Замиль Ахтар

Эпоха Древних

Добро во мне пропало. Будь, зло, моим добром.

Paradise Lost

© Р. Сториков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

В предыдущих книгах

«Стальные боги»

Кеву, убеленного сединами и ушедшего в отставку ветерана множества битв, призывает к себе шах Мурад, правитель Сирма, поскольку опасается, что столицу его царства Костану намерены осадить паладины святой империи Крестес. Для усиления защиты города Кева приступает к подготовке ополчения и нехотя принимает в ряды новобранцев Мелоди, свою пылкую приемную дочь. С тех пор как десять лет назад исчезла его жена Лунара, дочь была самым дорогим, что оставалось у Кевы.

Тем временем вражеское войско под предводительством фанатичного Михея готовится к осаде Костаны, которую приверженцы этосианской религии считают священным городом – там с неба на землю когда-то сошел Архангел, их бог. Михей ненавидит жителей Сирма, поскольку сирмяне-работорговцы пятнадцать лет назад похитили его дочь, и с тех пор он ее больше не видел. Колдунья по имени Ашери проводит Михея с соратниками сквозь Лабиринт, таинственный и волшебный тоннель, который позволил им за пару часов преодолеть огромное расстояние и вторгнуться в город на несколько недель раньше, чем ожидалось.

Ошеломленный Кева возглавляет оборону, но скорострельное оружие захватчиков, изобретенное гениальным механиком Джаузом из Шелковых земель, оказывается неотразимым. Михей убивает всю семью шаха, перерезает горло Мелоди, а Кеву сбрасывает с морских стен.

Дочь шаха Сади, живущая в племени конных воинов забадаров, стремится вернуть город и ищет союзников. Она привлекает на свою сторону Кеву, который, как и она, жаждет мести. Они отправляются в Лискар, новую столицу Сирма, чтобы объединиться с братом Сади, объявившим себя шахом. Но подлинная власть там принадлежит великому визирю Эбре, который берет Сади в плен, боясь ее притязаний на трон.

Разгневанный Кева освобождает Сади с помощью Айкарда, в прошлом (а возможно, и в настоящем) разведчика Михея, и мага Вайи, способного повелевать джиннами и управлять ветром. Эбра объявляет Кеву и Сади преступниками. Теперь им приходится опасаться врагов и за спиной.

Верные шаху воины-забадары выжигают поля вокруг Костаны, и Михей ведет на них войско. Его ранили в бою, и он лишился руки. Сраженный лихорадкой из-за ранения, он обездвижен, и его соратники намереваются взять управление в свои руки. Чтобы укрепить свою власть, Михей заставляет дочь императора, благочестивую девушку по имени Селена, вступить с ним в брак. Однако он слишком ослаб от ран, и попытка оказывается тщетной.

В самую темную часть ночи к нему приходит Ахрийя, древнейший джинн. Она предлагает Михею исцеление и разящую железную руку вместо потерянной в обмен на его семя. Михей вступает с Ахрийей в связь, хотя и считает это грехом. Потом, обновленный, он вместе с Ашери вызывает с небес огненный шар, который сжигает предателей, пытавшихся захватить власть, пока Михей был прикован к постели.

Ашери предлагает Михею еще больше сокрушительных сил, но, чтобы их получить, он должен оставить веру в Архангела и покориться Хавве, называемой Спящей, создательнице всего сущего. Михей чтит веру, в которой родился и рос, и для него это слишком. В наказание Хавва лишает его всех сил и воскрешает его врага, императора Ираклиуса. При виде чуда воскрешения мертвеца растерянные воины подчиняются Ираклиусу, а тот приказывает Михею опуститься перед ним на колени. Когда Михей отказывается, Ираклиус бросает его в подземелье.

В это время безумная колдунья Агнея, обладающая властью над джиннами и повелевающая огнем, нападает на Кеву и мага Вайю. Агнея убивает Вайю, но Кеве удается сразить Агнею. При этом Кеве достаются маски обоих магов, а с ними – способность приказывать джиннам племен ифритов и джаннов, которые управляют огнем и ветром, хотя пока он не знает, как использовать эту силу. Благодаря маскам Кева становится юным с виду, как будто ему снова двадцать, и больше не стареет. Еще он приобретает способность видеть созданий, невидимых для людей, таких как джинны и ангелы.

Кева и Сади отправляются на побережье для встречи с морским пиратом Рыжебородым, у которого есть огромное войско. Но затаившийся великий визирь Эбра нападает на них, используя силы конных воинов под предводительством полководца Кичака из пограничного с Аланьей царства. Не сломившись, Кева дает им отпор и, разгромив, забирает оружие и лошадей. А Сади убеждает Рыжебородого присоединиться к ним с Кевой, предложив себя ему в жены.

Кева и Сади, получив подкрепление в виде союзников и свежих припасов, идут на Костану. Кева приобретает еще одного неожиданного союзника – джинна по имени Кинн, и тот помогает Кеве захватить и удерживать в заложницах дочь императора Селену, которую Михей принудил вступить в брак.

Кева пытается получить помощь императора Крестеса Иосиаса в обмен на возвращение его дочери. Но это не удается, поскольку к власти уже пришел недавно воскресший император Ираклиус, который заманивает Кеву к стенам Костаны и заключает в темницу, в камеру рядом с Михеем.

Ираклиус побеждает в бою, преследует союзников Сади и загоняет их далеко в степи. Прижатое к непреодолимой реке Сир-Дарья сирмянское войско вместе с Сади вынуждено стоять до конца. Ираклиус захватывает ее и казнит, забрасывая камнями.

Надежды как будто нет, но старый враг Сади, великий визирь Эбра, обходит чрезмерно растянутое войско Ираклиуса с флангов. Вместе с наследным принцем Кярсом и десятками тысяч гулямов, воинов-невольников, он разбивает крестейскую армию. Освободившийся шах Мурад обезглавливает Ираклиуса за то, что посмел поднять руку на его дочь, но Сади при смерти после побивания камнями.

А в Костане Ашери приходит в подземелье к Кеве и Михею. Кева потрясен – он узнал в ней свою жену Лунару, пропавшую десять лет назад. Она говорит, что ее любовь к Кеве ничего не значила, и призывает его служить Спящей, но Кева наотрез отказывается. Ашери оставляет его и возвращается в Лабиринт. Михей также узнает, что Мелоди, приемная дочь Кевы, которую он убил в день захвата Костаны, на самом деле была его дочерью, похищенной пятнадцать лет назад.

Кева и Михей при помощи Айкарда освобождаются из тюремных камер. Исполненный гнева, Кева наконец получает шанс отомстить за приемную дочь. Он пронзает Михея в почку, но прежде, чем успевает перерезать противнику горло, Ахрийя переносит раненого в Лабиринт, где исцеляет и возвращает силу железной руки – видимо, потому что Михей – отец ребенка, которого она носит в утробе.

Хотя победившая сирмянская армия отвоевывает Костану, Сади не удается оправиться от ран. Кева понимает, что любит Сади, и потрясен ее смертью. Он знает, что Спящая может возвращать мертвых к жизни, поэтому идет в Лабиринт искать Ашери, но вместо этого сталкивается с Михеем. В жаркой битве магии и стали Кева ранит Михея, но все же не убивает. Михей выбирается из Лабиринта, направляясь, как он думает, к монастырю, где и гибнет, застреленный маленьким зеленоглазым мальчиком из банды крестейских наемников.

В недрах Лабиринта Кева находит Ашери, и она обещает, что Спящая воскресит Сади, если он согласится служить тьме, став предсказанным в пророчестве Зачинателем, предвестником конца света. Кева готов на все, лишь бы вернуть Сади к жизни, и чувствует, что другого выхода нет. Чтобы доказать готовность служить, Ашери предлагает ему уничтожить Костану, вызвав Архангела из таинственной черной дыры в пространстве, называемой Кровавой звездой. Но когда Архангел вздымается над Костаной и заносит над ней гигантский разящий меч, Кева понимает, что Сади этого не хотела бы. Он отказывается исполнять приказ и убивает жену. В результате он получает ее маску и способность командовать племенем джиннов маридов, которые управляют льдом. После этого часть Архангела взрывается тысячей железных осколков, а Кровавая звезда поглощает остатки.

Лат, богиня и покровительница латианской веры, практикуемой в Сирме, Аланье и Кашане, довольна тем, что Кева убил апостола Спящей. Она предлагает оживить Сади, если взамен он согласится отправиться в священный город Зелтурию и служить Лат, достигнув фанаа – возвышенного состояния, при котором человек утрачивает все эгоистические желания. Кева соглашается, и Лат возвращает жизнь Сади, после чего они с Кевой наслаждаются несколькими неделями путешествий и удовольствий, а затем он уходит, чтобы служить Лат.

«Кровь завоевателя»

Прошел год после событий, описанных в «Стальных богах». Кева медитирует и постится в Зелтурии, но не в силах достичь фанаа, мистического уничтожения собственной личности, которое даст ему возможность использовать все три маски и распоряжаться тремя племенами джиннов:

– племенем маридов во главе с султаншей Марадой, которое управляет льдом;

– племенем ифритов, возглавляемым султаном Ибласом, которое контролирует огонь;

– племенем джаннов с неизвестным султаном, которое правит ветром.

В половине дня верховой езды к югу, в славном городе Кандбаджаре, столице царства Селуков Аланьи, усилиями Хаввы Спящей и ее последователей разгорается новый конфликт.

Коварный ангел Марот, почитаемый этосианами как один из Двенадцати ангелов, воскрешает могущественную древнюю колдунью Зедру, использующую для колдовства кровь, в теле Норы, невинной девушки, которую Марот спасает от смерти при набеге захватчиков.

Марот обманывает Зедру, уверив ее, что он Хисти – святой, почитаемый латианами как основатель веры. Он хочет, чтобы Зедра вернула к жизни древнее племя Потомков, происходивших от Хисти, которое было истреблено династией правителей Сирма, Аланьи и Кашана, когда те захватили западную половину континента. Это событие окончательно раскололо религию латиан на две секты – Путь Потомков, где до сих пор почитают давно ушедшее племя, и Путь святых, которому следует большинство латиан и где вместо Потомков поклоняются множеству святых.

Зедра ведет свой род от Потомков, а Нора – нет, но благодаря уловкам Марота Зедра не осознает, что возвращена в другом теле.

Для осуществления своего плана Марот оплодотворяет Зедру и отправляет ее в гарем Кярса, наследного принца Аланьи. Кярс, много раз спавший с Зедрой, считает этого ребенка своим и нарекает его престолонаследником. А Зедра, уверенная, что это дитя – сын Хисти, готова на все, чтобы ее ребенок занял трон, поскольку так она исполнит свою задачу, возродит династию Потомков.

Тем временем женщина по имени Сира плетет собственные интриги. Используя силу крепнущего племени силгизов, она убеждает шаха Аланьи Тамаза отдать ее в жены наследному принцу Кярсу, что делает ее султаншей султанш, одной из самых влиятельных женщин Аланьи.

Сама стремясь достичь этого высокого положения и опасаясь, что амбиции Сиры могут помешать ее планам, Зедра использует заклинания и кровавые письмена, чтобы войти в тело Сиры. Потом на глазах у всех руками Сиры закалывает шаха Тамаза. Теперь, как считает Зедра, Кярс станет шахом, а она – самой влиятельной женщиной Аланьи, как мать его единственного сына, и у нее будет больше возможностей достичь своей цели, сделать своего ребенка следующим шахом.

Сире с трудом удается вернуть собственное тело и с помощью колдуна Эше, умеющего писать кровавые руны, бежать из Кандбаджара. Эше пытается выяснить, кто или что стоит за подлым планом захвата Аланьи. Он на верблюде увозит Сиру в Зелтурию для встречи с Кевой, на которого возлагает большие надежды.

Кева, которому наскучило круглый год сидеть в пыльном храме, тронут историей Сиры и соглашаются помочь ей очистить свое имя и разоблачить настоящее зло. Однако Апостолы Хисти, латианский орден, стоящий на страже Зелтурии, отказывается помогать Сире, в особенности после того, как шейха Рухи, молодая женщина, покрытая кровавыми рунами, объявляет ее лгуньей и грешницей. Но, несмотря на отказ, Сира, Кева и Эше отправляются в Кандбаджар, чтобы раскрыть страшный замысел.

Во время их путешествия в небе появляется Марада, султанша маридов, и, подчиняясь Кеве, хотя он и не сумел достичь фанаа, дает ему возможность командовать джиннами льда. Одновременно ангел Марот завлекает Сиру в страшный и таинственный Дворец костей, где ей, как и Ашери, даруется магическая сила управления звездами с помощью ее нового, абсолютно черного глаза, которым она теперь видит звезды.

В то же время Зедра неожиданно обретает новых союзников – крестейскую принцессу Селену, бежавшую из Сирма, но схваченную работорговцами, и воскресшую сирмянскую принцессу Сади, которая в попытке жить как ни в чем не бывало приезжает в Кандбаджар на турнир лучников. Сади и Селена не понимают, что именно Зедра стоит за убийством шаха Тамаза, и та привлекает их обходительными манерами и заявлениями о своем желании отомстить за Тамаза и разоблачить злодеев, сеющих хаос.

Но Марот теперь использует и Зедру, и Сиру для реализации своего тайного плана и поэтому все глубже и глубже вовлекает их в конфликт.

В Кандбаджар прибывает брат шаха Тамаза Мансур, чтобы предъявить свои требования на престол. Кярс его обезглавливает, что настраивает против него детей Мансура.

Зедра убеждает Като, предводителя аланийских гулямов, воинов-невольников, в том, что Сира – коварная интриганка и плетет заговор с целью посеять хаос в Аланье. Она убеждает в этом и Кярса, хотя Сира его законная жена.

Но ей не удается заручиться поддержкой Философов – могущественной группы ученых, воссоздающих скорострельное оружие Михея Железного и, похоже, преследующих свои цели. По неведомым причинам Философы похищают Эше и принуждают его записать по памяти книгу под названием «Мелодия цветов». Вскоре после этого они отпускают Эше, а сами бесследно исчезают из своей башни.

А тем временем Сира убеждает кагана могущественного племени йотридов, своего друга детства Пашанга, прийти к ней на помощь. После встречи с Маротом в Бескрайней пустоши много лет назад у Пашанга были видения о Сире, и поэтому он охотно соглашается помогать.

