, в карман. Знаешь, какие ловкачи есть — и не заметишь. Одевай давай.

Вася уходит в другую комнату.

(Укладывая чемодан.) А где карта?

В а с я (из другой комнаты). А?

Н а д я. Карта курортная и направление…

В а с я. Под клеенкой.

Надя достает карту.

Н а д я. Я ее сверху положу, чтоб не рыться. Не узнал, кому вторую путевку дали?

В а с я. Кому-то из управления.

Н а д я. С лесного, что ли?

В а с я. Ага. А чё?

Н а д я. Взяли бы да и договорились вместе ехать: все безопаснее. За вещами друг у друга поглядывали бы.

В а с я  вернулся. На нем новая белая рубаха, отутюженные брюки.

В а с я (осторожно). Надюх… это…

Н а д я. Ну чё?

В а с я. Галстук у нас есть?

Н а д я. Какой галстук?

В а с я. Ну такой… (Показывает.)

Н а д я. Не надо тебе никакого галстука. Вот так расстегнешь пуговку, и все.

В а с я. Да ну. Пуговку… Чё я?

Н а д я. Чё ты?

В а с я. Это ж курорт.

Н а д я. Ну?

В а с я. Все в галстуках будут.

Н а д я. Прямо!

В а с я. Точно. Мало ли. Вдруг куда пригласят, вдруг куда пойду.

Н а д я. А ты не шатайся где не надо.

В а с я. Ну, Надь…

Н а д я. Где я его тебе возьму?

В а с я. В промтоварный сбегай.

Н а д я. Да на черта он тебе?

В а с я. Там же культура! По телику посмотри… Где чуть приличней общество — все в галстуках, в бабочках.

Н а д я. Во-во. Смотри там с бабочками.

В а с я. Ну Надь…

Н а д я. Порассказали мне, как они на шею вешаются на курортах этих.

В а с я. Я-то лечиться буду, ты чё?

Н а д я. Вот и лечись.

В а с я. На-адь.

Н а д я. Чё? Ну ладно-ладно. Помодничать ты уж любишь. Дай волю…

В а с я. Ну правда…

Н а д я. Да иду-иду. (Уходит.)

В а с я (кричит в окно). Ольга, поди сюда!

О л ь г а. (вбежав). А?

В а с я. Леха с Людкой пришли?

О л ь г а. Пришли. Позвать?

В а с я. Нет, погоди. Лешка в тайгу уйдет, дак ты за голубями присматривай… Ладно?

О л ь г а. Ладно.

В а с я. У новеньких скоро птенцы будут… Смотри, чтоб крыса не утащила. Я бордюрчик сделал, железный… Однако не закарабкаться ей. На. (Дает дочери деньги.)

О л ь г а. Зачем?

В а с я. На базар сбегаешь, пшеницы прикупишь. Пока есть… А кончится? Мамке не говори. Накричит еще… Вот. (Сел.) Вот, доча… Пиши мне туда. Ага?

О л ь г а. Ага. (Подошла к отцу, слегка подтолкнула его.)

В а с я. О-о! Ты чё?

О л ь г а. А ты чё?

В а с я. Я ничё.

Пауза.

О л ь г а. Пап, ты море увидишь!

В а с я. А куда денешься? Увижу. (Пауза.) Все увижу. Как люди живут, как чё. В бар схожу, в театре посижу. Тебе еще сколько, а в Иркутск в театр уже съездила.

О л ь г а. Я не одна, я с классом.

В а с я. Ну, с классом. А меня кто-нить повезет? Нет, конечно. А сам… Когда? Вон работы сколько. Всю жизнь. Хоть маленько пожить покрасивше.

Пауза.

О л ь г а. Ракушек мне привези и пальму.

В а с я. А как ее? На себе переть?

О л ь г а. Веточку.

В а с я (кивнув). Че-нить привезу. (Пауза.) Интересно, чё они там видят?

О л ь г а. Кто?

В а с я. Голуби. На самолете буду лететь — погляжу.

Входит  М и т я. Как всегда, навеселе. Ольга ушла.

М и т я. Ну чё, летишь?

В а с я. Дак от. Счас на электричке — в Иркутск, а там — самолетом.

М и т я. Надюха где?

В а с я (смеясь). Галстук покупать побежала.

М и т я. Чего?

В а с я. Ну этот…

М и т я. Галстук?

В а с я. Ну.

М и т я. Да у меня их вон — полный шкаф… висят. Взял бы да и взял.

В а с я. Да на кой черт он мне сдался? Говорю ей — не надо…

М и т я. Стой, стой. Тут все правильно. Культура.

В а с я. Дак и я ей, то есть она мне. Не отвяжешься.

М и т я (достав чекушку). Ну-ка, давай стаканы.

В а с я. Не-не, я не буду.

М и т я. А чё?

В а с я. Унюхает еще — не оберешься.

М и т я. Держи.

В а с я. А?

М и т я. Лаврушка. (Подает лист.) Зажуем.

В а с я. Ты, дядь Митя, провокатор какой-то.

Выпили.

Счас, закусить.

М и т я. Как то место-то называется?

В а с я. Какое место?

М и т я. Куда направляешься…

В а с я. В Баку. Курорт органов движения, ешкин кот.

М и т я. Ты чё сказал? В Баку?

В а с я. Ну.

М и т я (возмущенно). Я ж там был! Мы ж туда из Средиземки ходили! Из Средиземного моря! Ты глянь — в Баку!

В а с я. О, загнул!

М и т я. Не веришь?! Шурку мою спроси, не даст соврать.

В а с я. Оно где находится-то?

М и т я. Кто?

В а с я. Средиземное.

М и т я. Ну?

В а с я. А Каспий? Во-он!

М и т я. А пролив?! На что пролив-то?!

В а с я. Да нет там никакого пролива.

М и т я. Да мы через него четыре ночи пёрли.

В а с я. Да как он называется?

М и т я. Да номерной он, номерной! Это какой дурак секретным проливам будет названия вывешивать?! Ты чё?! Ну!

В а с я. Пролив секретный?

М и т я. А то! Не по рельсам же на… эсминце в Каспий шли. Он мне будет рассказывать. Ну даешь!

В а с я. Ладно, посмотрим.

М и т я. Эх, фотографироваться нам на нем не разрешили… Я б тебя носом ткнул.

В а с я. Да я там погляжу.

М и т я. Во-во, погляди. Из лимана выйдешь, сразу влево от маяка. Кажись, шестой градус по курсу. Не, седьмой. В общем, где-то шестой-седьмой.

В а с я (смеется). Сороковой лучше.

М и т я. Чего? А-а. Давай по последней.

Пьют.

С бабами осторожней. Понял, да?

В а с я. Чё мне они?

М и т я. Э-э! Меня одна пришвартовала — чуть не зарезали. Точно говорю. Вон Шурка не даст соврать, я ей рассказывал. Баку — это Азербайджан?

В а с я. Азербайджан.

М и т я. Ну точно. Я ж говорю — был. Они-то наших баб очень любят, а с ихней попробуй пошухари. Я шухарнул, дурак, — чуть не прирезали. Братва выручила. Как дали им, а меня в кубрик — и чтоб на берег ни ногой.

В а с я. А чё?

М и т я. Скараулят — и все, чё! Горняки-и. То есть эти… Ну как? Тьфу ты… В общем, люди с гор. Они ж по-нашему не понимают, пырнут — и все.

Входят  Н а д я, Ш у р а, Л ю д а, Л е н ь к а, О л ь г а.

Ш у р а. О! И мой вдовец-молодец тутока.

Н а д я (подавая галстук Васе). На, завязывай. Весь магазин завязывал — никто не знает как.

В а с я. А как?

Н а д я. Почем я знаю?

В а с я. И я не знаю.

Подходит Люда и начинает завязывать отцу галстук.

Л ю д а. Не вертись.

Все внимательно наблюдают.

Ш у р а (Наде). На вокзал провожать пойдете?

Н а д я. Вроде нет. Николай обещал на мотоцикле подвезти. (Васе.) Он заедет, нет?

В а с я. Обещал.

Ш у р а. А как не заедет?

Н а д я. Опоздаешь.

В а с я. Утром видел его. Заедет.

М и т я (Шуре). Я, однако, Василия провожу. Чё? Никто не едет… Он в коляске, я взади. Ну чё?

Л ю д а. Не жмет?

В а с я. Кажись, нет.

Ш у р а (Мите). Тряхнет где на обочине — и рассыпешься, а я потом собирай. Сиди, не егози.

Затарахтел и смолк у дома мотоцикл.

В а с я. Все, приехал.

Ленька застегивает чемодан и уходит.

Н а д я. Одевай пиджак.

Вася надел.

Чё-нить напиши.

В а с я. Чё-нить напишу.

Н а д я. Люда, Ольга! Давайте с батей прощайтесь.

В а с я. Целоваться будем, нет ли?

Н а д я. Вот, целоваться вздумал.

Первая неловко целует Васю, за ней Люда, Ольга, Шура, Митя.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда все вышли из дома, вновь затарахтел мотоцикл. Его грохот постепенно перешел в барабанный, вернее, в соло на барабане, которое подхватил джаз-оркестр. И мы уже на берегу Каспийского моря. Пальмы, музыка, вечер. На скамейке в аллее  В а с я, Р а и с а  З а х а р о в н а.

Р а и с а  З а х а р о в н а. А я думала, вы совсем не пьете.

В а с я. Но, я маленько. Процедуры все ж. Вроде нельзя.

Р а и с а  З а х а р о в н а (кокетливо). А другие процедуры можно?

В а с я. Какие?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Удивительные звезды в здешнем небе. Правда?

В а с я (задрав голову). Светят…

Р а и с а  З а х а р о в н а. И луна качается…

В а с я. Да… Ешкин кот.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Василий Петрович, я не очень пьяная?

В а с я. Да ну. Чё там… (Показывая, сколько выпили.) По чуть-чуть.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Спасибо вам. Вы очень добрый человек. И все у вас хорошо… Дом, дети. Вы дружно живете?

В а с я. Всяко бывает.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы не похожи на скандалиста.

В а с я (пожав плечами). Да я-то нет.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Жена?

В а с я. Из-за голубей да так, по мелочам.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Это грустно. (Задумчиво.) Вы любите голубей… Какая прелесть.

В а с я. Я не на продажу, я для души.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я понимаю. Вы знаете, в детстве я была безумным сорванцом. Все с мальчишками, с мальчишками. Папа очень хотел мальчика, а родилась я. Поэтому он воспитывал меня как мальчишку. Мой папа… Знаете, он кем был?

В а с я. Нет.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Офицером кавалерии. Я вас не утомила?

В а с я. Нет.

Р а и с а  З а х а р о в н а. И мы тоже гоняли голубей! Но меня всегда удивляло другое… Как эти глупые птахи способны к нежности! Почему у людей все иначе? Почему? Почему? Почему?

Пауза.

В а с я. Точно. Я давеча сычей парочку купил. Голуби такие — черные. Дак вот, запустишь его со стаей под облака — махонький сделается, со спичечную головку, а ее в руке держишь, голубку. Потом руку вытянешь, помаячишь…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Как?

В а с я. Ну вот так. Берешь ее и маячишь. Камнем кидается! На руку — хоп и гур-гур-гур-гур, гур-гур-гур. Вот чё это такое?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вероятно, инстинкт.

В а с я. Не-е… Любовь… вероятно.

Пауза.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Какой вы красивый человек, Вася.

В а с я. Ага. Черт его знает.

Р а и с а  З а х а р о в н а. И вы не можете быть одиноким, ибо вы красивы душой.

В а с я. Да ну.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Помолчите, прошу вас. И как произошло, что вы и я, бывший маленький бесенок, а теперь одинокая, уставшая женщина, оказались здесь, под южным небом, в краю экзотики и легенд? Как?

В а с я. По путевкам. Одна организация…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я не о том. Почему в управлении именно вам и мне дали путевки? Разве это не странно?

В а с я (неуверенно). Маленько есть.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Поцелуйте меня, Василий, если вам это не неприятно.

Пауза.

В а с я. Да нет… Я нормально.

Они уже готовы были слиться в поцелуе, как вдруг…

Ой!

Р а и с а  З а х а р о в н а. Что?

В а с я. С-су…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Что?!

В а с я. Булавка расстегнулась… Говорил же ей! Я счас! (Убегает.)

КАРТИНА ПЯТАЯ

В доме у Васи. В комнате  Н а д я, Л ю д а, Л е н ь к а. Надя читает письмо.

Н а д я. «Добрый день или вечер. Здравствуй, Надя, мои дети: Леша, Люда, Оля. У нас сейчас утро. Напарник мой, Владимир, еще спит, хотя на улице уже прыгают и летают воробьи и разные птицы юга. Окно наше выходит не на море, а во двор. Жалко, конечно, что не на море, но тут тоже интересно. Воруют, однако, много. Даже с нашего десятого этажа видно. Но кормят хорошо, что странно. Мы с Владимиром каждый раз наблюдаем, как и чё они делают внизу. Но оказалось — это они не воруют. У них здесь такой минимум жизни. Все мне объяснил наш лечащий банщик Мамед. Он сначала меня в ванну не пускал, а отправлял в очередь, и я стоял. Я так всю неделю стоял. Потом он подошел ко мне и сказал: «Хочешь в ванну?» Я сказал: «А чё?» Он сказал: «Давай пятьдесят копеек и иди лежи». И все мне объяснил. Ему все дают пятьдесят копеек и лечатся, а я не знал. Так что одна неделя у меня пропала даром. Я сначала хотел Мамеда треснуть, но он как-то складно все обсказал, и я дал ему мелочь. Теперь я принимаю грязь регулярно. А кто не сориентировался, те еще стоят. В основном — новенькие, и все наши, из Сибири. Я бы подсказал, да неловко. Чувствую себя, наверное, хорошо. Еще не понял. Оле набрал ракушек полную тумбочку. А ветку пальмы срежу перед отъездом домой, а то засохнет. Накупил батареек для Леши для транзистора. В общем, все, что просили и заказывался выполнил. Дорогая Надя! (Читает с трудом.) Извините, что я вмешиваюсь, но Василий…» (Людмиле.) Не пойму ничо… Вроде теперь не он пишет. Люда, почерк чё-то быстрый пошел, не разберу.

Люда взяла письмо, читает.

Л ю д а. «Дорогая Надя! Извините, что я вмешиваюсь, но Василий очень робкий и деликатный человек, поэтому ему трудно решиться. На берегах этого удивительного моря мы с Василием обрели друг друга. Это случилось внезапно, как наваждение».

Н а д я. Чё-чё?

Л ю д а. «Мы с Василием обрели друг друга. Это случилось внезапно, как наваждение. Мы и до сих пор несколько растерянны, но пути господни неисповедимы, и кто знает, на какие испытания он нас еще пошлет. Безусловно, жить теперь мы друг без друга не сможем…»

Н а д я. Ничо не пойму. Кто пишет-то?

Л ю д а. Я откуда знаю. Женщина.

Н а д я. А. Ну-ну…

Л ю д а. «Безусловно, жить теперь мы друг без друга не сможем, но не пугайтесь, я не против его общения с детьми. То, что дорого любимому мне человеку, то должно быть дорого и мне. Они, наверное, очень славные — ваши Леша, Оля, Люда. Не сердитесь и не гневайтесь на меня за Василия. Слишком много страданий и горя выпало на его да и на мою долю, чтобы люди могли осудить нас за этот лучик счастья на темном небосклоне жизни. Простите нас… С уважением…»

Надя забрала у Люды письмо.

Н а д я. Вот. (Продолжает читать.) «С уважением Раиса… Раиса…»

Л ю д а. Раиса.

Н а д я. Раиса. Захаровна. Пс… пс… Ой! «Спасибо вам за Васю». (Люде.) А «пс» — это чё?

Л ю д а. Постскриптум. Послесловие. Спасибо тебе за Васю.

Н а д я. Кому?

Л ю д а. «Спасибо вам за Васю»… Тебе… спасибо за Васю.

Н а д я. А-а.

Л ю д а. Смотри, опять его почерк. (Берет у матери письмо, читает.) «Надя, ты сюда не пиши. Мы четвертого вылетаем».

Н а д я. А сегодня какое?

Л ю д а. Одиннадцатое.

Н а д я. Прилетели уже, наверное?

Л ю д а (продолжает чтение). «Я бы сам не сказал, письмом как-то лучше. А Раиса Захаровна женщина хорошая. Она даже подарки помогала искать. До свидания. Василий».

Конец первого акта

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Время и место то же, что и в конце первой части.

Н а д я. Ой, горе мне! Ох, како горе-то! Он чё же, Лешка?! Да как ему не совестно, поросенку?! Кобель… Тридцать лет с им проишачила, а он… Оть ить какой кобель батя ваш…

Л ю д а. Ну и чего реветь?

Н а д я. Ой, чё делать, не знаю. Горе-то како! Ой-ёё-ёё-ёй! Лешка, поросятам дал?

Л е н ь к а. Дал.

Н а д я. Счас я его голубям все бошки начисто поотрубаю. Людка, где топор? Начисто, кобелюга чертов…

Л е н ь к а. Голуби-то тут при чем?

Н а д я. А над мамкой издеваться можно? Вас вырастили… Думаешь, легко было?

Л е н ь к а. Встречу — убью. Голуби ни при чем.

Пауза.

Н а д я. Как убьешь?

Л е н ь к а. Почем я знаю. Как-нибудь.

Л ю д а. О, дурак!

Н а д я (сквозь слезы). Да ты чё? За шкирку потрясти, и хватит. Слышь?

Ленька молчит.

Лешка, я тебе говорю: не вздумай давай. Слышь?

Ленька подошел к двери.

Куда ты? Ну-ка сядь. Сядь, я тебе говорю.

Л е н ь к а. Дай на двор схожу.

Н а д я. Ага, на двор… Я с тобой.

Л е н ь к а. В уборную, что ли?

Н а д я (суетясь). Я покараулю.

Л е н ь к а. Ты чё, сдурела?

Н а д я. Вдруг удумаешь. Потом в тюрьму посадят — и не выровняешься. Ему чё: подженился себе и знать ничо не знает. Может, ишо вернется.

Входит  Р а и с а  З а х а р о в н а. Она взволнованна, но приветлива.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Здравствуйте.

Л ю д а. Здравствуйте.

Н а д я. Здрасьте.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы Надя?

Н а д я. Ой, я-а.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я к вам.

Н а д я. Откуда вы?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вообще-то я с работы…

Н а д я. Не с лесного? Я вроде вас знаю.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Из управления.

Н а д я. Проходите, проходите, пожалуйста. Ленька, дай стул. У нас тут тако горе, тако горе…

Л е н ь к а. Мать, кончай. (Подает стул.)

Н а д я. Садитесь, пожалуйста. А вы кем в управлении?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я работаю в отделе кадров.

Н а д я. Вот чё ж вы так плохо за кадрами смотрите? Бегают куда хотят, а вам и дела нет.

Люда фыркнула.

Ой, простите.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вообще-то у нас текучки нет.

Н а д я. Зато у нас вот какая страшная текучка. Кто бы раньше сказал, что так будет… И не поверила бы. Вы его пропесочьте там как следует, сымите стружку с его, дурачка такого.

Л ю д а. Мама! Может, совсем не по этому вопросу и пришли.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Именно по этому вопросу.

Л ю д а. Делать, что ли, больше нечего?

Люда вышла из комнаты. Ленька тоже направился к выходу.

Н а д я. Леньк, ты куда?

Л е н ь к а (огрызнувшись). Поросятам дам. (Вышел.)

Н а д я (кричит вслед). Не вздумай! Слышь?! (Раисе Захаровне.) Убью, говорит, и все.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Кого?

Н а д я. Отца. Спокойный-спокойный, а как втемяшит себе чё-нибудь в голову, а ты бойся.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я не думаю, что это выход из положения.

Н а д я. Да разве ж можно так думать. (Заплакала.) Отец все-таки. Вы уж сделайте там как-нибудь… Говорили мне, чем они на курортах занимаются, говорили. Не послушала, дура, вот и получила. А честно сказать, душа болела. Они чё ж так дуреют-то на этих курортах? Почему не смотрят-то за ними там?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Надя, мы обе — женщины, и я хочу, чтобы мы поняли друг друга.

Н а д я. Да-да.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы успокойтесь. Все не так страшно.

Н а д я (вздохнув). Да как же не страшно? Страшно.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я прошу вас, успокойтесь.

Надя кивнула.

(Выждав.) Вы любите его?

Н а д я. Чё?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Любите вы этого человека?

Н а д я. Да вот какой это человек? Был бы человек, разве б поступал так? Ой! А вдруг она заразная какая-нибудь? А чё? Она же не скажет. Он мужик симпатичный… Ну и что ж, что дурной. Она-то, поди, не на ум его позарилась. Взяла да и обманула.

Р а и с а  З а х а р о в н а (вспыхнув). Зачем вы так говорите? Вы же ее не знаете.

Н а д я. Добрая женщина такое бы не учинила. Потаскуха какая-нибудь, а его облапошить-то — дважды два.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Почему вы решили, что его кто-то обманывает, а не он сам?

Н а д я. Ой, что вы! Вы ж его не знаете! Он схитрить-то… вот на столечко не может. Чуть что нашкодит — я уж вижу. Ну. В глаза заглядывает, все, чё ни попросишь, как ракета исполняет да тихий сделается. Ну прямо… Вот я даже не знаю какой тихий. Так-то он хороший. (Заплакала.) Ну чё вы говорите? Новых голубей купил, так я еще утром все поняла. По нему поняла. Сунулась в шкаф, а двадцати пяти рублей нет. Все поняла, на месте.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Не знаю, не знаю… Какие-то голуби. Разве можно равнять?

Н а д я. А вот увидите, все-о ей отольется. Бог не Тимошка — видит немножко… Еще сто раз закается, змея подколодная, как мужиков от семей отрывать.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы так говорите, будто у нее их…

Н а д я. А чё? Он, поди, не первый у нее.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Откуда вы знаете?

Н а д я. Ну не шешнадцать же ей?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Не шестнадцать, но так огульно наговаривать на человека… Разве можно, Надя? А вдруг у него любовь?

Н а д я. Кака любовь?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вот о чем вы сначала должны были подумать.

Н а д я. Не воевали ж мы с ним тридцать лет… Вроде хорошо было.

Р а и с а  З а х а р о в н а. А привычка?

Н а д я. Как?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Элементарно — привычка. Поэтому я и спросила: любите ли вы этого человека?

Н а д я (помолчав). Вы вот слова какие-то говорите… Какая тут любовь, когда вон воздуху не хватает, надышаться не могу. (Положив руку на грудь.) И жгет, и жгет, будто жар из печи сглотнула.

Обе плачут.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Конечно, конечно, он человек не простой. Но у него хорошее сердце и душа… Душа, разумеется, важнее. Не держите на Василия зла. Если вы его любите — вы не причините ему боли. Я понимаю, что трудно такое сразу принять сердцем, но мы люди, и у нас есть разум.

Плачут.

Что? Что вы? (Пауза.) Что вы так смотрите?

Н а д я (медленно). Дак ты ли, чё ли?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Да, Надежда. Как ваше отчество?

Н а д я. А я сижу, душу перед ей выворачиваю. Людка! Люд, слышь?!

Вошла  Л ю д а.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Надя, не теряйте головы.

Н а д я. Ты гляди, чё делается?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы намерены скандалить? Я пришла к вам как к взрослой, умной женщине…

Н а д я. Ах ты… Ах ты… (Негромко.) Сучка крашеная…

Р а и с а  З а х а р о в н а (очень напугана, но пытается держаться спокойно, даже иронично). Что поделаешь. (Встала.) Нет в мире совершенства.

Надя налетает на Раису Захаровну.

Н а д я. На тебе совершенство! Тебе это надо? На! Получай!

Р а и с а  З а х а р о в н а. Как вы смеете?! (Люде.) Девушка, уймите вашу мать!

На шум и визг выбежал  Л е н ь к а. Раиса Захаровна, вырвавшись, пулей вылетела из дому.

Н а д я. Люда! Леня! Чё ж это?! Чё это такое? (Пауза.) Ой, устала. (Встала, медленно пошла из комнаты. Обернулась.) Если узнаю, кто из вас с отцом видится, — прокляну. (Уходит.)

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Квартира Раисы Захаровны. В а с я  сидит на стуле у дверей, курит. Пепельница на колене Васи полна окурков. Входит Р а и с а  З а х а р о в н а.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Добрый день.

В а с я. Чё?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Боже мой… (Уходит в ванную. Слышен плеск воды.)

В а с я. Ешкин кот…

Р а и с а  З а х а р о в н а  вышла из ванной.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Дорогой, вы слишком много курите. Если вы не бережете себя, поберегли бы потолок.

В а с я. А чё ему сделается?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Не чё, а что… Из белого он превратился уже в черный.

Вася погасил папиросу, вышел и вернулся с пустой пепельницей.

(Заплакав.) Прости, милый. Мне сделали сегодня больно… Никто никогда не причинял мне такой боли. (Помолчав.) Дасена…

В а с я. А?..

Р а и с а  З а х а р о в н а. Поставь, пожалуйста, Дасена.

Вася ставит пластинку.

Как грустно… Сядь рядом, любимый.

В а с я. Рай…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Сядь, пожалуйста. Дай мне руку, и помолчим. Вот так. Почему люди такие жестокие?

В а с я. Кто?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Нет, почему?

В а с я. Люди разные, Рай.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Что я ей сделала плохого? Что?

В а с я. Рай, я сказать хотел…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я теперь понимаю тебя… Она слишком грубый, жестокий человек.

В а с я. Кто?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Твоя бывшая жена. И дети твои совсем не такие, какими я их себе представляла. (Скорбно.) Барьер непреодолим.

В а с я. Ты что, у Нади была?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Была — и натолкнулась на стену ненависти, эгоизма и не-по-ни-ма-ния. (Пауза.) Да, Василий, она не поняла нашей любви, более того… Она хотела убить меня!.. И… И… Люди стояли смотрели… Твои дети! Боже мой, твои дети! Какое равнодушие!..

В а с я. Ты зачем пошла-то?

Р а и с а  З а х а р о в н а (грустно усмехнувшись). Хотела найти контакт.

В а с я. Чё?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Ты слишком робкий человек. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Но, по-видимому, тебе придется сделать все самому.

Пауза.

В а с я. Ну-ка, Дасен, помолчи. (Выключает проигрыватель.)

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вася, ты так испортишь и иголку, и пластинку. Сколько раз говорить…

В а с я. Значит… ухожу я.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Подожди, сначала решим.

В а с я. Не-не, ничего не решай, я пошел.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Куда?

В а с я. Куда-нибудь. Я уж собрался.

Р а и с а  З а х а р о в н а (замерев с пластинкой в руках). Ты намерен вернуться в семью?

В а с я (кивнув). Угу.

Р а и с а  З а х а р о в н а. А как же я?

В а с я. Рай, чё я тебе? Вон… ноги пахнут, говорила… Носки, рубахи стирать не умею…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Но теперь-то умеешь.

В а с я. Матерюсь.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Василий, если бы это было для меня существенно…

В а с я. Рая… Не могу я больше. Тянет, и все.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Не понимаю. К кому тянет-то?

В а с я. К Наде, к детям.

Р а и с а  З а х а р о в н а. А меня ты… на произвол судьбы? Идешь к этой… этой Горгоне?

В а с я. Не, я к Наде.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я и говорю — к Горгоне.

В а с я. Рая…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Горгона.

В а с я. При чем тут Горгона? Она жена моя…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Плебейка?

В а с я. Говорю же — жена.

Молчание.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Я не пущу тебя. Ты любовь моя, ты счастье мое, ты судьба моя.

В а с я. Ну чё ты… Прямо как в кино…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вы не верите мне?

В а с я. Пустите, Раиса Захаровна.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Василий, не убивайте меня, прошу вас!

В а с я. Ты, вы… Не по-людски все, Раиса Захаровна. Не могу я так. (Кивнув на кровать.) Вроде уж натыкались… Чуть чё — опять «вы».

Р а и с а  З а х а р о в н а. Не спорю, мы из разных социальных пластов, но судьба свела нас…

В а с я. Кака судьба? Закрутилось — и не выберешься.

Пауза.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Как ты… Как ты…

В а с я. Ну вот…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Ах ты… Вот дура! Связалась… с кем?! Ненавижу! В театр его водила, книжки ему читала… Кому? Господи! Ничего не умеет, ничего не понимает. Иди! Иди. Размножайся! Я тебе еще на работе устрою… Коров пойдешь пасти, вспомнишь меня. Человека из него хотела сделать, культуру прививала… Иди!

В а с я. Вот это правильно, за жизнь мою красивую. (Передразнивая.) Пожить покрасивше…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Васенька-а, не бросай ты меня-а-а! (Опускается на пол, вместе с ней Вася. Раиса Захаровна горько плачет.) Не уходи! Пожалуйста! Если ты… Я убью тебя! Васенька!

В а с я (взволнованно). Ну ты… Ты, Рая… Какая ты…

Р а и с а  З а х а р о в н а. Какая? Скажи, какую хочешь? Я буду, честное слово! Ну правда. Не как в кино… Носки, трусики — все буду стирать тебе, Вася. (Постепенно плач Раисы Захаровны переходит в тихий, укромный.)

Пауза.

В а с я (вздохнув). Ешкин кот.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Чё это?

В а с я. А?

Р а и с а  З а х а р о в н а. Ешкин кот.

В а с я. Кот, Ешкин.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Чей?

В а с я. Ну этой… Яги, кажись. Бабы Яги, Ешки.

Р а и с а  З а х а р о в н а. Ты хороший… Вон какой хороший.

В а с я. Да ничо. (Опять пытается уйти.)

Р а и с а  З а х а р о в н а. Ну-ка, сядь!

В а с я. Да я сяду. (Сел.)

Р а и с а  З а х а р о в н а. Вот ты, вот такой вот ты, зачем ты мне нужен-то был?

В а с я. Зачесалось че-нить, вот и нужен. (Встает.) Одна да одна, тоже, поди, не сахар.

Раиса Захаровна начинает хлестать Васю по лицу. Хлещет долго. Вася принимает как должное, стоит не шелохнувшись, словно на примерке у портного.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

В доме Кузякиных. Н а д я, одетая, ничком лежит на кровати. Рядом сидит  Л ю д а, О л я, Ш у р а  за столом, в дверях покуривает  М и т я. Шура гадает на картах.

Ш у р а. Значитца, так, сердешница моя… Куда же ноженьки наши топчут?.. А топчут они по короткой дорожке к бубновому королику. А у королика чё-то не то на уме. И будет тебе, сердешница моя, тяжелый разговор. Да чё-то шибко тяжелый, глянь не надсадись. И злость через крестовую любовь. Охошеньки.

М и т я (решительно). Придет Василий. Точно придет.

Ш у р а. Но, однако, Надя куда-то пойдет. Ей дорога выпала, не ему. Правда, короткая-а-а… Злость вот…

М и т я. А чё радоваться? Скажешь тоже.

Ш у р а. Уйди отсюда, не сбивай меня.

Н а д я (тихо). Все?

Ш у р а. Все, ага, все.

Л ю д а. Мама, может, встанешь?

Ш у р а. Правда, Надь, расходилась бы. Там чё-нить посуетишься, тут чё-нить поделаешь. Перекинь, перекинь думки свои куда-нить на хозяйство.

Н а д я. Еще маленько полежу.

Л ю д а. Мам, ну два дня уже… Еще маленько. Ну вставай. Нельзя так.

Н а д я. Уедешь в Иркутск свой, Леню в армию заберут… (Тихо плачет.) Помру, дак ты Олю к себе уж возьми, не бросай.

Л ю д а. Здравствуйте, договорились.

Ш у р а (собирая карты). Ох, городские…

М и т я. Санька, ты связь-то держи. При чем тут город?

Ш у р а. Кто нам Ангару запомоил? Ты хариуса когда последний раз поймал?

М и т я. Вспомнила!

Ш у р а. А с поселком чё делают? Раньше идешь себе по улице и никаку холеру не боишься, а счас токо и глядишь… как бы под колеса не забуреть. Куриц за ворота не выгонишь: как сумасшедшие носятся, пыль до облаков поднимают.

М и т я. Курицы?

Ш у р а. Грузовики, самосвалы разные… Это чё такое, Люда? (Мите.) А Василия кто с ума свел? Тоже город. Полюбовница его городская ведь? Принес же черт. С бабами вчерась бегали, глядели на ее… Ни кожи ни рожи! Надо же, позарился на кого. Не бойся, Надя, воротится как миленький.

Н а д я (Люде). Куда он все хотел, ты говоришь?

Л ю д а. О господи… Ну в бар, в бар.

Н а д я. Где я ему возьму бар этот?

Ш у р а. Вот побарствует еще маленько и притопает. И вставай, и не расстраивайся, а то залежишься — и вправду еще умрешь.

Н а д я. Плохого я ему ничего не делала…

Ш у р а (тянет Надю за руку). Подымайся, Надя.

Л ю д а (помогая Шуре). Мама, ты как маленькая.

Н а д я (сев на кровати). Ох, паразит, во-от паразит… Видишь, Оля… Защищала все папку, а он видишь какой…

Оля заплакала.

Ш у р а. Не трави девчонку, перестань.

Н а д я. Убить его — мало будет… Хоть бы загнулся где-нибудь.

Оля плачет сильнее.

Ш у р а. Совсем сдурела. Надя, ты зачем сдурела-то?

Л ю д а. Мама!

Н а д я (Ольге). Прятались с отцом, шушукались, а теперь вот народит себе других… узнаешь… Мама плохая, да тут, дома, а папа твой хороший… другую маму себе… заимел. Дак иди к ей. Она, наверно, ласковая, не ругается. О-о-ой!

О л я. Мама! Мамочка!

Н а д я. Ой!

Л ю д а. Перестань! С ума посходили! (Обняла Ольгу.)

Н а д я. Кричи на мать, сильнее кричи… Мало ей.

Л ю д а. Да как же, мама, на тебя не… Перестань, Ольга!.. На тебя не кричать? Что ты делаешь-то с собой?

Н а д я. Я же и делаю… Правильно… Правильно, мать плохая.

Л ю д а. Кто тебе сказал, что ты плохая?

Н а д я. Никто-никто. Сама на себя ругаюсь… Чё, я не вижу? Вы ж считаете… из-за меня отец… Чё, я не вижу?

Л ю д а. В самом деле сдурела.

Ш у р а. Людонька, не надо на мать-то так.

Н а д я. Ничо-ничо. Мать дура, мать плохая, а как в Иркутске прижало хвост — куда прилетела? А-а. Ничо не надо стало: и муж не нужен, и город не нужен…

Л ю д а. Да если б я знала, что…

Н а д я. К маме примчалась, к маме… Забыла, как плакала мне в коленки, какие слова говорила? А теперь мать дура, плохая сделалась. Батя бросил меня, и вы бросайте. Давайте бегите кто куда. Вот чемодан под койкой.

Пауза.

Люда быстро достает чемодан, начинает собираться.

Ш у р а. Людонька… Надя…

Н а д я. Пускай, пускай.

Л ю д а. Спасибо, мама. (Сквозь слезы.) Могла бы сразу сказать… Сижу, не работаю, глаза измозолила… Кому понравится?.. Пожила, отдохнула, хватит.

Ш у р а. Вот заполошные. Охолодись, Люда.

Л ю д а. Баба Шура. Я ж молилась на них… Думала, у меня дом есть, мой дом… Приехала, на жизнь свою дырявую поплакалась. А вот… Это, оказывается, мне просто хвост прижало. Вот ведь как.

Ш у р а. В сердцах-то чего не наговоришь, Люда.

Л ю д а. Ну, я тоже не деревянная. Как жить, баба Шура, ничего не знаю. Я от мужа убежала, здесь отец в бегах…

Ш у р а. А-а.

Л ю д а. Да, да. Полгода пожила, в синяках находилась… Ну его, думаю, к черту, поеду домой. Отец у меня золото, мама поймет все, а они видите, что устроили. Скучно им стало жить. Вроде все…

Н а д я. Лю…

О л ь г а (кинулась к сестре). Люда, не уходи! Люда!

Н а д я (тоже бросилась к дочери). Ой, Люда, ой, подожди. Лю-у-да!

Все трое плачут. Умильно подвывает баба Шура.

Пауза.

М и т я. Однако, счас потоп будет.

Ш у р а (кричит). А ты из меня скоко крови выпил?! Мало, думаешь? Я ж дни спокойные на пальцах могу показать.

М и т я. Ладно, не прыгай. Я тебя не бросал.

Ш у р а. А к Доре Усвятской кто через огород шастал?!

М и т я. Говорил же, огурчиков набрать.

Ш у р а. Не пронесло тебя, оглоеда, с огурчиков тех. А на Машку Зыкову не заглядывался? Скажешь, нет?

Н а д я (заталкивая чемодан под кровать). Все вы на одну колодку, дядь Митя.

М и т я. Чё-то вы разъерепенились, погляжу я.

Ш у р а. Надя, где у тебя кочерга? Счас я ему взъерепенюсь…

Н а д я. А пьешь ты сколько, дядь Митя?

Ш у р а. Я из-за его не знаю уже куда пенсию прятать… Вон каку нюхалу отрастил, везде найдет.

Л ю д а. Лучше молчите, дядь Митя.

Ш у р а. Надя, давай кочергу!

М и т я (показывая на окно). Василий!

Все застыли, глядя в окно.

Пауза.

Время действия то же. Л е н ь к а  во дворе перевязывает метлу, топором заостряет новый черенок. Входит  В а с я. Он при параде.

В а с я (бодро). Леха, здоров!

Ленька молчит.

Тю ты, ешкин кот… Чё делаешь? (Радостно.) Пришел я!

Л е н ь к а. Пришел… Иди откуда пришел.

Молчание.

В а с я. Дак я с работы. Слышь, Леньк!

Л е н ь к а. В галстуке?

В а с я (помявшись). Переоделся, поди.

Л е н ь к а. Вот и иди.

В а с я. Куда?

Л е н ь к а. Где переодевался.

На крыльце столпились  Н а д я, Л ю д а, О л ь г а, Ш у р а, М и т я.

Пауза.

Н а д я. Это откуда к нам такого красивого дяденька замело? Или чё вспомнил? Сказать пришел?

В а с я (Мите). Здоров.

Н а д я. Не глядит на нас. Наверно, двойку получил, в глаза смотреть не хочет. Расскажи нам, как живешь, как молодуха? Наша… Я ей тут космы повыдирала, ты, поди, расстроился… Или ничо? Ничо-о. Чё молчишь-то, дядя Вася? Ну молчи-молчи.

Пауза.

Вася достал папиросы.

В а с я. Дядь Митя, спичка есть?

Митя дает прикурить.

Ш у р а. Василий, ты совсем или как?

В а с я (глянув на Надю). Н-не знаю… Вроде…

Н а д я. Люда, принеси ему сберкнижку, а вещи завтра заберет. Я ему у ворот свалю все, пусть таскается.

Ш у р а. Василий, хороший же мужик… Тебе не совестно такое делать? А-я-яяяяй.

В а с я (тянется прикурить к Мите). Дай еще.

Н а д я. Полюбовница на спички денег не дает? Хорошо-о живешь.

В а с я. Не цепляй меня, Надь… Я нормально пришел… Обговорить, а ты…

Н а д я. Я цепляю? Я-а тебя цепляю?! Я?! (Смеясь.) Ничо понять не могу — ноги не держут, ни про чё думать не хочу, а он… (Вдруг.) Ты знаешь, что я твоим голубям бошки начисто поотрубала? Знаешь, нет?

В а с я (побледнев). Как? (Двинулся к сараю.)

Н а д я. Леня, не пускай его в стайку.

В а с я. Пусти, Ленька.

Н а д я. Не командуй тут… Ишь какой! Леня, держи дверь!

В а с я (прислушавшись, облегченно вздохнул). Эх, Леня!

Н а д я. Все одно поотрубаю, ничо не сделаешь.

В а с я. Ленька, ты взаправду меня не пустил бы?

Л е н ь к а. А кто ты такой?

В а с я. Поговори мне так с отцом.

Вася хотел дать Леньке подзатыльник, но Ленька толкнул отца, и тот, больше от неожиданности, чем от удара, завалился на спину.

Ленька! Я ж отец твой! Ты… Ленька! (Лихорадочно вытаскивает из брюк ремешок.) Скидавай штаны!

Л е н ь к а (медленно отходит от Васи). Счас, разбежался.

В а с я (ходит за Ленькой). Я тебя за всю жизнь хоть раз… хоть пальцем… А? Леньк! Глянь сюда! Посмотри на меня… Я тебе хоть раз, хоть чё отказал? А?

Он схватил Леньку за рукав, Ленька резко отдернул руку. Вася несильно бьет Леньку ремнем. Ленька сразу бросается на отца. У обоих дрожат губы.

На отца…

Л е н ь к а. Ты… Ты… Ты чё с мамкой сделал?

В а с я. Я сделал… Я скажу.

Л е н ь к а. Ты зачем пришел?

Шура, Митя, Люда кинулись разнимать.

Л ю д а. Леня, не надо!

Ш у р а. Василий… Василий, покорись!

М и т я. Вась, Вась…

Л е н ь к а. Ты чё с мамкой сделал?! Ты видел, как она тут?!

Достал-таки Васю и толкнул. Вася тотчас залепил Леньке пощечину.

В а с я. Не трожь отца, сынок! А то я тебе… Леня, я ведь могу… Я ж могу…

Ленька кинулся к топору. Все с криком и визгом бросились на дерущихся.

Н а д я. Ле-неч-ка! Не надо! Сыночка!

В а с я. На отца! (Плачет.) На, руби! Руби, сынок!

О л ь г а. Пап! Уходи! Па-па!

В а с я. Уйди, доченька! Виноват, значит… Руби, сынок, к чертовой матери!

Л е н ь к а (кричит). Я никогда тебе!.. Я не забуду! Пустите!

Ш у р а. Леня, нельзя! Леня! Отец он!

Л е н ь к а. Пусть он!..

В а с я. Не отец я, да?!

Н а д я. Ле-неч-ка! (Повисла у сына на шее.)

Л ю д а. Отдай топор! (Выхватила у Леньки топор и забросила в огород.)

Небольшая пауза.

В а с я. Теть Шура… Оля, я тебе при… Ну вы чё? Я шел… Я знал… Ты меня ударил, Ленька! Да? А я про вас все ночи…

Н а д я. Ой, не могу! Жить не хочу! Ой, уйди отсюда!

В а с я. Надь, ты… Не плачь так. Я счас… Леньк, Люда… Оля, ты не смотри, не пугайся. Да не рвите ж вы меня! Надя!

Н а д я. Ты зачем пришел?!

В а с я. Я пришел… Я ж не мог…

Л ю д а. Леня, иди в дом. Леня, иди…

Ленька уходит в огород.

В а с я. Надюха, не плачь! Прости ты меня!

Л ю д а (тянет Ольгу за руку). Пойдем со мной. (Уводит Ольгу в дом.)

В а с я. Люда! Теть Шура. Ну я… Все уже я… Я тихо. Куда вы? Ухожу.

Ш у р а. Уходи покуда, Василий. Потом уж…

В а с я. Ухожу, ага. Надя, прости ты меня! Дядь Митя, теть Шура, я по-хорошему ведь… Кто их растил? А они? Нет, правильно, виноват, но… Чё же он так, с топором? А? Надь… Уйду я. Все.

Н а д я. Наделал делов — еще плачет. Не подходи ко мне!

В а с я. Ага, ладно, все. Надь, у меня деньги вот… Может…

Н а д я. Подавись ты ими!

В а с я. Пошел… (Продолжая бормотать, уходит.)

Шура незаметно выталкивает со двора Митю.

Пауза.

Ш у р а (шепотом). На-дя.

Н а д я. А?

Ш у р а. Когда Леня топор схватил, я малеха не родила. Ага. Где он?

Н а д я. Кто?

Ш у р а. Топор.

Н а д я. В огород Люда кинула.

Ш у р а. Пойду запрячу.

Н а д я. Теть Шура, иди к ему. К Василию.

Ш у р а. А чё?

Н а д я. У парома… у старого… Подожду его.

Ш у р а. Как так? (Догадавшись.) И-и! Ты видала, какой он? Белый, потом пятнами пошел… Он же тоже переживает. Наказал себя — лучше не надо. А когда? Когда ждать-то его будешь?

Н а д я. На послезавтра, скажи. После работы.

Ш у р а. Побегу. Сиди здесь, жди. Я быстро обернусь. (Убегает.)

Пауза.

Надя долго сидит одна. Встала. Улыбнулась. Тихой дробью прошла по двору. Замерла. Выглянула  Л ю д а, посмотрела на мать и вновь ушла в дом. Вернулась  Ш у р а.

Ш у р а (запыхавшись). На-дя. Поймала его. Стоит, губы трясутся. Когда сказала ему, закивал, закивал головой, закивал, но молчит. У старого парома, как ты сказала, так и ждать будет.

Н а д я. Не пойду. Ну его на…

Ш у р а. Ты чё?

Н а д я. Не пойду.

Пауза.

Ш у р а. От те раз. Задохлась вся, пока его догнала. Ты чё?

Н а д я. А ничо. Вишь, после курорта какой ходок стал. Я сначала, дура, пожалела, а вот пусть… Еще теперь себе найдет, раз научился.

Ш у р а. Оё-ёёёй. Так и будете сидеть в контрах? Хороший же он мужик, Надя! Непьющий, работящий… Найдешь такого еще, нет?

Н а д я. На черта они мне?

Ш у р а. Ой, не знаю. Митя вон когда приставать начнет, дак и то кое-как держусь: жалко его. Повоюем, и все. А чё ж вам страдать, молодым таким?

Н а д я. Не пойду.

Пауза.

Ш у р а. Ну и сиди. Тоже знай, что и я с тобой с теперешнего дня тоже в контрах. (Заплакала.) Детей не жалеешь, его не жалеешь, себя не жалеешь… Помру, а Васю на поминки позову, а тебя, охламонку, не пущу. (Уходя.) Чтоб заросла твоя… Господи, прости. Чтоб мхом заросла, раз бездушевная такая… (Уходит.)

Надя подошла к сарайчику, прислонившись, послушала, как воркуют голуби. Улыбнулась.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Берег реки. В а с я  и  Н а д я  стоят друг против друга. Им неловко, поэтому чуть официальны. На Наде нарядный платок.

В а с я. Здоров.

Н а д я. Здравствуй, Вася.

Пауза.

В а с я. Ну чё?

Н а д я. Чё?

В а с я. Лешка как?

Н а д я. Ничо. Убьет, говорит.

В а с я. Говорит ишо.

Н а д я. Думает. Я за ним углядываю… Люда на коммутатор поступила.

В а с я. Ну и чё?

Н а д я. Ничо. Работает. А чё?

В а с я. Да ничо… Так…

Н а д я. А-а. (Пауза.) Вот, Вася…

В а с я. Ага.

Н а д я. Пришла я…

В а с я. Ага.

Н а д я. И вот… Чё ты теперь мне скажешь?

В а с я. Не знаю. Живу…

Н а д я. Где?

В а с я. У наших… с лесного. В этом… в общежитии.

Н а д я. А-а.

В а с я. Чё, Надь? Сядем? Погоди. Вот, газетка есть. (Расстилает газету; сели.) Вообще-то холодает.

Надя заплакала. Плачет долго, тихо.

Н а д я (вдруг). Водки бы ли чё принес.

В а с я (обрадовавшись). Дак принес.

Достал из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, из одного кармана брюк небольшой сверток с закуской, из другого — стопку.

Н а д я. Гляди, вооружился.

В а с я. Не, если…

Н а д я. Ну, наливай. Любоваться на ее теперь?

Вася налил. Надя махом выпила.

В а с я. Закуси.

Н а д я. Ой…

В а с я. Закуси…

Н а д я. Ой… (Закусила из Васиных рук.) Много-то не пей.

В а с я. Я малень… Ешкин кот.

Н а д я. Чё?

В а с я. Мне, Надюха, без тебя шибко тошно… Я как этот… Как дурной… Не нужны тебе голуби, ну и черт с имя. Разгоню, ешкин кот, а то, как медведь, из угла в угол. Ни про чё думать не могу: голова не слушается. Вот зараза… (Смахнул слезу.)

Н а д я. Ну.

В а с я. Жизнь мне такая оста…

Н а д я. Не ругайся.

В а с я. Да я так… Не буду. Хошь, я теперь ни разу не сматерюсь? Хошь?

Надя молчит.

Я чё с голубями-то вошкался, знаешь? (Поучая.) А-а.

Н а д я. Желта вода в голову ударила, вот и вошкался.

В а с я. Ну чё ты говоришь?

Н а д я. Стыдобушка. Все мужики как мужики, а ты с пацанами связался и давай: фьить да фьить! Людям в глаза смотреть совестно.

В а с я. Ага, в карты лучше штаны протирать… Шубы эти, костюмы, ешкин кот…

Н а д я. Я про карты ничо и не говорю. Те после работы как очумелые в шесят шесть хлещутся, ты по крышам прыгаешь… Кака разница? Что то — зараза, что то — зараза… Никакого интереса.

В а с я. Тю ты, мама родная.

Н а д я. Чё?

В а с я. Чё ты болтаешь-то, когда не понимаешь?

Н а д я. Значит, ты много понимаешь: ум из ушей лезет — девать некуда. Иди к курортной своей да и учи ее.

В а с я. Ее опять суешь…

Н а д я. Органы движения они лечили… Поотрубать вам эти органы, чтоб дурью не маялись. От как славно-то было бы. (Пауза. Заплакав.) За чё ни возьмусь — все из рук валится. Ноги какие-то неходячие сделались. Натворил делов… И сам весь избился. Я ж вижу. С магазина или с базара иду домой, к воротам подойду и трясусь. Думаю, нет тебя, а мне тогда чё там делать? Зажмешься и идешь, вид показываешь, что не расстроенная. Оля вон вся захолодела. Уйдет за баню и плачет, на саму себя непохожая, прямо лунатичкой стала. Задразнили, поди, в пионерском — вот и сбежала. Как заходит, заходит по дому… Все сердце оборвала мне.

В а с я (плачет, сжав зубы). Надя… Я… я… Я не думал раньше… Я умру, Надь. Слышь? Не сам. Я умру за вас, Надь. Я не знал раньше. Как-то не думалось про это. Пусть режут, пусть чё хотят со мной делают, только чё бы вы были… Жили… Обидел вас, а теперь как хошь расплачусь. Хошь смертью своей…

Надя припала к Васе. Плачут оба взахлеб, счастливо.

Прости меня, Наденька… Прости.

Н а д я. Васенька…

В а с я. Наденька…

Н а д я. Васенька…

В а с я. Наденька…

Н а д я. Васенька…

В а с я. Наденька…

Н а д я. Васень…

В а с я. Наденька…

Н а д я. Ва… Ой… Прям счас?..

В а с я. Надень…

Н а д я. Васенька… Уви…

В а с я. Доченька моя…

Н а д я. Васенька… А… А…

В а с я. Любовь моя…

Н а д я. Ой, ты моя… Любовь моя.

И стало на земле темно и тихо. И сыпанули поверху звезды, и проплыл из конца в конец месяц… Один, другой.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Н а д я  и  В а с я  стоят друг против друга на прежнем месте. На Васе уже телогрейка, сапоги. Надя тоже в пальто. Они бросаются друг к другу. Целуются.

В а с я. Ну как?

Н а д я. Все разбежались. Оля в школу, Люда на работу, Леня в техникум.

В а с я. Все ж таки, по-моему, Алеха нас тогда припутал.

Н а д я. Ага… Подошел бы, да как дал бы тебе.

В а с я. А если не один? С кралей…

Н а д я. Болтаешь какую-то ерунду. На вот. (Достала из сумки сверток. Развернула.) Раненько встала, пока ребята спали, напекла. По столовкам-то не шибко разгуляешься. Ешь.

Вася ест. Пауза.

В а с я. Вкусно.

Н а д я. Ой, чё вспомнила! Позавчерась тетя Шура зашла! И как ни в чем не бывало. Надя — то, Надя — се. На меня зырк, зырк и улыбается. Я говорю: «Вы чё, теть Шура?» А она: «Ничо. Тебе весело, и мне весело». Может, узнала, что мы с тобой встречаемся?

В а с я. Как?

Н а д я. Может, сказал кто?

В а с я. А кто скажет, кто знает? Запартизанились, ешкин кот.

Н а д я. Ладно тебе.

В а с я. Может, по лицу твоему поняла?

Н а д я. А как? Я уж на людях хмурюсь стараюсь.

В а с я. Старайся не старайся — глаза-то не замажешь. Вон как светятся, аж слепят. (Хочет поцеловать Надю.)

Н а д я. Васька, дожуй сначала.

В а с я. Я все… Я съел.

Н а д я. Уйди, бешеный…

В а с я. Не увернешься…

Н а д я. Счас закричу…

В а с я. Ага. Давай рассекречивайся.

Н а д я. Вась… (Тихо.) Погоди-ка. (Пауза. Задумчиво.) А и пусть будет, что она была…

В а с я. Кто?

Н а д я. Разлучница наша. Раиса твоя…

В а с я. Ты чё это?

Н а д я. Работали, жили, жили, работали… А беда, как собака, у дома ходила.

В а с я. Ну.

Н а д я. Токо не беда это, если вон как мне все показала.

В а с я. Чё показала?

Н а д я. Как тебя люблю, как ты меня любишь, какие дети у нас хорошие.

В а с я (обнял Надю). Дети у нас всегда хорошие были… Токо ты не плачь, Надя, не надо.

Н а д я. Правда. Я чё, разве думала, что ты вот так: раз — и куда-то денешься? Не думала. А щас про все думается.

В а с я. Про чё?

Н а д я. Про все. Про войну, про капиталистов этих. Вась, чё они на нас рыпаются?

В а с я. У тебя чё, других забот нет? Про войну ишо думать…

Н а д я. Тоже разлучница.

В а с я. Кто?

Н а д я. Война. Детей не знаешь как рожать: чё за жизнь им достанется, как ими распорядится, в каку огонь-воду сунут…

В а с я. Да ладно, Надь. Ну чё разревелась? Ишь… рожать как — не знает. Отрожались уж.

Н а д я. Ага, отрожались.

Пауза.

В а с я. Ого…

Н а д я. Ого.

В а с я. А?

Н а д я. Заакал? Правда. Сначала подумала чё такое, потом испугалась, а счас про что и думать — не знаю.

В а с я (медленно). Тю ты, мама родная. Ну ты даешь…

Н а д я. Ты, однако, даешь — не я.

В а с я. Да не, оба. Вот это да. Надюха-а…

Н а д я. У?

В а с я. Надюха-а… Коровушка моя…

Н а д я. Сам ты…

В а с я. Яблочко мое… Дай я тебя поцелую. (Целует Надю ласково, тихо.) Ах ты… голубка моя.

Надя обняла Васю. Застыли.

Пауза.

Вот ведь она… Чё делает…

Н а д я. Кто?

В а с я. Любовь, кто! В писят лет… Ешкин кот.

Н а д я. Вася все одно, боязно как-то.

В а с я. Зачем боязно? Не надо.

Н а д я. Скажут: старая такая, она чё, сдурела.

В а с я. Да ты у меня молодей молодых. Пусть сами попробуют, черта с два чё у них получится.

Н а д я. Два месяца уж.

В а с я. Откуда?

Н а д я. Да. Два ж месяца с тобой тут… прячемся.

В а с я. Ну и хватит! Давай… выходим из… этого… из подполья. Мы чё, не люди, издеваться так над нами? Все! Каждый день дом снится, детей скока не вижу. Все, идем домой.

Н а д я. Ой, Вась, не надо. Засмеют ведь.

В а с я. Не засмеют. У меня вон жена беременная. Хватит тебе на свиданки бегать. Застудишься, чё я тогда делать буду? Не лето уж, а речка — не печка… Айда, давай.

Н а д я. Ты прямо как с ума сошел.

В а с я. Не сошел, Надя, не сошел.

Н а д я. Никуда я не пойду. Ты пойдешь, а я не пойду. (Пауза.) Все считают, что мы с тобой враги, а мы раз — и нарисовались. Очень красиво. Потом (задрожал голос)… Думаешь, легко мне смотреть, как сын на отца кидается?

В а с я (сник). Может, простил уж?

Н а д я. Иди спроси. Как про все это подумаешь — жить не хочется, а он… (передразнивая) «из подполья».

В а с я. Да ладно. (Помолчав.) Надь, а Надь…

Н а д я. У?

В а с я. Счас-то дома никого нет?

Н а д я. Нет.

В а с я. Пойдем, а? Потихоньку. Я погляжу токо и назад. Истосковался — сил нет. На минутку, а?

Н а д я. Ой, правда. Оля после обеда, а Люда с Леней еще позже приходят.

В а с я. На минутку.

Н а д я. Дак тогда не на минутку, больше можно.

В а с я. Надюха…

Н а д я. Вася… Дома уж теперь, не здесь. Погоди маленько: я вперед пойду, а ты за мной. На глаза-то шибко не показывайся… Ну, пошла.

В а с я. Ну, давай.

Н а д я. Ну, иди.

В а с я. Ну ты ж первая.

Н а д я. Ну, иду.

В а с я. Ну, давай.

Надя, осторожно оглядываясь, уходит. Следом Вася.

КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Двор дома Кузякиных. Входит  Н а д я. Она заглядывает в огород, в дом, затем убегает и возвращается с  В а с е й. Быстро и крадучись они скрываются в доме. Длинная пауза. Поскрипывает дверь сарайчика, вновь загурковали голуби в голубятне. Слышно, как где-то прогрохотал грузовик, и опять наступила тишина. На крыльцо в трусах, в майке, в сапогах на голые ноги вышел  В а с я. Стоит, улыбается. Достал из-под притолоки папиросы, спички, закурил и присел на ступеньки. Появилась  Н а д я  и присела рядом.

Н а д я. Замерзнешь.

В а с я. Потеплело. Ничо, дым не мешает?

Н а д я. Кури в сторонку. (Пауза.) Не терпится? Заглядываешь. Беги уж, поворкуй с имя.

В а с я. Счас, докурю.

Н а д я. Давай подержу.

В а с я. Все уже.

Н а д я. А заме-орз! Кожа — как у гусака общипанного.

В а с я. Подожди тут. (Убегает в сарайчик и выносит голубя. Подсаживается к Наде.)

Оба смотрят на голубя. Молчат.

Странно вообще-то. Чё хошь с ним, то и делай.

Н а д я. Гладкий какой. Вась, а зачем они клювом друг за дружку цепляются? Смотрю я как-то, думаю, чё они такое делают?..

В а с я (смеясь). Целуются!

Н а д я. Прямо.

В а с я. Не верит.

Н а д я. Ну на-адо же! Отпусти его. Полетит, нет?

В а с я. Не-а. Гляди. (Раскрыл ладони, голубь не улетает.) Дай воды, скорей.

Н а д я. Зачем?

В а с я. Фокус покажу.

Надя быстро принесла в ковше воды.

Угу.

Вася набрал воды в рот и потянулся к голубю. Голубь ткнулся в Васины губы и замер. Вася доволен.

Попил. Все помнит.

Н а д я. А у меня будет?

В а с я. Набирай воды в рот. Иди сюда… Токо не смейся.

Надя прыснула.

На-адь.

Н а д я. Зачем сказал, чтоб не смеялась? Вот и засмеялась.

В а с я. Ну, бери воду. Во-от… Голову к ему поближе… помычи маленько…

Н а д я. У-у.

В а с я. Еще.

Н а д я. У-у, у-у.

Голубь припал к Надиным губам.

В а с я. Воду ему на клюв толкай. Ага.

Н а д я. Фу. Задохнулась. Ну на-адо же! Птица, а не боится.

В а с я. Ты Володю-дурачка помнишь?

Н а д я. В Алехино?

В а с я. Ну. Он их по пять штук с одного глотка поил. Рассядутся на ем и горя не знают.

Пауза.

Надя отвернулась, зашмыгала носом.

О, Надь, ты чё?

Н а д я (отмахнувшись). Ай.

В а с я. Ну Надь… Ну На-адь…

Н а д я. Да ладно тебе. Погляжу за воротами. (Ушла со двора.)

В а с я (голубю). А ты говоришь. Понимать надо.

Вбежала  Н а д я.

Н а д я. Леня… Леня идет. Ой, куда же… Ну чё ты стоишь?

В а с я. А куда?

Н а д я. Через огород… Скорее.

Вася побежал в огород.

В а с я (остановившись). Надь, а как?

Н а д я. Ты чё, не знаешь как?! Беги скорей!

В а с я. Я ж без штанов!

Н а д я. Ой, не знаю, ой, счас войдет…

В а с я. Может, в стайку?

Надя открыла дверь сарайчика. Вася быстро проскользнул внутрь.

Н а д я. Тихонько сиди. (Захлопнула дверь.)

В а с я (высунувшись). Брюки мне, Надь.

Н а д я. Да принесу. (Захлопнула дверь.)

В а с я (высунувшись). Токо быстрей, а то замерз. И рубашку…

Н а д я. Говорила, оденься. (Передразнивая.) «Потеплело-потеплело»…

В а с я. Правда, Надь.

Н а д я. Да ладно…

Вошел  Л е н ь к а. Вася спрятался.

Леня, пришел, что ли? Это… давай-ка… воды натаскай.

Л е н ь к а. Да вон в бане полна кадушка.

Н а д я. Да где? (Бежит в баню.)

Л е н ь к а. Мам!

Надя выглянула из бани.

Ты давай папку веди. Чё прятаться-то?

Н а д я. Ой, кто прячется, кто прячется? Да ему, оглоеду…

Л е н ь к а. Мам, я ж видел… Шушукались ходили.

Н а д я. Ну?

Л е н ь к а. Чё ну? На Ангаре были? Как эти… Еще целуются.

Н а д я. Ты много чё напридумаешь.

Л е н ь к а. Ой, да ладно, не надо. В армию меня забирают.

Н а д я. Кто?

Л е н ь к а. Дед Пихто.

Н а д я. Когда?

Л е н ь к а. К семи завтра.

Н а д я. Куда?

Л е н ь к а. Я почем знаю? Куда повезут.

Н а д я. Ой… ой…

Л е н ь к а. Токо не реви. Нормально отслужу. Подумаешь, два года.

Дверь сарайчика распахнулась, на пороге стоит  В а с я.

В а с я. А… эта… как ее? Ешкин кот… медкомиссия?

Л е н ь к а. Все прошел.

Н а д я. И не сказал…

Л е н ь к а. А когда? Вы тут со своей любовью не разберетесь. Думаю, пройду — скажу. А так чё болтать?

Н а д я. И завтра?

Л е н ь к а. Ну. Угу.

В а с я. В какие войска, сын?

Л е н ь к а. На границу.

Н а д я. А-а! (Бросилась к Леньке.)

Л е н ь к а. Ну, пап, ну скажи ты ей…

В а с я. А чё я скажу?

Л е н ь к а. Чтоб не ревела.

В а с я. Надюха, не реви. На стол лучше собери чё-нить.

Н а д я. Ленечка… (Плача уходит в дом.)

В а с я. Пусть маленько отойдет.

Пауза.

Л е н ь к а. Митю с баб Шурой надо позвать, наверно?

В а с я. Ага, счас.

Л е н ь к а. Пап! Штаны-то одень.

В а с я. У, ешкин кот… Ага. (Кричит.) Надюха, кинь там брюки! (Помолчав.) Из парней наших кто еще идет?

Л е н ь к а. Санька Булдаков, Мишка Ройзен. Венька…

В а с я. Филимонов?

Л е н ь к а (кивнув). В одной группе.

В а с я. Ну чё, хорошо. Не скучно. Помогайте там друг дружке.

Л е н ь к а. Конечно.

Пауза.

В а с я. Может, позовешь их? Вместе посидели б.

Л е н ь к а. Да они тоже провожаются. Вечером если?

В а с я. Конечно.

Надя высунулась из окна, подала Васе брюки, рубаху.

Н а д я. Батя, на.

В а с я (одеваясь). Я хотел… баню истопить… Перед дорогой попаришься? И я с тобой.

Л е н ь к а. Вчера с Олей свежих веников навязали.

Вышла  Н а д я.

Н а д я (подавая Лене сумку). Сына, сбегай в бакалейку, купи водки. (Подает деньги.) Бутылки три хватит? Не хватит — так еще сбегаете. И хлеба, сына.

Л е н ь к а (уходя). Пап, веники за баней, на стене. (Ушел.)

В а с я (Наде). А ты боялась. Понимать надо.

З а т е м н е н и е.

КОНЕЦ ИСТОРИИ

День уже перешел на вторую половину. В доме поют. Из сарайчика с большой банкой помидоров выскочила возбужденная  О л ь г а  и пулей улетела в дом. Через паузу опять выскочила с чашкой в руках и скрылась в сарайчике. В доме перестали петь, зазвучала современная музыка, послышался топот, вскрики. Пляшут. О л ь г а  с полной чашкой квашеной капусты унеслась к застолью. Вдруг раздался взрыв хохота, и во двор выскочила  Н а д я, за ней  В а с я.

Н а д я. Ты виноват, ты!

В а с я. Честное слово, нет.

Н а д я. Мужикам в общежитии, поди, трепанулся. Мы с Надей…

В а с я. Ничо не говорил!

Н а д я. А вот откуда они знают, что мы встречались? Сказал, конечно… И что беременная…

В а с я. Сам же токо седни узнал.

Н а д я. А как тогда?

Из дому шумно вышли  М и т я, Ш у р а, Л ю д а, Л е н ь к а, О л ь г а. У Мити баян.

Ш у р а (поет).

Ой, подруженька моя,

Кто вчера любил тебя?

Ходит запинается,

Глазки закрываются.

Надюха, ты расстроилась ли, чё ли?

Н а д я. Обрадуешься с вами! Весь поселок, наверно, счас смеется.

М и т я. Санька! А подем тоже состругаем себе снегурочку! Во жизнь!

Л ю д а (смеясь). Мама, да как это вы…

Ш у р а (шлепнув Митю). Пойдем, стругальщик! (Поет.)

Не ходите нонче к речке,

Сом с сомихою дерутся.

Как под кажным под кусточком

Парни с девками…

(Зажала себе рот.)

М и т я (громко, перебивая). Надя с Васей там сидят.

Н а д я. Понесло! Хватит вам! Оля, не слушай их.

О л я. А я тоже знала! Мне Славка Кокоркин сказал. Он вечерами на старый паром рыбачить ходил, а из-за вас перестал.

В а с я. Доча, иди ко мне.

Ольга подбежала к отцу.

Братка в армию уходит… Леньк! Но ничо. Мы тебе еще одного родим.

Н а д я (безнадежно махнув рукой). Все-о! Теперь не остановишь.

В а с я. Леньк!

Ленька подошел.

Смотри там, чтоб ни одна холера на нашу землю…

Л е н ь к а. Голубей запущу напоследок?

В а с я. Запускай. Я счас тоже.

Ленька ушел в сарайчик.

Н а д я. Куда вы хмельные? Расшибетесь.

В а с я. Не расшибемся.

Ш у р а (довольная). Василий, ну-ка давай голубей своих погоняй, а я вас посвистю. Я седни боевая.

М и т я. Ух, Шурка! Люблю я тебя! (Лезет целоваться.)

Н а д я. Вася, а покажи фокус свой.

В а с я. Шумно сильно.

Н а д я. Голубь у бати изо рта пьет.

В а с я. Это от учебы. Вот когда он сам чуть не из космоса к голубке летит… Вот это да!

Ш у р а. Правда, чё ли, летит?

В а с я. Камнем.

Л ю д а. Пап, покажи.

О л ь г а. Папа! Папа! Давай им покажем!

В а с я (кричит). Леньк! Погоди, не выпускай! Айдате все на крышу.

Все идут в сарайчик. Через люк выходят на крышу.

(Держит в руках голубку.) Леня, давай.

Ленька открыл дверцу голубятни, и из нее посыпались голуби. Вася лихо засвистел, кто закричал, кто захлопал в ладоши. Ленька сорвал с себя рубаху и закружил ею над головой. Все медленно поворачиваются, следя за полетом.

Пауза.

Ш у р а. Я уж их не вижу. Где они, Оля?

В а с я. Над головой. Прямо ввысь глядите.

Ш у р а. Ничо не вижу.

О л ь г а. Да во-он. Точечки темные.

Н а д я. Вижу, вижу! Теть Шура, над головой смотрите.

Л ю д а. Как же он оттуда?.. Разве увидит?

Н а д я (Васе). Ты показывай ее-то ему. А то и правда не увидит.

В а с я. Еще маленько пусть поднимутся.

М и т я. А их самолетом не сшибет там?

Н а д я. Э-э. Потеряли они нас. (Васе.) Дотянул.

В а с я. Он же понимает, что она тут. Куда он без ее?..

Пауза.

Вася вытянул руку с голубкой.

Ш у р а. Не могу больше. Шею заломило.

М и т я. Кончай, Василий. Пойдем хлопнем.

О л ь г а (кричит). Лети-ит! Лети-ит! Смотрите!

Н а д я. Где?!

О л ь г а. Летит, мама!

Н а д я. Ой, камнем! Гляньте-ка… Камнем!

Л ю д а. Боже мой…

В а с я (улыбаясь). Все… Все… Все… Все…

З а н а в е с.

Олег Перекалин

ДЫМ

Трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

К и ж а п к и н  Е г о р  К у з ь м и ч — лесник, 60 лет.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а — его жена, 55 лет.

Я ш а  Р у д а к о в — милиционер, 20 лет.

С у п р у н — механик молочной фермы, 40 лет.

Ш у р к а — приемная дочь Кижапкина, 20 лет.

Н и к о л а й — старший научный сотрудник, 28 лет.

К у р н о с о в — завотделом магазина «Дары природы», 35 лет.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а — его жена, 30 лет.

О н — в миру  А м б р о з е в  Т е р е н т и й  А д а м о в и ч.

Время действия — последняя четверть XX в.

ПРОЛОГ

Усадьба Кижапкиных. На берегу реки, среди лесной березовой тишины осел ветхий бревенчатый пятистенок, внешние очертания которого напоминают церквушку, давно перекроенную под человеческое жилье. За домом угадывается задний двор с хозяйственными постройками и сад.

Н и к о л а й  и  Ш у р к а  (она в наброшенной на плечи кофточке) стоят на пристани у воды, изредка о чем-то переговариваются. Е г о р  К у з ь м и ч  К и ж а п к и н  сидит на перевернутой лодке, курит. П о л и н а  В а с и л ь е в н а  моет и протирает посуду на столе.

Лесная тишина. Сумерки. Слышен отдаленный гудок проходящего мимо острова теплохода.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (продолжая разговор). Комарья нынче у нас на острове, комарья… не приведи господи!.. Я вам, Коля, марли оторвала, лицо укроете. Сеновал-то у нас хоть и продувается, но они на городское лицо очень уж падкие…

Н и к о л а й. Спасибо, Полина Васильевна, я сегодня обязательно мазью намажусь. Егор Кузьмич, у вас случайно шахмат нет в доме? Я привез с собой парочку любопытных этюдов.

К и ж а п к и н (не оборачиваясь). Не держим, Николай.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. А может, в подкидного… посумерничаем все вместе?.. Правда, они истрепанные у нас…

Ш у р к а. Я что-то устала, мама. Пойду лягу. Спокойной ночи. (Уходит в дом.)

Н и к о л а й. Полина Васильевна, насколько я понял, вы завтра собирались ехать… в этот… в районный центр. Нельзя ли там раздобыть шампанского к свадебному столу?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (немного растерялась). Так ведь у нас как-то не завозят… больше белую. Я, конечно, поспрашиваю…

Н и к о л а й. Спросите, пожалуйста. Хотя бы несколько бутылок. (Отдал ей деньги.) Спокойной ночи. (Уходит на задний двор.)

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (полотенцем накрыла чистую посуду на столе, подошла к Кижапкину, села рядом, помолчала). Егор, я чего подумала… может, завтра зайти в магазин, купить ему эти… шахматы?

Кижапкин промолчал.

Егорушка, ты бы как-нибудь поласковей с ним, а? Пятый день уж, как приехали, а ты словно бирюк…

К и ж а п к и н. Мне что, на цырлах перед ним ходить? Ступай ложись, мать, отдыхай.

Полина Васильевна тихонечко вздохнула, уходит в дом. Кижапкин один. Скрипнула дверь. На крыльцо осторожно вышла  Ш у р к а, закурила. Постояла секунду, прислушиваясь, сошла с крыльца. Кижапкин кашлянул, давая о себе знать. Шурка замерла, потом медленно прошлась по двору.

(Откашлялся.) Стало быть… не вернешься в институт…

Ш у р к а. Папа, мы вчера уже говорили с вами на эту тему. (После паузы.) Лодку так и не спускали на воду?

К и ж а п к и н. Подруг-то позовешь на свадьбу?

Ш у р к а. Почему бы не пригласить? Позову.

К и ж а п к и н (помолчал). Говорят, Яков вернулся из армии. В милицию устроился.

Ш у р к а. Вернулся и вернулся… Мне-то что?..

К и ж а п к и н. Так-то оно так, конечно… (Снова помолчал.) Недели две назад учительницу вашу встретил… О тебе спрашивала. Хворает она что-то. (Устало поднялся, идет на задний двор. Остановился.) Оно, может, и правильно все… Однако душу не разменять бы, дочка. (Уходит.)

Шурка прошлась по двору, остановилась, мучительно запрокинула голову. В ночном небе слышен тихий крик журавлиной стаи. Вдруг сзади Шурки возник странный человек. В одной руке он держал небольшой черный чемоданчик, в другой — шляпу. Молча наблюдает за Шуркой. Она еще какое-то время постояла, потом тряхнула головой, как бы освобождаясь от чего-то, взяла весло и бросается к берегу. Человек проводил ее взглядом, не спеша привел в порядок свою одежду, пригладил всклокоченные волосы, надел шляпу — на пальце блеснул массивный перстень. Потом он открыл свой чемоданчик — видны ровные ряды обандероленных пачек банкнот, проверил, все ли на месте, закрыл чемоданчик. Подошел к дому, приложил ладонь к левому углу двери и тут же резко отдернул. На серых досках осталось черное дымящееся пятно. Человек поднял воротник дорогого элегантного пальто и исчез. В ночной тишине слышен далекий перестук колес поезда.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Комната отделения милиции на небольшой железнодорожной станции. Поздний вечер. В комнате трое: сержант милиции  Я ш а  Р у д а к о в, С у п р у н  и  А м б р о з е в — на нем дорогое элегантное пальто, шляпа, на руке массивный золотой перстень; он сидит перед Яшей возле стола, на коленях держит небольшой черный чемоданчик. Юрий Михалыч Супрун расположился на деревянном диване вокзального типа; в углу дивана вместо подушки комом уложена телогрейка, на полу аккуратно поставлены сапоги.

А м б р о з е в (в демонстративной позе обиженного). Ну хорошо — оштрафуйте вы меня… Но когда же я теперь смогу уехать отсюда?

С у п р у н. Все, земляк, теперь, если завтра уехать хочешь, в районный центр топать надо. Поезд не машина — не проголосуешь. Он у нас через день на третий, можно сказать, остановки делает.

Яша поднял голову от бумаг.

Чё, Яков Алексеич? (Продолжая улыбаться.) Клиент спрашивает — я отвечаю.

Я ш а. Юрий Михалыч, здесь, кажется, я задаю вопросы, правильно?

А м б р о з е в. Собственно говоря, молодой человек, я два часа как попал в поезд…

Я ш а. Товарищ, я вам еще раз объясняю — не имеет значения, сколько вы ехали. Полная стоимость билета от конца до конца плюс восемь рублей штраф. Расписывайтесь. Вот здесь две галочки, сумму прописью, пожалуйста.

А м б р о з е в. А мне почему-то всегда казалось, что в школе учат верить старшим. Странно, не правда ли?

Я ш а. Я уже слышал. Предъявите билет.

С у п р у н. Представительный товарищ… В шляпе… Покупал — козе понятно! (Смеется.) Ты, земляк, на него не обижайся, у него тут крупные неприятности…

В распахнутом окне появилась  Ш у р к а.

Батюшки-матушки, Шуранчик!.. Легка на помине.

Ш у р к а. Иду мимо, смотрю, огонек… (Задержала взгляд на Амброзеве.) Здравствуйте. Как себя чувствуете, Яков Алексеич?

Я ш а. Я?.. Вот… работаю…

Ш у р к а. Да? Везет же! Очень рада, что у вас все получается.

С у п р у н. Шуранчик, милости просим в нашу компанию. Между прочим, вчера лично познакомился с твоим женихом. Всем хорош, ничего не могу сказать, но не пьет. Подозрительно!.. Значит, так, ребята, Шуранчик прибегала ко мне в гости — всё глухо, обещаю!..