Сторонники Сиры и Зедры сходятся в битве между йотридами и гулямами в пустыне. Като и его гулямы побеждают Пашанга и йотридов, а сам ангел Марот в это время убивает в бою султаншу джиннов Мараду, оставляя Кеву бессильным. Казалось бы, все погибло, но внезапно в небе появляется Лат, богиня и защитница этих земель. Она уничтожает Марота скипетром, излучающим смертоносный свет.

Хотя Марот мертв, йотриды приближаются к Сире, чтобы убить. И тогда она использует способность соединять звезды, чтобы вызвать руку Хаввы из Кровавой звезды. Рука Хаввы сокрушает Лат, богиню латиан, а потом использует ее кровь для создания заклинания. Это заклинание разрывает гулямов в клочья и насылает проклятие – кровавую чуму. Она на десятки лет обращает в кровь воду и все живое.

Сира побеждает, хотя на самом деле от кровавой чумы и гибели Лат выигрывает Марот и в конечном счете Хавва Спящая, поскольку Лат защищала эти земли от Хаввы.

Сира убивает Зедру, заклинанием изгоняя ее из тела Норы, хотя Нора сохраняет часть ее магических сил. К счастью для Сиры, невинная девушка не знает, как ими пользоваться. Сира оставляет ее вместе с маленьким сыном в заключении во дворце, потому что ребенок является носителем особенной крови Марота, крови бога, которая еще может ей пригодиться.

Сира покоряет Кандбаджар и вместе с Пашангом занимает трон, объединяя племена браком. Она также призывает к объединению собственное племя силгизов и даже соглашается разделить власть со своим жестоким двоюродным братом Гокберком, потому что нуждается в его воинах.

Однако хотя Сира и победила Зедру, этот враг произвел на нее глубокое впечатление, так же как Спящая и Марот.

Чтобы отделить эпоху собственного правления от эпохи династии Селуков, Сира объявляет Путь Потомков единственной разрешенной теперь в Аланье религией, запретив Путь святых, которому следовало большинство людей. Философ и ученый по имени Вафик, утверждающий, что увековечил в памяти все наставления Потомков, становится религиозным лидером новой Аланьи.

Хотя Селена служила Зедре, она убеждена, что Марот, один из Двенадцати ангелов, почитаемых в ее вере, хочет, чтобы теперь она служила Сире, и поэтому с радостью становится пешкой Сиры, отрицая смерть Марота.

Эше глубоко возмущен тем, что Сира вызвала руку Хаввы и наслала кровавую чуму на Аланью. Он посвящает себя лечению кровавой чумы и не хочет больше иметь с Сирой ничего общего, хотя испытывает к ней сильное влечение.

Сердце Сиры, разделяющей его чувства, разбито, но она смиряется с этим, поскольку теперь замужем за Пашангом.

Кева понимает, что совершил страшную ошибку, поддержав Сиру. Он вступает в союз с Кярсом и Сади, чтобы противостоять новым порядкам Сиры.

С этого момента начинается «Эпоха древних».

Пролог

Базиль

В тот день небо залила кровь. Сначала далекая туча казалась просто красным пятном, которое ангел нарисовал на небесном холсте. Но когда она приблизилась, несущиеся из нее крики потрясли мое стальное сердце. Нечестивое кровавое облако проплыло над нами с северо-востока и ушло вглубь пустыни.

Геракон говорил, что из него торчали руки, ноги и головы. Священник Йохан клялся, что видел в складках гигантский человеческий глаз. Мой стратег Маркос утверждал, что щупальца, покрытые глазами, хватали пролетавших мимо воробьев. Но я видел только кровь, струившуюся сквозь облако, словно по венам на руке борца.

К счастью, кровавый дождь на нас не пролился. Захваченный нами абядиец рассказал, что несколько лет назад такое облако приплыло к оазису в пустыне, где часто останавливались путники, и окропило землю дождем. Рада ли была иссушенная почва пустыни напиться крови вместо воды? Если верить абядийцу, всего через несколько часов после кровавого дождя из земли проросли черепа с живыми глазами. «Такое место проклято на все времена, – сказал он. – Пока Великий ужас не перекует нас всех в огне».

Пустыня Зелтурии была проклята. Проклята ложной верой. Проклята самими Падшими ангелами. Но им не напугать меня своими уловками. Я, Зачинатель, о котором пророчествовали апостолы в Ангельской песне, не дрогну, не побегу. Нет, я пришел крушить и завоевывать, и никакие страшилки для слабых душой не собьют меня с пути.

И вот, в день рождения апостола Бента, в месяц ангела Думаха, Молчаливого разрушителя, мы прибыли в горы Зелтурии, красные, словно вылепленные из пропитанной кровью глины, крутые и высокие, крепче любой стены. Латиане верят, что племя Падших ангелов, называемых ифритами, создало для них этот пещерный город, чтобы они могли поклоняться своей демонице под защитой скал.

Сегодня мы докажем, что ничто не защитит от божественного света. Что истинно верующий может сровнять горы с землей. Нашу семидесятитысячную армию ничто не остановит – ни кровавые облака, ни жар пустыни, ни стена в лигу высотой, высеченная демонами, выглядящими как бездымное пламя.

Навстречу нашим семидесяти тысячам святой правитель, прячущийся за горой, послал только одного: светловолосого молодого человека с холодными глазами. Такая внешность больше присуща жителям ледяных земель, чем этой мрачной пустыни.

Он явился в потертом халате из чесаной шерсти серее, чем шкура крысы. Босые ноги будто не чувствовали раскаленного песка. Телосложения он был жилистого, с русой бородой и бесстрашным взглядом.

Тогда как я был закован в доспехи, кольчугу и шлем, как истинный предводитель легионов.

Маг стоял прямо, держа в руке молитвенные камни. Легкий ветерок шевелил песок между нами.

– Мир тебе, Базиль Разрушитель, – произнес он на безупречном крестейском. – Так ведь тебя называют? – Его голос звенел, как сталь, и струился, как мед.

– Так.

– Почему? Что ты разрушил?

– Множество стен. И несколько сердец.

– Однако гор ты не разрушал.

– Но сделаю это, если вы не сдадитесь, – сказал я, переходя к сути. – Пощади свой народ. Если вы станете сопротивляться нам, мы не оставим в живых ни одной души. Мы прошли долгий путь и жаждем отдать свои и ваши жизни Архангелу.

– Тогда вы умрете под сенью этих священных гор.

Я ожидал упрямства, но с годами находил в нем все меньше радости. Если бы они только знали, что им суждено проиграть, мы могли бы избавить друг друга от ненужных страданий.

– Я только что прибыл из Кандбаджара, резиденции вашего святого правителя, который сбежал, как крыса от пожара. История назовет нас милосердными – поскольку городская стража распахнула ворота, мы пощадили и ее, и простой народ, и даже ваши святыни. Под моим правлением Кандбаджар станет еще лучше. Те же условия я предлагаю и Зелтурии.

– Считаешь себя милосердным.

Он щелкнул молитвенными камушками, нанизанными на веревку.

Он что, насмехается над моими словами?

– Не я милосерден, но Архангел. Мы здесь не для того, чтобы уничтожать вас или вашу веру. Мы пощадим священный город и гробницы ваших святых, жизни и права жителей и паломников. Но только если вы сдадитесь.

– У Зелтурии нет дверей. Ты волен отправить свои легионы в проход, он всегда открыт. Всегда готов принять усталых.

– Не сомневаюсь, прием будет теплым. В вашем проходе помещается в лучшем случае десять человек, а остатки войска вашего святого правителя наверняка уже залегли в засаде. Вы можете защищаться хоть от миллиона воинов.

– И зная это, ты все равно пришел? – С едва заметной улыбкой маг развел руками. – Почему?

– Потому что могу окружить ваши горы. Вы здесь ничего не выращиваете. Как скоро вам придется глодать кости? Через две, максимум три луны?

– Мы не будем голодать, император Базиль. У тебя семидесятитысячная армия, а у меня – племя джиннов, которые будут метать в вас молнии и позаботятся о еде для нас. Мне нужно только приказать им.

– Если ты такой могущественный, где же ты был, когда я утопил войско святого правителя в Вограсе?

– Здесь, исполнял свой долг. Ты – не единственная опасность, от которой нужно защищать город. Кстати, будьте осторожны, разбивая лагерь в пустыне. Абядийские племена все время враждуют друг с другом, травят воду в колодцах и охотятся. Они гостеприимны, но могут не увидеть в вас гостей. Я даю вам одну луну, и то если не брать в расчет джиннов.

Я усмехнулся.

– Нельзя позволить Падшим ангелам отравлять сердца и умы людей. Я, Зачинатель, уничтожу их. Любыми силами.

Если бы я только мог почувствовать его эмоции. Хотя, судя по его подергивающимся усам, он, похоже, напряженно обдумывал мои слова.

– Скажи, ты видел кровавое облако, плывущее на юг? – спросил он.

– Видел.

– И что это, по-твоему, дурной знак или предвестник победы?

– Не просто предвестие нашей победы, это знак для вас. Вас оберегала богиня, и помогали потусторонние силы… – Я указал на небо. – Но оттуда наблюдает нечто большее.

Маг прикусил пересохшую нижнюю губу.

– Ты говоришь о Несотворенном.

– Именно так.

Его вздох был долгим и резким, первая видимая трещина в броне его спокойствия.

– Ребенком в Ледяных землях я видел такое, что и сейчас трудно передать словами. Тамошние люди не облекают своих богов в добродетели и святость. Они поклоняются им настоящим, за могущество и ясность их знаков.

– Тогда прислушайся ко мне. Чтобы спастись, нам нужно укрыться под одним шатром. Я предлагаю вам убежище.

– Племена, жившие возле Красной реки, поклонялись Несотворенному, – продолжил он, не обращая внимания на мое щедрое предложение. – Я давно научился бояться его и того, что он может принести в наш мир. Не намеренно, достаточно простого взгляда на его причудливую форму.

– Тогда ты понимаешь, почему я делаю то, что делаю. Зелтурия противится моей миссии донести до края земли веру, которая спасет всех нас. Я должен убрать все препятствия со своего пути.

– Насколько я помню, в Ангельской песне говорится, что Несотворенный назначил Архангела и Двенадцать править этим миром, прежде чем самому стать Несотворенным. Даже он предпочитал, чтобы низшие ангелы были единственными объектами поклонения.

По моим доспехам зашелестел песок, поднятый сильным порывом ветра. Я смахнул его, а маг позволил ему покрыть брови и волосы.

Я не желал обсуждать теологию. Мне едва хватило терпения на последнюю попытку, и я надеялся, что она будет удачной.

– Вы, латиане, практикуете всевозможную кровавую магию и якшаетесь с демонами. Вы ежедневно оскверняете свои сердца темными учениями, открытыми людям в качестве испытания ангелом Маротом. Неужели вы думаете, что у могущества нет цены? Неудивительно, что кровавые облака находят здесь пристанище. Но я могу избавить вас от этого. И только я могу спасти этот мир от его создателя. Я избран для этого. Я не нахожу радости в смерти, но уничтожу все на своем пути, даже горы, кишащие джиннами.

Маг сцепил руки. Опасаясь, что он колдует, я отступил назад.

– Не волнуйся так. – Он устало вздохнул. – Похоже, от нашего разговора толку не больше, чем от возделывания песка. Делай что хочешь, император Базиль Разрушитель. Я жду тебя в храме Святого Хисти. Да, и надеюсь, что ты со своими легионерами не заблудишься по пути. Эти узкие проходы тянутся во все стороны.

Я мог только улыбнуться его решимости.

– Так или иначе, но я сровняю с землей вашу богопротивную гору.

Я вернулся в лагерь, который мы разбили среди простиравшегося на многие мили чахлого кустарника и водопоев. Мои люди занимались подготовкой к осаде. Охотничьи отряды во главе с нанятыми нами абядийцами рыскали по кустам в поисках пустынных оленей. Легионеры рыли траншеи по периметру лагеря, затем утыкали их кольями, чтобы на нас не напали с флангов или с тыла. Префекты обследовали местность в поисках воды и приказывали копать новые колодцы.

По правде говоря, если жители Зелтурии не сдадутся, нам будет так же трудно выдержать осаду, как и им. Пустыня по природе своей не слишком изобильна, а семьдесят тысяч ртов не накормить песком. Хуже того – мало кто из нас был привычен к невыносимой дневной жаре, с восходом луны резко сменявшейся холодом. Для выживания в пустыне требовались особые навыки и еще более особое тело, чего у нас, выходцев из иных земель, не было.

Но у нас не было недостатка в рвении. Каждый опирался на непоколебимую истину. После десятилетия войн за престолонаследие, победив трех претендентов, я наконец объединил земли этосиан. И объединились мы с единственной целью: продвинуться на восток, к водопаду на краю земли, и открыть все сердца вере, как было предначертано в Ангельской песне.

Я вошел в шатер и налил в серебряный кубок воды со льдом. За время разговора с магом в горле застряло немало песка и еще больше разочарования. Маг не походил на человека, готового отступить, в отличие от стражников на стенах Кандбаджара. Одних людей покупают золотом, других – страхом, а третьих – здравым смыслом. Что предпочитал этот маг, я так и не понял. Если, как и меня, его наняла сама вера, то нас ждала долгая осада.

Я сел на складной табурет и набрал в рот воды, дал ей смочить пересохшее горло, похрустел льдом и проглотил. Лед, который мы привезли с собой, не доживет до конца осады, так что нужно было наслаждаться моментом.

В шатер заглянул закованный в доспехи легионер.

– К тебе легат Томус, государь император.

Я кивнул.

– Пусть войдет.

Томус вошел, все еще облаченный в царственные одежды, сотканные из шерсти в его роскошном поместье на ветреном побережье Деймоса. Мех, украшавший воротник его серебристой с розовым рубахи, казался удушающим, как и бирюзовая безделушка на шее. Судя по тому, что легат взмок от пота, и по его резкому запаху, он еще не привык к пустыне.

– Как все прошло?

– Жители Зелтурии останутся в своих пещерах и будут сопротивляться.

– Не удивлен. Ты подумал над моим предложением?

Его предложение. Мне хотелось плюнуть на его серебряные сандалии. Просто пройти мимо Зелтурии в восточные земли, а затем на полуостров Кашан, где, как говорили, поклоняются кровавым богам еще более причудливым, чем в ледяных землях Юны, – это трусость.

Мы уже потратили год на завоевание Химьяра и Лабаша. Химьяры дали нам кровавый бой, но лабашцы сдались быстро, а их негус даже принял Архангела в свое сердце.

– Мы пришли не за богатствами востока, а за сердцами и душами.

– Но с их богатствами, а тем более с сердцами и душами, мы станем сильнее и вернемся в Зелтурию. Я слышал, кашанцы приручили и используют на войне могучих мамонтов.

– Мы уже сильны. А завоевание Кашана не покажется приятной прогулкой по цветущему саду. Говорят, там сейчас нашествие червей. Лучше переждать его, прежде чем начинать поход через джунгли. Как минимум год.

– Год в этом пекле, глядеть на горы и ждать, когда сдадутся жители Зелтурии. Про которых говорят, что многим даже не нужна вода и пища, их питает вера.

– Я не изменю план, легат. Так что лучше всем направить силы на то, чтобы сделать осаду успешной.

По хмурому лицу Томуса было очевидно, что он не оценил мою решимость. Впрочем, как обычно. Во время войн за престолонаследие он часто оказывался в той или иной фракции, противостоящей моей. За исключением того дождливого лета двенадцать лун назад, когда мы ненадолго объединились, чтобы уничтожить Соленого лорда Диконди. Но сразу после той победы Томус продолжил вступать в союзы против меня, пока я не остался единственной силой, с которой можно было объединиться.

Тем не менее я взял его в союзники. Их никогда не бывает слишком много. Я видел, как другие мстят по разным причинам, мелким и благородным, и хорошо понимал глупость карательных мер, хотя для некоторых людей приходилось делать исключение. В конце концов я победил, объединив всех. Я воззвал к нашей общей этосианской вере и сделал ее незыблемым столпом, на котором водрузил свое знамя. При этом я не делал различий между врагами и союзниками. Бесконечная война закончилась только в тот день, когда все согласились короновать меня.

А затем мы двинулись на восток. Люди, десятилетиями резавшие друг друга, теперь вместе резали неверных. Но даже с неверными я предпочитал находить общий язык. Нас пока объединяла не вера, а более приземленная нужда в сохранении жизни и имущества. Я обеспечу людям Кандбаджара безопасность, чего не сумел их святой правитель, и так завоюю их преданность, прежде чем наша вера завоюет сердца.

Я щелкнул пальцами.

– Томус, где мой сын?

– Доран помогает копать траншеи.

– Марает руки песком, неужели?

– Как тебе прекрасно известно, мальчик, или скорее мужчина, учитывая ширину его плеч, подает пример. В точности как отец.

Я просиял, несмотря на очевидную лесть Томуса. Он частенько был сладкоречив, а когда не был, как несколько минут назад, сразу становилось ясно, что он выражает свои истинные желания и страхи.

– Я посвящу час молитве, – сказал я. – А потом отвечу на все вопросы и сомнения. Мы проведем осаду правильно, как сделали, когда спасали Костану от Сатурнусов и их напыщенных пиромантов.

Та осада далась нелегко. Стены Костаны были ничем не хуже гор: высокие, толстые и, что хуже всего, глубокие. Говорят, император, построивший их сто лет назад, сам сделал чертежи, хотя не имел никакого опыта в инженерном деле и строительстве стен. Скорее всего, они пришли к нему во сне, в котором ангел Малак обещал, что колонны будут такие же прочные, как его собственные. Эти стены надежно защищали Костану от набегов, но не смогли уберечь от меня, что еще раз подтвердило: я избран для особой цели.

– Я не сомневаюсь в твоем рвении.

Судя по мягкому тону Томуса, он уже был готов уступить. Он был честолюбив, но больше не позволял амбициям взять верх над практическими соображениями. Противостоять мне вредно для его здоровья, а также здоровья всей его родни и детей, и он это прекрасно понимал. Особенно после того, как я сразил в бою двух его сыновей. Он знал это уже больше десяти лет, как и любой из моих префектов, легатов и священников. Только так и можно править – показать честолюбцам, что самое высокое их место всегда чуть ниже твоего и любая попытка подняться выше – гарантия погибели.

– Но ты в чем-то сомневаешься. Чем я могу облегчить твою душу?

– Боюсь, после того кровавого облака ничто не поможет, кроме моей перины в Деймосе.

– Не тебя одного потрясли столь дурные предзнаменования. Восток обольщают демоны и отравляет колдовство. Нам нужно быть готовыми к худшему. Наш святой огонь выгонит всех крыс из нор. Мы должны заковать сердца в доспехи веры, как заковали тела в железо.

– Ты мудр, государь император. Но абядийский переводчик…

Томус содрогнулся, не в силах договорить.

– Что он сказал?

– Он сказал, что кровавое облако приходит из земель в глубине Бескрайней пустоши, из про́клятой щели в земле, называемой морем Бога. Он сказал, что рожденные под такими облаками обладают способностью писать руны кровью. Племена таких колдунов живут неподалеку, в Вограсе, и они не оставят нас в покое, если мы нападем на этот нечестивый город.

– Вограс… Он в нескольких днях пути. Не важно, мы все равно искореним тех, кто не прошел испытание Марота.

– А если столкнемся с кровавой магией? Что мы ей противопоставим?

– «От веры бежит любая тьма». Так говорится в Ангельской песне.

– По-моему, тьма недвижима. Это свет приходит и уходит.

Он тревожился. Ни одна крестейская армия не заходила так далеко в латианские земли, и нам нужно было проявлять осторожность.

– Каждому из нас не по себе вдали от родных полей и очагов, я понимаю. Но я объединил Крестес и этосиан именно ради этой цели. Чтобы исполнить пророчество. Ангельская песнь не обещает, что это будет легко. Нет, это станет самым большим испытанием веры за все времена.

Томус кивнул в присущей ему медленной, задумчивой манере.

– Даже священник не нашел бы более ободряющих слов. Мне всегда недоставало веры, особенно перед лицом таких бездонных страданий. Но сегодня я причислю себя к верующим. Я сделаю все возможное, чтобы вселить уверенность в легионы.

– Благодарю, Томус. Я ценю твою службу.

На этом он оставил меня. Я встал на колени, закрыл глаза и представил в своем сердце Архангела, как делал с самого детства. Вера – единственное, что не изменилось с того дня, как отец впервые привел меня в церковь. Она оставалась все той же верой невинного сердца и несла в себе те же детские надежды.

И все же теперь, когда я представлял себе Архангела, его огромные крылья, распростертые над облаками, его многочисленные глаза, наблюдающие за миром со всех возможных сторон, я видел что-то еще. Что-то темное в небесах, такое, что не осветить никакому свету. Нечто огромное, охватывающее тысячи тысяч миль. Хуже того, оно росло. Росло и надвигалось. Скоро оно закроет все вокруг, и мы уже не сможем отвести взгляд.

Нам придется посмотреть на него.

В ту ночь кто-то тряс меня за плечи, пока я не пробудился от сна без сновидений.

– Государь император, кровавое облако вернулось. – Голос моего сына, с каждым днем становившийся все ниже.

– Доран.

Я сел и потянулся за кувшином с водой, надеясь смочить пересохшее горло. Но как только сделал первый глоток, сразу выплюнул.

Это была не вода. Слишком отдающая железом и густая жидкость. И, судя по пятну на одеяле, слишком красная.

– Отец, надо бежать.

Ему было уже шестнадцать, но из-за страха на лице он выглядел не старше десяти. Темные кудри спадали на широкие плечи, закаленные трудом, как у любого в моей армии.

– Бежать? От чего?

– От облака. Облака из крови и криков. Разве ты их не слышишь, отец?

Я замер и сосредоточился на шорохе ветра. За ним слышалось что-то еще… вопли. Крики. Как будто целый город варился заживо. Мужчины, женщины и дети купались в собственной пылающей крови и внутренностях. И это доносилось сверху.

Я встал и схватил спату, как будто она могла защитить меня от тучи. Тем не менее, пристегнув ее к поясу, я почувствовал себя в большей безопасности. Вместе с сыном я вышел из шатра и ступил на песок пустыни Зелтурии.

Небо пузырилось красным, словно какой-то злой бог расстелил над нами пропитанный кровью ковер. Теперь я видел руки и ноги, то появлявшиеся из облака, то снова исчезавшие в нем, словно несчастные страдальцы пытались вырваться наружу, но демоны, помешивающие этот котел, затягивали их обратно.

Я сглотнул, чувствуя вкус крови.

– Наверное, это тот маг отправил его сюда. Он хочет прогнать нас. Но это пустой трюк.

– Отец, это не трюк. Вся вода в колодцах стала красной. Каждая крошка еды чуть не лопается от черной крови.

– Доран, мы и пришли сюда, чтобы уничтожить это зло. Если я убегу от него, как смогу называть себя Зачинателем?

– А как же мы будем есть и пить? Не заставишь же ты нас питаться этой мерзостью?

– В мире есть и кое-что похуже, сынок. Я это видел. Я вижу это даже в своих молитвах. Бескрайняя тьма, та, что не сотворена, а, скорее, вплетена в ткань всего сущего.

Мой красивый сын сощурился и покачал головой. Какие же у него черные волосы, и при этом вьющиеся, в отличие от моих или его матери. И с таким крепким телосложением, твердым подбородком и густыми бровями в нашей семье тоже никого не было.

– Что же ты нам прикажешь, отец?

– Скажи людям, чтобы искали опору в вере. Это облако пройдет, как и все другие. Наш пыл переживет его. И тогда мы начнем осаду и навсегда покончим с колдовскими и демоническими уловками. Все, кто побежит, все до единого будут пойманы и почувствуют вкус собственной крови. Я медленно перережу им глотки и объявлю об их бесчестье в каждом уголке Святого Крестеса, и даже родные матери проклянут их имена.

Я ходил по лагерю и кричал: «Укрепитесь в своей вере! Это всего лишь хитрости Падших. Не бойтесь, ведь за нашей спиной ангелы!»

К чести моих воинов, никто не сбежал. Многие взялись за руки и пели священные гимны Ангельской песни, с вызовом глядя в небо, будто их слова могли прогнать облако. Но я знал, что это испытание так легко не пройти.

Я заметил Томуса на спине верблюда. Впереди сидел переводчик-абядиец. Верблюд был нагружен деревянными ящиками и рулонами ткани.

– Куда собрался, легат? – спросил я.

Мое лицо находилось на уровне его серебряных сандалий.

– Государь император, ты должен дать приказ об отходе. Нужно укрыться в Кандбаджаре и вернуться сюда только после того, как уйдет облако.

Я разочарованно вздохнул.

– Если побежим, они снова нашлют облако, как только мы вернемся. Это фокусы мага, нужно просто переждать.

– Это не фокус, – криво ухмыльнулся переводчик-абядиец, молодой человек с похожим на завиток шрамом под глазом. Мы наняли его потому, что он владел многими языками Запада и Востока. – Маги находятся в его власти так же, как и мы. Даже джинны бегут от такого зла. В моем народе говорят, что странные существа, живущие в море Бога, пробуждаются каждые семьсот лет или около того. Это облако родилось из самого моря Бога, и мы не зря боимся того, что оно может принести.

Я выхватил меч и приставил его к почке абядийца, острие вонзилось в халат.

– Я боюсь только ангелов. А они не боятся ничего. Ты прекратишь сеять трусость, или я полью песок твоими внутренностями.

– Так давай. Я лучше умру сейчас, чем переживу то, что скоро здесь произойдет.

– И что произойдет? Пока оно только висит. Может, прольется дождем, и что с того? Мы все солдаты. Думаешь, мы не купались в крови, чужой и собственной? Думаешь, мы мало слышали воплей? Мы принесли на эту землю больше криков, чем любое облако.

– Ты позволил высокомерию ослепить тебя. – Абядиец потянул за один конец своего зеленого тюрбана. – Несомненно, это кровавое облако послано тебя наказать. Я оказался рядом с тобой по воле злого рока.

– А ну, слезай с верблюда, – приказал я. – Облако страшное, но я страшнее. Не заставляй меня это доказывать.

– От твоего клинка я умру только раз. Это лучше, чем бесконечные смерти там, наверху.

Я занес руку, чтобы воткнуть меч в шею верблюда, прежде чем они успеют сбежать. Но тут небо вспыхнуло, словно кровавое облако пронзила молния.

Все посмотрели наверх.

Облако раздувалось. Оно дышало. Оно расширилось на многие мили, крики становились все громче, и дымка быстро понеслась вниз.

– Начинается! – выкрикнул Томус. – Спаси нас, Архангел!

Большинство закованных в доспехи легионеров стояли и с молитвой на устах смотрели на опускающееся кровавое облако. Но для некоторых вид маслянистых щупалец с ползающими по ним глазными яблоками оказался непереносим. Они бросились врассыпную по песку, как будто это могло их спасти.

Сам я был предупрежден об этих ужасах. О том, что может наколдовать Несотворенный, находясь вне пределов времени и творения. Я даже видел это в своих молитвах. Я смотрел, не отводя глаз, как нас окутывает красный туман, сгущаясь до удушливого дыма.

На мгновение все крики и молитвы стихли. Все стало безмолвным.

Все стало неподвижным. Я стоял один в кровавой дымке, скрывавшей нижнюю половину тела. Вдруг холод пробрал меня до костей, я содрогнулся, а в нос ударила вонь расплавленной меди и жуткой гнили.

– Так вот оно что, – сказал я. – Не такой и ужас. Пусть это пройдет. Во имя Архангела, пусть пройдет.

Облако начало рассеиваться, и мы оказались в каком-то другом месте.

1

Кева

Я уже смотреть не мог на проклятую пустыню. Возненавидел не столько ее песок, сколько ясность ее небес. Небо смотрит на тебя сверху вниз, точно так же, как ты глядишься в него, бесстыдно, словно обнаженная танцовщица. В чем-то эта пустыня была моим зеркалом, ее голое коричневое пространство походило на мое сердце. А кустарники, растущие из песка и жаждущие воды, – на прорастающие во мне нежеланные чувства.

В основном чувства гнева и сожаления. Потому что всего несколько лун назад здесь, в пустыне Зелтурии, я завоевал преданность Марады, султанши маридов. А в другой пустыне она погибла, была уничтожена ангелом Маротом, и теперь мариды со мной больше не связаны. Я бессилен как никогда.