Ш у р к а. Спасибо, Юрий Михалыч. В данном случае это ни к чему. Яков Алексеич, вы ничего не хотите мне сказать? Тогда я пошла, меня очень ждет мой суженый. Всем привет! (Исчезла в темноте за окном.)

Я ш а (Супруну). Ну, учти, я тебя предупреждал!.. (Убегает.)

С у п р у н. Ха!.. А я чего? Во дает… Видал? Бровью повела… Королева — одно слово! Институт бросила — жениха привезла. Молодежь — голыми руками не возьмешь!.. (Достал из сумки начатую бутылку вина, отошел в сторону, отвернулся, пьет.)

А м б р о з е в (в задумчивости снял шляпу, поглаживая чемоданчик). Мда, это вы совершенно справедливо заметили… голыми руками не возьмешь.

Супрун поставил под диван пустую бутылку, выпрямился и вдруг замер — широко открытыми глазами уставился на всклокоченную голову Амброзева. Закрыл глаза — тряхнул головой. Смотрит. Снова тряхнул головой… Тем временем Амброзев надел шляпу.

С у п р у н (осевшим голосом). Ну и морда у тебя, земляк… Чё смеешься, в натуре! (Напряженно хихикнул.) Ты понимаешь, смотрю, сидит… с этими… с рогами… Не, пора завязывать!..

А м б р о з е в. Кто ж такая? Девчонка…

С у п р у н. Между прочим, не нашенская. То есть нашенская, но не совсем нашенская. Кижапкин Егор, мой лучший друг, малюткой привез сюда с Севера.

А м б р о з е в. С Севера, говоришь? Приемная, что ли?

С у п р у н. Ага, давно это было. В пятьдесят седьмом, кажется, Егор махнул туда к другу своему бывшему, грехи замаливать. Приехал туда, вот, мол, извини, перегиб получился… А до этого случая они вместе в партизанах мыкались. Во дела какие…

А м б р о з е в. Простил?

С у п р у н. Чего? А, не знаю. Я в то время еще пацаном бегал, одни девки на уме… А вот в район к поезду попасть — вопрос сложный. Автобусы не ходят.

А м б р о з е в. Как так, дружочек, это почему же?

С у п р у н. В натуре, земляк, я те точно говорю! Асфальт тянут к нам — перекопали, не проехать. Спасибо, речка выручает. Веришь, отпускники даже ночью поднимают — ради бога, довези к поезду! У меня мотор на лодке. Человеку надо — везешь. Вот только бензин нынче в копеечку обходится.

Возвращается  Я ш а.

Ну как, начальник, удача?!

Я ш а. Слушай!.. (Сдержался.) Юрий Михалыч, шел бы ты домой и не мешался, а? Давай, давай, давай!..

С у п р у н. О! Здорово себе живешь, ты чего?

Я ш а. Ничего! Давай вытряхивайся отсюда… (Пнул ногой сапоги.) И побыстрее!..

С у п р у н. У тебя чё, заскок, паря?

Я ш а. Обувайся, что смотришь? Это место для задержанных.

С у п р у н. Эх, Яшка, Яшка!.. И вообще, парень, я те напрямик скажу, по-соседски… в натуре…

Я ш а. Иди, Юрий Михалыч, иди проспись, честное слово, доиграешься у меня — еще раз в кутузку посажу!..

С у п р у н. Ну-у? Да что ты?! «Ромашки спрятались, поникли лютики…» А ведь посадит, чекист. Как думаешь, земляк? Он тако-ой… Грубиян!.. (Постелил в углу на пол телогрейку, лег.) Окно закрой, тянет понизу.

А м б р о з е в (щелкнул пальцами по шее). Куролесит?

Я ш а (все еще кипит). Дурью мается. Жена у него баптистка, по субботам в доме старух собирает, а он их из колодца водой… Говорит, в нашу веру переиначиваю. Десять суток у меня уже отсидел за это, теперь сюда ночевать по субботам бегает. (Супруну.) Не смотри, не смотри на меня — все равно выгоню! Гостиницу нашел… (Откашлялся.) Гражданин Амброзев, закон для всех закон — придется уплатить. А завтра… точнее, уже сегодня он вас на своей лодке к поезду подбросит. Если договоритесь, конечно.

С у п р у н (повернулся на спину, улыбается). Вот за это благодарствую, начальник! Плати, земляк, не трепыхайся.

А м б р о з е в (виновато улыбнулся). Мне очень жаль, друзья… Стыдно признаться, но что же делать? Нет у меня денег, поистратился.

Я ш а. Совсем?

А м б р о з е в. Едва на билет собрал.

Я ш а. Слушайте, вы чё… чё мне тут подмигиваете!..

А м б р о з е в. Извините, это на нервной почве… Больной я.

Я ш а (после паузы). Вы пенсионер? Будем высчитывать из пенсии. Пенсионную книжку вашу, пожалуйста.

А м б р о з е в. Увы, мой юный друг… Дома, я не предполагал…

Я ш а. А вы на что рассчитываете, дорогой товарищ? Наверное, вы забыли, где находитесь. Я бы на вашем месте не улыбался. Где работали до пенсии?

А м б р о з е в. К сожалению, я не имею права называть мою фирму.

Я ш а (не сразу). Понятно. И тем не менее… не я же буду платить за вас. Где проживаете?

А м б р о з е в (устало). Разумеется, пока здесь, на земле…

Я ш а (уже с заводом). Мы тоже не в раю. Куда ехали?

А м б р о з е в (грустно усмехнулся). Видите ли… как сказал один поэт… позвала меня в даль светлую душа девичья, грешная.

Я ш а (рассматривая Амброзева). Так, ясно… (Супруну.) Шутник товарищ.

С у п р у н. Во клиент достался!.. Слушай, дядя, ты откуда взялся такой?..

Я ш а (поднял телефонную трубку). Верочка, дежурную по станции, пожалуйста. Слушай, меня это не качает, скатертью дорожка твоей Шурке! Вызови дежурную! Алле! Нина Ивановна, отказывается платить, денег нет, говорит. Я его утром в район откомандирую. Да нет, не могу, я уже квитанцию заполнил. Да, в том-то и дело. И с пропиской в паспорте путаница — два штампа о выписке, а о прописке ни одного…

А м б р о з е в. Я не успел…

Я ш а (остановил его жестом). Ладно. (Опустил трубку.) Отдыхайте, завтра в райцентр, там разберутся, кто вы и откуда.

С у п р у н (улыбаясь). Все, земляк, достукался!..

А м б р о з е в. Мда… Больше, больше верьте старшим, молодой человек, без этого в жизни не обойтись. А вы еще так молоды!.. Ох, цыплята вы, цыплята!.. (Не спеша снял пальто, остался в пижамной куртке.) Голубчик, купите, абсолютно новое, в Саратове шили.

С у п р у н. Во дает!.. Я тебе что, барыга, что ли? Отстань, дядя!..

А м б р о з е в. Пожалеете, даром отдаю. Оно мне ни к чему больше — больной я неизлечимо. Домой возвращаюсь, умирать. (В руках возник лист бумаги, отдал Яше.)

Я ш а (читает). «Справка выдана Амброзеву Терентию Адамовичу в том, что он находился на стационарном лечении при Московском научно-исследовательском институте опухолевых заболеваний на предмет излечения гипер… гипернефромы почек».

С у п р у н. А-и!.. Неужели он самый? Что ты говоришь?! (Сел на телогрейку.) Вот тебе и Москва-а! Человек-то вроде не плохой ты. Не смогли, значит, профессора? Яша, помнишь, Жорка приезжал в отпуск… Это кореш мой, моряком плавает. Рассказывал — лечат где-то. Грибами. Гриб есть такой. Настоечку из него принимают по стопочке перед обедом. Между прочим, хмельная.

А м б р о з е в. Пустое, не верьте никому. Я с большими умницами контакт имею. В лучшем случае лет через сто подлечат нас. Вот какие проблемы у меня, голубчики. Помните, как там у Сережи… у Есенина… «Всё встречаю, всё приемлю, рад и счастлив душу вынуть. Я пришел на эту землю, чтоб скорей ее покинуть».

С у п р у н. Живешь-живешь, мучаешься-мучаешься, а потом — бумс! И как не было тебя.

Телефон.

Я ш а (в трубку). Дежурный сержант милиции Рудаков у аппарата! Алле! Алле! (Опустил трубку на рычаг.)

А м б р о з е в. Ладно, ребятки… Смирился я. Правда, первое время досадно было. Представьте себе, по ночам плакал. Ну а теперь… «Не жалею, не зову, не плачу…» Эх, жизнь! А скажите-ка мне, ребятки, не найдется у вас здесь какая-нибудь колдунья старая, за рублик не вынесет бутылочку домашней? Сбегай, земляк, постучись. (Достал пригоршню мелочи.)

С у п р у н. Слезы, земляк. За эти копейки ночью только по шее можно получить, а бутылочку не достать.

А м б р о з е в. Не достать.

С у п р у н. Не, земляк, не достать.

Телефон.

Я ш а (в трубку). Да? Что? Не понял вас… Чего-о? Вера… Кто там дурака валяет? Я серьезно спрашиваю! Не слышно — пускай через карьер перезвонят. (Положил трубку. Мнется.) Терентий Адамович, вы… я понимаю, это не совсем к месту, но… Пожалуйста, поищите получше билет.

С у п р у н. Ну что ты будешь делать… Яшка! Опять за свое!..

Я ш а. Что — Яшка! Завтра смену Капустину сдавать, а куда я квитанцию, она под номером!..

С у п р у н. «Под но-омером, под но-омером»! Человек под смертью ходит! У тебя совесть имеется, ты! Деятель… (Лег, отвернулся.)

А м б р о з е в. Ничего особенного, товарищ, — жизнь продолжается. Он на службе, понимаю. (Выворачивает карманы.) Нет, боюсь, что не найти мне…

Я ш а. Вы в чемоданчике смотрели?

А м б р о з е в. Еще в поезде перевернул все… (Открыл чемоданчик — там одна деревянная ложка.) Куда он мог деться, ума не приложу! Послушайте, Яшенька, отпустите вы меня — и дело с концом, а?

Я ш а. Это, конечно, можно… но, вы же понимаете, служба. Вот что с квитанцией делать… (Вдруг.) Слушайте, поедемте в район, а? У меня тетка в камере хранения работает, поможет на поезд сесть. Мы на минуту забежим, я капитану объясню ситуацию, он мужик толковый, поймет…

Телефон.

(В трубку.) У аппарата! Да. Кто-кто? Так точно, сняли. Вас… Вас, Терентий Адамович, из райцентра.

А м б р о з е в. Меня? Из райцентра? Не должно быть, детка, напутали. Слушаю. О, Сенечка, солнышко! Вы какими судьбами? Напрасно, напрасно, родные мои, лимузины гробили. Нет-нет, я скоро, прогуляюсь по свежему воздуху. Возвращайтесь домой, милые, домой… Большой привет Валюше. (Опустил трубку.) А скажи-ка мне, дружочек, сколько до вашего райцентра отсюда?

Я ш а. Километров двадцать пять, не меньше.

А м б р о з е в. Вона где откопали, наперерез выскочили… Ай-яй-яй, прыткие цыплята оказались. Это, видишь ли, Сеня, друг детства неугомонный… Минер. На операцию уговаривает, а зачем? Не надо. Все равно быть одному финалу… До чего же мне надоели эти маленькие городишки, городишки-людишки.

Я ш а. Ну так что, Терентий Адамыч, поедем, а?

А м б р о з е в. Непременно, непременно… Ты давно здесь… командуешь?

Я ш а. Второй месяц. По комсомольской путевке, сразу после армии.

А м б р о з е в. А родители твои… колхозничают?

Я ш а. Отца нет. Утонул два года назад.

А м б р о з е в. А у меня совсем никого, беспризорничал. Нравишься ты мне, Яшенька, серьезный человек, самостоятельный. Зря, зря эта девушка отвернулась от такого парня. Трудно ей будет в жизни. Видишь ли, я тоже за свою жизнь сделал много ошибок… И остался один. Так получилось. Работал сам на себя всю жизнь. Мда… Когда же узнал все… и дом продал, и машину… «Волгу» имел. «ГАЗ-двадцать четыре». Все подчистую! Мне сейчас один путь — дом престарелых. Что и обидно. Только ты, пожалуйста, не торопись с ответом, ладно? От души прошу, голубчик, не откажи в любезности, позволь отписать тебе все мои сбережения. (Открыл чемоданчик, достал сберкнижку.) Мне спокойней умирать. На предъявителя она. (Прячет сберкнижку, массирует бок, тихо стонет.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Усадьба Кижапкиных. Теплый сентябрьский полдень — гомон птиц, шелест ветра. Со стороны леса  Ш у р к а  несет ведро с водой. На крыльцо вышел  Н и к о л а й.

Ш у р к а (поставила ведро). Мама просила яблоки собрать в саду.

Н и к о л а й (усмехнулся). Экзотика!

Ш у р к а. Коля, ради бога, не зуди… (Отдала ему мешковину.)

Н и к о л а й. Нет, право, Саша, я не понимаю… Зачем нужно было ехать в эти дебри? С таким же успехом я мог бы познакомиться с твоими родителями после свадьбы.

Ш у р к а. Ну, захотелось мне, понимаешь, захотелось… Каприз. Неужели так трудно потерпеть несколько дней?

Н и к о л а й (после паузы). Отчего же… можно потерпеть.

Шурка уходит в дом. Со стороны реки слышен треск мотора подъезжающей лодки. Николай подошел к тропинке, ведущей к берегу, постоял какое-то время, уходит в сад. От берега осторожно поднимаются  С у п р у н  и  А м б р о з е в. У Амброзева в руках чемоданчик, Супрун несет его пальто.

С у п р у н (поддерживая Амброзева). Тихонечко, земляк, тихонечко… Ну вот, земляк, здесь и передохнем… (Оглядываясь вниз, к берегу.) Это Яшка в райцентр торопится, а Супрун знает, где остановочку сделать. Тут, на острове… Верно, земляк? Располагайся, я мигом. Хозяина приведу. (Убегает на задний двор.)

Амброзев один. Из дома с миской в руках вышла  Ш у р к а, замечает Амброзева — от неожиданности тихо вскрикнула. Долго смотрят друг на друга.

А м б р о з е в (улыбнулся). Здравствуй.

Ш у р к а (негромко). Как вы попали на остров?

А м б р о з е в (ласково). Что же ты испугалась так, милая?

Слышен голос Николая: «Саша… Саша-а!..»

Ступай, детка, ступай — у нас еще будет время поговорить.

Шурка, оглядываясь на него, уходит на задний двор, столкнувшись с поспешно возвращающимся Супруном.

С у п р у н (на ходу). Привет, Шуранчик!

А м б р о з е в (осматриваясь). Чудненько, чудненько… Ай как чудненько!

С у п р у н. Ну, одно слово — природа! А клёв на озере ты видел бы! А охота!..

А м б р о з е в. Не церковь ли была в прошлом?

С у п р у н. Она самая… Еще при царе Горохе староверы поставили. А теперь вот наш Егор окопался в ней… Грехи замаливает.

А м б р о з е в. Это не тот, который девушку привез с Урала?

С у п р у н. С Севера, земляк, с Севера… но это между нами, понял? Не любит вспоминать.

А м б р о з е в. Зачем? Не надо… Кому ж понравится. Ай-яй-яй, благодать-то какая! В таком раю и умереть не жаль…

С заднего двора, стряхивая с себя сено, выходит  К и ж а п к и н. Замечает Амброзева, дольше, чем следовало, смотрит на него.

(Усмехнулся.) Здравствуй.

К и ж а п к и н. Здравствуйте. (Сел, достал кисет с махоркой, сворачивает самокрутку.)

С у п р у н (подмигнул Амброзеву). Не робей, земляк! Это манера у него… генеральская осталась. Лет тридцать назад в председателях ходил у нас. Правда, выгнали за характер. Районное начальство очень уж далеко послал. Но-но, Егор, не хмурься, смеюсь. Он сам ушел, сам. На пенсию. Инвалид войны, между прочим… Но учти, Герой Советского Союза.

К и ж а п к и н. Если ты, Юрка, на озеро метишь, то напрасно. Зря только по такой жаре товарища вез. Я мальков запустил, до лета отрыбачились.

С у п р у н. Егор, ты меня знаешь!.. (Нарочито громким шепотом.) Из области, директор ликероводочного и поэт, между прочим!.. Как вас, товарищ… Терентий… Отчество забываю все… О! Аг-да-мыч! Директор — козе понятно!

К и ж а п к и н. Может, хватит языком-то? Коль по делу — говори. У меня сено не убрано.

С у п р у н. Плохо, Егор, плохо гостей встречаешь! Сено — оно подождет, оно есть не просит. В район к поезду едем — отдохнуть завернули, пивка домашнего тяпнуть…

От берега по тропинке поднимается  Я ш а.

А вот и Алексеич наш, видно, заскучал один на бережку. Ты кого это высматриваешь, не меня, случайно?

Я ш а. Представь себе, нет. (Положил на стол китель, фуражку.) Добрый день, дядя Егор! (Подал руку.)

К и ж а п к и н. Здорово, служивый! Добрый казак получился из тебя, добрый!

Я ш а. Стараюсь. Полина Васильевна дома? Мама велела трав сушеных попросить.

К и ж а п к и н. В районе она. С утра на базаре с яблоками.

Я ш а. Да? Ну ладно… В следующий раз. (Неловкая пауза.) Терентий Адамыч, вы, наверное, отдохнули уже… пора нам…

А м б р о з е в. Да-да, конечно… (Кижапкину) Извини. (Направился было за Яшей, но вдруг схватился за бок, стонет.) Увы, дружочек. Прилечь бы немного, кажется, всерьез прихватило. Фу-у!.. Не вздохнуть…

С у п р у н (поддерживая его). Адамыч, дорогуша ты наш! Пойдем в избенку провожу! (Подхватил чемоданчик, пальто.)

А м б р о з е в. Удобно ли?

С у п р у н. Хозяин свой человек, не переживай.

Уходят в дом.

К и ж а п к и н. Не признаю, вроде бы не из наших… Отпускник?

Я ш а. Чудак один, которому здорово не повезло в жизни. Болеет он серьезно.

К и ж а п к и н. Зовут-то его как? Не расслышал.

Я ш а. Адамычем величают. Дядя Егор…

К и ж а п к и н (опередил). Значит, говоришь, отслужил? Так-так… А теперь, значит, на место отца сел, династия, стало быть. Это хорошо. Нравится ай не раскусил покуда?

Я ш а. Дядя Егор, но хоть спросить-то можно?

К и ж а п к и н. А чего спрашивать? Жениха она привезла, Яша. Через пять дён свадьбу играть думают. Как мать, не лучше с руками? На днях путевкой в санаторий хвалилась.

Я ш а. Спасибо, нормально. Она дома сейчас?

К и ж а п к и н. В саду с Николаем. Яблоки обрывают.

Я ш а. Дядя Егор… по старой памяти, позови… поговорить надо. Я у родника подожду.

К и ж а п к и н. Ты, Яков, обижаться на меня не обижайся, что думаю, то и в глаза привык выкладывать. Что было у вас с Шуркой — быльем поросло, должно быть, так надо полагать. Супротив Николая — люб ты мне, крепко люб, однако негоже так… перед свадьбой…

Я ш а. Да ладно, ладно, не съем я ее, господи, не нужна! Позови, пожалуйста, дядя Егор, ну пожалуйста…

С у п р у н (вышел из дома). Видно, до завтра застряли. Я сегодня бабке Настёне кабанчика обещал заколоть. Пропал магарыч.

Я ш а. Дядя Егор… (Уходит в сторону леса.)

С у п р у н (проводил его взглядом). Переживает. Ничего, перекантуется как-нибудь парень… Перемелется — мука будет.

К и ж а п к и н. Балаболка ты, балаболка! На пятый десяток перевалило — ни ума, ни разума. Одно и есть, что эти вот… бакенбарды до пупка! Стиляга!

С у п р у н (улыбаясь). О-о!.. Закипел, закипел горшок в бульоне! (Подсел к нему, оглянулся.) Шутки шутками, Егор, а я ведь тебе покойничка привез. Ну-у, пошел глаза пялить! Давно не видались, что ли?

К и ж а п к и н. Спустись в погреб, пива хватани, с похмелья оно бывает.

С у п р у н. Бывает, еще как бывает! Я сегодня всю ночь глаз не сомкнул от такого похмелья — жизнь свою перебирал… (Вдруг тревожно поднял голову.) Слушай, там вроде кто-то есть, в кустах… Показалось, наверное.

К и ж а п к и н. Чудной ты нынче, не иначе как опять вчера с Анютой поцапались. Не трогал бы ты ее, пускай себе тешится.

С заднего двора выходит  Н и к о л а й.

С у п р у н. А, морской привет, жених! Что скажешь новенького?

Н и к о л а й. Как и прежде — одна родила голенького.

С у п р у н. Тоже верно, Коля, наше дело сделать тело — бог душу даст.

Н и к о л а й. Лихой вы человек, Юр Михалыч, завидую. Егор Кузьмич, куда мешки с яблоками отнести?

К и ж а п к и н. Во дворе оставь. Ты это… кликни Шурку там…

Николай возвращается на задний двор.

С у п р у н. Совет хочешь? Не дави на мозги девке, отпусти с ним. По полету вижу — парень цепкий до жизни.

К и ж а п к и н. А я и не держу. Свою душу не вставишь.

С у п р у н. Не держи, Егор, не надо. Хоть она у тебя радость в жизни увидит.

К и ж а п к и н (хмыкнул). Какую?

С у п р у н. Либо ты и правда святой, Егор, либо все-таки крепенько тебя немец подконтузил, одно из двух. Кавалер орденов, Герой Советского Союза… Да я бы на твоем месте!.. Вот спроси тебя, для чего сидишь тут, в лесу, карасей своих выхаживаешь, — честное слово, не ведаешь.

К и ж а п к и н. А сам для себя. Хобби у меня. Слыхал такое слово? Интерес для души, чтоб не ныла.

С у п р у н. Ну-ну, для души… Знаешь, как этот… Адамыч говорит? Жизнь-то одна дадена, понял? Между прочим, денег у него — черт на печку не утащит. (Оглянулся.) Машину продал, дом с участком… зарплату приличную получал… (Значительно.) Всю жизнь ревизором, говорит, проработал в высших сферах… Понял? Тысяч двадцать на книжке как минимум. На предъ-я-ви-те-ля она. Я к чему — на квартиру он просится. Чё смотришь? В натуре, я зря трепаться не стану. Дело плевое, Егор, месяца три походить за ним… Гробик с могилкой соорудим… Такая удача раз в сто лет подкатывает. Главное, Яшку отправить… Ты чё, Егор? Я говорю… (И вдруг отскочил в сторону.) Эй, брось! Белены объелся?!

К и ж а п к и н (нервно дернул головой). С-сгинь, погань!.. (Поднял вилы наперевес, двинулся.)

С у п р у н. Егор… Егорушка…

К и ж а п к и н. С-сгинь, запорю-у!..

С у п р у н. Что ты, Егорушка… (Споткнулся, упал.) Это я — Юрик… (Отползая.) Ей-богу, посмеялся…

Неожиданно раздался испуганный вскрик  Ш у р к и. Она только что выскочила с заднего двора и теперь, бледная, растерявшаяся, замерла.

К и ж а п к и н. Душа болотная. Как земля носит… (Тяжело опустился на скамейку, трясущимися руками достал кисет.)

С у п р у н (отползая на безопасное расстояние). Ну порода!.. Ну порода кижапкинская!.. Сказать ничего нельзя! Сначала разберись, что говорят, пехота! А ты чё раскрылилась тут? Ни разу не видела, как люди шутки шутят? Проходи куда шла!

Ш у р к а. Вы что, совсем уже, да? Вы-то уж должны понимать… С больным человеком связались… Господи, как вы мне все надоели! (Уходит в дом.)

С у п р у н. Понимающая нашлась… А ты тоже мне, моду взял… Я тебе что — копна сена, пырять меня вилами?! Грубиян!..

К и ж а п к и н. Отцепись, Юрка! Не вынуждай, ради христа, ей-бо, вдарю!

С у п р у н. А ты и правда страшноватый, не зря мужики боятся к тебе на озеро лазить. Кроме шуток, Егор, выслушай. Он на самом деле шальную деньгу имеет. Больной он, понял! Месяца три протянет, не больше. К Яшке жильцом набивался…

Ш у р к а (вышла из дома). Папа, выпейте, пожалуйста. (Подала таблетки и стакан с водой.)

С у п р у н. Нервный батя у тебя, прямо беда с ним и его контузией. Я его, понимаешь, в село переехать агитирую, пока колхоз дом дает, а он в амбицию.

Ш у р к а. Зря старались. Он задался целью рыбным лауреатом выйти из этой берлоги.

К и ж а п к и н (отдал стакан). А это уж я вас забыл спросить, очень грамотных.

С у п р у н (заходил кругами). Ну-у понеслась душа в рай!..

Ш у р к а (возвращается в дом, замечает Яшины вещи). Чье это?

С у п р у н. Да вот, понимаешь, плыли мимо, решили нашенского жениха показать, а невеста прячется.

Ш у р к а. Как остроумно!.. (Ушла в дом.)

С у п р у н. Потише дверями хлопай, клиента разбудишь. К Яшке, говорю, набивался, дарственную обещал оставить. Родичей никого, холостяком прожил.

К и ж а п к и н. Ишь ты… А он чего?

С у п р у н. Беспокоится, чтоб похоронили по-человечески.

К и ж а п к и н. Я про Яшку спрашиваю, балда.

С у п р у н. А, господи, Яшка, он и есть Яшка! Мать, говорит, у меня болеет. Извините, говорит, не могу. Яшка — одно слово!

На крыльцо медленно вышел  А м б р о з е в.

(Выпрямился, натянуто улыбнулся.) Ты чё, земляк? Может, чего надо, а?..

Амброзев молча постоял, пожевал губами, уходит.

Мать честная! Егор, ты его глаза видел? У меня душа ниже пояса ушла… Мается папаша. Все, дело верное, Егор!.. Месяц, не больше, протянет. (Торопливо.) Завтра в сельсовете дарственную оформишь, и бог с ним, пускай квартирует на здоровье, жалко, что ли? Не объест. Я кое-что буду из харчей подбрасывать.

К и ж а п к и н. Что сам-то не пустишь на квартиру?

С у п р у н. Ну, ты как маленький, честное слово! Моя блаженная так шуганет… На порог не пустит! А потом, Егор, мне много не надо. Если согласится Адамыч осесть у тебя, тысчонок пять-шесть отсчитаешь за услугу, вполне останусь доволен, не обижусь.

К и ж а п к и н. Нет, мил человек, прожил век — совестью не торговал, а к концу и подавно несподручно, понимать должен.

С у п р у н. Ну, ты посмотри на него, ну!.. Гляди, Егор, была бы шея, хомут и в другом месте найдется. Подумай, тебе уже ничего не надо, а вот Шурке твоей… В городе кошелек-то без денег — кожа! (Снова резко поднял голову в сторону зарослей.) Я те точно говорю, Егор, там кто-то есть. А ну-ка выходи, хватит придуриваться!.. (Поднял вилы.) Кому говорят?! Считаю до трех!

К и ж а п к и н. Да нет там никого, сядь.

Ш у р к а (вышла из дома). Папа, зайдите, зовут вас. Юрий Михалыч, сколько раз просила не привозить клиентов своих. Речка рядом — ловите сколько угодно. И перестаньте улыбаться! Чему вы постоянно улыбаетесь? (Сама не выдержала, засмеялась.)

С у п р у н. Понимаешь, мордашка-твоя-неумытая, характер у меня общительный, жизни радуюсь. Сходи, Егор, не убудет, послушай, что ревизор интересного скажет.

Во двор возвращается  Я ш а.

Ш у р к а (как бы занята делом). Он такой потешный, ревизор ваш… На чемоданчик голову положил, я говорю: возьмите подушку, неудобно — отказывается. А сам — дочка, дочка, все расспрашивает про вас, папа… Сундук почему-то бабушкин понравился… Ой, здравствуйте, Яков Алексеич!.. Я вас не узнала, вы такой… вы так изменились после армии…

С у п р у н (улыбаясь). Да-а, тяжелый случай… В час ночи не всегда рассмотришь.

Я ш а (протянул тощий осенний букетик). Это тебе.

Ш у р к а. Мне? (Невольно оглянулась.) Спасибо.

К и ж а п к и н (Супруну). Сходи помоги Николаю яблоки собирать. (Уходит в дом.)

С у п р у н. Ну, что, молодые-красивые!.. (Подмигнул.) Лови момент, начальник, прикрою! «Ромашки спрятались, поникли лютики…» (Уходит на задний двор.)

Ш у р к а (вертит в руках букетик). С ума сойти, какие шикарные! Еще раз мерси. А тебе идут погоны. Помнишь, как в классе дразнили — поручик Ржевский! И усики к месту. Нет, серьезно, красиво. И солидно.

Я ш а. Уезжаешь?

Ш у р к а. Ох, не говори, Яшенька, обманула, злодейка, не дождалась служивого! Обидно, наверно, да?

Я ш а. Нет. Всякое случается.

Ш у р к а. Неужели? Лапочка ты моя-а! Неужели простил бы, останься она — а, Яш? Ну хорошо, поручик, представим: она осталась, что дальше?

Я ш а. Он предложил бы ей руку и сердце.

Ш у р к а. Значит, простил бы? Ты ничуть не изменился, все такой же… активист-общественник. Помнишь, в десятом мы ходили всем классом убирать свеклу, колхоз с планом горел? Однажды пошел снег с дождем… В конце октября это было. Вот такие хлопья, помнишь? А я помню. Мы все ушли тогда, а ты один остался. Мне так жалко тебя было. Иду со всеми, оглядываюсь и плачу. Я часто это вспоминаю — бесконечно серое поле и маленькая фигурка в плаще. Ты и теперь один… Один из всего класса остался здесь. (Тряхнула головой.) Но все это ерунда. Итак, поручик, она приняла руку и остальное. И что же дальше? Дальше, поручик?

Я ш а. Если ты серьезно…

Ш у р к а (почти в отчаянии). Более чем, поручик! Что делать дальше?!

Я ш а. Он носил бы ее на руках, он дарил бы ей каждый день цветы, он… (Осекся. Увидел ее глаза.)

Ш у р к а (усмехнулась). Он встречал бы с ней рассветы, провожал бы с ней закаты… Бедненький, ничему другому тебя не научили за эти два года. Мало мне этого, поручик, мало. Осечка! И вообще, мальчик, разве так соблазняют женщин? (Резко повернулась. Очень ярко.) Вы умеете жить красиво? Понимаете, красиво! Вы выходите из черной «Волги», вас встречает импозантный мужчина, целует вам руку… А вокруг белоснежные пальмы, голубой песок, море… Под руку вы входите в сумрачный зал ресторана, где тончайший аромат духов и нежная мелодия окутывают вас сладким дурманом, где бокал шампанского и свечи располагают к заветным откровениям, словно вы в храме во время утренней молитвы… (Устало опустилась на скамейку.) Ты когда-нибудь, поручик, видел такой мир? А я видела.

Я ш а. Саня, тебе очень больно. Неправда, я вижу, я чувствую — тебе очень больно…

Ш у р к а. Ну и пусть! Завтра еще больнее. Потом — еще. И так всю жизнь. (Усмехнулась.) «В лесу, говорят… В бору, говорят… Росла, говорят…» Ты не прав, поручик. Боль притупляет сознание, мешает думать. А это большое счастье — не ду-мать!..

Я ш а. Нет. Нет, мы должны обо всем поговорить. Помнишь, как в детстве… (Взял ее за руку.)

Ш у р к а (высвободилась). Поздно, нет больше детства. Ты меня извини, просто я испугалась этой боли… (Усмехнулась.) Сюда приехала… а вчера к тебе зачем-то бросилась… Заурядная бабья слабость! Но сегодня все… Все нормально, поручик! Отпусти, пожалуйста, он ревнивый у меня…

Я ш а (обнял ее). Да чихать мне на него! Хочешь, я устрою скандал? Одно твое слово — и никакой свадьбы… Все полетит к черту!

Ш у р к а (слабо сопротивляясь). Да разве в нем дело, глупенький! Ты прекрасный парень, поручик, я знала это и знаю… Прости меня за все.

Я ш а. Мне будет плохо без тебя. Очень плохо.

Ш у р к а. Отпусти ты меня, ради бога… Пожалуйста… Отпусти совсем…

Я ш а. Неужели ты все забыла?

Ш у р к а (резко вырвалась, на срыве). Помню… все помню!.. Дрянь я, понимаешь!.. Продажная дрянь! Отпусти меня! (Убегая.) Дрянь, понимаешь! Отпусти, отпусти меня!..

Я ш а. Сань, постой! Если хочешь, я тоже могу иметь много денег! Очень много! Подожди, Саня-а! (Убегает за ней.)

На крыльце дома, сокрушенно покачивая головой, стоял  А м б р о з е в.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Ближе к вечеру. Во дворе перед домом за столом, на котором бидончик с пивом, — К и ж а п к и н  и  А м б р о з е в.

А м б р о з е в. Ну, так как, Кузьмич, возьметесь, похороните на приволье родном? Ничего, что я вас Кузьмичом, по-простому?

К и ж а п к и н. Один, что ли? Бобылем прожил?

А м б р о з е в. Один. Сразу после войны вдовцом остался. Огнем горит!.. (Массирует бок.) Денег, дуралей, столько накопил, а здоровье не купить. Я, конечно, понимаю, кому охота возиться с чужим? Но я ведь не то чтобы… Отблагодарю.

К и ж а п к и н. Господи, я тебе про Фому, а ты… Не бери лишнего в голову, мало ли… Аппендицит или еще чего…

А м б р о з е в. Нет-нет, старина, сердцем чувствую — пробил мой час. (Положил на колени чемоданчик.) Как думаешь, какая ему цена? Молчи, дорогой, все равно не угадать. (Открыл крышку — видны ровные ряды пачек.) Шестьдесят три тысячи.

К и ж а п к и н. Сколько?

А м б р о з е в. Шестьдесят три, Кузьмич.

К и ж а п к и н. Руки-то ухожены… Ишь как кольцами разукрасил. Не тяжко было?

А м б р о з е в. Ай-яй-яй, зачем же вы так? Не надо. Я могу обидеться. Вот сберкнижка моя, видно, как по крупинке складывал трудовые. Если есть желание, милости прошу — изучите, буду рад. Все они здесь. Как отойду в мир иной — обмоешь, оденешь, в землю-матушку опустишь… А тебе за это грехи молодости отпустятся. Я считаю — жил человек, человеком надо и умереть. Одним словом, сделаешь, как хотелось бы, — дарственную оставлю. Да-да, старина, весь свой жизненный капитал. Тебе, может быть, он и не нужен, а вот дочурке твоей ох как пригодится в жизни! Ох не сладок хлеб, своим горбом заработанный!

К и ж а п к и н. Мудришь что-то, Терентий. Ой мудришь! Я не знаю, чего ты добиваешься, однако не нравится мне вся эта петрушка.

А м б р о з е в. И вы, вы, седой, заслуженный ветеран, отказываете мне в элементарной человеческой помощи? Господи, где же справедливость?

К и ж а п к и н. Я только сказал, что эта затея мне не нравится. Хочешь — обижайся, хочешь — нет, мил человек, как хочешь — не нравится, и все тут.

А м б р о з е в. Откровенно говоря, Егор, мне тебя рекомендовали с более положительной стороны.

Кижапкин вскинул голову.

(Спокойно.) Одно дело — этот Яшка, молодой Ромео… его жизнь еще не голубила… Ну что ж… Весьма жаль, любезный Егор Кузьмич. В таком случае — пардон.

Н и к о л а й (вышел во двор). Егор Кузьмич… (Амброзеву.) Здравствуйте. Егор Кузьмич, мешок напрочь разъехался, дайте другой какой-нибудь.

А м б р о з е в. Да вы проходите, проходите, молодой человек, пивком побалуйтесь со стариками. Скисли мы что-то… Вас Николаем зовут?

Н и к о л а й. Он самый. Что, не похож? (Кижапкину.) Вы Сашу никуда не посылали?

К и ж а п к и н. Овечкам сена, наверно, подбрасывает. (Поглаживая колени, болезненно морщится.) Как погоду держит — терпимо. А чуть — и пошло, и пошло… Спасу нет.

А м б р о з е в. К дождю, обещали. А скажи мне, Коля, где жить предполагаете, куда супругу молодую увезете?

Н и к о л а й (бросил взгляд на Кижапкина). Домой, разумеется.

А м б р о з е в. К папе с мамой под крылышко? Ни дачи в Ялте, ни трехкомнатного кооператива у тебя лично нет. Ах, цыплята вы, цыплята! И денег тоже нет у вас, да? А это плохо, Коля! Совсем неприлично.

К и ж а п к и н. Терентий, оказывается, пиво тебе вредно пить.

А м б р о з е в. У нас мужской разговор, Кузьмич. А если серьезно, Коля, какие перспективы светят?

Н и к о л а й. Простите, вы что, родственник? Что именно вас интересует? Если жилплощадь, то у меня никаких проблем — пятикомнатная квартира. Что же касается остального… Я вас уверяю, и остальное добудем. И машину, и дачу с белоснежными пальмами на голубом песке… Все в наших руках.

А м б р о з е в. Преклоняюсь, голубчик, и одобряю. Тебе, случайно, не говорили обо мне? Яша или Юрий Михалыч, например. Дескать, час мой звездный пробил…

К и ж а п к и н. Терентий, брось, сказал!..

А м б р о з е в. Нравится он мне, серьезный парень, самостоятельный.

Н и к о л а й. Егор Кузьмич, что, собственно, происходит? Где Саша?

К и ж а п к и н. А я почем знаю? Выйди-ка на минуту, разговор у нас с человеком.

Николай уходит на задний двор.

Ты вот что, друг, не морочь им головы своими деньгами, у них и без того мозги набекрень!..

А м б р о з е в. Извини, конечно, но я временем ограничен. Мне найти кого-то необходимо. (Улыбается.) Душу девичью, душу грешную…

К и ж а п к и н. Я тебе еще раз говорю, Терентий, давай без фокусов! Не мути воду. (Пошел в дом.)

А м б р о з е в (бьет кулаком по столу). Постой! Неужели старый солдат не поможет старому солдату? Не верю. Не мог я ошибаться в людях. Ты ведь смертельно раненного майора в тылу у противника бросаешь. (Массирует бок, стонет.) Послушай, старина, давай по совести дело мое решим.

К и ж а п к и н (после длительной паузы). А чего его решать-то? Не велика хитрость человека в гроб заколачивать — помирай, схороню. А вот деньги… На кой они мне, Терентий? Ты определи их куда-нибудь от греха подальше. (В сторону заднего двора.) Александра!.. Александра, слышь, что ли, пива достань из погреба! Отзовется теперь, как же…

А м б р о з е в. А Полина Васильевна, супруга твоя, не станет возражать?

К и ж а п к и н. А ей-то что! Живи.

А м б р о з е в. Но ты все равно объясни ей, мол, так и так, человек он спокойный, в питании неприхотливый… Много ли в нашем с тобой возрасте нужно? «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать…» Между нами говоря, Кузьмич, к сундуку, что в доме, надо бы замочек привесить. Хотя бы этот вот… (Снял со стены дома ржавый навесной замок.)

К и ж а п к и н. Чего ради? Всю жизнь без них прожили.

А м б р о з е в. Ах, дорогой!.. Деньги не только счет любят, но и уважение к себе требуют. (С чемоданчиком в руках скрывается в доме. Через секунду появился на пороге — ключ прячет в мешочек на груди.) Ты, Кузьмич, не обижайся, не надо… Знаю, родной мой, знаю, натура у меня пакостная, подозрительная… слаб душой. Профессиональная болезнь — всю жизнь ревизором работал…

К и ж а п к и н. Тебе на каком фронте пришлось, ревизор?

А м б р о з е в (после короткой паузы). О, везде, дорогой, везде… Помнишь, как когда-то… «Бьется в тесной печурке огонь. До тебя мне дойти не легко…» Помнишь? Слушай, Кузьмич, мне бы от Яши как-нибудь избавиться. В райцентр везет… А зачем? Не надо. Устал я смертельно. Придумай что-нибудь.

К и ж а п к и н. А что думать-то, оставайся, и всё. Места хватит. Слушай, друг, где я мог тебя видеть?

А м б р о з е в (усмехнулся). Мир тесен, старина, тесен…

На заднем дворе послышались возбужденные голоса. Вбегает всклокоченный  С у п р у н.

С у п р у н. Егор! Сцепились, змеи полосатые! Убьет он городского!..

На заднем дворе снова шум, крик… Во двор перед домом выкатывается клубок дерущихся.

(Бросается к ним.) Полундра, в бога душу!.. Разойдись, кому говорят! (Пытается растащить дерущихся.)

В это время Кижапкин из ведра выплескивает воду на живую кучу — общее замешательство.

(Отскочил в сторону.) Ты чё, Егор, меня-то за что?!

Конфликтующие стороны разошлись.

Ш у р к а (отжимая мокрое платье, понемногу успокаиваясь). Господи, как дети, как дети!

Я ш а (приводит себя в порядок). Верни форму, пока по-хорошему тебя просят!..

Н и к о л а й (осторожно трогая разбитую губу). А то что? На пятнадцать суток посадишь? Это вы умеете…

Яша рванулся к нему.

Ш у р к а (удерживая). Яша, перестань, перестань!.. Коля, пожалуйста…

С у п р у н (растащил их). Эй-эй! Но-но у меня, петухи… Ты и правда, парень, вернул бы, что взял. А то ведь у нас как — у нас и схлопотать недолго. Между прочим, Алексеич у нас десантник.

Н и к о л а й. Я не из пугливых. (Достал из-под крыльца китель, фуражку.) В следующий раз умнее будет. А если ваш десантник желает поближе познакомиться — можно и в лес отойти, без свидетелей даже интересней.

Я ш а (коротко). Пошли!..

Ш у р к а. Ребята, бросьте… Ну, хватит, ребята…

К и ж а п к и н (сидя на лодке, сворачивает самокрутку). Яков!..

Я ш а. Дядя Егор, а чего он строит из себя! Чё строит!..

Ш у р к а. Яша, уходи отсюда… Пожалуйста, оставь нас!.. Не мучай… не мучай меня, пожалуйста!.. (Убегает в дом.)

Николай пошел за ней, но дверь оказалась закрытой.

С у п р у н. «Ромашки спрятались…» Хорошая песня, душевная…

Я ш а. Егор Кузьмич, радость-то какая! Шурка свадьбу ведь отменила — не слышали? Сань, а Сань, расскажи, что на душе у тебя. Только не говори, что не приезжала вчера ко мне, что вру я все… Было! Все было! Слыхал, жених? Она меня любит, меня, ясно?!

Н и к о л а й. Неужели? Поздравляю.

Я ш а (подошел к нему вплотную). Пижон ты, парень, и больше ничего.

Супрун поднял ведро с водой.

К и ж а п к и н (курит). Яков…

Я ш а. Да ладно!.. Пошутил я насчет всего этого… Короче, повезло тебе, парень. Не обижай ее. А если что… приеду, душу вытрясу, ясно? Нам пора, Терентий Адамыч, нагостились.

А м б р о з е в. Ты знаешь, Яшенька, я, пожалуй, здесь останусь. Куда мне торопиться? Ты один поезжай, любезный, отдохни после дежурства, расслабься…

С у п р у н. За что уважаю тебя, земляк, так это за понимание текущего момента, честное слово! Молочко бесплатное — раз, воздух свежий — два, пиво без очереди — три… Не переживай, Алексеич, за билет Егор заплатит, спишешь всю квитанцию. Он его гость.

А м б р о з е в. Ты, дорогой, не сердись на меня. Вот Кузьмич, доброй души человек, согласился на квартиру пустить. (Кижапкину.) Мне бы прописаться, временно.

Я ш а. И за какую же цену уступил?

С у п р у н. А ты не ершись, парень, сказано — уплатит, стало быть, так и будет.

Н и к о л а й. Сколько вы должны ему? (Достал кошелек.) Тридцатки хватит?

Я ш а. Да идите вы все знаете куда?! (Повернулся, пошел к берегу.)

Н и к о л а й. Топайте, топайте, юноша, что остановились?

Я ш а. На тебя посмотреть. А ну-ка, гражданин Амброзев, следуйте за мной.

А м б р о з е в. На каком основании, детка?

Я ш а. Можно и без оснований. Кое-что выяснить не мешало бы. Следуйте за мной.

А м б р о з е в. Неубедительно. (В его голосе послышалось раздражение.) Бери деньги, мальчик, и будь здоров.

С у п р у н. Не вредничай, Яшка.

Я ш а. Гражданин Амброзев, я вас предупреждаю, за оказанное сопротивление представителю власти вы будете отвечать по всей строгости закона. Прошу следовать за мной.

Наступило молчание.

С у п р у н. Ладно, земляк, поехали. К вечеру вернемся назад.

А м б р о з е в. Зачем же я поеду в райцентр, любезный? Нельзя мне туда, климат не позволяет… Ох, цыплята вы, цыплята! Стукни-ка в дверь, Николай, позови-ка Сашу. Прости, Кузьмич, но я должен… Просто вынужден открыть все.

Кижапкин поднял голову, пристально смотрит на него. Из дома вышла  Ш у р к а.

А скажи-ка мне, Яшенька, знаешь ли ты, что Шура не родная дочь Егору Кузьмичу? Я ее истинный отец.

Пауза.

К и ж а п к и н (натянуто улыбнулся). Ты, мил человек, говорить говори, да не заговаривайся.

А м б р о з е в. Как же так, Егорушка! Нехорошо, нехорошо! Я ведь на время просил приютить ее. Да-да, голубка ты моя, был грех, бросил я тебя, подлец, никогда не прощу себе. Но клянусь, доченька, честью клянусь, думал — ненадолго. Год-два, честное слово! Ну а потом как будто разум помутился…

Я ш а. Э, дядя, я ведь вчера еще догадался, что вы шутник. А кто-то на квартиру ко мне просился…

А м б р о з е в (массируя бок, стонет). Милый мой, и теперь не отказываюсь. Дочь может и не признать меня. Скажет: знаешь что, разлюбезный, ты где-то семнадцать-то лет прохлаждался, а сейчас прикатил… Куда мне, Яша, после такого приема?

Я ш а. Интересно. Очень даже интересно. Дядя Егор, вы что молчите?

К и ж а п к и н (глухо). Езжай домой, Яков, сами разберемся.

Я ш а. Не понял, Егор Кузьмич.

С у п р у н. А чего понимать-то, чего понимать-то? Все и так ясно. Он тогда, это самое… на Севере жил… Ну и… привел Адамыч ее, просил приютить на время… Верно, Егор? Ты, Яша, не сомневайся, все путем.

Я ш а. Фу-ты ну-ты — совсем забыл! Все правильно, я тоже вспомнил этот случай. Дурака нашли, да? Клоуна из меня делаете! А ну-ка, гражданин Амброзев, следуйте за мной!

Ш у р к а. Нельзя быть таким квадратным, поручик. Надо уметь проигрывать.

Я ш а. Сань, да ты чё! Я ведь рассказывал тебе… У него денег на книжке полно… Из-за денег…

Ш у р к а. Оставь старого человека в покое. Надо уметь делать красивые жесты, поручик. Хотя бы изредка.

С у п р у н. Вот именно! Тебе же русским языком говорят — родной батя приехал… Бери деньги и молчи громче!..

Я ш а (отступая к берегу, оглядываясь на присутствующих). Ну что ж… Батя так батя… Кто бы спорил. (Круто развернувшись, уходит к берегу.)

Н и к о л а й (Амброзеву). Лихо… Лихо вы его прокатили!

Кижапкин молча рассматривает Амброзева.

А м б р о з е в. А ну его!.. Надоел. (Целует Шурке ручку.) Спасибо. Куда это он?

С у п р у н. Они соизволили психануть. Яшка — одно слово!

От берега послышался треск мотора.

(Бросается к берегу.) Яшка, не трогай!.. (Остановился.) Все, кранты! Побьет лодку на Демьяновой косе. Ну, доберусь я до тебя, чекист! Егор, парень шуток не понимает… Адамыч пошутил, а он…

К и ж а п к и н (поднялся). Ну, говори, Терентий, коль есть что сказать.

А м б р о з е в. А надо ли, Егорушка? Коль грех есть на тебе — сам скажешь когда-нибудь… (Схватился за сердце, громко застонал.) Ух ты… Ребятки, родные, проводите в дом… в дом, лягу… Вот тебе на… доигрался.

Супрун и Николай под руки уводят его в дом.

Ш у р к а (после паузы). Папа, кто этот человек?

К и ж а п к и н. А я почем знаю? Человек и человек.

Ш у р к а. Странно он себя ведет как-то… Зачем он всю эту комедию перед Яшей устроил? Только не утверждайте, пожалуйста, что он мой отец. Мы ему чем-то обязаны? Что ему нужно от нас?

К и ж а п к и н. Вроде бы помирать собрался, просит похоронить. Одинокий, говорит, а там кто его знает.

Ш у р к а. Он останется у нас жить?

К и ж а п к и н (пожал плечами). Не под забором же помирать человеку.

Ш у р к а. Яша говорил — за эту услугу можно получить кругленькую сумму, не так ли?

К и ж а п к и н. Про то не ведаю, дочка, не приценивался.

Ш у р к а. Обиделись. Ну и зря, все мы люди… Кстати, сколько вы будете иметь за это? Да пошутила я, пошутила, господи!

К и ж а п к и н (после паузы). Вернулась бы ты лучше в институт, Александра, и не измывалась над собой.

Ш у р к а. Папа, я просила…

К и ж а п к и н. Колхоз направление дал, стипендию платил… Грех на душу берешь перед людьми, девка.

Ш у р к а. Папа, я просила не трогать меня!.. Какой-то сумасшедший день сегодня… Господи, как же душно!

На крыльцо вышел  Н и к о л а й.

К и ж а п к и н (поднялся). Собери-ка на стол, дочка, обедать время. (Взял вилы, уходит на задний двор.)

Ш у р к а (не отрываясь смотрит перед собой в одну точку). «В лесу, говорят… В бору, говорят… Росла, говорят…» Слышишь, кажется, гром… Когда-то мне мама рассказывала, что это боженька на людей сердится. А за что на нас сердиться, правда? Знаешь, у Юрия Михалыча жена баптистка. По-настоящему в бога верует. Совсем еще молодая женщина. Певунья необыкновенная! Коленька, зачем им нужен бог, а?

Н и к о л а й. Идиоты потому что…

Ш у р к а (все так же). Не-ет, Коленька, нам непременно нужно верить во что-нибудь.

Н и к о л а й. Я готов верить, Саша. Но я хочу знать правду. Я должен знать все. Хотя бы как отец будущего ребенка. Этот милиционер, от которого за версту несет одеколоном… он тот самый твой бывший… приятель?

Ш у р к а. Он мой школьный товарищ.

Н и к о л а й. И только?

Ш у р к а. И только.

Н и к о л а й. Охотно верю. Вчера, когда ты плавала на лодке в село, ты якобы ходила к своей учительнице, не так ли?

Ш у р к а. Мне душно с тобой, Коля…

Н и к о л а й. Я никого возле себя не держу и всегда готов сказать — всего доброго.

Ш у р к а (остановила его). Прости. Я забываю, что мужчины жуткие собственники. Прости, пожалуйста. Я его два года не видела, проходила мимо… Честное слово, не больше одной минуты. Ну, пожалуйста, не дуйся. Разве я тебе не рассказывала, нет? Странно. Я — приемная дочь. Да-с, молодой человек, давным-давно я убиралась в шкафу и нашла кое-какие официальные бумаги, письма. Мой настоящий отец и нынешний папа в сорок четвертом вместе бежали из плена. Мои родители сначала жили здесь. Потом попали на Север, и там после какой-то аварии на руднике я осталась одна. Кстати, этот благовоспитанный старец, то бишь — как его? — Адамыч… Странный человек… Он какой-то, понимаешь… словно в нем нет живой теплой крови. Каким-то внутренним холодом от него несет, не заметил?

Н и к о л а й. Обыкновенный больной старик. Кстати, очень похож на одного моего знакомого.

Ш у р к а. Когда он улыбается, глаза почему-то совершенно чужие лицу… Мне показалось, что папа боится его. Мне страшно, Коля. (И вдруг вскрикнула.)

На крыльце дома, ласково улыбаясь, стоял  А м б р о з е в.

А м б р о з е в. Перекусить бы чего-нибудь… Подсасывает.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Во дворе перед домом  Ш у р к а  и А м б р о з е в. За лесом изредка громыхает, приближается гроза. Шурка моет на столе посуду. Амброзев, расстелив на траве одеяло и старый полушубок, сквозь послеобеденную дремоту нехотя переговаривается с Шуркой.

А м б р о з е в. А должность какую занимает?

Ш у р к а. Он старший научный сотрудник.

А м б р о з е в. По его возрасту — солидная должность. А родители что за люди?

Ш у р к а. О, они еще солидней. И тем не менее просты в обращении. Если бы, скажем, вы приехали к нам с Николаем погостить, они бы не стали возражать.

А м б р о з е в. Мне симпатичны такие люди. Я никогда не ошибался в них.

В предгрозовой тишине явственно послышался треск мотора приближающейся лодки.

Ш у р к а (заторопилась). И вообще вам гораздо было бы удобней жить в городской квартире, нежели здесь. Мне кажется, Коля прав в этом вопросе… Мой отец часто болеет… Мы через пару дней решили уехать отсюда, и если хотите… Коля говорит, что мог бы подыскать вам приличную квартиру… Мой папа очень больной человек… (Решилась.) Скажите, пожалуйста, вы с папой раньше встречались?

А м б р о з е в. Эх, деточка, все мы где-нибудь и когда-нибудь встречались… или еще встретимся…

От берега по тропинке торопливо поднимается  С у п р у н.

С у п р у н. Ну и ливанет сейчас!.. А где батяня?

Ш у р к а. Сено с Николаем убирают. (Уносит посуду в дом.)

С у п р у н. От деятель, нашел время сено убирать!.. (Кричит.) Егор! Егор, в лоб твою дивизию! (Подскочил к Амброзеву.) Земляк, подъем! Яшка из района Полину привез!..

А м б р о з е в (не открывая глаз). Ну и что, дорогой?

С у п р у н. Ничего! Расчевокался! Договориться надо. Егор!.. Ну, ты посмотри на него, ну! Сено он убирает! (Бежит на задний двор.)

Слышны приближающиеся голоса.

А м б р о з е в (не спеша поднялся, подошел к тропинке… и вдруг замер). Ай-яй-яй, прыткие цыплята оказались!.. (Уходит в дом.)

Во двор входят  Я ш а, К у р н о с о в  и  В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. За ними, чуть поотстав, П о л и н а  В а с и л ь е в н а.

Я ш а. Прошу… Прошу, присаживайтесь, товарищи.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Благодарю. Сеня, мне бы попить.

Я ш а (стучит в дверь). Саня!.. Дядя Егор!..

К и ж а п к и н. Чего шумишь, вот он я. (Вышел с заднего двора, а за ним Супрун и Николай.)

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (устало опустившись на скамейку, тяжело дышит). Егорушка, чего Яшка-то говорит, а? Стыд-то какой, господи! Как людям в глаза смотреть…

Из дома вышла  Ш у р к а.

Нахалка ты, нахалка, Шурка… Глаза твои бесстыжие…

Я ш а (отошел в сторону, улыбается). Безобразие, теть Поль, безобразие!

С у п р у н. Пойдем в дом, Полина, разговор есть. Потолкуем, обсудим, как жить дальше…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (отпихнула его). Гостей созываем, готовимся… И что же ты, бессовестная, делаешь!.. Обували тебя, кормили, а ты родителей позорить надумала? Отступись по-хорошему, Яшка, все одно не дам за тебя девку, так и поимей в виду!

Н и к о л а й. Секунду, секунду! Ничего не понимаю, Полина Васильевна, по порядку, без эмоций, пожалуйста, если можно.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (подозрительно смотрит на Яшу). Вот он на базар прилетел, черт заполошный, говорит, свадьба аннулируется… Говорит, Шурка передумала — за него теперь пойдет. Я-то с перепугу мешки с яблоками побросала…

К и ж а п к и н. И не стыдно тебе над старым человеком подшучивать?

Я ш а. Теть Поль, милая, прости!..

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Э, бессовестный! Видно, мало тебя мать крапивой охаживала, окаянного… А чтоб тебя господь наказал! Чтоб тебя… Думала, пока доплывем, сердце оборвется… Иди, черт непутевый! (Замахнулась кулачком.) Глаза б мои на тебя не смотрели…

Я ш а. А зачем на меня смотреть? Я не клоун, хотя и считают некоторые.

Н и к о л а й. Слушай, ефрейтор, ты бы не путался под ногами, нечаянно ушибить могу.

Я ш а. Да ну?! А теперь давайте поговорим серьезно. Теть Поль, скажите, пожалуйста, она… эта девушка, она ваша дочь?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (побледнев). Господи, батюшка мой!

Я ш а. Нет уж, Егор Кузьмич, сидите, как сидели, разговаривать будем при всех. (В сторону Курносовых.) Вот и товарищи послушают, им тоже небезынтересно. Ну, так как, теть Поль, родная она вам дочь?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егор… Родная, а какая еще!

Я ш а. Ну-ка, Юрий Михалыч, вызови-ка сюда нашего ревизора!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (сквозь слезы). Я день и ночь над ней недосыпала, недоедала…

Ш у р к а (обняла ее). Зря старался, Рудаков, ты уже ничем не сделаешь мне больно.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Ну и что, что я тебе неродная? А у меня, может, дороже и нет никого на свете. Злой ты оказался, Яша…

Я ш а. То есть… вы хотите сказать, что она… что она вам неродная?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Злой, не в отца пошел, царствие ему небесное. Если даже кто и сказал из недобрых людей, взял бы да промолчал, зачем нужно было? Ей три года не минуло, когда я за Егора пошла.

С у п р у н. Айда, Яшка, домой, без нас разберутся, ты и так черепков наломал.

К у р н о с о в (обращаясь к Яше). Я прошу прощения… Мы могли бы повидать Терентия Адамовича Амброзева?

Я ш а. Не может быть! Теть Поль, я прошу вас, скажите правду. Из-за денег они! Продаются! У него денег полно. Вот и товарищи говорят, что нет и не было у него детей… И в паспорте не стоит…

К у р н о с о в (слегка растерялся, смутно улавливая суть происходящего). Дело в том, что мы… что вам… нам стало известно, что Терентий Адамович по нелепой случайности был снят с поезда. Когда мы ждали на пристани… не было автобуса… товарищ милиционер любезно предложил…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (подчеркнуто вежливо). Сеня, одну минуту. Товарищи, мы хотели бы повидать Терентия Адамовича.

К и ж а п к и н (после общей паузы). Родственники, что ли?

К у р н о с о в. Не совсем так… То есть именно так… То есть почти что родственники. Он жил у нас на квартире.

С у п р у н. Понял, Егор, — была бы шея, хомут найдется. А тебе известно, дорогой товарищ, что у вашего квартиранта, я извиняюсь, родная дочь имеется? Вот она, в натуре. Между прочим, невеста ученого… Вот он. У него папа директор. Но это неважно, главное — она дочь, а вы сомнительные родственники, седьмая вода на киселе.

К и ж а п к и н. Помолчи.

К у р н о с о в. Здесь, товарищи, какое-то недоразумение.

Я ш а. Да какое там недоразумение! Полина Васильевна, я сейчас все объясню. Вчера ночью контролеры сняли с одесского поезда подозрительного «зайца», безбилетника, а теперь он утверждает, что Шурка его дочь.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Ой, господи!.. Егорушка, какой еще отец? Яшка, не доводи меня, ради Христа!..

Я ш а. А вы у дочери спросите, она объяснит, почем нынче отцы стоят!..

К у р н о с о в. Я вас уверяю, товарищи, это недоразумение. У Терентия Адамовича не было детей, тем более дочери.

С у п р у н. А тебе откуда известно? И вообще, кто ты такой, я тебя спрашиваю? Ваши документы! Яшка, а ну-ка проверь у него!

К и ж а п к и н. Сядь, помолчи, тебе говорят, баламут чертов!

С у п р у н. А ты не ори на меня, тоже нашелся!

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Скажите, почему вы таким тоном разговариваете с моим мужем? К счастью, мы вас видим впервые и еще ничего плохого вам не сделали. Товарищ милиционер, я прошу сообщить Терентию Адамовичу о нашем приезде.

Яша указал на Шурку.

Девушка, будьте добры… Если он в доме, попросите его выйти к нам.

Шурка уходит в дом.

Сеня, мне бы попить?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егорушка, про кого они? Какой еще Адамыч?

Из дома раздается истошный крик Шурки. Через секунду она вышла на крыльцо.

Ш у р к а (устало прислонившись к дверному косяку). Он… Он умер.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (крестится). Господи Иисусе!..

Блеснула молния, и где-то совсем рядом ударил гром. Дробно сыпанул дождь. Кижапкин поднялся, молча собирает разбросанные одеяло и полушубок.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЯТАЯ

В доме. На улице вовсю разгулялась непогода. В первой комнате  П о л и н а  В а с и л ь е в н а, К у р н о с о в  и  В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. От частых ударов грома и порывов ветра стекла в окошках звякают, тусклый язычок пламени керосиновой лампы никнет, отчего тени людей мечутся по стенам и потолкам. Во второй комнате на кровати, укутанный полушубком, в забытьи лежит  А м б р о з е в. Около него сидит  Ш у р к а. На этой половине полумрак, мерно со звоном с потолка падают капли в только что подставленное пустое ведро.

К у р н о с о в (ходит по комнате, остановился, прислушался к звукам на Шуркиной половине). Уснул наконец. (И снова начинает ходить, и снова скрипят половицы.)

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (комочком устроившись на диване). Солнышко, пожалуйста, это же невыносимо… Который час, почему так темно?

К у р н о с о в (сел). Пять. Начало шестого.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (хлопочет у газовой плиты). Смеркается теперь рано, да и обложило — ни зги не видать.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (со вздохом). О господи, а кажется, прошла вечность! Ты знаешь, Сеня, я забыла суп в холодильник поставить… Кто это?

С улицы сквозь шум дождя и ветра доносится протяжный вой.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Граф это.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Кто?!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Граф. Кобель наш воет.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (тихо, после паузы). Странно, почему Граф? Впрочем… пусть будет Граф. Воет граф Болконский.

К у р н о с о в. Князь…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Что, солнышко?

К у р н о с о в. Князь, Валя! Князь Болконский! Он князем был у Толстого.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Ой нет, милый. Граф он у нас, Граф. Щенком еще Шурка обозвала его так.

Длительное молчание.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Вам не страшно жить здесь? Немного жутковато… в церкви… Будь добр, принеси попить.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. А кого бояться? И до нас тут люди жили. В гражданскую войну вроде бы штаб партизанский здесь располагался. На-ка лучше молочка, милая, — свеженького, парного… Вредно тебе воду-то попусту хлебать. Бледненькая вся какая-то. Ребятёнки-то есть у тебя?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (выпила). Спасибо большое, молоко исключительное у вас.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. На здоровьечко. Нынче-то не торопятся с этим — тяжело, дескать, прокормить. А я так скажу: себя жалеете. Я налью вам, попробуйте…

К у р н о с о в. Нет-нет, благодарю вас, спасибо. Скажите, Полина Васильевна… В принципе я допускаю, конечно… Но не мог же Егор Кузьмич не сказать вам, кто ее родители, откуда они?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Ох, не знаю, голубчик, не знаю… Я теперь ничего не знаю. Чудной он больно, Егор-то мой, бесхитростный, врать не стал бы. (Спохватилась.) А может, и утаил, когда шла за него, чтоб не обижала, кто знает? Любит он Шурку без памяти, переживает за нее. Она учительский институт оставила. На одни пятерки училась. Ее даже на фестиваль… на эту, на Кубу, премировали. Два года проучилась, а этим летом, говорит, не вернусь. Правда, жениха привезла из культурной семьи. Расписаться решили. Последнее время закаменелая ходит какая-то. Все шесть дней, как приехала, в село в школу бегает. Вернется — злющая, и курит, и курит… В городе курить-то приучилась. А бывало-то как, господи! Уйдут с Егором в лес до солнышка и ходят, ходят, песни поют… А что, правду Юрка-то говорил, будто этот… денег может оставить Шурке-то? Врал, поди, а? Нет?

К у р н о с о в. Боже мой, Полина Васильевна, какое это имеет значение! Когда вы регистрировались, неужели не спросили хотя бы, кто отец, где он ее взял? Это так элементарно! Вы просто обязаны были выяснить!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. А зачем мне про него выяснять? Он передо мной стоял, не мог же выкрасть где.

К у р н о с о в. Простите, Полина Васильевна… но… Говорят, в деревне все на виду…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Он уезжал из села, милый, уезжал. Не то в пятьдесят шестом, не то в пятьдесят седьмом, не помню сейчас, вдруг ушел из председателей — дом с хозяйством продал… три месяца гужевался не просыхая… а как пропил все деньги, на Север уехал, к другу своему. Потом годочка через три-четыре с Сашенькой вернулся, лесником здесь поселился. Я к тому времени выгнала своего-то, первого, стал пить много.

К у р н о с о в. Черт знает что!

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Сеня…

К у р н о с о в. Кошмар какой-то! У меня в голове не укладывается, Валентина, не укладывается! Да нет, конечно же нет! Она ему не дочь, они все выдумывают!

Ш у р к а (вошла в первую комнату). Уснул, кажется. Уехали за врачом ребята, я мотор прослушала?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Нет, доченька, не слыхать было. Вон какие страсти творятся!

Ш у р к а. Там кто-то ходит… В коридоре.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Да-да, я тоже слышала… Там кто-то есть.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Господь с вами, кому нужно… (Открыла дверь, выглянула.) Нет здесь никого, ставни, наверное, стучат. (Вернулась к плите.)

Наступило молчание.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Говорят, вы побывали на Кубе? От души вам завидую, Сашенька. Моя сестра сейчас там гастролирует. Она в Московской филармонии, скрипачка. Присядьте, пожалуйста, я спросить хочу. (Подвинулась, уступая место рядом.) Не знаю даже, с чего начать… Как вам вся эта история?

Ш у р к а. Какая?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Вы в самом деле верите, что он ваш отец? Странно как-то, не находите?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Интересные, девонька, ты вопросы спрашиваешь. Он сам признался, никто за язык не тянул.

Ш у р к а. А как бы вы на моем месте поступили?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Еще бы, разумеется, ты девочка современная, своего не упустишь… (Опередив Курносова, подчеркнуто спокойно.) Я, солнышко, терпеть не могу, когда прикидываются казанскими сиротами. Этакими, знаешь, монашками в джинсах!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (обиженно поджав губы). Я, конечно, извиняюсь, гражданочка…

Ш у р к а. Мама, перестань…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. А за что она тебя попрекает? Чем ты виновата, что счастье такое привалило? А хоть бы и не дочь, вам-то какое дело? Его деньги, кому хочет, тому и отдает!

В это время в дверь, с головой укутанный дождевиком, протиснулся  С у п р у н, за ним вошли остальные — Н и к о л а й, Я ш а, К и ж а п к и н, — они молча у порога снимают промокшую верхнюю одежду.

С у п р у н. Тайфун! Льет как из прорвы — мотор не завести. Жорка рассказывал, в Индийском или в Тихом, сейчас не помню…

К и ж а п к и н. Помолчи.

С у п р у н. Ну-ну… Только психовать-то зачем? Чему быть, того не миновать. Дело житейское — не сегодня, так завтра.

К и ж а п к и н. Передохни, сказал. (Сел, сворачивает самокрутку.) Как он?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Слава богу, Егорушка, задремал. Перед этим бульончику запросил — цыплака поставила варить.

С у п р у н. Хочешь не хочешь, Егор, придется до утра ждать. По такой собачьей погоде врача не привезти.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. В любом случае рассчитывать на квалифицированную помощь сельского, извините меня, фельдшера, по меньшей мере неразумно. Терентию Адамовичу нужен больничный режим и наблюдение соответствующих специалистов.

Н и к о л а й (надевая принесенный Шуркой свитер). Ну, это и козе понятно, как Юр Михалыч скажет. Да, Юр Михалыч? А вот что конкретно вы предлагаете? Мне лично ваша концепция неясна.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Только то, что утром мы уедем домой и устроим его в больницу. Кстати, товарищ милиционер, я надеюсь, вы нас доставите на своей лодке в районный центр, там наша машина.

С у п р у н. Как все просто у вас получается, как я посмотрю. «Увезем, устроим…»

Амброзев громко застонал.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Проснулся…

Шурка направилась во вторую комнату.

К у р н о с о в. Саша, спросите, пожалуйста, если его не затруднит, я хотел бы… переговорить с ним. Буквально две минуты. Это очень важно.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. О господи, Сеня! (Поднялась, молча прошла мимо Шурки во вторую комнату.)

Шурка, пожав плечами, осталась на месте.

С у п р у н. Во дает! Деятель… (Проследовал за Валентиной Сергеевной.)

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (подошла к Амброзеву, накрыла его). Терентий Адамович, вы меня слышите?

А м б р о з е в (стонет). Сашенька… пить…

С у п р у н. Бредит он, что ли? Адамыч!

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Воды принесите, вы же видите!

Супрун бросился в первую комнату.

Терентий Адамович, это я — Валя. (Гладит его руку.) Завтра домой, все уладится…

Супрун принес кружку с водой. С ним вошли  Ш у р к а  и  П о л и н а  В а с и л ь е в н а, К у р н о с о в  и  Н и к о л а й, остановились в дверях комнаты.

С у п р у н. На, земляк, глотни… А может, пивка притащить, а? Ты скажи, я мигом… слезиночку ячменную…

А м б р о з е в (снова заметался, едва не перевернул кружку с водой). Сашенька… Саша…

Ш у р к а. Здесь я. С вами я, успокойтесь…

А м б р о з е в. Смерть моя пришла. Не отдавай!

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (сквозь слезы). Терентий Адамович, милый, это я — Валя!.. Мы домой поедем, в больницу…

Ш у р к а. Выйдете все, пожалуйста… Идите, я побуду с ним.

Все, кроме Шурки, выходят в первую комнату.

А м б р о з е в. Дышать нечем… Открой, пожалуйста, окно…

Ш у р к а. Потерпите… (Присела на краешек постели.) Забиты они у нас. Потерпите, сейчас пройдет…

А м б р о з е в (с трудом приподнялся). Вот так легче. И что это сердечко мое… закапризничало… Если вдруг не повезет мне… Ты попроси Кузьмича… под березками, на берегу. Страшно, Сашенька, страшно и жить, и умирать страшно — одному…

В первой комнате заплакала Полина Васильевна.

(Повернул голову.) Да ты не плачь, не плачь, подруга… Думаешь, вы вечные? Врешь, голубка, не вечные. Для всех там местечко забронировано… (Откинулся на подушку.) Мы ведь с твоим отцом ровесники… и ему немного осталось. А вот тебе, дочка, жить еще… жить и мучиться. (Тихо засмеялся.)

Ш у р к а (едва слышно). Кто вы?

А м б р о з е в (смотрит в глаза, шепчет). Я за тобой пришел.

Шурка отшатнулась. Он крепче взял ее за руку, притих. В доме наступило длительное молчание.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Может, повечеряем?

Ей никто не ответил.

К у р н о с о в (подошел к жене). Валя… Валентина, тебе нельзя волноваться, возьми себя в руки. В его состоянии человек все что угодно мог сказать.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (Кижапкину). Я вас прошу, перестаньте курить, в комнате женщины, как вы не понимаете!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Ты и вправду, отец, не чадил бы. Одну за одной, одну за одной — как нанялся…

К и ж а п к и н. Я так полагаю, мать… Надо ехать. Видно, совсем худо ему.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Господь с тобой, Егор, обождать бы чуток.

С у п р у н. Не чуди, Егор, вымокли как цуцики.

К и ж а п к и н. А чего ждать-то, Полина? Мучается человек… Сидеть сложа руки — душа не на месте. Шут-т его знает!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егорушка, с твоими-то ногами…

Я ш а (поднялся, одевается). Не переживай, теть Поль, он на моей свадьбе такую еще «барыню» оторвет — ахнете!

Ш у р к а (вышла в первую комнату). Мама, травы заварите, пожалуйста. Ему крепкий сон нужен. (Отцу.) Немного поутихнет погода, тогда и вызовем врача.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Оно и верно, Егорушка, во сне-то ему полегче будет теперь. (Захлопотала у плиты.)

К и ж а п к и н (после паузы). Ну, добро… Коль так, стало быть, так…

Я ш а. Отбой, значит?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (широко раскрытыми глазами в испуге смотрит на черное окно). О, мамочка моя родненькая!.. Се-ня…

Все повернулись. В окне мелькнула тень и исчезла.

Какой ужас, у него рога…

Яша схватил со стола фонарик — метнулся к выходу, за ним Супрун.

К у р н о с о в (не совсем уверенным тоном). Успокойся, успокойся, пожалуйста… Тебе показалось… Ведь правда показалось?.. И нам показалось…

В комнату вернулись  С у п р у н  и  Я ш а.

С у п р у н (мрачно). Следы там, под окном… От копыт.

К и ж а п к и н. Филька, наверное, балуется… Олененок. Без мамки растет у меня.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (шепотом). Да нет же, нет, я вам клянусь, это был человек. У него глаза человеческие! За нами следит кто-то…

Я ш а (улыбаясь). «И призраки тревожат души грешных…»

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Типун тебе на язык!..

Язычок пламени керосиновой лампы заколебался. Вспыхнул ярче и вдруг погас. Стало темно.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (на нерве). Сеня… Сеня, где ты?!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Господи, да что же это за наказание такое! Вода, что ли, попала в керосин?

К и ж а п к и н (чиркнул спичкой, зажег лампу). Давайте-ка будем потихоньку на ночь располагаться. За неудобство не взыщите, не гостиница, кто где сможет, там пускай и мостится.

Все молча занялись делом.

К у р н о с о в (подошел к Кижапкину). Я хотел бы с вами с глазу на глаз…

К и ж а п к и н. У нас лампа одна.

К у р н о с о в. Простите, не понял, как вы сказали?

К и ж а п к и н. Я говорю, лампа одна. В сенцах свету нету, выйти некуда.

К у р н о с о в. Да? Ну что ж… Пожалуй, здесь даже лучше. Во всяком случае, мне скрывать нечего. Я думаю, товарищи, пора называть вещи своими именами. Полгода назад в Москве, на ипподроме, я познакомился с Терентием Адамовичем… Я изредка посещаю подобные мероприятия, когда бываю в командировках. Это мое маленькое хобби. Одним словом, товарищи, он переехал жить к нам, и мы взяли над ним гражданскую опеку. Нет-нет, я далек от мысли подвергать сомнению тот факт, что вы, Саша, его дочь. (Поймал взгляд жены.) То есть, я хотел сказать… (Решительно.) Поймите меня правильно: мы шесть месяцев кормили… ухаживали за ним, жили одной семьей, можно сказать… Естественно, терпели известные неудобства, и вдруг все так неожиданно… Дело приняло достаточно щепетильный характер. Вы меня, надеюсь, понимаете?

К и ж а п к и н. Ты, мил человек, не ходи вокруг да около, а выкладывай, как оно есть, напрямик.

К у р н о с о в. Хорошо. Я еще раз повторяю, мне скрывать абсолютно нечего. Мы хотели бы видеть более веское подтверждение, так сказать, юридическое подтверждение родственных связей вашей дочери с ним.

С у п р у н. Знаешь что, приятель, ты это дело брось, мы и сами с усами! Даже Яша слыхал, ему-то какой резон?

Н и к о л а й. Юр Михалыч, не узнаю я вас. Берегите нервы, разберемся. Продолжайте, пожалуйста, нам чрезвычайно интересно.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Послушайте, молодой человек, что у вас за менторская манера разговаривать?!

К у р н о с о в. Валя…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. И вообще, Сеня, на каком основании мы должны давать кому-то отчет! У нас имеются соответствующие документы, заверенные нотариусом… Вы понимаете это? Нотариусом! (Демонстративно роется в сумочке.) При наличии этих документов…

К у р н о с о в (кричит). Валентина, прекрати!.. (Обнял ее.)

Установилась тишина.

Нельзя же так… Простите ее, нервная обстановка сказывается. Видите ли, Валюша у нас музыкант, натура впечатлительная… Валя, я прошу… Я тебя убедительно прошу…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (сквозь слезы). Я хочу домой, Сеня, я устала. Увези меня отсюда.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (подала кружку с водой). Ой, милая-а, устала… А кто тебя неволил ехать в такую даль?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Да, представьте себе, устала, устала!.. (Забившись в угол дивана, плачет.)

Ш у р к а. Поверьте, вас не хотели обидеть. Почему он уехал от вас?

К у р н о с о в. Не знаю. То есть… Он всю жизнь служил ревизором в высших сферах, у него… профессиональная мания дороги… во всяком случае, он часто шутил на эту тему. Поймите, у каждого человека есть свои странности.

Н и к о л а й. Мне кажется, все выглядит гораздо проще. Он приехал к дочери…

Ш у р к а. Коля…

Н и к о л а й. Да, да, к дочери! Между прочим, об этом заявлено публично, и среди свидетелей — представитель власти.

Я ш а. Ты имеешь в виду меня? Ошибаешься, я не помню.

С у п р у н. Яшка!

Я ш а. Забыл!

С у п р у н. Не будь ты знаешь кем!

К и ж а п к и н. Ишь ты, ишь ты!.. Губы-то раскатали…

Вдруг чей-то мужской голос чисто произнес: «Отойдите в сторону!» В комнате установилась тишина. Все замерли, удивленно смотрят друг на друга. Супрун осторожно подошел к транзисторному приемнику, висевшему над столом. Бодрый женский голос остановил его: «…завтра по-прежнему будет солнечная погода и сухо. В ближайшие три-четыре дня осадков не предвидится. А сейчас послушайте легкую музыку…»

С у п р у н (уставился на приемник). Чё это он?

К и ж а п к и н. А бес его знает! Два месяца молчал, а теперь вот… надумал. (Хлопнул ладонью по приемнику, тот жалобно пискнул и затих.) Я вот что скажу, хлопцы, нечего тут попусту морочить головы ни себе, ни людям. Держать его никто не держит. Коль согласится ехать с вами в больницу — в добрый час. А теперь спать. Я нынче едва на ногах стою.

К у р н о с о в. Егор Кузьмич, маленькое уточнение. У Терентия Адамовича должен быть с собой чемоданчик. Небольшой такой, черненький. Завтра при отъезде как бы не забыть в суматохе.

К и ж а п к и н. Не забудешь. В сундуке припрятал он его.

К у р н о с о в. Простите, в этом сундуке?

К и ж а п к и н. В этом. А ключ у себя схоронил.

Во второй комнате Амброзев снова застонал.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Дай-ка ему настою испить, доченька, может, заснет сердешный.

Ш у р к а  вошла к Амброзеву.

А м б р о з е в. Голубка ты моя ненаглядная! Позови, детка, отца с матерью…

Ш у р к а. Выпейте, пожалуйста, немного. Да не бойтесь, ну что вы!.. Вам это полезно… (Помогает Амброзеву привстать.) Еще глоточек. А теперь отдыхайте.

А м б р о з е в. Спасибо, родная моя, спасибо, ласковая моя… Позови отца с матерью, детка, всех позови. Скажи, Терентий, доброй души человек, всех приглашает.

Ш у р к а  выглянула в первую комнату. Последним вошел  К и ж а п к и н.

К у р н о с о в. Терентий Адамович, как вы себя чувствуете?

А м б р о з е в. А, Сеня… Видно, смертный час мой подошел, отгуляли мои ножки по стежкам-дорожкам… Кузьмич, дорогой, прости за все. Не забудь, о чем условились, я надеюсь на твое слово крепкое.

К у р н о с о в. Терентий Адамович…

А м б р о з е в. Сашенька, голубка ты наша ненаглядная, где ты? Садись рядом. Слушайте все, что я сейчас скажу. Я, Терентий Амброзев, Адамов сын, находясь в здравом уме и памяти, заявляю со всей ответственностью — все свои сбережения, все свои деньги, которые собрал на черный день, передаю в руки Сашеньке. (Протянул ей ключ.) Где-то был мой чемоданчик, там есть немного, они твои. Распоряжайся. Живи, как душа велит. (Улыбнулся ей одной.)

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (крестится). Бери, доченька, бери, не обижай сердешного.

Шурка осторожно взяла ключ.

А м б р о з е в. Кузьмич, не серчай на Сашеньку, не надо. Она молодая еще. Мое наследство, как говорится, ко двору ей.

К у р н о с о в. Терентий Адамович, завтра я в десять часов утра должен быть в магазине.

А м б р о з е в. Яша, мальчик, ты полновластный представитель власти на земле, слыхал ли ты мое последнее слово? Громче, Яша.

Я ш а. Да. (Вышел в первую комнату.)

А м б р о з е в. Ну вот… Кажется, все сделал, ничего не забыл… А тебе, Сеня, я и прежде говорил: работник торговли, как минер, один раз ошибается. Запомни и прости.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (сквозь слезы). Терентий Адамович, мы в больницу вас отвезем…

А м б р о з е в. Обещай мне, Валечка, как солнышко взойдет, не ждать, пока глаза мои закроются, обещай уехать, чтобы не видеть всего. Тебе беречься нужно. У тебя нервы слабые, береги свой талант. Прощай, Кузьмич, старый солдат, позаботится обо мне. И пожалуйста, без претензий к Саше. Ей и без того… не сладко.

К у р н о с о в (у него дрогнул голос). Все-таки вы жестокий человек, Терентий Адамович. Беспредельно жестокий.

А м б р о з е в. «До свиданья, друг мой, без руки, без слова, не грусти и не печаль бровей, — в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей». (Отвернулся к стене.)

Наступила тишина. За окнами свист ветра, отблески молний, вой Графа… Все молча стали выходить из комнаты. И вдруг замерли. Вначале робко, как бы стесняясь, а потом смелее, шире — и, наконец, вырвался на простор крутой, размашистый храп.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Рассвет. К и ж а п к и н  курит на крыльце. Тишина. Блеклое осеннее небо, вконец измученное ночным ливнем, слегка подрумянено лучами восходящего солнца. Где-то в чаще, провожая ночь, в последний раз ухнула сова. И снова тишина. Тишина, которая живет только в березовых лесах России.

С у п р у н, в накинутой на плечи телогрейке, вышел на крыльцо. Закурил. Опустился на ступеньки рядом с Кижапкиным. Молчат. Откуда-то из-за горизонта доносится слабый гул высоко летящего самолета.

С у п р у н. Егор, ты когда-нибудь летал на самолетах? И мне не приходилось. Слушай, как думаешь, сколько он стоит? Тысчонок сто, наверное, да? Ясное дело, сто, не меньше.

К и ж а п к и н. Обуты, одеты, работают… На кой им деньги, а? Чего им не хватает? Я пришел с фронта, думал, всё, не жизнь — рай будет. Живите, радуйтесь…

С у п р у н. Чудак человек! Знаешь, Жорка рассказывал: в Греции каждый уважающий себя мужчина имеет три дома, понял? А мы, по-твоему, что, у бога теленка съели? Черт его знает, Егор!.. Я не знаю. Жорка говорит, у нас ежегодно по пятьсот миллионов лотерейных билетов раскупают. Каждый счастья хочет выиграть. Ей-богу, Егор, не знаю!..

К и ж а п к и н. Ну а вот, к примеру… тебе они на кой?

С у п р у н (тихо). Если ты, Егор, пакость задумал провернуть за моей спиной…

К и ж а п к и н (отвернулся). Трепло худое.

С у п р у н (после паузы, тихо). Я вторую ночь не сплю, Егор, думаю. Сроду так мозгами не ворочал. Ох и хватанул же я горя за свою жизнь! Хватанул, больше некуда. И голод, и холод после войны прошел. Таким вот шпингалетом от тифа концы отдавал. Край уж видать жизни-то, а счастья и не нюхал. Люди кто похитрее — как у господа бога за пазухой, а я ванькой был — ванькой колхозным остался. Мужик ты головастый, нет-нет да прислушиваются к тебе люди, вот и растолкуй, за что мне такие ландыши? Молчишь…

На крыльцо с ведрами в руках вышла  Ш у р к а.

(Посторонился, проводил ее взглядом к колодцу.) Ох, что-то на душе неладно, Егор! С чего бы это? Печенкой чувствую: плакали мои денежки. У меня ведь мечта есть, Егор. Не то чтобы мечта, а так… мыслишка небольшая. Отсчитаете мою долю за услугу — во-первых, пить брошу. Пора узелком это дело. Вчера у Яшки стаканецкого пропустил — смотрю, сидит… с этими… Чё смеешься? Точно тебе говорю — пора. Во-вторых, куплю десятка два билетов на самолет, посажу свою Анюту, и пускай она, дура деревенская, по небу катает и во все глаза бога своего ищет. Сил нет никаких с ней жить. И ты понимаешь, стерва какая, бросить не могу, к сердцу приросла. Опиум. Одним словом, деньги во как нужны!

С полными ведрами в руках возвращается  Ш у р к а.

Как настроение, Шуранчик? Ты, главное, не зазнавайся, остальное уладим. Между прочим, Анюта моя частенько тебя вспоминает… Зашла бы на минуту, что ли… Помнишь, Егор, как они, бывало, в клубе в два голоса?.. Мать честная! Аж сердце слезой исходит! Постой, Шуранчик… Совет хочешь? Пускай он на бумажке пару слов черканет, на Яшку надежды мало.

Ш у р к а. Вы сходили бы лучше лодку посмотрели. Проснутся — в район отвезти их.

С у п р у н. И то верно, Шуранчик, я тебя понял! Нечего им делать возле него. (Уходит к берегу.)

К и ж а п к и н. Александра…

Ш у р к а (опустила ведра). Да, папа?

К и ж а п к и н (не сразу). Я тут как-то учительницу вашу повстречал…

Ш у р к а (усмехнулась). Вы мне уже говорили.

К и ж а п к и н (помолчал). Может, все-таки я съезжу в район, возьму справку у Макарова для института? Дескать, болела этот месяц, не смогла вовремя прибыть. Колхоз ведь посылал учиться, неудобно перед людьми…

Ш у р к а (так же). Смешной вы у меня, папа… Вас надо в музее показывать. Я подумаю, обещаю. И Николая отпущу… вместе с его пальмами, правда?

К и ж а п к и н (после паузы). Прожить-то можно везде… Только вот как прожить… Совесть бы не замучила…

Ш у р к а. Ну, насчет совести у меня все в порядке.

К и ж а п к и н. Ох, не храбрись, дочка, передо мной-то зачем? Думаешь, не вижу, как маешься, как не спишь по ночам? Когда-нибудь она тебя за все спросит, да поздно будет поправлять…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (вышла на крыльцо, встревоженно). О чем это вы, отец?

Ш у р к а. Да вот… за жизнь беседу ведем. Если уж на то пошло, отец, как вы перед совестью отчитываетесь за жизнь, так и я оправдаюсь.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Шурка!..

К и ж а п к и н. Ты… ты мне вот что!.. (Нервно дернул головой.) Ты мне в глаза м-моей жизнью не тыкай, как сумел, так и прожил!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егор, успокойся!

К и ж а п к и н. Н-надо было — по всей Европе четыре года пластался. К-какого вам еще лешего от меня?!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егор… Шура, доченька, помолчи, разве можно?..

Из дома вышел  Я ш а.

Я ш а. Теть Поль, я полотенце взял, ничего?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Зачем спрашиваешь, Яшенька, бери, для этого куплено.

Я ш а. Сань…

Ш у р к а (на взводе). Иди, Яша, иди!..

Тот спускается к берегу.

(Сдерживаясь.) Вот вы говорите — справочку написать… Зачем? Что мне здесь делать? Когда я пошла в школу… Помните, сколько первоклашек было? Тридцать семь, папа… Тридцать семь! Цветы, музыка… праздник для всех. А сегодня в школе… не в деревянной избенке, а в школе из стекла и бетона в первом классе двое — мальчик и девочка. Понимаете — двое. Мальчик и девочка. Они такие маленькие сидят за партами, беззащитные!.. Вам гораздо проще было. По крайней мере — все ясно. Все на своем месте.

К и ж а п к и н (не подымая головы). Проще, говоришь? Нет, Александра, иной раз и мы головы ломали, и у нас земля из-под ног уходила. Однако мы стояли. Может, угадала, а может, кто сказал про мою жизнь… Не в этом дело. Грех на мне большой перед людьми и перед тобой, дочка, непомерной силы грех душу сосет. Тяжко мне на свете жить…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егорушка, что зря наговариваешь-то? Не слушай ты его, Шура, от контузии это. Егор, милый, нет твоей вины, время такое было…

К и ж а п к и н. Есть! Есть, Полина… Моя земля — значит, есть. Люди время делают, а не оно нас. Александра, я после войны в голодные годы, когда председательствовал, людей под суд за колоски подводил…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Отец… Отец, пойдем в избу, полежишь.

К и ж а п к и н (с трудом). Погоди, мать, дай выговориться. Глаза-то у тебя молодые, дочка, вот в них и лезет всякая всячина, душу тревожит неокрепшую. А ты жизни-то не пугайся, не все сразу, наладится. На других-то не смотри, сама думай, чтоб потом не казнить себя. Жизнь — она всегда жизнь, она добрая. Полюби ее и детишкам помоги полюбить… тем, двоим. А они других научат. Так цепочкой и потянется. Люди за это спасибо скажут, а ты покой в душе обретешь.

Ш у р к а (тихо, одними губами). Красиво поете, папа. Нет уж, благодарствую. Если бы не моя смазливая мордашка, век бы сидеть мне в этих дебрях, басенки ваши слушать о цепочках, о душе. Я когда-то, дуреха, верила вам…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Шурка, перестань, думай, что говоришь!

Ш у р к а. Не желаю! Понимаете?! Не желаю думать! Я хочу просто жить, как все, у меня одна жизнь!.. Вы только медалями научились бряцать! А теперь любят рублями!..

Из дома на крыльцо стремительно вышел  Н и к о л а й, секундой позже — К у р н о с о в. Шурка, круто развернувшись, быстро уходит в сторону леса, Николай за ней. Из дома слышен голос Валентины Сергеевны: «Сеня… Сеня, где ты? Что случилось, Сеня?»

К у р н о с о в (в дверях). Я здесь, Валя. Ничего страшного, спи. Все спокойно. (Уходит в дом.)

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (тихонечко дотронулась до плеча неподвижно сидящего Кижапкина). Егор, не надо… Глупенькая она еще. Пройдет это, приладится к жизни, обвыкнется…

К и ж а п к и н (устало). Не-е-ет, Полина, не хотел бы я этого. Понять она должна — всякой живой душе земля под ногами нужна.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Не связывайся, бог с ними. У нас своя жизнь была, у них — своя. Как хотят, пускай так и живут. Нам с тобой недолго осталось. А мы давай в село переберемся, давно ведь зовут бригадирствовать. Хватит казнить-то себя. И мне уж невмоготу здесь. Одичала.

К и ж а п к и н (думая о своем, в сердцах). И этот еще… с рублями!.. Откуда нелегкая принесла его на нашу голову! Совсем девка с ума сойдет…

Помолчали.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егорушка, чего спросить-то хочу… Как думаешь, за что он деньги ей оставил?

К и ж а п к и н. Поди разберись… и так и этак прикидывал… Шутка ли, такую махину ни за что ни про что…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (притихшая). Неспроста все это, ох неспроста! (Помолчала.) И я сегодня, как на грех, сон дурной видела. Карьер такой глубокий-глубокий… внизу машины какие-то, камни острые, а она, совсем еще маленькая, стоит себе на краю босыми ножками и улыбается мне. А я вижу — тянет ее вниз, тянет… Так и хочется ей ступить туда. А я бегу, бегу, сердцем чую — упадет, успеть удержать бы… А она мне — мама, я все равно, говорит, живой останусь, ты не думай… (Заплакала.)

Во двор возвращается  Н и к о л а й.

К и ж а п к и н. Пойди, Полина, тяжко ей одной сейчас.

Полина Васильевна тихонечко перекрестила его, уходит.

Н и к о л а й (сдерживаясь). Егор Кузьмич, она прогнала меня… И плачет. Я хотел бы знать, что здесь произошло? До каких пор вы будете… вымещать свой… дремучий характер на близких?

К и ж а п к и н. Присядь на два слова. (Помолчал, давая время Николаю успокоиться.) Ты, Николай, парень образованный, умный, этого не отнимешь у тебя. Давай-ка поговорим начистоту. В общем, слушай, Николай, что скажу. Если она выйдет за тебя — пропадет. Душу навек исковеркает. То, что для тебя рай, для нее — гибель.

Н и к о л а й. Забавно. Если я вас правильно понял, вы против нашего брака. В таком случае позвольте узнать — почему?

К и ж а п к и н. Не любит она тебя, Николай, вот что я тебе скажу. Не любит. На барахло разменяла себя… Да и не только это. Одним словом, запуталась в жизни, концы с концами не может свести в голове. Сама себя поэтому и губит, нарочно.

Н и к о л а й. Согласитесь, это довольно-таки странное заявление перед свадьбой. Я, конечно, понимаю, она росла и воспитывалась в глуши… Но то, что ей нравятся всевозможные безделушки… Импонирует дача отца и положение его… Все это в порядке вещей. Здоровая реакция нормального человека. Да и с какой стати я должен верить вам? Разумеется, все это вздор! Мы любим друг друга. К тому же вы не знаете всего.

К и ж а п к и н. Пожалей девку, отпусти с богом. Мучается она. Прошу, Коля, ради Шурки. Если любишь — отпусти.

Н и к о л а й. Как вы ласково меня — Ко-ля. Ой ли? Так-то уж из-за нее? А быть может, по иной причине? Не стесняйся, говори, разговор начистоту идет.

К и ж а п к и н. Ничего ты не понял, хлопче.

Н и к о л а й. Понял, Егор Кузьмич, все я прекрасно понял! Боишься — денежки уплывут?! Извините, но здесь я вам ничем помочь не могу. Более того, мы с Сашей увезем с собой Терентия Адамыча. (Усмехнулся.) Он будет жить у нас, на правах ее отца.

К и ж а п к и н. Ну что ж, Коля, как знаешь. Мир да любовь вам, что еще могу сказать. Только не его она дочь. Мне ничего не стоит доказать.

Н и к о л а й. О, это ради бога!.. Но кому доказывать? Его никто и не воспринимал таковым. За исключением этого ефрейтора. Человек вправе делать завещание кому угодно. Вам ведь нечего оставить в наследство своей воспитаннице… (В сторону дома.) Кроме этой развалюхи. Кстати, что касается наших взаимоотношений с Сашей… Мы давно с ней фактически муж и жена. Я надеюсь, вы теперь не станете ратовать…

Со стороны леса выходят  Ш у р к а  и  П о л и н а  В а с и л ь е в н а.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Посмотри-ка, отец, что отыскали у родника… (Показывает пучок трав.) Вот тебе пустырничек, а вот…

Н и к о л а й (накинул на плечи Шурке пиджак). Полина Васильевна, мы с Сашей должны срочно уехать… Очевидно, сегодня к вечеру или, в крайнем случае, завтра…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (растерянно). Господи… Как же так?

Н и к о л а й. Извините, дела.

К и ж а п к и н. Пускай едут, мать, не удерживай.

Ш у р к а (крепко обхватив себя за плечи). И уедем.

К и ж а п к и н. И катитесь! Вот вам бог, а вот…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Егорушка…

К и ж а п к и н (цыкнул). Сядь, сказал!

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. А ты чего тут раскомандовался, чего раскомандовался, а?! Я что, чужая ей, да? И слова уже не могу сказать, да? Пень кудлатый…

К и ж а п к и н (ворчливо). О-о, еще одна отыскалась…

От берега по тропинке во двор поднимаются  С у п р у н  и  Я ш а.

С у п р у н. В лодку воды через край налило, словно специально кто ведрами носил. Как там поживают наши друзья-приятели? Коля, сходи-ка разбуди голубчиков, я крейсер под парами держу, в поход пора… (Осекся.)

На крыльцо минутой раньше вышли  В а л е н т и н а  С е р г е е в н а  и  К у р н о с о в.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Почему вы так дурно воспитаны?

С у п р у н (озадаченно). Чего?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. О господи!.. Егор Кузьмич… Сашенька, не уходите, вас это тоже касается. Мы, конечно, понимаем, что все складывается не в нашу пользу. И тем не менее мы просим… нет, мы требуем выдать нам пять тысяч из той суммы, что оставляет вам Терентий Адамович. Дабы обоюдно избежать неприятностей, я советую выдать нам деньги.

Н и к о л а й. Юр Михалыч, вы что-нибудь поняли?

С у п р у н. Это знаешь, как в том анекдоте, ты начальник — я дурак, я начальник — все равно дурак. Слушай, мадам хорошая, за такие деньги я три года тут вкалываю.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Это ваши личные трудности. И вообще я с вами не желаю разговаривать, а на эту тему особенно.

С у п р у н. Правильно, не надо с нами разговаривать! Садитесь в лодку — и вперед с песнями!

К у р н о с о в. Валя, нам лучше уехать. Товарищ милиционер, отвезите нас, пожалуйста, в райцентр.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (вежливо улыбаясь). Сашенька, я считаю своим долгом поставить вас в известность — этого дела мы так просто не оставим. Сеня, без рук, пожалуйста! Здесь же заговор.

К у р н о с о в. Товарищ милиционер, нельзя ли поторопиться?

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Да, Сеня, да, мы этого так просто не оставим, и пусть они знают об этом! Я не хочу, чтобы… чтобы мой муж… (Расплакалась.)

К у р н о с о в. Воды. Воды кто-нибудь! (Супруну, который находился ближе других.) Что вы стоите истуканом!

Полина Васильевна подала кружку с водой.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (отпила глоток). Спасибо. Понимаете, Саша, когда Терентий Адамович приехал, у нас появилась надежда. Мы любим искусство, литературу… Мы интеллигентные люди, мы должны быть на уровне… Но мы не настолько обеспечены…

К у р н о с о в. Эти подробности никому не интересны.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Оставь меня в покое, пожалуйста. Тебя же посадят, понимаешь ты это. Посадят. А ты тряпка, тряпка и всегда был ею. Мамочка моя родненькая, зачем я согласилась…

К у р н о с о в. К сожалению, это правда. Дело в том, что я по возвращении домой вынужден буду… сесть. У меня в отделе крупная недостача. Поэтому, Саша, я вас прошу пойти мне навстречу.

Ш у р к а. Что я должна сделать?

Н и к о л а й. Простите, а мы здесь при чем? Вы, мягко говоря, напроказничали где-то… Вы как думаете, Юр Михалыч?

С у п р у н. Ты, приятель, попроси в Госбанке или ОБХССе. Они дадут, у них денег много. А то сразу к нам, понимаешь, понравилось!

К и ж а п к и н. И когда ты только ума наберешься, Юрка? Он тебя подначивает, а ты кругами, как петух возле курицы.

Н и к о л а й. Нет, Егор Кузьмич, серьезно, почему бы действительно не попросить какие-то там несчастные пять тысяч в Красном Кресте, например? И почему именно пять? Просите больше. В таких случаях не надо стесняться, жмите на слезу. Мы народ сердобольный, каждому нуждающемуся жулику поможем.

К у р н о с о в. Разумеется, все это довольно странно… но поймите мое положение…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (вдруг совершенно спокойно). Сеня, не унижайся, будь выше, будь выше… Я прошу… Больше трех лет не дадут…

К у р н о с о в. Да-да, нам пора, Валюша. (Николаю.) А вы, молодой человек, хам. Вам никто не давал право оскорблять человеческое достоинство.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Вот именно… Он мой муж, а не жулик. Он за всю свою трудовую жизнь копейки чужой не взял, дурак…

К у р н о с о в. Когда Терентий Адамович переехал к нам, он потребовал создать ему надлежащие условия. Это естественно: человек в его положении вправе рассчитывать на всяческие, так сказать, льготы. Он попросил сделать ремонт в квартире, купить новую мебель, особый режим питания… Но мы не располагали достаточными средствами. Я — завотделом в магазине, а Валюша — преподаватель фортепьянной музыки в музыкальной школе. Она музыкант. Я вынужден был… Прошу учесть это, я просто вынужден был, так сказать… Я рассчитывал… Но вот пришла бумага (торопливо достал конверт) — срочно сдать дела в понедельник, то есть сегодня, новому заведующему. Мне дают универсам. Я только попросил его… Я даже слова грубого не произнес, а он обиделся, собрал вещи и уехал. Мы, конечно, могли бы теперь подать в суд, но вы сами понимаете, пройдет какое-то время. И вообще начнутся разговоры, слухи… Как видите, Саша, мы просим свои законные деньги, которые были потрачены на содержание вашего папы… Или, во всяком случае, на человека, который…

С у п р у н. Пять тысяч? Во дают!..

Ш у р к а. Господи, делайте что хотите! Коля, отдай им ключ.

С у п р у н. Шуранчик, не надо пороть горячку.

К у р н о с о в (торопливо). Я даже могу оставить вам расписку. Мы продадим машину и вернем. Я думаю, моя теща… наша мама пойдет на это. Дело в том, что сегодня, в десять часов утра, деньги должны быть возвращены в кассу. Иначе я погиб.

С у п р у н. Слушай ты, минер! Не надо сказки рассказывать! Завотделом в магазине — и не можешь копейку найти? Вот Жорка рассказывал, в Индонезии…

Пауза.

Ш у р к а (устало). Я же сказала, делайте что хотите, мне все равно. Только побыстрее. Коля, отдай им, пожалуйста, ключ, и пусть убираются со своими деньгами.

С у п р у н (заходил кругами по двору). Сумасшедшие люди!

Н и к о л а й. Во-первых, мы не знаем, так ли на самом деле то, что они нам рассказывают…

Ш у р к а (резко вскинула голову). А во-вторых?

Н и к о л а й (после секундной паузы, другим тоном). А во-вторых, ровным счетом ничего страшного не произойдет, если мы с тобой пойдем им навстречу. В конце концов, рано или поздно они отберут пять тысяч через суд.

Ш у р к а (усмехнулась). О-о!.. Милый мой, хороший… Ты, как всегда, прав. Но сегодня ошибаешься… Не мы — я… Чувствуешь разницу? Не мы, а я возвращаю им пять тысяч. (И вдруг засмеялась.) Не-ет… Нет, я отдаю им весь чемоданчик со всем содержимым. Весь! Рудаков, твое слово. Только без осечки, поручик! Как скажешь, так и сделаем.

С у п р у н. Братцы, вы чё… Братцы! Яшка, имей совесть!

Я ш а (после паузы). Твои деньги, тебе и решать.

Ш у р к а. Какая ты умница. Значит, всё! Коля, отдай им ключ.

Н и к о л а й. Ну знаешь ли!.. Это черт знает на что похоже! (Швыряет ключ на стол.) Мне определенно надоели твои капризы, хватит!

Ш у р к а (сразу). Всего доброго.

Н и к о л а й. Саша, ну это же глупо. Смешно. Отсчитай им пять тысяч…

Ш у р к а. Ты еще здесь?

Н и к о л а й (медленно). То есть… Мне уехать?

Ш у р к а (так же). Всего доброго.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Шура, доченька, не заводись…

К и ж а п к и н. Сядь, мать, не вмешивайся.

Ш у р к а. Мама… Мама, я виновата перед ним. Коля, помнишь тот вечер, когда я у вас дома упала в обморок? Потом я отдыхала одна в комнате, а вы сидели на кухне… Я все слышала. Я слышала, как твои родители упрашивали тебя не делать подлости по отношению к бедной девочке и жениться на ней… Короче говоря, у нас ничего не будет. Извини.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Господи, господи, откуда напасть такая на нашу голову…

Н и к о л а й (тихо). Неправда…

Ш у р к а. Коля, на этот раз я говорю правду. У нас ни-че-го не будет. Я освобождаю тебя от твоего обещания. Прощай.

Н и к о л а й (горько). А ты знаешь, я догадывался… предчувствовал — эта поездка сюда скверно кончится…

Ш у р к а (отцу). Вы теперь довольны? Вот и прекрасно. Цепочка ваша останется целой, да? А я? А обо мне вы подумали?! (Уходит.)

К у р н о с о в. Простите, Саша, время работает против меня.

Ш у р к а (вежливо улыбнулась, чувствуется, она на грани срыва). Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Юрий Михайлыч, отвезите этих… троих.

К и ж а п к и н (глухо). Александра…

Ш у р к а (развернулась, с расстановкой). Это мои деньги. У меня одна жизнь! И не надо… не трясите передо мной своими цепочками!.. Я не желаю и не буду жить, как вы!..

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Яша, сынок, останови его!

К и ж а п к и н (приподнимаясь). Ты кого судишь? Кого судишь? Уходи… вон из моего дома, чужачка!..

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Отец, опомнись!

Шурка, бежавшая в дом, замерла перед дверью. И вдруг обмякла вся, медленно сползла на ступеньки. Молча протянула ключ Курносову. Полина Васильевна подошла к дочери, обняла ее. Шурка впервые заплакала.

(Гладит ее.) Поплачь… освободи душу…

С у п р у н (Курносову, который растерянно стоит с ключом в руках). Шагай, земляк, пока я добрый, — отсчитывай копейку.

Курносов уходит в дом.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (ни к кому, собственно, не обращаясь). Спасибо. Нам надо долг уплатить… (Достала платочек.)

С у п р у н (вдруг засмеялся чему-то своему). Ох, бабы, бабы! Мотай на ус, Яшка! Жорка рассказывал, он однажды втюрился в принцессу… в Африке…

К у р н о с о в (вышел на крыльцо, в руках замок и деревянная ложка). В сундуке нет чемоданчика… Там нет ни чемоданчика, ни денег.

Валентина Сергеевна громко вскрикнула.

С у п р у н (вдруг осевшим голосом). А па-па-ша?

К у р н о с о в. Он спит еще.

Я ш а (медленно приподнимаясь). Спокойно, товарищи. (Засмеялся.) Спокойно, всем оставаться на местах. Юрий Михалыч, я сказал — всем оставаться на местах!.. (Бросается в дом.)

Все замерли. Ждут.

(Вышел из дома, быстрым взглядом осмотрел присутствующих.) Так… Егор Кузьмич, значит, он запер чемоданчик в сундук, а ключ спрятал в мешочек на груди? Второй ключ от замка имеется?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Нету, сынок… Давно нету.

Я ш а. Так, ясно… Товарищи, вопрос ко всем… только вы, пожалуйста, не подумайте… надо разобраться. Значит, так… Кто ночью по каким-либо причинам выходил из дома?

Молчание.

Хорошо, поставим вопрос несколько иначе. Индивидуально. Юрий Михалыч, если я не ошибаюсь, вы спали на сундуке?

С у п р у н (после паузы). Ну, спал.

Я ш а. Вы ночью отлучались куда-нибудь?

С у п р у н. Кто, я?.. Нет.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Как же вам не стыдно! Вы лжете! Товарищ милиционер…

Я ш а. Минуту!.. Юрий Михалыч, я вам не советую… Здесь вам не со старухами воевать! Я вас еще раз спрашиваю: вы ночью выходили из дома?

С у п р у н. Ох, командовать любишь, парень, кто б подумал.

Я ш а. Прошу отвечать по существу. Выходили?

С у п р у н. Ну, выходил.

Я ш а. Сколько раз?

С у п р у н. Ну, чекист… Один!

К у р н о с о в (тихо). Зачем вы говорите заведомую неправду?

С у п р у н. Во псих!.. Откуда я помню? Может, один, а может, пять. Вода плотину рвет, Алексеич, а пиво тем более. Не помню.

Я ш а. Сань, после того как получила ключ, куда ты его дела?

Ш у р к а. Повесила на гвоздь. Возле двери.

Н и к о л а й. Послушайте, сержант, не занимайтесь ерундой. Лучше бы ищейку вызвали, пока не поздно. Прямо чертовщина какая-то, обыскали весь дом — никаких следов.

Я ш а. Гражданин Степнов, каким образом ключ оказался у вас?

Н и к о л а й (усмехнулся). Когда все ложились спать, я посоветовал Саше припрятать его. А у меня как раз карман на «молнии».

Я ш а. Она сама отдала вам?

Н и к о л а й. Детский сад, честное слово! Неужели силой отобрал? И при ней снял его и повесил в карман… в смысле — положил. (Раздражаясь.) Что, Саша, не так, скажешь?

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Яша, сынок, замок-то гвоздем открывается. Иной раз куда-нибудь задеваю ключ, спицей ковырну его — он и откроется.

Яша взял замок, долго пытается открыть его куском проволоки… Резкий щелчок…

Н и к о л а й (усмехнулся). Вот так-то, дорогие мои! Каждый из вас мог открыть сундук.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Николай, побойся бога!

К у р н о с о в. Ошибаетесь, молодой человек. Вы несколько раз подходили к сундуку, когда этот гражданин… гражданин Супов выходил.

Н и к о л а й. Да вы с ума сошли!.. Я замок… замок проверял, на месте ли он!..

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Господи, люди добрые, что же это делается на белом свете! Оговорят парня, ей-богу, оговорят!..

Я ш а. Теть Поль, успокойтесь… Никто никого не собирается оговаривать… Надо же разобраться.

Общая пауза. Все молчат.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Какой кошмар… Боже мой, какой кошмар! Я тебе говорила, Сеня, предупреждала…

К у р н о с о в. Да, Валюша, да… Все пятнадцать лет вы меня предупреждали с мамой, вы мне говорили, говорили… Говорили!..

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а (устало). Если бы ты слушал мою маму, все было бы по-другому.

Я ш а. Юрий Михалыч, в котором часу ты выходил последний раз?

С у п р у н (взвился). Во пристал!.. Я тебе что, на нос соли насыпал? На кой хрен мне эти деньги сдались! Я, между прочим, механик высшей квалификации, имею две грамоты, понял!.. Сам вкалываю, манны небесной мне не надо. Короче, начальник, я его сюда не привозил и кашу с ним не варил.

Ш у р к а. Папа, вы с ним прежде встречались?

К и ж а п к и н (пожал плечами). В глаза видеть не видел вроде.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (негромко). Егор, может, на Севере когда-нибудь? Откуда он про отца-то знает?

К и ж а п к и н (после паузы). Может, оно и так, Полина, может — аукнулось… тут не угадать. А может, и от этого баламута узнал…

С у п р у н (очень оскорбился). Слушай, чё ты все на меня бочку катишь? Накрошил делов, понимаешь, а теперь крайнего ищет!..

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Яша, сынок, можно пойти скотину попоить? (Уходит в дом.)

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Товарищ милиционер, я прошу сделать заявление в прокуратуру и вызвать следователя. Сеня, в конце концов, надо же что-то решать…

С у п р у н (ходивший под окнами дома). Вот теперь и гадай… То ли были, то ли во сне приснились следы под окошком… Не, в натуре, мужики, кто он такой, мне интересно знать, а? Ревизором, говорит, работал в высших сферах. Сомневаюсь я что-то.

Из дома послышался какой-то грохот… С чемоданчиком в руках вышла  П о л и н а  В а с и л ь е в н а.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (растерянно). Егор, иду, как кто в бок толкнул — загляни в сундук. В сундуке, сверху он был, распроклятый. (Положила чемоданчик на стол, растерянно оглянулась на всех.)

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Сеня, пожалуйста, подай попить.

Н и к о л а й. Лихо! Кому-то фокус не удался. А вы говорите, Юр Михалыч, — следы.

С у п р у н. У меня сердечко… маленько того… на холостых оборотах… Думал, Анюта моя так и не покатается на самолете.

К у р н о с о в (подает Шурке бумагу). Это расписка. Не сомневайтесь, пожалуйста, я верну.

С у п р у н. Ну, нет, приятель! Шуранчик, не соглашайся, бумагу в сельсовете надо заверить.

Ш у р к а (пожав плечами). Не нужно никаких расписок. Отсчитайте сколько требуется и поезжайте улаживать свои дела.

Я ш а. Сань, я думаю, пока он не проснется, из чемоданчика не следует ничего брать. Так будет лучше.

Ш у р к а. Делай как знаешь, Яша.

Я ш а. И вообще-то, товарищи, по закону требуется произвести опись. Я, правда, не знаю, но, наверное, в любом случае до официального разрешения никто не имеет права пользоваться этими деньгами…

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Да-да, вы правы, конечно… Сеня, они умышленно… Это люди умышленно… у вас ни грана за душой человечности! Вам бы только себе, себе, себе!

Курносов отводит жену в сторону.

Я ш а. Теть Поль, вы… и вы, Егор Кузьмич, прошу вас быть понятыми.

К и ж а п к и н. Ты уж, Яков, без меня как-нибудь…

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Иди, Егор, иди…

Я ш а. Остальным отойти от стола. Юрий Михалыч, вас это тоже касается, здесь не выставка. (Открыл чемоданчик — видны ровные ряды пачек.) У него же была сберкнижка!.. (Распотрошил несколько пачек.)

Пауза. Полина Васильевна крестится.

В а л е н т и н а  С е р г е е в н а. Сеня, что это значит?

Н и к о л а й (вертит в руках пачку чистой бумаги). Знакомый номер. Бумага! (Считает пачки, на которых только с верхней стороны наклеены десятирублевые купюры.) Десять… Итого — сто рублей.

С у п р у н. Проходимец… Проходимец — козе понятно! Егор, я его сразу раскусил… насквозь видел… Ах, сукин сын!

К у р н о с о в. Он бессовестно обманывал нас. Валя, это конец. (Опустился на скамейку, нашел взглядом жену.)

Наступило молчание. Каждый занят своими мыслями.

(Без адреса.) Вы знаете, из всего нашего десятого «Б» только у меня исполнилась мечта… я никому не мешал. У меня была семья… У меня была квартира, прекрасные друзья… Почему мне в жизни так дико не везет?

Ш у р к а (тронула цепь на лодке). Поржавела вся…

К и ж а п к и н. Все руки не доходят, дочка.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а. Старый человек, а такое над людьми позволяет себе.

Н и к о л а й. Зря в панику он бросился — чемоданчик начал прятать. Нервишки подвели.

С у п р у н. Ну ревизо-ор… Такой праздник испортил… Ох и напьюсь же я сегодня! Яшка, будь другом, займи рубль двадцать.

Н и к о л а й (поднялся). Очевидно, он действительно большой шутник. Юр Михалыч, разбуди его, пожалуйста. Только пока ему ни слова. (На столе накрывает чемоданчик каким-то половичком.) Мы тоже умеем шутить.

С у п р у н. Ну, папаша! Ну, деятель! Яша, первый раз в жизни прошу — не вмешивайся, дай душу отвести. (Скрывается в доме.)

Пауза.

(Выскочил из дома, весь всклокоченный, со странной улыбкой на лице.) Оп-ля! Нету ревизора… Через окошко сиганул, наверное.

П о л и н а  В а с и л ь е в н а (мелко-мелко крестится). Господи, спаси и помилуй! Окошки-то у нас глухие, сроду не открываются.

Я ш а (медленно приподнимаясь). То есть как это — не открываются? Ну уж нет, дудки… (Решительно направился в дом.)

Все замерли. Вдруг Курносов с криком срывается с места, подбежал к столу — резко сдергивает половичок. Стол пуст.

З а н а в е с.

Олег Перекалин

ЗАЛОЖНИКИ ВЕЧНОСТИ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(в порядке появления)

Д а н и э л ь.

Ц е з а р и й.

К л о э т т а.

Л у и з а.

М а р т и н а.

А у г у с т о.

К р и м с т о н.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и.

Д в о е.

Время и Пространство размыты, они оторваны друг от друга.

Действие протекает в постоянно меняющемся световом ритме.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Загородный особняк в предгорье. Он поставлен на холме, с которого сквозь густую зелень видна панорама долины с массивными горными вершинами на горизонте. На террасе, освещенной заходящим солнцем, в кресле безучастно сидит  Д а н и э л ь. Чуть в стороне от него удобно устроился  Ц е з а р и й, молодой человек лет двадцати; одет со вкусом. Рисует в альбоме. Из распахнутых на террасу дверей, возле которых справа и слева неподвижно застыли  Д в о е, доносится веселая музыка, смех…

Голос Клоэтты: «Даниэль, Даниэль!.. Ты только послушай, что она говорит! Мартина, перестань, перестань сейчас же!..»

Взрыв смеха.

Ц е з а р и й. Надеюсь, я не очень категоричен?

Д а н и э л ь (вяло.). Я вспоминаю шальные годы своей юности. Ваш Союз молодых художников еще не обращается с подобными душеспасительными воззваниями к согражданам?

Ц е з а р и й (рисует). Милая и, увы, неискоренимая слабость политических деятелей — смотреть на художника как на декоративное украшение жизни.

Д а н и э л ь (с усталой улыбкой). Спасибо. Все-таки приятно, что есть еще воспитанные молодые люди. Искренне рад был поближе с вами познакомиться.

Ц е з а р и й (усмехнулся, он говорит с некоторой иронией к своим словам). Поэтому, пользуясь случаем, буду предельно краток. Я намерен просить руки вашей племянницы.

Голос Клоэтты: «Даниэль, Даниэль!.. Она утверждает, что мода возвращается к классическим формам и линиям. По-моему, она меня просто дразнит!»

Снова смех, музыка.

Д а н и э л ь. Мартина, разумеется, приветствует эти планы.

Ц е з а р и й. Увы, она напрочь не приемлет этот новый Закон о чистоте нации. Одна мысль, что надо проходить Комиссию, приводит ее в бешенство. Зная свою мать, я, признаться, в отчаянии, господин Джинар.

Д а н и э л ь (усмехнулся). И я ее понимаю. Единственное чадо, последний отпрыск аристократического рода…

Ц е з а р и й (мнется). С вашим авторитетом при дворе Верховного вам, вероятно, несложно будет… устроить для нас Белые амулеты, дающие право на бракосочетание. Без прохождения Комиссии, разумеется.

К л о э т т а (откинув москитную сетку, появилась в дверях; ее маленькая фигура слегка изменена беременностью). Милые наши мужчины, хотите, мы вас немного посмешим? У ворот какой-то священник, — Мартина предлагает напоить его касторовым маслом… (Насмешливо фыркнула в ладошку.) О господи! (Напустила монашеский вид, едва сдерживая смех.) Он настаивает, чтобы господин Советник прервал свой отдых и непременно принял его. Он говорит, что господин Советник будет весьма счастлив встрече с ним. Он говорит…

Д а н и э л ь (подчиняясь ее настроению, не удержал улыбку). Пусть войдет.

К л о э т т а. Пусть войдет!

На террасу вышла  Л у и з а. В руках у нее маленький поднос, на котором блюдечко с таблетками и стакан с водой. Эта женщина средних лет, в сером, безликом платье и белоснежной косынке. Все присутствующие добродушно рассмеялись. Луиза с бесстрастным лицом в ожидании остановилась возле Клоэтты.

(Успокаиваясь.) Луиза, голубка, вы меня уморите когда-нибудь! Я же сказала вам, что не хочу, не буду сейчас пить эту гадость! Ступайте.

Луиза так же спокойно, с бесстрастным лицом повернулась и вышла.

Брр… Меня знобит от нее… (Позвала.) Мартина, Мартина, приглашай святого отца! (Заглянула через плечо Цезария, весело топнула ногой.) Фу, Цезарий, вовсе необязательно меня пугать! Кто этот старик?

Ц е з а р и й. Я всегда пытаюсь представить себе оригинал, каким он мог бы стать, скажем… лет через пятьдесят.

К л о э т т а (смешливо всплеснула руками). Даниэль, посмотри, посмотри, что он с тобой сотворил!

На террасу выходят  М а р т и н а  и  А у г у с т о. Мартина хорошо сложена, красивая, подвижная… Аугусто в одежде священника, ему лет около пятидесяти. Едва он переступил порог, Двое почти мгновенно, легкими профессиональными движениями обыскали его и снова застыли у дверей. Наступила длительная пауза.

М а р т и н а (помешивая соломинкой коктейль). Простите, святой отец, эти истуканы явно перестарались.

А у г у с т о (усмехнулся, поправил очки в тонкой оправе). Мир полон соблазна, дитя мое, он ристалище игр и суетных развлечений. Господин Джинар, примите мои поздравления: вы получили роскошный подарок от Верховного. Этот дом — воистину райский уголок среди мирской суеты.

Д а н и э л ь (в кресле, не меняя положения). Пожалуй, единственное неудобство, святой отец, — по вечерам излишне москиты беспокоят.

К л о э т т а (с тревогой смотрит то на Даниэля, то на Аугусто). А мне здесь очень и очень нравится… Я начинаю понемногу привыкать, даже развожу цветы… (Вдруг всплеснула руками.) Боже мой, Цезарий, вы еще не видели мою оранжерею! (Уходя, приветливо улыбнулась.) Поскорее решайте ваши дела, святой отец, я угощу вас фруктами.

Клоэтта, Мартина и Цезарий уходят.

Ц е з а р и й (задержался в дверях, мнется). Я думаю… я надеюсь, что моя просьба не останется без внимания.

Д а н и э л ь. Мне очень жаль, молодой человек, я действительно хорошо к вам отношусь… Наберитесь терпения, с возрастом у Мартины пройдут ее фантазии.

Ц е з а р и й (после секундной паузы). Благодарю за откровенность, господин Советник. Иного ответа от государственного чиновника я не ожидал. (Уходит.)

Д а н и э л ь. Легкомыслие — привилегия молодости, не так ли, господин Аугусто? Я правильно запомнил ваше имя — Аугусто? Можете расстегнуть свой сюртук, он вам явно тесен. В следующий раз подберите что-нибудь поприличнее. Впрочем, я не уверен, что следующий раз состоится. Я ведь вас предупреждал — не искать со мной встречи. А почему — не взыщите: сегодня с рук на руки я передам вас легионерам. Как заурядного авантюриста. Не более того.

А у г у с т о (усмехнулся и поиграл шляпой). И я обещаю вам — вы получите солидную сумму за мою лысеющую голову из фондов политического надзора.

Д а н и э л ь (внимательно рассматривает собеседника). Либо вы действительно авантюрист отчаянной наглости…

А у г у с т о. …Либо провокатор. (Удобно устраивается в кресле.)

Д а н и э л ь. И в том и в другом случае меня это уже мало интересует. Но мне очень хочется знать, зачем вам результаты исследований рядовой научной экспедиции, которые уже были опубликованы в печати?

А у г у с т о. Частично. Частично опубликованы, господин Джинар. И вы это знаете лучше других. Кстати, невернувшийся участник экспедиции, Грэм Скифф, считал своим долгом полностью опубликовать материалы экспедиции… (Умолкает.)

К л о э т т а (откинув сетку, остановилась в дверях, из которых все еще доносится музыка. Потом с наигранной веселостью забавно состроила мину). Приехал безумно симпатичный лейтенант из дворцовой охраны с солдатами. Ты себе представить не можешь, какие у него усы…

Д а н и э л ь. У лейтенанта шикарные усы, Клоэтта. Я несказанно огорчен, святой отец, тем обстоятельством, что мне самому не придется сопровождать вас в столицу. Хотите выпить перед дорогой — вам это сейчас не помешает?

К л о э т т а. Господа, господа, я готова присоединиться! За что пьем?

А у г у с т о. Говорят, спиртные напитки дурно влияют на печень и наследственность. Особенно они опасны для вас, госпожа Джинар.

Д а н и э л ь (вдруг круто развернулся, с тихим бешенством). Говорят, они прочищают мозги не хуже костоломов из Палаты правосудия!

К л о э т т а (после паузы, в некотором замешательстве). Бог с тобой, Даниэль… Это всего лишь шутка, не правда ли, святой отец? Извинись, Даниэль. Пожалуйста, я прошу.

Д а н и э л ь. Вам чертовски везет, святой отец. Извините!

А у г у с т о. Прошу и меня простить, это была действительно неудачная шутка. Я поднимаю бокал, за господина Джинара! За вашу головокружительную карьеру! Из простого врача в одно мгновение вы превратились в ближайшего Советника лидера нации. Между прочим, наш общий друг доктор Вильсон и его жена просили передать вам свои наилучшие пожелания.

Даниэль цепко взглянул на него.

К л о э т т а (живо). Вы знакомы с Вильсоном? Мы давно дружим домами. Как поживает его милая толстушка Бетти? Когда она собирается рожать?

А у г у с т о (после едва заметной паузы). Она очаровательное создание. За вас, господин Джинар! За ваше здоровье, госпожа! Воистину пути господни неисповедимы.

К л о э т т а (шутливо трясет головой). Я ничего… я абсолютно ничего не понимаю! Ради бога, не пугайте меня, господа, я ночь буду плохо спать.

А у г у с т о. Мы с господином Советником ведем давний теоретический спор, всего лишь. Древний, как эти горы, окружающие нашу Долину изобилия… и непонятный, как угасающая жизнь маленького народа Даго, живущего в этих горах.

К л о э т т а (все еще улыбаясь). Почему — угасающая? Ведь они долгожители и средняя продолжительность жизни у них более ста сорока лет. Кстати, исследования последней экспедиции это убедительно доказали. Разве не так, Даниэль?

Д а н и э л ь (целует ей руку). Пожалуйста, займи чем-нибудь симпатичного лейтенанта, я через минуту освобожусь.

К л о э т т а. Нет-нет, я желаю послушать, господа! Это чрезвычайно интересно!

Д а н и э л ь (сдержанно). Пустое, милая. Тебе время принимать лекарство, не забудь, пожалуйста.

К л о э т т а (после секундной паузы). Верно, вы устали, святой отец, я велю приготовить вам кофе. (Уходит.)

Д а н и э л ь. Любопытно, с каких это пор доктор Вильсон стал вашим другом?

А у г у с т о. Во всяком случае, он был не из тех, кто слепо аплодирует диктатору. Две недели назад ваш коллега исчез из столицы…

Д а н и э л ь (перебил). Только не пытайтесь преподнести это как очередное насилие Верховного. Вильсон с беременной женой уехал к себе в имение… кажется, куда-то в южный департамент.

А у г у с т о. По официальной версии отдела информации, доктор Вильсон позавчера добровольно свел счеты с жизнью. Не исключено, правда, что у него действительно не выдержали нервы. Так или иначе, из трех членов экспедиции, господин Джинар, в живых вы остались один.

Д а н и э л ь (тихо, после паузы). Что с его женой?

А у г у с т о (не сразу). Бетти умерла при родах. Девочка родилась с явно выраженной генетической аномалией. Очевидно, Вильсон во время так называемой рядовой научной экспедиции получил изрядную порцию вируса. (После короткой паузы, негромко.) Равно как и все члены экспедиции, господин Джинар. Участь вашего будущего ребенка предрешена. Собственно, как и судьба многих сотен младенцев, рожденных в горах на берегу озера Даго.

Д а н и э л ь (устало прикрыл глаза, надавил на веки пальцами). Блеф, Аугусто… Экспедиция занималась исключительно этнографическими вопросами.

А у г у с т о. Давайте будем относиться друг к другу с уважением, господин Джинар. От доктора Вильсона нам известно гораздо больше, чем вы думаете. К сожалению, он не успел передать нам копии материалов экспедиции. Ваше право не разделять взгляды оппозиции… Но гибнет народ. Пусть маленький, но народ. Он нуждается в медицинской помощи. И если вы передадите нам подлинные результаты исследований…

Д а н и э л ь (тихо). Уходите, Аугусто. Совсем уходите.

А у г у с т о. Вы врач, господин Джинар…

Д а н и э л ь. Я присягал на верность Верховному и нации! И если еще раз вы осмелитесь прийти ко мне, — клянусь богом, свою жизнь вы закончите в Палате правосудия!

В этот момент Двое, неподвижно стоящие у дверей, стремительно развернулись, откинув москитную сетку. В дверях за сеткой стояла  К л о э т т а. Из дверей слышна музыка, смех…

К л о э т т а (слабо улыбнувшись, шагнула через порог). Лейтенант приставал к горничной, и она нечаянно разбила чашку с кофе. (Держит перед собой две половинки разбитой чашки.) Скоро начнет темнеть. Мартина с Цезарием велели седлать лошадей и хотели бы попрощаться с тобой.

Д а н и э л ь. Можешь передать, что этот господин составит им в пути приятную компанию. (Выходит.)

Двое молча последовали за ним. Аугусто в задумчивости вертит в руках шляпу.

К л о э т т а. Когда нет тумана, отсюда часто видны огни столицы. Эти горы угнетают, вы со мной согласны, святой отец?

На террасу с маленьким подносом в руках вышла  Л у и з а. Остановилась в стороне. Ждет.

Где-то там, в глубине этих горных массивов, погиб наш с Даниэлем близкий друг… Грэм. Грэм Скифф. Мне бесконечно дорог был этот человек. В разговоре с Даниэлем вы случайно упомянули его имя…

А у г у с т о (бросил взгляд на Луизу). Вам показалось, госпожа Джинар. Я впервые слышу это имя.

К л о э т т а (попыталась улыбнуться). Извините… Мне действительно иногда кажется… я маленькая безделушка в руках судьбы.

А у г у с т о (легонько коснулся ее руки). Вы очень славная, добрая женщина… Дай вам бог родить крепкого малыша.

К л о э т т а (опустила глаза). Да услышит вас всевышний, добрый человек.

Аугусто направился к выходу.

Л у и з а (с бесстрастным выражением на лице). Вам лучше пройти через сад, святой отец. От розовой беседки свернете налево, тропинка выведет вас к мосту. Так удобнее и ближе.

А у г у с т о (не сразу). Да, пожалуй, вы правы. Благодарю вас, сестра. (С террасы по ступенькам спускается в сад. Уходит.)

Л у и з а (проводив его взглядом). У ворот пьяная солдатня — они иной раз любят зло подшутить над духовным лицом.

К л о э т т а (взяла с подноса таблетки). Вы сегодня прекрасно выглядите, Луиза. У вас приятный румянец на щеках.

Л у и з а (слегка поклонившись, направилась к выходу, в дверях столкнулась с Мартиной). О, простите, бога ради!.. (Уходит.)

М а р т и н а. Дядя заперся у себя в кабинете, я не стала беспокоить его… (Умолкает.)

К л о э т т а (тихо попросила). Пожалуйста, помоги мне сесть. Еще целых два месяца, а я начинаю почему-то трусить. (Виновато улыбнувшись, осторожно села в кресло.) Я часто просыпаюсь среди ночи с ощущением, что меня уже нет… и никогда не было.

М а р т и н а (поглаживая ей руку). Ты у нас умница, все будет хорошо, вот увидишь.

К л о э т т а (искренне). Спасибо. Мне так одиноко здесь. Даниэль заблаговременно привез акушерку, но Луиза ужасно неразговорчивая личность. И по-моему, нечиста на руку. Я ее как-то застала в кабинете Даниэля ползающей на коленях — она собирала рассыпанную мной накануне мелочь. Неприятная особа. (Без перехода.) Мартина, ты ведь тоже заметила, как Даниэль сделал знак, не правда ли? Когда вошел этот странный священник, он сделал знак, и они обыскали его. Обыскивать священнослужителя — зачем?

М а р т и н а (пожала плечами). Эти дрессированные обезьяны могли и сами проявить излишнюю подобострастность. С тех пор как дядя стал прислуживать… он более чем кто бы то ни было в безопасности.

К л о э т т а (нахмурившись, серьезно). Твой дядя — крупнейший ученый, кому же, как не ему, находиться рядом с Верховным? Он был и остался порядочным человеком, Мартина.

Ц е з а р и й (не очень уверенным шагом вышел на террасу, начал говорить еще с порога). Этот ваш усатый воитель мне определенно надоел! Он пьет как гвардейская лошадь! (Передразнивает.) Мне, как патриоту нации, прискорбно слышать подобные суждения о Верховном. Хамство, облеченное властью! (И вдруг тихонечко икнул.) Черт, кажется, он успел меня накачать!..

М а р т и н а (развеселившись). Бьюсь об заклад, ты где-нибудь свалишься с лошади.

Ц е з а р и й. Падение свободного художника — эт-то совсем другое. Будьте хоть вы моим союзником. (Галантно, насколько это возможно в его состоянии, целует Клоэтте руку.)

К л о э т т а (устало улыбнувшись). И по какому поводу вы так переусердствовали, друг мой?

М а р т и н а. Господи, что подумает обо мне госпожа Кримстон?

Ц е з а р и й (неожиданно агрессивно, в сторону Мартины). Оставь в покое мою мать! И не будь занудой. Пожалуйста. (Неловко поклонился Клоэтте.) Извините. Привет! (Покачиваясь, уходит.)

Пауза.

К л о э т т а. По-моему, вы наговорили друг другу лишнего. Почему бы тебе не согласиться пройти Комиссию и не получить этот злосчастный Белый амулет? Формальности. Тебе абсолютно нечего бояться. Чистота твоего происхождения безупречна.

М а р т и н а (усмехнувшись). Это называется — спечь маисовую лепешку без маиса. Ведь унизительно, как ты не понимаешь?..

К л о э т т а (внимательно посмотрела на нее). Если вы любите друг друга, все остальное не имеет ни малейшего значения.

М а р т и н а (неловко засмеялась). Это не тот мужчина, с которым с удовольствием можно пройти по жизни. Впрочем, я подумаю, еще есть время. (Прощаясь, несколько раз целует ее в щеку.) Не скучай. На следующей неделе я снова приеду навестить тебя. (Уходит.)

Клоэтта одна. Откинулась в кресле, устало прикрыла глаза. Когда же она снова открыла их — над ней уже звездным куполом опустилась ночь. Где-то шумит река, изредка слышен одинокий крик ночной птицы. Рядом, молча наблюдая за ней, стоял, в дорожном костюме, Д а н и э л ь. У распахнутых на террасу дверей застыли  Д в о е.

К л о э т т а (улыбнулась). Во сне я слышала, как ты подошел и поцеловал меня… (Зябко поеживаясь от ночной прохлады, поднялась.) Ты очень долго стоял рядом и о чем-то думал… о чем?

Д а н и э л ь (ласково потрепал ее по щеке). У тебя больной вид, — как мы себя чувствуем?

К л о э т т а (прижалась щекой к его ладони). Мы собой ужасно, ужасно недовольны! Малыш весь день стучал ножками, капризничал — мне едва удалось успокоить его. (Заглядывает ему в глаза.) Ты снова должен оставить нас и уехать в свою клинику.

Д а н и э л ь (в ладонях бережно перебирает ее пальцы). Лейтенант привез пакет, меня вызывают в резиденцию Верховного.

К л о э т т а. Что-нибудь серьезное произошло, да?

Д а н и э л ь. Очевидно, дней на пять предстоит поездка в южный департамент. Обычный инспекционный вояж.

К л о э т т а. Говорят, у беременных женщин предельно обостряются все чувства… Я же не чувствую запахов. Не ощущаю вкуса. Много дней уже меня не покидает чувство какой-то скрытой опасности. Я всего-всего боюсь. Мне страшно и противно целыми днями оставаться одной в этом пустом доме, я панически не переношу молчания акушерки, ненавижу эти горы… Я как старый трусливый попугай — боюсь хлопков собственных крыльев…

Д а н и э л ь. Обещаю — не более пяти дней.

К л о э т т а (метнулась к нему). Даниэль, я никогда не вмешивалась в твои дела… Я промолчала даже тогда, когда вы поссорились с Вильсоном. Хотя не скрою, мне было жаль — он твой единственный друг… (Поспешно ладошкой прикрыла его губы.) Нет-нет, ради бога! Я больше никогда ни о чем не спрошу. Этот человек, в одежде священника… откуда он знает Вильсона, Грэма? Почему он так неуважительно разговаривал с тобой, — ты зависишь от него, да? Кто он?

Д а н и э л ь (улыбнулся). Чепуха. По-моему, это репортеришка какой-нибудь бульварной газетенки. Старый способ взять интервью.

К л о э т т а (явно не веря). Прошло два года с тех пор, как ты опубликовал материалы экспедиции… Что им еще нужно от тебя?

Д а н и э л ь. У человека обязательно должны быть недоброжелатели, иначе теряется стимул жить. Уже довольно прохладно, ложись отдыхать. Я постараюсь вернуться как можно скорее. (Уходит.)

К л о э т т а (окликнула). Даниэль…

Он остановился.

Если вдруг со мной что-нибудь случится, обещай любить нашего малыша.

Даниэль сделал движение в ее сторону.

Нет-нет… ступай. Я верю. Господь свидетель.

Даниэль, помедлив, уходит. Двое молча последовали за ним. Клоэтта еще какое-то время неподвижно стояла на террасе в лунном свете, потом хотела было уйти, но, тихо охнув, присела на краешек кресла. Прислушалась к себе, снова попыталась привстать, и снова ноги отказались подчиниться ей.

(Трясущимися губами позвала.) Луиза!.. (Голос оказался слабым, скорее похожим на шепот.) Луиза!.. (Покусывая губы, улыбнулась через силу.) Что же ты, малыш, так больно делаешь маме? (Осторожно поднялась, медленно двинулась в сторону дверей.) Да будет твое пришествие в мир радостно и благословенно! (Подняла сетку, вошла.)

Сетка опустилась за ее спиной — в ночной тишине послышался сдавленный, полный боли крик.

Луи-за!

На террасе  Д а н и э л ь  и  М а р т и н а. Окна в доме ярко освещены. Из распахнутых на террасу дверей, возле которых справа и слева застыли Двое, слышен голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..» Ночная тишина. Туман. Одинокий крик ночной птицы… И снова зовущий голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»

Д а н и э л ь (нервно прохаживается по террасе, остановился). Ты когда приехала?

М а р т и н а (крепко обхватив себя за плечи, сидит в кресле, не мигая смотрит перед собой). На второй день. Акушерка прислала за мной горничную.

Голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»

Я ждала тебя три дня назад, ты словно сквозь землю провалился. Она спит по полчаса в сутки.

Голос Клоэтты: «Грэм! Грэм!..»

(Вдруг зажав ладонями уши.) Дядя, это же невозможно! Сделай что-нибудь!..

В длинной белой ночной рубашке, со свечой в руках появилась  К л о э т т а.

К л о э т т а. Когда туман и ночь кругом — кажется, что все уже вымерло на земле и никогда не наступит утро. (Тихонечко засмеялась, позвала.) Грэм! Грэм!.. (Подняла повыше свечу — пламя слабо осветило Двоих, молчаливо застывших у дверей. Инстинктивно отшатнулась от них, погрозила им пальцем, двинулась дальше. Заметив Мартину, остановилась, показывая на свечу.) Мартина, дружочек мой единственный… Я только что была в оранжерее и сорвала этот цветок. Он попросил меня встретить с ним восход солнца. Я не посмела отказать. (Заслонив рукой пламя, всматривается в темноту.) Грэм?.. (Метнулась к Даниэлю.) Господи, почему ты так долго не возвращался? Они меня измучили, Грэм, они меня измучили! Они все время пытаются убедить меня, что мой сын умер… Грэм? (В ее голосе страх, отчаяние, надежда.) Это правда?..

Даниэль с болью молча смотрит на нее.

(В немом ужасе оцепенела на мгновение… и вдруг срывается на крик.) Нет! Не-е-ет!!

Даниэль обнял ее, прижал к себе. Так прошла секунда, другая… Клоэтта подняла голову, очень внимательно посмотрела на Даниэля; губы ее шевелятся, но ничего не произносят, словно она с трудом что-то вспоминает.

Я узнала тебя по запаху. Где ты был, Даниэль, — от тебя пахнет больницей? Я впервые за много месяцев чувствую запах…

Д а н и э л ь. Это прошел кризис. Тебе сейчас лучше лечь. Пойдем, я провожу.

К л о э т т а (в изнеможении опустилась в кресло, обмякла вся, сидит в белой рубашке, простоволосая, с тупым, бессмысленным взглядом). Это какая-то насмешка дьявола, Даниэль. Помнишь, Цезарий как-то нарисовал твой портрет? Он копия нашего малыша.

Д а н и э л ь (не сразу). Тебе показали ребенка?

К л о э т т а (не меняя положения, скорее про себя). Молоко давило грудь, очень больно… и Луиза дала мне его покормить. Я едва не сошла с ума, Даниэль. У малыша было маленькое розовое тельце — и маленькое, сморщенное личико столетнего старика… Он отказывался брать мою грудь и смотрел на меня с упреком, совершенно осмысленным взглядом… На щечках у него пробивалась седая щетинка. Это мой грех. Я забыла Грэма, и господь покарал меня — послал мне урода. (Медленно поднялась, уходит.) Нет-нет, не провожай. Я устала, хочу спать, спать, спать… (Скрылась за сеткой.)

Д а н и э л ь (После паузы). Ты видела ребенка?

М а р т и н а. Что? Н-нет, его увезли в клинику до моего приезда сюда. Дядя, одно время у нас в университете ходили слухи о подобных случаях…

Д а н и э л ь. Ребенок был вполне нормальным младенцем. У нее просто болезненное воображение.

М а р т и н а. Она проходила Комиссию?

Д а н и э л ь. Пожалуйста, забудь все, что ты здесь услышала. Он умер от преждевременного рождения.

М а р т и н а (тихо). Да, дядя.

Даниэль уходит. Двое молча последовали за ним. Мартина одна. Подошла, опустилась в кресло.

Мастерская Цезария. Ц е з а р и й  в рабочей блузе стоит у мольберта, изредка бросает взгляд на сидящую в кресле  М а р т и н у, делает какие-то поправки на холсте.

Ц е з а р и й (не отрываясь). Сколько человек в этих списках?

М а р т и н а (с рассеянной озабоченностью). Кажется, сорок три.

Ц е з а р и й. Вряд ли всех выгонят.

М а р т и н а. Они всегда умели найти более верный способ предъявить счет.

Ц е з а р и й. Я поговорю с матерью.

М а р т и н а. Только, пожалуйста, меня не впутывай.

Ц е з а р и й (мельком бросил взгляд на нее). Сегодня мы накалены.

М а р т и н а. Не люблю быть обязанной.

Снова длительная пауза. Цезарий сосредоточенно работает.

(Поднялась, остановилась за его спиной, наблюдает.) Ты уверен, что я буду именно такой через пятьдесят лет?

Ц е з а р и й (работает, улыбнулся). Абсолютно! (Чуть играя.) Благородная седина всегда была признаком величия и свободы духа.

М а р т и н а. Я видела, как Клоэтта поседела за одну ночь. Мне казалось, она сойдет с ума. (Вернулась в кресло.)

Ц е з а р и й. Немудрено… Потерять ребенка… Она оправилась?

М а р т и н а. С ней трудно общаться. Врачи все еще опасаются за ее рассудок. (Помолчав.) Если бы я вдруг согласилась пройти Комиссию… Подожди! Если бы согласилась и получила Черный амулет — что тогда? Бывают же случаи, Верховный отказывает.

Ц е з а р и й (отложил кисти, подошел, опустился перед ней на колени). Тогда я убью Верховного — и мы сбежим с тобой в горы и станем жить среди Даго двести лет. Я читал заумные статьи твоего опекуна. У них средняя продолжительность жизни сто сорок — сто пятьдесят лет. Мы проживем с тобой двести…

М а р т и н а (улыбнулась сквозь невольно набежавшие слезы). Дядя рассказывал, что в нашей долине есть какой-то чернокнижник, которому более трехсот лет. А может быть, даже и больше. Ты напрасно улыбаешься, он с ним очень коротко знаком.

Ц е з а р и й. Вот видишь, мы запросили у судьбы не так уж много. (Бережно убирает волосы с ее лица.) У меня нет сил… Я готов на все… только бы ты согласилась пройти Комиссию и стать моей женой… (Наклонился поцеловать, но перехватил ее взгляд, повернулся.)

В мастерскую не спеша входит  К р и м с т о н. Это очень красивая женщина с импозантной наружностью. За ней вошли  Д в о е, молча застыли у дверей.

К р и м с т о н (привычно осмотрелась). Ты сегодня не пришел к обеду. Я волновалась.

Ц е з а р и й (поднялся с колен). Мне захотелось закончить небольшой этюд… и получше подготовиться к экзамену… (Справился с растерянностью.) Я ведь предупреждал, что задержусь.

К р и м с т о н. Разве? Извини. (Прошлась по мастерской, остановилась у мольберта.) Мартина, девочка моя, не позволяйте ему уродовать себя. По-моему, ты, как всегда, увлекаешься формой. Жестоко показывать женщине ее неизбежное будущее, а потому безнравственно. (Мартине.) Вы как считаете?

М а р т и н а (пожала плечами). Не знаю… В любом случае это более порядочно, нежели писать сытых чиновников в парадных мундирах.

К р и м с т о н. Если того требуют интересы нации — отчего же? (Повернулась.) А как ваш экзамен, надеюсь, можно поздравить?

М а р т и н а (внимательно посмотрела на нее). Благодарю, сносно. После вчерашней манифестации сорок три студента исключены на два года, в их числе и мы с Цезарием. (Глядит невинными глазами на Кримстон.)

К р и м с т о н (умно и спокойно улыбнулась ей). Меня уже предупредили о случившемся, благодарю.

Ц е з а р и й. Вопрос еще не решен окончательно.

К р и м с т о н. Я допускаю, мой мальчик, что, попав в среду студенческой вольницы, первое время интересно, в какой-то мере даже престижно находиться в оппозиции ко всему, что было создано до вас. Признаться, мне уже изрядно наскучило улаживать твои дела в университете.

Ц е з а р и й (с виноватым укором). Мама!..

К р и м с т о н (вдруг слегка повысила голос). Не забывай, ты происходишь из патрицианской семьи, имеющей заслуги перед нацией и Верховным. Ваша детская игра в политику когда-нибудь плохо кончится.

Ц е з а р и й (опередив Мартину, заметно нервничая). Я же сказал, мама, вопрос еще не решен. Это чистое недоразумение. Мы с Мартиной написали всего лишь пару безобидных плакатов…

М а р т и н а. Представьте себе, всего два плаката: «Магистр богословия — сексуальный маньяк».

К р и м с т о н. Право, это весьма трогательно. Убеждена — даже с твоим врожденным вкусом вряд ли бы ты создал что-либо остроумнее.

В это время в дверях мастерской остановился  Д а н и э л ь.

Пауза.

Ц е з а р и й. Прошу вас, господин Джинар, входите… (Перевел взгляд на Мартину, затем снова на Даниэля.)

М а р т и н а (вдруг неестественно рассмеялась). Господин Советник взволнован! Он просто не ожидал подобной подлости от судьбы, верно, дядюшка? Родная племянница — и такой неслыханный скандал!..

Д а н и э л ь. Ты должна была предупредить меня, хотя бы ради приличия.

М а р т и н а. Ах-ах, как можно!.. (И вдруг обмякла вся, ей стало все равно.) Днем раньше, днем позже… (Направилась к выходу, с полдороги оглянулась, подошла к Цезарию, прижалась к нему, поцеловала… Быстро уходит.)

Даниэль молча вышел за ней.

Ц е з а р и й (ничего не понимая). Мартина!.. (Торопливо стаскивает с себя блузу.) Мама, извини…

К р и м с т о н (подчеркнуто спокойно.) С каких это пор, молодой человек, у вас не стало времени на близких?

Ц е з а р и й (бросил нетерпеливый взгляд на дверь). Мама, я потом тебе все объясню.

К р и м с т о н (не спеша подошла к нему, поправила воротничок рубашки). Пожалуйста, пожалуйста, слушаю. Итак?..

Ц е з а р и й. Собственно, ты все уже знаешь. Я люблю ее, мама, и не мыслю без нее своей жизни.

К р и м с т о н. Очевидно, ты ждешь, что я поздравлю тебя. (Долго рассматривает сына.) Боже мой, какой же ты еще… слизняк! В вашем возрасте, молодой человек, пора бы иметь дюжину любовниц.

Ц е з а р и й (опустил глаза). Я обязательно последую совету матери.

К р и м с т о н (после паузы, другим тоном). Я с уважением отношусь к твоим чувствам, верю в их искренность и чистоту. Но после всего, что случилось…

Ц е з а р и й (перебил, с едва скрываемым раздражением). А собственно, что произошло? Мы немного посмеялись над старым ослом, написали пару глупых плакатов, какие студенты пишут десятками ежедневно. В конце концов, я никогда не просил тебя вмешиваться в мои университетские дела.

К р и м с т о н. Разве?

Ц е з а р и й (метнул на нее взгляд, сдержался). Извини, я занят. (Взял кисти, решительно подошел к мольберту.)

К р и м с т о н (остановилась за его спиной, наблюдает). Я не перестаю удивляться твоей подруге. Тебе-то уж, по крайней мере, она должна была сказать. Я не имею права нарушать инструкцию, но ты для нее был не посторонним человеком, надо полагать.

Ц е з а р и й (повернулся, ловит ее взгляд). Что за ерунда… почему «был»?

К р и м с т о н. Мартина вчера прошла Комиссию. Я считаю, тебе лучше уехать на некоторое время.

Ц е з а р и й. Она получила Черный амулет?

К р и м с т о н. Сегодня во дворце Верховного большой прием, я могу взять тебя с собой. Кстати, приглашен кое-кто из художников… (Вспоминая, сухо щелкает пальцами.) Невероятно, я снова умудрилась забыть имя вашей знаменитости. Подскажи, пожалуйста… Он автор памятника Верховному на площади Столетий…

Ц е з а р и й. Это ошибка. Нет… Ей просто мстят за ее умение свободно мыслить. Мама, ты обязана нам помочь.

К р и м с т о н. Мальчик мой, решение Комиссии подписано Верховным, и на груди она уже носит Черный амулет — знак недоверия нации. Все, что мы с господином Джинаром смогли сделать для нее сегодня, — это добиться разрешения у Верховного, чтобы не было официального сообщения в еженедельнике. Завтра ты мог бы выехать к моей старинной приятельнице. Отдохнешь, развеешься на природе.

Ц е з а р и й. Я убью его.

К р и м с т о н (с доброй материнской улыбкой). Ты несправедлив, мой мальчик. Потомки не раз еще вспомнят Верховного благодарным словом. Условия жизни в нашей Долине изобилия позволяют выживать и размножаться индивидуумам, отягченным наследственными дефектами. А в результате паразитические гены распространяются в генофонде нации и ведут к ее вырождению. Извини, это азбучная истина, лежащая в основе Закона о чистоте нации.

Ц е з а р и й. Что с Мартиной?

К р и м с т о н. Диагноз тщательно скрывается в ее же интересах. (Подошла, дотронулась до его плеча.) Ты еще молод. Перед тобой блистательное будущее…

Ц е з а р и й. Извини, я никуда не поеду. (Лихорадочно роется в ворохе бумаг, отодвигает ящики стола — один, другой… Наконец вынул миниатюрную шкатулку, на секунду достал из нее медальон на золотой цепочке.)

К р и м с т о н. Если для тебя хоть что-то значит честь семьи, я запрещаю тебе…

Ц е з а р и й (он почти не слышит; захлопнул шкатулку, прячет в карман). У нее хватит ума черт знает что сделать с собой… (Решительно направился к выходу.)

К р и м с т о н (в ее голосе больше удивления, чем строгости). Цезарий!..

Цезарий, не останавливаясь, вышел. Кримстон, помедлив, щелкнула пальцами — звук похож на треск кастаньет, — Двое стремительно выходят за Цезарием.

Скорбно звонит колокол. Высоко под куполом смутно очерчено светом решетчатое окно храма. Горят свечи. К л о э т т а  молилась долго и самозабвенно. Чуть в стороне от нее молилась женщина. Это  Л у и з а. Она была в такой же, как и Клоэтта, черной накидке с капюшоном, почти полностью закрывающим лицо. Затих колокол. Тишина такая, что слышно, как горят, потрескивая, свечи. Клоэтта направилась к выходу.

Л у и з а. Я бы никогда не осмелилась побеспокоить вас… но, видно, вы человек набожный — который день уже приходите в божий храм искать, как и я, утешения у господа, создателя нашего. Вы меня не узнали? Я — Луиза.

К л о э т т а (отрешенно). Вы ко мне были очень добры, Луиза.

Л у и з а. Моя доброта дорого мне стоила — я лишилась места. Одному богу известно, как они узнали, ведь мы с вами в ту ночь были совершенно одни. (В ожидании выдержала паузу.)

К л о э т т а (несколько потерянно). Это какое-то недоразумение, Луиза… Я убеждена…

Л у и з а. У меня трое детей, но все равно меня выгнали на улицу без малейшей надежды на работу. Я виновата, я знаю — я нарушила инструкцию и показала вам ребенка. Как только я представила себе, что вы никогда уже не увидите свое бедное дитя, — я не устояла перед вашей просьбой.

К л о э т т а (опустив глаза, тихо). У господина Джинара доброе сердце, он похлопочет за вас.

Л у и з а. О, я день и ночь не смыкая глаз стану молить господа о вашем благополучии и о здоровье вашего сына. Да будет милостив господь к вам!..

К л о э т т а. Вот уже скоро месяц, как он умер, Луиза. (Сделала движение уйти.)

Л у и з а. Ваш сын жив.

К л о э т т а (вздрогнула, одними губами). Такие вещи не говорят даже в шутку.

Л у и з а. Он в клинике. Слава создателю, жив и здоров, как и девочка Вильсона.

К л о э т т а (непроизвольно схватила ее за руку). Постой!..

Л у и з а (совершенно другим тоном, спокойно). Отпустите мою руку, мне больно. Нас не должны видеть вместе.

К л о э т т а. Где я смогу найти вас?