Из всех джиннов только Кинн остался на моей стороне. Я велел ему присмотреть за местностью и следить за мной с высоты. Я сказал ему предупреждать меня об опасности только в случае крайней необходимости, чтобы та, с кем я собирался встретиться, его не увидела, а я не лишился еще одного преимущества.

Пустыня не пожаловала меня даже самым маленьким ветерком, а впрочем, даже ветерки у нее были горькими и забрасывали песком рот и глаза. Зато она одарила меня тишиной, своей самой приятной песней. Еще пустыня наградила меня своим лучшим благословением – плавной ездой. Теперь мне приходится ценить каждую мелочь.

Я заметил разведчиков. Они маскировались неплохо, бурые кафтаны совпадали цветом с песком и почвой. Но их выдало солнце, отражавшееся от макушек белых тюрбанов. Я проигнорировал их появление и продолжал подгонять своего верблюда вперед, легонько постукивая тростниковой палочкой, а тот все жевал свою жвачку.

Вот он – шатер посередине оазиса. Привязанные к пальмам верблюды лениво пили воду из мелкого пруда, усыпанного листвой. Я привязал своего с ними рядом, похлопал по спине, и он склонился, чтобы пощипать траву. Дуновение прохлады от земли и напоенного водой камыша освежало.

Шатер был украшен бордовыми и черными полосами в абядийском стиле. Шагнув за полог, я ступил на жесткий шерстяной ковер. На полу лежали подушки для сидения из простой ткани, курильница для благовоний источала запах ладана.

В глубине шатра, скрестив ноги, сидела Сира. Точнее, султанша Сира, как она себя называла. Справа от нее стояли два силгизских воина, а слева – два йотрида, все в кольчугах и шлемах, с ятаганами и кинжалами. А у меня был лишь ятаган, но я наточил его этим утром.

Сира не надела повязку, и ее черный глаз выглядел темной бездной. Увидев меня, она словно очнулась ото сна. Она медленно встала, опираясь на посох из кипарисового дерева, стряхнула пыль с кафтана цвета сапфира, потом пригладила непослушные пряди кудрявых, черных как вороново крыло волос.

Она откашлялась – хрипло, как будто наглоталась песка.

– Пришел наконец.

Я вздохнул чуть тяжелее, чем обычно. Непросто было смотреть ей в лицо. Я почему-то питал слабость к женщинам вроде нее. К тем, что не раз причиняли мне боль.

И чтобы замаскировать эту боль, я выпрямился и наконец позволил себе почувствовать гнев. Я дал ему прорасти из сердца и подняться выше акаций в лесах у Костаны.

– Решила избавить меня от хлопот? – спросил я.

– О чем ты?

– О том, чтобы нестись в Кандбаджар и выбить этот твой глаз.

Вздох Сиры был так же тяжел и полон усталости, как мой минуту назад.

– Не ради этого я предложила встретиться.

– Вот как? А ради чего?

– Хочу разрешить все это до того, как ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Хочу, чтобы мы разобрались с этим вдвоем, поскольку бо́льшая часть карт в наших руках.

– Что именно ты хочешь решить?

– Я не хочу, чтобы мы с тобой враждовали.

Я неискренне улыбнулся. В последнее время мне это становилось все легче.

– И я не хочу. Но знаешь, мне трудно тебе доверять. Мне нужен какой-то знак. Докажи, что ты выбрала лучший путь.

– Кева, я не откажусь от звездного глаза, так же как и ты не откажешься от своих масок.

Конечно, она должна была попытаться их уравнять. Но так нечестно. Перефразируя Таки, можно сказать, что всякая власть развращает, но некоторая больше других.

– Мои маски не вызывали кровавой чумы. Они – дар во благо.

– Тогда твори благо и вместе со мной трудись над обеспечением справедливого мира.

Я усмехнулся, прижал кулак к подбородку и принялся мерить шагами пространство у выхода из шатра.

– Ты слышишь сама себя, Сира? Тебе ли говорить о мире… забыла, что именно ты разожгла эту смуту?

– Не я, а Марот. Я сделала только то, что должна была. И не моя вина, что все так закончилось.

Неужто она и вправду настолько слепа? Но должен существовать способ заставить ее прозреть.

– Ты так забывчива в отношении собственных действий? Во имя Лат… как можно не видеть, что делают твои руки? Ты даже тела святых жгла. И что, кроме зла, могло толкнуть тебя на такое? Как можно не видеть собственной тьмы, Сира?

Сира, прихрамывая, подошла ближе. Когда охранники попытались пойти за ней, она жестом остановила их. Потом, склонившись к моему уху, прошептала:

– А ты свою видел, Кева? – Слова прозвучали неожиданно горько, как будто она больше не могла сдерживать свою желчь. – Ты видел, что случилось с твоей драгоценной Лат?

Мне не хотелось думать об этом.

– Мы видели только то, что она позволила нам увидеть. То было испытание веры.

– Испытание? Какой веры? – Ее быстрое дыхание обжигало мне ухо. – Мой бог раздавил твоего, а его внутренности использовал, чтобы писать кровью на небе. Нет нужды в вере, когда есть глаза. И это ты ослеплен и не видишь правды.

Итак, она показала мне жестокость своего сердца. К чему продолжать эту встречу? Чего тут можно достичь словами?

– Я не примирюсь с той, что зовет Хавву богом. Ты просто обманщица. Ты села на трон Кандбаджара и делаешь вид, что хочешь справедливости для святых Потомков Хисти. Как это возможно, когда ты плюешь на их богиню? На богиню, которую все мы любим, не важно, следуем ли Пути святых или Пути Потомков.

– Возможно, поскольку я стану какой угодно, чтобы одержать победу и править. – Она говорила теперь совсем тихо, чтобы не слышали стоящие позади охранники. И все же в ее тоне слышалась честность. – Я буду одной в сердце, в уме – другой, в теле – третьей. Я даже саму себя обману, если это потребуется. Ты думаешь, все шахи, императоры и султаны иные? Все лгут о том, что у них в душе.

Моя усмешка была кислой, как неспелый гранат.

– Скажи это себе, Сира. Пролей бальзам на свой стыд. Но я избран Лат и отберу у тебя твой глаз.

– Не будь дураком. Ты думаешь, я пришла бы сюда, будь так беспомощна?

Понятно, что она не рискнула бы. Но что, если я сейчас схвачу Сиру и вырву этот ее черный глаз? Как она сможет остановить меня, когда охранники стоят так далеко?

Должно быть, Сира почуяла в моем взгляде угрозу. Она шагнула назад, а стражники выступили вперед, держа руки на рукоятях клинков.

Похоже, сегодня мне ее не убить. А оазис наверняка окружен, и мне не выйти отсюда живым, разве что улететь, но Кинн упорхнул на разведку.

– Когда я приду в Кандбаджар с армией, – сказал я, – ты станешь призывать бездну спасти тебя? Напишешь на звездах свое отчаяние?

– Я напишу все, что потребуется. И ты это знаешь. – Сира скрестила на груди руки и наклонила голову набок, как будто хотела взглянуть на меня под новым углом. – Ты лучше спроси себя, не лучше ли заключить мир с той, что готова рискнуть всем в бою и сделает все, чтобы получить желаемое?

– И что же ты хочешь?

– Сколько раз тебе повторять? Я хочу мира на справедливых условиях.

– Пока я жив, тебе не будет мира ни на каких условиях. Пока у тебя есть этот глаз, тебе придется сжечь и этот мир, и иной, чтобы спастись от меня.

Я подошел к пологу в готовности вернуться в Зелтурию. Нет, встреча была не совсем напрасной. Она подтвердила то, чего я заранее опасался, – Сиру уже не спасти.

– Но почему? – Голос Сиры был пропитан тоской. – За что ты меня так ненавидишь?

Однако я не мог ненавидеть ее, какой бы заблудшей она ни была. Не знаю почему, но Сира напоминала мне Мелоди. Обе были честолюбивы, хотя это привело к совершенно разному результату. Одну в могилу, другую – на берег еще более страшный.

– Я ненавижу то, что превратило мою жену в ведьму, пожертвовавшую ради власти собственным сыном. Я ненавижу то, что перерезало горло моей дочери у морских стен Костаны. Я ненавижу то, что убило женщину, которую я любил, камнем, брошенным рукой императора. Но Лат спасла ее, и Лат спасет нас. Моей рукой. Рукой мага, которого она избрала, чтобы носить все маски.

– О, как возвышенно. Да ты поэт, – усмехнулась Сира.

Ее печаль неподдельна, в этом я был уверен. Она напоминала мне дочь, но что я напомнил ей? Какие надежды она на меня возлагала, когда мы впервые встретились, что привело теперь к такому горькому разочарованию?

– Возможно, когда ты спасешь это царство, тебя причислят к святым. – Она помолчала, словно давая возможность своей печали перевести дух. – Ты знаешь, когда я встречалась с тобой в Зелтурии, не думала, что ты так упрям. Ты показался мне таким… искренним. Стремящимся обнажать сомнения, а не скрывать в океанской бездне.

– Сомнения? Печально, но правда в том, что на моих плечах и так слишком тяжкий груз, чтобы прибавлять к нему еще и сомнения.

– Сомнения не добавляются сверху. Они следуют за тобой по пятам, пока однажды, проснувшись, не обнаружишь, что едва можешь ходить без слез.

Должно быть, такая мудрая мысль пришла к ней после того, что ей пришлось пережить. Я вспомнил – у Таки есть что-то подобное о дворцах, построенных на песке. Или о посаженных в воду розах. Какая-то аллегория о том, как опасны сомнения. Среди волнений я начал забывать строки его поэм.

– Тогда придется нам посмотреть, кто упадет первым, – ответил я так твердо, как только мог.

Сира кивнула. Ее глаз походил на зеркало больше, чем вся бесконечность пустыни.

– Придется.

Когда я возвращался на верблюде в Зелтурию, шпионы-всадники стали еще заметнее. Настолько, что трое из них поскакали прямо ко мне, копыта кобыл вздымали бурю песка. Подъехав ближе, они перешли на шаг. Я натянул поводья, останавливая верблюда, потом погладил мохнатую голову, чтобы он не пугался.

– Чего вам надо? – спросил я самого крупного всадника. На них были кольчуги и остроконечные шлемы, вокруг которых обернуты зеленые тюрбаны. Головные уборы были украшены мерзкими виршами. А значит, это хулители святых – самые жестокие воины из всех племен Сиры, названные так потому, что, вступая в битву, проклинали святых.

На спинах у них висели аркебузы, а на поясах – ятаганы. Они неподвижно сидели в кожаных седлах, рассматривая меня.

– Мы много о тебе слышали, – сказал самый тощий всадник. Он потрусил ближе, кобыла фыркнула. – И говорят, ты хорош в бою.

– Пришли проверить?

Я стиснул рукоять ятагана.

Тощий продолжал таращиться на меня. Его нос и верхнюю губу пересекал шрам. Они правда думают запугать меня пристальным взглядом?

– Вы все уже мертвецы, – с усмешкой продолжил я. – Я вытащу клинок и заткну им твой рот, как сладостным поцелуем. Когда твои приятели потянутся за своими, вон тот, здоровый, получит меж глаз кинжалом, спрятанным в твоем рукаве. С последним из вас я не буду спешить… люблю хороший и долгий крик. Возможно, святые тоже его услышат.

Всадники обеспокоенно переглянулись. Должно быть, не привыкли иметь дело с тем, кого не могли запугать.

Молчание нарушил тощий.

– Мы просто хотели передать тебе поклон от кагана Гокберка.

Выходит, этих всадников послала не Сира. А значит, в построенном ею единстве силгизов и йотридов еще остались глубокие трещины. Вражда между этими племенами тянулась столетиями и, говорят, началась из-за кражи козла. Хотя Сира и представляла себя целительницей такого разлома, решающей силой в отношениях каганов Пашанга и Гокберка, похоже, ее положение более шаткое.

Возможно, Гокберк захотел составить собственное мнение обо мне. Он не доверяет оценкам Сиры.

– Скажите кагану Гокберку, что, если он хочет мира, пусть забирает свое силгизское племя и уходит домой.

– Каган Гокберк не любит угроз.

– Да разве это угроза? – Я рассмеялся и погладил верблюда по голове. – Мне следует послать ему ваши головы. Вот это была бы угроза.

Их руки потянулись к оружию. Конечно, я мог их убить, но мог и сам не выйти из боя невредимым. Клинок жаждал крови, но это не повод рискнуть и получить глубокую рану, особенно когда так много еще нужно сделать. И кроме того, совсем не хотелось, чтобы Кинн и Сади попрекали меня за то, что я повел себя как кровожадный дурак. Кинн, кстати, в любой момент может свалиться с неба и унести меня в безопасное место. Но для чего нам бросать такого хорошего верблюда в пустыне?

Я взмахом руки велел хулителям уйти с дороги.

– Я из-за вас опоздаю. Прочь с моего пути. – Я указал на свои глаза. – Иначе я запомню ваши лица.

Они расступились. Я двинулся дальше, в Зелтурию.

Вернувшись в окруженную горами Зелтурию, я сразу пошел туда, где мог найти утешение, – в храм святого Хисти. Они снова были там, в глубине огромной пещеры, которая так часто наполнялась паломниками.

Поскольку город несколько опустел из-за беспорядков в Аланье, они теперь появлялись чаще. Кинн сказал, что это дэвы, разновидность джиннов. Еще велел не разговаривать с ними и не смотреть, из опасения, что кто-то из них может «проявить ко мне интерес, как приставучий поклонник».

Они были просто тенями с горящими, похожими на шары глазами. Встав в ряд в глубине храма, они обращали лица к гробнице Хисти и молились, как мы. Но когда смотрели по сторонам, у них двигались только глаза, не лица. Как-то я засмотрелся на дэва, отвернувшегося от меня, и тогда он внезапно открыл глаза на затылке, так что я даже взгляда отвести не успел. У них смещались не только глаза – иногда и ноги разворачивались в противоположную сторону, и они могли идти вперед, при этом глядя назад.

Не желая проблем, я проигнорировал дэвов и спустился в небольшой зал в пещере под гробницей святого Хисти.

Едва я вошел, Сади со вздохом облегчения встала с лежанки и обняла меня, коснувшись лбом моей бороды.