Л у и з а. На площади Столетий есть старая часовая мастерская. В ней вы сможете, без помощи господина Джинара, подобрать себе какую-нибудь антикварную безделушку.

Клоэтта быстро вскинула голову, пристально смотрит.

Там живет одинокий старик. Он нанял меня убирать его дом. Если у вас сохранились письма Грэма из экспедиции, захватите их с собой. (Опустила капюшон, низко наклонив голову, пошла к выходу.)

Клоэтта осталась на месте, ее лицо напоминает неподвижную маску. Скорбно зазвучал колокол. Она дрожащей рукой потянула за шнурок — черная накидка сползла с плеч, упала к ногам.

На террасе сидит  Д а н и э л ь. Возле дверей застыли  Д в о е. На лице Даниэля явные признаки бессонницы, одежда в беспорядке. У ног — полупустая бутылка спиртного. Тишина раннего утра нарушается шумом воды — кто-то плещется в душе. Со стороны сада по ступенькам поднимается  Ц е з а р и й. В нем заметны разительные перемены: он похудел, глаза воспалены, лицо нервное, настороженное.

Ц е з а р и й (увидев Даниэля, остановился в нерешительности, бросив затравленный взгляд в сторону Двоих). Доброе утро, господин Джинар.

Д а н и э л ь (после паузы, имея в виду неестественно багровый шар утреннего солнца). Должен признаться — поражен и уничтожен величием нашего светила. Собственно говоря, чему удивляться? Перед глазами ни много ни мало — овеществленная сила человеческого разума. Человек замахнулся на вечность. Вы как насчет вечности? Ах да… вы, разумеется, собираетесь жить вечно в памяти благодарных потомков. (Обернулся, рассматривает его.) Судя по вашему виду, вам не сладко живется среди современников. (Принял прежнее положение.) Госпожа Кримстон вчера нанесла мне сугубо конфиденциальный визит. По нашим расчетам, вы должны были появиться еще ночью. Знаете, по-моему, она вне себя от ярости и разыскивает вас. И, между прочим, не только она.

Цезарий кинул на него испытующий взгляд.

(Тем же бесцветным тоном.) Нехорошо, молодой человек, она вам все-таки мать… а вы мало того что ослушались и вернулись в столицу… еще и скрываетесь от нее.

Ц е з а р и й. Мартина у вас?

Д а н и э л ь. Вам не следовало приходить сюда и впутывать ее в свои бредовые, извините, дела. В отличие от вас она дорожит репутацией своей семьи и жизнью близких ей людей.

Ц е з а р и й (тихо). Могу я попрощаться с ней?

Д а н и э л ь (после паузы). Должен предупредить — никто в этом доме не посвящен в ваши подвиги. Ни Мартина, ни тем более Клоэтта. Для них вы просто были отправлены матерью на природу. (Через плечо, лениво позвал.) Марти-на!..

Голос Мартины сквозь шум воды: «Да, дядя?»

(Так же.) К тебе пришли!

Голос Мартины: «Я не слышу, дядя!»

Поторопись, к тебе пришли! (Помолчал.) Откуда, молодой человек, у вас… при вашей-то родословной, появилась в голове эта, с позволения сказать, блажь?

Ц е з а р и й (опустился в кресло, пряча под него разбитые башмаки). Почему — блажь? Я считаю, каждый человек, кем бы он ни был от рождения, имеет право совершать поступки согласно своим мыслям и убеждениям.

Д а н и э л ь. Какое убожество мысли и убеждений! И что же вы теперь прикажете нам делать с вами и вашими… убеждениями?

Ц е з а р и й (нервно перебирает в грязных пальцах конец шарфа). Я не заводной пупсик, с которым можно делать все что захочется… без учета интересов моей личности.

Д а н и э л ь. Бурное негодование по поводу неумеренной материнской любви, угнетающей свободу уникальной личности… А то, что не сегодня завтра в стране будет введено военное положение, начнутся погромы и расстрелы, — вас это уже не волнует?

Шум воды стал меньше.

Голос Мартины: «Дядя, кто пришел?»

В это время на террасу медленно вышла  К л о э т т а. Она запахнута в длинный, до пят, домашний халат из легкой цветной ткани, седые волосы гладко уложены. Цезарий поднялся, переминается с ноги на ногу.

(Не меняя положения.) Я чертовски рад, что ты наконец соизволила выйти. У меня больше нет ни сил, ни времени караулить у твоей двери.

К л о э т т а (устало прислонившись к дверному косяку). Вы очень изменились, Цезарий…

Голос Мартины сквозь шум воды: «Дядя, почему ты молчишь? Кто пришел?»

Д а н и э л ь (через плечо, вяло). Изгнанник вернулся.

Голос Мартины после паузы, сквозь шум воды: «Скажи ему, что меня нет. Слышишь, дядя?»

(Так же.) Слышу.

К л о э т т а. Подождите ее в саду, она сейчас спустится к вам.

Цезарий после некоторого колебания уходит в сад.

Я бы не отказалась сейчас выпить.

Д а н и э л ь. Не советую. Ты два дня ничего не ела и неважно выглядишь. Врачи рекомендуют тебе…

К л о э т т а (перебила). Сегодня годовщина смерти Грэма. (Взяла бокал со стола, пригубила.)

Голос Мартины сквозь шум воды: «Дядя, он совсем ушел?»

(Вертит в руках бокал.) Два близких человека… Какие мысли одного имеет право знать другой?

Д а н и э л ь (не сразу). Пожалуй, только те, что каждый из них желает высказать сам.

К л о э т т а. Тогда эти двое — просто чужие.

Д а н и э л ь. Просто сегодня далеко не каждый в нашей баснословно богатой стране может позволить себе роскошь делиться своими мыслями.

К л о э т т а. Даже с близкими людьми?

Голос Мартины: «Дядя, он сказал, что́ ему нужно было? Дядя!..»

Д а н и э л ь (вдруг кричит). Я прошу — выключи наконец воду! (Повернулся, сдержанно.) Что происходит, Клоэтта?

К л о э т т а (усмехнулась). Кажется, они снова поссорились.

Д а н и э л ь. Я о другом, и ты это прекрасно понимаешь. Чего ради, скажи на милость, ты вздумала запереться у себя в комнате?

К л о э т т а (так же). Каждый имеет право на самого себя. Хотя бы два дня за всю жизнь. Мне нужно серьезно поговорить с тобой, Даниэль. Удели мне десять минут. Нет-нет, пять! Пять минут.

М а р т и н а (вышла на террасу в банном халате. Не ожидала увидеть на террасе Клоэтту, остановилась). Цезарий… уже ушел?

К л о э т т а. Он в саду. (Подошла к лестнице, ведущей в сад, позвала.) Цезарий! (Повернулась.) Ступай к нему.

М а р т и н а (внимательно посмотрела на Клоэтту, затем на Даниэля). Нам с ним нечего сказать друг другу. (Уходит.)

К л о э т т а (заметно нервничая, с бокалом в руках прошлась по террасе). Я два дня думала, прежде чем решиться на этот разговор… Где похоронен мой сын?

Д а н и э л ь (после паузы, медленно подбирая слова). Закон о чистоте нации запрещает сообщать какие-либо подробности родителям неполноценных детей. Мы с тобой, как ты понимаешь, не исключение.

К л о э т т а. И даже ты — Советник Верховного по медицинским вопросам, лицо, облеченное высшим государственным доверием, — не смог бы при желании узнать о судьбе сына? (Тихо качая головой.) О нет, милый, я позволю себе усомниться в твоей искренности.

Д а н и э л ь. Я воспитан в безоговорочном уважении законов моей страны. (Поднялся.) Извини, я должен заняться неотложными делами.

К л о э т т а (усмехнулась). О, у вас столько изматывающих обязанностей — вы и Советник Верховного, и ведущий специалист своей клиники, надежда и гордость Национальной академии… и, наконец, заботливый отец! Вы чудеснейшим образом позаботились о будущем нашего малыша… (Коротко засмеялась.) Какие же опыты вы над ним проделываете у вас в клинике?

Д а н и э л ь. По-видимому, ты еще не совсем здорова. О чем ты, Клоэтта? Тебе нужно лечь в постель, ты в бреду!..

К л о э т т а (поморщившись, нервно). Постарайся вспомнить, что ты хорошо воспитан. Я хочу знать, за что ты выгнал из клиники мою акушерку, у которой трое детей? Я хочу знать — за что?! Я хочу знать — за что страдает мой сын?! (В исступленном отчаянии стучит кулачком о кулачок.) За что?!

Даниэль силой заставил ее сделать глоток из бокала. Клоэтта поперхнулась, с трудом приходит в себя.

Д а н и э л ь (не сразу, переводя дыхание, сбитое борьбой). Мы живем в век всеобщего безумия, Клоэтта…

К л о э т т а. Я прошу тебя — именем бога наших предков: поклянись, что мой сын умер без страданий. Он твоя кровь, он твоя плоть…

Д а н и э л ь (срывается на крик). Его нет! Ничего больше нет! У нас нет прошлого, нет будущего! Мы живем без времени — мы безумцы, Клоэтта! (Задохнулся, рванул ворот рубашки.)

Установилась гнетущая тишина. Слышно только тихое всхлипывание Клоэтты.

Ц е з а р и й (со стороны сада нерешительно поднимается по ступенькам на террасу). Мне показалось, что меня позвали… Извините, у меня очень мало времени… (Умолкает.)

Д а н и э л ь. Боюсь, что его вообще ни у кого не осталось. (Дрожащими пальцами пытается застегнуть рубашку.) Ждите меня здесь. Спасти вас может только чудо. (Уходит.)

Двое молча последовали за ним. Длительная пауза.

К л о э т т а (утирая платком глаза). Цезарий, милый, это же неприлично — так смотреть на не прибранную после сна женщину. (Улыбнулась сквозь слезы.) Чем вы занимались в своем путешествии? Мартина скучала без вас. Нет-нет, это не слова — я часто видела слезы у нее на глазах. По-моему, она уже готова наплевать на свою гордость и пройти Комиссию… Цезарий, дружочек, вы непременно должны помочь мне.

Ц е з а р и й. Я всегда рад помочь вам.

К л о э т т а. Ну, вот и хорошо, вот и славненько… Что у вас с голосом? Простыли? Это пройдет. Все пройдет. Значит, так… значит, вот что… Вам должно быть знакомо имя доктора Вильсона, он служит вместе с Даниэлем в клинике госпожи Кримстон. Вы сейчас же с Мартиной разыщете его и попросите приехать ко мне.

Ц е з а р и й (не сразу). Право, н-не знаю…

К л о э т т а. Нет-нет, он обязательно приедет… Вы ему скажете, что разговор пойдет о бумагах Грэма… что есть люди, которые интересуются ими. Мне нужен его совет.

Ц е з а р и й (тихо). Доктора Вильсона больше нет. Он покончил с собой.

К л о э т т а (остановилась, почти шепотом). Как вы сказали?

Ц е з а р и й (ему неловко). Было сообщение в печати… Давно уже. Писали, якобы он лечился у психиатра…

К л о э т т а (шепотом). Вильсон?! (Долго молчала.) А его жена — Бетти?

Ц е з а р и й. Кажется, она умерла при родах.

К л о э т т а (после длительной паузы не то спросила, не то размышляет вслух). Их девочка осталась жива… (Нетвердым шагом направилась к выходу.) Мне нужно привести себя в порядок. Я позову Мартину, не скучайте. (Уходит.)

Цезарий опустился в кресло, прикрыл глаза… Через некоторое время, точно проснувшись от мгновенного сна, вздрагивает, открывает глаза. В дверях террасы, в нарядном платье, стоит М а р т и н а. Она поражена его видом — на лице растерянность, испуг.

Ц е з а р и й (поднялся, неловко одернул истрепанный пиджак). Я промахнулся, Мартина. Я не только бездарный художник… (Губы его задрожали; не в силах стоять, он опустился в кресло, зло отвернулся.)

М а р т и н а (едва слышно). Господи, они поймают тебя и сожгут… (Тихо подошла, опустилась перед ним на колени.)

Ц е з а р и й. Мне все равно. (Торопливо, не сразу попадая рукой в карман, достал миниатюрную шкатулку, открыл ее.) Этот медальон — семейная реликвия… У нас в роду из поколения в поколение все мужчины дарят его своей невесте. Перед небом и людьми ты была и осталась моей избранницей.

М а р т и н а. Тебе нужно немедленно уехать…

Ц е з а р и й. Я пришел проститься. (Не отрывает взгляда от нее.) Я уйду в горы.

Пауза.

М а р т и н а (поднялась с колен, прижимая к себе шкатулку). Да сбудется воля господа! Я всегда буду рядом с тобой.

Цезарий торопливо ловит ее руку, целует, потом, уткнув лицо в ее ладонь, затихает. На террасу вышла  К л о э т т а. В руках у нее накидка, сумочка и перчатки; говорит оживленно, стараясь казаться веселой болтушкой, у которой все мимолетные неприятности позади.

К л о э т т а. Для поднятия настроения нам вовсе не помешает прогуляться. Мартина, помоги мне, пожалуйста… (Надевает накидку.) Вы обязательно, Цезарий, должны устроить мне встречу с госпожой Кримстон. Нет-нет, Мартина, не беспокойся, я в полном порядке. Они меня целый месяц пичкали какими-то ужасно горькими таблетками, я прекрасно себя чувствую и со знанием дела возьмусь уладить вашу помолвку. (Глядя на Цезария, рассмеялась.) Вы просто прелесть! Если бы я была чуточку помоложе, я непременно отбила бы вас у Мартины.

Ц е з а р и й. Мне очень трудно обещать вам такую встречу.

К л о э т т а (как о деле уже решенном, продолжая заниматься своим туалетом). Благодарю вас, я всегда буду помнить ваше внимание ко мне. Я почему-то убеждена — госпожа Кримстон не посмеет отказать мне в своем согласии на ваш брак без унизительной формальности.

М а р т и н а (негромко). В этом уже нет необходимости.

К л о э т т а. Что она там ворчит, я не расслышала? (Повернулась.) Итак, я готова!..

М а р т и н а (расстегнула кофточку, достала Черный амулет). Мне запрещено под страхом смерти вступать в брак и иметь детей.

К л о э т т а (не сразу). Боже, какая нелепость…

Мартина прижалась к ней.

Девочка моя… Ну-ну, не надо… Они чем-нибудь мотивировали свое решение?

М а р т и н а (отрицательно трясет головой). Там не объясняют…

К л о э т т а (поглаживая ее вздрагивающие плечи, отрешенно). Тем более, Цезарий, вы должны проводить меня к госпоже Кримстон.

М а р т и н а (сквозь слезы). Ему нельзя… Все очень плохо. Очень плохо!.. Он стрелял в Верховного, его ищут…

К л о э т т а (едва слышно). Да спасет господь вашу душу, Цезарий. (Медленно опустилась в кресло, долго молчит.) Вам следует написать письмо матери. Успокоить ее. Некстати все, как некстати…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

К л о э т т а  в луче тусклого света шагнула вперед… Сразу не разобрать — то ли она в заброшенной жилой комнате, то ли в подземном хранилище древнего монастыря — с шаткой деревянной лестницей, полукружием ступеней уходящей куда-то вверх. Здесь очень много старых книг. Книг и часов. На стенах, на полу, на стеллажах и кованых сундуках, на перилах мансардной лестницы, даже на облупившемся потолке висят, стоят, лежат часы всевозможных размеров, марок, систем — от самых первых, солнечных и песочных, до самых последних… Но все они «молчат», и поэтому кажется, что здесь стоит, висит, лежит многовековая тишина невозмутимых тысячелетий. За решетчатыми окнами, закрытыми плотными шторами, — солнечный полдень. В комнате — тишина, полумрак и прохлада. Клоэтта — в черной накидке с капюшоном, почти полностью закрывающим лицо, в руках сумочка и перчатки — в нерешительности остановилась у входа. Ей немного жутковато в этом пантеоне времени. Осмотрелась и вдруг от неожиданности вздрогнула. Почти рядом с ней, между запыленными стеллажами, неподвижно стоял  с т а р и к, внимательно рассматривая ее маленькими, колючими глазками, глубоко спрятанными в сухое, морщинистое лицо. Длинные, совершенно седые волосы вокруг его головы были схвачены ремешком. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

К л о э т т а. Вы — дядюшка Грегори?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (шевельнулся, медленно вышел из-за стеллажей; он очень стар). Да, госпожа… Сколько я себя помню, меня звали именно так — Грегори. Часовщик дядюшка Грегори. Высокочтимая госпожа, очевидно, желает приобрести что-нибудь?

Клоэтта откинула с лица капюшон, молча прошлась по комнате, осмотрелась. Остановилась перед большими напольными часами, на циферблате которых изображена карта-схема ночного звездного неба с ажурными стрелками в центре мироздания.

Эти часы не продаются. Они моя гордость, моя боль… Здесь уникальный механизм — без завода они способны выполнять свои обязанности сто лет и еще один день. Да-да, и еще один день!.. Я собрал их на пятидесяти метеоритных камнях. Трудно поверить, но это святая правда — камни выточены из маленького метеорита, который прилетел к нам из далеких надзвездных глубин.

Клоэтта тронула маятник. Он два раза качнулся и снова замер.

К л о э т т а. Почему они все молчат?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (сухо). Здесь очень много моли развелось, и она сжевала время в этом доме.

К л о э т т а (стоит перед часами, не оборачиваясь, тихо). Дядюшка Грегори, меня зовут Клоэтта.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (не сразу). Да, госпожа Джинар… Как только вы вошли, мое старое сердце шепнуло мне: Грегори, это та женщина, которую любил твой сын.

К л о э т т а (не оборачиваясь). После гибели Грэма я нуждалась в поддержке и помощи. Я осталась совсем одна. Даниэль предложил мне свой кров и защиту. Я была почти на грани самоубийства, он попросту возродил меня… и мне захотелось жить и иметь детей. Ведь это для женщины так естественно, дядюшка Грегори!..

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Они вас любили. Оба любили. Просто одному из них отчаянно не повезло — он оступился и ушел в пропасть.

В глубине дома послышался тихий перезвон дверного колокольчика. Потом еще два раза, через равные промежутки времени, — перезвон похож на условный сигнал.

К л о э т т а (замерла, бросила тревожный взгляд на дядюшку Грегори). Я совершенно случайно захлопнула входную дверь.

Дядюшка Грегори, в своих шлепанцах, уходит открывать. Клоэтта лихорадочными движениями достала из сумочки тугой сверток, поискала глазами вокруг, подошла к «метеоритным» часам, открыла их и сунула его куда-то внутрь. Поспешно отошла в сторону.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (появляется в дверях, в руках у него зажженная свеча, с излишним вниманием пальцами поправляет фитилек). Кому-то потребовался аптекарь, ищут аптекаря.

К л о э т т а. Я от Грэма очень много слышала о вашем доме… И только теперь я здесь… Дядюшка Грегори, познакомьте меня с друзьями Грэма. Я хотела бы познакомиться с теми из них, кто хорошо знает Луизу.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Луиза? Ее давно уже нет на этой земле, сожгли ее. На костре сожгли.

К л о э т т а. Господи, у нее же дети!

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Она была бездетной. Грэма я взял из детского приюта. Но это гораздо позже. А тогда была в большой моде охота на ведьм. Злые языки обвинили ее, что она колдунья, водит дружбу с дьяволом. Меня постригли в монахи, а жену сожгли. Вот здесь, на этой старой площади.

К л о э т т а (наконец сообразила, о ком идет речь). О господи!.. Нет-нет, я не о вашей жене… Луиза — так зовут женщину, которая приходит убирать ваш дом.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Прошу прощения, я стар и очень давно живу на этом свете — я мог ослышаться. Друзья Грэма не забывают меня и помогают сводить концы с концами. Люди сейчас не очень охотно покупают мои часы. Им больше нравится жить без времени. (Шаркая шлепанцами, не спеша направился куда-то в полумрак за стеллажи, неся перед собой зажженную свечу.) Если госпожа Джинар не торопится, пусть подождет немного, может быть, мне удастся подобрать для нее что-нибудь из моих запасов. (Голос умолкает.)

За окнами слышатся слабые раскаты приближающегося к долине грома, многократно умноженные далеким эхом в горах.

К л о э т т а (ей не по себе, тихо позвала). Дядюшка Грегори!..

Ответа не последовало. Она сделала несколько шагов, присматриваясь к затемненным местам, откуда только что доносился голос старика, и вдруг попятилась. В сумрачной глубине появилась дрожащая капелька света, она медленно приближалась: из-за стеллажей со свечой в руке вышел  А у г у с т о. Одежда немного поношенная, но опрятная.

А у г у с т о. Добрый день, госпожа Джинар. (Аккуратно устанавливает в тяжелый бронзовый подсвечник свечу.) Судя по тому, что вы согласились на встречу, мы вправе, очевидно, рассчитывать на вашу помощь.

К л о э т т а (узнала его). Это будет зависеть от ваших ответов.

А у г у с т о (снял очки, устало пальцами потер переносицу). Дело касается человеческих жизней. Я готов присягнуть, что буду говорить правду и только правду. Любая другая форма общения сегодня просто неуместна да и, пожалуй, преступна, по-моему. После возвращения экспедиции доктор Вильсон передал вам лично вещи Грэма, среди которых были его письма к вам и — что нас особенно интересует — дневниковые записи. Мы надеемся, что они сохранились.

К л о э т т а. Что с моим малышом?

А у г у с т о. До недавнего времени мы располагали сведениями, что девочка Вильсона и ваш сын живы.

К л о э т т а (не сразу). Бетти родила… уродицу?

А у г у с т о. Мы полагаем, что среди Даго свирепствует эпидемия неизвестного вируса или что-то в этом роде. Очевидно, участники экспедиции подверглись воздействию этого вируса.

К л о э т т а. Зачем вам бумаги Грэма?

А у г у с т о. Верховный блокировал войсками национальной гвардии дороги с гор в долину. Фактически он создал резервацию, обрекая маленькую этническую группу нашего народа на вырождение. Передав нам бумаги, вы окажете неоценимую услугу прежде всего своим сестрам с берегов озера Даго. Они нуждаются в медицинской помощи.

К л о э т т а. Почему Даниэль отказал вам?

А у г у с т о. Мне очень трудно ответить на ваш вопрос.

К л о э т т а. И тем не менее вам придется это сделать.

А у г у с т о. После экспедиции он стремительно пошел в гору, и цена этого взлета — его молчание.

К л о э т т а. Он никогда не был чинопочитателем и трусом.

А у г у с т о (помолчав). Вероятно, господин Джинар далек от наших идей и разделяет взгляды наших оппонентов справа.

К л о э т т а (тихо, через плечо спросила). А Грэм? Грэм Скифф?

А у г у с т о. Он был одним из нас.

К л о э т т а. Кто мне даст гарантию, что вы не задумали погубить Даниэля? Почему я должна верить вам?

А у г у с т о. За последние пятьдесят лет еще ни одному человеку не удалось выйти из подвалов Палаты правосудия, и Вильсон знал это. Но он все-таки обратился к нам, чтобы помочь спасти жизни обреченных малюток.

К л о э т т а (тихо). Там нет вируса. После встречи с Луизой я два дня пыталась разобраться в бумагах Грэма… Я их никогда не открывала, мне было больно. Он считает… (Поправилась.) Грэм считал, что нужно немедленно погасить какой-то реактор и уйти. Уйти куда-то к Солнечной долине. В противном случае мы все обречены.

А у г у с т о (медленно). Сделав такое заявление, вы обязаны подтвердить свои слова фактами.

Клоэтта молчит.

Вы уверены, что в бумагах Грэма упомянут именно реактор?

Клоэтта молчит.

В республике есть определенный круг людей, которые, мягко говоря, не согласны с режимом Верховного. Мы гарантируем вам и вашим близким полную безопасность. Наши люди смогут надежно укрыть вас на восточных склонах гор.

К л о э т т а. Кто вы по образованию?

А у г у с т о. Когда-то я учил детей в школе. Потом лет десять на каторге рубил мрамор.

К л о э т т а. Я пока не готова к тому, чтобы так резко менять свою жизнь. Извините, я вас мало знаю. Дайте мне время подумать.

А у г у с т о. Каждый час вашего промедления сегодня унесет десятки маленьких жизней завтра.

К л о э т т а (после длительной паузы). Я не взяла с собой бумаги.

А у г у с т о (внимательно посмотрел на нее). Поверьте, мы не из тех, кто на чужом несчастье пытается заполучить дешевый политический капитал. Ежедневно на рассвете Луиза будет ждать вас в этом доме. (Взял свечу.) Мы заставим Верховного погасить реактор и увести народ к Солнечной долине. (Выходит.)

Клоэтта одна.

Голос дядюшки Грегори: «Осмелюсь обратить ваше внимание вот на этот удивительный по своей красоте экземпляр». Он появился откуда-то из-за стеллажей.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Эти часы прекрасно смотрелись бы на вашем туалетном столике как украшение… (Умолкает, поняв, что его не слышат.)

К л о э т т а (сидит в кресле, тихо). Не могли бы вы на некоторое время приютить одного молодого человека? Он стрелял в Верховного.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (после паузы, в сторону мансардной лестницы). Комната моего сына в его распоряжении.

К л о э т т а. Девушку зовут Мартина. Она приведет его сюда к вечеру.

У дверей приемной клиники застыли  Д в о е. В стерильной тишине сквозь разноцветные витражи окон слышно, как начали падать первые крупные капли дождя.

К р и м с т о н (в белоснежном халате и аккуратной докторской шапочке). Собственно, чем могу быть полезной?

К л о э т т а (сидит в кресле, на коленях перчатки и сумочка). Не так давно я имела удовольствие получить от жизни маленькие женские неприятности. Впрочем, вы, несомненно, наслышаны.

К р и м с т о н. Да, я в курсе — у вас были неудачные роды. Господину Джинару известно о вашем визите?

К л о э т т а. Разумеется. Сегодня утром мой супруг сам подал мне идею откровенно поговорить с вами. Две женщины в доверительной беседе лучше поймут друг друга, не правда ли?

К р и м с т о н. Возможно. Между тем мы отвлеклись. Что вас привело ко мне?

К л о э т т а. О, сущая безделица — любопытство. Когда мне сказали, что мой сын умер… я не могла уснуть несколько ночей. Мне казалось — все смеются надо мной. Знакомые, соседи, прохожие на улицах… Скажите, отчего это? И знаете, в основном — женщины. Мужчины смотрели на меня довольно пошло, а женщины зло хихикали за моей спиной. Те, кому удалось родить здоровых детенышей. Вам интересно, я вас не утомила?

К р и м с т о н. Я предпочла бы продолжить этот разговор в присутствии господина Джинара.

К л о э т т а. Сомневаюсь, что ему будет приятно видеть меня. В свое время я безумно хотела иметь ребенка, но после моей блистательной попытки он стал много пить и мы почти не общаемся. Как выяснилось, мы совершенно чужие люди.

К р и м с т о н (мягко). Мой вам искренний совет — не будьте так эгоистичны в своем горе. Вам необходимо отдохнуть и успокоить нервы.

К л о э т т а. Вы считаете?

К р и м с т о н. Если хотите, я направлю вас к одному из лучших наших невропатологов. Ручаюсь, он вам скажет то же самое.

К л о э т т а (вдруг устало, совершенно будничным тоном). Ах, оставьте, пожалуйста, я пришла не за этим. Господин Джинар не раз уже собирал для меня консилиум. Вы — единственный человек, кто в силах помочь мне. Нет-нет, не торопитесь отказывать. Вы рождены в муках человеческим существом, вы сами мать… вы должны быть милосердны ко мне. В этой образцовой клинике, руководителем которой бы имеете честь быть, находится мой сын. Позвольте хотя бы взглянуть на него.

К р и м с т о н (после едва заметной паузы). Постарайтесь хорошенько все вспомнить — ваш ребенок умер от преждевременного рождения.

К л о э т т а (не поднимая глаз, тихо). Вы лжете. Мне доподлинно известно, что он находится здесь, как и дочь безвременно ушедшего доктора Вильсона. У меня на руках бумаги одного из участников экспедиции. Я умею молчать, но до определенного предела. Не заставляйте меня обращаться к адвокату и к прессе.

К р и м с т о н (холодно). Я настоятельно советую вам прежде всего обратиться к психиатру. Вы больны, у вас серьезно нарушена психика.

К л о э т т а (спокойно достала из сумочки конверт). Письмо написано рукой вашего сына. Ответьте мне всего лишь на один вопрос. Мой ребенок жив?

Пауза. За разноцветными витражами окон ливень набирает силу.

К р и м с т о н. На ноги поднят весь корпус легионеров. У них довольно точный словесный портрет…

К л о э т т а (перебила). Ваш сын в безопасности. Итак? (Держит перед собой конверт.)

К р и м с т о н. Младенцы с подобными генетическими отклонениями, как правило, живут не более месяца.

К л о э т т а (одними губами). Слава создателю!..

К р и м с т о н. Надеюсь, у Цезария хватит здравого смысла не появляться в публичных местах?

К л о э т т а. Даниэль знал, что малыш должен родиться уродом?

К р и м с т о н (спокойно, рассматривая ее). Вы вступаете на очень зыбкую почву.

К л о э т т а (перебила). Он знал?!

К р и м с т о н (буднично). Вероятность была процентов пятьдесят. (Взяла из ее рук конверт, развернула.)

Клоэтта подняла капюшон, направилась к выходу и вдруг за спиной услышала тихий звук, похожий на треск кастаньет. Двое тут же преградили ей выход. Она вопросительно повернулась.

(Не спеша складывает письмо.) В городе тревожно, улицы патрулируются войсками. Вы случайно можете попасть в неприятную историю.

К л о э т т а. Имя господина Советника хорошо знакомо в военных кругах. Благодарю за заботу, я как-нибудь справлюсь сама.

К р и м с т о н. Увы, человек с нарушенной психикой неспособен относиться к себе критически. К себе и окружающей действительности. Эти славные ребята отвезут вас к вашему лечащему врачу. Господин Джинар, я думаю, сумеет несравнимо полнее ответить на все интересующие вас вопросы.

К л о э т т а (после секундного оцепенения, едва слышно). Это неправда…

К р и м с т о н. Не стоит меня благодарить. Моя забота о вас продиктована исключительно интересами нации. Нам было бы небезынтересно узнать, например, откуда у вас бумаги?

К л о э т т а (ей очень трудно говорить). Мои друзья приняли весьма живое участие в судьбе молодого человека. Если через полчаса я не выйду отсюда, они чрезвычайно будут огорчены. Боюсь, что доброе сердце Верховного — в интересах нации, разумеется, — вряд ли дрогнет, когда он узнает о родословной покушавшегося на его жизнь.

Пауза.

К р и м с т о н. Здесь нет ни слова о том, где я смогу с ним встретиться.

К л о э т т а. Завтра Мартина сообщит вам о месте встречи.

К р и м с т о н. Форма гарантии?

К л о э т т а (медленно подняла руку в клятвенном жесте). Ни божеским, ни человеческим правом нельзя решать судьбу ребенка без согласия матери.

Кримстон окинула ее оценивающим, несколько удивленным взглядом — что за странное существо перед ней? — секунду помедлив, направилась к выходу. Двое молча последовали за ней.

(Осталась неподвижно стоять в луче света с неловко поднятой рукой.) Господи, если и существует ад, он здесь — в этом мире!..

Ее слабый голос тонет в черном обвальном ливне, безумствующем в ночи за решетчатыми окнами. Маленькая, беззащитная фигура со свечой в руках бесцельно движется в темноте, повсюду натыкаясь на часы, — то она исчезает за стеллажами, то тотчас возвращается назад, замирая на секунду в тревожном покое, то снова устремляется куда-то по мансардной лестнице, освещая себе путь трепетным пламенем свечи.

(Тихонечко, нервно засмеялась.) «Человек с нарушенной психикой неспособен относиться к себе критически…» У меня нарушена психика — вы слышите, дядюшка Грегори! (Снова смешок; потом остановилась, вдруг впадая в задумчивость, будто силясь что-то вспомнить.) Дядюшка Грегори, как вы думаете, если я передам бумаги Грэма, они сумеют распорядиться ими как должно?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Я им верю. Я им верю, хотя бы потому, что среди них много истинных друзей моего сына.

Где-то рядом, очевидно на другом конце площади, коротко и глухо ударила автоматная очередь. Потом еще и еще. И снова за окнами только шум ливня.

К л о э т т а. Где же Мартина, почему их так долго нет?..

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (говорит мягко и терпеливо, словно с больным ребенком). Комендантский час, чрезвычайно сложно передвигаться по городу. Озверели, совсем озверели… Раньше утра и ждать не следует…

К л о э т т а. Вы добрый… вы мудрый… вы прожили в этом мире много лет и должны все знать… Когда матери сходят с ума — это страшно?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Вам лучше лечь. Поставьте у изголовья свечу — огонь успокаивает, и вы быстро уснете. (Умолкает. Поднял свечу, смотрит в сторону входа.)

Там, на грани света и тьмы, появился  ч е л о в е к. За его спиной, в таких же, как и он, черных плащах, остановились  Д в о е.

Я знал, что ты придешь ко мне, Даниэль. Рано или поздно — придешь. (Клоэтте.) Он был когда-то славным парнем.

К л о э т т а (наигранно всплеснула руками). Боже мой, дядюшка Грегори, почему же вы не сказали, что у нас будут такие желанные гости?! (В легком полупоклоне.) Прошу простить мою нерасторопность, господин Советник. Я не успела надеть новое платье!..

Д а н и э л ь. Пойдем, я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть.

К л о э т т а. Ангельская доброта!.. Тебе не кажется, милый, что нам необходимо внести некоторую ясность в наши отношения?

Д а н и э л ь. Мы поговорим с тобой завтра, Клоэтта. Ты сегодня очень возбуждена…

К л о э т т а (перебила нервным смешком). О да, разумеется! (Взяла себя в руки.) Может быть, действительно вы сделали из меня психопатку, но я не сумасшедшая, как считает твоя компаньонка. (Демонстративно села в кресло.) Нет-нет, абсолютно нет смысла откладывать наш разговор на завтра.

Д а н и э л ь (после паузы). Где Мартина с Цезарием? Я спрашиваю, как ты понимаешь, не ради праздного любопытства. Введено военное положение, Верховным подписан приказ: задержанных в ночное время расстреливать на месте.

К л о э т т а (не сразу). Они остались дома и должны были прийти сюда к вечеру.

Д а н и э л ь. Их там нет. Это пропуск на выезд из города. В провинции Цезарию будет легче затеряться. (Не спеша прошелся по комнате, остановился перед «метеоритными» часами.) Помнится, в давние студенческие времена, когда мы с Грэмом днями просиживали в этом пантеоне времени за книгами, вы нас изрядно баловали своим колдовским напитком.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. В прошлое я заглядываю редко, Даниэль. Там темно.

Д а н и э л ь (коснулся маятника — он два раза качнулся и замер). Дамы и господа, сотрите паутину с души своей — неужели вы не чувствуете, как живой комочек вашего сердца беспомощно бьется в сетях сытого безразличия?.. По-моему, так вы когда-то учили нас с Грэмом? (Поднял руку в шутливом жесте всепрощения.) Мир прошедшему и благодарение грядущему!.. (Одну из трех свечей отдал ему в руки.)

Дядюшка Грегори, помедлив, шаркая своими шлепанцами, уходит со свечой в руках.

К л о э т т а. Мне кажется, ты не очень любезно обошелся с хозяином.

Д а н и э л ь. Дядюшка Грегори — добрая душа, и ему действительно будет приятно угостить нас своим кофе. Старый ведун и знахарь с незапамятных времен наловчился всякой всячине, в том числе поджаривать кофейные зерна на маисовом масле. (Снял плащ, бросил его на перила мансардной лестницы.) Сегодня в твоем разговоре с госпожой Кримстон фигурировали некие экспедиционные бумаги, — надо полагать, Грэма.

К л о э т т а (внешне спокойно). Это его личные письма ко мне.

Д а н и э л ь. Где они?

К л о э т т а. Когда я решила иметь от тебя ребенка, я их сожгла. На алтаре памяти. (Усмехнулась.)

Д а н и э л ь. Я могу взглянуть на эти письма?

К л о э т т а. Пожалуй, наш разговор следовало бы начать в несколько ином русле. Ну, хотя бы начнем с того, что в знак благодарности за оказанную мне в злую минуту жизни поддержку я решила проявить великодушие, милый, и отпустить тебя на все четыре… ко всем чертям! С этого часа ты свободен от каких бы то ни было обязательств передо мной и волен в своих поступках. Как и я, разумеется. Извини, милый, но мне почему-то не хочется быть подопытным кроликом даже у собственного мужа.

Д а н и э л ь. У тебя появилась странная манера шутить.

К л о э т т а (вдруг взорвалась). Ты ведь знал! В глаза смотри — в таких случаях принято смотреть в глаза матери, — знал, что он должен родиться уродом?! Почему же вы молчите, почему не отвечаете своей пациентке, господин Советник?

Д а н и э л ь (тихо). Нет, Клоэтта. Я готов поклясться перед богом…

К л о э т т а (подошла к нему очень близко, нервным шепотом). Берегись, ты клятвопреступник. И завтра об этом узнают все. (В ознобе, крепко обхватив себя за плечи, заметалась по комнате.) Боже мой!.. Боже мой, подумать только — еще сегодня утром я готова была верить каждому слову этого человека! Я почти поверила убийце моего ребенка!.. (Метнулась к нему.) А то, что на дне озера устроено хранилище с радиоактивными отходами, — ты тоже не знал, да? Я предрекаю: всех вас похоронят на пустоши, за чертой города, без креста и надгробия! Будьте вы трижды прокляты, убийцы безвинных младенцев!.. (Закрыла ладошкой лицо, некоторое время стоит неподвижно.)

Сквозь густой шум ливня снова послышались выстрелы. Через секунду-другую все затихло так же неожиданно, как и возникло.

Д а н и э л ь (устало сидит в кресле, очень тихо). Вначале мы предполагали, что виной всему вирус. Нужны были дополнительные исследования. Верховный торопил с результатами, у нас не было времени… И Вильсон пошел на эксперимент. Он заразил себя вирусом. Но все оказалось гораздо проще: генетические отклонения в организме человека вызваны повышенной радиоактивностью воды в озере. (Помолчал.) Я слишком поздно узнал, что ты оставила ребенка. Прости мою невольную вину, если это возможно для матери. Но ты вполне здорова, и у тебя еще могут быть дети.

Пауза.

К л о э т т а (голос чуть дрогнул). Боже, как в жизни все зыбко… Малыш у тебя в памяти остался едва мелькнувшим существом. Для меня же он давно был близким человеком. Я носила его под сердцем… Я ждала его как награду за одиночество.

Д а н и э л ь (подошел к ней). Пожалуйста, отдай мне письма Грэма.

К л о э т т а (безучастно). На берегу озера Даго дети рождаются утром, а к вечеру они уже стареют. Их матери от ужаса сходят с ума — это страшно. Это очень страшно.

Д а н и э л ь. Даго уже не спасти, Клоэтта. Ты только себя погубишь!..

К л о э т т а. Они уйдут.

Д а н и э л ь (коротко). Куда?

К л о э т т а. Они уйдут к Солнечной долине.

Д а н и э л ь. Бред! Куда они уйдут, где она?! Никто — слышишь? — никто не знает и не помнит уже, где эта долина! (В бессилии заметался по комнате.) Если бы речь шла только о Даго, господи! (Остановился у окна, очень долго молчал, глядя в кромешную тьму, рассекаемую судорожными вспышками фиолетовых молний.) Мартина недавно прошла обследование в Комиссии и получила Черный амулет. Как ты считаешь — почему вдруг?

К л о э т т а (медленно). Я думаю, благодаря стараниям госпожи Кримстон. Надо полагать, ей не безразличны сердечные дела единственного наследника… (Умолкает, пораженная догадкой.)

Д а н и э л ь (стоит у окна, не оборачиваясь). Зеркало озера имеет громадную площадь, круглый год идет интенсивное испарение. Зоны возникновения очагов зараженности непредсказуемы.

К л о э т т а (тихо, в сторону окна, где шумит ливень). Ты хочешь сказать… муссонные дожди несут в нашу долину?..

Д а н и э л ь. Но и это не все. Периодически чаша озера переполняется, и происходит естественный сброс воды в реки, в оросительные каналы и бассейны нашей Долины изобилия. Может быть, это произойдет через сто лет. А может быть, завтра. (Пауза. Очень долгая пауза.) Когда они убрали Вильсона, я им дал понять, что если со мной… или с тобой что-нибудь случится, вся эта история станет достоянием гласности. На сегодняшний день молчание — единственная наша с тобой охранная грамота. Публикация бумаг Грэма равносильна самоубийству.

К л о э т т а (не двигаясь, едва слышно). Ты кого-нибудь предупредил?

Д а н и э л ь. Я не мессия, я всего лишь человек. Зачем? Кто знает, нужно ли рассказывать людям, что их дети и внуки обречены умирать в страшных муках? И дети грешников, и дети праведников. Я не могу взять на себя эту ношу. Пусть живут, сколько им отпущено судьбой. Живут и наслаждаются жизнью. До тех пор, покуда работает солнечный реактор и светит солнце, люди никогда не поверят, что жизнь в нашей долине может исчезнуть.

К л о э т т а. Люди должны знать правду, Даниэль. Они имеют право знать правду и о своей жизни… и о смерти.

Д а н и э л ь (горько усмехнулся). Да-да, они ждут ее — правду. Человек знает, Клоэтта… Он знает, что его жизнь не беспредельна. Но мы никогда всерьез не пускаем в свой мозг информацию — что с нами будет, когда мы состаримся. Это парадокс нашего сознания, Клоэтта. (После паузы, тихо, скорее сам себе.) Чтобы они поверили, нужно погасить солнце.

К л о э т т а (робко, растерянно). Бог с тобой, Даниэль… Я ничего не понимаю — при чем здесь солнце?.. Грэм в своих бумагах пишет, что единственное спасение — Солнечная долина…

Д а н и э л ь. Грэм… Грэм… Грэм!.. Я устал от этого имени, Клоэтта! Пощади. (Помолчал, успокаиваясь.) Он всегда был крайне наивным идеалистом, воспитанным выжившим из ума стариком. Люди уже забыли, куда и откуда шли наши предки и где находится эта долина. Осталась только легенда. Красивая легенда, которую под страхом смерти запрещено помнить. (В отчаянии крутнул головой, с тихим стоном.) Ты ведь ничего не знаешь, Клоэтта! И упаси тебя бог узнать!.. Вся эта история затрагивает высшие интересы правящей элиты. Даже покушение на жизнь Верховного — детская шалость. Они никогда не согласятся погасить реактор и увести народ к Солнечной долине, если бы и знали, куда вести.

Пауза. За окнами вой обезумевшей в своей слепой ярости стихии.

К л о э т т а (тихо). Я не хочу, Даниэль, ужасно не хочу, чтобы женщины лишались своего извечного права быть матерью… Пусть даже если это женщины, которые будут жить после меня.

Д а н и э л ь (не сразу, глядя перед собой в одну точку). Сам господь бог бессилен помочь нам, когда взбунтовалась Ее Величество Природа.

К л о э т т а. Единственное, что я могу сделать, — это передать бумаги Грэма его друзьям.

Д а н и э л ь (так же). В лучшем случае нас с тобой упекут в сумасшедший дом или обработают препаратами.

К л о э т т а. Боже, какой страшный ливень! Каждая капля, упавшая с неба, — секунда времени. (Тихонечко подошла к нему, как бы прося защиты.) Мне страшно, Даниэль.

Он нежно обнял ее за плечи.

Молчат.

(Тихо.) Неужели после всего, что мы знаем, можно жить спокойно, делая вид, что ничего не изменилось в мире? Мы с тобой уйдем, Даниэль… Уйдем к друзьям Грэма.

В сопровождении  д я д ю ш к и  Г р е г о р и входит Ц е з а р и й. Он весь промок, его сильно трясет.

Д а н и э л ь (одними губами). Что? (И вдруг срывается на крик.) Что?!

Ц е з а р и й (с трудом). Ее схватили солдаты и увели на площадь. Она кричала, что племянница… ее увели…

Даниэль срывает плащ с перил, бросается к выходу. Двое стремительно выходят за ним. Пауза.

К л о э т т а (застыла на месте). Как же так?..

Ц е з а р и й (с трудом удерживая дрожь в теле). Пожалуйста, мне бы попить…

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Вы горите. Вам нужно переодеться. (Помогает стащить мокрый пиджак.)

Клоэтта набрасывает Цезарию на плечи плед.

Ц е з а р и й. Благодарю вас… Мы с большим трудом всего лишь на минуту зашли ко мне в мастерскую… Я хотел взять с собой краски… Но солдаты перекрыли квартал, довольно сложно было выбраться…

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (тем временем плеснул что-то из черного флакона в стакан с водой). Выпейте, это вас согреет и успокоит.

Ц е з а р и й. Благодарю вас… (Жадно пьет пересохшими губами; вернул стакан, опустился в кресло.) Мы попытались пройти дворами. Когда почти уже добрались сюда, нас заметил патруль. Мартина спрятала меня в старом дровяном сарае, а сама вышла к ним навстречу… Я слышал, как она кричала… Если бы даже я вышел и назвался, разве это помогло бы? Я слышал, как она кричала…

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (Клоэтте). У него начинается жар.

Ц е з а р и й. Нет-нет, я здесь подожду. Мне очень удобно. (Глубоко забился в кресло.) Ведь ей ничего не сделают дурного, верно?

К л о э т т а (укрывает его пледом). Конечно, конечно… Все выяснится, и ее отпустят. Даниэль не даст ее в обиду.

Приемная клиники. Здесь  Д а н и э л ь  и неподвижно застывшие у дверей  Д в о е. За разноцветными витражами окон неутихающий шум ливня. Когда в приемную вошла  К р и м с т о н, Даниэль по ее виду все понял.

К р и м с т о н. Она потеряла слишком много крови. Примите наши искренние соболезнования, господин Джинар. Виновные в ее трагической гибели будут наказаны. Поверьте, мне очень жаль. К Мартине я относилась с большой теплотой и симпатией.

Д а н и э л ь. Могу я забрать ее тело?

К р и м с т о н. Думаю, Верховный, учитывая ваши заслуги перед нацией, согласится удовлетворить нашу просьбу. Вы уже неоднократно имели возможность убедиться, что мы умеем ценить истинных ученых. К сожалению, доктор Вильсон попытался внести в чистый родник науки привкус политики… Но бог с ним, с Вильсоном!.. Поговорим о ныне здравствующих. Верховный внимательно ознакомился с вашими бумагами, которые вы так неосмотрительно хранили у себя в сейфе. Извините, в целях государственной безопасности нам пришлось вскрыть его, и бумаги перенесли в более надежное место. Нам показалось, господин Джинар, что ваши выводы глубоко ошибочны. Я не стану говорить вам, насколько смехотворно выглядит, например, ваше предложение погасить солнечный реактор. Ведь это значит — ввергнуть страну в хаос нищеты, голода и беспорядка. Нация не простит нам такого легкомыслия, господин Джинар. Разумеется, промышленные отходы реактора мы больше не станем сбрасывать в озеро…

Д а н и э л ь. Максимум через сто лет, если не раньше, все живое в долине выродится. Нарушение генетического кода…

К р и м с т о н (мягко перебила). Сто лет!.. Сто лет — это целая вечность для одного поколения. За это время мы с вами успеем насладиться жизнью и состариться. Оставим нашим потомкам право самим заботиться о себе. У них будут свои проблемы — у нас свои. Кстати, Верховный распорядился составить списки приближенных, которые будут получать воду из особых, тщательнейшим образом обследованных источников. Ваше имя стоит в первой сотне. Господин Джинар, настал час, когда каждый должен на деле подтвердить свою лояльность режиму и любовь к нации. Мы считаем, что вы должны выступить на ученом совете Национальной академии и с высоты своего научного авторитета решительно опровергнуть крайне опасные слухи, распространяемые враждебными нации элементами. (Пауза.) Благодарю вас, господин Джинар. Я никогда не сомневалась в вашем благоразумии. Кстати, я просила вас поинтересоваться бумагами, которые случайно попали в руки вашей жены.

Д а н и э л ь (не очень уверенно). Это простые, безобидные письма. Произошло досадное недоразумение…

К р и м с т о н. Я вам верю. И тем не менее, господин Джинар, позаботьтесь, чтобы они были сданы в архив экспедиции. И последний вопрос… (Помолчав.) Цезарий с Мартиной были вместе?.. (В ожидании выдержала паузу.) Господин Джинар, если его постигла та же участь и сейчас его тело на площади… вы можете не щадить мое материнское сердце. Он поднял руку на лидера нации — я готова выслушать самую суровую правду.

Д а н и э л ь (после некоторого колебания, с трудом). Они любили друг друга… и судьба у них одна в этой стране.

К р и м с т о н (помолчав). Ну что ж, завтра на рассвете, без позорного дознания в Палате правосудия, его тело сожгут вместе с остальными задержанными этой ночью. Господь бог прислушался к моим молитвам.

Д а н и э л ь. Вашему самообладанию можно позавидовать.

К р и м с т о н. Благодарю. Господин Джинар, помимо заявления на ученом совете академии крайне важно выступить в печати. Титул Советника лидера нации обязывает, господин Джинар, говорить народу правду и только правду. Статья может быть написана в любой форме — здесь вашей фантазии предоставляется полная свобода. Возможно, вы изберете строго научный стиль или страстно публицистический — дело вкуса… Но вы должны обязательно подчеркнуть, что случаи… единичные случаи рождения младенцев с патологическими отклонениями есть результат эпидемии вируса. И не забудьте добавить чуть-чуть оптимизма. Ну, скажем, что наша медицина успешно ведет борьбу с ним.

Д а н и э л ь (тихо). Извините… имя ученого предполагает…

К р и м с т о н (перебила, холодно). Господин Советник, мы предоставили вам возможность работать в одной из лучших клиник, окружили заботой и вниманием…

Д а н и э л ь (с горькой усмешкой, в сторону Двоих). Экспериментальными образцами подданных Верховного…

К р и м с т о н (спокойно). Господин Джинар, эта дверь ведет в ваш рабочий кабинет. Вы пять лет служите в моей клинике и знаете, куда ведет противоположная. У вас еще есть время. Подумайте.

Д а н и э л ь (устало усмехнулся). Вся прелесть в том, что у каждого из нас свое время. Но все мы отсчитываем его по ложному солнцу.

К р и м с т о н (мягко). Вы просто переутомились, господин Джинар. Я вернусь через полчаса. (Щелкнула пальцами — звук похож на треск кастаньет.)

Двое почти мгновенно, легкими профессиональными движениями обыскали Даниэля и снова застыли рядом с ним.

Приемная клиники медленно погружается в темноту. Капелька света дрожит в подсвечнике, слабо освещая неподвижно стоящую  К л о э т т у. Под напором ливня и шквального ветра оконные стекла мелко-мелко позвякивают.

К л о э т т а (долго молчала). Окажите мне любезность, добрый часовщик. Я хотела бы услышать легенду.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (маленькими колючими глазками внимательно посмотрел на нее). Она не стоит вашего внимания. Слушать историю своего народа, которую никто не хочет помнить, — это скучно и длинно.

К л о э т т а. Я сказала, старик, что хочу услышать легенду о Солнечной долине. Грэм часто упоминает ее в своих письмах и дневниковых записях.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (помедлив). Я должен предупредить: тот, кто хоть раз услышит ее, становится человеком вне закона.

К л о э т т а (тихо). Но все же — человеком. Начинайте. Ну что же вы? Итак…

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (помолчал, словно прислушиваясь к шуму ливня за окнами). Она очень красивая, эта легенда. Далекие предки нашего народа, госпожа, гонимые голодом, холодом и всеобщей нищетой, кочевали по бескрайним просторам человеческих страданий в поисках Вечной Истины. Даже в самые черные времена людей вела вперед мечта — дойти до Великой Солнечной долины. Там, именно там всех ожидает гармония Духа и познание Истины. И вот однажды, после бесконечных мучений, перевалив через заснеженные хребты времени, они увидели долину. От злых ветров с четырех сторон ее оберегали поднебесные вершины…

К л о э т т а. Они нарекли ее — Долиной изобилия.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Нет, госпожа. Это потом. А тогда в той долине ничего не было. Даже лучи солнца не попадали в нее. Она была Долиной тьмы. Но все равно радости измученных людей не было предела. Они построили небольшое поселение, как временное пристанище перед дальней дорогой, а жрецы зажгли рукотворное солнце. Когда все передохнули и нужно было двигаться вперед, к Великой Солнечной долине, люди отказались идти дальше. Они уже не желали обрекать себя на страдания в пути.

К л о э т т а. Даже ради будущего своих детей?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. Они были счастливы и в этой долине, с рукотворным солнцем. Оно их ослепило. Каста жрецов лишила неугодного правителя власти, посадив на его место своего человека, никуда не зовущего народ и не требующего бросать свои теплые дома, прибыльные лавки, харчевни…

К л о э т т а. Дальше. Ну что же вы? Дальше!..

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. С тех пор, госпожа, дни складывались в недели, месяцы — в годы. В десятки и сотни. А люди жили себе спокойно в сетях сытого безразличия, не зная, что они отсчитывают свое время по ложному солнцу, медленно убивающему их.

К л о э т т а. Что же стало с тем… прежним правителем?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (устанавливает лестницу возле стеллажей). Этого никто не помнит, госпожа. Наши предки когда-то жили очень долго, но потом под рукотворным солнцем все изменилось. О судьбе того человека легенда умалчивает. Но говорят, что с тех пор, как люди насытили свою плоть и забыли о Великой Солнечной долине, он всю свою жизнь собирает часы на метеоритных камнях, умеющие показывать истинное время.

К л о э т т а (долго молчала). Я отдала бы многое в жизни, чтобы хоть раз услышать, как идут эти часы. (Повернулась, тихо.) Дядюшка Грегори, друзья Грэма могут указать кратчайшую дорогу к долине с настоящим солнцем?

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (с трудом поднимается по лестнице). Нет, госпожа. Никто не знает такой дороги. Можно с уверенностью сказать только одно… Когда наши предки шли сюда, солнце садилось у них за спиной. Путь их лежал с запада на восток. Это все, что я помню. (Достал откуда-то с верхних стеллажей запыленный саквояж.) С минуты на минуту подойдет Луиза, вам пора собираться. На восточном склоне гор много друзей моего Грэма, там найдется укромное местечко и для вас.

К л о э т т а. Нет-нет, я дождусь Даниэля с Мартиной, и мы все вместе уйдем.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (поднял голову от саквояжа, тихо). Даниэль не вернется сюда. Он вас предаст, как предал моего сына.

К л о э т т а (с раздражением). Перестаньте! Оговорить можно кого угодно.

Сквозь шум ливня послышался резкий, требовательный звонок дверного колокольчика.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (после паузы, невольно понижая голос). Вот здесь, за этими стеллажами, есть выход во флигель…

К л о э т т а (нахмурилась). Глупости. Это Даниэль с Мартиной.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (впервые назвал по имени). Клоэтта, они свидетелей не оставляют.

К л о э т т а (сосредоточенно). Какой вы настырный, однако.

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и. У Даниэля ключи…

К л о э т т а. Если даже это не Даниэль… значит, они будут позже. (Подошла к креслу, в котором спал Цезарий, легонько потрепала за плечо.) Цезарий, проснитесь…

Ц е з а р и й. Что? Где Мартина?

Из глубины дома снова ударил дверной колокольчик. Потом громкий стук в дверь.

К л о э т т а. Уходите, вот вам пропуск на выезд из города… Господи, что вы копаетесь!..

Д я д ю ш к а  Г р е г о р и (пропустил вперед Цезария, остановился у стеллажей). Бумаги… Бумаги моего сына?..

К л о э т т а. Я сама передам их Луизе. Я непременно дождусь ее. (И вдруг.) Постойте… (Помедлив.) Они здесь. В этих часах.

Дядюшка Грегори скрывается за стеллажами в сумрачной глубине комнаты.

(Устанавливает в подсвечник догорающую свечу, опустилась на колени.) Господи, я ничего не хотела от жизни… я хотела быть просто матерью. Это такая малость. Господи, укрепи мой разум, дай мне силы устоять в тех испытаниях тела и духа, что ты посылаешь мне.

К р и м с т о н. Да будет так!

Она чуть раньше появилась в дверях; на ней черный, блестящий, наглухо застегнутый дождевик, как и на  Д в о и х, молчаливо застывших у нее за спиной.

К л о э т т а (медленно поднялась с колен, выпрямилась). Следует отдать вам должное — с удивительной скромностью вы проникаете не только в чужие дома, но и в чужие души.

К р и м с т о н. Не забудьте надеть плащ.

К л о э т т а. Надеюсь, вы понимаете, что без Даниэля я никуда с вами не поеду. Не смею дольше задерживать.

К р и м с т о н. Собирайтесь, собирайтесь — в моей клинике вам понравится. Вам необходимо всерьез заняться своим здоровьем. Клаустрофобия — это довольно опасное заболевание психики для неполноценных индивидуумов. В условиях, когда горы со всех сторон окружают нашу благодатную долину, боязнь замкнутого пространства дурно влияет на умы верноподданных Верховного. (В сторону Двоих.) Эти господа страдали тем же недугом. Как видите, сейчас они счастливы. Их сознания уже не касаются иллюзии и грезы нашего беспокойного времени.

К л о э т т а (после паузы, тихо). Я согласна вернуть бумаги. Но при этом должен присутствовать Даниэль.

К р и м с т о н (едва заметно усмехнулась). Ваш супруг… занят важными государственными делами. Во имя процветания нации и на благо Верховного.

К л о э т т а. Любые переговоры я буду вести в присутствии Даниэля и Мартины. И упаси вас бог возразить мне!..

К р и м с т о н (после паузы). К сожалению, Мартина и Цезарий попали в руки солдат. Их тела находятся на площади. Поверьте, это лучшее, что могла подарить им судьба. (Перехватила взгляд Клоэтты, повернулась.)

Ц е з а р и й (вышел из-за стеллажей, бледный, с трясущимися губами). Я услышал голос матери и вернулся…

К р и м с т о н (подошла, остановилась перед ним, долго молчала, потом вынула маленький медальон на золотой цепочке, протянула сыну). Когда господин Джинар привез ее в клинику, она еще могла говорить. Просила возвратить.

Ц е з а р и й (взял медальон, тихо). Мама… за что вы убили ее?

К р и м с т о н. Смею надеяться, молодой человек, вы еще не успели забыть, как поступают мужчины вашего рода, когда семье грозит позор бесчестия.

Ц е з а р и й (после паузы открыто посмотрел ей в глаза). Да, мама. Я помню, как по кодексу чести поступают мужчины моего рода. Я виноват перед Мартиной. (Направился к выходу.)

К л о э т т а (очень тихо). Цезарий…

Ц е з а р и й (остановился, вежливо). Прошу меня извинить, дело чрезвычайной важности вынуждает меня изменить мои прежние планы. (Отдал ей пропуск.) Извините. (Повернулся к матери, говорит очень спокойно, будничным тоном.) Мама, я прогуляюсь на воздухе и подожду тебя там… Ты найдешь меня на площади Столетий. До свидания, мама. (Уходит.)

В комнате воцарилось молчание. Очень долгое молчание… Короткая автоматная очередь.

К л о э т т а (вздрогнула). Вы существо без теплой крови. Вы муляж.

К р и м с т о н. Господа, помогите пациентке собраться.

К л о э т т а (не шелохнувшись). Даниэль не простит вам насилия.

Двое сделали несколько шагов, по знаку Кримстон остановились.

Не сметь прикасаться ко мне, жабы! Прочь! (И вдруг замерла, с ужасом смотрит на остановившихся перед ней мужчин. Только теперь она заметила, что один из двоих — с лицом Даниэля.) Даниэль… (Приблизилась, потрогала его.) Даниэль…

Но человек, который прежде был Даниэлем, бесстрастно смотрел на нее, словно перед ним пустое пространство.

Даниэль… Так нельзя, Даниэль… зачем ты? Очень мало осталось времени… Время уходит, Даниэль…

Послышался легкий звук, похожий на треск кастаньет. Двое молча двинулись вперед.

(Отступая.) Нет… Нет! Не-е-ет!! (Бьется в сильных мужских руках.)

Они держали ее до тех пор, пока она не перестала вырываться.

З а т е м н е н и е.

Со свечой в руках медленно движется  с т а р и к. Он подошел к «метеоритным» часам, в дрожащей руке поднял повыше свечу, вынул из них тугой сверток, повернулся, отдал его рядом стоящей  ж е н щ и н е в накидке с капюшоном, почти полностью закрывающим лицо. Она приняла сверток, поцеловала его руку, уходит. Старик с трудом опустился в кресло. Очень тихо, неправдоподобно тихо. Старик сидит в кресле без движения, уронив белую голову на грудь; рядом в тяжелом бронзовом подсвечнике догорает свеча. В тишине слышна четкая работа часового механизма, отсчитывающего Время.

З а н а в е с.

Людмила Разумовская

САД БЕЗ ЗЕМЛИ

Драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

О л ь г а.

А н я — ее младшая сестра.

С т а р и к — их отец.

М а р к — муж Ольги.

К у л и к о в.

С т а р у х а.

Д в е  д е в о ч к и — дочери Куликова.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Большой деревянный дом, огороженный забором, скамейка. Глубокая ночь. Сквозь темноту продирается  ч е л о в е к. Он обо что-то спотыкается, падает.

С т а р и к. Черт! Черт! Черт!

Бешено залаяла собака.

Проклятье! (Ищет, чем бы запустить в пса.)

С т а р у х а. Молчи, Пиратка, свой, свой… Человек…

С т а р и к (пугается). О черт!.. Кто здесь?

С т а р у х а. Не призывай чертей на свою голову, старичок, после не расквитаешься.

С т а р и к (нащупывает фонариком фигуру старухи). Тьфу, ведьма киевская, напугала! Колода трухлявая, аж в пот кинуло!

С т а р у х а. Что ж ты ругаешься, старичок? От тебя уж землей пахнет, а ты ругаешься. О душе надо подумать.

С т а р и к. Какой я тебе старичок? Аль ослепла совсем? (Передразнивает.) «Землей пахнет»… Это еще надо поглядеть, от кого пахнет, а от кого, может, уже и смердит. Я тебе, бабка, может, еще во внуки сгожусь.

Снова залаяла собака, зло, рвясь с цепи.

Вот холера, чего это она?

С т а р у х а. Волчиха… Чует…

С т а р и к (презрительно). «Волчиха»!.. Вот как стрельну счас! (Строго.) Зачем держишь? Сколь волка ни корми…

С т а р у х а. Верно, старичок, верно…

С т а р и к. Ты мне брось, слышь, бабка? Не старичок я! Я еще в соку, жениться могу, ясно? А против тебя так и совсем орел… Ну ладно, бабуся, я с тобой ругаться не намерен, грех на душу брать, того и гляди — рассыплешься. Ты мне вот что скажи. Заплутал я у вас тут малость. Дочку я ищу, вот и адресок есть. Дак черта лысого где теперь искать. Темень — глаз выколи. Часа два по закоулкам вашим шлындаю, сапоги рву. Дочь-то — Золотарева Анна, не слыхала?

С т а р у х а. Как не слыхать? В деревне кажен человек на виду.

С т а р и к. Ой, бабка, а не врешь? Куда идти-то теперь?

С т а р у х а. А никуда, старичок, не надо ходить. Пришел уже.

С т а р и к. Но-но, ты, бабка, это, не того, не путай!.. Анна! Золотарева Анна!.. Вот и адресок есть. (Мнет бумажку.) Улица Красных партизан, тринадцать.

С т а р у х а. Он и есть, тринадцать. Анюта твоя у меня живет.

С т а р и к (свистит, приседает, бормочет). Ах ты… ах ты, мать честная. (Растерян.) Ну ведьма… ведьма киевская и есть… Стало, дочь моя у тебя на квартире?.. Ну и что она… того, этого… как?

С т а р у х а. А ничего. Девка хорошая, смирная. Клубом у нас заведует. После училища культурного прислали. Ничего живет, смирно.

С т а р и к. Смирная!.. Это уж точно, ой смирная!.. Бывало… Ну да что вспоминать!.. Ой, старуня!.. (Закуривает «Беломор».) Руки-то у меня чегой-то дрожат… Восемь лет (всхлипывает) кровинушку свою родную не видывал, не слыхивал, по головушке не глаживал… Греховодник я, старуня. Ой, грех на мне великий, за детушек моих грех… Каяться я, старуня, приехал.

С т а р у х а. Дело хорошее, старичок.

С т а р и к. Что ж Анна (шмыгнул носом), вспоминала меня когда?

С т а р у х а. Вспоминала.

С т а р и к. Добром ли?

С т а р у х а. А худого от нее ни о ком не слыхала, не буду врать, от нее, от Анны… Зато сестрица ее старшая…

С т а р и к (ахнул). Ольга?

С т а р у х а. Ольга.

С т а р и к (задохнулся). Здесь она? Здесь?!

С т а р у х а. Вторую неделю гостит.

С т а р и к (со стоном опускается на землю). Убила!.. Убила!.. Зарезала без ножа!

С т а р у х а. Что ты, что ты, старик, другой дочери аль не рад?

С т а р и к (со слезами). «Дочери»!.. Дочери, говоришь, старуня?! Разве она дочь?.. Волчица она, прости господи, как есть волчица. Сколько она кровушки моей попила, господи! Отца! Отца родного низвергла, бросила, в грязь втоптала! За что? За что?.. Ну попивал, попивал, было… Все мы человеки, люди, старунь!.. Бывало, и бивал ее, а как же? Свое дите, учить уму-разуму надо, ну?.. Матери-то, матери-то мы рано лишились, осиротели… Можно сказать, с того и пить начал, с тремя остался, вдовец… Без бабы-то оно тоже не того, а?.. Дак ты не суди, не суди, ты понимание имей!.. Да не тогда, не тогда! Тогда я ихнего понимания и не требовал! Я сейчас прошу: старость мою уважь! Болезнь мою уважь! Жизнь мою одинокую, собачью!.. (Всхлипывает.) Волчица она!.. Хоть бы одно письмо!.. Одно! И младших от меня отворотила! А я… разве я зверь? У меня об них душа изболелась. Младшая, Анька, нет-нет да и напишет отцу, а то к праздничку и гостинец пришлет, сердце у нее золотое, матернее. А Колька — тот не-ет! У, змий! Ольга его изгундешила, холера, назло мне на сверхсрочную остался, только б домой не ехать! Отреклись они от меня, старуня, как есть, ироды, отреклись!

С т а р у х а. Ты, старичок, коли каяться приехал — кайся. Злобу из сердца вон. Бог даст, и помиришься с дочкой.

С т а р и к. Нет, бабулечка, видно, мне одна дорога отсюдова: скатертью, скатертью да колбаской… Али, думаешь, Олька моя седины отцовские пожалеет? И-и!.. Накось, выкуси! Она теперь меня со свету сживет! Съест меня всего с потрохами, косточки обгложет да по лесу раскидает, вот как! Ох ты, горе горькое, горемычное, сиротское…

С т а р у х а. Бедный ты, бедный, как же ты им насолил, бедный, что от родной дочери, как от немца, бежишь.

С т а р и к. Я от немца, старуня, не бегал. У меня на Девятое пиджачок весь от медалей блестит. Так-то!.. Пойду я, однако, старуня. Покантуюсь пока где. Олька-то не сказала, когда уедет?

С т а р у х а. Не спрашивала, не буду врать, не скажу. А только уходить тебе некуда, старичок.

С т а р и к. Верно, бабулечка. Уж как верно, прямо не в бровь, а в глаз. Некуда мне… Я ведь это… (Стукнул чемоданом.) Насовсем прибыл.

С т а р у х а. Вот и ладно, господь с тобой, оставайся.

С т а р и к. Дак, старунечка…

Старуха, Пойдем, старичок, пойдем, не бойся. Дом большой, места и тебе хватит.

С т а р и к. Да мне в сенцах, в сенцах, благодетельница, в сараюшке какой. Я ведь хошь и на шахте всю жизнь, а деревенский малец. Я до войны и в стожках ночевывал, не вредный… Мне б только на глаза ей, Ольке… поменьше б на глаза…

Уходят.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната Ани. Раннее утро следующего дня. Сестры только что встали. О л ь г а, нечесаная, в халате.

О л ь г а (кричит). Если этот… старый потаскун!.. Этот маразматик! Этот гороховый шут!.. Пьяница!.. Не уберется сегодня же прочь!..

А н я. Оля, тише!..

О л ь г а. Я его вышвырну вон! Своими руками — вон! Чтобы духу его — слышишь? — чтобы духу его здесь!.. (Задохнулась.)

А н я. Оля, умоляю, Оля!..

О л ь г а. О свинство! Свинство!.. Где он? Где этот паршивый развратник? Что он прячется? Пусть войдет — я плюну в его поганую рожу!

А н я. Он наш отец, Оля!

О л ь г а. Что ты заладила как попугай: отец!.. Я не знаю, что такое отец! Что ты имеешь в виду? Объясни! Кого?.. Через три месяца после смерти мамы он бросил нас! Бросил!.. Тебе был год! Коле — три! В десять лет я стала для вас и отцом и матерью! Я стирала ваши штаны, варила каши и водила в ясли, я, десятилетняя девчонка, которой самой еще хотелось поиграть в куклы!.. А этот, как ты его называешь, отец!..

А н я. Оля… папа… он очень болен… Он не проживет долго…

О л ь г а (смеется). О, лицемер! Он уже успел запудрить тебе мозги. Не беспокойся за папу, детка, он еще сумеет нарожать нам кучу братьев!

А н я. Оля, у папы… силикоз.

О л ь г а. Силикоз… Откуда ты знаешь про силикоз!

А н я. Знаю. Я видела его носовой платок. Черные пятна…

О л ь г а. Замолчи! Он мог нарочно вымазать его в саже! Чтобы разжалобить нас, этот грязный шут способен на все! Всю жизнь он был шутом и развратником! (Пауза.) Что ж, видно, эта его буфетчица, эта воровка, обобрала его до нитки, раз он притащился сюда подыхать. Вспомнил наконец, что у него есть дочери и он может потребовать теперь с них алименты!

А н я. Оля, я все понимаю… и я… не осуждаю тебя, но…

О л ь г а. Меня?.. Что ты сказала?.. Ты не осуждаешь меня?! За то, что я вынянчила тебя и тебя не отдали в Дом ребенка? (Закрыла лицо руками.) Ты все забыла. Все. Ты даже забыла, как он приходил бить меня. Регулярно. В аванс и в получку. В аванс и в получку!

А н я (плачет). Оля, я не виновата, Оля! Я не виновата, что на десять лет младше и не помню всех этих ужасов, ну прости меня, я не виновата!.. Он приезжал к нам с Колей на праздники и всегда улыбался, и казался таким несчастным, жалким, и привозил нам какие-то конфеты, пряники, а мы радовались, потому что к другим детям вообще никто не приезжал!.. Оля, я не виновата, я не могу его ненавидеть. Ну прости меня, ну прости меня! Ты скоро уедешь, у тебя семья, муж. Ну потерпи немножечко, Оля!.. Я же здесь одна… я всю жизнь одна!.. Я с ума схожу… Я тебе не говорила, тут есть один человек… шофер… Куликов… Ему сорок лет почти, Оля! У него жена умерла… две девочки… Я с ним целоваться хожу… по ночам. Пусть он останется, Оля! Пожалей нас! Ты же красивая, добрая! Ты же все равно скоро уедешь!

О л ь г а (медленно). А если… нет?

А н я. Что?

О л ь г а. Если я приехала к тебе навсегда?

Пауза.

А н я. Как — навсегда?.. (Пауза.) Я не понимаю.

О л ь г а. Если я приехала к тебе навсегда и тебе придется выбирать между нами… Кого ты выберешь, Аня?

А н я. Оля, зачем?.. Зачем я должна выбирать?.. Пожалуйста, живи сколько хочешь… Живите оба!.. (Пауза.) А вы… разве вы… разошлись?

Пауза.

О л ь г а. Так… Значит, ты выбираешь его?

А н я. Да нет.

О л ь г а. Нет? Нет?

А н я. Зачем ты меня мучаешь, Оля? Я не хочу… Это жестоко.

О л ь г а. Ах, жестоко!.. Ну что ж, раз так, жалей его благородные седины!.. Примерная дочь примерного отца!.. Быть может, он еще раз принесет тебе кулек дешевых конфет!.. А то, что он растоптал мою жизнь!.. То, что я раздавлена! Раздавлена!.. Это ничего!.. Ничего!.. Туда мне и дорога!.. Хорошо, я уйду! Я уйду! Раз вы все меня гоните, я уйду!.. (Бросается к чемодану, зашвыривает вещи.) Господи, куда же мне идти?.. Нет пристанища! Нет пристанища! (Обессиленная, приваливается к чемодану.) Я не уеду! Слышишь?.. Я никуда не уеду!.. И ты не посмеешь!.. Если ты посмеешь меня… за то, что я для тебя… я… я тебя прокляну!

А н я. Оля, что ты говоришь, Оля!

О л ь г а. Я тебе расскажу! Да, да, я тебе все расскажу! Все! И ты поймешь, ты увидишь, что меня нельзя, что мне некуда… ты не посмеешь меня выгнать!

А н я. Не надо, успокойся. Я все знаю. Потом, потом!

О л ь г а. Нет, ты ничего не знаешь! Сейчас! Сейчас! Слушай! (Держит ее за руки.) Слушай!.. Я закончила восемь классов и уехала в Ленинград… Вы уже были в интернате… Первые дни — как в тумане. Блаженный сон. Одна! На свободе! Душа моя Аня… знаешь ли ты, что у нас есть душа? Душа моя, как птица, вырвавшаяся из клетки, ах, да что!.. Я приехала, я ничего не знала, Аня! Я поступила в первое же попавшееся ПТУ, мне же было все равно, все равно, господи! Главное, одна! Главное, на свободе!.. Я поступила в строительное ПТУ, но это все равно, все равно, я хотела учиться дальше, понимаешь? Поступить в университет! И я училась, я старалась, Аня!.. Мы жили в общежитии, по четыре девочки в комнате, и некоторые, понимаешь… к некоторым уже приходили на ночь… ребята… И тогда мы уходили в другие комнаты, но иногда, иногда оставались тут же, потому что… некуда было… ну не будешь же каждый раз бегать. И вот однажды… они устроили на нас облаву… И всех, у кого в комнате нашли парней… нас всех выгнали!

Пауза.

А н я. Но ведь к тебе…

О л ь г а. Разумеется, нет!.. Но выгнали всех.

Пауза.

А н я. И куда ж ты потом?..

О л ь г а. Потом… потом я пошла на стройку. Потому что там давали общежитие и лимит. Закончила вечернюю школу и стала поступать в университет. (Пауза.) Я поступала пять лет и всегда проваливалась. Я не была тупой, Аня, но… очевидно, я просто рано выдохлась… еще не начав жить… Работать по восемь часов на улице, а потом в общежитии все вечера слушать идиотскую болтовню о свиданиях и абортах… Конечно, некоторым удавалось перескочить… Но я… я быстро устала. Хотелось своего угла. До страсти. До отчаяния. Я сходила с ума! Я бы душу свою продала, только бы получить свой угол!.. И тут мне повезло… раз в жизни. Я как раз поступила в тот год в сельскохозяйственный… не перебивай, не спрашивай, какая разница, зачем?! И тут вдруг подвернулся один тип, который согласился жениться на мне. За две тысячи.

А н я. Как это — за две тысячи?..

О л ь г а. Фиктивно.

А н я. Это значит…

О л ь г а (раздраженно). Да, да! Это значит! А что мне оставалось делать? Я же тебе говорю, что мне еще повезло! Я же тебе обрисовала картину, господи!

А н я. Но что же ты ничего не написала?

О л ь г а (кричит). Что? Что? Кому? Кому я могла написать? Что ты могла сделать? Кто мог мне помочь? Этот… этот негодяй, который лишил меня… всего?! (Пауза. Спокойно.) Короче, я получила прописку, но мне по-прежнему было негде жить. И через год я обязана была вернуть ему две тысячи.

А н я. Где же ты взяла?..

О л ь г а. Нигде! Нигде! Какая ты тупая, Аня! Разве я думала в тот момент, откуда я возьму эти деньги?.. Наверно, я надеялась на чудо. (Рассмеялась.) И чудо произошло! (Возбужденно.) Он спас меня, Аня! Он! Мой кумир! Мой бог! Мой единственный мужчина! Мой повелитель! Мой муж! Все принимаю! Все из рук его — и горе, страданье, — все принимаю, все благо! На коленях буду бога благодарить вечно, вечно! За то, что послал мне! Раба его, слышишь? Вечная раба его — и тем счастлива! Не понимаешь!

А н я. Понимаю…

О л ь г а. Понимаешь? Понимаешь, Аня?.. (Пауза.) Мы заплатили ему за все. У Марка были какие-то деньги, заняли… Мы отдали ему все! Я получила развод и вышла замуж за Марка.

Пауза.

А н я. А он… тоже тебя любит?..

О л ь г а. Кто? Марк?.. Он меня ненавидит. Что ты так смотришь? Он меня ненавидит, Аня… Он и себя ненавидит. Он потому, может, и женился на мне, чтобы уж все плохо, совсем. Назло себе женился. (Пауза.) Он ведь меня сначала пожалел… А потом увидел, что я, как собачка, ноги ему целовать готова, так и вовсе… запрезирал. (Пауза.) Я ведь для него кто? Провинциалка бездомная. Люмпен. Бродяжка с сомнительной биографией. Я ведь у него, Аня, сразу ночевать осталась. В первую же ночь. Он тогда еще с матерью жил. Утром встать в туалет не могу. Матери его стыдно. Она, правда, тактичная, сразу к себе ушла. Но возненавидела меня страшно. За шлюху, наверное, приняла. Да и он, наверное, тоже… А разве я не шлюха, Аня? Разве я не шлюха? Раз нет у меня своего дома? Раз я всю жизнь… шляюсь по чужим домам?!! (Пауза.) А вот я тебе и соврала. Любил он меня! Любил! И понимал, что не пара ему, что не должен любить-то меня, а любил! Умирал… в постели! Я же… я же это понимаю, Аня!.. (Пауза.) Квартиру с матерью разменял. Она его слушается, боится, слова поперек не скажет. Хоть и ненавидела меня, а квартиру-то разменяла! Сына потерять побоялась, он ведь упрямый, Аня, ему перечить нельзя!.. А только разве могли мы ужиться с ним в одной комнате?! Господи, Аня, да что же это! Да разве человек — зверь, чтобы засадить его в десятиметровую клетку с самкой и держать их там, пока не перегрызут друг другу глотки!.. Ох, нельзя нам с ним было в одной комнате, Аня, нельзя!.. Ведь он привык быть один, читать, думать… А тут целыми днями вечно кто-то мельтешит перед глазами. О, если бы ты видела, какие у него бывали иногда глаза! Они натыкались на меня словно на какую-то старую, никому не нужную вещь и будто спрашивали: как? неужели мы это не выбросили еще на помойку?.. (Пауза.) Я старалась меньше бывать дома, уходила к подругам, но это мало помогало… Однажды он не пришел ночевать, и я устроила ему сцену… Такую гадкую, отвратительную сцену… и тогда он сказал… чтобы я оставила его наконец в покое и убиралась из его дома прочь. ИЗ ЕГО ДОМА?!! Ты слышишь? Самое убийственное, что  о н  мог мне сказать, мне, бездомной, чтобы я убиралась из его дома прочь!.. Значит, это был не мой, не наш дом, а только его! Его!.. Я же по-прежнему оставалась бездомной собакой, которую лишь на время, понимаешь, на время, из прихоти, пригрели, поиграли и снова выбросили за ненадобностью вон! (Замолчала.)

Пауза.

А н я. Оля… этот Куликов… Я выйду за него, Оля… Он… хороший человек… А что старше… так это ведь ничего… Он меня любит, Оля… слушается… он… с ума сходит по мне… Если я выйду… он все сделает… он на руках будет носить… И потом, он такой… У меня от него голова кружится… (Покраснела. После паузы, тихо.) Мы переедем к нему… у нас будет свой дом. Понимаешь, свой! Навсегда! На всю жизнь. И никто нас не посмеет выгнать. Никто! (Пауза.) Здесь очень хорошо, Оля, ты увидишь. Тебе понравится здесь…

О л ь г а. Я что-то не поняла. Ты что же это — предлагаешь мне остаться здесь жить? Навсегда? Вместе с нашим дерьмовым папашей и твоим любовником? Ты с ума сошла!

А н я. Почему?

О л ь г а. Да ты что, считаешь меня идиоткой? Потерять ленинградскую прописку после стольких лет унижений и мук!.. Уйти от мужа ради того, чтобы стать приживалкой какого-то Куликова?!

А н я. Но ведь ты же сама говорила, что он тебя выгнал!

О л ь г а. Ну и что, что выгнал! Что ты понимаешь — выгнал! Что ж ты думаешь, раз выгнал — так и не любит? Так? Так ты думаешь?

А н я. Я… я не знаю…

О л ь г а. А знаешь, знаешь, зачем я к тебе приехала? Знаешь?!

А н я. Я думала… отдохнуть…

О л ь г а (со странной улыбкой). Отдохнуть?.. Не-ет!.. Не отдохнуть. (Резко.) Мне нужны деньги! Пять тысяч! Десять! Двадцать! Я приехала сюда работать!

А н я. Двадцать тысяч!..

О л ь г а (улыбаясь). Это еще немного. Люди зарабатывают на этом миллион.

А н я. Оля! Что с тобой, Оля! Подумай, что ты говоришь! Такие деньги даже нельзя… украсть!

О л ь г а. Зачем же? Их можно честно заработать. На гидропонике. Сад без земли… Это я знаю… Это просто… Это я уже изучила… Я потом объясню… Выгонка цветов без почвы… Розы — пять месяцев, тюльпаны — три, ландыши — два… Ты писала, у вас ландышей много в лесу… Трехлетние корешки… Высаживать на деревянные стеллажи с сеткой, посыпанной битым стеклом, галькой… поливать специальным раствором… Это я знаю, это просто… Пять веточек к Ноябрьским — три рубля, к Новому году — пять… Я все подсчитала! За два месяца можно заработать пять тысяч!

А н я. Зачем тебе столько денег, Оля?

О л ь г а (кричит). Затем, что мне нужен дом!!! Мне нужен дом, Аня, мне тридцать лет, дом мне нужен, понимаешь ты?! Дом! Крыша над головой! Четыре стены! (Пауза, тихо.) Потому что ни один человек в мире — запомни, Аня, ни один! — не даст тебе дом. Это все иллюзии, не обольщайся… как бы тебе ни казалось, что тебя любят, — ни один, никто!.. Свой дом ты должна построить себе сама. (Пауза.) Но прежде… я швырну ему их в лицо, эти его две тысячи! Чтобы он не считал себя благодетелем. (Пауза. Смеется.) Ему же… ему же очень нравилось, Аня, спасителем себя воображать… Только эта роль быстро приелась… Тяжело. Устал. Выдохся. Надоело… Я верну ему эти деньги! Пусть строит себе свой кооператив! Пусть женится!.. На ком хочет!.. Только пусть оставит меня наконец в покое! Ненавижу! Ох как я его ненавижу!

Осторожно приоткрыв дверь, на пороге застывает  о т е ц. В руках у него кульки с гостинцами.

С т а р и к (дрожащим голосом). Девочки… доченьки… Конфеток принес… пряничков… Анечка… Простите меня, деточки… Помирать скоро, Олюшка… Простите!.. Простите…

Не говоря ни слова и не глядя на отца, Ольга быстро выходит, громко хлопнув дверью. Старик беззвучно затрясся в рыданиях, посыпались кульки из рук. Аня подбежала к отцу.

А н я. Прости ее! Не плачь! Прости!.. Она несчастна! Несчастна! Если бы ты только знал, как она несчастна! Прости!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Солнечный день. На крыльце что-то делает по хозяйству  А н я. К дому подходит  М а р к. В джинсах, спортивная сумка через плечо. Его сопровождает  К у л и к о в.

К у л и к о в. Ань!.. Гостя к вам веду.

Аня подняла голову.

Вот, муж сестренки твоей из Ленинграда.

Аня спустилась с крыльца. Внимательно поглядела на Марка.

М а р к. Ну, здравствуй, свояченица!.. Давай знакомиться. Марк. (Протягивает руку.)

А н я. Ой! (Спохватившись, вытирает руки о фартук.) Аня…

М а р к. Ну-ну, не красней… Матрешка… Ну, что надо сделать?

Аня смущенно молчит. Марк тычет пальцем в щеку.

Поцеловать.

Оглянувшись на Куликова, Аня чмокает Марка в щеку, еще больше смущается.

Что-то мало ты на мою жену походишь… А что это дом ваш как-то стоит… странно… Я тут вроде проходил уже, спасибо человеку, довел.

А н я. Это… Куликов.

К у л и к о в. Петр.

М а р к. Да?.. Очень приятно… А половина где?

Аня не поняла.

Жена моя, жена, Ольга, — где?

А н я. Она… ее нет… Она в лесу… Она скоро придет.

М а р к. В лесу… это хорошо. Грибков, стало быть, поедим, раз в лесу… Грибков, Петя, много у вас?

К у л и к о в. Да есть…

А н я. Она не за грибами… Она ландыши собирает… корешки.

М а р к (насмешливо). Ага, значит, корешки… Это ж зачем?

А н я. Это чтобы… это чтобы обогатиться.

Пауза.

М а р к. Че-го?.. (Захохотал.) Ну знаете, девочки… это вы даете! Слыхали, Петя?.. (Ане.) Каким же это образом Ольга Васильевна желает обогатиться?

А н я. Это… гидропоника… выгонка цветов без почвы… Розы — пять месяцев… тюльпаны — три… ландыши — два… Три веточки к Ноябрьским — три рубля, к Новому году — пять. За два месяца можно заработать пять тысяч.

Пауза. Марк ошеломлен.

К у л и к о в. Да сейчас все, конечно, стараются… излишки на рынок. Государство не препятствует… а выгода всем… Я вот тоже на машине работаю, так люди попросят — всегда, суббота, воскресенье, везу на базар, в город. Лишняя двадцатка в кармане. При хорошей хозяйке жить можно… (Взглянул на Аню.) А Ольга Васильевна, что ж, цветы желает растить — опять же дело хорошее, если с толком. Я уж ей и досок навез для полок, да и когда надо там… машину… на рынок свезти… всегда… не чужие…

Пауза. Марк молчит.

А н я. Что ж мы здесь… вы, наверное, с дороги… пойдемте, я вас покормлю.

М а р к. Да нет, Аннушка, спасибо, не хлопочи. Я вот здесь посижу, подожду Ольгу, да и поедем.

А н я. Как — поедете?

М а р к. Автобусом, потом поездом, потом на такси.

А н я. Но она… У нее ландыши…

М а р к. Дорогая Анечка, то, что Ольга Васильевна — женщина, мягко выражаясь, со странностями, в этом я уже давно имел счастье убедиться. Однако же всему есть предел.

А н я. Она не поедет…

М а р к (жестко). Поедет, Аня, плохо вы знаете свою сестру. Вприпрыжку побежит.

А н я. Н-нет…

М а р к (другим тоном). Ну а не поедет, так и бог с ней, пусть на себя пеняет. Я вот возьму да и тебя увезу вместо нее. Ты мне больше нравишься. Как? Поедешь со мной?

А н я. Нет…

Куликов кашлянул.

М а р к. Что, Петя, плохи мои дела, не любят меня больше девушки.

Входит  о т е ц.

С т а р и к. Здорово, мужики. Эх, едрена корень, сколь попилил, а уж руки, того, трясутся, а все бабы — язви их в душу.

А н я. Папа, это Марк.

Старик не понимает.

Олин муж, Марк.

С т а р и к. Ах ты!.. Ах ты, едрена-зелена! (Засуетился.) Дожил!.. Дожил, старый хрен… Сподобил господь всю семью перед смертью, вся семья вместе — сердце на месте, а?.. (Вытирает глаза, обнимает Марка.) Имя-то у тебя чудное. Еврей, что ли?

М а р к (улыбаясь). Нет, русский…

С т а р и к. Да по мне… все одно. Я вашу нацию очень даже уважаю. Ученые и друг за дружку держатся, не то что наш брат Иван, правда, Петя?.. Марк… стало быть, Маркел, ежели по-русски… Ну-ну… То-то я гляжу, не наш вроде мужик стоит, не деревенский. Штаны-то чего такие обтрепанные? Хотя тут сгодится по лесу шлындать. Нюта говорила, образованный ты, институт кончал?

М а р к. Академию.

С т а р и к. Ну?! Военную?

М а р к. Да нет, художеств.

С т а р и к. Это что ж значит — малюешь? Художником где работаешь?

М а р к. Архитектором.

С т а р и к. Архитектор?.. А что, ежели на военный чин перевести, так это вроде полковника будет?

М а р к. Берите выше, Василий…

А н я. Иванович.

С т а р и к. Неужто генерал?

А н я. Папа, Марк шутит…

М а р к. Шучу, Василий Иванович, извините, шучу. Рядовой я. Самый что ни на есть рядовой.

С т а р и к. Как так — рядовой? Учился — и рядовой? Зачем же тогда голову задурять?

М а р к. А вот это вы совершенно правы — незачем.

С т а р и к. Я вот нигде не учился, а, слава богу, прожил не хуже какого генерала. По пятьсот рублей на шахте зарабатывал, веришь — нет? Вот Петька, хороший мужик, а куда ему против меня — больше двухсот не выколачивает.

К у л и к о в. Да я, Василий Иванович, если захочу… Без хозяйки оно все одно прахом летит…

С т а р и к. Это я, Петя, знаю. Ох знаю!.. (Марку.) Вдовцы мы с ним, с Петей… Я ведь тоже молодым остался, как он… Жена как померла, мать ихняя, так все и покатилось под горку… Теперь вот как пес один лежу в канаве, никому не нужен. Дети, они… только пока им даешь, а как перестал!.. Вот Олька! Выкормил, выучил! А теперь морду от родного отца воротит!

А н я. Папа! Помолчи.

С т а р и к. Молчу. Молчу, Нюточка, молчу. Я теперь в чужом доме живу. Деваться некуда. Надо молчать.

А н я. Ох, ну зачем!..

С т а р и к. Ты, Петька, своих девок в строгости держи. Ведь они только малые — ангелы безобидные, а как подрастут — так и начнут кровь сосать, сердце родительское грызть. От них прежде времени в могилу сходим, от них, от деток!

А н я (невольно). Господи, папа!.. Да что же это мы все так обиды свои любим?.. Злопамятные какие все!.. Никто не хочет простить!.. Никто!.. Каждый только свои обиды помнит!.. Только себя… считает обиженным! А своей вины… и знать не желает! А ведь мы все!.. Каждый из нас… друг перед другом виноват! (Замолчала, покраснела.)

Пауза. Марк с интересом на нее посмотрел. Входит  с т а р у х а.

С т а р у х а. Опять все с утра кричат. Идите поешьте. Пустой желудок сердце дразнит. (Поглядела на Марка.)

М а р к (поклонился). Здравствуйте.

А н я. Это, бабушка, Олин муж, Марк.

С т а р и к. Сподобил господь, а, бабка Настя? Всю родню поглядел. Кольку бы теперь только из армии дождаться… Дождусь! Теперь-то дождусь! Видать, не такой уж я греховодник, старунь, как ты говорила, а?

С т а р у х а. Погляди, погляди, порадуйся напоследок. Пойдем, приезжий человек, с нами, покушай, отдохни.

М а р к. Спасибо, бабушка.

Идут в дом.

С т а р и к (на ходу). Эх, зять у меня, старунь, едрена-зелена, архитектор!..

К у л и к о в (останавливает Аню). Аня!.. Ань… погоди.

А н я. Чего тебе?

К у л и к о в. Придешь сегодня?

А н я. Не знаю, Петь… гости…

К у л и к о в. Какие гости? Муж к жене приехал. На что ты им? Им сегодня никто не нужен… Придешь?.. Скучаю я без тебя, Ань… Прямо места не нахожу. Приходи, слышь? Придешь?

А н я. Я постараюсь.

Пауза.

К у л и к о в. Чего он так на тебя смотрел… видала?

А н я. Кто?

К у л и к о в. Этот… Марк.

А н я (вспыхнула). Ты знаешь что, Петя!.. Знаешь, что я тебе скажу!.. Ты это брось!.. Ты что, теперь к каждому столбу меня будешь? Нет, не пойду я за тебя, Петя! Как хочешь, не пойду! Ты же меня со свету сживешь!

К у л и к о в. Да ладно, ладно, ну не сердись, ну ладно… Люблю ведь, сама знаешь, с ума схожу… скорей бы уж… давай поженимся, чего тянуть, а? Я и успокоюсь… измаялся я без тебя, слышь?.. Каждую ночь во сне вижу… Поженимся — на руках буду носить, пылинки сдувать… (Прижимает к себе, жарко шепчет.) Девок моих не бойся, они и пикнуть не смеют… Оденешься, как игрушку наряжу. Деньжата у меня есть и еще будут. Много будет, сколько захотим! Ну?.. Хочешь — новый дом поставим, хозяйство заведем… детишки пойдут… Эх, Анька, ну чего ты душу из меня тянешь?!

А н я. Пусти, Петя… Люди ходят… Нехорошо…

К у л и к о в. Ну хочешь, я сегодня с отцом поговорю, посватаюсь? Не могу больше ждать!

А н я. Ты… ты и думать не смей!.. Это я!.. Только я сама! Понял? Смотри, Петя, заикнешься — все, прощай!

К у л и к о в. Ну ладно, Ань, ну не сердись, ну ладно… Придешь?

А н я. Приду. Да приду я, Петя, приду! Иди, ну иди! (Уходит.)

Куликов некоторое время смотрит ей вслед. Появляется  О л ь г а  в резиновых сапогах, с большим рюкзаком. Устало опускается на скамейку.

О л ь г а. Все сестру караулишь, Петя?

К у л и к о в (оборачивается). Ольга Васильевна… Здравствуйте. А я к вам. А вас радость в доме ждет.

О л ь г а. Радость, говоришь… Доски, что ли, привез?

К у л и к о в. Да доски я еще с утра! Как вы в лес отправились, так и привез. Вон, у сарая лежат. Сто рублей просят.

О л ь г а. Сколько?

К у л и к о в. Сто.

О л ь г а. Да… А мужики здешние не промах, а, Петя?.. Где же я возьму сто рублей? Это грабеж. Доски, чай, ворованные? Вот. А ты говоришь — сто рублей. (Пауза.) Тридцать. Больше не дам.

К у л и к о в. Так ведь, Ольга Васильевна, это такой народ. Не дадите — они обратно заберут. Они свою цену знают.

О л ь г а (кричит). И я свою цену знаю, Петя! И я свою цену знаю! Вы что же думаете, если я… одинокая женщина! Если у меня нет… защиты, меня можно… уничтожать?!

К у л и к о в. Да что вы, Ольга Васильевна! И в мыслях ни у кого! Зачем же так… Если у вас нет… я одолжу… по-родственному. После сосчитаемся, если что…

О л ь г а. Ладно, Петя. Черт с ними. Все равно скоро разбогатею. Пусть подавятся. Одолжи, голубчик, я тебе расписку напишу.

К у л и к о в. Да что… какую расписку!.. Я ж по-родственному, Ольга Васильевна…

О л ь г а. Нет, я лучше тебя в долю возьму, хочешь? Ты мне только оборудование… за свой счет… а я тебе… десять процентов с выручки, это много, Петя, не думай!..

К у л и к о в. Да я… (Замечает на крыльце Марка.) Ольга Васильевна, да вы поглядите, кто к вам приехал!

Ольга посмотрела на крыльцо, и сердце оборвалось от радости.

Ну, я пошел, Ольга Васильевна. Вы тут сами… я пошел, до свидания. (Быстро уходит.)

М а р к  медленно сходит с крыльца, подходит к скамейке. Ольга, не глядя на него, с суровой сосредоточенностью развязывает узел на рюкзаке.

М а р к. У! Сколько травы!.. Кроликов решила разводить? Что ж, похвально. Бог в помощь… А что это за травка? Щавель? (Взял пучок из рюкзака.)

О л ь г а. Не трогай!

М а р к. О, пардон. (Кладет обратно.) Пардон, мадам, извините. (Резко схватил рюкзак.) А ну-ка сейчас же выбрасывай это дерьмо на помойку!

О л ь г а. Ты что!.. Что ты делаешь?.. Это же… Это же деньги!

Пауза.

Марк Оля!.. Оля, посмотри мне в глаза. Это идиотизм.

О л ь г а. Я тебя озолочу!

М а р к. Это шизофрения, Оля.

О л ь г а (упрямо). Я верну тебе долг и построю кооператив. Или умру.

Пауза.

М а р к. Господи!.. Ну за что мне все это? За что?! (Пауза.) Ладно, собирай манатки — и давай быстро! Даю тебе полчаса.

О л ь г а. Я никуда не поеду, пока не заработаю двадцать тысяч.

Пауза.

М а р к. Так… знаешь, что я тебе скажу… мне это все надоело!.. Или ты сейчас же собираешься и едешь домой, или…

О л ь г а. Что?! Куда я еду?.. Домой?.. Домой, ты сказал?.. А где у меня дом?.. Где?.. Где у меня дом?.. Можешь ты мне объяснить, где мой дом, из которого бы меня никто не смог выгнать?!

М а р к. Не кричи, ты не на Невском. Сейчас вся деревня соберется.

О л ь г а. Пусть! Пусть соберутся! Мне плевать! Пусть слушают!.. Ты же сам!.. Сам!.. Меня!.. А теперь приехал!.. Чего ты приехал? Кто тебя звал?.. Чего ты приехал?

М а р к. Потому что дурак! Круглый дурак! Вот и приехал!.. Кретин. Да с тобой же ни один мужик больше недели не проживет! Ведь видел же, видел, на ком женился, видел! Идиот!

О л ь г а. Ну и разводись!.. Подумаешь!.. Разводись!.. Не нужно мне от тебя ничего!.. Разводись!..

М а р к. И разведусь! А ты что думала?.. Дура!.. Истеричка!.. Идиотка несчастная!

О л ь г а. Вот и хорошо. Вот и найди себе умную!

М а р к. Черт с тобой, оставайся… вот возьму и с Анной уеду. Тебе назло.

О л ь г а. С Анной?.. Да она в твою сторону и глядеть не захочет.

М а р к. Чего ж так?

О л ь г а. А так… ненавидит.

М а р к. За что ж ей меня ненавидеть?

О л ь г а. А за что тебя любить?

М а р к (усмехаясь). Ну ты-то ведь любишь за что-то…

О л ь г а. Потому что дура! Дура! (В слезах.) Доволен?

М а р к. Доволен. (Обнимает Ольгу. Поцелуй.)

О л ь г а (тоненьким голоском). Соску-у-училась!.. (Счастливо вздыхает.)

Сидят, тесно прижавшись друг к другу.

М а р к. И я соскучился.

О л ь г а. Ох, не ври!

М а р к. Правда.

О л ь г а. А что ж выгонял тогда?

М а р к. Ну, милая… с тобой же и у святого терпение лопнет.

На крыльцо выходит  о т е ц. Не замечая Ольги и Марка.

С т а р и к (кричит). Марке-ел!.. (Сходит с крыльца.) Ты где, Маркел? (Натыкается на Ольгу и Марка. Объятие распалось. Старик попятился.) А я вот… старуха, того, обедать звала… дак ты… дак идти надо, что ль…

Ольга резко встает и, подхватив рюкзак, не глядя на отца, быстро идет в дом.

М а р к (весело). Сердитая у вас дочь, батя, а?

С т а р и к (залепетал благодарно). Ох, и не говори! Уж такая сердитая, не приведи господь! И не подступись! Боюсь я ее, слышь — нет? Боюсь. Немца так не боялся, ей-бо!

М а р к. Ничего! Мы ей рога-то пообломаем, верно?

С т а р и к. Пообломай, Маркуша, пообломай! Зверь баба! С ими только так и можно жить, когда пообломаешь. Распустилися! Язви их душу! Ученые все. А ученость-то ихняя — тьфу! Один вред. Бабе одно нужно выучить: как мужика своего уважать, правильно я говорю? Вот. Ты, я вижу, мужик с понятием, дак слушай. Побьешь бабу — после она же спасибо тебе скажет.

М а р к (засмеялся). Веселый вы человек, Василий Иванович.

С т а р и к. Я-то? Был, милой, веселый. Когда-то, при царе Горохе, ну да и еще повеселюсь. Вот Анькину свадьбу сыграем, ох гульну! Я ведь, Маркуша, гармонист.

М а р к. Разве она замуж выходит? За кого?

С т а р и к. Как — за кого? За Петьку! За кого ж еще?

М а р к. Это… Куликов?.. Да ведь он… он же в два раза ее…

С т а р и к. Что — в два раза? Ты на разы-то не считай. Мужик он… Какой надо мужик! Порядок знает. Перво-наперво к отцу пришел. Бутыль принес. А мне чего? Жалко, что ли? Пускай!

М а р к. Ну как же она? Она-то согласна?

С т а р и к. Кто? Анька-то? Эх, милай, сучка не захочет — кобель не вскочит, чай, сам знаешь. Давно уж женихается. А скры-ытная! Да ить и так все знают.

Пауза. Марк закурил.

М а р к (усмехаясь). Ну, а про Ольгину гидропонику слыхали?

С т а р и к. Это про ландыши-то? Слыхал, как же…

М а р к. Ну и что думаете?

С т а р и к. Пустые хлопоты.

М а р к. Почему?

С т а р и к. А спекуляция. Посадят.

М а р к. Да нет… За это теперь не сажают…

Пауза.

С т а р и к. Я так думаю, ребеночка б ей…

Пауза.

М а р к. А насчет ребеночка, батя, я вам скажу. Комната у нас, бать, маленькая. А ребеночек по ночам орет. Мне же каждый день на работу надо. И со свежей головой желательно.

С т а р и к (вздыхает). Это уж точно…

А н я (с крыльца). Папа!.. Марк!.. Где вы там? Идите обедать! Стынет!

С т а р и к. Идем, Нюточка! Идем, доченька! Идем!.. (Подмигивает Марку.) Дак пообломаем, говоришь, рогато, а? (Хихикает.)

Уходит в дом.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Раннее утро следующего дня. О л ь г а  сидит на кровати, на ней одна только накинутая сверху на плечи рубашка Марка. М а р к  у открытого окна курит.

О л ь г а (блаженно улыбается). Ты меня любишь?

М а р к. Не сиди так, холодно.

О л ь г а. Ты меня любишь, я знаю…

М а р к. Как ты спишь на этой развалине — все бока болят.

О л ь г а. Мне приснился сон, сказать?.. Будто я родила тебе двух богатырей… ты был так рад… слышишь?

М а р к. Где уж тебе, старенькой…

О л ь г а. Я не старенькая… (Заворачивается в простыню, встает с кровати.)

М а р к. Не стой босиком, простудишься.

О л ь г а (подходит к нему). Ты меня любишь?..

М а р к. Тапочки надень.

О л ь г а (забирается к нему на колени, сворачивается клубочком). Ты меня любишь, я знаю… ты меня любишь… (Быстро целует, шепчет.) Совсем не спал?.. Пойдем… еще рано… поспи…

М а р к. Да все равно уже… скоро автобус. (Пауза.) А то, может, передумаешь?.. Поедем куда-нибудь в Гагру, а?..

О л ь г а. Нет уж, миленький, езжай один.

М а р к. Не боишься одного отпускать?

О л ь г а. Ну чего же бояться? За женщинами ведь надо ухаживать, хлопотать, а тебе лень.

М а р к. Это верно. (Пауза.) А что это Аня, действительно собирается за Куликова?

О л ь г а. Замуж-то? Ага… А что?

М а р к. Ничего, приятная девушка. Жалко.

О л ь г а. Чего — жалко?

М а р к. А тебе не жалко?

О л ь г а (недовольно). Не знаю… Меня никто не жалел.

М а р к. Съест он ее.

О л ь г а. Это Куликов-то?.. Да таких мужчин теперь!.. Днем с огнем! Он же всю жизнь ее — на руках!.. Как перышко!.. На землю не даст ступить!.. «Съест»!.. Куликов — это, знаешь… это мужчина на всю жизнь! Каменная стена! Опора!

М а р к. Так, может, поменяемся?

О л ь г а. Как?

М а р к. Тебе — Куликов, мне — Анна.

Пауза. Ольга молча слезла с колен.

О л ь г а. Это ужасно!..

М а р к. Ну почему?

О л ь г а. Ты меня не любишь… совсем!

М а р к. Да нет, просто я думаю, что Куликов тебе больше подходит, вот и все. Ну сама посуди: у мужика свой дом, хозяйство, ландыши под боком, богатыри, готовенькие уже, то бишь богатырши, и мучиться не надо рожать, а?..

Пауза.

О л ь г а. Ты можешь мне ответить на один вопрос? Только серьезно! Серьезно!.. Зачем я тебе нужна?.. Нет, правда, я не понимаю!.. Я не понимаю!.. Ты можешь мне объяснить по-человечески? Зачем я тебе нужна?.. Ведь ты меня нисколько не лю… ведь у тебя сердце по мне ни капельки не болит… ведь ты меня презира… господи, за что? Что я тебе сделала, за что?

М а р к. Оля! Да я же пошутил! Слышишь!.. Пошутил!.. Ольга! Ну перестань! Я по-шу-тил!

О л ь г а. Зачем ты живешь со мной, раз я тебе так противна, раз ты ненавидишь меня, зачем? Ну разведись, я тебя умоляю, брось меня, разведись, оставь, я и так всю жизнь… одна! Пусть лучше одна! Я верну тебе эти две тысячи, я, я клянусь! Я расписку тебе напишу, только не мучай меня больше, не мучай!

М а р к. Какие две тысячи? О чем ты говоришь?

О л ь г а. О том! Я говорю о том!.. Разве мы муж и жена? Разве у нас есть что-то общее? Связывающее нас воедино?.. Мы же временные! Понарошечные! У нас же все врозь! Ты даже ребенка!.. Даже ребенка — и то!.. Тебе же и дела нет до моих страданий!

М а р к. Да что ты все жалуешься? Что ты всем недовольна? Можно подумать, ты одна на свете страдалица!.. Заслужила, милая! Стало быть, заслужила такую судьбу. И нечего скулить!

Пауза.

О л ь г а. Уезжай, Марк. Я прошу тебя, лучше уезжай. У меня сердце не выдержит. Пожалей. Ты еще найдешь себе… молодую… здоровую… которая не будет скулить… за тебя любая пойдет… мне очень жаль, что я не вовремя… встретилась… испортила тебе жизнь… Какая я тебе жена?.. Ну ничего… все поправимо… ничего… Только ты прости меня… прости!.. Ну что же делать, если я лишняя… везде! всем… лишняя!

М а р к. Нет, это невыносимо! (Быстро выходит из комнаты.)

О л ь г а (зарыдала в голос). Господи! Ну зачем я живу? Зачем?

Неожиданно кто-то постучал в окно, и приглушенный голос Ани позвал сестру: «Оля!..» Ольга подошла к окну, выглянула на улицу.

Аня? Ты?.. Ты что?

А н я. Прости, пожалуйста, там дверь заперта, открой…

О л ь г а. Иди… Марк откроет… он там…

А н я. Тогда я лучше в окно. (Влезает.)

Пауза.

О л ь г а. Поздно ты… со свиданья.

А н я (краснеет). Да вот… никак не вырваться…

О л ь г а. А ты и не рвись. Ты покрепче в него вцепись, зубами. Ты не смотри, что он не нашего поля… Господи, если б я кому-нибудь… кому-нибудь на свете была нужна!

А н я. Вы опять… поссорились?

Пауза.

О л ь г а. Когда у собаки перебит хребет, она воет, Аня, потому что не может не выть. Но слушать этот вой невыносимо… Не правда ли?

А н я (тихо). Правда…

О л ь г а (вскинулась). Что? что?.. И ты так считаешь?.. Невыносима!.. Невыносима!.. Ну так убейте меня, замуруйте меня, похороните! Похороните! Куда же мне? Куда — мне? Чтоб не скулить?! (Зажимает рот, чтобы не закричать; Аня стискивает ее в объятиях.)

А н я. Тише! Тише!.. Ну что ты так мучаешься?.. Ведь все хорошо. Он тебя любит!.. Он приехал!..

О л ь г а. Никто не понимает! Никто!.. Никто не любит!.. Тяжело как, господи! (Задыхаясь.) О, Аня! Я несчастна непоправимо! Непоправимо!..

А н я. А ты попытайся… Пересиль себя… Попытайся быть счастливой, веселой… Ты же сильная… Ну хочешь, я поговорю с ним? Хочешь, я расскажу ему, какая ты хорошая, добрая…

Входит  М а р к. Внимательно посмотрел на Аню.

А н я (смущенно). Доброе утро.

М а р к. Рано у вас, девушка, утро начинается…

А н я. Да… (Идет к дверям.) Извините.

М а р к (вслед). Спокойной ночи, Аня.

А н я. Спокойной ночи… (Уходит.)

Пауза.

М а р к. Я остаюсь, Оля. Если ты хочешь… В конце концов, необязательно тащиться на юг. Можно прекрасно отдохнуть здесь. А через месяц мы уедем вместе… Хорошо?

Пауза.

О л ь г а (робко). Марк… Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду тебя мучить. И страдать не буду. Я тебе обещаю. Я буду послушной. И я не буду от тебя ничего требовать. Ты же не виноват, что не чувствуешь ко мне…

М а р к (поморщился). Ох, Оля! Как было бы замечательно, если бы ты любила меня поменьше, а относилась получше, а? Это возможно?

О л ь г а (с воодушевлением). Это возможно!.. Я не буду!.. Я тебе обещаю!.. Только я… только позволь мне остаться… Мне нужны деньги. Нам нужны деньги! Дорогой мой! Пока у нас не будет квартиры, мы не сможем! Ты понимаешь? Будет все то же самое! То же самое!.. Мы должны жить как люди!.. Я так мечтаю! У тебя будет свой кабинет!.. Я смогу родить ребенка!.. Ты нас полюбишь… привыкнешь… мы станем по-настоящему мужем и женой… родными!.. Только бы достать денег!.. Марк! Я клянусь! Я все сделаю сама! Тебе не придется!.. Ты поезжай, работай и ни о чем не думай!.. Тебе надо много работать и ни о чем не беспокоиться, я же знаю! Другая не поняла бы тебя, обиделась, стала требовать, кричать, но я… я тебя понимаю! Ты так… великодушен! Добр!.. Так великодушен! Я так счастлива!.. Я люблю тебя безумно! Безумно! Но я больше не буду, я не скажу, я не обременю своей любовью, я буду молчать, молчать! Ты меня любишь? Ты меня любишь, я знаю, ты меня любишь…

В дверь тихонько постучали, словно поскребла мышь.

М а р к (громко). Да! Входите!

Вошла  с т а р у х а.

С т а р у х а. Встали? А я будить пришла.

М а р к. Спасибо, бабушка. Только я остаюсь. Если не возражаете.

С т а р у х а. С женой, стало быть, остаешься.

М а р к. Куда ж от нее денешься? Взялся за гуж… Да, вот тут… возьмите. (Полез в бумажник.) За квартиру… тридцать рублей. (Отдает деньги.) Достаточно?

С т а р у х а. Спасибо, возьму. (Пауза.) Идите, что ли, чай пить. Вскипел.

М а р к. А не рано?

С т а р у х а. Коли рано, не пей. (Уходит.)

М а р к. Суровая бабулька… По-моему, я ей не нравлюсь… а?

О л ь г а. Ты, если хочешь, ложись сейчас, поспи. А я… мне все равно пора. Я рано ухожу. В лес.

М а р к. Оля… как бы это помягче сказать?..

О л ь г а. Не надо. Не говори. Я все знаю. Ты скоро сам убедишься. Когда я думаю, что через два месяца у нас будут деньги на кооператив… Да ради этого я перекопаю весь лес!.. Тебе принести чай?

М а р к. Да нет, пойдем к ним, зачем же? (Замечает, что Ольга дрожит.) Тебе холодно?

О л ь г а. Поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй меня…

На старухиной половине  А н я  и  о т е ц  пьют чай. С т а р у х а  хозяйничает.

С т а р и к (кашляет). Эх, перепутал я чегой-то в жизни, старуня. Мне б не под землей — мне б на земле-матушке, тут, на земельке, под солнышком ласковым пахать.

С т а р у х а. Много ты чего перепутал.

С т а р и к. А ты не бранись. Эк, язва, все поперек норовит!.. Я тебе хорошие слова говорю. Ожил я у тебя, старуня, веришь — нет? Всю хворь из меня деревенским духом вышибло.

С т а р у х а. Спаси, Христос.

С т а р и к. Вот, слышь-ка, Маркел, стало быть, тут остается? Совсем?.. Силен мужик, едрена корень! Может, и наша-то мегера теперь поуспокоится? Пообломает он ей рога?

С т а р у х а. Тьфу, слушать тебя — срам один.

С т а р и к. Чего срам? Чего срам?

С т а р у х а. Дочери родной боишься, как же не срам?

С т а р и к. Дочь дочери — рознь. Одна — голубица, другая — тигр.

С т а р у х а. А ты больно не жалься, смирись. Ты был в силе — она от тебя терпела, теперь она в силе — ты потерпи. Пусть лучше господь тебя здесь накажет, чем в вечной-то жизни. Наказывает — значит, любит. Значит, не отвернулся от тебя господь.

С т а р и к. Неверующий я, старунь. Ни в какого я твоего бога не верю.

С т а р у х а. А это ему все равно, старичок.

Входят  О л ь г а  и  М а р к. Старик сразу притих и сжался, словно уменьшился в размерах.

М а р к (всем). Доброе утро еще раз.

С т а р и к (под сурдинку). Доброе, Маркуша, доброе…

М а р к. А вы, Василий Иванович, что не спите?

С т а р и к. Сна, Маркуша, нету. Какой сон? Вот порыбачить хотел. Мужики говорят, клюет, стерфь.

С т а р у х а. Угощай гостя, Нюта, хозяйничай. А мне корову доить. (Уходит.)

Пауза. Аня наливает чай Ольге и Марку.

А н я. Оля, садись.

Ольга молча стоит в стороне.

Оля!

О л ь г а. Ничего. Я подожду. Пейте.

А н я. Папа, что же ты пустой чай? Вот же творог, сметана.

С т а р и к. Да мне… как-то оно… много-то есть… тоже вредно. Врачи не велят.

А н я. Глупости, тебе надо поправляться, ешь!

М а р к. Ты, Анечка, не права. У нас нынче совершенно другое направление в медицине: чем меньше съешь, тем больше проживешь. Так что голодайте, Василий Иванович, на здоровье.

Взявший было кусок со стола Василий Иванович снова положил его на место.

А н я (улыбаясь). Ах, да что вы его пугаете!.. Ешь, папа, не слушай. Дай я тебе сама положу.

Отец, Аня и Марк молча пьют чай; наконец Ольга не выдержала и ринулась к выходу.

А н я. Оля! Ты куда? Оля! А чай?

О л ь г а (обернувшись в дверях, со злостью). А чай… пусть пьют тунеядцы! (Громко хлопнула дверью.)

А н я. Оля, подожди! (Вскочила.)

М а р к. Сядь, Аня, не бегай.

А н я. Но ведь она…

М а р к. Я говорю — сядь!

Аня покорно садится. Пауза. Старик подавленно опустил голову.

С т а р и к. Я… я пойду… вы, это, скажите ей… пусть придет.

Дрожащими руками ставит стакан, что-то роняет, суетливо наклоняется, подымает, нетвердыми шагами выходит вон. Пауза.

М а р к. За что она его так ненавидит?

Пауза.

А н я. Оля считает, что отец… что все несчастья ее… что в ее бездомности… обездоленности… виноват отец… Изначально…

М а р к. Что ж, может быть, она не совсем неправа…

А н я. Может быть… только…

М а р к. Что только?

А н я. Только было бы лучше, если бы она его простила… (Пауза. С улыбкой, застенчиво процитировала.) «Он оскорбил меня, он ударил меня, он одержал верх надо мной, он обобрал меня». У тех, кто таит в себе такие мысли, ненависть не прекращается… Ибо никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она…»

М а р к (усмехаясь). Что это?.. Кажется, из Нагорной проповеди?

А н я. Нагорной?..

М а р к. Ну да, Евангелие от Матфея. Там, где Христос проповедует, как надо обращаться друг с другом… чтобы не озвереть.

А н я. Нет, это древнеиндийское… из «Дхаммапады». (Пауза.) У меня подруга была в училище, так это она изречения разные записывала в тетрадку. Я прочитала и запомнила…

М а р к. Что ж, теоретически оно, конечно, возможно. И очень даже прекрасно звучит. Но на практике, дорогая Анечка, люди задыхаются от ненависти.

А н я. Я этого не понимаю… Как можно ненавидеть?.. Ссориться?..

М а р к. Разве ты никогда не ссорилась? Ни разу в жизни?

А н я. Нет.

М а р к. Да ты святая, Анна.

А н я. Нет… Просто все было хорошо… пока.

М а р к. Так ты, стало быть, довольна своей жизнью?

А н я. Да, довольна.

М а р к. Ну, милая, ты действительно редкий экземпляр. Тебя надо в музеях показывать, знаешь? Чтобы человек в наше время жил в ладу со всеми, с самим собой и с миром, был всем доволен!..

А н я. А вы… разве не живете в ладу?

Пауза.

М а р к. Я?.. Я, Анечка, в аду живу.

Пауза.

А н я. Скажите, а вы… Олю любите?

От неожиданности Марк оторопел, но быстро нашелся.

М а р к. Конечно!.. А ты как думала?.. Зачем же жениться на женщине, если ее не любишь? Разумеется, люблю.

А н я. Это хорошо… Вы ее, пожалуйста, любите!.. Ей это очень, очень нужно!.. Она очень хорошая!.. Пожалейте ее!.. Она очень несчастна, очень!.. (Расплакалась, убежала.)

М а р к. Аня!.. Аня, постой!.. Мда… Замуж вам пора, Анна Васильевна, вот что… (Пауза. Громко и заразительно зевает.)

КАРТИНА ПЯТАЯ

В избе  с т а р и к  и  с т а р у х а. Старик навеселе, в руках начатая поллитровка, стакан.

С т а р и к. Да ты погоди, постой, сядь!.. Настасья Савельевна, слышь, говорят, праздник у меня. Пенсию получил. Дайкось, налью рюмочку.

С т а р у х а. Да отвяжись ты. Мне корову доить.

С т а р и к. Подоишь. Выпьешь рюмочку и подоишь. (Наливает.) Вот. Значит, бывай. Подруга дней моих суровых. (Крякает, выпивает.)

С т а р у х а. Ну будь здоров, коли так. (Отпивает маленький глоток.)

С т а р и к (радостно). Хорошо, а?.. Эх, мать честная, бабка Настя! Душа поет!.. Счас бы гармонику!.. Тебе-то хоть нащелкали чего к пенсии?

С т а р у х а. А то как же! Ты один, что ли, на государство гнулся?

С т а р и к. Ну и сколь? Сколь нащелкали-то?

С т а р у х а. А все мои. Я не жалуюсь.

С т а р и к. Ну?.. Полсотни хоть дали?.. (Смеется.) Да ты не бойся, взаймы не возьму! Я, бабка, каждый месяц сто двадцать рублей — как отдай.

С т а р у х а (качает головой). Старый человек…

С т а р и к. Чего?.. Чего?.. Не веришь?

С т а р у х а. Ну ладно, хватит брехать.

С т а р и к. Кто? Кто брешет? Это ты что? Что? Не веришь? (Полез за пазуху.) Да я вот… тебе покажу… я тебе счас… книжку-то в нос ткну… «Брехать»!.. Это кто ж брешет?.. Вот! Гляди! Гляди, бабка! Видишь? Видишь?

С т а р у х а. Ну чего? Чего ты дребезжишь? Чего — вижу? (Вздыхает.) Экий ты непутевый!

С т а р и к. Вот так-то! (Засовывает обратно.) Я, бабка, себе на уважаемую старость заработал. Детки-то, сама видишь… куском ихним подавишься. А только я знаешь чего надумал? Сказать?.. Я, старуня, жениться хочу.

С т а р у х а. В добрый час.

С т а р и к (обрадованно). Одобряешь, значит? Я ведь так рассудил. С дочками жить — что по краю могилы ступать. Эта-то мегера спит и видит на моих косточках покататься. Анька замуж выйдет, ребятишки пойдут, на что я им? А одному оставаться… вроде как-то оно, а?.. Ну а я мужичонко еще ничего. Мне б только хворобу свою прогнать, а так я еще и по хозяйству, и так могу… ежели, конечно, покушать вперед хорошо.

С т а р у х а (скрывая улыбку). Ну а невестку-то приглядел? Али мне бабок на смотрины сзывать?

С т а р и к. Приглядел, Настасья Савельевна, приглядел.

С т а р у х а. Кого ж это?

С т а р и к. А тебя.

С т а р у х а (смеется). Вот и парочка — баран да ярочка. Спасибочки тебе, Василий Иванович! (Низко кланяется.) А то уж я так и думала — в девках помру.

С т а р и к (радостно). Ах ты… едрена вошь! Согласна, значит? Ну, Настасья Савельевна! Я тебе такую жизнь… покажу! Век помнить будешь! Такой бабке — да в девках сидеть! (Игриво обнимает старуху.)

С т а р у х а. Э-эх! Срамник ты, срамник! (Плюет.) И что ж это ты вытворяешь!

С т а р и к. Чего?

С т а р у х а. Я тебе вот что скажу. Ты, старичок, ежели живешь, дак живи, никто тебя отсель не трогает, а языком не трепи. А то, гляди, рассержусь.

С т а р и к. Да погоди ты! Ты не плюй!.. Ох, вредоносная ты какая, бабка, язви тебя в душу! Ты подумай, мои сто двадцать да твои полета — мы ж с тобой как американские Ротшильды заживем!

Старуха, махнув рукой, уходит.

(Кричит вслед.) Я тебя, бабка, еще, может, в Сочи свезу! Чтоб было чего на том свете вспомнить! Кумекаешь — нет?! И кто тебя, старую каргу, далее райцентра возил. Эй, Савельевна, ты подумай!.. (Идет за ней.)

Входят  А н я  и  М а р к.

М а р к. Да нет, Аня, не вижу я никакого смысла… Конечно, хотелось бы иметь какие-то элементарные условия… квартиру там… или зарплату, позволяющую бы иной раз, не занимаясь мучительными подсчетами, распить бутылку вина с приятелем или, скажем, поехать домой после гостей на такси… Но чтобы добиться даже этих элементарных благ, требуется затратить столько усилий, что сама цель начинает вызывать отвращение, и поневоле машешь на все рукой.

А н я. А работа?.. Разве она не приносит удовлетворения?

М а р к. Чего?.. Я что-то не понял. Насчет удовлетворения.

А н я. Ну, я говорю о настоящей работе…

М а р к. А… Кто это сказал, Анечка? Работать? Для чего? Чтобы быть сытым?

А н я. Это… Горький.

М а р к. Вот. Если бы у нас не было соответствующей статьи о тунеядстве, я бы с удовольствием к нему присоединился.

А н я. Но вы же талантливый, творческий человек!

М а р к. Кто это тебе сказал?

А н я (смутилась). Оля…

М а р к. Ах, Оля… Ну, Оля знает… В свое время, Анечка, я нарисовал ей пару соборов Браманте и уверил, что это мои собственные произведения… С тех пор Ольга Васильевна почитает меня за гения, заетого косной средой. Вот видишь, как я легко надул твою необразованную сестру. (Смеется.) С тобой бы этот номер не прошел.

А н я. Почему?

М а р к (лукаво). Ну, раз уж ты «Дхаммападу» цитируешь!..

А н я. Ах, да вы же знаете… что это… так!.. я ничего не знаю… Но мне так хотелось бы… стать по-настоящему образованным человеком.

М а р к (с кислой миной). Анечка, заче-ем?..

А н я. Как это… Быть образованным — зачем?.. Но ведь вы же сами очень образованный человек.

М а р к. Я?! (Засмеялся.) Что ты, милая! (Декламирует.) Я сер, как большинство собратьев — простых и скромных, и к тому же посредствен, как мильён Сальери! Хотя одно достоинство, Анечка, все-таки у меня есть. Вкус… Впрочем, у Сальери он тоже, кажется, был. Именно поэтому он единственный, кто действительно сумел оценить Моцарта. Мой же вкус способен только на то, чтобы испытать глубочайшее отвращение к современной архитектуре в ее массовом варианте, чем я непосредственно и занимаюсь. Так что вот, Анечка, теперь ты видишь, что я трагически несчастлив и мне остается только одно — начать глушить водку.

А н я. Вы все шутите…

М а р к. Какие шутки, Анна!.. (Пауза. Усмехнулся.) Анна… Когда-то в молодости я слыл донжуаном… Смешно.

Пауза.

А н я. Оли опять нет… Она теперь в дальний лес ходит… Нужны только трехлетние корешки… Их очень трудно различить… Мне так стыдно, что я ей ничем не помогаю…

М а р к. Не угрызайся. Помогать сумасшедшему сходить с ума, по меньшей мере, глупо.

Пауза.

А н я. Скажите… Зачем вы на ней женились?

М а р к. Рано или поздно, Анечка, все наконец женятся, а на ком — это уже не столь существенно.

Пауза.

А н я. Не любите вы ее!..

М а р к (приблизился к ней вплотную). Ну допустим… Что дальше?

А н я. Ничего… Просто я подумала… что… если бы рядом с вами была другая… женщина…

М а р к. Ну?.. И что бы это изменило… а?

Пауза.

А н я. Сегодня новый фильм привезли… Вы пойдете?

М а р к. Я, Анечка, в кино не хожу, телевизор не смотрю, газет не читаю и радио не слушаю, впрочем, с тобой — так и быть. Вот только Куликов… он не будет ревновать?

А н я. Мне все равно.

Пауза.

М а р к. Ага… Ну и правильно. Незачем поощрять собственнические инстинкты. Я тебе кто?

А н я. Кто?

М а р к. Родственник. (Пауза. Усмехаясь.) К сожалению…

А н я (наивно). Почему — к сожалению? Наоборот…

М а р к (грозит пальцем). Ох, доиграетесь вы, девушка!.. Больно смелая, как я погляжу. Даром что провинциалка.

Входит  с т а р и к.

С т а р и к (с порога, радостно). Маркуша! Здорово!.. (Идет обниматься.) Извини, Маркуша, я сегодня маленько того, выпил… извиняешь?

М а р к. Ради бога, Василий Иванович… У нас ведь только с выпившим человеком и можно душевно поговорить.

С т а р и к. Ну дак ты, это… Мои слова!.. Анька, слышь?.. Мои слова, говорю!.. Эх, зять ты мой золотой!.. Люблю я тебя, Маркуша, веришь — нет? Сам удивляюсь, и чего я в тебе такого нашел?

М а р к. Уважение, Василий Иванович…

С т а р и к. А и уважаю!.. Уважаю, прям… во как уважаю!.. Все утро искал, с кем бы сегодня выпить?.. Бабка Настя… отвергает… В девках, говорит, помру… хошь ты ей кол на голове теши!.. Хотел корове ейной налить… тоже отвергает!.. Вот мы с тобой и тяпнем по маленькой. (Наливает.)

А н я. Папа, тебе же нельзя!

С т а р и к. Анька, цыц!.. Ты давай Петькой будешь командовать, а я сегодня гуляю, правильно, Маркуша? Вот… пенсию получил. Сто двадцать рубликов — как отдай. Вот Аньке хотел подарок купить на свадьбу, да только — швах!.. Ну ничего, она у меня не обидчивая. А и чего обижаться. Я им жизнь подарил! Правильно говорю, нет? Самый дорогой подарок. (Пьет.)

А н я. Папа!.. Марк, отберите у него, ему же нельзя!

М а р к. Василий Иванович…

С т а р и к. Я сказал — цыц! (Топнул ногой.) Анька, не серди отца! Иди лучше закусить принеси! Ну, кому говорят!

Аня уходит.

(Достает кошелек, бренчит мелочью.) Вот, Маркуша, три рубля осталось… (Хихикает.)

М а р к. Что же это вы — все пропили?

С т а р и к. Зачем все?.. Я сегодня письмо получил. От Нинки… ну, баба моя тамошняя, понял? Молодая еще, пятидесяти пяти нету… Ох и бестия, скажу я тебе! Так и стелет, зараза. Обратно зовет, к себе, а только я не-е!.. Пущай теперь с других мужиков деньгу пососет!.. Я ж ей, бывало, по пятьсот рублей приносил! Ну?.. Ну любили мы с ней иногда погулять, дак не все ж прогуливали… Ну дети у ней были от первого мужика, два парня, теперь уже женатые… Дак она одному — дом, другому машину справила… А я что?.. Я не препятствовал… Мать, она и есть мать… Мои девки, слава богу, пристроены, кусок хлеба себе имеют, слава богу, не голод. А Колька, тот и так всю жизнь на государственном обеспечении, то, значит, интернат, то училище, теперь армия, понял?.. А я как на пенсию вышел да хворать стал, тут она меня и поперла… Вот, значит, какая история… Молодая еще баба, пятьдесят второй год… Буфетчицей работает на станции. Вот письмо получил. Растрата, говорит, вышла. Что, говорит, Васенька, делать? Ну я возьми да всю пенсию ей и ахни! Знай, мол, наших, как до Берлина дошли!

М а р к. Вы, Василий Иванович, джентльмен.

С т а р и к. А то! Зря, что ли, пол-Европы-то прошагали!

Не замеченная никем вошла  О л ь г а. Она только что из лесу, грязная, усталая. Увидев ее, старик моментально присмирел. Пауза. Ольга подошла к отцу, не глядя на него, сдержанно.

О л ь г а. Вот что. Пора прекратить этот балаган. Собирай вещи и убирайся к своей… проститутке.

М а р к (резко). Ольга!

О л ь г а. Она тебя зовет, поезжай. Здесь не богадельня.

С т а р и к (пролепетал). Она не зовет, Олюшка…

О л ь г а. Ты ж только что хвастал! Я же слышала! Я же все слышала!

С т а р и к. Она… не зовет… соврал я… и письмо… тоже не получал… куда ж я поеду… доченька?..

О л ь г а. А деньги тоже не посылал?

С т а р и к (упавшим голосом). Послал.

О л ь г а. Боже мой!.. Зачем?.. Зачем?.. Идиот!.. Мало того что ты всю жизнь ишачил на ее ублюдков, теперь ты приехал нас грабить!.. По пятьсот рублей!.. Это когда я всю жизнь моталась по чужим углам! Нищая!.. Комнату не могла снять!.. Кто тебя теперь будет кормить?! Анна?.. У нее восемьдесят рублей оклад!

Входит  А н я.

А н я. Что случилось? Что ты опять кричишь?

О л ь г а. Вот! Посмотри на нее! Посмотри! В чем она ходит! Она же молодая девушка! Невеста! Знаешь ли ты, что у нее даже зимнего пальто нет! А ты!.. Вместо того чтобы купить дочерям!.. Купить дочери!.. Раз в жизни!.. Последние крохи!.. Своей сучке!.. Да я тебя!..

А н я. Оля, не смей!.. Мне ничего не нужно!.. Что ты его трогаешь!.. Пусть живет! Это мое дело! Я прокормлю! Уйди, Оля, уйди!

О л ь г а (со смехом). О да! Ты прокормишь! Ты добренькая! Да только я больше этого не позволю! Хватит! Если он сегодня же не уберется прочь, я… я сдам его в Дом престарелых!

М а р к. Ольга, прекрати базар. Пойдем. Кто кого прокормит, это они сами разберутся. Отец много не ест. Рыбки наловит, чайку попьет, вот и сыт. Много ли ему надо?

С т а р и к (почувствовал защиту). Вот ты говоришь — в Дом престарелых. А я, может, и не соглашусь еще. Зачем мне лезть туда? У меня дочь есть. А без моего согласия…

О л ь г а. Плевала я на твое согласие! Я тебя и без твоего согласия упеку! Никто тебя не спросит!

С т а р и к. Ишь ты, «упеку»… Больно грозная… Я тебя, может, тоже упеку!.. Спекулянтка!

О л ь г а. Что-о?!

С т а р и к. А то кто же?! Спекулянтка. Ране-то таких раскулачивали, поди. Будешь с отцом спорить, дак я тоже куда следует сообщу, не думай.

О л ь г а. Что ты сообщишь? Куда?! Доносить пойдешь?

С т а р и к. Управу-то найдут. Невелика птица.

О л ь г а. На родную дочь!.. Дочь родную грозишься! В тюрьму?!

С т а р и к. А и в тюрьму могут. Я честный труженик, я все могу. Хочешь наживаться на государственный счет, дак сиди тихо. Думаешь, не знаю про тебя ничего? С шестнадцати лет с парнями путаешься! Гулящая! Небось директор-то мне ваш все написал, как тебя из училища турнули!

О л ь г а. Что?! Ты… ты… ты… знаешь кто?.. Ты не отец! Не отец!.. Ты… выродок!.. Я теперь тебя… за это!.. Никогда!.. Никогда не прощу! Никогда!.. Умирать будешь — не прощу! И хоронить не пойду!.. Будь ты проклят! Проклят!

Входит  с т а р у х а. Пауза.

С т а р у х а (ни к кому не обращаясь). Корову подоила, кто хочет — в чулане берите, в битончике. (Пауза.) Ране-то, бывало, в каждом дворе корову держали. Пастух свой был… А ноне три коровы на всю деревню. Ты чего это, старичок, раскис у меня совсем? Ай нездоровится? Пойдем, я тебя молочком напою.

С т а р и к (всхлипнул). Не надо мне вашего ничего! Не буду я!

С т а р у х а. Фу-ты ну-ты, откуда такой герой выискался? Чего так?

С т а р и к. Не буду я у вас ничего есть! Не хочу!

С т а р у х а. Экий ты у меня, старичок, неразумный, что дите малое. Ты ежели с дочками лаешься, дак лайся, коли иначе не можете. А молочка попить никогда не вред. Пойдем… (Обнимает старика.)

С т а р и к (прижался к ней, жалобно). Помру я, бабка, у вас… Защемило… Не нужен я никому… Как пес… Одна ты у меня… Надёжа…

С т а р у х а. Ну и, господь даст, поживем еще, не плачь. Пойдем, родненький, попьешь молочко парное. Оно и полегчает на сердце… пойдем.

Уходят. Пауза.

М а р к (насмешливо). Да… Вот на ком бы я, девушки, с удовольствием женился, так это на бабе Насте. А?.. Оля?

О л ь г а. Замолчи!

М а р к. «Замолчи! Дурак! Идиот!» И где это вы только таких слов поднабрались? Вот баба Настя такие слова не говорит. Подход у нее есть к мужчине. Видела, как она с Василием Ивановичем? Добром да лаской… Лаской, Оля!.. Потому женщина существо нежное, ласковое по природе… Ведь мужчина — тот же ребенок. Ты его приласкай, так он для тебя!.. Правда, Анечка? Вот, Аня знает. И откуда вы, такие мегеры, беретесь?

О л ь г а. Замолчи! Замолчи! Ты что, нарочно надо мной издеваешься?

М а р к. Вот, Анечка… Никогда не берите пример с вашей сестры, ежели хотите счастливой семейной жизни. Кстати, нам еще не пора?

А н я. Нет… В семь начало…

М а р к. Ну… тогда я тебя там подожду… без четверти. Договорились?

Аня кивнула.

Марк ушел. Пауза.

О л ь г а. Куда это вы собрались?

А н я. В кино…

О л ь г а. Меня даже из вежливости не приглашаете?

А н я. Оля, прости… я хочу сказать… что когда вот ты так… злишься… на тебя бывает просто неприятно смотреть… А Марк… он человек тонкий… мне кажется… он страдает… ему неприятно…

О л ь г а. Что?.. Что?.. И ты! Это же подло! Что ты говоришь — подло! Неужели ты не понимаешь?.. Уходи! Убирайся! Все убирайтесь! Уйдите от меня все! Уйдите! Оставьте! Видеть никого не хочу! Мучители!.. Мучители!!

Аня уходит.

Ольга остается одна.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Поздний вечер. За столом сидят  М а р к, А н я, с т а р у х а  в черном платке.

С т а р у х а (Марку). Ты, покуда здесь, сговорись с Петром. Оградку надо поставить да раковину заказать, не чужие, чай, — зятья.

Аня покраснела, опустила голову.

М а р к. Сделаем, бабушка, не беспокойтесь.

С т а р у х а. Мне что беспокоиться… Вы родня, вы и беспокойтесь. А то от людей срам. Здесь тебе не город. Люди стыд имеют. И так много болтают.

М а р к. Что болтают?

С т а р у х а. Пересказывать — язык отсохнет. Стало быть, есть что.

М а р к. Что ж, людям рты не заткнешь. На то и деревня, пусть.

Пауза.

С т а р у х а. Что это брат ваш не приехал на похороны? Аль не пустили?

А н я. Я просила Олю телеграмму послать, а она говорит, забыла… А потом — поздно уже…

Пауза.

С т а р у х а (вздыхает). Вот и девять дней твоему батюшке, Нюта. Хороший был старичок.

М а р к. Чем же это он уж так был хорош?

С т а р у х а. А тем и хорош. Не успел оклематься как следует — и дровишек мне наколол, и крышу на сараюшке поправил, и стенку бревном подпер. А ты скоро месяц живешь тут, а проку с тебя как с козла молока.

М а р к. Я, бабушка Настя, между прочим, в отпуске. Так сказать, отдыхаю по закону. Деньги я вам заплатил, если мало…

С т а р у х а. Деньги мне твои ни к чему, а только не мужик ты. Вот и при Анне говорю. А то больно она на тебя глаза стала пялить.

А н я. Бабушка! (Вспыхнула, выбежала из комнаты.)

С т а р у х а. Что — бабушка!.. Бабушка…

Пауза.

М а р к. Вы, бабушка Настя, знаете, что такое Ве-не-ци-я?..

С т а р у х а. А господь ее знает.

М а р к (засмеялся). Вот и я… не знаю.

С т а р у х а. Ну и что? К чему это ты?.. Ты ей голову не дури, слышь? Я Анну за Петра отдам. Как отец хотел. Без глупостей ваших. А скучно с нами — езжай себе на здоровье. Никто не держит.

М а р к. Гоните?

С т а р у х а. От греха.

М а р к. Уеду скоро, не беспокойтесь. Вот Ольгу дождусь и поеду. (Пауза.) Странно. И за что вы меня так не любите?

С т а р у х а. А за что тебя любить? Бесполезный ты для людей человек.

М а р к. Это я у вас тут бесполезный. А на работе меня очень даже ценят.

С т а р у х а. Что она теперь — работа ваша?! Вот у меня дому сто лет. Был бы хозяин — еще бы сто простоял.

М а р к. Я дома не строю. Мое дело — нарисовать на бумаге.

С т а р у х а. «На бумаге»! Все у вас ноне только на бумаге!.. (Неожиданно.) Ты бабу свою до чего довел! Смотреть — тошно!

М а р к. Ого! Это что-то новенькое. До чего же это я ее довел?

С т а р у х а. Это она у тебя что, с сытой жизни целыми днями в лесу валандается? Думала раньше — блажь, дурь! Ан нет, хоть и дурь, да все неспроста, худо бабе. Копейку баба норовит зашибить. Баба! Копейку! Будто у нее мужика нет! А ты каждый день до двенадцати часов дрыхнешь! Тьфу!

М а р к. Ну знаете! Сумасшедший станет с крыши вниз головой прыгать — и мне за ним?

С т а р у х а (не слушая). Какая ж ей от тебя польза? Какой ты ей муж? Раз баба одна без угла мается, голову не знает приткнуть куда! Ты хоть знаешь, для чего мужики женятся? Для чего девки замуж выходят? Для детей, несчастная твоя голова! Для дома, для детей! Ты зачем ей родить не даешь? Нехристи! Раньше-то бездетные в глаза людям стыдились смотреть, бесплодие грехом считали! А нонче нарочно плод травите! Да в детях-то крепость, сила ваша мужицкая, аль у вас и сил уже нет? Потомство свое в тягость считаете? Для чего живете, ироды? Для какой такой пользы?

М а р к. Настасья Савельевна!.. Вы просили меня поллитра купить на поминки Василия Ивановича. Не угодно ли теперь оставить меня в покое? (Уходит.)

С т а р у х а. Да оставлю я тебя, оставлю, на что ты мне сдался! Уж как ты его бережешь, свой покой, прости господи! (Пауза.) Ну иди, Нюта, сюда, иди, не прячься.

Вошла  А н я, молча села за стол.

Ну давай помянем батюшку, царство ему небесное. Ольга-то когда вернется, сказала?

А н я. Не знаю… завтра… или послезавтра…

С т а р у х а. А чего вдруг ехать приспичило?

А н я. Удобрения какие-то надо достать или… я не знаю…

Пауза.

С т а р у х а. Ничего… Даст бог, скоро уедет… твоя зазноба. Да и грех это, нехорошо, нечего и сердце зря травить.

Из глаз Ани тихо полились быстрые слезы.

Ничего… Сороковины по батюшке справим, и за свадьбу, ничего… Не плачь, детонька, слезы-то твои девичьи, со страху, высохнут скоро, что утренняя роса на солнце. Не плачь, он мужик тихий, смирный, обижать не станет. А что вдовый да с детками — так это тебе бог дает.

А н я. Не люблю я его, бабушка Настя, не люблю!..

С т а р у х а. Э, милая!.. Это в тебе не любовь — это кровь молодая играет. Ты с мужиком пуд соли съешь, детей ему нарожай, душой-телом прирасти, а после скажешь: люблю — не люблю. Ты этого перекати-поле с Петром своим не равняй. Я людей вижу. Ты сирота. Тебе теперь дом свой устраивать нужно, корни пускать, гнездо вить. Куда ты без Петра денешься? Он тебе теперь и за отца, и за матерь. Али ты, как сестра твоя, мыкаться хочешь? Без пристанища? Вот уж бедная, бедная! Ох, не приведи господь бездомной, безмужней жить! (Неожиданно.) Ты сегодня ночевать ко мне приходи.

А н я. Зачем?

С т а р у х а. А неможется мне. Водицы испить али что. Вот и подашь. (Пауза.) Что молчишь?

А н я. Хорошо.

С т а р у х а. Ну и пойду помаленьку. Гляди не сиди долго, Нюта. Без тебя не усну. (Уходит.)

Аня остается одна. Некоторое время сидит, задумчиво опустив голову на грудь. Бьют часы. Наконец она, словно решившись на что-то, встает и направляется к комнате Марка. Останавливается у дверей, помедлив, тихо стучит.

М а р к. Да! Входите! (Весело.) Ну что, матрешка, скоро мы с тобой расстаемся! Жаль, да ничего не попишешь. Гонит меня твоя бабка, не любит. Да и на работу пора.

А н я. Вы ее простите, пожалуйста… Она очень несправедлива к вам…

М а р к. Вот как?.. Ну что же, спасибо на добром слове, а только она, Анечка, пожалуй, права… Со своей колокольни… Которая, кстати сказать, уже давно не звонит… Да, дорогая Анечка, она права с точки зрения своего уже давно отошедшего в небытие времени… Когда-то именно так и рассуждали: дом, дети… Но теперь это все как-то утратило смысл. Ты не находишь?

А н я. Да.

М а р к. Ну вот… И об обильном потомстве, к сожалению, я могу, например, только мечтать… ибо с большим трудом имею возможность прокормить одного, дай бог, чтобы он не скоро еще родился… Да и ваша сестрица… которую я, разумеется, горячо обожаю… любовницей — еще куда ни шло, но представить себе Ольгу Васильевну матерью семейства — весьма затруднительно, не обижайтесь… Вот вы с вашим женихом — совсем другое дело. Вам тут, на природе… в не ограниченном, так сказать, коммунальными соседями пространстве — сам бог велел. Плодитесь и размножайтесь. Беспрепятственно… Ну-ну, не сердитесь, я ведь шучу… Что, свадьба-то скоро?

А н я. Свадьбы не будет.

Пауза.

М а р к. Это что ж так?

А н я. Так…

М а р к. Мда… Опасная ты девушка, Аня. Петеньку от таких шуток кондрашка хватит, а?

А н я. Это не шутка.

М а р к. Ну, а позвольте вас тогда спросить: что же это вы в таком разе голову молодому человеку морочили? Завлекали всячески, подавали надежды, обманывали?

А н я. Я не обманывала. Я действительно хотела, пока…

М а р к. Пока — что?

А н я. Пока не полюбила вас…

Пауза.

М а р к (с усмешкой). Я так и знал, что этим все кончится. (Пауза.) Ну и что же нам теперь делать, а?

Пауза.

А н я (тихо). Не знаю…

Пауза.

М а р к. Ну вот что, Аня. Ты очень милая девушка, но сейчас выйди, пожалуйста, вон, закрой за собой дверь и ложись спать.

А н я (едва слышно). Нет…

Пауза.

М а р к (вдруг рассердился). Впрочем, что ж… момент подходящий, жена в отъезде… давай!.. Ты человек взрослый… Все обдумала, все взвесила, все решила… Раз влюбилась — все правильно, надо отдаваться. Ну, чего ты так смотришь? Ты же за этим пришла?.. За этим или не за этим? Ну так давай раздевайся, ложись, ну? Чего время-то зря терять?.. Или ты меня ждешь? Я готов. (Хватается за ремень.)

Аня, остановившимися от ужаса глазами глядевшая на Марка, вдруг разрыдалась.

Вот… как до дела — так в слезы… Ну ничего… ничего… поплачь… На что ж это ты, девочка, рассчитывала, а?.. Что я тут же брошусь тебе на шею?.. Смотрите-ка, осчастливила, влюбилась!

А н я (сквозь рыдания). Какой же вы!.. Какой вы!.. Я думала…

М а р к. Ну?.. Что ты думала?

А н я. Я думала… что вам… нравлюсь…

М а р к. О господи, да конечно же нравишься!.. Ну и что из того? Это же еще не причина, чтобы делать тебя несчастной, глупая ты девушка!

А н я (бурно, сквозь слезы). Вы!.. Несчастной!.. Да вы!.. Вы же не знаете! Не знаете!.. Я же только теперь!.. Только сейчас!.. И узнала счастье!.. С вами!.. Я думала… Я же ни на что не рассчитывала!.. Зачем вы так говорите!.. Я думала, пусть только одна ночь! Раз так… раз такая судьба… Я же ни на что не претендую! Ну и пусть вы меня не любите, пусть!.. Но я… но мне хватило бы этой ночи… этого счастья на всю жизнь! На всю жизнь!.. Пусть я буду потом страдать… потом! потом!.. Но сейчас… каждая секунда — только счастье!.. Только радость ваших прикосновений… (Закрыла ладонями горящее лицо. Плечи ее вздрагивают от рыданий. Марк обнимает ее, гладит по голове. Аня поднимает заплаканное лицо, умоляюще шепчет.) Пожалуйста… не прогоняйте меня… не бойтесь… она не узнает… Никто не узнает, не бойтесь!.. И я выйду за Куликова, и вам не придется себя упрекать, потому что это я… я сама во всем виновата!.. И вы уедете скоро, а завтра приедет Ольга, и… Ну пожалуйста… поцелуйте меня…

Марк притягивает ее к себе. Поцелуй.

Ну вот… видите… как это… просто…

М а р к. Молчи. (Долго ее целует.)

Голос старухи: «Нюта! Нюта! Ты где?»

А н я (отшатнулась). О господи!.. Я скоро приду! Как только она уснет. Слышишь? Я приду к тебе. Не запирай дверь. (Убегает.)

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Комната Ольги и Марка. О л ь г а  стелет постель. М а р к  лежит на раскладушке, читает.

О л ь г а. Я познакомилась с торговками… они мне рассказали чудеса… Представляешь, у них, оказывается, целая система… В общем, в месяц они имеют от двух до шести тысяч… То есть не они, конечно, а хозяева… Потому что многие торгуют не сами… В зависимости, конечно, от сезона, от цветов… (Посмеивается.) Ты только не думай, что я теперь всю жизнь собираюсь торговать… Десять тысяч… Ну, пятнадцать, если хорошо пойдет… Ну, двадцать!.. У меня есть совершенно дикая мечта… Отправить тебя в Италию!.. Ты знаешь, сколько стоит путевка?

М а р к. Мм?..

О л ь г а. Я говорю: ты хочешь в Италию?.. (Смеется.) Ну, иди ко мне…

М а р к. Ой, Оля… у тебя такая… мучительная кровать…

О л ь г а (рассмеялась). Бедненький… Ну тогда я к тебе, можно? (Спрыгнула с кровати, подбежала к Марку.)

М а р к (невольно). Господи, как тебе не надоест! Одни и те же бессмысленные телодвижения!..

Ольга замерла, выпрямилась, застыла.

Ну… не обижайся… (Провел рукой по волосам, Ольга резко отстранилась.)

О л ь г а. Это для тебя они бессмысленные, потому что… бесчувственные!

М а р к. Ну, началось!.. Нет, я лучше уйду на веранду.

О л ь г а. Поближе к Анне?

М а р к. Что?.. Что?..

О л ь г а. Ничего.

М а р к (вскочил с постели). Ну знаешь, милая!

О л ь г а. Не кричи. Я пошутила. Спят.

М а р к (ходит по комнате). Надоели вы мне все!.. Как вы мне все надоели!..

О л ь г а (спокойно). Знаешь, Марк, в чем суть нашего конфликта? Я тебя люблю, а ты меня нет. Вот и все. (Улыбается.) Конечно, я могла бы смириться, и терпеть, и покорно нести свой крест… тем более теперь, когда я жду от тебя ребенка… Мало ли на свете жен, которых не любят мужья… (Пауза. С улыбкой.) Но мне так хочется счастья, быть… любимой! (Закрывает лицо руками.)

Пауза.

М а р к. Это правда… насчет ребенка?

О л ь г а. Да. Я была у врача. (Пауза.) Я знаю, ты всегда был против… но я женщина и хочу оправдать единственный смысл своего существования… Это желание выше доводов рассудка, Марк… Оно слепо и страстно, как у животного.

Пауза.

М а р к. Я не против… Но ты же знаешь наши возможности…

О л ь г а. Наши возможности безграничны!.. К тому времени, когда он родится, у нас уже будет трехкомнатная квартира!

М а р к. Пока он не родился, Оля, нас даже не поставят на очередь, потому что у нас лишних полметра… И потом, если даже и появятся деньги… столько лет придется стоять и ждать…

О л ь г а. Зачем? Нужно только дать кому следует взятку. Это же так просто.

М а р к. Просто… Только не нам с тобой.

О л ь г а (тихо). Разумеется, Марк, я на тебя и не рассчитываю. Каждый делает только то, что ему жизненно необходимо.

М а р к. Для меня жизненно необходим покой. (Пауза.) Я хочу, чтобы меня все оставили в покое. (Пауза.) Я, может быть, нехороший человек, но я не выношу жить в муравейнике. Физически!

Пауза.

О л ь г а. Почему же ты… тогда не хочешь пошевелить и пальцем!.. Раз уж в муравейнике невыносимо… Другие мужчины…

М а р к. Я тебе много раз говорил, Ольга, не нравлюсь — уходи. (Пауза.) Я завтра уеду. Отпуск кончается, надо хоть немного отдохнуть.

Ольга молчит.

Спокойной ночи. (Ложится, отворачивается к стене.)

Пауза.

О л ь г а. Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

М а р к. О чем?..

Пауза. Ольга молча начинает одеваться.

Ты куда?.. Ольга!.. Оля!..

О л ь г а. Никуда. Спи. (Выходит.)

Марк садится на постели, закуривает. Ольга прошла по темному дому, вышла на веранду, зажгла свет, увидела  А н ю.

О л ь г а. Аня?.. А ты что не спишь?

А н я. Так… сейчас пойду.

О л ь г а. У тебя свидание? Я помешала?

А н я. Нет…

О л ь г а. А что это Куликов такой мрачный ходит? Поссорились?

А н я. Нет… Я пойду…

О л ь г а. Постой… Я вижу, ты на меня сердишься… осуждаешь… за то, что я так и не простила его перед смертью… Не могла!.. Пока был жив — не могла. А теперь… что ж, царство ему небесное.

А н я. Я пойду… поздно.

О л ь г а. Подожди. Посиди со мной… Какая ночь!.. В городе этого не замечаешь, правда?.. Перестань дуться, Аня!.. Анечка, сестричка моя, ты у меня самая дорогая на свете, если бы ты знала!.. У меня будет ребенок, Аня!.. Это такое чудо!.. Не правда ли?.. Ты это понимаешь, да?..

Пауза.

А н я. А Марк… знает?

О л ь г а. Марк?.. Да… Я ему сказала… Он был очень, очень доволен, рад!.. Он и я — мы оба так счастливы… Он хочет мальчика, сына он…

А н я. Зачем ты все выдумываешь?

О л ь г а. Что?

А н я. Ничего он не хочет! Никакого мальчика! Никакого мальчика!

О л ь г а. Аня!..

А н я. И никого он не любит! И тебя не любит! А ты… ты все ему прощаешь! Унижаешься! Лжешь! Зачем ты все лжешь? Он же тебя не любит! Не знает, как отделаться только, жалеет! А ты… вцепилась как пиявка! Ничего не видишь! Не слышишь! Только хапаешь! Думаешь, ты удержишь его своим ребенком? Наоборот! О глупая! Иди сделай себе, пока еще не поздно, аборт!