– Где же Кинн?

Я окинул комнату взглядом. Ничего, кроме тростниковой лежанки Сади и узла из попоны, где она хранила одежду. Да еще ее большой изогнутый лук из какого-то темного дерева, определенно нездешнего.

– Откуда мне знать? Я даже увидеть его не могу. – Она не сводила с меня счастливого взгляда янтарных глаз. – Насколько я понимаю, все прошло не так, как ты надеялся.

– Эта женщина выбрала для себя тяжкий путь.

– Ты должен рассказать шаху Кярсу.

– Я уже сообщил все Лучникам Ока. Кярс, наверное, теперь знает. Если так, он будет здесь не позднее чем через три дня.

Сади обрезала свои вьющиеся рыжие волосы выше плеч. С каждым днем она все сильнее худела, и это меня тревожило. Раз она отказывается от еды, значит, живет чем-то другим, вероятно горем. Но я так и не смог убедить ее о нем рассказать.

– Знаешь, – я откашлялся, – тут один шейх готовит ароматный шафрановый рис. И я видел овец в загоне, а всего в десяти минутах ходьбы есть прилавок с чесночным йогуртом. Паломников почти нет, так что очередь будет недолгой.

– Я что, выгляжу истощенной?

– Ты не завтракала со мной. А обеденное время давно прошло. – Я вздохнул. – Знаешь, если так строго постишься, то и магом следует быть тебе, а не мне.

– Если ты хочешь, чтобы я ела, я буду есть.

– Я не хочу, чтобы ты ела. Я хочу, чтобы ты хотела есть.

Она потеребила браслет из разноцветных бусинок. Он был куплен у мастерицы-кармазийки на большом базаре. Сади сказала, он похож на тот, что когда-то сделала для нее мать.

– Идем, – сказал я. – Поговорим где-нибудь на свету.

Мы вышли, миновали главную улицу, где размещались храмы, и прошли между скал по извилистому проходу, ведущему к одному из множества здешних садов, каждый из которых славился особыми цветами. Я пересказал Сади весь наш разговор с Сирой и поведал ей, что об этом думаю. Она лишь кивала, не высказывая своего мнения, хотя оно у нее, без сомнения, было.

Мы сидели среди пальм на мягкой траве, на поляне между горами, держа кофе с кардамоном и сахаром, и еще деревянную миску с сочными финиками. Легкий ветер целовал наши лица. Здесь обычно было полно людей, отдыхавших между посещениями гробниц, но из-за беспорядков в Аланье сейчас поляна принадлежала только нам.

Я с облегчением смотрел, как Сади жует единственный финик, хоть она и выплюнула бо́льшую часть мякоти вместе с косточкой. Мы оба через многое прошли, но в тяжелые моменты она становилась беспомощной. Когда Сади захватил Марот, это мало чем отличалось от того дня, когда император Ираклиус забивал ее камнями. Оба раза ее должны были принести в жертву огромному злу. Несмотря на всю свою силу, Сади становилась агнцем, отданным на заклание. Так что я хотя бы поверхностно понимал, почему она с трудом вставала с постели и едва могла проглотить кусок хлеба.

Но и утешения не срывались сейчас с моих губ. Я любил ее, но мог ли, не солгав, обещать, что всегда буду с ней и стану ее защищать? Я не мог сказать это искренне, потому что и сам во многом беспомощен.

– Сади…

Больше я не сумел произнести ничего.

– Кева, мы здесь чужие.

– Да, чужие.

– Так зачем мы здесь? Почему…

Она точно знала ответ и поэтому замолчала.

– У меня есть долг. А тебе я не скажу ни уйти, ни остаться. Это только тебе решать. Настаиваю лишь на том, чтобы ты везде была в безопасности.

– Для тебя долг – это все. Ты давал клятву верности моему деду, потом моему отцу, а потом и самой Лат. Ты вечно должен кому-то клясться. А я всегда делала только то, что хотела.

Я взял ее за руку и погладил линии на ладони, похожие на тетиву. В тот момент, наслаждаясь простым прикосновением к ней, я испытывал и жгучее чувство вины.

– У тебя глаза вдруг стали грустными, – сказала она.

– А твои глаза всегда грустные.

– Я расскажу тебе о своей боли, если ты расскажешь о своей.

Сади пробудила воспоминания о том, как султанша маридов предупреждала меня своей ледяной песней. Говорила, чтобы я не спасал любимую женщину, потому что это привлечет внимание Марота, причем в самый неподходящий момент.

– Мне советовали не спасать тебя, Сади.

– Кто?

– Марада. Я был должен дать тебе умереть. Должен был дождаться, когда Зедра начнет писать твоей кровью свои проклятые руны. Тогда Марот решил бы, что уже одержал победу, и мы бы внезапно атаковали его. Марада не погибла бы, если бы я послушался.

– Тогда почему ты ее не послушался?

– А ты разве не знаешь?

Между нами повисла неловкая тишина. Я сосредоточился на дронго, сидящих на верхушках мягко покачивающихся пальм.

– Получается, из-за чувств ко мне ты отступил от разумного плана. Мне, возможно, не следовало…

– Думаешь, Лат воскресила тебя, только чтобы принести в жертву? Никогда я не пожалею, что спас тебя. А сказал тебе все это лишь для того, чтобы нас не разделяли тайны. Я держал это в себе так долго, потому что трудно было сказать. Но теперь мне стало немного легче. Тебе тоже пора облегчить свое бремя.

– Я даже не знаю, с чего начать. – Она мялась, теребила воротник, словно не могла решить, что с собой делать. – Лучше бы ты дал мне умереть. Оба раза.

Я сжал ее руку.

– Помнишь, как ты нашла меня, когда я рыл могилы на берегу Сиянского моря? Я хотел умереть. Исчезнуть. Но ты помогла мне ожить и найти себя.

– Клянусь, это словно не про меня. Хатун племени забадаров… как возможно, что это я? – Сади с трепетом взглянула мне прямо в глаза. – А что, если это и был кто-то другой? Что, если я… я на самом деле не Сади?

– Что ты хочешь сказать?

– Зедра была на самом деле не Зедра. Она только думала, что это так. А вдруг настоящая Сади мертва и я просто думаю, что я – это она?

Я яростно затряс головой.

– Зедру вернул к жизни Марот. А тебя – сама Лат. Эти двое совсем не похожи. Совсем.

– Кева… – Рука Сади задрожала в моей руке. – Если мы пойдем в Небесный дворец в Костане. Если разроем могилы в саду… Я не увижу там своего тела?

– Не знаю, Сади. Ты больше, чем тело. Ты… душа.

– Душа? Что это такое? Из чего она состоит?

– Я не знаю. Но она то, что делает тебя тобой.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

– Если бы я сомневался во всем, чему меня обучали, я даже не смог бы встать с постели. Кроме того, я не Философ. И мне повезло найти его в наши дни.

Я протянул Сади финик. Она надкусила его, а потом съела целиком.

– Мы с тобой слишком разные. – Она выплюнула косточку. – Твоя смелость меня раньше так успокаивала.

– А теперь?

– Теперь она кажется мне глупой.

– Знаешь что, Сади? Все, кто когда-либо сделал что-нибудь стоящее, – глупцы. Посмотри на Сиру. Она прервала шестисотлетнюю династию, будучи совсем глупой. А ты знаешь, кто проигрывает?

Она пожала плечами.

– Трусы. Осторожные. Я однажды видел, как один глупец лез на стену. Человек впал в какой-то безумный раж. Отовсюду летели стрелы, а он все лез. Защитники думали, что он джинн. А когда он поднялся наверх и взмахнул саблей, они в ужасе разбежались. Осаду выиграл тот, кто лишился рассудка.

Я уже жалел о своем нравоучительном тоне.

– Что-нибудь еще, маг? – спросила пухленькая служанка.

Я вежливо покачал головой, и она ушла к своему прилавку, держа медный поднос.

– Ты прав, – наконец произнесла Сади. – Если мне и удалось чего-то добиться, так лишь потому, что я злилась, позволяла гневу разжечь себя, позволяла вести. Но теперь… теперь я не злюсь.

– Почему? Понимаешь, чем занимается Сира? Пока мы с тобой сидим в этом маленьком прекрасном саду, окруженном неприступными горами, она пятнает Кандбаджар кровью. Она уже осквернила гробницы святых. Но святые мертвы. А что станет с живыми? Ты слыхала, что она начала дознание?

Сади покачала головой.

– Она вознамерилась спросить каждого в Кандбаджаре о том, кто такой Хисти. Если кто-то скажет не «отец», а «святой», у него конфискуют имущество или, еще хуже, – подвергнут пыткам.

– А чем это отличается от того, что Тамаз и его предки делали с последователями ее пути?

– Она даже не последовательница учения святого Хисти, Сади. Она поклоняется Хавве. Она пытается разрушить изнутри нашу веру и обрести власть. Она хуже Михея Железного. Тот, по крайней мере, был явным врагом, чужаком. Сира же прикрывается верой, притворяясь защитницей, отравляет ее. Разве это тебя не злит?

– Я, наверное, слишком запугана, чтобы злиться.

Я давно усвоил, что сердца людей в споре не изменить. И, сказать по правде, я был рад провести время с Сади. Не хотелось тратить его на споры. Я попробовал ей помочь, но не сумел и теперь предпочел сидеть молча, слушая, как она дышит. Было время, когда не могла.

– Ничего, Сади. В том, что ты сейчас чувствуешь, нет ничего страшного.

– А под этим твоим чувством долга ты сам что-нибудь чувствуешь?

Вероятно, Сади не понимала, что долг сам по себе и есть чувство. Пускай в твоей комнате холодно, но, когда всходит солнце, нужно лишь погреться в его лучах, чтобы почувствовать тепло. Быть верным долгу перед Лат, верой и Селуками, перед идеалами справедливости и народом, и даже перед самой Сади, – вот как Тенгис учил меня жить.

– Я и в гневе, и одновременно в ужасе, – ответил я. – Даже я не настолько глуп, чтобы отрицать очевидное. Грядут ужасающие события, и, боюсь, священные горы нас не спасут. Поэтому мне следует придерживаться своего долга. Без него я, возможно, не покинул бы кельи, разве только чтобы зарезать кого-нибудь, кто мне не нравится.

– Или, может быть, ты прикрываешься долгом от того, с чем не хочешь столкнуться лицом к лицу.

– Может быть. Я так жил, так и умру.

Слишком мрачное окончание разговора, но я именно так себя чувствовал. А дальше мы просто ели финики и молчали.

Через два дня в Зелтурию прибыл шах Кярс, облаченный в алый тюрбан и простой кафтан песочного цвета. Одеяние паломника украшало его, придавало безыскусное очарование. Он пришел в мою скромную келью под гробницей святого Хисти, одно из немногих мест, где он был в безопасности.

– Есть идея, – сказал я ему, когда мы уселись на пыльный ковер, дар от старшего Апостола.

– Мне в последнее время их не хватает.

Он поковырял пальцем в ухе.

– Коалиция Сиры скреплена нитями из паутины. Мы посеем раздор между йотридами и силгизами и пожнем хаос.

– Как именно?

Он вынул из уха палец с пятнами крови. Я сделал вид, что не замечаю этот признак болезни. У шаха и без меня хватает лекарей.

– Я это хорошо представляю. Убьем кого-нибудь из главарей йотридов. На трупах их же кровью напишем «почитатель святых». Не слишком достойный способ, но это подбросит дров в огонь старой вражды. Йотриды против силгизов. Путь Потомков против Пути святых.

Кярс на мгновение задумался, видимо воображая это.

– Не думаешь, что это чересчур очевидно?

– Ну, если поразмыслить, то да. Но в гневе и горе не до размышлений, согласен? Ты вцепишься в ближайшего ненавистного человека. Для йотридов это будет силгиз.

– У меня есть там свои люди, которые способны такое сделать. Но это не разрешит нашей главной проблемы – самого существования Сиры. Она, ее муж и двоюродный брат удобно устроились на моем троне. А если попробую их согнать, одна Лат знает, какое зло тогда сотворит Сира. – Кярс на мгновение прикрыл глаза. – По правде говоря, Кева, я начинаю задумываться, стоит ли.

Я не возражал, пусть говорит мне об этом. Но надеялся, что он не скажет подобного своим людям или советникам. Когда предводитель колеблется, сражаться намного труднее.

– Сомнительно выглядели многие праведные дела, – сказал я. – Тьмы всегда больше, чем света. Но комнату может озарить даже одна мерцающая свеча. – Как моя сейчас.

Кярс водил пальцем по узору на ковре.

– Забудем на минутку о Сире и о ее тьме. Под моим контролем сейчас лишь полоска пустыни между Мервой и Зелтурией. – Он постучал пальцем по ковру, как по восточному краю карты. – В Мерве правят мои двоюродные брат и сестра, и после того, как я отделил дядю Мансура от его головы, они по понятным причинам не хотят заключать со мной союз. – Теперь он постучал по западной границе воображаемой карты. – Сидя на престоле в Доруде, великий визирь Баркам правит всеми землями к западу от Юнаньского моря, а мой брат присутствует только в качестве украшения. Не стоит ждать, что они откликнутся на мои просьбы. Я шах только по титулу.

– После твоих побед в паре битв все изменится.

– С каким войском? У меня едва наберется семь тысяч гулямов. Остальные погибли в том кровавом бою в пустыне. Даже Лучники, кажется, скоро меня покинут.

Его охватило уныние, почти так же, как Сади. Я нередко давал советы шаху Джалялю, когда тот впадал в такое отчаяние. Преграды казались непреодолимыми, но шах твердо стоял на своем. Я надеялся, что и Кярс устоит.

– Можете положиться на меня, ваше величество.

Кярс пристально посмотрел на меня.

– Я гляжу на тебя, Кева, и не вижу надежды. Вижу только бездну, еще глубже той, в которую пал я сам.

– О чем ты?

– Все, чего я хотел, – это править своим царством, которое мои предки удерживали шесть сотен лет. Никогда не желал стать героем. Разумеется, я воображал, что многое смогу сделать лучше, чем удавалось отцу, но никогда не думал о роли спасителя, каким ты пытаешься представлять себя.