О л ь г а (дает ей пощечину). Дрянь! Какая же ты дрянь!

А н я (схватилась за щеку, покатились слезы, подкосились ноги, упала перед Ольгой на колени). О, прости меня, прости меня! О, я сама не помню, не знаю, что говорю! Прости меня! (Целует ей ноги.)

О л ь г а. Аня! Что ты делаешь! Встань!

А н я. Я гадкая! Я грязная! Я хуже всех! Меня надо убить! (Рыдает.)

О л ь г а (опускается рядом с ней на колени). Анечка!.. Девочка!.. Ну что ты!.. Что с тобой?.. (Догадавшись.) Может быть, ты… Ну скажи мне, не бойся, Аня!.. Он же любит тебя, глупышка! Он не оставит! Вы поженитесь! Все будет хорошо! Верь мне, верь!.. Вы поженитесь… У вас будет свой дом, сад… В саду будут расти цветы и играть дети… Мы будем приезжать к вам… Аня!.. Не плачь, моя девочка! Моя маленькая! Сиротка моя! (Заплакала.)

А н я. Ну ладно, хватит болтать. Я устала. У меня болит голова.

О л ь г а. Дорогая моя, ну скажи мне, что с тобой?

А н я. Ничего. Пусти. Я хочу спать. (Поднимается с коленей.)

О л ь г а. Ты пугаешь меня.

А н я. Успокойся. Ничего такого, о чем ты думаешь, у меня нет. (Идет к двери, затем неожиданно оборачивается, с мукой.) Тут у меня жжет!.. Кипит все!.. Ненавижу!

О л ь г а. Кого ты ненавидишь, Аня?

А н я. Всех!

О л ь г а. Аня!..

А н я. Не трогай меня! Не трогайте меня! Или я сейчас подожгу дом! (Убегает.)

О л ь г а. О господи!..

Входит  М а р к.

Ты слышал?

М а р к. Что?

О л ь г а. Что она сказала?.. Аня!

М а р к (медленно). Н-нет…

О л ь г а. Она сказала, что подожжет дом. Что это с ней, а?..

М а р к. Почему ты спрашиваешь об этом у меня? Откуда я знаю?

О л ь г а. Ну не раздражайся! Не надо… (Пауза.) О, как хочется мира, радости, тишины… В сущности, я ее понимаю… В ее годы похоронить себя навсегда в деревне… Когда у нас будет трехкомнатная квартира… А хочешь, я покажу тебе свои ландыши?.. Нет, Куликов прелесть! Ты бы видел, какую он мне оборудовал теплицу! Даже кварцевые лампы достал!.. Дело в том, Марк, что я решила от тебя уйти. Совсем. То есть развестись… пожалуйста, не возражай!.. Я думала, смогу смириться с твоим отношением ко мне, только бы ты был рядом!.. Но это выше моих сил!.. О, пройдет время, и я прокляну себя за то, что сама отказалась от тебя! Но жить — и быть едва переносимой тобой!.. О, я не могу, не могу!..

Пауза.

М а р к. Хорошо. Ты права. Нам лучше временно расстаться.

О л ь г а. О нет! Не временно! Нет! Только никакой надежды! Если расставаться, то навсегда! Навсегда! Чтобы я не убивала себя надеждой!

М а р к. Успокойся, Оля. Нас все равно не разведут сейчас. Пока ты не родишь ребенка.

Пауза.

О л ь г а. Что же делать?.. Что же делать?..

М а р к. Ничего… Ждать.

О л ь г а. Ждать… Тебе когда на работу?

М а р к. В принципе у меня есть еще неделя. За свой счет…

О л ь г а. Еще неделя!..

М а р к. Что? И ты меня выгоняешь, как бабка?

О л ь г а. О нет! О нет! Живи!.. Только я попрошу… ночевать тебя… в другой комнате…

М а р к. Хорошо.

Вбегает  К у л и к о в.

К у л и к о в. Где Анна?.. Анна где?

О л ь г а. Анна?.. Ее нет…

К у л и к о в. Вижу, что нет. Где она?

О л ь г а. Откуда я знаю, Петя, что ты, право? Я за ней не бегаю.

М а р к. Здравствуйте, Петя.

К у л и к о в (мрачно). Я тебе не Петя. Я с тобой водку вместе не пил.

М а р к. Это все равно. Я только к тому, что, входя в дом, надо бы поздороваться. И извиниться за ночной визит.

К у л и к о в. А пошел ты знаешь куда!..

О л ь г а. Петя!..

К у л и к о в. Я ему сейчас извинюсь! Пусть спасибо скажет, что здесь сейчас находится, с вами, а то!..

М а р к. Слушай, ты, убирайся отсюда, пока я тебя не выкинул!

К у л и к о в. Че-го?!

М а р к. Я сказал — выйди отсюда! Мразь.

О л ь г а. Марк!

К у л и к о в. А ну-ка, Ольга Васильевна, посторонись! Я ему сейчас!..

О л ь г а. Петя! Марк!.. Куликов!.. Что вы делаете! Бабушка Настя!

С т а р у х а (появляясь в дверях). Ну, чего расходились! Чего расходились! Петухи! Ступай, Петр, домой! Слышишь? Чего по ночам бегаешь, людей тревожишь?

К у л и к о в. Чего они от меня Анну прячут!

С т а р у х а. Да тут твоя Анна, тут! У меня. Со мной спит. Аль не веришь?

К у л и к о в. Пусть выйдет, поговорить надо.

С т а р у х а. Я тебе выйду! Я тебе выйду, полуночник! Испортили мне девку! Вот женишься, привяжись за ейный подол и сиди, коль от людей стыдно не будет! А сейчас — пошел, пошел с богом! Свои девки дома оставленные, бесстыдная твоя рожа, пошел!

К у л и к о в. Ладно, утром приду. (Уходит.)

С т а р у х а. То-то, петухи… И когда уже угомонитесь?.. Нехорошо с вами… (Марку, с досадой.) Ехать же собирался, чего опять ждешь?

О л ь г а. Бабушка Настя, что же вы его все гоните? Он ведь мой муж! Муж! Ну и меня тогда гоните! И я уеду! И я!

С т а р у х а. Ах ты, касатка моя, и кто же вас, милая, гонит? Живите, господь с вами. (Уходит.)

Пауза.

М а р к (усмехаясь). Спасибо, Оля… защитила… Как я им, однако, всем надоел.

О л ь г а. Чужой ты здесь.

М а р к. А ты?

О л ь г а. А меня… жалеют.

М а р к. Вот как?.. За что? (Пауза.) В сущности, Оля, я очень хорошо к тебе отношусь. Но ведь тебе этого мало. Тебе непременно надо, чтобы я из-за тебя с топором бегал, как Куликов… Ведь ты, наверное, даже завидуешь Анне… Бегает этакий здоровенный бугай и рычит: не подходи, мое, укушу!.. А ведь это, в сущности, дикость…

О л ь г а. Он ее любит.

М а р к. Ну знаешь, шимпанзе тоже любит.

О л ь г а (тихо). Хотя бы шимпанзе…

Пауза.

М а р к. Ладно, пойду перенесу кровать.

О л ь г а. Не надо… Чего уж позориться напоследок. Поспим в одной комнате. Не бойся, не съем.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Вечер. В доме одна  О л ь г а. Входит  К у л и к о в. Он пьян.

К у л и к о в. Ольга Васильна… здравия желаю… быть!

О л ь г а. Здравствуйте, Петя. Ты к Анне? Ее нет.

К у л и к о в. Знаю, что нет… знаю… Куликов все знает… Знаю, где Анна Васильна, и с кем — тоже знаю…

О л ь г а (нетерпеливо). Ну, это не мое дело.

К у л и к о в. Ошибаетесь, Ольга Васильна! Ох как ошибаетесь!

О л ь г а. Что? В чем?

К у л и к о в. Дело это и вас тоже очень даже касается…

О л ь г а. Я не хочу… Извини, Петя, ты пьян, мне неприятно…

К у л и к о в. Что ж, что пьян? Что ж, что пьян?.. Ну и пьян, так что? Правду-то я вам и в пьяном виде… как на ладони… Что пьян — извините… рабочему человеку оно и не грех иногда… пройти разрешите. Известия у меня для вас очень даже интересные имеются, не раскаетесь. (Проходит в комнату.) Эх, Ольга Васильна!.. (Заливается трясущимся смехом.) Как они нас с вами… того, а?! (Снова затрясся.)

О л ь г а (теряя терпение). Ты зачем пришел, Петя? Ты хочешь что-то сказать — говори.

К у л и к о в. Скажу, скажу, потерпите, Ольга Васильна, все скажу. Вы меня не торопите, ножкой не топайте. А то пожалеете, что поторопили… У вас спички найдутся?

О л ь г а. Вот… бери.

Куликов закуривает.

Ну?..

К у л и к о в (вдруг жестко, хмуро). Гони ты обратно своего мужика в город, поняла? Завтра же пусть катится отсюда, чтоб я его больше не видел!

О л ь г а (опешила). Что?

К у л и к о в. Что слышала! А то — худо нам всем будет. Я Аньку кобелю твоему порхатому не отдам! Убью! Так и скажи ему: убью, сука!

Пауза.

О л ь г а (шепотом). Что ты… Петя!.. Что ты!.. Ты что?.. Врешь ты все, Петя!.. Врешь! (Трясет его.) Спьяну ты! Горячка у тебя, Петенька!..

К у л и к о в (сбрасывает ее руки). Но-но! Ты это брось!.. Сам видел!.. Следил!.. Две недели следил! Как собака вынюхивал! Сам себе опротивел!.. Ты в город когда уезжала, помнишь? Тут-то у них и началось! Верно говорю, верно! У бабки Насти и спроси, она знает! Все знают!.. Ну что? Не веришь?! Пойдем! Пойдем, говорю! Ну, пойдем!

О л ь г а (шепотом). Куда?

К у л и к о в. Увидишь. Покажу…

Ольге стало нехорошо.

Ах ты… Ольга Васильна!.. Да что это вы… ну… Эх!.. (Побежал за водой.) Ну… ну… эх, бабы вы… и сказать-то вам ничего нельзя. Ну, ты садись, садись… Вот, выпей… Погоди, я тебе беленькой сейчас… (Достает из-за пазухи начатую поллитровку.) Вот, давай выпей, полегчает… (Сует ей в руки стакан; Ольга машинально пьет, морщится.) Я ведь как догадался… Ольга Васильна. Это ведь очень просто догадаться… Я ж с Анькой… Я ж ее год целый почти уламывал… Известно, девка… Каково мне это было терпеть, а?.. Сама понимаешь… Мужик ведь… А терпел!.. Терпел!.. Дур-рак!.. Надо было мне твою Аньку в первый же раз так прижать!.. Чтоб век помнила!.. Чтоб уж деваться некуда было!.. Разве ж можно с вашим братом церемонии разводить? Жалел все… пока чужой кобель не вскочил!.. (Пьет.) Ох, суки вы бабы, суки!.. Подхожу к Аньке. «Пойдем, говорю, Ань, погуляем. Девчонки мои улягутся, приходи». Мнется. Я ее загреб всю… всю! Маленькая ведь, худющая… вся вот здесь помещается… Раньше-то, бывало, так и затихнет в руках… Лежит, бывало, не шелохнется… Горит вся!.. А тихая… А тут… «Пусти, говорит, меня, Петя!» Да так с силой говорит. «Пусти, говорит, меня, не хочу!..» — «Что? Как? Ань?..» — «Не хочу, говорит, и все тут!» Я — целовать! А ее с моих поцелуев прямо воротит. Тут-то меня и осенило… Другой у нее есть — вот что. Другой! Другого она любит. Аж в пот кинуло. Как мне в голову это стукнуло, и сам не пойму. Кто шепнул? Стою, обмяк весь, коленки трясутся. А она вырвалась, побежала, да так звонко: «Прости, говорит, меня, Петя, прости!..» (Пьет.) Нет, Ольга Васильна, я ему за Аньку!.. (Сжал кулаки.) Это уж будь спокойна!.. Моя она. Моя! Жена она мне! Понимаешь ты? Что такое человеку жена? Кровь моя!.. Чтоб я свою кровь!.. (Пьет.) Да ведь и не нужна она ему, не нужна!.. И ты ему не нужна! И никто ему, падле, кроме себя самого, не нужен! Побаловаться захотелось с девкой! Мало ему ленинградских баб!.. Ну что она в нем нашла? Что?.. Разве ж он против меня мужик? А?.. Он ведь и с бабой-то как следует не может! Я же вижу! Я ж по тебе все вижу! Не балует тебя твой мужик, нет, не балует! Оттого ты и квелая такая, нету в тебе сытости бабской, ты ж на наших деревенских погляди — все, как одна есть, коровы, а довольны! Потому — мы к бабе уважение имеем. Эх, Ольга Васильна, жалко мне тебя! Сохнешь на корню, высохла вся, как ветка сухая. (Тычет в грудь.) Рожать бы тебе, молоком наливаться, сладкая б ты бабешка была!

О л ь г а (хрипло). Уйди!

К у л и к о в. Куда ж мне идти, Ольга Васильна? Место мое занято, а? Не обидно тебе это?.. А давай-ка мы их с тобой, того, оброгатим! (Пытается обнять.)

О л ь г а. Ты что? Пусти! Пусти!!!

К у л и к о в. Ну… ну… не рвись!.. Ну чего ты!..

О л ь г а. Ты что, Петя! С ума ты сошел!

К у л и к о в. Ну ладно… чего ты… Я ж тебя… все равно… не пущу!.. Никуда ты… от меня… не денешься!.. Они — там… мы — здесь!

О л ь г а (вырвалась). Пусти!.. (Ударила по щеке.) Скотина!

К у л и к о в. Что ж ты руки распускаешь… я ведь тоже могу… (Закручивает ей руки.) Ну, что теперь?

Ольга вскрикнула от боли.

Кричать будешь? Кричи. Все равно они нас с тобой не услышат!

О л ь г а. Пусти! Мне больно!

К у л и к о в. Кочевряжиться перестанешь — пущу.

О л ь г а. Какая же ты… скотина!.. Хам!.. Грязный хам!.. Шимпанзе!.. Кобель!

К у л и к о в. Вон как заговорила! А то, бывало, — Петенька, голубчик, сделай, миленький, помоги, дай!.. Это ж что получается? На мои же деньги, моими руками жар хочешь загрести — да меня ж и поносишь? Да я сегодня же весь твой парник к… матери по бревнышку растащу!.. Лампы ей достал, проводку, стекло!.. Я ж тебе задаром все делал! Я ж думал — по-родственному! Ты ж у меня, сука, сто рублей взяла! Забыла уже? Я молчу, думаю, мужик приехал — отдаст, куда там! Совести нет, а туда же еще, лает!

О л ь г а (хрипло). Я тебе… отдам!.. Я тебе… отдам!

К у л и к о в. Что ж вы меня, сволочи, пользуете как хотите! Руки мои, деньги мои, бабу мою! И чтоб я теперь тебя отпустил так!..

О л ь г а (вне себя). Я тебе… отдам!.. Я тебе… отдам!.. Я заткну тебе твой поганый рот!.. Господи! Где же мне взять?.. Где мне взять эти сто рублей?!

К у л и к о в. У мужика своего возьми! Где бабы берут, не знаешь?

О л ь г а. Боже мой!.. У меня нет!.. У меня никогда нет… денег, чтобы бросить их в ваши алчные, мерзкие рожи!.. Что мне продать… чтобы отдать тебе… у меня даже нечего продать!!!

К у л и к о в. Ничего! Натурой расплатишься!

О л ь г а (вдруг ее осенило). Вот! Вот! Возьми! (Лихорадочно стаскивает обручальное кольцо.) Оно золотое, не думай! Возьми! Сто пятьдесят рублей! Я бы тебе еще!.. Но больше… больше у меня… ничего нет!.. Больше ничего нет!! Не нажила!.. Извини!..

К у л и к о в. Что ты мне суешь? Я тебе что, баба? Ты мне деньги давай, а это говно я и сам куплю!

О л ь г а (в истерике). Больше ничего нет!.. Ничего!.. У меня больше ничего нет!..

К у л и к о в (прижимает ее к себе). Да ладно, чего ты заладила! На хрена мне деньги твои… Нравишься ты мне давно… поняла?

О л ь г а (умоляюще). Ох… пусти… Петя… Что ж ты делаешь… зверь!.. Мне же… нельзя…

К у л и к о в. Погоди ты… нельзя мне теперь тебя… пускать…

Вошла  с т а р у х а  и, не глядя на Ольгу и Куликова, занялась по хозяйству.

(Медленно отпуская Ольгу, тяжело, с усмешкой.) Ну, бабка, сто лет проживешь!.. Только что тебя вспоминал. Вот, думаю, хоть бы бабку Настю черт не принес! (Медленно пошел к двери. Оборачиваясь на пороге.) Так ты мужику своему так и передай: убью!.. (Уходит.)

Долгая пауза. Ольга опускается на колени.

О л ь г а. Бабушка Настя… Христом богом… скажи… Ведь она сестра мне… Что он наговорил тут… Как же мне теперь жить… Как мне глядеть на них, господи!..

Пауза. Старуха молчит.

(Рассмеялась.) А-а-а… Это я знаю, это я знаю, знаю, это я знаю! Это меня бог наказывает, это меня бог!.. За все грехи мои! За отца!.. За отца!!! Непрощенный ушел! Не простила ведь я его, бабушка Настя! Ох, грех какой!.. Отца, отца своего не простила! За жестокосердие свое терплю!.. Как же… как же я у господа теперь вымолю, если сама не простила?! Проклятая! Проклятая! И хоронить не пошла! Как он звал, как он звал-то меня, помнишь? Помнишь?.. Проститься хотел!.. Ведь навсегда! Навсегда!.. О подлая! Подлая! Где могилка его? На могилку хочу! В церковь! Бабушка Настя, в церковь пойдем, свечку поставим, молиться буду, каяться хочу, прощения заслужить! Ведь простит, простит он меня, бабушка Настя? За страдания мои простит? Простит ли?

Пауза.

С т а р у х а. Не надо ходить… никуда. Не нужны вы богу.

О л ь г а (потрясенно). Как это… не нужны?

С т а р у х а. Живете без бога. И ему нет до вас никакого дела. Оставлены вы. И не бог вас наказывает. Сами себя… сожрете. Глаза бы мои на вас не смотрели. (Пауза.) Пойдем.

О л ь г а (со страхом). Куда?..

С т а р у х а. Уродцев своих поглядишь.

Резко повернулась, пошла из дома. Ольга зачарованно идет за ней следом. Входит в теплицу. С т а р у х а  включает свет, и  О л ь г а  видит ужасающую картину: ряды искалеченных, изуродованных цветов. Бледные, изогнутые стебли, хилые, больные. Цветы — разбитые параличом. Цветы — монстры. Деградирующий мир природы.

О л ь г а (схватилась за сердце). Что это?.. Что это?.. Господи, за что?!

С т а р у х а (бормочет). Поздно вы о боге вспоминаете… перед смертью… (Медленно пошла прочь.)

О л ь г а (вздрогнула). Перед смертью… перед смертью… перед смертью… Что ж, вот и Куликов тоже… Только не тому умирать… не тому… Тому жить надо… жить… радоваться… Это мне… мне… Права ты, старуха… О боге-то мы перед смертью лишь… Мне смерть, мне… Дала б ты мне отравы, старуха… ведь не дашь… не дашь… А только я все равно… Жизнь из меня вся ушла… вся просочилась до капли… Знамение ведь это мне… Знамение… Умереть хочу… В землю скорее лечь… Успокоиться… Упокой, господи… Упокой, господи… Как это молились раньше, старуха?.. Упокой, господи, душу рабы твоей… Душу мою, душу мою, душу мою неприкаянную, упокой, господи! Не хочу больше жить! Бабушка Настя, не хочу! (Согнувшись, спотыкаясь и пошатываясь, уходит в дом.)

Входят  М а р к  и  А н я. Остановились возле Ольгиной теплицы.

А н я. Иди сюда! Здесь никого. Господи, посмотри, какой ужас, что это?.. У меня такое чувство, что за нами постоянно следят… После той злополучной ночи, когда она продержала меня до утра, у меня внутри будто что-то лопнуло, оборвалось… Какая-то дыра в животе… Я теперь постоянно либо плачу, либо кричу на всех!

М а р к. Аня… когда-нибудь… не сейчас… ты поймешь, что мудрая баба Настя избавила нас обоих от многих мучений, которые приносит нечистая совесть…

А н я. Не говори мне так, или я стану очень злой! Зачем ты так говоришь!

М а р к. Я же сказал, сейчас ты не поймешь… Тогда хотя бы поверь мне, что все это очень скоро пройдет… Я уеду, ты немного погрустишь и забудешь… уверяю тебя… И, вспоминая свои теперешние страдания, тебе будет просто смешно… Помиришься с Петей… В общем, он… хороший человек… Ну, или приедешь к нам в Ленинград, мы тебя как-нибудь пристроим… найдешь себе жениха, а?.. Самое печальное, Анечка, то, что в любви все взаимозаменяемы…

Пауза.

А н я. Мне иногда хочется тебя задушить.

М а р к (с беззащитной улыбкой). Задуши…

Пауза.

А н я. У меня есть план. Ты сейчас поедешь домой. А я возьму отпуск, скажу, что путевку дали, и приеду к тебе. Хорошо?

М а р к. Аня… мы живем с соседями… и…

А н я. Я же не собираюсь прямо к тебе. Снимем где-нибудь комнату…

М а р к. Нет, Аня… это невозможно…

А н я. Почему?

М а р к. Ну… потому что это как-то… непорядочно…

А н я. Что непорядочно?

М а р к. Перед Ольгой…

А н я. Но ты же ее не любишь! Ты же сам говорил, что не любишь! Или ты лгал?

М а р к. Не знаю… жить с ней невыносимо… Но и бросить ее я, наверное, никогда не смогу…

А н я. А меня… бросить ты сможешь?

М а р к (поморщился). Анечка, ты так молода… Ты еще сто раз…

Пауза.

А н я. Ты меня просто не любишь.

М а р к (тихо). Я в этом не виноват.

Пауза. Аня, отвернувшись, тихо плачет.

Господи, ну что вы нашли во мне такого хорошего!.. Подумай, Аня, из-за кого ты страдаешь! На что я тебе сдался? Неужели ты не видишь, что я пустой, мертвый?.. Я не знаю, для чего жить. У меня нет ни одной радости, ни одного желания, ни одной надежды… Я никому и ничего уже не смогу дать. Единственное, чего я хочу, чтобы меня все оставили в покое и перестали дергать, словно я огородная репа! Неужели тебе нужен такой мужчина, Аня!..

А н я. Я вылечу тебя!.. Я волью в тебя новые силы!.. У тебя снова появятся желания и захочется жить!

М а р к. Это иллюзии, Анечка… Ты же не фокусник, а?.. Или ты фокусник?..

Аня молчит. Вздохнув.

Вот видишь…

Пауза.

А н я. Но так не бывает!.. Не бывает!.. Это было бы совсем бессмысленно… жестоко!.. Это не может кончиться вот так… просто… ничем!

М а р к. Знаешь, Аня, я недавно понял одну вещь… Сказать? Большинство наших страданий — от невозможности осуществить свои желания… Верно?.. Мудрость же, очевидно, состоит в том, чтобы довольствоваться существующим… Тем, что каждому из нас дает жизнь. Не озираясь завистливо по сторонам и не подсчитывая ревниво количество отпущенных тебе и твоему соседу благ… (Иронично.) Вот, например, замечательные девушки прошлого века, согласно описаниям господина Тургенева, когда их отвергали гораздо менее достойные их мужчины, как-то находили в себе душевные силы и смирялись с суровой действительностью… Чем же наши комсомолки хуже тех барышень?

Пауза.

А н я. В чем же тогда смысл?

М а р к (устало). Какой смысл, Аня?.. Жизни?.. (Вздохнул.) На этот вопрос тебе не ответит даже сам господь бог, который эту жизнь создал. А ты спрашиваешь у меня…

Пауза.

А н я. Скажи, если бы можно было выбирать… как бы ты хотел вообще… жить?

М а р к. Я бы сделался Буддой и перестал жить вообще.

А н я. Я серьезно…

М а р к. Серьезно?.. О!.. (Иронично.) Я поселился бы, например… в Венеции!.. В пятнадцатом веке… в маленьком двухэтажном домике, увитом плющом и виноградом… Днем я бы писал восхитительных, полных живого ума, грации и жизнерадостности венецианок, а вечером… ужинал вместе с Тицианом или… заехавшим погостить из немыслимо далекой и холодной Германии Дюрером… За выдающиеся художественные достижения правительство назначило бы мне пожизненную пенсию, и я тихо скончался бы, овеянный лучами бессмертной славы, оплаканный верными учениками и домочадцами, аминь!.. Ну не страдай, Аня, сколько можно… Я просто физически не выношу страдающих физиономий!.. Господи, хоть бы один раз встретить счастливое, довольное женское лицо!

А н я (тихо). Езжайте в Италию, Марк…

Входит  К у л и к о в. Он пьян, еле держится на ногах.

М а р к (глядя на Куликова). В Италию, Анечка, нас не пускают. И правильно делают. (Берет Аню под руку и идет с ней к выходу.)

К у л и к о в (зарычал). Стой!!

М а р к (останавливается. Устало). Ну что вы рычите, Куликов? Что вам от нее нужно?

К у л и к о в (хрипло). Уйди, ты… слышь?.. Уйди… Как человека прошу… Пусть она останется… поговорить…

Марк вопросительно взглянул на Аню.

А н я. Подождите меня, я сейчас.

Марк уходит.

Ну?..

К у л и к о в (пытается сказать что-то важное, но, не находя слов, мычит и жестикулирует. Наконец). Брось ты его, Ань… слышь?.. На что он тебе, а? Женатый… Пропадешь ты…

А н я. Нет, Петя, поздно…

К у л и к о в. Что — поздно?.. Али было у тебя с ним, а? Было чего — нет?

А н я. Было.

К у л и к о в. Что… было?..

А н я. Все.

Пауза. Куликов заскулил.

К у л и к о в. У!.. Гнида!.. Вошь!.. Не сберег!..

А н я. Ну и все, Петя. Прощай.

К у л и к о в. Как — прощай? Стой! Куда ты? Куда? Вернись, Анька! Слышь? Лучше вернись! Все прощу! Все! Как не было! Не жить мне без тебя, Ань!

А н я. Не надо, Петя. Все у нас кончено. Не надейся.

К у л и к о в. Ну это ты врешь! Врешь! Ничего у нас не кончено! Врешь!.. Ну гляди, Анька, не вернешься — убью! Его убью, поняла?

А н я (равнодушно). Все равно… Трепло. Все вы… трепло!.. «Убью»!.. Трепло! (Пошла к дому.)

К у л и к о в. Стой!.. Я ж и вправду убью! Стой!..

На крыльце появляется  О л ь г а. Красные пятна на щеках. В лихорадке.

О л ь г а. Кто там кричит?.. Не надо кричать, Петя… Не кричи. Посмотри на них… Марк!.. Аня!.. Пусть они любят друг друга, Петя. Не надо им мешать. Где ты, Аня?.. Сестра моя, Аня, люби Марка… Он хороший… Добрый… Люби его… Отдаю. (Улыбается.) Вот (показывает какую-то склянку) выпила… Может, теперь помру… (Пошатнулась.)

Марк бросился к Ольге, подхватил ее на руки и унес в дом. Следом за ним быстро вошла в дом Аня. И только Куликов, все еще стоя на одном месте и пошатываясь, посылает вслед ушедшим пьяные угрозы и ругательства.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Прошло несколько дней. В комнате  О л ь г а  и  М а р к. Ольга укладывает чемоданы.

М а р к. Ты устала?

О л ь г а. Нет…

Пауза.

М а р к. Я думаю, поедем первым автобусом, чтобы к вечеру добраться, да? Пораньше ляжем сегодня.

О л ь г а. Да.

Пауза.

М а р к. Как ты себя чувствуешь?

О л ь г а. Хорошо.

М а р к. Больше всего меня беспокоит теперь он. (Кивнул на живот.)

О л ь г а. Да… Бабушка сказала, на нем это не должно… отразиться… Она же меня сразу прополоскала… Да и мало там было в бутылке… чуть-чуть…

Пауза.

М а р к. Я, Оля, решил уйти из института. Устроюсь на какой-нибудь объект прорабом.

О л ь г а. Зачем?..

М а р к. Квартиру дадут. Через год… два, три, четыре, пять…

Пауза.

О л ь г а. Это хорошо… Только…

М а р к. Работа везде одинакова. По крайней мере, там от меня будет хоть какая-то польза… А архитектор я плохой.

О л ь г а. Неправда!

М а р к. Правда. И те замечательные храмы и соборы, что я тебе рисовал, уже были давно все построены до меня… Я просто производил впечатление, Оля… слышишь? А ты, бедняжка, и впрямь считала меня непризнанным гением, а?.. (Тихо смеется.) Да… хорошо бы для начала построить в самом себе дом… Такой же целесообразный и прочный, как у бабушки Насти… И если уж невозможно найти смысл… надо, по крайней мере, выполнять свой долг…

О л ь г а. Какой долг?..

М а р к. Человеческий… профессиональный… мужской… (Пауза.) Ты, Оля, прости меня.

О л ь г а. Я простила.

М а р к. Совсем прости.

О л ь г а. Совсем… простила.

М а р к. И Аню тоже. У нас с ней ничего не было… Не держи на нее зла. Ей очень тяжело сейчас… Хуже, чем нам.

О л ь г а. Я ей зла не желаю… Наоборот…

Пауза.

М а р к. Я хочу сказать… Я люблю тебя, Оля.

О л ь г а. И я люблю тебя, Марк.

В дверь постучала  А н я.

А н я. Бабушка ужинать зовет.

М а р к. Спасибо, Аня, идем.

Идут в комнату, где уже накрыт стол.

С т а р у х а. Ну, садитеся, гости дорогие… С отъездом, значит! Наливайте вино… не знаю, хорошее — нет, какое было — без выбора.

М а р к. Хорошее, бабушка. Просто неудобно. Сами не догадались. (Наливает вино в рюмки.)

С т а р у х а. Ничего… Ну, будьте все здоровы, живите долго, мирно, не ругайтесь…

О л ь г а. И вы, бабушка, долго живите.

С т а р у х а. Куда уж мне, восемьдесят второй год!..

Выпивают.

Скучно мне теперь без вас будет. Привыкла. Вот и Анна надумала уезжать.

А н я. Да я на будущий год только… В институт попробую…

С т а р у х а. Вот. Уж чем тут плохо у нас, не знаю… Не держит больше земля. Никого не держит. (Пауза. Ольге.) Ты хоть родишь ребеночка, дак приезжай на лето.

О л ь г а. Не знаю… Я, бабушка, теперь не загадываю…

С т а р у х а. Ну-ну, правильно… Как бог даст. (Пауза.) Об могилке батюшки вашего не беспокойтесь. Пока жива буду — присмотрю. А там уж…

Пауза.

М а р к. Давно собирался у вас спросить… А что, дети у вас были?

С т а р у х а. Были. Как не быть? Померли все. Маленьких трое померло, да кого в войну поубивало. А старик мой еще до войны утоп.

М а р к. Да… тяжело вам пришлось.

С т а р у х а. Дак что же… кому что на роду написано. Все от бога.

М а р к. Конечно. Только несправедливо как-то ваш бог поступает.

С т а р у х а. Несправедливо, говоришь… Вот два дерева. Одно растет, другое взяли да срубили. Какая справедливость?

М а р к. Ну, это другое. Человек не дерево.

С т а р у х а. Все одно, милый. И человек, и дерево, и скотина — все одно, все живое, все божье. Все рождено, чтоб жить.

М а р к. Но должен же быть во всем какой-нибудь смысл…

С т а р у х а. Какой смысл?.. Тебе жизнь дадена, дак живи! Вот Ольга твоя сына скоро родит. Ростить будете. Какой еще смысл? Не понимаю… Не любите вы жизнь, оттого вам и смысл какой-то еще нужен, отдельный… Все мудрите, ищете, ум исхищряете, а только мудрее жизни ничего нет. Все в ней. Вся премудрость, вся радость, вся загадка. Рождение — загадка, смерть — загадка, любовь — загадка. А что важнее этого на свете есть? Ничего нету. А кто это сотворил и для чего — разве это человеческого ума тайна? Оно, конечно, лестно человеку тайну эту открыть. Да только отгадка-то все равно человеческая будет, один — так повернет, другой — этак. А истину один только бог знает.

М а р к. Эх, хорошо говорите, Настасья Савельевна. Уютно… Прямо так и хочется свернуться калачиком и уснуть… Счастливые вы люди, прожили всю жизнь этакими детьми. Что бы ни случилось — все хорошо, все справедливо, все благо!

С т а р у х а. Все и есть… благо.

М а р к. Что — благо? Где? В чем?! Бросьте!.. Дорогая Настасья Савельевна, вы замечательная старушка, но, боже мой, как вы безнадежно устарели!

Звякнуло стекло, кто-то кинул в окно камешком.

С т а р у х а. Кто это хулиганит? (Подошла к окну, раскрыла.) Кто здесь?

Голос Куликова: «Это я, баб Насть, на минуточку!»

Ну чего? Чего тебе, Петя? Что ты все бродишь как неприкаянный! Иди домой! Нету никого! Нету! (Захлопнула окно.) Пропал мужик… (Пауза.) Ну допивайте, что ли, чего оно будет на столе киснуть… Свидимся теперь — нет, не знаю. Желаю тебе, Ольга, парня здорового родить… Тебе, Анна, жениха хорошего… Ну а тебе…

Снова громко постучали в окно.

Ах ты, грех-то еще!.. (Подошла к окну, сердито.) Петька! Ты чего это хулиганишь, бесстыдник! Сейчас Пиратку спущу!

Голос Куликова: «Марк Лександрыч дома? Пусть выйдет поговорить!»

Какой тебе Марк Лександрыч! Ишь чего надумал! Сказано тебе — спят! Отдыхать пошли! Завтра чуть свет ехать! Ступай домой!

Голос Куликова: «Марк Лександрыч! Чего они тебя прячут там? Я ж вижу! Выдь на минутку, ну! Разговор есть!»

Марк поднимается.

О л ь г а. Не ходи.

М а р к. Просит человек…

О л ь г а. Не ходи! Он пьяный!

С т а р у х а. И то. Сиди-ка ты дома. Не об чем тебе с ним разговаривать.

Голос Куликова: «Марк Лександрыч! Трусишь, что ли, выйти-то? Али бабы тебя за штаны держат?»

О л ь г а. Не пущу!

М а р к. Оля… ну, это смешно… Я на две минуты. Здесь, на крыльце, постоим. (Выходит.)

Пауза.

С т а р у х а. Жалко мужика. Сопьется теперь совсем. Хороший был хозяин…

А н я (тихо). Ну так убейте меня теперь за него. Раз я во всем виновата.

С т а р у х а. Кто ж тебя виноватит? Каждый сам себя виноватит. (Смотрит в окно.) Куда это он его за сарай потащил?

О л ь г а. Я не могу. Я пойду!

С т а р у х а. Сиди. Сама пойду. (Выходит.)

Пауза.

О л ь г а. О господи, скорей бы уже уехать!.. (Пауза.) Аня! Давай помиримся наконец!.. Я ведь ничего против тебя… Наоборот!

А н я. Как хочешь. Давай.

Обнимаются.

О л ь г а. Ну вот и хорошо. Теперь все!.. Все!.. Гора с плеч! Ты теперь к нам в гости приезжай. На Новый год. Хочешь? А если в институт не поступишь, останешься у нас, будешь весь год на подготовительные курсы — и тогда обязательно сдашь…

А н я. Ладно.

Пауза.

О л ь г а. Ну что это, теперь баба Настя пропала!.. (Пауза.) Пойду я…

Входит  с т а р у х а. Потопталась на месте. Подошла к столу, переставила тарелки. Ольга словно завороженная следит за ее движениями.

А… Марк… где?..

Пауза.

С т а р у х а. Что ж… убил он мужика твоего…

Пауза. Ольга осела.

О л ь г а (чужим голосом). Как… убил…

С т а р у х а. Ножом… насмерть…

Ольга хотела закричать, броситься из избы, но, сделав шаг, пошатнулась и упала на пол.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Три женщины за столом. О л ь г а  и  с т а р у х а  в черных платках. Долгое молчание. Наконец  А н я  встает из-за стола.

А н я. Мне пора.

С т а р у х а. Что ж… с богом, значит… Ничего не забыла?

А н я. Нет…

С т а р у х а. Ну гляди, Анна… пиши нам, не забывай… как устроишься, как что…

А н я. Хорошо… Оля, ты, может быть, передумала… так скажи… насчет обмена…

О л ь г а. Нет.

А н я. Сейчас — я понимаю, а потом будешь жалеть… ты так хотела… столько лет добивалась прописки…

О л ь г а. Я теперь здесь прописана, Аня. Здесь мой отец, муж. Куда мне от них…

Пауза.

С т а р у х а. Вчера к куликовским дочкам из сиротского дома приезжали. Заберут девок-то. Вот еще горе-то.

О л ь г а. Не заберут.

С т а р у х а. Как — не заберут? Ихнее дело теперь сиротское, деваться некуда…

О л ь г а. Я их решила к себе взять… уже договорилась…

Пауза.

С т а р у х а. Бог тебе… бог тебе за это даст! Бог даст! Ребеночка хорошего родишь… Ничего… Вот и я, грешница, на старости лет внучат понянчу… Ну дак где твой чемодан, давай, что ли, понесу до автобуса…

А н я. Не надо, я сама. Не провожайте.

Аня встает и подходит к Ольге.

До свиданья, Оля.

О л ь г а. Рада… что уезжаешь?

А н я (тихо). Я хочу… жить! Понимаешь — жить!..

О л ь г а. Живи…

А н я. Бабушка Настя, спасибо вам за все!.. За все! (Целует ее.) Не сердитесь на меня… простите… я вас никогда… никогда! (Подхватила чемодан, выбежала из дома.)

С т а р у х а. Нюта! Нюта! (Вслед за ней на крыльцо, кричит вдогонку.) Если худо будет, назад возвращайся, слышь? Назад! Домой!.. (Махнула рукой, постояла на крыльце, вернулась потихоньку в дом.) Побегла теперь… по свету… мыкаться… (Крестится.) Господи, спаси-сохрани… (Пауза.) Ты чего пригорюнилась? Али голова болит? Ляг, полежи.

О л ь г а. Письмо получила от Николая. Отпуск ему дают. Приедет скоро.

С т а р у х а. Вот и хорошо. На могилки сходите. А то, может, понравится ему у нас, дак и сюда вернется после армии. Оженим. С родными жить оно и веселее. А девок у нас — пруд пруди. Что Верка Захарова хорошая девка, что Нинка соседская, что Валька, вон напротив, бабки Егоровны внучка… Это парней нету: как в армию попал, так и пропал, разбредутся опосля кто куды, а девок!

Вдруг Ольга уронила голову на стол, забилась в рыданиях, заголосила.

О л ь г а. Ох! И что же мне теперь делать!.. Как же мне теперь жить!.. Одна ведь я осталась! Одна!.. На всю мою жизнь! Одна! На веки вечные! Ведь как в могиле… как в могиле холодной одной-то жить!..

С т а р у х а. Поплачь, бабонька, поплачь, покричи… Горе-то, оно слезами уходит… Ничего… Баба — она завсегда одна… Мужик пришел и ушел. Его то водка отнимет, то зазноба разлучит, то смерть… То понесет его нелегкая по свету шастать, счастья искать, а то война!.. Эх, милая, вот уж когда бабе горе, не приведи господь!

О л ь г а. Да ведь не война же сейчас! Не война!

С т а р у х а. Я про то и толкую, что баба — она завсегда одна. Мужик что ветер. Бросил семя и полетел дальше. Ему и заботушки мало. А бабе — ро́стить да жать. Терпи, милая… Оттого бабий век и долог, что вся жизнь на ней держится. Ты, бабонька, упрись лучше, обоими ногами упрись в землю получше, как дерево — корнями, стой крепко. Потому никто, окромя бабы, жизнь на плечах не вынесет. Одна ты. И помощи тебе нет, и опоры нет. Все в тебе самой. Сама ты — и помощь, и опора. Ты — кормилица, ты — подательница, и вся сила жизни и продолжение ее — в тебе. Такова твоя судьба, такова твоя доля бабья. Смирись и терпи — и веруй!

Тихонько заскрипела дверь. На пороге стали  д в е  д е в о ч к и — дочери Куликова. Застенчиво прячась друг за дружку, искоса поглядывают то на старуху, то на Ольгу.

Эва! Кто к нам пришел! Глянь!.. Ну проходите, гостьюшки дорогие, не стойте на пороге, чего заробели?.. Сейчас чай будем пить с вареньем, а то, может, молочка хотите, у вас-то, поди, своего нету… Ну-ну, сейчас принесу, ждите. Вставай, Ольга, встречай, дочки пришли, кормить-поить надо. (Уходит.)

Пауза. Ольга и девочки молча стоят друг против друга.

О л ь г а. Как тебя зовут?

П е р в а я  д е в о ч к а. Таня…

О л ь г а. А тебя?

В т о р а я  д е в о ч к а. Лена.

Пауза.

О л ь г а. Ну вот… А меня зовут… Оля… Я теперь буду ваша мама… И жить мы будем теперь здесь… Скоро у вас появится еще братик или сестра… Подрастет… Будете ходить в школу… Я — работать… Так и заживем потихоньку… Потом вы станете большими… Поедете учиться… Выйдете замуж… И все у вас будет хорошо… А я буду ста-аренькая-старенькая… бабушка Оля… с палочкой… Ничего… Как-нибудь проживем… Как-нибудь проживем.

Обнимает детей. Медленно опускается занавес.

Степан Лобозеров

МАЛЕНЬКИЙ СПЕКТАКЛЬ НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ

Комедия в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и к а н о р  Е п и ф а н о в и ч  Ж у р а в л е в.

А г р и п и н н а  А н т о н о в н а  Ж у р а в л е в а.

В а р в а р а.

В л а д и м и р  Л е о н и д о в и ч  С т а р к о в.

С т а н и с л а в.

Действие происходит в глухой сибирской деревушке.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

В доме Журавлевых. Обстановка наполовину стандартно городская, наполовину традиционно деревенская: рядом с диваном-кроватью — никелированная кровать с горой подушек, рядом с дешевой чеканкой — рамка с семейными фотографиями и т. д. Июнь. Жаркий солнечный полдень.

А г р и п п и н а, статная, привлекательная женщина лет тридцати пяти, шьет. Быстро входит, почти вбегает запыхавшийся  Н и к а н о р. Это невзрачный, но очень подвижный мужичонка. Рядом с Агриппиной он кажется особенно щуплым, хотя ростом они одинаковы.

Н и к а н о р (неопределенно машет рукой). Давай!

А г р и п п и н а. Чего?

Н и к а н о р (пробегает, начинает что-то искать). «Чего-чего»… Сидишь тут! Нет, чтоб об дочке подумать.

А г р и п п и н а. Да чего давать-то?

Н и к а н о р. Собирайся давай! «Непутевый, непутевый…» А ты-то для Катьки чего путного сделала? Сидишь только тут. А я вот… Быстрей давай!

А г р и п п и н а. Да куда собираться-то? Прибежал, запрыгал!

Н и к а н о р. Сделала ты чего путного для дочки своей? А вот я… Да не рассиживайся ты! Эх, Катьки нету. Зря мы ее отправили. Взяли бы сейчас с собой и все сразу бы и сделали.

А г р и п п и н а. Да ты толком можешь слово сказать?

Н и к а н о р. В гости пойдем, в гости! Чего тут-то сидеть? Тут-то ты чего высидишь?

А г р и п п и н а. Да какой дурак тебя позвал-то?

Н и к а н о р. «Дурак»… Это мы тут сидим с тобой, дураки нечесаные, а на свете есть еще умные люди, не перевелись.

А г р и п п и н а. Станет с тобой умный человек связываться!

Н и к а н о р. Обхождение надо иметь, обхождение. Подошел, культурно поздоровался, закурил… и поговорил на темы. Да ты чего сидишь-то?

А г р и п п и н а. Я что, должна платок в зубы — и за тобой невесть куда?

Н и к а н о р. И побежим, для Катьки я хоть до Москвы рысью добегу, не то что некоторые — шаг сделать для родной дочки боятся.

А г р и п п и н а. Я вот те счас побоюсь так побоюсь! Ты по-человечески можешь слово сказать?

Н и к а н о р. Да я тебе уже два часа долдоню: подошел и поговорил. А он расчувствовался; видно, в гости пригласил. Приходите, говорит, вместе с супругой. А ты мне супруга или кто?

А г р и п п и н а. Да кто он-то?

Н и к а н о р. Да художник, художник! Не слышала, что ль? Уж с месяц, как приехал, и все чин чином — рисует.

А г р и п п и н а. Ну и рисует, а мы при чем?

Н и к а н о р. Да как ты не поймешь-то? Художник он, заправдашний художник.

А г р и п п и н а. Ну хоть бы и художник.

Н и к а н о р. Поговори с ней! У кого дочка либо сын рисует?

А г р и п п и н а. А с чего бы это им рисовать-то?

Н и к а н о р. Ни у кого не рисуют. Одна наша Катька рисует.

А г р и п п и н а. Ну, рисует.

Н и к а н о р. А дальше что?

А г р и п п и н а. Да ничего. Порисует да бросит. Чего ты забегал-то со своим рисованием?

Н и к а н о р. От! Свяжись с бабой — и сам дураком станешь! Как ты не поймешь-то: мы все гадаем, на кого Катьку учить, а тут…

А г р и п п и н а. А тут чего?

Н и к а н о р. Да в город ей надо ехать учиться!

А г р и п п и н а (снова принимаясь за работу). Иди вон воды принеси из колодца, попей да проспись. Художник нашелся!

Н и к а н о р. По-твоему, пусть неученая бегает?

А г р и п п и н а. Пусть учится.

Н и к а н о р. А я про что?

А г р и п п и н а. Пусть учится. Только чтоб по-серьезному. На агрономшу хотя б.

Н и к а н о р. Ты что, хочешь, чтоб она язык на плечо и целыми сутками по пашням бегала?

А г р и п п и н а. Агрономы пешком не бегают, газик дадут.

Н и к а н о р. Ага, умница какая нашлась, смотри, как бы «Волгу» не дали. Хлеб морозом побьет, кто отвечать будет?

А г р и п п и н а. Да никто. Нынче виновных не сыщешь.

Н и к а н о р. Сыщут, если приспичит, да припаяют тысяч двенадцать, вот и бегай потом оправдывайся.

А г р и п п и н а. Все равно лучше, чем сухой кусок грызть в твоем городе.

Н и к а н о р. Ага, много ты знаешь! Это в нашем магазине и сухого куска не возьмешь, а там на каждом углу закусочная: перебежал через дорогу — и бери что надо. Да ты будешь, нет собираться?

А г р и п п и н а. А допреж чем возьмешь — в очередях десять раз задавют.

Н и к а н о р. Кого? Тьфу ты! Ей про одно, а она… Собираться будешь, нет? «Задавют»!.. Там все моментом, все по пакетикам рассовано. И люди культурные.

А г р и п п и н а. Вот и будет она всю жизнь бегать за твоими пакетиками. А дома залез в погреб — и бери чего надо безо всяких пакетиков.

Н и к а н о р. Ну ладно, ладно, сиди. Катька приедет — я ей так и скажу. Выпал, скажу, случай, дак мамочка твоя с места не сдвинулась. В агрономы! Ты вон на нашего агронома погляди: сапоги, телогрейка, как на арестанте все равно. А там рисовать, там город!

А г р и п п и н а. Чего ты заладил — город, город… Не была я в твоем городе, что ли? Толкучка что на базаре, что в магазинах, да жулики, которые, того и гляди, чего сопрут, — вот и весь твой город.

Н и к а н о р. Рассудила! А театры? А павильоны?

А г р и п п и н а. А то ты был в этих самых павильонах.

Н и к а н о р. Вот! К чему я и клоню! Я — не был, а Катька — хочу, чтоб была.

А г р и п п и н а. Да чего ты забегал! В город… учиться… В какой город? На какую учебу? Кто ее возьмет-то туда?

Н и к а н о р. Ну ты погляди на нее! Два часа ей объясняют, а она опять свое! Говорю же тебе! Художник в гости пригласил. Вот и договоримся с ним, чтоб он Катьку нам помог пристроить.

А г р и п п и н а. Да где ты его видел-то, когда?

Н и к а н о р. Да только что. С чего бы я бежал-то?

А г р и п п и н а. А в гости на какое время звал?

Н и к а н о р. Да на любое. Сказал, приходите. Значит, когда хошь, тогда и иди.

А г р и п п и н а. Вот полудурок! Кто ж так ходит? Он не успеет в избу зайти, а мы уж припремся.

Н и к а н о р. Да шел домой он уже, шел после рисования, когда я его встретил. А я тут с тобой три часа уж, наверно, рассусоливаю. Ты пойми: чем скорей сделаем, тем лучше. А то он потом забудет, и считай — пропало. Ты про Катьку, главное, думай, про Катьку. Тут вся ее жизнь решается.

А г р и п п и н а. Да куда мы пойдем? Чего там делать будем, об чем говорить?

Н и к а н о р. Это с вами тут… А с умными людями я всегда найду о чем побеседовать.

А г р и п п и н а. Ну иди беседуй, если у тебя в башке не тот шуруп повернулся, а я при чем?

Н и к а н о р. Да ты-то кто? Ты-то хоть думаешь об ребенке своем? Девчонка только одно и знает: все бумажки разрисовала, все книжки, все картинки про это собрала, а она… Ты-то кто ей будешь?

А г р и п п и н а. А художники твои пьют запоем — что мужики, что бабы. Я специально спрашивала.

Н и к а н о р. А агрономы не пьют? Разузнала! У кого это ты спрашивала, у Варьки небось? Она скажет! Давай собирайся!

А г р и п п и н а. Да ты что, серьезно? Куда я пойду? Кто меня там не видел? Об чем говорить буду?

Н и к а н о р. Не говори. Посиди послушай.

А г р и п п и н а. Твоих умных разговоров я и дома наслушалась. Выпьешь рюмку — и понесешь невесть что, а я за тебя красней.

Н и к а н о р. Да для Катьки мы идем, для Катьки, что ж я там напиваться буду… Кто ей подскажет, как правильно рисовать? А этот художник специально учился, собаку, наверное, съел на этом деле.

Входит  В а р в а р а, высокая, худая, с грубым голосом.

В а р в а р а. Опять рев? Чего делите?

А г р и п п и н а. Заревешь тут. Пристал с ножом к горлу: пойдем к художникам, да и только.

В а р в а р а. Да ну? Когда это вы успели в дружки к ним записаться?

А г р и п п и н а. Да то-то и оно, что я их и в глаза не видела. Он набрел на них где-то на речке. Катьку, дескать, помогут пристроить на учебу.

В а р в а р а. Ты гляди! Мне, что ль, с вами припариться?

Н и к а н о р. Тебя только там и не хватало. Грипка, ведь мать же ты ей, должна же ты понимать, что другого такого случая, может, и не будет никогда.

А г р и п п и н а. Варька, чего делать-то? Налетел, оглушил… Я теперь и сама ничего в толк не возьму.

В а р в а р а. И думать нечего. Катька приедет — в ножки вам поклонится.

Н и к а н о р. О! Слышала!

А г р и п п и н а. Да ведь и не знаем их совсем.

Н и к а н о р. Да я, я знаю! Съедят, что ль, они там тебя? (Выносит из другой комнаты кипу акварелей и рисунков.)

А г р и п п и н а. Что, и картинки понесешь?

Н и к а н о р. Из-за них и идем.

А г р и п п и н а. Ты б еще воз ими нагрузил. Как же, будут они глядеть!

Н и к а н о р. А как?

А г р и п п и н а. Раз уж мы идем в эти треклятые гости, то и их к себе приглашать придется, тут и покажем.

Н и к а н о р. Верно. К той поре и снюхаемся поближе. (Уносит рисунки.)

А г р и п п и н а. Ну гляди, Никанор, если только что там получится…

Н и к а н о р. Да чего получится, чего получится? Будто я ее к разбойникам каким веду.

Агриппина уходит переодеваться.

В а р в а р а. Ну а меня-то как, берете — нет?

Н и к а н о р. Ага, счас. Всю родню соберу, всех соседей, они там шибко вас ждут-дожидаются. (Собираются.)

В а р в а р а. Вы вот в гости-то собрались, а с собой чего захватили?

Голос Агриппины: «Это как?»

Идете-то к городским, а у них так заведено: гость со своими харчами приходит.

Н и к а н о р. Да ну? Ты посмотри, какая она ирудированная! Ты нас за дурачков-то не принимай, бывали мы в городе в гостях и с харчами и без харчей, а бутылочку нам завсегда ставили.

В а р в а р а. У кого бывали-то, у родни своей? Так это такая же деревня.

Н и к а н о р. Да ну? А кто ж тогда не деревня-то — ты, что ли?

В а р в а р а. Ваши-то шоферюгами либо на фабрике какой, а эти — интеллигенция. Так что ты кое-что с пальцем-то не равняй. Я в городе жила, знаю. К ним если собрался в гости, то сальца с собой прихвати, рыбки, яичек, а они чай поставят да по тоненькому кусочку хлебца отрежут.

Н и к а н о р. Тебя бы я и с салом не пустил.

В а р в а р а. А ты думал, задарма кормить будут? Как же, держи карман.

А г р и п п и н а (выглядывает). Слышишь?

Н и к а н о р. Да брешет она, чего ты ее слушаешь?

В а р в а р а. А вот попомните мое слово, когда за стол сядете.

Н и к а н о р. Ты, Варвара, если за делом пришла, так говори, чего надо, а нет…

В а р в а р а. Дожила, по-соседски и забежать нельзя.

Входит  А г р и п п и н а  в новом платье.

Н и к а н о р. Во! На человека походить стала.

В а р в а р а. Гляди, отобьют ее там у тебя, такую-то.

Н и к а н о р. Только погоди-ка, Агриппина, платье-то шибко уж тонкое какое-то…

А г р и п п и н а. Да ты погляди, жара-то.

Н и к а н о р. Жара жарой, а все-таки не к ней вон идем.

В а р в а р а. Пальто надень, Грипка, с песцом. Сразу увидят, что не хухры-мухры.

Н и к а н о р. Ладно, помолчи. Пальто не пальто, а костюм есть же у тебя.

А г р и п п и н а. Да куда я в нем?

Н и к а н о р. Мы как идем-то? По делу, официально! Вот и надо, чтоб попредставительней.

А г р и п п и н а. От придурок! Чего ты прицепился-то? Все так ходют.

Н и к а н о р. К кому? К кому ходют-то? То-то и оно. Это смотря к кому ходить. Сам художник, а баба его… забыл, как называется; в общем, баба еще ученей.

В а р в а р а. Да уж, у них держись! Кофе выпьете — и танцевать. И чтоб по самому современному. А не умеешь — засмеют. Деревня, скажут, необразованная, еще и в гости приперлись.

А г р и п п и н а. Мне только и осталось, что танцевать.

В а р в а р а. А вы как думали? У них даже вилку с ложкой не правой рукой надо брать, а левой. А правой — ножик.

А г р и п п и н а. Я тогда эту ложку совсем не возьму.

Н и к а н о р. Ага, руками будешь мясо из щей таскать, слушай ее побольше. Год какой-то проработала в городе уборщицей и все разузнала.

В а р в а р а. Не уборщицей, а гардеробщицей в театре, и уж, будьте уверены, всего там успела насмотреться.

Н и к а н о р (Агриппине). И не бойся ничего. Сядешь в темный угол и будешь помалкивать.

В а р в а р а. А сам-то что, в светлом углу интервьи давать собрался?

Н и к а н о р. А ты… помолчи. Не к тебе в гости идем. (Оглядев Агриппину.) Ладно, чего с тебя возьмешь-то, иди так.

В а р в а р а (Никанору). А ты значки-то, значки-то на костюм забыл прицепить. У тебя же были какие-то.

Н и к а н о р. Я вот кому-то прицеплю.

А г р и п п и н а. Да смотри не пей там.

В а р в а р а. «Не пей»… Да если они и поставят, то грамм сто пятьдесят, не больше.

Н и к а н о р. А ты… А тебе и пятьдесят грамм никто не поставит.

В а р в а р а. Да уж мне-то — точно.

А г р и п п и н а. Чует мое сердце, добром эти гости не кончатся.

В а р в а р а. Тогда хоть присядьте перед дорожкой.

Н и к а н о р. Сама иди домой да приседай. А то бегает, только с толку сбивает. (Агриппине.) Пошли. А то они уж, наверно, настряпали и на столы понаставили, а мы из дому не выходили.

В а р в а р а. Расскажете потом, как вас встречать-провожать будут?

Н и к а н о р. Ага, отчет тебе напишем на двенадцати листах.

В а р в а р а. Ну с богом. Сразу-то их там за грудки не берите. О том о сем сначала, а потом и про Катьку.

Н и к а н о р. Без советчиков знаем. Пошли. Они уж, наверно, ждали, ждали и ждать перестали.

Никанор, несмотря на жаркий спор с Варварой, все-таки прихватил с собой огурцов и несет сверток так, чтобы Варвара не заметила. Все выходят. Слышны неясные голоса со двора, повизгивание собаки, кудахтанье кур.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Деревенская изба. Разбросанные чемоданы, сумки, холсты, подрамники — все это говорит о том, что жильцы приехали недавно и ненадолго. По комнате бродит  В и к а. Она в шортах и более чем легкой блузке. Входит  С т а р к о в. Молча проходит к куче сваленных в углу вещей, начинает озабоченно в них рыться. Вика, оценив, что все это делается для того, чтобы уйти от разговора с ней, отходит к окну.

В и к а. Опять к нам во двор зашла чья-то курица. Живу здесь всего неделю, а скоро буду знать по именам всех соседских собак и кошек. Посмотри, к нам зашла чья-то курица.

С т а р к о в (продолжая рыться в вещах). И?..

В и к а. Все-таки событие. Ты знаешь, я скоро рехнусь от этой тоскливой жары и пойду разгребать пыль вместе с этой курицей. Вот так. (Показывает, как она будет разгребать пыль.)

С т а р к о в. А у тебя здорово получается.

В и к а. Хоть раз в жизни похвалил. (Подходит, хочет посмотреть этюд.) А чего это мы такие мрачные, пишем что-то загробное?

С т а р к о в (прячет работу). Да нет, наоборот. Травка зелененькая, небо голубенькое, цыплятки пушистенькие, просто плакать хочется от умиления.

В и к а. Так давай поплачем вместе, чего прячешь?

С т а р к о в. Глаз у вас дурной. Сглазишь.

В и к а. Было бы чего…

Молчат.

Да, а обед я тебе не приготовила. Времени не хватило.

Старков не реагирует.

Что, без обеда обойдешься?

С т а р к о в. А это как пожелаем, так и сделаем.

В и к а. Вот и делай. А у меня отпуск. Некоторые там на юг порываются, а что там, на юге-то? Теплая водка, пьяные мужики. Нет уж, мы здесь из принципа.

С т а р к о в. Вот и отдыхай.

В и к а. А я и отдыхаю. День еще как-нибудь доотдыхаю и… Быстрей бы только.

С т а р к о в. Сама же приехала.

В и к а. Естественно. Кругом сама виновата.

С т а р к о в. Как, всего один день остался?

В и к а. Ты бы так явно не радовался, а то… неприлично как-то.

С т а р к о в. Что ж, я должен скрытно радоваться, за углом?

В и к а. Ну ладно, хватит. Тебе вот явно хочется радоваться, а мне надоело быть явной идиоткой.

С т а р к о в. Что так?

В и к а. Да так как-то. Давай подобьем как его там, баланс, и… адью. Сколько ты пробыл дома после последней халтуры?

С т а р к о в. Это когда?

В и к а. Два дня. Точно. Два дня. Отгостил у родной жены. Мелькнул как луч света. Какой там луч: тощим задом своим мелькнул — и смотался.

С т а р к о в. А я сейчас не на халтуре.

В и к а. Спасибо, утешил. Мне от этого много легче.

С т а р к о в (отбросил бессмысленное занятие). Не на халтуре я, Вика, я работаю.

В и к а. Хватит! Таракан пробежит по печке — ты его заметишь. А я что, меньше таракана? Меньше?

С т а р к о в. Во-первых…

В и к а (перебивает). Нет, ты мне ответь, я меньше таракана?

С т а р к о в. Больше. И даже намного. Довольна?

В и к а. Да, все забываю тебе сказать, ко мне ведь уже сватаются. Представь себе! Сначала удивлялись, потом стали жалеть, а теперь вот сватают. Не можешь же ты, говорят, воспринимать его всерьез.

С т а р к о в. Ну а ты?

В и к а. А что я? Пока выбираю.

С т а р к о в. Ну-ну, выбирай. У вас ведь там большой выбор. Эти, как их… кандидаты…

В и к а. Да, кандидаты.

С т а р к о в. Доктора…

В и к а. Представь себе, доктора.

С т а р к о в. Доценты…

В и к а. И доценты, и профессора, и, если хочешь знать…

Стук в дверь.

(Машинально.) Да, войдите. Если хочешь знать…

Входят  Н и к а н о р  и  А г р и п п и н а.

Долгая немая сцена. Вика непонимающе смотрит то на Старкова, то на гостей. Старков пытается что-то вспомнить и понять. У Никанора при виде наряда Вики отвисла челюсть. Агриппина вспыхнула, но тут же взяла себя в руки, только взгляд стал злым и холодным. Заметно, что она большим усилием воли не дает себе повернуться и убежать.

Н и к а н о р (наконец оправившись от шока). Э-э… извините, Владимир Леонидович, мы, наверно, не в то время? (Показывает на наряд Вики глазами.)

С т а р к о в (наконец вспомнив). Ах, это вы! Да нет, в то, в то самое. (Вике, заметив, что та очень раздосадована появлением гостей; с вызовом.) А это мой старый знакомый, прошу любить и жаловать.

Н и к а н о р. Вот с супругой мы, как вы говорили.

С т а р к о в. Проходите. А это моя… супруга. Пока. Пока еще. Может, еще с неделю побудет. Да вы проходите, извините, забыл, как вас по батюшке.

Н и к а н о р. Никанор я. Никанор Епифанович. А жена — Агриппина Антоновна. А я дак иногда ее Грушей зову. Имена-то старинные, трудно запомнить. Вера наша была старая, ну и прозвища старые. Старики накрестили. (Вике.) Вы уж извините, рисовать, наверно, помешали?

В и к а. Нет-нет, мы как раз обсуждали уже нарисованное. А сейчас, насколько я поняла, будем обсуждать это все вместе. Проходите, садитесь.

Н и к а н о р. Ничего, мы постоим.

В и к а. Да нет же, что вы, проходите, садитесь.

Н и к а н о р. Мы вот тут вам огурчиков… наших, собственноличных.

С т а р к о в. Вот это кстати. А то меня жена раз в неделю решила кормить: опыт такой проводит в научных целях. Да что вы стали-то? Рассаживайтесь. (Подает стул Агриппине, затем Никанору.)

Все рассаживаются, молчат.

А вы, Никанор, э…

Н и к а н о р. Епифанович.

С т а р к о в. Да, вы, Никанор Епифанович, здесь в колхозе работаете?

Н и к а н о р. В колхозе. Продукцию выращиваем. Вроде бы как для нужд населения. (Вике.) А вас, извиняюсь, по батюшке как будет?

В и к а. Зачем? Зовите меня просто Вика.

Пауза.

А у вас здесь много красивых мест.

Н и к а н о р. Да, и грибы водятся, и ягоды.

В и к а. Тишина, покой, мы здесь просто блаженствуем. (Старкову.) Я правильно говорю?

Н и к а н о р. И даже шишки.

В и к а. Что?

Н и к а н о р. Да я говорю: и грибы, и ягоды, и даже шишки. Живем как на этом самом… лоне природы.

С т а р к о в. А насчет рыбалки как, любите?

А г р и п п и н а (неожиданно и мрачно). Пить он любит.

Н и к а н о р (поперхнулся). Ты чего это?

В и к а. Извините, заговорилась и совсем забыла про свои прямые обязанности. Я сейчас. (Уходит.)

Долгая пауза.

Н и к а н о р. А вы, значит, художничаете, Владимир Леонидович?

С т а р к о в (о своем). Художничаем. По мере возможностей. (Встряхнувшись.) Да, пейзажист я. Вот приехал поближе к натуре. (Почему-то с иронией.) Даже портреты пытался писать.

Н и к а н о р. Умственное занятие. А ба… кгм… супруга ваша тоже того… (неопределенно вертит рукой) по натуре или как? Если не секрет, конечно.

С т а р к о в. Супруга-то? (Громко, чтобы слышала Вика.) Филолог она у меня, критик. Большо-ой ученый. Другого такого критика только поискать.

Н и к а н о р (пытаясь как-то разрядить атмосферу, осторожно шутит). Родного мужика закритикует.

Входит  В и к а  с бутылкой водки.

В и к а. Вот у меня, как у хорошей хозяйки… Взяла как-то, но не буду же я пить одна? Извините, что в такую жару водкой вас потчую, нет ничего больше.

Н и к а н о р (непроизвольно оживившись при виде водки). А мы тут, окромя ее, ничего не видим. И в жару она, и… в мирное время. А то ничего нет. Неделями мужики пропадают: нет завозу, и хоть ты тресни. (Вике.) Вот бы покритиковать наших, магазинских?

В и к а (взглянув на ухмыляющегося Старкова). Простите, но, по-моему, пока это еще не в моей компетенции.

Н и к а н о р. Это точно. Вот и Агриппина тоже говорит: поменьше завоза — поменьше пить будут. Вы уж не сердитесь, что пришли. Может, чего не так говорим?

С т а р к о в. Ну что вы! Нам вообще очень нравится у вас в деревне. Особенно моей жене.

А г р и п п и н а (Старкову). А в городе что же, не приглянулось?

С т а р к о в. Что? А! Видите ли…

В и к а (расставив рюмки, чашки и налив в них, перебивает). Что ж, давайте выпьем за знакомство. Правда, супруг мой очень занят, но мы и без него прекрасно обойдемся.

С т а р к о в (собрался выпить, но после слов Вики отставляет чашку). Да… Извините, но… сами видите.

В и к а (увидев, что Никанор тоже отставляет чашку). Да вы не обращайте на него внимания, Никанор…

Н и к а н о р. Епифанович, да просто Никанор.

В и к а. Никанор Епифанович, будьте хоть вы мужчиной.

А г р и п п и н а (Никанору; с угрозой). Он-то будет и в жару и в уборочную.

Н и к а н о р. Поживи с такой. Ну, раз Владимир Леонидович не может, что уж, раз уж пришли…

В и к а. За знакомство!

Н и к а н о р. За приятное… (запутался) за… за хозяев! (Выпивает.)

Вика, пригубив, отставляет. То же делает Агриппина.

В и к а (Агриппине). А вы?

А г р и п п и н а (не глядя на нее). А это уж как хозяин, так и гость.

В и к а. Но я… Я просто не пью, не могу пить водку. Я от нее болею.

А г р и п п и н а (еще враждебнее). А уж этого мы и знать не знаем. Как хозяин, так и гость. (Отвернувшись к Старкову.) А в городе что же, не приглянулось жить?

Вика пристально смотрит на Агриппину, пытаясь понять причину ее враждебности.

С т а р к о в. Видите ли… город — это… это когда кругом кандидаты, доктора, профессора — и все филологи.

В и к а. Зачем же так преувеличивать? Может быть, наши уважаемые гости собрались переезжать в город, а мы им такие ужасы…

Н и к а н о р. Да сами-то мы… самим-то нам куда уж. Мы тут привыкли уже. Насчет культуры, конечно… Но ничего, картины показывают, и этот… драмкружок в клубе на сцене выступает. Недавно мы ходили с Агриппиной.

В и к а. А что смотрели?

Н и к а н о р. Эту, как ее, пьесу.

А г р и п п и н а (Старкову, чтобы как-то завязать с ним разговор). Там больше молодежь выступала да еще Алешка Злодей. Злодей, значит, проворовался, а Колька Бычок, что милиционера представлял, забрал его. Три года, кажись, припаяли.

Н и к а н о р. Точно не сказали, засудили, и все.

А г р и п п и н а. Как же не сказали? Три года, как сейчас помню. Режима, правда, не сказали какого. А у Бычка даже свисток милицанерский был.

Н и к а н о р. Ты, Агриппина, если говоришь, так говори толком. А то — Злодей, Бычок, откуда люди поймут? (Старковым.) Злодеем — это, значит, Алексея Назарова прозвали. А у Кольки вся родня сплошь Бычки. Прозвище, значит, такое. Народ-то несознательный, всех обзывают почем зря. Вон Федор Изотов, на что смирный мужик, а и то Недоделанным прозвали.

С т а р к о в (не знает, что говорить). Кгм… Его что же, так и зовут?

Н и к а н о р. Зову-ут! Он даже откликается на это имя. Чего с нас возьмешь-то? Деревня, она и есть деревня. А вы, Владимир Леонидович, учились на художника или как?

С т а р к о в. Да, учился.

Н и к а н о р. Трудно, наверно?

С т а р к о в. Что, учиться?

Н и к а н о р. Да я говорю, попасть-то туда трудно, наверно?

С т а р к о в. Если есть явные задатки, то… У вас дожди ожидаются? Видите ли, мне для работы солнце нужно.

А г р и п п и н а. И не говорите. Сухмень такая, что спичку кинь — речка вспыхнет.

С т а р к о в. А ожидаются, по народным приметам?

Н и к а н о р. Кто их знает? Так про задаток: денег-то наскребем…

С т а р к о в. Простите, каких денег?

Н и к а н о р. Да вы вот тут про задаток-то помянули.

С т а р к о в. Я что-то не совсем… Какой задаток?

Н и к а н о р. Да чтоб учиться-то поступить, вы сказали, задаток надо.

С т а р к о в. Ах, вот вы о чем. Нет, я не в том смысле. Я сказал, задатки в смысле способностей.

В и к а (Старкову). Давно бы уж следовало догадаться, что у Ника… Епи… что у нашего уважаемого гостя есть протеже.

Н и к а н о р (незаметно оглядывает себя). Это как?

В и к а. Хотите кого-то устроить учиться?

Н и к а н о р. Во-во, хочем.

А г р и п п и н а (Старкову, кивая на Никанора). Этот все каких-то чуд из деревяшек да корней разных выпиливает. И дочку спортил. Тоже рисовать начала. А он вот и надумал ее в учение затолкать.

Н и к а н о р. Погоди, Агриппина, не путай. (Старковым.) Дочка у нас, Катькой назвали. А она ее — в агрономы. А там известное дело: ноги в руки — и по пашням. Денег-то наскребем, а вот к кому обратиться, если б кто посоветовал.

С т а р к о в. Что ж, надо посмотреть ее работы.

Н и к а н о р. Катькины-то? Я хотел захватить, а Агриппина отговорила. Когда, дескать, поближе снюхаемся… (Под взглядом Агриппины смешался.) Вот такие, значит, дела. Кгм… Это Федька Недоделанный так говорит, когда пропьется.

В и к а. В таком случае… давайте и мы выпьем.

Н и к а н о р. Не-не, я так, когда по праздникам или в гостях.

В и к а. Но ведь сейчас вы в некотором роде в гостях.

Н и к а н о р. Не-е! Рюмку выпил… Так посидеть, поговорить… Хотя… одну-то еще, конечно… (Агриппине.) А то так и хозяев обидеть можно.

В и к а. Ну вот и хорошо.

Н и к а н о р. За хозяев!

В и к а. За гостей!

Никанор пьет. Вика и Агриппина пригубляют.

Сейчас я приготовлю чай. Да, Старков, покажи, наконец, нашим уважаемым гостям свои работы.

С т а р к о в. Какие? Ты что, хочешь?.. (Журавлевым.) Я здесь всего месяц, не успел еще ничего закончить.

В и к а. Не скромничай. У тебя есть вполне законченные вещи. Вот, например, «Портрет жены». (Показывает гостям портрет, выполненный в ультрасовременной манере.)

А г р и п п и н а (Старкову). Это кто же такая будет?

С т а р к о в. Это жена, Виктория Владимировна. Но, видите ли, в чем дело. Художник изображает натуру такой, какой она является на самом деле, то есть не то, что лежит на поверхности, а подспудное, невидимую суть.

В и к а (Никанору). Неужели все-таки моя суть такая страшная?

Н и к а н о р (льстиво). Вы здесь, Виктория Владимировна, вроде бы как живая.

В и к а. Спасибо.

С т а р к о в (Вике). Что, съела?

В и к а. А мой муж ужасно боялся, что народ его не поймет. Как видишь, твои опасения были напрасны. (Уходит на кухню.)

С т а р к о в (прячет портрет). Приехал поработать поближе к натуре, только вот времени не хватает.

А г р и п п и н а. Надолго приехали?

С т а р к о в. Кто, я? Если все будет нормально, то… Лето, потом осень. Осенью здесь довольно много красок.

А г р и п п и н а. На работу куда думаете устраиваться?

С т а р к о в. Как?

А г р и п п и н а. Да вы вот сказали — надолго приехали. Я и спрашиваю: на работу куда думаете устраиваться или как?

С т а р к о в. Видите ли… В вашем понимании этого слова я не работаю. То есть работаю, конечно, но… вот это все, это и есть моя работа.

А г р и п п и н а. Я-то к тому, что у нас тут приезжают художники и лозунги пишут в правлении. Хорошо, говорят, платят. Вот и вам бы попробовать. Мы и поговорить с кем следует можем. А насчет Катьки — так за нее только слово замолвить.

Н и к а н о р (поняв по лицу Старкова, что Агриппина говорит не то). Ты, Агриппина, не понимаешь ничего. У Владимира Леонидовича умственное занятие.

А г р и п п и н а. А я разве что говорю против умственного? Я про работу говорила.

С т а р к о в. Да, вы извините, я на минуточку отлучусь. Холст там у меня сохнет. Можете посмотреть пока журналы. (Выходит на улицу.)

Никанор берет журнал, раскрывает.

А г р и п п и н а. Сейчас же вставай — и пошли отсюда.

Н и к а н о р. Да ты что, ничего еще не договорились.

А г р и п п и н а. Вижу я, как ты договариваешься — гляди что зенки вылезут.

Н и к а н о р. Я что, зажмурившись с ней должен разговаривать?

А г р и п п и н а. Совсем не разговаривай. (Передразнивает Никанора.) «К кому идем… К кому идем… Костюм надень, костюм»… Пришли!

Н и к а н о р. Мода, значит, переменилась. А ты зачем к нему со своим колхозом лезешь?

А г р и п п и н а. В контору ему поможем устроиться, тогда и с Катькой помогут.

Н и к а н о р. Нужна им твоя контора, как же! Он сюда за натурой приехал.

А г р и п п и н а. А чего она означает-то, твоя натура?

Н и к а н о р. Откуда я знаю? Сама слышала, так и сказал: приехал, дескать, поближе к натуре. Оплата, наверно, такая, вроде бы как сдельно-премиальная. И больше не суйся в это дело.

А г р и п п и н а. Сам меня сюда засунул, теперь вот сиди хлопай глазами. Да если б не Катька, я б минуты тут не усидела.

Входит  В и к а  с чаем. Вопросительно смотрит, куда исчез Старков. Агриппина встречает ее откровенно враждебным взглядом.

Н и к а н о р. На двор вышел Владимир Леонидович, матерьял у него там засох.

В и к а. Мне послышалось, здесь говорили о чем-то интересном?

Н и к а н о р. Это мы. В журнале тут написано, обсуждаем.

В и к а. О! Там иногда попадаются очень интересные материалы. Мы со Старковым их тоже часто обсуждаем. Будем пить чай. (Вошедшему Старкову.) Захвати там сахар.

Старков приносит сахар, все садятся. Откровенное презрение Агриппины наконец начинает раздражать Вику. Ее напряженные нервы не выдерживают, и она начинает заводиться. Старков после предложения писать лозунги замкнулся, он ждет, когда гости наконец будут прощаться.

(Агриппине.) Да, кстати, почему у вас никто не загорает? Я вчера пошла, но женщины с огородов так странно смотрели на мой купальник. Разве у вас женщины не загорают?

Агриппина игнорирует вопрос.

Н и к а н о р. Дак нашим женщинам что, им бы только посудой греметь да в огороде копаться.

А г р и п п и н а. А кто, ты, что ли, за меня посуду вымоешь? Ты лучше на своих мужиков погляди. (Старкову.) Вот бы кого покритиковать-то как следует. Пьют беспросыпно и с женами как следует не живут.

В и к а. Это в каком смысле?

А г р и п п и н а. А так, напиваются, что безо всякого смысла.

Н и к а н о р. Вот ду… Кгм… (Старковым.) Семейные разговоры. У нас и дома так бывает иногда. Придем с работы, побранимся немного…

А г р и п п и н а. «Побранимся»… Как насосутся, так и давай баб гонять.

Н и к а н о р. Да ты… ты что, об другом не можешь? Хозяевам вон не дашь слова сказать.

А г р и п п и н а. Распустят сопли и давай воевать.

Н и к а н о р. Да что вы, белены…

А г р и п п и н а. А ты баб не трогай. Деревенским бабам только и дел что загорать.

Н и к а н о р (Старковым). Вот так вот… Такие вот дела. А учиться-то на художника трудно, наверно?

С т а р к о в. У живописи свои законы.

Н и к а н о р. Так ведь законы, их и обойти можно. Сунул сотню-другую и — в дамках.

В и к а (видя, что гости Старкову в тягость). Не беспокойтесь, Епифан Никанорович, мой муж вам поможет. Он просто обязан это сделать.

С т а р к о в. Но ничего еще не известно.

В и к а. Я уверена, что Катя талантливая девочка. Гены ведь тоже что-то значат. (Агриппине.) Верно?

Н и к а н о р. Во-во, может, и он поможет. А уж мы в долгу не останемся.

В и к а. А вы представляете, какие перспективы откроются перед вашей дочерью?

Н и к а н о р. Это когда выучится, значит?

В и к а. Вы просто не представляете! Выставки, поездки за границу, слава, наконец. А у себя в деревне она напишет галерею земляков — передовиков производства. Сам председатель будет перед ней заискивать. И в финале: правление, уступая просьбам передовых колхозников, вынуждено будет открыть в вашем доме музей.

С т а р к о в. Послушай, здесь не Васюки и не шахматная секция.

В и к а. Разве этого не может произойти? (Журавлевым.) Да, вашу квартиру превратят в дом-музей, и с утра до вечера там будут толпиться благодарные посетители.

С т а р к о в. Моя жена, конечно, преувеличивает.

В и к а. Почему? В этом нет ничего сверхъестественного.

Н и к а н о р. А мы как же?

В и к а. А что?

Н и к а н о р. Дак если в нашем доме топтаться будут с утра до вечера, мы-то как же?

В и к а. О, об этом не беспокойтесь. Вам правление выделит другую квартиру.

Входит  С т а н и с л а в, бородой и гривой похожий на попа.

С т а н и с л а в. А принимают ли в этом доме на пиры усталых странников?

В и к а. Явление второе. Откуда?

С т а н и с л а в. Разве мой бледный вид не говорит сам за себя? (Показывает цветочек.) Вот, сорвал по дороге — и заплакал. Иду и плачу. Плачу и рыдаю. Чуете, чем заплатили мы за наши палаты каменные, тувалеты кафельные? Небушком, травушкой, румянцем алым да кудрями шелковыми. Наконец-то я вас узрел. Лепотица ты моя, все цветешь, прихожан в соблазн вводишь? Ну, здорово, Володе-емер, как бы назвал тебя мой поп.

С т а р к о в. С чего опопел-то?

С т а н и с л а в. Как я по-ихнему намастерячился? А? В храме мы, в храме божьем лепоту наводим.

А г р и п п и н а (встает). Спасибо за угощение.

Н и к а н о р. Премного вам благодарные.

В и к а. Как, вы уже уходите?

А г р и п п и н а (Старкову). Теперь ваша очередь, теперь мы вас к себе приглашаем.

С т а р к о в. С удовольствием бы, но, увы, время.

А г р и п п и н а. А этого мы и знать не знаем. Мы у вас отгостили, теперь вы к нам, будьте добры, пожалуйте.

С т а р к о в. Видите ли…

А г р и п п и н а. Если не придете, мы вас и знать не знаем.

Н и к а н о р. Вас приглашаем, Владимир Леонидович, вас, Виктория Владимировна. (Станиславу.) И вас. Извините, если что не так.

В и к а. Что вы, все было очень мило. (Агриппине.) Ведь правда?

А г р и п п и н а (Старкову). До свидания. Спасибо за угощение.

В и к а. Не стоит. (Агриппине.) Вы знаете, у меня почему-то сложилось такое впечатление, что лично вы остались чем-то недовольны. Может быть, причина во мне?

Н и к а н о р. Мы всем довольные, Виктория Владимировна, а у Агриппины просто характер такой тяжелый. Ей как чего-нибудь попало, так она… (Под взглядом Агриппины умолкает.)

Агриппина, отвесив что-то вроде полупоклона Старкову и недружелюбно взглянув на Станислава, молча уходит.

(Пытаясь изобразить улыбку, пятится за ней.) Ждем. Извините, конечно, а ждать будем. (Уходит за Агриппиной.)

В и к а (вслед). А ваша Катя сделает головокружительную карьеру. Муж ей в этом поможет!

С т а р к о в. В окно покричи, пока не ушли. А то…

В и к а (перебивает). Ты специально пригласил, ради меня?

С т а р к о в. Как пожелали, так и сделали.

С т а н и с л а в. Я вижу, у вас тут…

В и к а (перебивает). Ты видел, как она на меня смотрела? (Не дав Станиславу сказать; Старкову.) Может, ты все-таки объяснишь, почему она так себя вела?

С т а р к о в. Я ее первый раз вижу, к вашему сведению.

В и к а. Для начала неделю пытал меня своим скорбным видом, а теперь решил натравить эту сумасшедшую бабу? (Выходит, хлопнув дверью.)

С т а р к о в. Вот идиотка! (Кричит в окно.) А ты подучила их подъехать ко мне с этими лозунгами! Нет, это уже…

С т а н и с л а в. Да чего ты в расстройство впадаешь? Я тебе сейчас такое скажу!

С т а р к о в. Хватит! Сказали мне уже сегодня, вот так наговорили!

С т а н и с л а в. Да ты послушай, ты…

С т а р к о в. Вот так наслушался! Уединился, называется. Ладно, садись, пируй. Только уж не прогневайся — что бог послал.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

В доме Журавлевых. Н и к а н о р, А г р и п п и н а.

Н и к а н о р. Нет, ты мне скажи, она тебе что, на хвост наступила?

А г р и п п и н а. Уйди лучше с глаз моих… (Передразнивает.) «Ждут, ждут, настряпали, на столы наставили»… Ждали они тебя, как же!

Н и к а н о р. А ты что, оголодала, что они для тебя стряпать должны?

А г р и п п и н а. Сходили, называется! А если б я голая перед гостями выскочила?

Н и к а н о р. Куда тебе, не из того теста слепленная. Вы тут в деревне как замуж вышли, так и…

А г р и п п и н а. Гляди-ка на него, городской выискался!

Н и к а н о р. Мужик, он везде мужик. А вы… Не зря вы в городе женщины, а в деревне — бабы. Видела, как она? И поговорить может, и все прочее. А уж вам-то с Варькой в женщины не пролезть — хоть голыми, хоть одетыми.

А г р и п п и н а. Его на смех подняли как последнего дурака, а он рад-радехонек.

Н и к а н о р. А чего, плохо принимали?

А г р и п п и н а. Что тебе: залил зенки — и не видишь ничего, а мне каково там было сидеть? Да если б не Катька, нога б туда не ступила. Ишь нашел друзей! И ни в какие художницы Катьку не пущу. Уж лучше пусть дояркой идет, пусть лучше в свинарник. А это же надо? Хочешь, чтоб она такой стала? Этого ты для родной дочки добиваешься?

Н и к а н о р. Чего орешь, чего бесишься? «Голая, голая»… Ты лучше на меня погляди.

А г р и п п и н а. Давно не видела!

Н и к а н о р. А ты погляди, погляди! «Косорукий, непутевый»… А из-за чего я такой, из-за чего? Ты думаешь, мне трактор этот нужен? Да развались он на части! Пропади он пропадом! А приставили б меня сейчас к тем, кто из дерева вырезает или картины пишет. Да я бы им целыми ночами ножики, стамески точил, деревяшки заготовлял. И никаких бы денег не надо. Только б стоять рядом да глядеть. Ведь это ж на радость людям делается.

А г р и п п и н а. На твоих вон идолов шибко радуются? Вся деревня смеется, родне глаз нельзя показать: за придурка вышла.

Н и к а н о р. С меня какой спрос? А вот Катька выучится. А ведь если в доярки-то или хотя бы в агрономы, она ж потом всю жизнь хуже меня маяться будет. Ведь ты погляди, как она об этом только и думает, это только и во сне видит. Ведь как матерь-то ты должна чуять, куда дочка тянет?

А г р и п п и н а. Ну а если она, не дай бог, выучится на эту художницу, кем потом будет?

Н и к а н о р. Как — кем? Художницей и будет.

А г р и п п и н а. Без тебя знаю, что не агрономшей. Работать она где потом будет?

Н и к а н о р. Как — где? Где все работают.

А г р и п п и н а. Где — где все? Учитель в школе работает, агроном — в колхозе, а она где будет?

Н и к а н о р. А она — где художники работают.

А г р и п п и н а. А где они работают? Где, скажи?

Н и к а н о р. Где… Где надо, там и работают.

А г р и п п и н а. «Выучится, выучится»… Гундишь только, а где ей работать, и сам не знаешь.

Н и к а н о р. Да хоть где работай, хоть в нашей конторе лозунги пиши.

А г р и п п и н а. Дак ты же кричишь: «Чтоб люди радовались…» А тут чего им радоваться на лозунги твои? А потом, слышал, как Катька рассказывала, что все художники нищими были, а какой-то самый главный на крыше жил?

Н и к а н о р. Дак это при царе! Ты вспомни, как она говорила. Они, значит, рисовали такие картины, которые царю не глянулись. Потому и нищими были. А теперь-то…

А г р и п п и н а. А чего теперь? Видала, как эта-то голая ходит, надеть на себя нечего.

Н и к а н о р. Дак это в жару!

А г р и п п и н а. А принимали как. «Журналы вот почитайте…» Когда на стол поставить нечего, поневоле будешь журнал под нос сувать.

Н и к а н о р. Дак это здесь, а в городе у них…

А г р и п п и н а. Чего у них, чего у них?

Н и к а н о р. А все, чего захочешь!

А г р и п п и н а. А чего ж они тогда прибежали сюда за этой самой натурой?

Н и к а н о р. По-твоему, и подкалымить нельзя?

Входит  В а р в а р а.

В а р в а р а. Уже отгостили?

Н и к а н о р. А ты думала, мы там неделю пробудем?

В а р в а р а. Как принимали-то?

Н и к а н о р. Да уж не по-нашему.

В а р в а р а. Катьку-то пристроили?

Н и к а н о р. Да уж мы зря не ходим.

А г р и п п и н а. Ничего еще не известно.

Н и к а н о р. А, тебе все неизвестно. Она уж и поступит, и отучится, а тебе все неизвестно будет.

В а р в а р а. Ловко ты, значит, на него на речке наткнулся.

Н и к а н о р. Да уж мы зря не натыкаемся.

В а р в а р а. Ну а как посидели-то?

Н и к а н о р. Да уж тебе-то так в жизни не посидеть.

В а р в а р а (Агриппине). Что, шибко хорошо принимали?

А г р и п п и н а. Ничего. Посидели, поговорили.

В а р в а р а. Угощали чем?

Н и к а н о р. Лягушками. Чем гостей угощают, тем и угощали.

В а р в а р а. Сколько бутылок-то поставили, вино или водка?

Н и к а н о р. Ящик. Только мы знаем, когда пить, а когда и воздержаться надо. У нас что, сели друг против друга как два дундука — и давай хлестать. А там главное — разговор, главное — дело сделать.

В а р в а р а. А сколько взяли-то?

Н и к а н о р. Чего?

В а р в а р а. «Чего», «чего»… Денег-то сколько им отвалили?

А г р и п п и н а. Каких денег?

В а р в а р а. О господи, да не притворяйся ты! Сколько, говорю, денег сунули за то, чтоб Катьку пристроить?

А г р и п п и н а. Нисколько.

Н и к а н о р. Слушай, Агриппина, а ведь верно. Тем-то, начальству, мы посулили дать, а им-то самим ничего не намекнули. То-то я заметил: как только начну про Катьку, он как будто сонный становится.

В а р в а р а. Заснешь, если ни рубля даже и не посулили.

Н и к а н о р. И как я не сообразил! Тут еще этот забежал, сбил с толку.

В а р в а р а. Кто?

А г р и п п и н а. Заявился там один под конец, поп не поп, ничего не поймешь.

Н и к а н о р. Как теперь с деньгами делать?

В а р в а р а. Им надо наличными, тогда и похлопочут.

Н и к а н о р. Так сразу не сообразил, а теперь как?

В а р в а р а. А в гости-то на какой день звали?

А г р и п п и н а. На завтра.

В а р в а р а. Они и носа не покажут. Чего это, скажут, мы будем связываться, если за это ни копейки?

Н и к а н о р (Варваре). Мало, говорит, получают художники. Да захотел подкалымить — езжай в любой колхоз или на ферму, там на плакаты эти всегда спрос.

В а р в а р а. Нужна им ваша ферма! Они в городе лопатой гребут. У нас вон в театре художник был, так у него и машина, и чего только нету.

Н и к а н о р. Слышала? А она тут… Ей-то веришь?

А г р и п п и н а. А где он работал?

В а р в а р а. Художник, что ли? При театре. Декорацию писал. У-у… они-то гребут.

Н и к а н о р. Слыхала? (Вдруг начинает собираться.)

А г р и п п и н а. Куда это?

Никанор молча продолжает собираться.

Куда побежал-то?

Н и к а н о р. Деньги понесу.

А г р и п п и н а. Какие деньги, скажут, только вытолкали, а он опять тут.

Н и к а н о р. А когда? Завтра они не придут, и все пропало. И нечего тут рассусоливать. (Убегает.)

В а р в а р а (глядя в окно). Побежал. С прискоком.

А г р и п п и н а. Бегаем, хлопочем, как бы ее в город пристроить, а самой страшно.

В а р в а р а. Чего бояться? Ты вот добоялась: осталась тут на всю жизнь куковать и дочке того же хочешь?

А г р и п п и н а. Нет уж!

В а р в а р а. То-то и оно. Уехала б ты тогда со своим Николаем, не побоялась, и твоя бы жизнь по-другому сложилась, и я бы с Никанором, может, какой кусочек малый у судьбы-злодейки отхватила.

А г р и п п и н а. Чего растравляться? Все равно теперь ничего не вернешь.

В а р в а р а. Да ладно, чего поднялась-то? Кто у тебя отбирает твоего мужика? (Чтобы прекратить тягостную для обеих тему.) А Катька пусть в интеллигентки выбивается. Уж они живу-ут! В театре — так мужик ей и пальта не даст надеть — сам одевает. Все ходят вокруг их, обхаживают.

А г р и п п и н а. Зашли, я как только ее увидела, такую гладкую да холеную… И такая меня обида взяла, такая злость, что, не поверишь, так бы и разорвала ее. И пошто так? За одними всю жизнь ухаживают, как за цветочком редкостным, а другим всю жизнь ишачить да глядеть, как твой… (Махнув рукой, умолкает.)

Вбегает  Н и к а н о р.

В а р в а р а. Что такое? Нагнали, что ль?

Н и к а н о р. С вами разве что сделаешь по-путному?

А г р и п п и н а. Опять мы помешали. Чего вернулся-то?

Н и к а н о р. А ты и посмотреть не могла? А еще в женщины лезет!

В а р в а р а. Да что у тебя за авария-то?

Н и к а н о р. Что… Не видите, без носков побежал?

А г р и п п и н а. О господи! Не разумши же? Ничего и не заметно.

Н и к а н о р. «Незаметно»… Если б ботинки были, а то босоножки. Вишь, ноготь торчит, кривой да черный?

В а р в а р а. Ты уж тогда и кальцоны запасные возьми, а то мало ли…

Н и к а н о р. Чего ты тут все вертишься? Заводи своего, а потом и приказывай, в кальцонах или без кальцон ему бегать.

В а р в а р а. Завела я как-то, давно, правда, так он к другой перебежал. С тех пор боюсь заводить.

Н и к а н о р. Кгм… Нашла чего вспоминать.

А г р и п п и н а (Никанору). Ладно, беги, а то совсем поздно будет.

Н и к а н о р (Агриппине). К завтрашнему-то готовься. (Убегает.)

В а р в а р а (глядя в окно). Побежал. Пуще прежнего.

А г р и п п и н а. Жили, никому не мешали, а тут какие-то художники, и откуда они только взялись? Закрутилось все, завертелось, чего выйдет?

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

У Старковых. Вечер. С т а н и с л а в  рассматривает наброски Старкова. С т а р к о в  ходит по комнате.

С т а н и с л а в. Итак, отказываешься, супротивничаешь? Несолидно, Вовик. Привели бы мы с тобой эту церквушку в божеский вид, а попы нам за это денежку.

С т а р к о в. Ну что ты, без меня не можешь?

С т а н и с л а в. Физиономия у тебя сурьезная, дисциплинирует. А с кем другим — не выдержу, причащаться начну. И вытурят меня попы без выходного пособия.

С т а р к о в. Сейчас не могу. Да и вообще…

С т а н и с л а в. Понимаем. К высокому подступился, не до халтур теперь. Нечто мы не понимаем…

С т а р к о в. Подступишься здесь… Одни замуж собираются, другие в контору вербуют лозунги писать.

С т а н и с л а в. Ишь ты, вредитель. А с виду такой обаятельный, и не подумаешь. Это я про мужичка того. Он, что ли, не дает творить-то?

С т а р к о в. Ладно, без тебя тут…

С т а н и с л а в. Значит, отказываешься подсобить?

С т а р к о в. Да подожди ты, дай мне… Слова сказать не с кем, и ты со своим.

С т а н и с л а в. В таком разе — слухаю. Все равно мне говорить надоело.

Молчат. Старков ходит.

С т а р к о в. Понимаешь, Славка, бездарь я, бездарь. Ничего не могу.

С т а н и с л а в. Нда… Тут дело такое, тут главное — жилу не надорвать.

С т а р к о в (уже почти не слышит реплик Станислава — так велико в нем желание выговориться). Злой на всех, и руки как ватные. Вики боюсь. Кажется, что вот войдет незаметно, врасплох — и сразу поймет, что маляр. А ты же знаешь, что она для меня значит.

С т а н и с л а в. А ты, это, накажи ей, чтоб стучалась, значит. Или крючок на двери покрепче.

С т а р к о в. Представляешь, до чего дошло, — на ночь с ней боюсь оставаться. Кажется, что вот усну, расслаблюсь, а она проснется, посмотрит на меня и все поймет. Чушь, конечно, а ничего не могу с собой сделать. А она же ждет, раньше-то я перед ней — хвост павлином.

С т а н и с л а в. А может, она того, ждет-то от тебя и не шедевров вовсе?

С т а р к о в. А чего еще от меня ждать, диссертации по филологии?

С т а н и с л а в. Это верно. Чего от тебя можно ждать окромя шедевров?

С т а р к о в. Ничего, докажу. Ночей не буду спать, а докажу.

Входит  В и к а.

В и к а. Опять что-то кому-то доказываем?

С т а р к о в. Да, доказываем. И докажем. Профессорша. (Быстро выходит.)

В и к а (вслед). А если психовать будешь, я завтра снова этих гостей приведу.

С т а н и с л а в. Что же это мы, мамочка: мужик не в себе, а ты его так пугаешь?

В и к а. А! Надоели вы мне все. Со школы одни Онегины, Печорины, вундеркинды, гении.

С т а н и с л а в. Обижаешь, хозяйка. Какой же я вундеркинд? Меня со школы один раз даже насовсем выперли.

В и к а. Чувствуется. Рукой на все махнуть, что ли? (Подходит к окну, раскрывает.) Как думаешь, здешние жены мужьям изменяют?

С т а н и с л а в. Бедный Вовик.

В и к а. Когда вокруг такие декорации, поневоле захочется играть. Недаром в дворянских усадьбах с их темными аллеями, прудами и прочим были только романы, романы и романы.

С т а н и с л а в. Дворяне, извините, в колхозе не работали. Они не знали ни плана-задания, ни соцсоревнования, от этого и разлагались потихоньку среди своих аллей.

В и к а. Господи, хоть бы уж телевизор, что ли. Ты-то зачем сюда?

С т а н и с л а в. Сам вот сижу и думаю. Ты знаешь, я теперь отстраненный.

В и к а. Это что такое?

С т а н и с л а в. Смотрю теперь на себя, да и на всех заодно, со стороны. Эдак посмотришь, послушаешь — да и хохотнешь про себя.

В и к а (захлопывает окно). Да что я, богом проклятая? Хватит с меня игры в эмансипэ и… черт знает во что там еще. Да нет, Славка, в самом деле, как бы ты на это посмотрел: к мужу все-таки как на крыльях прилетела, а он от меня как от чумной. Как я должна это понимать, как? А тут еще гостья эта. Пришла и внаглую на меня, как на потаскушку. Что я ей сделала?

С т а н и с л а в. Карл у Клары украл кораллы.

В и к а. Что?

С т а н и с л а в. А Клара у Карла украла кларнет. Сами, говорю, разбирайтесь, я отстраненный. Не понимаешь ты Володьку.

В и к а. Конечно, слишком тонкая штучка.

С т а н и с л а в. Тонкая, хрупкая. Ты думаешь, что он… Да он, может быть, сейчас такое сотворит, что на наш городишко ему начхать будет, про него, может, завтра вся страна заговорит, а ты…

В и к а. А я ему не даю это сотворить?

С т а н и с л а в. Ну мешаешь, во всяком случае.

В и к а. Вот оно что… А я-то, дура, никак не могла понять. Он, значит, себе уже маршрут наметил Москва — Париж, и на меня там билета не предусмотрено.

С т а н и с л а в. Да это я к примеру. Что ты сразу на себя?

Стук в дверь.

А вот он, сами разбирайтесь. (Кричит.) Да заходи, чего ты там выкобениваешься?

Входит  Н и к а н о р.

Н и к а н о р. Извиняюсь, к Владимиру Леонидовичу я.

В и к а. Ах, это вы? Вы знаете, Владимир Леонидович ждал вас с самого вашего ухода, но, к сожалению, только что вышел. Может быть, мы вам сможем чем-то помочь.

Н и к а н о р. Дело у меня.

В и к а. Ах, дело, понимаем.

Н и к а н о р. Да дело-то такое… как бы это получше выразиться… дело-то плевое.

В и к а. Да? Это интересно.

С т а н и с л а в. Так это вы Вовика тираните?

Н и к а н о р. Как?

С т а н и с л а в. Пока что морально.

Никанор вопросительно смотрит на Вику.

В и к а. Слава, человек пришел по делу.

Н и к а н о р (опасливо косясь на Станислава; торопливо). Насчет денег я. Сразу-то недодул, а теперь вот вас беспокоим. Мы тогда вам намекнули, ну, чтобы вы начальству там намекнули, что мы в долгу не останемся, а вам-то самим забыли намекнуть.

В и к а. И что же, сейчас вы пришли нам намекнуть?

Н и к а н о р. Принес я. Заработки-то известно какие, но сколько могли — наскребли.

В и к а. Подождите, а какие деньги, зачем?

Н и к а н о р. Ну, чтобы, значит, Катьку-то того…

В и к а. Что?

Н и к а н о р. Ну, учиться-то пристроить. (Протягивает деньги.) Вот. Заработки-то… сами знаете, но сколько могли, наскр… (Почувствовав не то, запнулся.)

В и к а. Дорогой Епифан Никанорович, неужели вы не знаете, что за взятки судят?

Н и к а н о р. Это как?

В и к а. А так, по всей строгости.

Н и к а н о р. Так ведь… Не подмажешь… Еще старики говорили.

В и к а. Дорогой Епифан Никанорович, времена меняются. Как же нам теперь быть?

С т а н и с л а в. Нда! Признаться, я и сам недолюбливаю прокуроров, но закон строг, он требует к себе уважения.

В и к а. Как же нам теперь быть?

Н и к а н о р. Да я… В мыслях не было против закону.

С т а н и с л а в. А мысли там никого не интересуют. Там поступки, факты взвешивают.

В и к а. Да, Никанор Агриппиныч, ваша супруга довольна визитом?

Н и к а н о р. Как? А-а! (Машинально.) Матерится супруга.

В и к а. Как?

Н и к а н о р. То есть ругается, что я себя не так вел.

В и к а. По-моему, она не права. Вы вели себя как джентльмен. Значит, вы к Старкову? К сожалению, его сейчас нет. Он у нас постоянно очень занят: пишет что-то гениальное. До того занят, что Станислав Борисович вынужден был специально приехать из города, чтобы меня развлечь. (Подходит к Станиславу, обнимает его, ласкается.)

Никанор пятится к двери.

Кстати, Агриппин Епифаныч, а вы когда-нибудь своей жене изменяли?

Н и к а н о р. Это как, к чему это?

В и к а. Это я так, это несущественно. Куда же вы?

Н и к а н о р. Пойду я. Жена… детишки малые… А закон, он, конечно, на то и закон.

В и к а. Привет супруге.

Н и к а н о р. Само собой, само собой.

Никанор уже открывает дверь, когда Вика вдруг догоняет его.

В и к а. Да, Никанор Епифаныч, вы ведь приглашали нас в гости? Если я не ошибаюсь?

Н и к а н о р. Э-э… Когда?

В и к а. Как? Разве вы забыли?

Н и к а н о р (долго что-то ошарашенно соображает). В гости, значитца?

В и к а. Но ведь вы сами, когда прощались, пригласили нас в гости.

Н и к а н о р. А, это!.. Это само собой, само собой. (С опаской взглянув на Станислава.) Ждать, значитца?

В и к а. Да, сейчас подойдет Старков, и мы все к вам. Только объясните, как вас найти.

Н и к а н о р. Сейчас?

В и к а. Что?

Н и к а н о р. Прямо сейчас заявитесь?

В и к а. Да, сейчас. А что, вы так рано ложитесь спать?

Н и к а н о р. А Агриппина?

В и к а. Что?

Н и к а н о р. А, ну да, ну да. (Пошел к двери, обернулся.) Ждать, значитца?

В и к а. Совсем недолго.

Н и к а н о р. Ага, ага. (Опять пошел.)

В и к а. Минутку, адрес, адрес.

Н и к а н о р. Какой? Наш, что ль?

В и к а. Естественно.

Н и к а н о р. А это около Гришки. Ивлева Гришки. Журавлева Никанора спросите — любой знает. (Что-то еще хотел сказать, но только нелепо помахал рукой. Уходит.)

С т а н и с л а в. Что это ты меня вдруг в совратители?

В и к а. Супруге расскажет, пусть поторжествует, что разгадала меня с первого взгляда. Значит, он вот-вот выбьется в гении и я стала ему в тягость?

С т а н и с л а в. Да подожди ты, что вы как дети. Мужика зачем напугала, он же столы начнет накрывать.

В и к а. А к приходу гостей всегда так делают.

С т а н и с л а в. Слушай…

В и к а (перебивает). Никаких глупостей. Просто он очень просил посмотреть дочкины рисунки. Вот мы и устроим спектакль… на лоне природы. Прежде чем он от меня избавится.

С т а н и с л а в. Какой еще спектакль?

В и к а. Не беспокойся, маленький. И вообще, ты-то что суешься, отстраненный.

С т а н и с л а в. Но ты же…

Входит  С т а р к о в.

В и к а. А у нас был гость.

С т а р к о в. Еще?

В и к а. Не еще, а опять. Родитель твоего протеже нанес нам повторный визит.

С т а р к о в. Опять Катька?

В и к а. Он был по финансовому вопросу. Приносил деньги за хлопоты и каялся, что сразу недодул.

С т а н и с л а в. А этот твой Навуходоносор Валтасарыч симпатичный мужик. Чем он тебе не угодил?

В и к а. Да угодил, угодил. Ты же ничего не знаешь. (Старкову.) Видел бы ты его глаза, когда он приглашал нас в гости.

С т а р к о в. Я видел.

В и к а. Не тогда, сейчас. Володя, мы должны для них что-то сделать. Надо сходить к ним, Володя.

С т а р к о в. А больше вы здесь ничего не придумали?

В и к а. Володя, симпатичные, простые люди, на тебя смотрят как на бога, просят помочь. А вдруг эта Катька действительно самородок?

С т а р к о в. Почему вам так нравится делать из меня?.. Я же чувствую — подкладываете мне какую-то свинью.

В и к а. Хорошо. Мы идем одни. И когда он, заикаясь от волнения, вынесет дочкины рисунки и свои поделки, мы скажем, что он ошибся, не так нас понял. Мы объясним ему, что ты пишешь гениальные полотна и на всякие мелочи у тебя просто нет времени. Думаю, он нас поймет. Собирайся, Слава.

С т а р к о в. Но объясните хотя бы, зачем нужно бежать туда именно сейчас, ночью?

В и к а. Он только что прибегал, они ждут, все приготовили. Быстрее, мальчики.

КАРТИНА ПЯТАЯ

В доме Журавлевых. В а р в а р а, А г р и п п и н а.

А г р и п п и н а. Как подумаешь про эту учебу… Ну куда она, куда? Там, наверно, городские все учились на это дело с малолетства, а она чего видела? Уж кто вырос в деревне, тот на всю жизнь деревней и останется.

В а р в а р а. Чего бояться? Сама же вон Катька говорила, что больше половины этих художников всяких больших в деревне выросли.

А г р и п п и н а. Дак они, может, хоть в райцентре, а тут…

Вбегает  Н и к а н о р. Ошарашенно смотрит на женщин, на стол.

Н и к а н о р. Ну, чего сидите? Чего расселись-то? На стол кто будет собирать, я, что ль? (Вдруг наступает на Варвару.) Вот кого надо было по закону! По всей строгости!

В а р в а р а. Да ты с чего сорвался-то?

Н и к а н о р. «С чего»… Шляются тут всякие советчики, а мне потом выкручивайся. «С чего»… Чуть не загремел за тебя! Да вы пошевелитесь, нет? Вот-вот придут, а они расселись?

А г р и п п и н а. От придурок! Натворит чего-нибудь — и давай прыгать. Кто придут-то, куда?

Н и к а н о р. Да гости, гости, сама же приглашала, а теперь — «кто придут»? Ну, кто приглашал-то, я, что ли? Или ты уж не помнишь, чего говоришь, из ума выжила?

А г р и п п и н а. Художники, что ль? Сейчас?

Н и к а н о р. Агрономы! А когда ж им приходить-то, завтра, что ль?

А г р и п п и н а. Да ты очумел? Ночь на дворе, стряпать и не собирались.

Н и к а н о р. Мы с тобой как пошли? Только он меня пригласил — сразу же и побежали. А они что, хуже, дурней нас с тобой? Нет уж, не дурней они таких, как мы. Быстрей давай, вот-вот заявятся.

В а р в а р а. Сейчас, что ль, придут?

Н и к а н о р. Через неделю! Им одно, а они…

В а р в а р а. Одеваться побегу. (Убегает.)

Н и к а н о р (вслед). Да ты на стол, на стол… Тьфу! Стол голый, а им главное самим нарядиться. Ты еще начни тут перед зеркалом.

А г р и п п и н а. Да зачем сейчас-то? Чего они говорили-то?

Н и к а н о р. Черт их разберет, чего они говорили. Я им деньги, а они законом стращать начали. А под конец — ты, говорит, жене своей изменяешь? А сама попа гладит. Самого-то не было, занятый, говорят, а они с попом этим и милуются.

А г р и п п и н а. Ну?

Н и к а н о р. Ну и ну! Сама вот иди к ним да поговори.

А г р и п п и н а. Чуяло мое сердце.

Оба, подавленные, молчат.

Ну вот что, Никанор, делай как хочешь, а чтобы их здесь не было.

Н и к а н о р. А то мне самому шибко охота про их законы слушать! Погоди, как — не было? Идут они, понимаешь, идут, Я бегом бежал, чтоб скорей, а они идут.

А г р и п п и н а. Я за один стол с этой бесстыжей не сяду.

Н и к а н о р. А Катька? Да и нам-то какое дело, что там промеж их творится.

А г р и п п и н а. Как это — какое? Наш дом что, бардак, куда можно и с мужиком и с полюбовником? Может, ты их еще на нашу кровать уложишь?

Н и к а н о р. Ты чего, опозорить меня хочешь, чтоб потом вся деревня смеялась, как я гостей два раза пригласил, а в дом не пустил?

А г р и п п и н а. А ты что хочешь, чтоб потом вся деревня говорила, как я интеллигентку с ее хахалем пригласила да караулила, чтоб их мужик не захватил?

Н и к а н о р. Да чего их караулить-то, когда мужик тут, рядом будет? Зачем их караулить-то?

А г р и п п и н а. Ну надо же! И откуда они только взялись-то?!

Входит нарядная  В а р в а р а.

В а р в а р а. О! На меня ревел, а сами ничего не делают.

Н и к а н о р. Вон, расфуфырилась, как принцесса на горохе.

А г р и п п и н а. Никаких гостей у нас не будет.

В а р в а р а. Вот те на! Судили, рядили и придумали. Отказались, что ль, друзья-то ваши закадычные?

Н и к а н о р (кивая на Агриппину). Вот кто отказывается. Взбеленилась — и сама не знает отчего.

В а р в а р а. Да вы расскажите толком, чего вышло-то?

Н и к а н о р. «Вышло»… Из-за тебя все и вышло.

А г р и п п и н а. Известно чего. Заходит Никанор, а эта, женушка его, с гостем, с попом этим, голые на кроватях валяются.

Н и к а н о р. Да кто тебе сказал? Чего ты брешешь? Какая голая? Одетая она была. Я-то видел, а ты-то откуда берешь, что голая?

А г р и п п и н а. Она и при нас-то, почитай, голая ходила, а с ним будет она одетая, как же!

Н и к а н о р (смутившись от такого неопровержимого довода). Ну, не совсем, конечно, одетая, но даже больше, чем при нас, на ей было.

В а р в а р а. А ты-то чего разоряешься, Грипка? Раньше, что ль, не знала, как у них это бывает?

А г р и п п и н а. Да откуда я знала? Прибежал, поволок! «В гости, в гости»… Как к добрым людям пошли.

Н и к а н о р. Да тебе-то какое дело?

В а р в а р а. Не с твоим же мужиком она спуталась.

А г р и п п и н а. Да как я людям-то потом в глаза глядеть буду?

Н и к а н о р. При чем здесь люди?

В а р в а р а (Агриппине). Ты с Танькой Рюмочкой не ругаешься? А у ней чуть не каждый день и одетые и раздетые мужики бывают.

А г р и п п и н а. С той какой спрос? Да и замужем она сроду не была. А эта… под боком у мужика…

В а р в а р а. А насчет Катьки-то договорился?

А г р и п п и н а. До Катьки им теперь, как же!

Н и к а н о р. Обо всем еще можно договориться, только вот она дуростью своей…

А г р и п п и н а. Я сказала. Что хочете делайте, а за один стол я с ней не сяду.

Н и к а н о р. Да разорвитесь вы все! Что я, парнишка, бегать — всех упрашивать! Хотел для дочки доброе дело сделать, а тут… И ни с чем больше ко мне не подходите.

В а р в а р а. А Катька?

Н и к а н о р. А вот как приедет, так и скажу! (Указывая на Агриппину.) Вот, скажу, у кого спрашивай! Она тебя и научит, и устроит. Один случай выпал, больше, может, никогда и не будет такого. Вся б Катькина жизнь, может, на колеса встала, а у ней, вишь ли, принципы! Дочка родная — это ничего, это так, главное — принципы.

В а р в а р а. Ну и крепкое же у тебя сердце, Агриппина.

А г р и п п и н а (бессильно опускается на стул, плачет). Чтоб их разорвало, этих ваших художников, чтоб у них руки поотсыхали! Приволокла их нечистая сила! Чтоб у них глаза повылазили!

Н и к а н о р (облегченно). Чего лаешься? Давай, Варька, быстрей готовьте. Вот-вот придут, а у нас… (Выходит.)

Агриппина с Варварой начинают накрывать на стол.

А г р и п п и н а. Ходит цацей, голая, голосок — ти-ти-ти, а говорит-то все с подковыркой. «Почему это женщины у вас не купаются?..»

В а р в а р а. А они хоть заправдашние художники-то?

А г р и п п и н а. Показывал он свою картину. Жена, говорит, а там — ни кожи ни рожи.

В а р в а р а. А она что, правда такая страшная?

А г р и п п и н а. Да нет, чего зря говорить, она из себя видная.

В а р в а р а. А это он нарочно, наверно. Раз ты с хахалем, думает, так я тебя кикиморой разрисую.

А г р и п п и н а. А как принимала-то! Я тебе не стала тогда рассказывать — стыдобушка, я чуть сквозь землю не провалилась. По чашке жиденького чаю налила да по печенюшке положила.

В а р в а р а. А ты вот сейчас на цыпочках перед ней ходить будешь да речи сладкие говорить.

А г р и п п и н а. А что сделаешь, приглашенных выгонять не будешь. О господи, хоть бы у них там вышло чего да не пришли бы.

В а р в а р а. Ты об Катьке думай. (Мельком взглянув в окно.) А вот они, явились не запылились. И он, и она, и хахаль.

Н и к а н о р  втаскивает свои поделки из дерева, пытается их поставить на видное место.

А г р и п п и н а. Чего это, зачем?

Н и к а н о р. Посмотрят. Пусть посмотрят.

А г р и п п и н а. Сейчас же унеси скорей. Они как глянут на эту страхоту — и Катькины потом смотреть не станут.

В а р в а р а. Ишь, тоже в художники навострился!

А г р и п п и н а. Беги вон встречай. А то у меня сердце от радости зашлось, как их увидала.

Н и к а н о р. Пусть бы глянули, жалко тебе, что ль? (Уносит поделки.)

А г р и п п и н а. Ну, господи, пронеси и помилуй. Ты-то, Варька, смотри не расходись. Что б у них там ни было и что б они тут ни делали, а гость есть гость.

В а р в а р а. Мне что? Поглядеть да повеселиться.

Голос Никанора: «Проходите, гости дорогие, милости просим!»

Входят  В и к а  с букетом цветов, С т а н и с л а в  с цветком и  С т а р к о в.

В и к а. Добрый вечер. Это вам. (Отдает букет Агриппине.)

С т а н и с л а в. А это вам. (Отдает цветок Варваре.)

С т а р к о в. Добрый вечер.

А г р и п п и н а. Здравствуйте, гости дорогие, милости просим.

В а р в а р а (втыкает цветок в волосы. Никанору). Вот как надо с нами, с женщинами. (Гостям.) Проходите, садитесь. Будьте как дома и не забывайте, что в гостях.

С т а н и с л а в. Вот это по-нашенски.

А г р и п п и н а. За стол просим. Чем богаты, тем и рады. (Рассаживает гостей.)

С т а н и с л а в. О, да здесь настоящий банкет!

В и к а (Станиславу и Старкову). Не знаю, как вы, а я, например, после таких яств в общепит ходить уже не смогу.

Н и к а н о р. Давайте, гости дорогие, подымем за знакомство, и чтобы, как говорится, дай бог, не последнюю!

В и к а. Судя по количеству бутылок, бог нам в этом не поможет. За знакомство!

Н и к а н о р. За знакомство, и, как говорится, чтобы процветали все науки.

В а р в а р а. За знакомство, а сам не познакомил.

Н и к а н о р (Станиславу). Да это, значит, жена моя, супруга то есть, и… Агриппиной, значит, зовут.

В а р в а р а. А я?

Н и к а н о р. А ты…

В а р в а р а. А ты неправильно знакомишь. Не Агриппина, а Агриппина Антоновна.

Н и к а н о р. Да, Агриппина, значит, Антоновна, супруга законная.

В а р в а р а. А у тебя что, и незаконная имеется?

Н и к а н о р. Ты, Варька… Ты, Варвара… помолчи пока. А это, значит, Варвара. Да погоди ты, забыл, как там тебя по батьке.

А г р и п п и н а. Очумел? Всю жизнь рядом прожили. (Гостям.) Семеновна она.

Н и к а н о р. Да, Варвара, значит, Семеновна. При театре трудилась.

В и к а. Да?

Н и к а н о р. Да. Год целый. При польтах, конечно. И теперь, значит, дояркой. Соседкой приходится, потому как живем тут рядом. Подымем же, гости дорогие, как говорится, за всех родных и близких!

В и к а. Чудесный тост!

С т а н и с л а в. Браво!

Пьют.

А г р и п п и н а. Закусывайте, гости дорогие.

С т а н и с л а в. А я, значит, Станиславом буду. Станиславом, если можно так выразиться, Борисовичем.

В и к а. Как вы дошли домой, Никанор Епифанович?

Н и к а н о р. Бегом. То есть, как говорится… дошел.

В и к а. А муж пришел через две минуты после вашего ухода. Да, Станислав Борисович, скажите же наконец тост.

С т а н и с л а в (Никанору). Когда вы были у нас с повторным визитом, вы застали нас тет-а-тет. Так выпьем же за наше общее рандеву!

В и к а. Когда Станиславу Борисовичу бывает хорошо, он переходит на французский. Да, а… а почему все замолчали?

Старкова душит злость, но, боясь попасть в смешное положение, он молчит.

Н и к а н о р. Так живем по-простому, так что уж, если что не так… извиняемся, конечно.

В и к а. Ну что вы, все просто превосходно. Воспоминания об этом вечере будут преследовать нас, выражаясь высоким стилем, до чугунной дверцы крематория.

А г р и п п и н а. Закусывайте, гости дорогие.

В а р в а р а. Не стесняйтесь, хозяева не обеднеют.

В и к а. О, стесняться у нас перестают еще в детском садике.

С т а н и с л а в. Не из той мы породы, соседушка.

В и к а. А у вас мило. Речка кругом, и над ней эти, как их… ну, еще мой муж их все время рисует, кругленькие такие… да, цветочки, цветочки. Очень мило.

Н и к а н о р (ставит пластинку). Вот так-то оно веселее будет.

В и к а. О! «Амурские волны», где вы сумели достать эту запись?

Н и к а н о р. Так, в магазине. Лет пять уж, как достал.

В а р в а р а. Наши мужики по праздникам под нее баб гоняют.

Н и к а н о р. Тебя вот некому погонять.

В а р в а р а. А от меня они сами убегают и в праздники и в воскресники.

С т а н и с л а в. Однако чем же они объясняют свое бегство?

Н и к а н о р. А тут не до объяснениев. Увидал ее на дальнем конце улицы — и дуй, пока не заметила.

В и к а. А если успеет заметить?

В а р в а р а. Если б успела, не сидела б сейчас одна.

А г р и п п и н а. Закусывайте, гости дорогие.

В и к а. Я совсем опьянела.

В а р в а р а. Ничего, у вас-то вон двое, доведут.

В и к а. Да, на невнимание особ мужского пола мне жаловаться не приходится. А не потанцевать ли нам? Станислав Борисович, я, кажется, на что-то намекнула?

С т а н и с л а в. Да, разумеется. Разрешите? (Церемонно приглашает Вику.)

Танцуют.

В и к а (Агриппине). А вы почему не танцуете?

Н и к а н о р. Мы хозяева. За порядком следить и все такое. Танцуйте, гости дорогие.

В и к а. Ах да… этикет, понимаем. Старков, пригласи же наконец даму.

Старков, безуспешно стараясь изобразить на лице улыбку, идет приглашать Варвару.

С т а р к о в. Разрешите?

В а р в а р а. Я сегодня как раз свободная.

Танцуют.

Н и к а н о р. Варька-то, она у нас ушлая, все театры прошла!

В а р в а р а. Да уж, повидала кой-чего, не в пример некоторым.

Вальс кончается.

В и к а. Отлично. Только успели войти во вкус — и конец.

С т а н и с л а в. Да, Епифаныч, а в вашей деревне невесты имеются?

Н и к а н о р. Невесты? Зачем?

С т а н и с л а в. Этим вопросом вы меня просто удивляете.

В и к а. Дело в том, что он у нас на выданье.

С т а н и с л а в. Так как, проведете меня по вашей деревне?

Н и к а н о р. Сейчас?

С т а н и с л а в. Обижаете. Кто ж меня сейчас рассмотрит? Надо, чтоб во всем блеске.

Н и к а н о р. Дак невесты-то наши в город все мотанули.

С т а н и с л а в. Однако здесь я заметил некую особу, которая…

В и к а (перебивает). А не потанцевать ли нам? Никанор Епифаныч, нет ли у вас чего-нибудь попроще, чего-нибудь этакого? (Делает твистовые движения.)

Н и к а н о р. Нету. Агриппина совсем не танцует, да и я так, редко когда.

В и к а. Тогда я станцую под собственный аккомпанемент. (Танцует, делая самые раскованные движения.)

Никанор растерян, Варвара смотрит с веселым любопытством. Агриппина непроницаема. Старков, чтобы как-то сдержаться, пьет водку.

(Кончив танцевать.) Фу-у! Ничего, только одежда стесняет. Может быть, мне ее… (Делает жест, как бы сбрасывая одежду. Агриппине.) Вы знаете, там, дома, у нас часто бывают вечеринки с танцами. И как только атмосфера накалится, одежду… ну, сами понимаете. Что же еще? Да, а может быть, нам в бутылочку поиграть?

Н и к а н о р. Давайте выпьем, гости дорогие.

В и к а. Нет, вы меня не так поняли, я имела в виду пустую бутылку.

Н и к а н о р. Это что, до дна, значит?

В и к а. Не совсем так, Никанор Епифанович. Один из нас берет бутылку, а остальные рассаживаются полукругом и ждут.

Н и к а н о р (недоверчиво). С горлышка, что ль?

В и к а. С горлышка — это в другой игре, мы в нее тоже часто играем, а здесь нужно просто взять пустую бутылку и крутить. И тот, на кого покажет горлышко, должен целоваться с тем, кто крутил. Оригинально, правда? А может быть, споем все вместе?

С т а р к о в. А может быть, хотя бы некоторым из нас помолчать?

В и к а. Вы заметили — мой муж сегодня отчего-то не в духе? Не будь же букой, Володя, это, наконец, становится неприличным, ведь мы в гостях. Представь, если бы я сидела вот так весь вечер и молчала, на что бы это было похоже? Да, минуточку, и как же я раньше не сообразила? Сейчас мы можем устроить торжественную передачу меня. Не против?

Н и к а н о р. Кгм… Это как?

В и к а. Сейчас я вам все объясню. Дело в том, что Станислав Борисович приехал сюда по поручению одного моего знакомого. Так вот, этот мой знакомый, можно даже сказать — друг, передал через Станислава Борисовича предложение, то есть просит выйти за него замуж.

С т а н и с л а в. Позволь…

В и к а (не давая ему сказать). Слава, все равно ведь узнают.

С т а н и с л а в. Но это же поклеп!

В и к а. Помолчи, Слава, не перебивай. Так вот, мне сделано предложение.

С т а н и с л а в. Но я же ничего не передавал.

В и к а. Не ты, так другой, при чем здесь ты? Отстранись. (Всем.) Так вот, мне сделано предложение. Мой муж в принципе не против, так как дела у него пошли в гору и я ему теперь, в общем-то, ни к чему. И сейчас я предлагаю устроить эту торжественную передачу. То есть Володя, как мой бывший муж и владелец, будет передавать меня Славе — как представителю будущего владельца.

С т а н и с л а в. Да никакой я не представитель! Володька, ты-то…

В и к а (перебивает). Представитель! Все вы представители. И замолчи. Могу я хотя бы в гостях поговорить с собственным мужем? Так вот, все это должно произойти как можно более торжественно. Сначала встает Владимир Леонидович, хвалит меня и сообщает мою краткую характеристику. Затем (повышает голос, не давая Станиславу вставить слово) встаешь ты и от имени…

С т а р к о в (встает). Послушай…

В и к а (перебивает). Володя, я еще не до конца объяснила, а ты уже встал. Ну хорошо, начинай. Только почему не видно радостных лиц, ведь это такое событие?

С т а р к о в. Почему же никто не рад? Я рад, безумно рад, что наконец-то избавляюсь от этой… от этой…

В и к а. Он хочет сказать — дряни. Володя, что ты мелешь? Ты же все делаешь наоборот. Ты должен хвалить меня. Иначе он может отказаться. (Отмахиваясь от Станислава, который пытается вмешаться.) И потом, почему ты меня не поздравляешь?

С т а н и с л а в. Володька, Вика…

В и к а. Отстранись. Почему, Володя?

С т а р к о в. О, я тебя… Не высказать, как я поздравляю тебя и твоего…

В и к а. Спасибо. Я с удовольствием… мы с удовольствием принимаем твои поздравления. В свою очередь хочу… хочем тебя заверить, что… (Ее начинают душить рыдания.)

С т а н и с л а в. Идиоты, вы же оба…

В и к а (перебивает). Я уверена, что наконец-то узнаю счастье, о котором так много слышала и которое… которое… (Зарыдала.)

С т а р к о в. Ты добилась, чего хотела.

С т а н и с л а в. Да ничего она не хотела. Вы же оба, что ты, что она…

В и к а (перебивает). О нет, я многого хотела. Я хотела нежности, хоть кусочка простого бабьего счастья, ребенка, да только, видно, слишком уж многого я захотела. Ты постоянно занят собой, великим, а я хотела… (Опускается на стул, плачет.)

Никто не знает, что делать.

А г р и п п и н а (молча подходит к Вике). Пойдем-ка.

Вика с недоумением смотрит на Агриппину. Затем, что-то поняв, заплакала еще горше. Агриппина выводит еще всхлипывающую Вику на улицу. Долгая пауза.

В а р в а р а. Ну и ну, не было гроша, да вдруг алтын. Чудные дела твои, господи. (Уходит в другую комнату.)

С т а н и с л а в. Акселераты несчастные, расползаются, как слепые кутята. И я, кретин, отстранился, называется.

Н и к а н о р (осторожно подсев к Старкову). Да вы не тушуйтесь, уж это, наверно, у всех так. И у нас вон с Агриппиной… Перемелется, все перемелется.

С т а р к о в (Никанору). Вы не думайте, что… Истерика это, Вика, она… Понимаете, истерика.

С т а н и с л а в (Никанору). Один я обитаю. Решил навестить семейное гнездышко — и вот, хлебнул уюта.

Высвечиваются сидящие на скамейке у палисадника  А г р и п п и н а  и  В и к а.

В и к а. Простите меня.

Молчат.

А г р и п п и н а. А меня поначалу большая зависть взяла на твою жизнь.

В и к а. Есть чему позавидовать!

Молчат.

Пойду я. Простите.

А г р и п п и н а. Куда?

В и к а. Похожу, а утром автобус.

А г р и п п и н а. Успеешь еще находиться. Сиди.

Молчат.

В и к а. Как будто крик во мне истошный в последнее время. Жизнь-то проходит, а мы, чем мы занимаемся? Я вас сильно обидела?

А г р и п п и н а. Да, поначалу большая зависть меня взяла на твою жизнь. Вот и суди-ряди после этого.

В доме. Все на прежних местах. Входит  В а р в а р а  с рисунками в руках.

В а р в а р а. Что же это, граждане-товарищи, сидим, а главное-то — картинки-то Катькины…

С т а р к о в. Вы уж простите нас.

Н и к а н о р. Покажи, Варька, покажи.

Старков берет рисунки, смотрит.

С т а н и с л а в. Не видели еще таких гостей?

С т а р к о в. Это ее, вашей дочери?

Н и к а н о р (заглядывает на рисунок). Ругала ее Агриппина за эту картинку. Где ж ты, говорит, видела, чтоб в наших лесах слоны ходили. А Катька ей: березы, дескать, красивые, а слон добрый. Вот и возьми с нее.

С т а р к о в (Станиславу). А может, так и надо — слон и березы?

С т а н и с л а в. А ну-ка? (Берет рисунок.)

Старков со Станиславом смотрят, Никанор с Варварой ожидают их суда.

Высвечиваются  А г р и п п и н а  и  В и к а.

В и к а. Не помню, чтобы когда-то с кем-то сидела вот так: молча и хорошо. Всегда все что-то доказывают, спорят, снова доказывают. Господи, как мы живем! И куда подевались мудрые люди?

А г р и п п и н а. Да, живем. Не то что простить — понять друг друга не можем. (Вдруг.) А Варька-то — невеста Никанорова. С малолетства они вместе были, так и звались — жених с невестой. А я взяла да и отбила. Вот тебе и живем.

Из дома выходят  Н и к а н о р, С т а н и с л а в, В а р в а р а, С т а р к о в.

С т а н и с л а в. Вот так-то, Епифаныч. Отстранишься, нахохочешься вволю, а потом — тоска. И снова куда-то встрять захочется.

В а р в а р а (Никанору). Дочку художницей признали, дак теперь к вам, поди, и не подступишься?

Н и к а н о р. От тебя отступишься, как же!

С т а н и с л а в. А вот и спутничек. Летит себе — пи-пи-пи, а сам все фотографирует. А ну-ка, приосанились, а то попадем в кадр в непотребном виде.

Н и к а н о р (заметив Агриппину и Вику). А вот они, где им больше быть-то?

В а р в а р а. С художницей тебя, Грипка!

С т а н и с л а в. А что это мы все такие нахохленные, кем обиженные, а?

А г р и п п и н а. Да хватит уж нам, повеселились…

С т а н и с л а в. Кто же нас утешит теперь, таких обиженных; помирит, таких рассерженных, может, дочка ваша? Куда вы ее спрятали, а? Где она? (То ли дурачась, то ли серьезно кричит.) Где она? Где она?

Конец

Степан Лобозеров

ПО СОСЕДСТВУ МЫ ЖИВЕМ

Сцены из деревенской жизни

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Б а б к а  Ф е н я.

Д е д  В а с и л и й.

Ф е д о р.

Е л и з а в е т а.

В л а д и м и р.

М а т в е й.

Л ю б а.

Действие происходит в сибирской деревне в наши дни.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СТАРИННЫЕ ЛЮДИ

Деревенская изба, в которой прежде всего бросается в глаза чистота, доходящая до стерильности. Старый комод, кровать, табуретки. В переднем углу — множество икон. Домашней вязки половики, коврики. На подоконниках — цветы в горшках, которые никогда не забывают полить. На стенах — гирлянды чеснока, пучки засушенных цветов, трав. Между ними — большая рамка с пожелтевшими от времени фотографиями. Солнечный день ранней весны. У окна сидит и смотрит на улицу  б а б к а  Ф е н я, подвижная еще старушка лет под восемьдесят. У другого окна — д е д  В а с и л и й, дряхлый уже старичок. В руках у него посошок, с которым он, видимо, никогда не расстается.

Б а б к а (выглядывая кого-то в окно). Гляди-ка, Василий, Лизавета идет. К нам вроде.

Д е д. Это чья?

Б а б к а. Да Кузьмы Ковалева дочка, не помнишь, что ли?

Д е д. Так он ведь помер, однако?

Б а б к а. Помер, а это дочка его, на курферме работает. А брат ее в сельском Совете председателем сидит. Чего это она к нам-то?

Д е д. Может, пензию несет?

Б а б к а. Пензию Варька-почтальонша приносит, а эта на птичнике, зачем она-то понесет? Это, однако, она из-за Любки своей.

Д е д. Это чьей?

Б а б к а. Да Любка, дочка ее. Колька наш гулял с ней, а она и забрюхатела. А Колька-то, как приперли его, так и убежал в город. Да ты чего, не слыхал, что ли?

Д е д. Колька наварначил, а с нас какой спрос?

Б а б к а. Так вот, поди скажи ей теперь. К нам, точно к нам идет. А если чего, ты так и говори: мы, мол, люди старинные, с нас и спросу нету. У Кольки есть батька с маткой, пусть они и разбираются.

Входит  Е л и з а в е т а. Она горда от важности порученного ей дела, и в то же время чувствуется, что у нее здесь какой-то свой интерес.

Е л и з а в е т а. Здравствуйте!

Б а б к а. Здравствуй, здравствуй. Чего скажешь?

Е л и з а в е т а. Как поживаете-то?

Б а б к а. Так нам чего — сидим да в окошко глядим.

Д е д. С бумагой, что ль, какой?

Е л и з а в е т а. А какие вам бумаги-то надобно?

Б а б к а. Так нам они зачем: пензию принесут — и ладно. А бумаги нам ни к чему. По сельсоветовскому делу, что ли, пришла?

Е л и з а в е т а. А то б зачем? Сам председатель к вам прислал.

Б а б к а. Это чего?

Е л и з а в е т а. Да вот вспомнил, видно, про вас.

Д е д. Облигации, что ль, опять? Дак мы старые, скидку бы надо какую по старости-то.

Б а б к а. У нас и так их вон ящик цельный.

Е л и з а в е т а. Какие теперь облигации…

Б а б к а. А тогда чего ж?

Е л и з а в е т а (оглядывая жилище стариков). А воду-то вам кто ж таскает: колодец-то вон где?

Б а б к а. А внучка, внучка, она уж тут каждый день.

Е л и з а в е т а. Хорош сынок! Бросил стариков престарелых, да и не чешется.

Б а б к а. А нам чего? У нас пензия. Двадцать восемь рублей каждый месяц, до копеечки.

Д е д. У сына дом свой, а у нас изба пока что своя. Чего нам сын? Мы тут пока что сами хозяева.

Е л и з а в е т а (словно бы и не слыша ответов стариков). Прямо к вам послал…

Д е д. Это кто?

Е л и з а в е т а. Председатель сельсовету. Чего это вы рассказывать станете, какие такие геройства?

Д е д. Чего?

Е л и з а в е т а. С городу там один приехал. Из газеты. Писать чего-то будет.

Б а б к а. Кого писать?

Е л и з а в е т а. Не знаю, мне не докладывают. А весть к вам приказано.

Б а б к а. Да кого весть, чего надо-то?

Е л и з а в е т а. А вот он и спросит, чего ему надобно. Я в сельсовете была, а брат, председатель-то, и упросил. Тебе, дескать, все равно в ту сторону идти, заведи корреспондента к старикам, пусть он там с ними разберется. Ладно, готовьтесь. На стол тут соберите то-се, из городу все-таки, аж из самой газеты.

Б а б к а. Да чего надо, чего пытать-то будут?

Е л и з а в е т а. А это уж сами вспоминайте, чего такого натворили, что писать про вас приказано. А уж он отпишет, не беспокойтесь.

Д е д. А к молодым пошто не ведешь?

Е л и з а в е т а. Сказано же — к вам велено, к старикам.

Б а б к а. А со стариков какой спрос? А уж если стариков требуют, так вон Федул еще не помер. Он, однако, и Василия постарее будет.

Е л и з а в е т а. Федул уж из ума давно выжил. Ладно, готовьтесь… Сказать вам забежала, пока он там фотографирует да меряет чего-то. Чтоб знали, что к чему. Счас приведу.

Б а б к а. Чего писать, кого меряют-то?

Е л и з а в е т а. Спросит, все спросит, об этом не беспокойтесь. (Выходит.)

Б а б к а. Чего делать-то будем, Василий?

Д е д. Кого писать-то будут?

Б а б к а. Дак вот, поди… Вильнула хвостом да и… Про Катьку-то ничего не сказала, а глазами-то зыркает. Из-за нее и натравила на нас. Председатель-то брат ей, а она и науськала его, чтоб он к нам послал допытываться. Так опять же, если насчет Кольки с Любкой, тогда зачем к нам, а не к Федору?

Д е д. А может, как я лес спалил, вспомнили?

Б а б к а. Сколь годов-то прошло? Да и выплатили мы все тогда. Нет, тут не лес, другое здеся.

Оба перебирают в памяти свои прегрешения.

Вот! Вот теперь и пришло на ум. Огород они мерить будут. Сотки-то две у нас лишние, уж сколько ругань идет! Вот они и станут перемеривать.

Д е д. Дак она, однако, сказала, что уж меряет тот-то?

Б а б к а. Вот! Пока мы тут с тобой разбираемся, он уж, наверное, все перемерил. Вот ведь змея-то какая подколодная, это она председателя и подучила, чтоб к нам направил. А тот чего ж не перемеряет, если аж из самого города! Тот с ходу — и вдоль и поперек. Чего делать-то будем, Василий?

Д е д (стучит посошком об пол). Я вот ей!

Б а б к а. А чего ей, если она с которым из городу придет? Отрежут, отрежут! Да не две, а все четыре отрежут. Чтоб неповадно, скажут, было. Вот варнак-то, да Колька-то. Наварначил вон чего, а теперь нам разорение. На стол ведь она приказала собирать, чего делать-то будем? А мы вот как сделаем, Василий. Ты сиди да и помалкивай, сиди и помалкивай. Оглох, мол, да и только.

Д е д. Оглох… А эта? Счас только, скажет, разговаривал.

Б а б к а. А мало ли чего бывает со старыми-то людями? Оглох — да и весь спрос.

Д е д. Я оглох, а ты как?

Б а б к а. А с меня чего? Мое дело маленькое. Вы, скажу, хозяина, кормильца, пытайте. А я, скажу, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. (Выглядывает в окно.) Ведет, ведет, чтоб ее… На стол ведь надо чего-то! А ты так и сиди молчком, так и сиди. Руки-ноги, мол, еще шевелятся, а слышать-то уж ничего не слышу. (Снова выглядывает.) Молодого какого-то ведет, с сумками какими-то, с очками. А ты все равно не бойся, Василий, сиди да и помалкивай. А уж с меня-то они ничего не стребуют, закона такого нету.

Стук в дверь.

Стучат чего-то?

Д е д. Может, дом пробуют, гнилой али нет?

Б а б к а. Нет, они это, наверно, в сенцах в дверю стукали, по-городскому. А как, правда, дом отпишут?

Входят  Е л и з а в е т а  и  В л а д и м и р. Последний от того, что в роли писателя ему приходится выступать впервые и самозвано, очень боится попасть в смешное положение, о котором, не дай бог, дойдет слух до редакции. Сильно заметно его старание держаться солиднее.

В л а д и м и р (озадачен настороженностью, с какой его встречают старики). Здравствуйте!

Б а б к а. Здравствуйте, здравствуйте!

Не получив приглашения проходить, Владимир, не зная, что делать, оглядывается на Елизавету.

Е л и з а в е т а. Чего тут-то стоять, приглашай, бабка, гостя.

Б а б к а. Дак бабка што? Вон стулья. Гости садятся.

В л а д и м и р. Не помешали?

Б а б к а. Чего?

Е л и з а в е т а. У их делов-то! Сидят днями да друг на дружку глядят. Настоящих-то стариков мало осталось — перемерли. А эти вон как устроились, да и в ус не дуют. Вот председатель вас сюда и направил разобраться. Что, бабка, за стол, что ли?

Владимир озадачен объяснениями цели его визита, но смолчал.

Б а б к а (собирает на стол). Так раз пришли вот, собираю.

Е л и з а в е т а. Вы сейчас не постуете, скоромного-то можно?

Б а б к а. Пост-то когда уж кончился.

Е л и з а в е т а (Владимиру). За стол давайте. Счас нас бабка угостит по-стариковски.

Владимир вытаскивает бутылку водки.

О, а как выпьем, так они вам еще и песни старинные пропоют. Дед, давай, что ли, за стол-то, чего там-то сидеть?

Дед старательно не реагирует.

Дед, да ты чего, оглох, что ли?

Б а б к а (Владимиру). А оглох, оглох, батюшка. Как молынья-то полыхнула — он и оглох в одночасье.

Е л и з а в е т а. Да чего вы мелете-то, только что разговаривал.

Б а б к а. Так говорить-то он вроде бы еще скажет когда чего, а уж слышать-то совсем ничего не слышит. (Владимиру.) Мы люди старинные, чего с нас взять?

Е л и з а в е т а. Я вот председателю-то перескажу, так он разберется — старинные вы или нонешние. Ишь, к ним из самого городу направили, а они вон чего вытворяют. Он вам покосы-огороды-то перемеряет и пенсию пересмотрит. Гляди-ко ты на них: старые, старые, а…

Д е д. А чего их перемерять — все давно вымерено. А пензию всем дают. А мы и налоги какие надо отдаем и облигаций еще когда куль набрали…

Е л и з а в е т а. О, сразу услыхал, глухой-то, как про огород заговорили.

Б а б к а (Владимиру). А это уж у него так, батюшка: то глухой, а то дак услышит чего-нибудь. (Елизавете.) А тебе грех, Лизавета, на старых-то людей. Чего такого мы натворили, чтоб отписывать?

Е л и з а в е т а. А вот счас товарищу корреспонденту и расскажете, чего вы творили, а чего не творили. (Владимиру.) Спросите их, хорошенько спросите.

В л а д и м и р. Простите, но я же совсем о другом… Я хотел поговорить о…

Е л и з а в е т а (словно бы не слыша). Про все спросите. Да пусть как на духу выкладывают.

Д е д. Чего спрашивать — все давно перемерено.

Е л и з а в е т а (кивая на Владимира). Дайте человеку слово сказать, а то ишь глухой, а разбушевался хуже путнего. Да и присядьте к столу-то. А то гостей усадили, а сами…

Б а б к а. Так мы што, мы сядем. Только чего с нас пытать-то? (Садится к столу.)

Е л и з а в е т а. Давайте по одной для храбрости да и… Чтоб как на духу.

Б а б к а. Я ее сроду не пила, а Василий тоже уж сколь годов в рот не брал.

В л а д и м и р. По-моему, мы не с того начали. Я, собственно, хотел… попросил бы вас рассказать о прошлом.

Старики молчат.

Ну, чем вы раньше занимались? Какие события из вашей жизни вам больше всего запомнились?

Д е д. Так мы давно выплатили. Все, сколько стребовали.

В л а д и м и р. Простите… что выплатили?

Б а б к а. За лес выплатили. Все, сколько стребовали. У нас, однако, и квитанция еще лежит.

Д е д. Справка такая у нас имеется.

В л а д и м и р (Елизавете). Какой лес?

Е л и з а в е т а. Да кому какой ваш лес-то нужон?

Б а б к а. Сами же пытаете, чего раньше было. Вот Василий и говорит, что сполна выплатили. Да и затушило-то в тот же день. Туча пришла.

Е л и з а в е т а (Владимиру). А, так это они про пожар. Он, дед-то, как-то, лет двадцать или тридцать назад, лес поджег.

Б а б к а. А кто его поджигал — сам загорелся.

Е л и з а в е т а. «Сам»! Опять «молынья», скажете? Чего ж тогда у коня ноги подпаленные были?

Б а б к а. Ну, недоглядел какой костерок, так не нарочно же?

Е л и з а в е т а. А кто говорит, что нарочно? (Владимиру.) Приехали в лес, а огонь не залил. А пока готовил дрова — тут и заполыхало. Еле успел по дороге через огонь выскочить. Вот коню-то ноги и подпалило.

Д е д. Все выплатили, сколько стребовали.

Е л и з а в е т а. А ведь не признавался сначала. Это уж когда с конем приперли, сознался-то.

Б а б к а. А кому ж охота сознаваться — такие деньги выплачивали. Это ладно, что в тот же день туча пришла, а то б век не расплатиться.

В л а д и м и р (не зная, что говорить). Значит… все выплатили?

Д е д, б а б к а (вместе). Все, все, как есть, до копеечки.

Б а б к а (бежит искать). Вот, тута где-то и справка была. Чуть не две тысячи выплачивали.

В л а д и м и р. Нет-нет, мне не надо, я не за этим. Я, собственно, о другом хотел вас расспросить.

Е л и з а в е т а. А выплачивали-то небось старыми деньгами?

Б а б к а (растерялась). Так… Какие тогда были, такими и выплачивали.

Е л и з а в е т а. Ха, старыми-то дурак выплатит. Это по-теперешнему-то сколько, меньше двухсот рублей будет?

Б а б к а (Владимиру). А чего же, теперя новыми, что ль, опять выплачивать?

Е л и з а в е т а. А это уж как там решат. Так-то любой бы леса жег, за двести-то рублей.

Дед с бабкой растерянно смотрят на Владимира.

В л а д и м и р. Нет-нет, я совсем не за этим. Почему-то мы все время не о том говорим. Видите ли, газета — это моя, так сказать, официальная работа. Как говорится, для поддержания брюк. Основной же моей профессией, то есть основным занятием, является… Ну, я планирую написать роман. В крайнем случае — повесть… Тема историческая: партизанское движение в наших местах… Словом, я хотел бы получить у вас материалы.

Дед с бабкой недоуменно молчат. Елизавета тоже недопоняла.

Ну, материал для романа. Или в крайнем случае — повести.

Б а б к а (осторожно прерывая всеобщее молчание). Так у стариков-то какой матерьял? Ситчику если какого где кусочек завалялся да занавески старые…

Владимир покраснел до корней волос.

Е л и з а в е т а. Ишь какие ушлые! Тогда старыми деньгами откупились, а теперь старыми занавесочками хочут отделаться! Вы в дурачков-то не играйте, а давайте матерьял как на следствии.

В л а д и м и р. Нет-нет, зачем? Почему — следствие? Я, наверное, не так выразился. Ну, понимаете… (Проникновенно.) Вот вы прожили большую и трудную жизнь…

Е л и з а в е т а. Такие везде проживут.

В л а д и м и р. Простите, Елизавета Кузьминична, но… Почему-то мы все время говорим о посторонних вещах. (Старикам.) Вот вы прожили большую жизнь. (Деду.) Простите, вам сколько лет?

Б а б к а. Так с девятьсот второго он будет.

В л а д и м и р (бабке). А вам?

Б а б к а. А я так помоложе его буду. На свадьбе-то я поменьше его была.

Е л и з а в е т а. Да приписали они всё.

В л а д и м и р. Что — приписали?

Д е д. А ничего мы не приписывали. Как были из сельсовету — и все перемерили…

Е л и з а в е т а (перебивает). Да кому нужон твой огород-то? (Владимиру.) Годов они себе наприписывали. Как узнали, что пенсия будет, так и давай писать. Чтоб, значит, уйти пораньше.

Дед порывается что-то сказать, но его опережает бабка.

Б а б к а. А ничего мы и не приписывали. Когда свадьба-то была, Василию уж тогда сколь годов было? А с тех пор сколько прошло, посчитай-ка?

В л а д и м и р. А как это можно — приписывать?

Е л и з а в е т а. Паспортов-то раньше не было, да и метрики порастерялись. А когда начали всем паспорта выправлять, они и давай приписывать.

В л а д и м и р. Простите, а как это — не было паспортов, почему?

Е л и з а в е т а. Почему — не знаю, а только колхозникам-то когда их дали, уж после воины сколь годов прошло.

В л а д и м и р. А как же до этого — без документов?

Е л и з а в е т а. А тогда справки давали. Тут, мол, проживает, да и все.

В л а д и м и р. А если куда-то ехать? Ведь даже в гостиницу по справке не устроишься, даже на самолет билет не дадут?

Е л и з а в е т а. А куда поедешь? Ни денег, ничего не было. А в гостиницу кто ж их таких тогда бы пустил? Заезжая изба для них была в городе. Это теперь вон какой Дом колхозника отгрохали, а тогда избенка для них была, с нарами. А при ней из нашей же деревни мужик, вроде бы как за хозяина, копейки с постояльцев собирать. Там во дворе и колодец был, коней поить. А уж об самолетах тогда и слуху не было. (Старикам.) Ну, так давайте материал-то? (Владимиру.) Про что их еще-то допросить?

В л а д и м и р. Почему — допросить? Я просто пришел поговорить как с очевидцами, как с живыми свидетелями.

Е л и з а в е т а. А добром-то от них ничего не добьешься. Они вон две сотки лишние захватили да и живут припеваючи.

Б а б к а. Ты пошто так говоришь-то, Лизавета, пошто стариков обижаешь? Как приходили и мерили…

Е л и з а в е т а (перебивает). Слышали, слышали! Опять скажете «без изменениев оставили»? Так это оттого сказали, что вы тогда эти сотки засеять успели. А счас новая размежевка будет, и уж теперь-то вам этих соток не видать.

Д е д. Мы ничего не приписывали. Как Ермолай переехал, а огород пустой остался…

Е л и з а в е т а (перебивая). И годов, скажешь, себе не приписывали?

Д е д. А ты посчитай-ка, сколько мне в германскую было?

В л а д и м и р. Это в первую мировую?

Д е д. А вот когда немец пришел.

Е л и з а в е т а. На войну-то взяли тебя? Значит, молодой еще был.

Б а б к а. Какой же молодой? Ну да, тогда-то, конечно, помоложе был, но уж не так чтобы.

В л а д и м и р. Простите, а революцию вы помните? Вам ведь тогда уже пятнадцать лет было.

Б а б к а. А пятнадцать что, великий, что ли? Чего он в пятнадцать-то натворит? Это уж ему вон сколько было, когда лес-то поджег.

В л а д и м и р. Да нет, я ничего… Я в том смысле, что в пятнадцать лет многое можно запомнить. Толстой, например, помнил себя с двух лет.

Д е д. Ливорюции у нас не было.

В л а д и м и р. Как — не было?

Б а б к а. А не было, не было, батюшка. Может, где-то чего и было, а у нас ничего.

Е л и з а в е т а. Как — ничего-то, а царя как сбросили?

Б а б к а. Царя-то мы и в глаза сроду не видали. Да и бог его знает, когда он был-то.

В л а д и м и р. Но ведь… Странно. Ну хорошо, а гражданская война? Ведь здесь она закончилась только в двадцать втором году, вам тогда уже было двадцать лет. Вы не были в партизанах?

Б а б к а. А не был, не был, батюшка. Он мужик смирный, зачем ему партизаны?

Е л и з а в е т а. Ты чего это, бабка, открещиваешься-то? Может, деда твоего бы героем признали, а ты отговариваешься.

Б а б к а. Так ему зачем герой? Герои-то все воевать любят, а он смирный мужик был, работящий.

В л а д и м и р. Ну хорошо, сами в партизанах не были, но ведь бои-то были? Земляки, наверное, родные, соседи участвовали.

Б а б к а. А из соседей Федул один остался, вот у него бы и отписать.

Е л и з а в е т а. Так погоди, дед, ты же вроде воевал где-то, говорили? Или ты, может, за царя воевал, а теперь и темните?

Б а б к а. А ничего он не воевал. Это когда к нашей деревне войско подошло, а командёры и давай мужиков звать. А мужики пошли и не пустили то войско.

Е л и з а в е т а. Погоди, какое войско-то? Это на Омулевке, что ли?

Б а б к а. Ну да. Мужики пошли с ружьями, а бабы за ними, а и ребятишки туда же, да все на гору-то и выскочили. А ихние-то атаманы поглядели, сколь народу высыпало, да подумали, что все это солдаты с пушками, да и убежали. Вот и Василий там был.

Д е д. Мне и ружье тогда выдали — берданку. А патронов всего три досталось.

В л а д и м и р. Так, значит, вы все-таки участвовали в партизанском движении?

Б а б к а. А ничего он не участвовал. Мужики пошли, и он пошел. А воевал-то он потом, с германцем.

В л а д и м и р. Но как же не участвовал? Был бой с карателями, и он находился в красных цепях.

Д е д. Цепом-то мы и не ходили сроду. Схоронишься где-нибудь да и постреливаешь.

В л а д и м и р. Да, естественно. Дедушка, а дальше? Вот вы отогнали карательный отряд, а дальше?

Б а б к а. А чего — дальше? Сомустили их, мужиков-то, командёры эти, они и пошли на Семенова воевать. А тот Изота убил, да кого еще-то?..

Д е д. Позвали нас командёры красные, мы и пошли. Я-то не хотел идтить, а они: отдавай, значит, берданку тогда. А берданка-то новехонькая, как отдашь? Вот и пошел с ими.

В л а д и м и р (всем). Ну вот, видите, ведь он участвовал в гражданской войне?

Б а б к а. Так тут завоюешь! Кабы снова-то Семенов пришел? Он раз уж тут был до этого. Прокопа, дядю моего, увели в ров да и убили. А кого дак железками по спине. Тут поневоле завоюешь.

В л а д и м и р. Но ведь воевал же?!

Е л и з а в е т а. «Воевал»… За огород он воевал да за две сотки лишние. Вот об этом и надо написать.

Б а б к а. Ты зачем, Лизавета, напраслину-то наговариваешь? Сотки все перемеренные, раз не отрезали тогда, значит, так и надо, все по закону, значит. А ты если из-за Кольки, так мы за него не ответчики, у него батька с маткой есть.

Е л и з а в е т а. А чего это мне ваш Колька? Тут к вам из сельсовету по делу пришли, а не Колька. А если уж по правде сказать, так вырастили кобеля. Натворил делов — да и деру.

Д е д. Мы за Кольку не ответчики. Он наварначил — с него и спрос. А как это нас за него разорять?

Е л и з а в е т а. А кто вас разоряет-то? Разоришь вас, как же! Тут две сотки захапали, да Федор комбикорму, наверно, на тысячи наворовал.