– А чего, по-твоему, я хотел? Или думаешь, вот этого? – Я обвел рукой голые каменные стены, нависающие над нами. – Мне хотелось сходить с ума от скуки в старом домике, вместе со сварливой женой и надоедливой дочкой? – Я с печалью вспомнил свои несбывшиеся желания. – Ты еще не утратил дух юности, шах Кярс, а пора усвоить – не важно, чего мы хотим. И никогда не было важно. Задави это в себе. Растопчи в прах. Нужно быть тем, кем требует стать судьба, и принять то скромное счастье, что она дает. Твоя жизнь теперь не будет наполнена удовольствиями, роскошью и угождением. Будет кровь, кости и крики. А единственная альтернатива – холодная могила.

Он кивнул, словно понял мои слова. Но я чувствовал, что он все еще хватается за какую-то другую, ложную надежду.

– А что, если я назову тебе альтернативу войне? – сказал Кярс.

– Я отвечу, что она должна быть весьма убедительная, иначе это уловка.

– Знал ли ты, что кто-то из Песчаного дворца ведет переписку с Баркамом?

– Я другого и не ожидал. Сиру окружают враги. Она хочет быть уверенной, что Баркам не ударит ей в спину.

– Нет. Я подозреваю, что письма посылает Пашанг. Предлагает сделать шахом моего брата, принца Фариса.

Мне потребовалось время это обдумать. Почему Пашанг, рисковавший всем ради свержения Селуков, предлагает опять посадить на трон одного из них?

– В смысле только для вида?

– Именно. Понимаешь, им трудно править Кандбаджаром. И неудивительно – провонявшие лошадиным навозом варвары ничего не знают об управлении городом. Все визири, которые служили в меджлисе, бежали, не осталось ни одного, кто был бы способен решать каждодневные задачи Жемчужины городов. Процветает воровство. На базаре даже масла оливкового не купить. Зерна почти нет, и они не знают, как распорядиться той малостью, что осталась. Они даже не понимают, как рассчитывать время работы дамб, контролирующих разлив. Вограс вышел из берегов, залил земли крестьян и городские кварталы. – Кярс вздохнул. – Я только радовался бы их неудачам, если бы от них не страдали простые люди.

– Значит… они хотят продемонстрировать принца Фариса, показать, что прежний порядок все еще существует, и тем самым надеются заманить обратно старых визирей и управляющих.

– Верно. И боюсь, Баркам согласится, просто ради возвращения своих владений в Кандбаджаре. Знаешь, что еще? Они посылали письма и моим двоюродным брату и сестре. Напомнили, как я мучил и обезглавил дядю Мансура. Подстрекали их напасть на меня. А за это обещали отдать семье Мансура все прежние земли силгизов и йотридов на севере. – Кярс поднялся и задрал кафтан, показав повязку на животе. – Если бы тот кинжал был отравлен, я в самом деле лежал бы сейчас в холодной могиле.

Я ссутулился, осмысливая эти угрозы.

– Я не вижу, что даст любая альтернатива, кроме новых кинжалов, которые в следующий раз будут отравленными.

– Они пообещали, что дадут мне спокойно дожить мой век в Сирме, при дворе шаха Мурада. Что они не придут за мной, если я отрекусь.

Путь труса. Я в ярости покачал головой. У меня оставалась еще одна дерзкая идея – возможно, лучшая: убедить Кярса в том, что встать на путь войны предпочтительнее, чем бежать.

– Ты говорил, что хочешь править страной. Ты и правда хочешь?

Кярс нерешительно кивнул.

– Я должен услышать эти слова. И мне нужно слышать в них твое сердце.

– Я хочу править, Кева. Но почему никто больше не думает о народе? Разве его благополучие не важнее всего? Отец всегда говорил, что Лат посадила нас на трон, чтобы мы обеспечивали процветание людей, а не собственное. Так если есть способ обеспечить мир без меня на троне, способ, при котором не прольется океан крови, – разве это не лучше?

– Нет, не лучше, потому что ты Селук и законный шах. Ты оставишь свой народ на милость тиранов, силгизов и йотридов, отступников и еретиков. На зло. Пусть у тебя теперь нет Мервы и Кандбаджара или городов на побережье Юнаньского моря, но остается этот город, самый священный из всех. У тебя есть Зелтурия. Пусть здесь будет и твой престол. Правь здесь, как когда-то святой Хисти.

Он поднял голову и, кажется, удивился. Хорошо. Наконец-то мне удалось до него достучаться.

– А что скажут на это Апостолы Хисти?

– Я так скажу – их мнение совершенно не важно. Проведи семь тысяч гулямов через южный проход в сердце города. Объяви Зелтурию на время своей резиденцией. Гарантирую, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы тебе помешать.

– Как ты можешь быть так уверен? Ни один правитель никогда не жил в Зелтурии… после того как святой правитель Зафар бежал от Базиля Изгнанного. Этот город неприкосновенен. Он – прибежище мира. Боюсь, после такого шага меня просто возненавидят.

– Нет, и за это можешь благодарить Сиру. Тысяча святых похоронена здесь, в Зелтурии. И я знаю, в городе все боятся того, что она обойдется с ними так же, как со святыми в Кандбаджаре. Уверен, Апостолы объявят тебя Защитником святых. Пусть же горы станут твоим щитом, а гробницы святых – твоим местом силы. И позволь мне стать твоим клинком.

Дверь внезапно распахнулась с порывом воздуха.

Через порог, подняв золотую саблю, шагнул человек в капюшоне. Я едва успел отпрянуть от изогнутого клинка, направленного мне в глаза.

Перекатившись, я вскочил на ноги и остановился между незнакомцем и Кярсом, сердце чуть не выпрыгивало из груди. Я посмотрел на свой ятаган, лежавший в дальнем углу.

– Я думал, ты проворнее, – сказал человек в капюшоне, отступая к порогу. – И думал, что ты вооружен. Ты считаешь, что Сира не пошлет сюда своих убийц?

– Кто ты? – выкрикнул я, пытаясь усмирить стучащее сердце.

– Настоящий клинок шаха Кярса.

Он убрал в ножны блестящий клинок, а потом опустил капюшон. В глубине его глаз смешались ненависть и печаль. Борода была черно-серой, как лоскутное одеяло, черты темнокожего лица заострились. Сложен он был крепко, как будто закован в крестейские доспехи.

– Като, – произнес шах Кярс. – Во имя Лат и всех ее святых, ты жив!

Като… командир гулямов?

– Прошу прощения за то, что так долго добирался, – сказал он. – Стыдно говорить, но после случившегося в пустыне я бежал. И пришел в себя только на полпути к Атсмери, владениям султана Химьяра.

– А как твои жены и дети?

Кярс положил руки на плечи командира гулямов.

Глаза Като затуманились.

– Они стали кровью.

– Мне жаль. – Кярс обнял Като, в его голосе слышалось неподдельное горе. – Мне так жаль.

Но Като оставался непоколебимым, стоял неподвижно и явно не мог ни в чем обрести утешения.

– Я невольно услышал бо́льшую часть вашего разговора и согласен с магом. Не позволяй Сире и Пашангу заключить подлый мир. Пусть этот город станет твоим престолом. Позволь мне собрать для тебя гулямов и хазов. Я увеличу твое войско до размеров бескрайнего моря, и мы заставим врагов заплатить.

Като говорил почти так же, как я. Я понимал его горе, пускай оно и укрыто за стальной маской куда лучше, чем я прятал свое. Однако сердечная боль всегда видна, какие доспехи ни надень.

– Я много о тебе слышал, паша Като. – Я усмирил стучащее сердце, шагнул вперед и взглянул ему прямо в глаза. – Я рад твоему возвращению, хотя оно могло бы быть и менее драматичным.

Он погрозил мне пальцем.

– Сам виноват, Кева. В другой раз лучше будь наготове. И не думай, будто я забыл, что ты сделал с Кичаком. – Он вдруг широко улыбнулся, сняв напряженность. – Ах, как ты кружился вокруг него, как старался убить. Но все это было давно. – Он взял мою руку и пожал ее. – Буду рад увидеть ту же ярость и ту же изобретательность направленными против суки, убившей моих детей.

Перемена его тона сбивала с толку. В любом случае, если Като был на поле боя в тот день, когда мы разбили гулямов Сирма, если видел, как Сира вызвала кровавую чуму, поражение только закалило его.

Поэтому я ответил на рукопожатие.

– Это было давно. Теперь мы на одной стороне. И, несмотря ни на что, должны победить.

В стальном взгляде Като я прочел согласие.

2

Сира

«В жопу святых». Вот что было вырезано у него на коже по-силгизски, и отнюдь не на лице.

Он был седобородым ветераном бессчетных битв, отцом пяти дочерей. Он выдал их замуж за самых лучших воинов-йотридов. Как человек богобоязненный, он часто посещал городские храмы. И, по словам его знакомых, всем сердцем принял новую веру – Путь Потомков.

После того как йотриды нашли его истерзанное тело, висящее на кипарисе, некоторые горячие головы ворвались в казармы силгизов, где те пили кумыс и курили опиум. Трезвые йотриды зарезали четырнадцать силгизов, которые и на ногах-то едва держались, не говоря уже о том, чтобы размахивать ятаганами.

Этот случай чуть не положил конец нашему союзу, причем все произошло за одну ночь, пока я спала. К счастью, Пашанг и Гокберк не спали, быстро прибыли на место и всех усмирили. Чтобы все исправить, придется заплатить за пролитую кровь скорбящим родным убитых силгизов и похоронить убитого йотрида с почестями, достойными кагана.

Наши враги умны и пойдут на любую подлость. Их ненависть ко мне была сильнее, чем беспокойство об Аланье и ее населении, это уж точно. Если бы йотриды и силгизы начали сражаться друг с другом прямо в городе, больше всего пострадали бы жители Кандбаджара.

И как их защитница и покровитель я такого не потерплю.

Я кормила дронго в круглом центральном саду Песчаного дворца, и тут ко мне подошел паж из йотридов, безбородый мальчишка четырнадцати лет.

– Прошу прощения, что беспокою, – сказал он. – Каган Пашанг срочно просит вас прийти, султанша.

– Передай ему, пусть сам сюда приходит.

Я бросила горсть кунжута в цветник с розами в надежде привлечь дронго, усевшихся на макушке кипариса.

– Он сказал, вы должны…

– Сегодня не лучший день для моей спины. – Я показала ему свой посох. – Она предпочитает провести день в саду.

Паж кивнул и пошел за моим мужем.

Я села на скамейку, наслаждаясь утренним ветерком. В воздухе сладко пахло розовой водой из мраморного фонтана. Щебет дронго – не самый приятный звук, скорее напоминает нестройный скрежет, но это все равно птичье пение. Среди других цветов распустились красные тюльпаны – их любила Нора, наверное, она и бросила семена. Жаль, что она поступила так бездумно, – красный цвет нарушил гармонию цветника. Красные тюльпаны, похоже, росли даже там, где не выживали другие цветы, – между большими валунами в углу. Как удивительно.

Через десять минут раздался стук сапог Пашанга по мрамору. Теперь он ступал тяжелее. Что ж, он и сам отяжелел – дворцовое финиковое вино сказалось на его бедрах и животе.

– Я слышал, у тебя опять разболелась спина, – произнес он. – Тебе нужен лекарь.

– Лекарь лишь скажет, что спина может пройти со временем, а может и не пройти, и я должна оставаться в постели, не двигаться и не волноваться. Тогда я просто перестану быть Сирой.

– А еще он может дать тебе обезболивающее.

– Он не даст то обезболивающее, которое мне нужно.

Пашанг сел рядом со мной. Он сменил йотридские кожаные доспехи на шелка Селуков. С каждой неделей он все больше полнел, и ему часто шили новую одежду. Выглядел он настоящим принцем.

– Я пришел с плохими новостями, – вздохнул он.

– Их нам и без того хватает.

– Кярс вместе со своими гулямами вошел в Зелтурию. Апостолы объявили его своим защитником.

Я закатила глаза.

– Я же говорила, что именно так он и поступит.

– У Совета семи есть причины не следовать твоим рекомендациям.

– Я не даю Совету рекомендации, Пашанг. Я сама вхожу в Совет. А ты был в числе тех шести, кто не согласился с моим планом немедленно осадить Зелтурию, застав ее врасплох, тогда Кярс не смог бы туда попасть.

– Его гулямы уже заняли оазис неподалеку. Ты же знаешь, что мы не смогли бы атаковать их влобовую. Нам не справиться с их скорострельными аркебузами, придется дождаться, пока гулямы сами нападут, а мы сделаем то, что лучше всего у нас получается, – засыплем их дождем стрел. И если ты еще не поняла, мы теряем город. Мы и сами скоро окажемся в осаде, причем изнутри.

Я с отвращением вздохнула.

– И ты считаешь, что, если сделаешь брата Кярса своей марионеткой, это решит проблему? Ты готов одним махом разрушить все, чего мы достигли?

– Мы в любой момент можем от него избавиться. Но будь я проклят, если знаю, как перекрыть мерзкую дамбу. Треть города уже под водой. В другой трети разгуливают головорезы. А оставшаяся треть лишилась средств к существованию и голодает.

– Я знаю. Но ты уставился на песчаные дюны, пока я взываю, чтобы ты обратил внимание на горы прямо под носом. Надо захватить Зелтурию. Кева ясно показал свое презрение к мирному исходу.

Пашанг пнул ногой камешек, и тот отлетел в кусты.

– Я же не возражаю. Разве это не ты у нас умная? Разве не мудрее предоставить врагам уничтожать друг друга, вместо того чтобы сражаться с ними по одному?

Пашанг… был прав. После возвращения во дворец я стала слишком полагаться на свою власть, как будто обладала ею по праву. Селуки тоже считали, что власть принадлежит им по праву, и это привело их к краху. Я должна избежать такого пути, даже если для этого придется признать, что я не права.

– Но сейчас Кярс засел в городе, защищенном горами. И всего в одном дне пути отсюда. С десятью тысячами гулямов он может продержаться там целую вечность. Построить вокруг Зелтурии новое царство. А дети Мансура могут сделать то же самое в Мерве. Баркам – в Доруде и на побережье Юнаньского моря. От Аланьи останутся одни осколки.

– Однако мы получили лучшую часть. Разве не так? При всей своей заносчивости я не стану отрицать, что мне требуется помощь в управлении.

И снова он был прав. Если мы хотим преуспеть, то должны править этой своей частью как можно лучше. Не стоило проливать кровь за то, что разрушено и невозможно восстановить.