В л а д и м и р. Простите…

Е л и з а в е т а (не слушая). Что, не так, скажете? На тысячи, не меньше.

Б а б к а. Федор тут ни при чем. У него…

Е л и з а в е т а (перебивая). Ладно, не об этом разговор.

В л а д и м и р. Простите, Елизавета Кузьминична, но мы… мы почему-то постоянно переходим на другое, постоянно отклоняемся.

Е л и з а в е т а. Так с ними разве не отклонишься? Не успел школу закончить и вот чего натворил.

Б а б к а. Колька теперь…

Е л и з а в е т а (перебивает). Ладно, корреспонденту только и делов слушать да про Кольку про вашего. (Неожиданно, Владимиру.) А вот хочете — я вам гору эту самую покажу, Омулевую, куда мужики-то с бабами выскочили, хочете?

В л а д и м и р. А это далеко?

Е л и з а в е т а. Да тут она, с заднего двора видать. (Старикам.) У вас собаки-то там нету?

Д е д. Мы за Кольку не ответчики. Вот так-то!

Е л и з а в е т а. Собаки, говорю, нету?

Б а б к а. Какая у нас еще собака? Федора когда кто поймал, что ли? Это зачем так напрасно-то говорить?

Е л и з а в е т а. Не бойтесь, поймают еще. (Владимиру.) Пойдемте, поглядите на гору нашу знаменитую.

В л а д и м и р (старикам). Да, мы посмотрим, можно? Я сейчас. (Выходит с Елизаветой.)

Б а б к а. Вот ведь змея-то какая, вот змея! И Федора-то, того и гляди, что засудит. Брату-председателю нашепчет, а тот чего, родную сестру не послушает, что ли? Это ведь она нарочно его увела, чтоб на ухо ему все пересказать, чтоб без нас-то. И обскажет! Счас она ему все обскажет. Что делать-то будем, Василий?

Д е д (стучит посошком об пол). Я вот ей!

Б а б к а. Видишь, они как: вроде бы про старинное спрашивать пришли, а подвела-то все к огороду. Из-за Кольки это все, из-за Кольки. Сидит да только и глядит, с какого бы боку за нас ухватиться. А тут и чего говорить, не знаешь. Так ведь Федора-то сюда же припутала. Счас, счас она ему там обскажет, на ухо-то. А может, она про гору-то сбрехала, чтоб покос перемерить? Так покос что, там лишков нету, пускай меряют. А мы вот как сделаем, Василий. Ты тут сиди, а как они спросят, так она, мол, к Параньке, к соседке, за солей побежала, соль, мол, кончилась. А я той минутой за Федором-то кого-то и пошлю. А то запутают они нас, мы и наговорим чего не надо, а Федор, он им так просто не поддастся — он им сумеет обсказать. Сиди, Василий, сиди и ничего не бойся. А я счас. Сиди.

Бабка Феня выходит. Дед Василий, кому-то грозя, постучал посошком в пол, подошел к окну, наблюдает за действиями бабки на улице. Входят, продолжая начатый во дворе разговор, Е л и з а в е т а  и  В л а д и м и р.

Е л и з а в е т а. Вот бы и прописать про это в газете-то. На тысячи, не меньше чем на тысячи, наворовал. (Умолкает, не желая, чтобы разговор услышал дед; поискав глазами бабку.) О, а бабка где? Один оглох, а другая совсем попряталась?

В л а д и м и р. Простите, Елизавета Кузьминична, но этот тон… Из-за него мы и поговорить с ними не можем. Такой материал, а мы…

Е л и з а в е т а. С кем говорить-то? Бабка попряталась, а этот в глухие записался.

Д е д. Мы за молодых не ответчики, вот так-то!

Е л и з а в е т а. Бабку, говорю, куда девал? (Владимиру.) Это она к Федору, к Федору побежала, к сыну своему.

В л а д и м и р. Зачем?

Е л и з а в е т а. А вот приведет его счас, так и будет тут «матерьял».

В л а д и м и р. Почему? Просто зашли поговорить, расспросить.

Е л и з а в е т а. Вот счас и наговоримся. Живыми б как только выйти отсюдова. Федор-то, он психоватый, еще и с колом прибежит.

Д е д. Как приходили и мерили…

Е л и з а в е т а (перебивая). Да уймись ты со своим огородом!

В л а д и м и р. Нет, ну а что, собственно, он может иметь против? В конце концов, ему же должно быть приятно, если о его родителях… Странно…

Е л и з а в е т а. Ну, говорите, говорите, вот он, герой-то, спрашивайте, чего надо. Только поскорей, пока другой герой не прибежал с топором.

Д е д. А хозяйка велела сказать, что… будто бы она за солей побежала.

Е л и з а в е т а. Куда-куда?

Д е д. Так и велела сказать. Он-то с вами живо разберется.

Е л и з а в е т а (Владимиру). О, видите, чего я говорила? (Деду.) Смотри как напужал! Как бы не упасть со страху. Давай рассказывай, чего зря-то сидеть будем.

В л а д и м и р. Дедушка, а сколько вы пробыли в партизанском отряде?

Д е д. Чего?

В л а д и м и р. В отряде, говорю, сколько вы пробыли?

Е л и з а в е т а. Да через неделю, наверно, убежал.

В л а д и м и р. Простите, дайте нам поговорить. Дедушка, вот мы выяснили, что с Омулевой горы вы вместе с другими мужчинами села ушли в партизанский отряд. И сколько вы там провоевали, в каких боях участвовали?

Д е д. Чего?

Е л и з а в е т а. А он снова оглох. (Деду.) Да не бойся, не про огород тебя спрашивают. Сколько воевал-то, ну, против Семенова-то?

Д е д. Мы-то мобилизовались, а из вашей-то родовы никто не пошел. Мы, дескать, тут останемся.

Е л и з а в е т а. Чего ты… Кто это не пошел-то? Знает он, как же, знахарь нашелся.

Д е д. И ваши не пошли, и Федул не ходил, и еще какие мужики.

Е л и з а в е т а. Гляди-ка ты на него — не пошли! Это где записано, что ли? А сам-то зачем пошел? Ружье жалко было отдавать? Вот то-то и оно! У вас всегда так: как бы чего захапать да не отдать. «Не пошли»…

В л а д и м и р. При чем здесь ружье? Дедушка, а в каких местах проходили бои с Семеновым?

Д е д (Елизавете). Я в колхозе вон сколько отработал, и пензию урезать нету права. Вот так-то!

Е л и з а в е т а. О, герой, ему б только пенсию побольше.

В л а д и м и р. Дедушка, а как тут проходила коллективизация?

Д е д. Чего?

В л а д и м и р. Как организовывали первые колхозы, вы помните?

Входит  б а б к а.

Е л и з а в е т а. О, объявилась! За подмогой, что ль, бегала?

Б а б к а. А Василий, рази, не сказал? За солей, за солей к Параньке бегала.

Е л и з а в е т а. А где ж соль-то твоя?

Б а б к а. А нету. Нету, говорит, и не было. В магазин, знать, не завезли.

Е л и з а в е т а. Да чего вы нас, как малых детей-то? Будто мы уж совсем полудурки какие.

Д е д (бабке). Пытают, с какого времени я в колхозе. Скажи-ка им, сколько я в нем отбухал?

Е л и з а в е т а. Да кто тебя пытает-то? Его по-человечески спрашивают, а он… Давайте, чего там еще у вас, да поскорей. А то счас этот прибежит, так будет тут «соля».

Владимира уже давно раздражает Елизавета, но, боясь вступать с ней в спор, он только морщится, решив не обращать на ее реплики внимания.

В л а д и м и р. Бабушка, извините, нас не представили. Меня зовут Владимир, а вас?

Е л и з а в е т а. Бабка Феня она.

В л а д и м и р. А полное как, по отчеству?

Е л и з а в е т а. Как тебя по батьке-то?

Б а б к а. Ерофеем батюшку-то звали.

Е л и з а в е т а (Владимиру). Ерофеевна.

В л а д и м и р. А как полное имя? Фе…

Е л и з а в е т а. Феня.

В л а д и м и р. Нет, полное. Это, вероятно, сокращенное.

Е л и з а в е т а. А как? Федосья, что ли? Как звали-то тебя? Феногена?

Б а б к а. Феноген-то дядя мой был. Его еще при царе убили.

Е л и з а в е т а. Феоктиста? Да зовите Феней, да и все. Ее все так зовут.

В л а д и м и р. Фе… Феня… Простите, забыл отчество.

Е л и з а в е т а. Ерофеевна. Да бабка Феня, да и все.

В л а д и м и р. Феня Ерофеевна. А вы помните, как у вас проходила коллективизация?

Б а б к а. Чего?

Е л и з а в е т а. Колхоз. Колхоз. В колхоз как вас загоняли, спрашивает.

Б а б к а. А чего — в колхоз? Когда мы еще в него поступили? Как всех начали прижимать, так и мы поступили. И коня отдали в бригаду, и корову с телкой. А вот твой-то дед еще после нашего сколь хозяином был…

Е л и з а в е т а. Чего скажете, кулак, что ли? (Владимиру.) У нас тут и кулаков-то сроду не было. Мамка-то мне все рассказывала.

Д е д. Вон сколько мы в колхозе отбухали, и как это нам теперь без пензии?

Е л и з а в е т а. Этот все про свое.

Быстро входит  Ф е д о р. Намерения у него самые решительные.

Ф е д о р. Это чего тут? Пошто стариков обижаете?

Е л и з а в е т а. О, а кто это их обижает-то?

Ф е д о р. Ты мне не крути! Если чего надо разбираться — ко мне иди. А их зачем трогать?

Е л и з а в е т а. Да кто трогает-то? Нас председатель сельсовета послал. Вон, товарищ корреспондент из городу. К ним как к людям направили, а ему — трогать.

В л а д и м и р. Простите, меня направили к вашим родителям собрать материал по истории нашего края. Партизанское движение, коллективизация… А родители ваши все это видели своими глазами. И вот я хотел бы поговорить с ними как с очевидцами, участниками этих событий.

Ф е д о р (бабке). А чего сказали — огород отнимают?

Б а б к а (осмелев от присутствия сына). Так они вроде бы начинают-то про старинное, а подводят-то все к огороду да к пенсии.

Е л и з а в е т а. Да кому нужон ваш огород-то?

В л а д и м и р. Да нет, при чем здесь огород? (Федору.) Давайте познакомимся, меня зовут Володей.

Ф е д о р. Федор.

В л а д и м и р. А отчество?

Ф е д о р. Так раз это мой родитель, то Васильевич, выходит.

В л а д и м и р. Ах да, я совсем… Так мы поговорим?

Ф е д о р. А чего бутылка-то нераспечатанная?

Е л и з а в е т а. Брезгуют с нами пить твои родители.

Ф е д о р. Какие теперь с них пивцы! (Владимиру.) Ну, так, может, за знакомство? Шофером я тут, в колхозе.

В л а д и м и р. Да, очень приятно.

Ф е д о р. Давайте, а то насухую-то чего наговоришь. И с Лизаветой, может, помиримся, за рюмкой-то.

Е л и з а в е т а. А кто это с тобой ругался-то?

Ф е д о р. Ну, за родителей, значит?

В л а д и м и р. Да, за таких интересных и заслуженных родителей!

Е л и з а в е т а. Даже на две сотки лишнего заслужили.

Ф е д о р (миролюбиво). Вот ведь какая, никак не может без этого.

Е л и з а в е т а. Какая есть.

Ф е д о р. Ну и чего вам старики наговорили?

В л а д и м и р. Оказывается, ваш отец был в партизанском отряде.

Ф е д о р. О, он у меня еще тот… Герой! Видишь, Лизавета, не захотела тогда за меня замуж, а счас бы у тебя свекр героем был.

Е л и з а в е т а. Герой, все леса в округе пожег!

Ф е д о р. А что, и тут храбрость требуется? Так вы, значит, Владимир, про него в книжке напишете?

В л а д и м и р. Видите ли… Я не буду писать о ком-то конкретно, это будет роман, то есть вымысел. Но как прототип ваш отец может послужить… то есть послужит прототипом.

Ф е д о р. Вот так-то, батька. Служил ты в партизанах, служил в Красной Армии, а теперь будешь служить этому… типу, что ли?

В л а д и м и р. Прототип. Нет, вы не подумайте, в этом нет ничего обидного. Шолохову, например, для образа Григория прототипом послужил вполне конкретный человек.

Е л и з а в е т а. Он уж и так дослужился — на дом писателей посылают.

Ф е д о р. А что? И дослужился. Верно, батька?

Д е д. С партизан-то я убег все ж таки. Они куда-то совсем далеко выступили, к Амуру-реке, а наши-то мужики и говорят: «Чего нам идтить, дома все хозяйство развалится». Да и повернули обратно. Я и берданку принес с собой. Потом уж ее отобрали-то.

Ф е д о р. Ха, вот те и герой! Ты зачем про это-то рассказываешь?

Б а б к а (Владимиру). А он глухой, батюшка. Недослышал, знать, чего, коли не так сказал.

Ф е д о р. Ладно, матка, не бойся. Теперь ему полная амнистия за давностью годов. Ну так как, Лиза, может, по второй да споем, чем ругаться-то?

Е л и з а в е т а. Ты давай про дело говори.

Ф е д о р. Про какое дело?

Е л и з а в е т а. А зачем мы сюда пришли?

В л а д и м и р. Да, давайте продолжим наш разговор. (Деду.) Значит, у вас коллективизация проходила без эксцессов? То есть у вас не было таких столкновений, как на западе?

Ф е д о р. Как, батька? Чего тут у вас было, а чего не было-то? А то я и сам толком не понял.

Е л и з а в е т а. Где надо, так ты сразу поймешь.

Ф е д о р. А как же, если надо.

В л а д и м и р. Но ведь у вас, вероятно, были в деревне кулаки?

Ф е д о р. Как не быть. Вот его папашу, деда моего, выходит, чуть не раскулачили.

В л а д и м и р. Как, отец партизана — и кулак?

Б а б к а. А как же. Это ладно, что он, батюшка-то, в колхоз сразу все сдал задарма, а то б угнали.

Е л и з а в е т а. Вон откуда все идет-то, аж от деда-прадеда.

Б а б к а. Вот ты, Лизавета, на нас наговариваешь, а ведь твоего деда брата, Ермила-то, раскулачили и угнали.

В л а д и м и р. А он что, настоящий кулак был?

Б а б к а. Какой кулак?.. Пофорсить любил, да перед самыми колхозами-то возьми да и купи веялку. На последние, можно сказать, деньги. Ну, а уж раз купил, тогда, известное дело, — отвечай. Настоящих-то, с капиталом чтобы, двое только и было. Сидор — лавка у него была, пришлый он был отколь-то, да Иван-мельник. Этот-то наш, деревенский. Так они сразу с Семеновым ушли, еще когда он первый раз приходил. Ушли — да и сгинули.

Ф е д о р. Ну, ты, матка, развезешь теперь про всю деревню.

В л а д и м и р. Нет, но почему, пусть она расскажет, ведь это же так интересно, из первых уст.

Ф е д о р. Ладно, вспоминайте, а мы пока с Лизаветой про свое поговорим.

Е л и з а в е т а. О чем это нам разговаривать?

Ф е д о р. Будто бы и не знаешь?

В л а д и м и р. Извините, пусть бабушка расскажет.

Ф е д о р. Ладно, валяй, матка, а мы с Лизаветой пока с мыслями соберемся.

Е л и з а в е т а. Один так вот дособирался.

В л а д и м и р (бабке). Продолжайте, пожалуйста.

Б а б к а. А чего?

В л а д и м и р. Вы сказали, что настоящих-то кулаков в деревне было только двое. А остальные какие же, не настоящие?

Б а б к а. Какие там кулаки! Бумага, сказывали, пришла такая, вроде бы как разнарядка, сколько в деревне кулаков разорить. А где их взять-то? Вот и давай чуть не по жеребьевке, у кого лишняя телка или баранухи две-три, подсчитывать. А у батюшки-то три коровы с телкой были. Ну и вот, чуть не загремел из-за них.

Е л и з а в е т а. О, коровы же и виноватые остались.

Б а б к а. Так кто говорит, что коровы-то?

Е л и з а в е т а. Сама же сказала, что чуть за них не загремел.

Б а б к а. А из-за кого же? За лишних коров да коней-то и разоряли.

Е л и з а в е т а. Так скотина-то чем виноватая перед вами? Сами виноватые, что много держали.

Б а б к а. Так а исть-то чего? Семья-то что теперь бригада была, без коров-то как же проживешь?

Е л и з а в е т а. Ну так коровы разве виноватые-то?

Б а б к а. Кому?

Е л и з а в е т а. О господи! Не понимает ничего, а еще туда же лезет, в рассказчики.

Б а б к а. Так я что? Я, конечно, не понимаю. Так ведь он-то приказал «как было», я и рассказываю.

Д е д (Елизавете). А Пронька-то, Матвея твоего родитель, шальной варнак был. Полдеревни крестьян разорил, а потом и самого куда-то угнали.

Е л и з а в е т а. Чего ты городишь-то, он репрессированный был. А после войны их всех оправдали.

Б а б к а. Так вот тут и возьми: кто прессированный, а кто так, не за чего пропал.

Д е д. А вот как на войне-то бывало…

В л а д и м и р. На гражданской?

Д е д. А на которой с немцем.

Ф е д о р. Он у меня и на последней был. Как ты там, с немцем-то?

Д е д. С немцем я при конях был.

Е л и з а в е т а. При немецких, что ли?

Д е д. При конях. А есть такая страна — Болгария. Дак там этот, виноград. Как ягодки, целыми пучками, и пресладкий.

Е л и з а в е т а. А то мы не знаем.

Д е д. Ешь, ешь его, бывало, а чуть время прошло — опять охота.

Е л и з а в е т а. Во, герой-то ваш. Все садочки, наверно, у бедных болгаринов пообобрал. Это уж, видно, родовина такая: как бы где чего плохо лежит. На войне — и то успевают.

Ф е д о р. А чего это мы чужого взяли?

Е л и з а в е т а. А две сотки кто отхватил?

Ф е д о р. А ты мерила?

Е л и з а в е т а. Мерила. В сельсовете-то все известно, на все учет.

Ф е д о р. А как твой Матвей орехов в городе каждый год на тысячи продает, это ничего?

Е л и з а в е т а. Орехи в лесу. Кто хошь иди да добывай. Только с ними-то погорбатиться еще надо, не как с комбикормом.

Б а б к а. Вот видишь, Федор, комбикорм какой-то припутывает.

Е л и з а в е т а. Это не я припутываю, а он приворовывает.

Ф е д о р. Тебя чего сюда послали, к старикам, порядки свои наводить?

Е л и з а в е т а. А это не твоего ума дело, зачем меня послали.

Ф е д о р. Думаешь, не знаю, чего злишься? Матвей спился совсем, а у меня на тот год машина будет. Просчиталась, так теперь и шипишь?

В л а д и м и р. Извините, мы…

Е л и з а в е т а (перебивает). Чего ты плетешь? Кому ты нужон-то, да и с машиной своей ворованной? Матвей хоть на мотоцикле — так на своем, на кровные заработанном. А тут наворовал да еще и похваляется. И тогда не пошла за тебя, и счас бы трижды не пошла. «Просчиталась»!

В л а д и м и р. Извините…

Никто не обращает на него внимания.

Б а б к а. Вот, вот она к чему подвела-то, от старинного-то!

Д е д. Федор, ты с бабами не ругайся. А она пущай больше не приводит да чего не надо не отписывает. А то ишь удумала — отписать привела.

Б а б к а. Дак и правда — удумала. (Федору, показывая на Владимира.) А этот все уже и перемерить успел.

В л а д и м и р. Что — перемерить?

Федор и Елизавета, не обращая ни на кого внимания, стоят друг против друга.

Ф е д о р. А ты что, помогала мне мешки в амбар заносить? У меня хоть раз была с комбикормом недостача, была?

Е л и з а в е т а. Так ты уж все науки прошел по этому делу. Как же, поймаешь тебя! Но люди-то все знают, не скроешь. И сыночка такого же вырастил. (Владимиру.) Вот про это и надо написать: батька день и ночь комбикорм ворует, а сыночек его…

Ф е д о р (перебивает). А ты об своей, об своей доченьке расскажи, как она… Не успела школу закончить…

Е л и з а в е т а. Ас кем, с кем она, не с твоим ли кобелем?

Ф е д о р. Ты парня с девкой не равняй. Парень парнем, а девка — совсем другое. Что ж остальные-то никто не забрюхатели, твоя одна?

Е л и з а в е т а. А от кого, от кого забрюхатела-то? Кто ей речи-то сладкие пел, кто вокруг змеем-то увивался?

Ф е д о р. А мало ли чего он скажет? Что ж, по-твоему, если парень складно напел, так девка должна и ручки кверху?

В л а д и м и р. Зачем вы так о женщинах?

Ф е д о р. А как еще, если она в школе сберечь себя не сумела? А наш дурак в город из-за этого убежал и десятилетку не закончил. Каких-то два-три месяца осталось.

Е л и з а в е т а. «Убежал»! Сами же его туда и сплавили, чтоб концы в воду.

Ф е д о р. Кто сплавил? Кто сплавил? Что мы, нехристи какие, родному сыну не дать школу закончить?

Е л и з а в е т а. Беда какая! Он-то год да и в вечернем закончит, а Любке теперь всю жизнь…

Ф е д о р. Да ты чего, лучше не могла придумать? «Сплавили»… Да у нас вон и письмо от него лежит. Если, дескать, приедете за мной, то совсем убегу. На БАМ или еще куда подальше. И сестра моя, Верка, у которой он остановился, приписку сделала, чтоб не трогали его, не в себе, дескать, парень. «Сплавили»…

Д е д (вдруг ударился в воспоминания). А вот еще случай был, когда с Семеновым-то…

Ф е д о р. Погоди, батька, тут вон рядом хуже Семенова. (Елизавете.) Может, скажешь, я специально и подучил, чтоб он Любку твою…

Е л и з а в е т а. А что, с вас сдеется!

Ф е д о р (задохнулся). Ну… (Владимиру.) Вот, вот про кого писать-то надо! Пока такие…

Е л и з а в е т а. Какие? Ну какие?

Ф е д о р. А вот такие!

Е л и з а в е т а. От такого и слышу! (Владимиру.) Вот про это и надо написать! И комбикорм помянуть, и сотки лишние, и как он сыночка своего выучил.

В л а д и м и р. Простите…

Ф е д о р. Ну, Лизка!

Б а б к а. Федор! Ты зачем с бабой ругаешься? Ты кто, мужик аль кто? Если надо, натрави на нее свою Катерину, и пускай они хоть волосья друг дружке повыдирают, а сам зачем путаешься?

Е л и з а в е т а (Владимиру). Вот, вот еще с кого началось-то! Слышали, как учит, чтоб до драки, значит? Они этого воспитали, а тот — того кобеля. (Вдруг заплакала.) А девчонка теперь… не успела и на свет божий наглядеться, а уж вся жизнь переломанная. Куда она теперь? Кому она? А ведь не щенок какой, кровинка родная, сколько ночей-то не поспишь, пока ее выходишь?

Ф е д о р. А мой, значит, щенок? Мы, значит, своего не выхаживали? А если он теперь правда убежит куда подальше да сгинет, каково нам будет, каково?

Е л и з а в е т а (вытирая слезы). Как же, сгинет такой, жди. А вот Любке-то теперь… (Владимиру.) Вот вы бы взяли да и написали про это в газете. Как ихняя родовина всю деревню в ужасе держит. Вся деревня от них в ужасе плачет.

Ф е д о р. Кто держит? Кто плачет? Вас подержишь, как же! Таких подержишь, так и сам без рог останешься! Такие сами кого хочешь подержут. Плачут они…

Е л и з а в е т а (Владимиру). А вот пойдемте к нам, пойдемте. Любка вам сама расскажет все, как было, как на духу расскажет. Пойдемте, раз тут моим словам нету веры.

Ф е д о р. Ага, она расскажет! Ты уж ее, наверно, как по учебникам научила, что да как говорить. Она расскажет!

Е л и з а в е т а (тянет Владимира из избы). А вот пойдемте, пойдемте, уж ребенок-то не сбрешет.

В л а д и м и р (сопротивляется). Но ведь это молодежная тема, а я в сельхозотделе.

Е л и з а в е т а. Так она же вам все расскажет, вам только записать да напечатать. Чтоб ихняя родовина хоть раз в жизни покраснела.

Б а б к а. Федор, ты зачем ругаешься? А как правда пропечатают? У ней ведь брат в сельсовете сидит, ему что, он там все может пропечатать.

Ф е д о р. А чего же мне, молчать? Так если б я молчал, они б давно меня с потрохами съели.

Е л и з а в е т а (снова тянет из избы Владимира, но говорит больше для Федора, как бы маня его за собой). Она вам под честное слово все расскажет, мы про них так напишем…

В л а д и м и р. Но ведь мы так и не взяли материал?!

Б а б к а. Вот видишь, Федор, ты с ней ругаешься, а она привела из городу, и какой-то матерьял с нас сыскивают.

Ф е д о р. Я ей покажу — матерьял! Я ей такой матерьял со стариков стребую — век сама голая ходить будет!

Е л и з а в е т а (Владимиру, но все так же больше для Федора). Пойдемте, пойдемте, мы про них такое напишем, что во сне заикаются.

Ф е д о р. Тогда и я пойду. Пусть при мне говорит, при мне. А то твой ребенок такого наплетет в газету, что потом и в тюрьму не примут. При мне пусть, при мне, я законы знаю.

Елизавета выводит наконец Владимира. Федор выходит за ними.

В л а д и м и р (на секунду появляясь в дверях — видимо, дальше его не пускают). До свидания!

Б а б к а (сурово). Бог простит.

Владимир исчезает, какое-то время еще слышны крики со двора, потом все умолкает.

Б а б к а (подходит к деду, уснувшему еще в начале ссоры). Василий, а Василий!

Д е д. А? Чего?

Б а б к а. Ты бы лег на кровать-то.

Д е д. Заснул, что ль? А и приснилось-то, будто я на собрании колхозном, еще при старом председателе.

Б а б к а. Дак тут хуже всякого собрания было.

Д е д. Ушли, что ль, неугомоны-то?

Б а б к а. Ушли, ушли. Может, тебе чаю согреть с брусникой? У нас ведь брусника еще осталась.

Д е д. А случай-то я им так и не рассказал. Это как я к Семенову под расстрел-то попал.

Б а б к а. До Семенова им, как же! Ведь это я как в воду глядела, когда сказала, что они из-за Кольки пришли. Какое же им старинное, чего им с него? У них свое на уме. Я тоже медалю свою хотела показать, за труд-то которая, а потом, думаю, засмеют. Уж бог с ней, да с медалей. Огород не отобрали — и то ладно.

Д е д. А больше-то ничего не стребовали?

Б а б к а. Кричал опять тот-то, молодой, про матерьял, а Федор-то им и показал. Это ладно, бог надоумил за ним послать, а то ведь без него-то чего бы с нами сделали.

Д е д. А она счас в сельсовет да и снова брату пожалится. А тот и снова пришлет какого-нибудь отписывать.

Б а б к а. Дак а как же не прислать? Еще как пришлет-то. Такого пришлет, что не только огород, а и самих-то в живых не оставит.

Д е д. А чего же делать будем? Пришлет, а мы и Федора не дозовемся.

Б а б к а. Вот и думаю, чего делать. Огород-то ладно, бог уж с ним, да с огородом, так они ведь еще и Федора-то, того и гляди, что засудят.

Д е д. Может, покаяться идти? Пусть уж забирают эти сотки, только б отступились от нас.

Б а б к а. Отступятся они, как же! Сотки, что ль, им эти нужны? Говорю же тебе: из-за Кольки все. Тут теперь, пока Федора не посадят и дом не отберут, не отступятся.

Д е д. Дом-то отбирать — нету такого закона.

Б а б к а. Тогда самих со свету сживут. Вот что, Василий, сбегаю-ка я к Григорию, к племяннику. Тот-то грамотный и в городе учился, он-то уж чего-нибудь да посоветует. А может, и бумагу какую выправит, а я счас минуткой и обернусь. А то ведь засудят они Федора, насовсем засудят.

Д е д. Ты убежишь, а тут снова кого пришлют, и чего я делать буду?

Б а б к а. Не успела она еще к брату-то сбегать. Дома ведь они счас у ней разбираются.

Д е д. «Не успела»… Такая везде поспеет. Нет уж, ты пошла — и я с тобой.

Б а б к а. Да куда же ты со своими ногами?

Д е д. А уж лучше как-нибудь да идтить, чем тут сидеть, их дожидаться.

Б а б к а. Ладно, собирайся. Мы тогда на лавочках отдыхать будем.

Собираются.

А Гришка-то, он ушлый, уж он-то обязательно присоветует. Счас, Василий, до Епифанихи доползем, а там и лавочка. Посидим, отдохнем да и дальше, до Бычковых. На ихней посидим, а там и до Гришки совсем ничего. Счас, Василий, бумаги я, какие есть, соберу, да и двинемся.

СЦЕНА ВТОРАЯ

РАССЛЕДОВАНИЕ

Дом Елизаветы. Вся обстановка под городскую квартиру: новая современная мебель, ковры, яркие дорогие шторы и т. д. И в то же время можно сразу определить, что это деревенская изба. Это — и от большой русской печи, от ухвата и кочерги, прислоненных к ней, от больших цветных фотографий хозяев дома в деревянных рамках. Толкая впереди себя  В л а д и м и р а, входит Е л и з а в е т а. За ними — Ф е д о р. Чем больше стараются его игнорировать, тем больше он дает о себе знать.

Е л и з а в е т а (Владимиру). Вот сюда, проходите и садитесь. И блокнот доставайте, чтоб сразу все записать.

Ф е д о р (садится). Запишем, все запишем, только не по-вашему. А то вы тут напоете, вы тут насвищете.

Е л и з а в е т а (только Владимиру). Садитесь, а я счас и чаю, и чего еще сами пожелаете.

Ф е д о р. Ага, с чаю начнешь, а комбикормом кончишь.

Е л и з а в е т а (Владимиру). Вы, главное, его не слушайте, а уж девчонка вам все обскажет. А напечатать потом и с портретом можно, чтоб и тот, молодой кобель, в полный рост был, и этот с мешком комбикорма там присутствовал. Счас я девчонку крикну.

Ф е д о р. Да свидетелей, свидетелей не забудь. А то без свидетелей-то вы тут книгу сочините, картину придумаете.

Е л и з а в е т а (впервые обратись к Федору). Не бойся, все как у людей будет. (Уходит.)

Ф е д о р. Вот, а теперь сам посуди, Владимир, как с такой родниться прикажешь? Да она на третий же день под статью подведет. (Закуривая.) Давно работаешь?

В л а д и м и р. Если честно — это моя первая командировка. И вот — влип.

Ф е д о р. Часто такое бывает?

В л а д и м и р. Что?

Ф е д о р. Да вот такое, как у нас?

В л а д и м и р. Не знаю. Я в первый раз встречаюсь.

Ф е д о р. Суда тут, конечно, быть не может. Если б он большой, а она несовершеннолетняя, тогда другое дело. А так, когда обои шпана… Какая тут статья, не знаешь?

В л а д и м и р. Не знаю.

Ф е д о р. На алименты бить будут. А что с него возьмешь? С нас, конечно, станут выжимать. А у самих-то… (Показывает взглядом, на обстановку комнаты. Понизив голос.) Он, Матвей-то, мужик-то ее, каждый год орехи возами в город возит. А добывает безо всяких договоров.

В л а д и м и р. Без чего?

Ф е д о р. Чтоб орехи-то добывать, договор надо заключать в районе, а он так прет машинами. Как думаешь, браконьерство можно приписать?

В л а д и м и р. Не знаю.

Ф е д о р. Я думал, в газете все знают.

В л а д и м и р. Я же сказал — только устроился.

Ф е д о р. А как же книжку свою писать будешь?

В л а д и м и р. Там главное — вымысел, фантазия.

Ф е д о р. Фантазия… Вот они счас и наплетут тебе фантазию в два голоса. Да еще Матвей заявится. Не рад будешь, что пришел сюда. Ну, Колька, припомню я тебе первую любовь. Это учительница в школе их так выгораживала: первая любовь, дескать, то да се. А тут из-за этой первой любви последние зубы потеряешь. Матвей-то, он психованный. Да если еще пьяный придет. Он не станет спрашивать, кто ты и что ты.

В л а д и м и р. Но ведь она сама меня позвала?..

Ф е д о р. Еще и за это будет бить. Пьет да ревнует к кому попало. Один раз уже поджигал меня. Ладно, что шибко пьяный был, спичку не мог зажечь… А так все чин чином — и соломы, и веток к стене натаскал. (Выглядывая в окно.) Брата б, председателя, не позвала, а то с нее сдеется. Ага, ведет. А по дороге инструкции ей нашептывает. (Садится на прежнее место.)

Е л и з а в е т а  вводит упирающуюся  Л ю б у, девушку лет семнадцати. Та настроена явно враждебно ко всем. Отвечает резко, порывисто, глядя в одну точку. Признаков беременности еще совсем не заметно.

Е л и з а в е т а (как бы представляя Любу Владимиру). Вот. (Любе.) Да садись, садись, чего стоять-то. И не бойся ничего. (Кивая на Федора.) А на этого так и вовсе не гляди. Будто его здесь нету.

Люба, даже не взглянув ни на кого, садится.

Ф е д о р. Ага, зато я погляжу. И послушаю.

Е л и з а в е т а (озабоченно, Владимиру). С чего начать-то?

В л а д и м и р. Вероятно, с этого… Ну, со знакомства, наверное.

Е л и з а в е т а (Любе). Ну?

Ф е д о р (Владимиру). Так ты и за неделю не переслушаешь. Они с Колькой вот с таких годов бегали, можно сказать, на одном горшке сидели.

Люба еще сильнее сжала губы и свела брови.

Е л и з а в е т а. Ты при ребенке не очень-то тут выражайся.

Ф е д о р. А чего, не сидели? Ну, про горшок это я так, к слову. (Владимиру, объясняет.) Тогда в деревне и горшков-то не было, тогда они так, самопроизвольно.

Е л и з а в е т а. Чего ты тут про свои горшки заладил, чего ребенка сбиваешь?

Ф е д о р. Ладно, пусть говорит. (Владимиру.) Ишь какие цацы, и про горшок им не скажи. Будто бы и не сидели никогда на нем, будто бы и не знают, что это такое.

Е л и з а в е т а. Да ты чего привязался-то со своими горшками, слово ребенку не даешь сказать. Он что, в газете про горшок твой будет писать?

Ф е д о р. А чего? Пусть с него и начнет. Чтобы все ясно было, без обману.

Е л и з а в е т а (махнув на Федора рукой). Говори, доча.

Л ю б а. Чего говорить-то?

Е л и з а в е т а. Ну, как у вас началось с этим кобе… с этим Николаем? Ну?

Люба молчит.

Ну чего ты слова-то сказать не можешь? Вон товарищ корреспондент уже и ручку приготовил.

Ф е д о р. Пускай она скажет, кто первый.

Е л и з а в е т а. Чего — первый?

Ф е д о р. Кто первый начал. А то ведь у теперешних-то на девяносто процентов девки начинают.

Е л и з а в е т а. Чего — начинают?

Ф е д о р (вертит рукой). А вот это самое. Моргнула, вильнула, а парень-то что, он дурак, он и побежал. Пусть вот она и скажет — моргала, нет?

Е л и з а в е т а. А чего это ей моргать-то?

Ф е д о р. А того. Да ты-то что, пусть она сама скажет.

Е л и з а в е т а. Ну-ка, доча, скажи ему, скажи, чего это тебе моргать приспичит.

Ф е д о р. Ага, молчит. Значит, моргала. (Владимиру.) Запиши.

Е л и з а в е т а. Скажи ему, доча, скажи. Хотя, погоди, чего это мы перед ним-то распинаемся, ишь расселся. Плюнь на него, а говори все корреспонденту. Ну? (Владимиру.) С чего начать-то?

В л а д и м и р. Вероятно… Ну… (Любе, осторожно.) Как вы познакомились?

Ф е д о р. Говорю же — на горшке.

Е л и з а в е т а. Опять со своим горшком лезешь?

В л а д и м и р (Любе, так же осторожно). Вы, вероятно, в колхозе познакомились?

Ф е д о р. Это как?

В л а д и м и р (видя, что все в недоумении). Ну, на сельхозработах. Я хотел сказать… Вот у нас, например, когда на первом курсе отправляют на месяц на сельхозработы, там все обычно и знакомятся.

Ф е д о р. И что, тоже… того… (Делает жест рукой, как бы обрисовывая большой живот.)

В л а д и м и р (смутился). Ннет… Зачем… Ну, я не знаю, когда как.

Ф е д о р. И чем кончалось? Ну алименты там или еще чего?

Е л и з а в е т а. Да свадьбой! Чем еще у добрых людей кончается? Это у вас, кобе… это вам одни алименты на уме. Будто бы без этого уже и прожить невозможно, будто все и счастье в этих алиментах! (Владимиру.) Это уж, видно, родовина у них такая: ничем их не проймешь, окромя алиментов.

Ф е д о р (даже встал от возмущения). Мне, что ли, нужны эти твои алименты? Да мне… Пропади они трижды пропадом!

Е л и з а в е т а. А чего же тогда сыночка сплавил?

Ф е д о р. Кто сплавил? Я сплавил? Говорю же тебе — письмо лежит. Сам убежал и еще дальше бежать собрался. «Сплавил»…

Е л и з а в е т а. Он добегается.

Ф е д о р. Ага, тебе легко говорить, тебе на это тьфу! А если б твоя доченька убежала?

Е л и з а в е т а. А если б твой сидел вот в таком положении?

Ф е д о р. Чего ему сидеть? Он мужик.

Е л и з а в е т а. Был бы мужик настоящий — не убежал бы.

Ф е д о р. Чего с него взять-то — парнишка. Какой у него ум?

Е л и з а в е т а (обрисовывая живот рукой). А на это у него ума хватило?

Ф е д о р. А тут ума не надо.

Люба вдруг встает и быстро, так же ни на кого не глядя, выходит. Проводив ее взглядом, все какое-то время молчат.

Е л и з а в е т а. О, довел ребенка.

Ф е д о р. Я ей хоть слово сказал против?

Е л и з а в е т а. А кто все говорит-то? То с горшком своим привязался, а то показывать стал при ребенке-то.

Ф е д о р. Чего это я показывал?

Е л и з а в е т а (обрисовывая живот). А это вот я, что ли, показывала?

Ф е д о р. Так это вон Владимир про это сказал.

В л а д и м и р. Я?

Ф е д о р. А как же, про студенток-то, забыл, что ли? Ну, как ты их на сельхозработах-то?

В л а д и м и р. Я?!!

Ф е д о р. Ну, не ты, дак другой кто. К нам тоже приезжают студенты по осени. Раз, ночью уже, захожу за ворох зерна, темно… Кто это, думаю, там копошится, а там…

Е л и з а в е т а (перебивает). Во, еще это начни при ребенке рассказывать.

Ф е д о р. Да чего ты — ребенок, ребенок… (Обрисовывая живот.) А это-то у ребенка что, дух святой? Если уж она ребенок, ничего не знает, не соображает, дак это-то как получилось?

Е л и з а в е т а. Это ты у своего спроси, как получилось. Ишь, вырастил, а теперь еще и посмеивается сидит.

Ф е д о р. Кто посмеивается? До смеху мне, как же. Счас еще браконьер твой пьяный заявится, совсем потом обхохочешься.

Е л и з а в е т а. Вот и пусть придет. Он тебе язык-то живо укоротит. А то ишь моду взял: жесты всякие при ребенке.

Ф е д о р. Да Владимир про это первый заговорил, чего ты на меня-то? Ты лучше давай веди своего (снова делает жест) «ребенка», а то мы сюда не чай пить прибежали.

Е л и з а в е т а. Ты мне если еще раз покажешь…

Ф е д о р. О, уж и при тебе нельзя! И ты тоже «ребенок», ничего не знаешь, не понимаешь?

Е л и з а в е т а (Владимиру). Ну вот как с ним разговаривать? Счас приведу. (Федору.) Но если ты еще хоть одно слово, хоть один жест свой бесстыжий покажешь…

Ф е д о р. Ладно, веди, веди.

Елизавета выходит.

Ишь, жесты ей не по нутру. Тут теперь не о жестах надо думать, а… Ну, что записал?

В л а д и м и р. Пока ничего.

Ф е д о р. Ты там помяни, как она созналась, что моргала.

Владимир пожимает плечами.

А чего, может, это-то и есть самое главное. С чего начинается-то все? Моя вон тоже с этого начинала, а теперь я уж двадцать с лишком лет проморгаться не могу. Ты начни с того, что девки теперь совсем облахудрились. Курить начали, пьют вместе с ребятами да еще и губы красят. Какая же тут устойчивость? А ребятам что, на дармовое-то?

В л а д и м и р. По-моему, нормальные.

Ф е д о р. Кто, ребята, что ль?

В л а д и м и р. Все. И парни, и девчонки.

Ф е д о р. Коли так, чего ж тогда писать будешь?

В л а д и м и р. Ну, может получиться материал на морально-этическую тему. О любви и дружбе.

Ф е д о р. Ну-ну, давай! Счас Матвей придет, он нам покажет и любовь и дружбу. (Ходит по комнате, трогая вещи.)

В л а д и м и р. Я-то здесь при чем? Я на работе.

Ф е д о р (все так же прицениваясь к вещам). Ага, он шибко будет разбираться, на работе ты или на культурном отдыхе. Это уж потом разберутся, когда поздно будет. У крышки гроба.

В л а д и м и р. Он что, ненормальный, что ли?

Ф е д о р. Говорю же тебе — поджигал меня. А если уж в своем доме поймает, тут и говорить нечего. (Смотрит в окно.) Куда эти-то подевались? Вот-вот заявится, а им…

В л а д и м и р. А может, в другом месте?

Ф е д о р. Чего?

В л а д и м и р. Ну, взять у них материал?

Ф е д о р. Плюнь ты да езжай отсюда, пока живой. Сами разберемся.

В л а д и м и р. Я бы с удовольствием, а как? Сбежал, скажут. Еще и в редакцию напишут.

Ф е д о р. Тебе что дороже: редакция или собственная голова?

В л а д и м и р. Ну что он — совсем ненормальный?

Ф е д о р. Говорю же тебе — псих, рецидивист лесной. Все кедровники пооббил. А может, и угробил кого там, откуда узнаешь-то — тайга. Пошли лучше к старикам. Они тебе еще на пять листов наговорят. Бутылочку возьмем, да там и так осталась недопитая. Ты пойми: там дело благородное — партизаны, а тут чего — внештатная беременность?

В л а д и м и р (с тоской). Я бы с удовольствием…

Ф е д о р. Ну и пошли, чего тут-то дожидаться?

В л а д и м и р. Ну хорошо. Только предупредить надо, попрощаться.

Ф е д о р. Да какое прощание? С белым светом ты тут распрощаешься. Пошли.

В л а д и м и р. Сейчас, тогда я записку. (Пишет.)

Ф е д о р. Во, это давай. Не на того, мол, напали. Ишь, с портретом им подавай! Написал? Пошли!

Идут к двери. Навстречу — Е л и з а в е т а  с  Л ю б о й. Федор только скрипнул зубами.

Е л и з а в е т а. А куда это вы?

В л а д и м и р. Мы…

Ф е д о р. А чего мы тут рассиживаться будем? На ковры твои любоваться?

Е л и з а в е т а. Тебя-то сюда и не звал никто. А вы как же, Владимир?

В л а д и м и р. Мы решили, пока вас нет, взять материал у его родителей. Мы ведь так и не взяли его полностью.

Е л и з а в е т а (кивая на Любу). А с ней как же?

В л а д и м и р. Потом. Я ведь, собственно, из сельхозотдела.

Е л и з а в е т а. Разбередили, значит, ребенка, а теперь — убегать?

В л а д и м и р. Да нет, мы только… (С мольбой смотрит на Федора.)

Е л и з а в е т а. Глядите, я ведь и председателю могу все рассказать. И до начальства, которое повыше, дойду, как к нашим детям относятся. Глядите.

Ф е д о р. Там-то мы материал не добрали. А партизаны поважней каких-то…

Е л и з а в е т а. Каких? Ну каких?

Ф е д о р. А всяких!

Е л и з а в е т а. А всякие-то в чужие дома нахально не лезут. (Владимиру.) Глядите, мы ведь и сами можем написать в газету. И приписочку сделаем. Вот, мол, как ваши корреспонденты относятся к детям простых колхозников. Если у кого-то у городской случись такое, так про нее, значит, можно писать, а если про дочку простого колхозника — так сразу деру?

Ф е д о р. А чего писать-то? Ты подумала, чего писать-то? Если бы она там перевыполнила или раньше сроку, а то… Нашла об чем хвастать.

Е л и з а в е т а. А это, по-твоему, не раньше сроку, не раньше? Другие теперь в техникумы да в институты пойдут, а ей?.. (Плачет.) А все из-за того, что твой кобелина об чем не надо раньше сроку начал думать.

Люба порывается выбежать.

(Крепко держит Любу за руку.) Погоди, никуда я их не выпущу, пока не напишут все, как было. Чтоб все через газету узнали, какое у твоего сыночка моральное лицо, чтобы ни одна девка после этого его к себе не подпустила.

Ф е д о р. Это еще посмотреть надо, какое у кого лицо.

Е л и з а в е т а. Вот и посмотрим. Садись, доча. (Владимиру.) А вы блокнот доставайте.

В л а д и м и р. Да-да, я все.

Ф е д о р (тоже садится). Ну и что, снова да ладом начнем: «Как познакомились?»

Е л и з а в е т а. Да хоть с чего. Только начинайте.

Ф е д о р (Владимиру). Начинай сразу с того, как они схлестнулись. А то так мы и за неделю не разберемся.

В л а д и м и р (Любе). У вас, вероятно, вначале была дружба?

Ф е д о р. Да какая там дружба! Раз в таком положении, значит, дружба черт знает когда кончилась. (Любе.) Ты скажи, Колька-то мой тебе хоть нравился или просто так это, ради интереса?

Е л и з а в е т а. Какой это еще у нее интерес может быть? Интерес — вот он, счас только проявляется. Интерес ему подавай!

Ф е д о р. Ты не жужжи, пусть она сама скажет, нравился или нет.

Е л и з а в е т а. Скажи ему, доча, скажи.

Л ю б а (впервые подняв глаза прямо на Федора). Ну и нравился, ну и что? И сейчас нравится.

Ф е д о р. Так… А на меня-то чего так глядеть, я-то в чем тут виноватый?

Л ю б а (снова уставившись в одну точку). Вы все не виноватые.

Ф е д о р. О, видишь?!

Е л и з а в е т а (снова со слезами на глазах). А то не вижу? Уж мне-то сколько это видеть приходится.

Ф е д о р (стараясь как можно теплее, Любе). Ну, а чего же тогда не вышло-то?

Е л и з а в е т а. Не вышло ему! А это чего? Это б счастье наше было, коли б не вышло-то, а то сидит вот теперь с тобой.

Ф е д о р (Елизавете). Да я не про то совсем. Почему до конца, говорю, не вышло?

Е л и з а в е т а. А до какого ж тебе еще-то конца надо?

Ф е д о р. Ну, убежал же он, не просто же так убежал — значит, поругались или еще чего.

Е л и з а в е т а (Любе). Чего у вас вышло-то? Ну?

Л ю б а. А вам-то зачем?

Е л и з а в е т а. Вот те на́! Да кому ж это надо-то, коли не нам?

Л ю б а. Раньше что-то не замечалось, чтоб надо было. Это теперь забегали.

Е л и з а в е т а. Ну вот, один у ней ответ. (Любе.) Ты хоть скажи нам, из-за чего поругались-то?

Л ю б а. Из-за Петьки.

Ф е д о р. Чего-чего? Из-за какого еще Петьки?

Л ю б а. Ивлева, с нашего же класса.

Ф е д о р. А зачем это тут Петька? Какое ему тут дело?

Входит  М а т в е й, здоровенный мужчина с размашистыми жестами и постоянным выражением иронии на лице. Владимир следит за ним с нескрываемым страхом. Федор сразу весь подобрался. Елизавета, зная уже, что сейчас будет, недовольна приходом мужа. Матвей действительно немного навеселе. Люба никак не отреагировала.

М а т в е й (окинув всех быстрым взглядом, искренне обрадовавшись при виде Федора). А-а! Сватушка дорогой! Сам пожаловал! То все по амбарам да по баням от меня прятался, а тут, гляди-ка, сам явился.

Ф е д о р. Кто это от тебя прятался? Да еще по баням?

М а т в е й. А ты вспомни, вспомни. Ты уж припомни, сватушка, как я в субботу приходил к тебе, шибко уж поговорить тогда по душам захотелось, а ты мелькнул в окошке да и исчез. Так исчез — будто бы никогда и не родился.

Е л и з а в е т а. Погоди, Матвей, тут разобраться надо.

М а т в е й. А вот мы и разбираемся со сватушкой моим дорогим, с тестюшкой, с куманьком… или черт его знает кем он теперь нам приходится. Исчез он тогда, значит, а я к его хозяйке под окошко.

Ф е д о р. Чего мне исчезать? Дома, значит, не было.

М а т в е й. Вот-вот, ты тогда бабе так и приказал: дома, дескать, тебя нету. А где ж он, говорю, тестюшка мой?

Е л и з а в е т а. Какой тестюшка-то? Кто он тебе будет, посчитай?

М а т в е й (не глядя, отмахнувшись от жены). Где ж, говорю, тестюшка-то, или сватушка, или кумушка…

Е л и з а в е т а. О, уже кумушка ему стал!

Люба незаметно исчезает.

М а т в е й. Где ж, говорю, этот змей-то подколодный?

Е л и з а в е т а. То-то. А то кумушка ему!

М а т в е й (Елизавете). Ты не перебивай, не мешайся.

Ф е д о р. Пойдем, что ль, Владимир? Все равно тут теперь никакого навару.

М а т в е й (преграждая ему путь). А ты погоди, погоди, зятек, навар-то потом будет, сначала еще заварганить надо.

Ф е д о р. Чего нам от пьяного ждать?

М а т в е й. А ты погоди, глядишь, чего и дождешься. Уж ты-то дождешься, не беспокойся. (Кивая на Владимира.) А это что, подставного, что ль, приволок? Своего, значит, сплавил, а этого взамен привел? Так ничего не выйдет, тестюшка: тощий, таким не откупишься.

Е л и з а в е т а. Да ты чего мелешь-то? Корреспондент это, из газеты.

Ф е д о р (Владимиру). Во, вот это обязательно в статью включи. Какое же тут будет воспитание? Тут прямая дорога к ранней беременности.

В л а д и м и р. Послушайте…

М а т в е й (не слушая). Ага, ему, значит, мало, что вся школа, вся деревня узнала. Ему надо, чтоб на весь район, на всю область ославить. Корреспондента приволок!

В л а д и м и р. Нет, вы не так поняли…

Е л и з а в е т а (Матвею). Ты чего, не разобравшись-то, кидаешься?

Ф е д о р. О, а это уже оскорбление при исполнении служебного…

Е л и з а в е т а (Матвею). Ну-ка, сядь, счас же сядь! И не суйся, если ничего не знаешь.

Ф е д о р. Ишь, ухарь! Не успел зайти — и сразу про баню вспомнил.

М а т в е й. Может, ты им сейчас бутылочку, а меня в лес за вениками отправишь?

Е л и з а в е т а. Ну надо же, теперь с этим…

М а т в е й. Может, я тут лишний? Может, этого (кивает на Владимира) специально притащили, чтоб он любовь вашу старую записал?

В л а д и м и р. Нет, я совсем…

Е л и з а в е т а (перебивает). Да ты чего мелешь-то? Из-за девчонки они пришли, чтоб ихней родовине стыдно стало.

М а т в е й. Из-за девчонки, говоришь? А где ж твоя девчонка, где?

Е л и з а в е т а. Да только что тут сидела. С вами разве поговоришь по-человечески.

М а т в е й. Ну так вот: иди ищи свою девчонку, а я пока тут этих поразвлекаю. Я пока тут с тестюшкой по душам. А то ведь так-то его не поймаешь: по баням скрывается.

Ф е д о р. Кто скрывается? Ты тут не очень-то! Думаешь, поймал в своем доме, так все можешь? Не бойся, советская власть все видит.

М а т в е й. Через окошко, что ли? Так мы его прикроем.

Ф е д о р. Все видит. Если надо, и через стенку увидит.

Е л и з а в е т а. О, советскую власть вспомнил! А как комбикорм-то воровал, так…

М а т в е й (перебивает). Ты иди ищи свою девчонку.

Е л и з а в е т а. Сейчас приведу. (Выходит.)

Матвей быстро выбегает в сенцы за ней, возвращается с ружьем и, закрыв дверь, садится около нее, положив ружье на колени стволом к гостям.

М а т в е й. Вот так-то. А теперь поговорим. (Федору.) А что шутить я не люблю, ты давно знаешь.

В л а д и м и р. А я как же?

М а т в е й. А ты пиши, если уж пришел.

Ф е д о р. За ружье-то ты еще ответишь. Как подпаливал-то — свидетелей не было, а тут-то вон он, свидетель, не выкрутишься.

М а т в е й. Этого свидетеля, может, вместе с тобой отсюда вынесут.

Ф е д о р. Всех не перебьешь, правда-то, она всегда вылезет.

М а т в е й (Владимиру). А ты разве видел чего или слышал?

В л а д и м и р. Я?

М а т в е й (тыча в его сторону ружьем). Ты, ты. А то ведь как бывает-то в картинах иностранных: какой свидетель видел чего или слышал, его и… И нет свидетеля, будто бы он сроду и не родился. Так видел?

В л а д и м и р. Да я, собственно… Поймите, я вообще к этой теме не имею отношения.

М а т в е й (Федору). Вот видишь, он не имеет отношения.

В л а д и м и р. Просто ваша жена попросила…

М а т в е й. Чего она попросила?

В л а д и м и р. Она сказала…

М а т в е й. Ну? Вам обоим сказала или сначала ему?

В л а д и м и р. Сначала ему.

М а т в е й. Ага! Сначала все ж таки ему? И чего она сказала? Про старое вспомнили?

В л а д и м и р. Да, мы пришли поговорить о прошлом к его родителям.

М а т в е й. Та-ак… Значит, у стариков встретились. Сначала, значит, вы пришли, а потом она, жена моя, значит?

В л а д и м и р. Н-нет. Сначала мы с ней, а потом он.

Ф е д о р. Ну, Мотька, ответишь!

М а т в е й. Ага, такой, значит, уговор был: сначала вы, а потом он?

В л а д и м и р. Вероятно, я не знаю.

М а т в е й (как бы подытоживая, с видом человека, которому наконец все стало ясно). Та-ак!

Ф е д о р (Владимиру). Какой еще, к собакам, уговор? Я же прибежал к старикам: думал, огород отнимают.

М а т в е й (все так же зловеще, спокойно). Ага, огород, значит?

Ф е д о р. Вот именно — огород.

М а т в е й. Огород. Ну-ну. (Владимиру.) И дальше?

В л а д и м и р. А потом мы начали говорить о прошлом. Вернее, они больше говорили, я-то…

М а т в е й. Та-ак… Они, значит, больше?

В л а д и м и р. Я просто не знал, о чем говорить.

М а т в е й. Ясно. Сидели, значит, пили, вспоминали?

В л а д и м и р. Нет, не пили. Хотя, да, когда он пришел — немножко выпили.

М а т в е й. Его, значит, ждали. А как пришел — пить начали?

В л а д и м и р. Д-да… Хотя…

Ф е д о р. Кого вы ждали-то? Откуда ждали-то? Ты же меня до этого и в глаза не видел!

В л а д и м и р. А мне Елизавета Кузьминична сказала, что вы должны прибежать.

М а т в е й. Та-ак… (Федору.) Не было, значит, уговору?

Ф е д о р. Ничего не было. (Владимиру.) Чего ты несешь-то? Откуда она знала, что я приду?

В л а д и м и р. Не знаю. Она сказала, что вы должны подбежать.

Ф е д о р. Да откуда она…

М а т в е й (перебивает). Ясно. Значит, подбежал он, пить начали, про старое вспоминать?

Ф е д о р. Да со стариками мы говорили, со стариками.

М а т в е й. Ну а как же, и со стариками надо было, раз пришли.

Ф е д о р. Не «раз пришли», а из-за этого и пришли. (Владимиру.) Ты-то чего молчишь, объясни ему.

В л а д и м и р. Да… Мы пришли.

М а т в е й (Владимиру). Ну, а говорил он тебе, как на Лизке жениться собирался?

В л а д и м и р. Да. То есть не мне рассказывал, а так, вспоминали.

Ф е д о р (Владимиру). Чего ты плетешь-то, какая женитьба? Огород я прибежал отстоять. Ты же помнишь, как я забежал и сразу про огород спросил. Вы же огород отобрать хотели?

М а т в е й (Владимиру). Отнимали?

В л а д и м и р. Нет, зачем нам огород?

М а т в е й (Федору). Вот видишь, зачем им огород?

Ф е д о р (Владимиру). Ну вы же говорили про огород-то, вспомни?

В л а д и м и р. Нет, это не мы, это дедушка с бабушкой говорили.

М а т в е й (Федору). Ну, видишь? Это дедушка с бабушкой. А им зачем огород? (Владимиру.) Верно?

В л а д и м и р. Да, нам огород был совсем не нужен.

Ф е д о р. Да как не нужен-то? Тьфу! Ну, может, и не нужен. Но ведь матка-то сказала, что огород отнимают?

М а т в е й (Владимиру). Отнимали?

В л а д и м и р. Да нет, зачем нам огород!

М а т в е й (Федору). Ну, что теперь скажешь?

Ф е д о р. Да при чем тут огород-то?

М а т в е й. Вот и я говорю с самого начала: при чем тут огород? (Владимиру.) Ну, а потом?

В л а д и м и р. А потом ваша жена привела нас сюда. Я-то не хотел идти.

М а т в е й. А они, значит, тебя все равно притащили?

В л а д и м и р. Да. Видите ли, я из сельхозотдела, но ваша жена…

М а т в е й. Понятно. Прикрытие, значит. Если раньше вернусь, то, пожалуйста, корреспондент — и никаких подозрениев. (Встает с ружьем, как бы давая Федору последнее слово.) Ну, огород, значит, прибежал посмотреть?

Ф е д о р. Да чего ты… (Владимиру.) А ты-то чего здесь плетешь? Тебя же председатель к моим старикам направил?

В л а д и м и р. Да, мы пришли к ним поговорить о гражданской войне.

М а т в е й. И Лизка, выходит, о войне пришла говорить?

Ф е д о р. Да она-то здесь ни при чем, его послали-то!

М а т в е й. Вот именно, его послали, а она при чем? Зачем это она-то к твоим старикам заявилась?

Ф е д о р. А черт ее знает! (Владимиру.) Ты объясни ему, что я и духом не знал, что Лизавета там. А то он видишь чего шьет — сговорились. Вот и скажи ему, что я ничего не знал.

М а т в е й. Зато я теперь все знаю.

В л а д и м и р. Здесь какое-то недоразумение.

М а т в е й. Хватит, наговорились. Шибко уж долго, Федька, у нас с тобой это тянется. Когда-то должен конец быть. Тогда с Лизкой успел, теперь Любке жизнь покалечил, а мне-то чего ж прикажешь делать? Вон и студент на суде подтвердит, что не было у меня другого выхода. Не было.

Стук в дверь.

Голос Елизаветы: «Ну-ка, открой, счас же открой!»

Погоди, недолго осталось. (Федору.) Может, скажешь чего напоследок. Может, бабе, ребятишкам чего передать?

Ф е д о р. Ответишь, за все ответишь.

Голос Елизаветы: «Открой, а то счас брата позову. Любка, беги за мужиками. Милицию счас позову!»

М а т в е й. Твоя милиция на третий день после похорон заявится. (Федору.) Молиться-то не будешь?

Ф е д о р. Сам молись! Еще намолишься, в ногах потом молиться будешь.

М а т в е й. А я уж если чем и виноватый перед тобой, так прости. Не было у меня другого выхода. (Поднимает ружье.)

В л а д и м и р (вдруг кидается к Матвею, цепляется за ружье). Да вы что… Вы соображаете…

Ф е д о р. Отойди, убьет!

Громче стук и крики Елизаветы.

Голос Елизаветы: «Караул! Люди, убивает!»

В л а д и м и р. Вы же… вас же потом… это же не так просто…

Матвей вдруг спокойно отдает ружье Владимиру. Тот с опаской держит его, не зная, что делать.

М а т в е й (Федору). Скажи спасибо, что дробовка сломанная, а то б я тебя точно порешил. (Открывает дверь.)

В комнату врывается разъяренная  Е л и з а в е т а.

Е л и з а в е т а. Ты долго мне будешь… Ты еще долго мне будешь нервы мотать… Тебе брат сказал… сказал, что в последний раз, сказал?

М а т в е й. В последний раз и было.

Е л и з а в е т а. Ты думаешь, передачу тебе носить буду, если из-за дурости своей попадешь куда, думаешь, носить буду?

М а т в е й. Перебьюсь.

Е л и з а в е т а. Вот дурак-то двухметровый, навязался же на мою шею такой дурак! Ну-ка выйди, счас же выйди отсюда, и чтоб я тебя больше не видела. Выйди!

М а т в е й. Я-то выйду, а вот он-то выйдет или его отсюда вынесут — это еще посмотрим. У нас кроме дробовки-то еще колун имеется. (Забрав у Владимира ружье, не спеша выходит.)

Ф е д о р (выйдя из оцепенения, вслед). Это ты в КПЗ, в КПЗ объяснишь! Нет, уж тут-то я… уж теперь-то он… Тогда не стал дело поднимать, а уж теперь-то…

Е л и з а в е т а. А ты тоже, нашел с кем связываться.

Ф е д о р. А ты видела… видела, что он тут вытворял?

Е л и з а в е т а. Не слепая.

Ф е д о р. А если б тебе… если б тебе последнее слово дали, как бы ты тогда, а?

Е л и з а в е т а. Хорошо, если б ты сказал последнее — да умотал отсюда.

Ф е д о р (призывая в свидетели Владимира). Нет, ты погляди, ты погляди на нее, выходит, я же… выходит, меня же и…

Е л и з а в е т а (перебивает). Да сломанная у него дробовка, сломанная!

Ф е д о р. А я откуда знал, откуда я знал, что сломанная? Раз в год и палка стреляет, а он… Нет, выходит, я же и виноватый, а? Да ты спроси Владимира, ты погляди на него, как он еще трясется, что тут твой браконьер вытворял.

В л а д и м и р. Да нет, я ничего. Я-то здесь, собственно, посторонний.

Ф е д о р. Вот постороннему-то и обидно. Ты хоть знаешь, за что помирать, а постороннему-то…

Е л и з а в е т а (перебивает). Но, запомирал… Глядите-ко на него, какие страсти! Мужик ему два слова сказал, а он уж рад венки заказывать.

Ф е д о р. При чем тут венки?

Е л и з а в е т а. Да сломанное у него ружье, сломанное!

Ф е д о р. Сломанное… Он и со сломанным зазвездит так…

Е л и з а в е т а. Ну что теперь, про ружье, что ль, это опять начнем? Запало ему.

Ф е д о р. Запало… Тут западет. Возьмет его счас да и наладит, пока мы тут…

Л ю б а (хмуро наблюдавшая до этого всю сцену). Ну и долго мне еще тут стоять?

Все, разом смолкнув, смотрят на Любу.

Чего вам от нас надо-то?

Е л и з а в е т а. Погоди… Девчонка-то… (Федору.) А все из-за вас. Начали тут. И про девчонку забыли.

Ф е д о р. Я, что ли, начал…

Е л и з а в е т а. Замолчи! Остался живой и радуйся.

Ф е д о р. Ага, мне только… (Смешался под взглядом Елизаветы. Владимиру.) Вот и возьми у таких матерьял.

Е л и з а в е т а. Что, доча?

Л ю б а. Чего вам от нас надо-то?

Е л и з а в е т а. Ну так чего… Писать же начали… Только с этим разве… Писать же мы начали (кивая на Владимира) вот, с ним-то. Напишем все, напечатаем. (Вдруг бессильно заплакала.) Это ж надо всю жизнь с таким дураком. Аж внутри чего-то оборвалось. (Любе.) Ты-то ничего, не испугалась? А то ведь тебе теперь никак нельзя.

Л ю б а. Вот Колька найдет комнату — и уеду. И маленького вырастим, и школу закончим. Чего вам от нас еще-то надо?

Е л и з а в е т а. Погоди, какой Колька?

Ф е д о р. Наш Колька?

Л ю б а. А то еще чей.

Е л и з а в е т а. Погоди, так он же убежал?

Ф е д о р. Откуда ты знаешь про Кольку-то?

Л ю б а. Ничего он не убегал.

Е л и з а в е т а. Да как же не убегал-то? А это все из-за чего?

Ф е д о р. Зачем он убежал-то?

Л ю б а. Вы б еще побольше гоняли его. Еще и бить начали…

Ф е д о р. Из-за этого, что ли, убежал?

Л ю б а. Не убежал, а уехал. Из-за Петьки.

Е л и з а в е т а. Какой еще Петька-то?

Л ю б а. Ивлев. Я же говорила. С нашего же класса.

Е л и з а в е т а. Ну и чего он?

Л ю б а. Бегал за мной. А Колька сердился, ревновал. А когда меня в город звал, а я не поехала, говорил, что из-за Петьки не хочу.

Е л и з а в е т а. Ну?

Л ю б а. Ну и поругались. А я сказала, что маленького не будет, что в больнице была.

Е л и з а в е т а. В какой еще больнице?

Л ю б а. Да ни в какой. Это я так ему, обманула. А он поверил и убежал.

Е л и з а в е т а. Ну и… А счас-то как? Откуда ты про него знаешь-то? Какая комната?

Ф е д о р. Так это он не из-за того убежал, что я его гонял, а из-за того убежал, что промеж их что-то вышло.

Е л и з а в е т а. Как ты про него знаешь-то, раз он убежал?

Л ю б а. Письма пишет.

Ф е д о р. Тебе?

Л ю б а. Гальке. А она мне передает.

Ф е д о р. А нам чего не пишет?

Е л и з а в е т а. А что пишет-то?

Л ю б а. В первом письме ругался. А когда я написала, что обманула, — к себе зовет. Вместе растить будем.

Е л и з а в е т а. Так погоди…

Ф е д о р. Кого растить?

Е л и з а в е т а. Погоди, если так, зачем же мы-то тут… Из-за чего тогда мы-то тут кричим? (Федору.) Ты хоть понял, как обернулось-то?

Ф е д о р. Погоди… С кем, кого растить-то?

Е л и з а в е т а. Внучонка твоего. Колька твой ее зовет вместе растить.

Ф е д о р. Так он разве согласный?

Е л и з а в е т а. Слышал же, письма пишет.

Ф е д о р. А чего же нам не сказал? Зачем тогда Матвей твой меня убивать собрался?

Е л и з а в е т а. «Зачем»… Про то и разговор. Это еще ладно, что не убил-то раньше срока. А то б теперь… Ну вот ты только погляди на них. Мы тут… А они как голубочки, записочки друг дружке. (Федору.) Чего теперь делать-то будем?

Ф е д о р. Так тут теперь… Выходит, дураком меня выставил сыночек-то.

Е л и з а в е т а. А мы умней, что ль? (Любе.) Вы почему нам-то ничего не сказали?

Л ю б а. А то вы слушали! Как узнали, так и начали кричать, что опозорили.

Е л и з а в е т а. Тут закричишь…

В л а д и м и р. Я, наверное… Мне, наверное…

Ф е д о р. Да погоди ты, тут со своим не разберемся.

Входит  М а т в е й.

М а т в е й. Ну и как тут тестюшка-то мой, не убежал еще? А то я точу топор, а сам и думаю: сиганет счас в окошко — и ищи его потом по всем баням.

Федор и Елизавета все еще не могут до конца осмыслить сказанного Любой, поэтому на слова Матвея реагируют не сразу.

Е л и з а в е т а. «Чего, чего»?! Вы только поглядите на него. Ты вон лучше послушай, что дочка твоя говорит, ты б лучше об дочке побольше думал да узнавал, что у ней на уме. Видишь, что вышло-то, видишь? Да еще и на свата напустился. Я те напущусь, я те так напущусь, что… Садись, счас же садись и слушай, чего добрые люди говорят. (Федору.) Ну, вот что с него возьмешь? (Матвею.) Садись, и сиди, и слушай. (Федору.) Сват, так что ж теперь делать-то будем?

Ф е д о р. Тут теперь чего хошь, то и делай. Владимира вон треханули. И зря, выходит.

В л а д и м и р. Нет, я ничего. Я пойду, можно?

Е л и з а в е т а. Погоди, а чего это вам идти-то? Раз уж такое дело…

М а т в е й. Погоди, ты мне объясни, с чего это ты с ним ворковать начала?

Е л и з а в е т а. Ну вот, ты только погляди на него! Сидит как долдон и ничего понять не может. Дочка-то твоя, ребятишки-то наши помирились давно, письма друг дружке шлют, жить вместе собираются, а ты все за сватом гоняешься. Дело-то к свадьбе идет, а ты…

Входят  д е д  с  б а б к о й. Дед держит в руках какую-то бумагу.

Сват, сват, да ты только погляди, кто к нам пришел-то? Это кто ж вас надоумил-то? А мы уж бежать за вами хотели.

Б а б к а (не обращая внимания на Елизавету). Все, Федор, все как есть разузнали. Теперь-то пусть она к нам только сунется. Теперь-то мы и этого городского не испужаемся.

Е л и з а в е т а. О господи…

Б а б к а. Теперь-то ты, Федор, ничего не бойся.

Д е д. Нету у них таких правое.

Б а б к а. А то ишь напустилась! Думает, брат председатель, дак все сумеет.

Е л и з а в е т а. Да кто на него напускался-то? Ты только погляди на них. Вы лучше присаживайтесь да послушайте, что мы…

Б а б к а (перебивает). И не сидеть и не говорить с тобой не будем. Ишь запрыгала, как бумагу-то увидала.

Е л и з а в е т а. Какую бумагу-то?

Д е д (отдает Федору бумагу). Вот, Федор, тут и с печатей, и со всем.

Ф е д о р. Матерьял, что ль, принесли сдавать?

Е л и з а в е т а. Чего они там притащили-то, ну-ка прочитай-ка.

Ф е д о р (читает). «Справка. Выдана гражданину Иванову Василию Селиверстовичу в том, что его дом изъятию не подлежит. Данный дом остается в собственности вышеуказанного лица. Пенсия данных стариков также пересмотру не подлежит. Председатель сельсовета Ковалев».

Д е д. Вот так-то!

Б а б к а. Теперь-то пусть только попробуют к нам сунуться.

Е л и з а в е т а. Он что, сдурел, что ли? Чего он пишет-то?

Б а б к а. Ага, не ндравится?!

Ф е д о р. Вы где были-то?

Д е д. В сельсовете. Председатель и написал.

Б а б к а. Сначала-то мы у Гришки были, у племянника, а он и присоветовал в сельсовет идти за справкой.

Е л и з а в е т а. Взять бы вашего Гришку да дрыном хорошим, чтоб не смеялся над стариками. И тот тоже… Как он вам написал-то?

Б а б к а. Не хотел, не хотел сначала. И руками, и ногами… Ополоумели, дескать, — это на нас-то. А тут чего же, кричим, тут ополоумеешь. Да и снова к нему в два голоса. А ему куда же деваться, народ ждет. Ну и хоть покраснел от строгости, а все же написал.

Д е д. И печать поставил.

Е л и з а в е т а. Да кому ж нужна ваша бумага-то? Людям на смех.

Б а б к а (кивая на Владимира). А этот?

Е л и з а в е т а. А чего он вам сделал?

Б а б к а. А другого пошлют отписывать, чего станем показывать?

Е л и з а в е т а. И смех и грех с ними.

Ф е д о р. Ладно, спрячьте за божницу, только глядите, чтоб не выкрали.

Д е д. А про огород, про сотки-то не записал. Переселится, дескать, кто на Ермолаево место, и будет потом ругань.

Б а б к а. И про тебя, Федор, не стал записывать, чтоб не садили-то, значит.

Д е д. А все равно не посадют. (Бабке.) Помнишь, чего нам Гришка-то сказал?

Е л и з а в е т а. А кто, зачем его садить-то будет?

Б а б к а (Федору). Гришка-то, значит, сказал, что все равно не посадют, потому как нет у них этих… (Деду.) Чего нету-то?

Д е д. Нету у них этих… чтоб, значит…

Е л и з а в е т а. Чего нету-то?

Ф е д о р. Ладно, нету так нету. А если вы пореже в сельсовет ходить будете, так, может, и совсем не посадят.

В л а д и м и р. Ну я, наверное, пойду. До свидания.

Е л и з а в е т а. Так погоди, а куда, зачем ходить-то? Раз уж такое дело, куда теперь идти-то? Давайте уж тогда сядем как добрые люди и посидим. И посидим, и обговорим все по-человечески. Сват, Владимир, дед Василий, бабка, давайте к столу-то. А я счас, я мигом. И холодцу, и огурцов еще банка осталась, и чего еще только сами пожелаете.

Световая отбивка. После нее застолье. Во главе стола  Л ю б а  и  В л а д и м и р. М а т в е й  с  Ф е д о р о м  сидят обнявшись. Е л и з а в е т а  всячески старается услужить новоиспеченному свату. С т а р и к и  сидят в сторонке, очень довольные таким оборотом событий.

Ф е д о р (Любе). Ты мне внука роди. Чтоб не внучку, а внука, чтоб шофером был.

М а т в е й (Федору). Я тебе все кедраши покажу. Я там один колотовничек знаю, никто его не знает, а я знаю и тебе покажу.

Ф е д о р. Орехи — дело сезонное. Ты в шофера давай, там получше орех будет. Вон Лизавета знает.

Е л и з а в е т а. И то правда.

М а т в е й. А я тогда вон с зятем пойду. (Владимиру.) Пойдешь со мной за орехами?

Ф е д о р. Он тебе не зять. Тебе теперь Колька зять. А это Владимир из сельхозотдела. Его просто рядом с Любой посадили, чтоб все чин чином, чтоб вроде пока Кольки нету, что вроде это Колька.

Е л и з а в е т а. Давай, Владимир, не стесняйся. Да гляди там, правда чего не напиши.

Ф е д о р. А он про стариков моих книжку напишет. Напишешь, Владимир?

В л а д и м и р. Видите ли… Я решил ее пока отложить.

Ф е д о р. Это почему? Старики, что ль, мои не подходят?

В л а д и м и р. Очень подходят. Только не вписываются как-то, что ли.

Е л и з а в е т а. Дед Василий, бабка, чего ж вы там, так и будете сидеть? Ну хоть просто-то за стол сядьте.

Б а б к а. Не-е… Мы уж тут. Чего мы с вами молодыми, людям на смех. Мы уж тут посидим. А вы гуляйте, гуляйте.

Д е д. Вспомнил, чего у них нету-то.

Е л и з а в е т а. Чего опять нету?

Д е д. Гришка-то как сказал. Фахтов, говорит, у них нету, фахтов.

Б а б к а. Во-во, про это самое он и поминал, чтоб, значит, Федор-то не боялся.

Ф е д о р. Правильно, батька, нету. Зато у нас целый воз припрятанный, понадобятся — откопаем. Давай, Владимир, поднимай, за матерьял!

Е л и з а в е т а (вдруг запевает резким голосом).

По соседству мы живем

В нашем городе родном.

Федор и Матвей подхватывают.

Наши окна друг на друга

Смотрят вечером и днем.

Поют. Старики, довольные, смеются.

З а н а в е с.

Примечания

1

Сокращенное от «говорит».

2

Стихи С. Борисова.

Content

Пьесы молодых драматургов

Нина Павлова ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА Пьеса в 3-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Нина Павлова ВАГОНЧИК Судебная хроника в 2-х действиях

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Владимир Гуркин ЛЮБОВЬ И ГОЛУБИ Забавная история в 2-х частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КОНЕЦ ИСТОРИИ

Олег Перекалин ДЫМ Трагикомедия в двух действиях

ПРОЛОГ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Олег Перекалин ЗАЛОЖНИКИ ВЕЧНОСТИ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Людмила Разумовская САД БЕЗ ЗЕМЛИ Драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Степан Лобозеров МАЛЕНЬКИЙ СПЕКТАКЛЬ НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ Комедия в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Степан Лобозеров ПО СОСЕДСТВУ МЫ ЖИВЕМ Сцены из деревенской жизни

СЦЕНА ПЕРВАЯ СТАРИННЫЕ ЛЮДИ

СЦЕНА ВТОРАЯ РАССЛЕДОВАНИЕ

Примечания