– Ты не заносчив, Пашанг. Заносчивость ослепляет, а ты видишь ясно. Так что, возможно, лучше позволить Селукам поубивать друг друга. Но мы должны удостовериться, что они и правда это сделают. Заставлять нас убивать друг друга у них получается неплохо.

– Я не предлагаю просто сидеть сложа руки, в особенности после вчерашней ночи. Я говорю о том, что надо подлить масла в огонь. Кярс обезглавил Мансура, и его дети этого не простят. Пока они сражаются, мы перетянем великого визиря Баркама на нашу сторону. Он двадцать лет правил этой страной. Уж конечно, он знает, как перекрыть проклятую дамбу, по крайней мере знает, кто это может сделать.

Если мы перетянем Баркама на нашу сторону, это означает, что и его сын Хадрит тоже вернется. При мысли о том, что я увижу мужчину, за которого когда-то хотела выйти замуж, по коже побежали мурашки.

– Ладно. Это хорошая стратегия на ближайшее время. Но в дальнейшем все равно придется выкурить Кярса из Зелтурии. А для этого… Я что-нибудь придумаю. И когда придумаю, мне понадобится твоя поддержка на заседании Совета.

– Я твой муж, Сира, если ты забыла. Я в любом случае тебя поддержу, если только твой план не приведет нас к гибели.

– Обещаю, что не приведет. И никогда не забывай, что победа над Селуками положит начало нашей династии. В это знаменательное мгновение наши дети и дети наших детей станут правителями всех этих обширных земель и гордо назовут себя падишахами.

Пашанг лишь многозначительно хмыкнул. Он начал получать удовольствие от восхвалений.

– И это будет только один титул из многих. А в летописях Селуки останутся в нашей тени. – Я приложила руку к сердцу. – Только наше правление останется в памяти.

Чтобы подкрепить наши усилия, я хотела, чтобы Селена кое-что для меня сделала. Это могла сделать только она. Но ее не оказалось в гареме, где продолжали беззаботно жить женщины. Когда я спросила евнуха, куда она ушла, он ответил:

– В собор Базиля.

Я потребовала подать экипаж. Лишь усевшись в него, я узнала, что часть пути ушла под воду.

– И как же тогда она туда добралась? – спросила я возницу.

– Может, переплыла.

Возница был надежным юношей. Разумеется, йотридом, но, как и многие другие, он стал носить аланийский хлопок, который, что забавно, ткали в Кашане. И бордовый тюрбан он накручивал на аланийский манер, с высоко поднятой макушкой. Это делалось по приказу Пашанга, чтобы мы казались здесь своими.

– А есть другой путь?

– Есть. Но он длинный и пролегает по тем городским кварталам, которые я не советовал бы посещать.

– Это мой город. Весь. А не только самые приятные кварталы.

– Конечно, султанша.

– Так поехали.

Я закрыла дверцу.

Передо мной скакали восемь йотридов, а позади – восемь силгизов. Лучшие воины Пашанга и Гокберка. Разбойники, хозяйничающие в некоторых городских районах, охотились только на слабых и уж точно будут держаться подальше от моего вооруженного до зубов эскорта.

Более длинный маршрут к тому же давал мне возможность увидеть город. После того как Като избил меня, повредив спину, уже две луны я жила затворницей во дворце. Однако теперь я один из правителей Кандбаджара и должна понимать городские проблемы.

Как только мы выехали за ворота, экипаж подпрыгнул на рытвине. Воздух наполняла мерзкая вонь нечистот. Глядя через зарешеченное окошко, я недовольно буркнула при виде мусора, сваленного в вереницу гниющих курганов.

Открыв дверцу, я спросила возницу:

– Это отбросы из дворца?

– Думаю, да, султанша.

Я закашлялась.

– Почему их не выносят из города?

– Боюсь, об этом вам следует спрашивать не меня.

То, как обращаются с мусором слуги, казалось пустяковым делом, недостойным моего внимания. Но если все так и продолжится, вонь достигнет Песчаного дворца. На этой улице когда-то жили почтенные визири, и трудно представить, что они могли бы перенести такую вонь.

Мы поехали дальше. Район к западу от Стеклянного квартала был затоплен. Из мерзкой на вид застоявшейся воды торчали верхушки каменных лачуг. Стеклянный квартал тоже окружали горы мусора, и стеклянные стены домов покрылись коркой пыли.

Какое печальное зрелище! Как живущие в таком убожестве могут что-то зарабатывать? А если они ничего не зарабатывают, как мы соберем с них налоги? Простая арифметика, которая способна обречь нас на погибель. И я не могла призвать звезды, чтобы спасли нас от этого.

Или могла?

– Остановись, – приказала я вознице.

Я уставилась на знакомое здание сразу за стеклянной статуей Святой Норы. Когда-то я нашла там прибежище. Однажды я сидела на том балконе с простыми перилами из кипариса. Но Эше больше там не живет, так какое мне дело до этого дома?

Эше уже давно уехал из города. Я не знала куда, но вроде он отправился искать способ исцеления от кровавой чумы. Когда я услышала о его отъезде, Кандбаджар стал еще меньше казаться домом. С каждым днем грезы о доме становились все более далекими, и даже сейчас я точно не знала, то ли я покинула дом, то ли он меня. Почувствую ли я когда-нибудь себя так, будто мое место здесь? Или я просто заражаю всех вокруг своей печалью?

– Вперед, – приказала я.

Я проехала мимо пирамиды большого базара. Теперь в ней устроилась какая-то банда. Мы уже посылали солдат выкурить ее, но стоило солдатам уйти – и головорезы вернулись. Однако площадь Смеха пустовала. Она выглядела почти призрачной под слоем песка и пыли.

Где-то совсем рядом раздался пронзительный крик.

– Стой! – велела я вознице.

Я прищурилась и увидела, как два силгизских воина волокут через улицу хорошо одетого человека, из одного переулка в другой.

Я схватила посох, открыла дверь и вышла.

– Султанша? – окликнул меня возница.

Не обращая на него внимания, я похромала к переулку. Сандалии тут же вымокли в грязи. Мои воины спешились и шли спереди и сзади.

Я заглянула в переулок и увидела, как два молодых силгиза прижали абядийца к каменной стене дома.

– В чем дело? – спросила я.

Я узнала этих силгизов, моих дальних родственников, но имена не помнила. Оба были высокие и мускулистые, пожилому абядийцу еще повезло, что он до сих пор мог открыть глаза, заплывшие под градом ударов.

– Султанша, – сказал один воин. – Эта абядийская сволочь снова поднял цены. Когда мы вежливо попросили его образумиться, он назвал нас сыновьями шлюхи и волка и сказал, чтобы побирались в Пустоши, где нам и место.

Я посмотрела на абядийца, явно пожалевшего о своих словах, учитывая, что его язык кровоточил.

– Ты правда это сказал?

Поколебавшись, он кивнул.

– Что ты продаешь?

– Он продает соль, султанша, – сказал другой силгиз.

Соль в последнее время было трудно достать. У нас не было ни клочка побережья, а соль привозили из городов у Юнаньского или Кашанского моря, находящихся под контролем великого визиря Баркама. Узнав, что мы захватили Кандбаджар, он запретил торговать с силгизами и йотридами, а значит, нам приходилось покупать у абядийцев, на которых запрет не распространялся.

– Оставьте его в покое, – приказала я. – Вы не должны мешать торговле в городе.

С губ абядийца текла кровь, капая на воротник белого кафтана. Но все-таки он сумел произнести:

– Да благословит вас Лат, султанша.

– Я хочу встретиться с главным шейхом ваших племен, – сказала я. – Передай ему, пусть немедленно явится в Песчаный дворец.

Он прижал руку к распухшим губам и кивнул.

– Я сделаю все, что вы просите.

– И чтобы он непременно пришел. Если я не увижу его в течение недели, то отзову у вас все разрешения на торговлю и абядийцы не смогут заработать в городе и окрестностях ни единого динара.

Я протянула ему шелковый платок.

Он промокнул свои раны.

– Он придет, султанша.

Я повернулась к двум братьям.

– Так справедливость не восстанавливают. Только не в моем городе. Находясь в его стенах, не смейте вести себя, как привыкли на воле. Вам ясно?

Оба кивнули.

– Как пожелаете, султанша.

Я вспомнила, как наша мать вот так же распекала Джихана. Но стоило ей отвернуться, и тот снова принимался за старое. Я подозревала, что с разнузданными йотридами и силгизами, привыкшими грабить, чтобы набить животы и потешить уязвленную гордость, будет то же самое.

В конечном счете эти беспорядки – моя вина. Я не предоставила людям процветающий дом, и все в нем ополчились друг на друга. Если я не заставлю Жемчужину городов снова сиять, вряд ли мое правление продлится долго.

Я вернулась в экипаж, и мы продолжили путь. Мы проехали мимо нескольких храмов с расписными куполами и арочными входами. Там, где раньше молилась целая толпа, сидело всего несколько человек. Разумеется, они следовали Пути Потомков, ведь в Кандбаджаре не осталось мест, где можно поклоняться святым. Тем, кто по-прежнему почитал святых, приходилось молиться дома. Хотя и домов-то у них не было – я повелела отобрать всю собственность и землю у тех, кто называет Хисти святым, а не отцом. Но я никого не пытала, сплетни врут.

Наконец мы прибыли в собор Cвятого Базиля. Его шпили были, наверное, самым чистым предметом во всем городе. Похоже, епископ ежедневно посылал прихожан вытирать витражи и все внутри, так что собор по-прежнему сверкал, несмотря на запущенное состояние остального города.

На улицу полились тихие и мелодичные этосианские песнопения. Они вроде бы должны были успокаивать, но у меня вызывали тревогу. Судя по Мароту, ангелы, которым поклоняются эти люди, отнюдь не воображаемые и не милосердные.

Внутри все было битком забито прихожанами. Я с удивлением обнаружила, что там практически негде встать или сесть. Когда я вошла в сопровождении йотридов, хористы притихли, а паства загудела, уставившись на нас со скамеек.

Я прошла вперед, стуча посохом по каменному полу. Селена сидела в первом ряду, прямо перед металлической статуей Архангела с многочисленными крыльями и руками. Я содрогнулась, вспомнив последний раз, когда была здесь и вместе с Эше противостояла Мароту, как мы смотрели на его отрастающие руки, тянущиеся по проходам.

– Как ты сюда добралась? – спросила я Селену.

– Я знаю короткий путь.

Она напряглась. Черное платье из грубой шерсти, торчащей как колючки, выглядело ужасно неудобным.

– Ты не должна покидать дворец без разрешения.

– Прошу прощения, султанша. Но сегодня особый день для этосиан этой страны.

– Да?

Я оглядела собравшихся. В углу стоял епископ в молочно-белой рясе с золотистой отделкой. Он отводил взгляд, явно зная, какое я занимаю положение.

И все же я почувствовала себя виноватой, прервав важный ритуал.

– И надолго ты здесь останешься?

– Еще на несколько часов. Но если хочешь, я вернусь с тобой хоть сейчас.

Для Селены религия важнее всего на свете, и мне не хотелось выглядеть тираном в ее еще невинных глазах.

– Я не стану так с тобой поступать. Лучше проведи это время среди единоверцев. По правде говоря, мне интересно понаблюдать.

Я проковыляла к епископу.

– Прошу простить за столь грубое вмешательство. Пожалуйста, продолжайте службу.

Я села рядом с Селеной. Через двадцать минут песнопений хора епископ произнес краткую проповедь, призывая собравшихся творить добро и верить – к той же банальной чепухе, к которой призывают нас шейхи. Затем хористы принялись раздавать на медной тарелке аланийские желейные конфеты. Это вызвало у меня недоумение, поскольку эти конфеты стали настолько дороги, что в Песчаном дворце их подавали очень редко. После этого все прикладывали ладони к сердцу, пожимали друг другу руки или обнимались с теми, кто рядом. Люди ходили по собору и разговаривали с таким весельем, какого я не видела ни у кого в этом городе после смерти Тамаза.

– А как называется этот особенный день? – спросила я Селену, когда мы стояли у алтаря, улыбаясь проходящим мимо.

– День Обещания. В этот день император Базиль Разрушитель покорил этот город, султанша.

– Кто-кто?

– Ты знаешь его под именем Базиля Изгнанного.

Я припомнила довольно занятную историю, которую рассказал Философ, обучавший меня в Песчаном дворце в годы моего становления.

– Разве он не исчез или что-то в этом роде?

– Исчез. Но восточные этосиане верят, что он вознесся на небеса и вернется до Конца времен. Его почитают как Зачинателя.

– Ясно. Вот почему собор назвали его именем.

– Он заложил фундамент этого собора, султанша.

У меня возникло чувство, что Селене нравится называть меня султаншей. Может, из-за того, как она произносила это слово – с придыханием на первом слоге и с визгливыми нотками.

– Ну ладно, – сказала я. – Но ты ведь не восточная этосианка. Ты как-никак дочь императора Иосиаса.

– Я… поменяла веру. Думаю, восточные этосиане идут верным путем.

На самом ли деле она поменяла веру? Или, как и я, заставила себя?

– С чего вдруг?

– Как ты, вероятно, знаешь, восточные этосиане поклоняются Мароту как правой руке Архангела, а не Цессиэли. После всего, что нам пришлось испытать, я считаю, что это правильно.

Да уж, Марот продемонстрировал свою силу в пустыне. Но потом Лат собственноручно уничтожила его вспышкой молнии, прежде чем саму Лат уничтожила Хавва.

– Ты ведь была там, Селена. И видела смерть Марота.

– Нельзя доверять даже своим глазам, султанша. С их помощью часто испытывают прочность нашей веры.

Как и Кева, она слепа осознанно. Хм. Я понимаю притягательность религии, но не верить собственным глазам? Собственные чувства – единственное, что у нас есть.

– Так, значит, ты перешла в другую секту вашей религии. Что ж, я поступила так же, и даже не единожды. В этом нет ничего страшного. Я лишь надеюсь, что это не отдалит тебя от отца.

– Почему тебя это беспокоит?

– Потому что ты должна убедить его покорить города на Юнаньском побережье.

Она тяжело вздохнула.

– Ох… Вот почему ты хотела меня видеть.

– Ты ведь еще ему не написала?

Селена покачала головой, потупившись.

– Почему? Он же твой отец.

– Что я ему скажу? Боюсь, он не поймет моего предназначения.

– Твоего предназначения в качестве избранницы Марота?

Селена заглянула мне в глаза. У нее по-прежнему была такая невинная улыбка. Обезоруживающая.

– Марот велел служить тебе, султанша. Если ты хочешь, чтобы я написала отцу, конечно, я напишу. Только скажи, что написать.

Ее раболепие начинало напоминать Веру. Но корни были совершенно иными. Селена связана со мной верой, и пока это повеление в силе, я могла ей доверять.

– Потяни за его душевные струны. Только ты можешь это сделать. Напирай на то, что я его союзник. Ты знаешь, чего хочет твой отец?

– В смысле политически?

Я кивнула.

– Я знаю, что после поражения, которое нанесли крестейской армии Мурад и Кярс у Сир-Дарьи, отец ослаблен. Но я не знаю, каково его положение при дворе. Полагаю, чтобы оставаться императором священного Крестеса, ему нужна триумфальная победа.

– И мы дадим ему такую. Баркам контролирует из Доруда прибрежные города, но его силы разрозненны. Стены фортов рассыпаются. Уверена, твой отец может захватить все прибрежные города, как не так давно сделали пираты.

– Но разве эти города не входят в Аланью?

– Аланья. Разве она еще существует? – Я закатила глаза. В последнее время я частенько это делала. – Мы предложим Баркаму соглашение. Но к этому времени он должен стоять на коленях. Чтобы у него не было выбора.

– Понятно. Но мне кажется, тут есть одна проблема.

– Какая?

– Чтобы добраться до городов на берегу Юнаньского моря, ему придется плыть мимо Эджаза. Смогут ли его корабли остаться незамеченными флотом Рыжебородого? Ведь Сирм по-прежнему обладает самым мощным флотом.

Я раздраженно вздохнула. О Рыжебородом я и забыла. Честно говоря, я вообще не думала о Сирме. И напрасно, учитывая, как серьезно он может навредить моим планам.

Передо мной встал епископ. Я не знала, как его следует приветствовать, и просто приложила руку к сердцу. С любезной улыбкой он сделал то же самое. Я сказала ему, что собор прекрасен, и похвалила за то, что поддерживает эту красоту. И епископ пошел дальше.

– Мы найдем способ разобраться с Рыжебородым и Сирмом, – пообещала я Селене. – А пока напиши отцу. Он не ответил на нашу просьбу об оружии, но не могу представить, чтобы он проигнорировал своего единственного ребенка. А жестокая правда такова, что нам пригодятся все возможные союзники.

– Понимаю, султанша. Я сделаю все, о чем ты просишь. Можешь на меня рассчитывать.

Она была такой прилипчивой. Если бы она еще чуть-чуть похудела, то выглядела бы в точности как Вера. У них были похожие рыжеватые волосы и светлая кожа, но у Селены более резкие скулы и четкий подбородок по сравнению с мягкими чертами Веры. В любом случае мне требовалась преданность, а Селена мне ничего не стоила, что весьма ценно.

Сидя напротив Селены в экипаже по пути к Песчаному дворцу, я думала о Кеве. Он не дурак, как бы мне этого ни хотелось. Сирмянин. Друг шаха Мурада и других влиятельных сирмян, включая Рыжебородого. Очевидно, что он использует свои связи против меня.

Каждый раз, когда я смотрела на Селену, то замечала, что она не сводит с меня взгляда. Она тут же отворачивалась, но слишком медленно. Она восхищалась мной. И я использовала ее восхищение в своих целях. Я с легкостью использовала других, хотя от этого мне было немного неловко.

– Я так и не успела по-настоящему тебя узнать, – сказала я. – Все так закрутилось.

– Что ты хочешь знать?

– Ты, Зедра и та рыжая сирмянская принцесса… вы ведь были так привязаны друг к другу.

Она прикусила сухую чешуйку кожи на нижней губе.

– Да, верно. Зедра обещала отправить меня домой. А Сади всегда была добра и заботилась обо мне.

– Дочь Мурада может убедить его выступить против нас. Но если она к тебе привязана… Что ж, возможно, мы сумеем этим воспользоваться.

– И это ей как-то навредит?

– Тогда ты будешь меня презирать? Все это время она стояла у меня на пути.

Селена напряглась, а потом еле заметно покачала головой.

– Есть история об одном апостоле. Апостоле Бенте. Архангел вдохновил его на путешествие в тысячу миль через ледяные холмы. На берегу замерзшей реки он наткнулся на деревушку. И одна семья его приютила, хотя сама еле выживала, – традиции предписывали давать приют путникам. Однажды Архангел повелел Бенту перерезать горло их младшему сыну, который еще даже не начал ходить.

– Остановись, – прервала ее я со скучающим зевком. – Я знаю конец этой истории. Ребенок должен был стать тираном, верно?

Селена кивнула.

– Архангел хотел спасти страну от тирана, поэтому Бент убил дитя в колыбели. Откуда ты знаешь?

– У нас есть похожая история. Расскажи, как восприняла это семья.

– Когда Бент объяснил им божественную волю, они возрадовались. И тут же приняли веру в Архангела, став самыми пылкими его последователями.

– Ну еще бы. – Мне хотелось с отвращением покачать головой, но это было бы оскорбительно. – Значит, ты поступишь, как Бент, да? Убьешь младенца в колыбели, если я прикажу?

Селена поморщилась.

– Я…

Мой муж Пашанг и глазом бы не моргнул, убивая ребенка в колыбели, если это пойдет нам на пользу. Несомненно, даже получил бы удовольствие.

Поежившись от ужаса, я побыстрее свернула к более легкой теме:

– А что твоя вера говорит о милосердии?

– Милосердие для этосиан – это самое главное. Цессиэль, одна из Двенадцати ангелов, – это воплощение любви Архангела к человечеству. Он приказал ангелу творить милосердие на всей земле, где бы та ни ступала.

– Отец Хисти сказал, что Лат дарует милость милосердным. Его дочь даже назвала его милостью для человечества. – Я вспомнила одну из проповедей Вафика, посвященную жизни и высказываниям отца Хисти и Потомков. Они оказались не так просты, как я предполагала. Принимали трудные решения, но всегда поступали так, как считали правильным. – Но поверь мне, Селена, чтобы говорить о милосердии, нужно пролить немало крови. Не знаю, как это получалось у Тамаза. Иногда я скучаю по тем дням, когда беззаботно бродила по этому городу. Я не хотела взваливать себе на плечи такое бремя.

Она сочувственно улыбнулась. Я давно не видела ни у кого такой улыбки.

– Конечно, султанша. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить твое бремя. Взяв часть бремени на себя, я проявлю к тебе милосердие.

– Ты уже ясно дала это понять. Но в каком-то смысле от этого только хуже.

– Почему?

– Почему я не могу иметь хотя бы одного друга не благодаря золоту, страху или вере? – Я вздохнула, раздраженная собственной откровенностью. – Прости… мне не следовало жаловаться.

– Ничего страшного. Я понимаю. Я ведь принцесса. И знаю, каково это. Люди вроде нас не знают, что такое дружба.

– Ты слишком молода, чтобы быть настолько циничной.

– Как и ты.

– Это верно. И мне ужасно это не нравится.

Поколебавшись, она сказала:

– Я буду твоей подругой.

– Ты не можешь быть моей подругой. Ты связана со мной, считая, что так приказал ангел. Ты думаешь, что, служа мне, заработаешь роскошный дом в раю.

Экипаж подскочил на рытвине. Моя и без того израненная спина заныла. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на боль, но она все равно отравляла настроение.

– Но я все-таки могу стать твоей подругой. Тебя оторвали от родного дома, как и меня. Заставили начать здесь новую жизнь, как и меня. Возможно, у меня возникли такие чувства, потому что мы похожи.

– Какие чувства?

Она сильнее прикусила губу.

– Мне просто хочется быть твоей подругой. Ты не считаешь меня равной?

– Это сложновато, когда ты пытаешься выполнить каждую мою прихоть.

– Даже если и так… – Голос Селены дрогнул. – Я все равно дочь императора Иосиаса, внучка императора Ираклиуса. Я это не забыла. Мои предки служат империи с ее основания, уже почти тысячу лет.

Меня порадовало, что у нее еще осталась гордость. Я скрестила руки на груди и улыбнулась.

– А я происхожу от Темура. Или от какого-нибудь пастуха. Когда речь заходит о крови, точно знать невозможно.

Записи о предках постоянно подделывают, потому что кровное родство слишком многое значит. И, если я хочу чего-то добиться, не следует пренебрегать теми, чье влияние основано на происхождении от великих людей.

Как только экипаж прибыл в Песчаный дворец, Селена пошла в свои покои, писать отцу. Я же тем временем навестила Вафика в небольшом кабинете рядом с тронным залом.

Ах да, Вафик. Я пока не разобралась, что он за человек. Казалось, он совершенно искренне намеревался восстановить священный Путь Потомков, но разве следует такому подлинно верующему находиться настолько близко к трону?

Уже немолодой человек, Вафик сидел на полу и что-то писал на пергаменте. Он вежливо улыбнулся мне и пригласил сесть на жесткую подушку.

– Как твоя спина, султанша?

Его голос напоминал сладкий сироп. Неудивительно, что всем так нравятся его проповеди. Услада для ушей, о чем бы он ни говорил. Он мог разглагольствовать о кожаных носках, и я внимала бы. Честно говоря, он напоминал Хизра Хаза, чей голос был нежнее перышка, но грохотал как водопад.

– Болит, – ответила я.

– Саит, один из Двенадцати Потомков, однажды сказал, что Лат навлекает боль только на тех, кого желает очистить.

– Это утешает. – Я указала на его пергамент. – Ты записываешь и другие их высказывания?

– Конечно. Я должен положить на бумагу все книги Потомков Хисти. Такова моя роль в восстановлении истины в этой земной юдоли, чтобы она не потеряла надежду получить благословение.

– В этом-то и кроется проблема. Признаюсь честно, роль пастырей этого города нам не удалась. Я только что побывала на улицах, и там царит полная сумятица. – Я беспорядочно помахала руками. – Увы, только в одном месте в этом городе поддерживается идеальный порядок.

– И в каком же?

– В этосианском соборе. Их сплотила вера. – Я изобразила, как скручиваю веревку. – Вот если бы вера в Потомков могла сделать то же самое. Но, похоже, мы только сеем раздоры.

Вафик кивнул и запустил пальцы в редкую седую бородку.

– Чистая правда. Я и сам твержу себе, что это всего лишь боль роста. Что скоро мы превратим этот город в бастион истинной веры. Но одного желания недостаточно.

– Согласна. Когда городом правил Путь святых, большинство жителей имели отношение к ордену. И поэтому им всегда было куда пойти, чему-то научиться и почувствовать себя частью братства. Теперь лишь самые пылкие верующие ходят в храмы. А надо, чтобы ходили все, иначе они направят силы на разрушение. Например, свергнут меня.

– Наш путь не настолько разрозненный. Он более централизованный. Не может быть десятков разных религиозных орденов под сенью того или иного шейха, почитающих того или иного святого. Наше учение – как дерево, божественная воля исходит только от Потомков.

– В этом этосиане похожи на нас, разве нет? У них есть епископ. Мы тоже могли бы последовать их примеру. Я говорю о том, что нужна какая-то структура. То, за что могли бы ухватиться люди в такие непростые времена.

– Боюсь, в книгах Потомков не упоминается никакая структура. Пока они были живы, не возникало вопросов, к кому обратиться.

– Но их уже нет в живых. Поэтому нам, их наследникам, следует создать что-то подобное.

Вафик потер глаза.

– Это будет нечто новое. А когда речь заходит о новшествах, следует действовать осторожно, иначе можно нарушить дух и букву нашего учения.

– Вафик… – Мой тон стал мягким как шелк. – Ты ведь уже шейх.

– Я никогда себя так не называл.

– Не важно, как ты себя называешь. Ты наш учитель. Сидеть здесь и писать книги – хорошее занятие. Проповедовать во дворце – тоже неплохое. Но кто-то должен обращаться напрямую к людям за пределами этих стен. Кто-то должен утешать их и указывать путь. Если этого не сделаем мы, то наверняка этим займется какой-нибудь почитатель святых. И сколько бы пуль мы ни выпустили, все равно проиграем.

– Я не могу быть шейхом. Я не могу быть муфтием. Потомки не раздавали эти титулы.

Люди часто отказываются от власти, когда ее предлагают впервые. Но позже, выставив напоказ свою искренность, как бы неохотно соглашаются. Однако Вафик был не таков. Нет, судя по дрожи в его голосе, он на самом деле пришел в ужас при мысли о посягательстве на учение Потомков.

Но они ведь не восстанут из могил, чтобы нас покарать, так что я его страхи не разделяла.

– Нужно ведь что-то делать, Вафик. Неужели не осталось подлинных наследников Потомков?

– Некоторые называют себя таковыми, но у них нет доказательств.

– Как это вообще можно доказать?

– По родословным записям.

– Но их можно подделать.

Он с легким раздражением вздохнул. Путь, по которому мне суждено теперь идти, как оказалось, полон ям. Путь святых был замощен лучше. Неудивительно, что сотни лет назад именно он стал основным. Мы можем придумать что-то получше, нежели просто цепляться за принципы мертвых детей Хисти. Как и Зедра, они проиграли по веской причине: перестали думать о насущном.

– Когда придет Падишах последнего часа, как мы узнаем, что он тот, кем себя объявил? – спросила я.

Вафик поднял на меня взгляд, в котором появилась твердость.

– Мы узнаем, ведь есть безусловное доказательство того, что кто-то происходит от Хисти.

Ответ меня удивил. Спина заныла.

– Какое?

– Во всех Потомках течет кровь Хисти. Пишущие кровью умеют отличать ее на вкус. Да и без них ее можно узнать, потому что, когда эта кровь попадает в почву, последствия ужасны.

Хм. Это мне не поможет, потому что у меня кровь завоевателя. Родословные записи – идея получше, ведь я могу сочинить себе другое происхождение. Связать себя с Потомками. Создать такую родословную, которую невозможно подвергнуть сомнению.

– Я дружила с Эше, который умеет писать кровью, поэтому немало знаю о вкусах крови, знаю даже кое-какие магические руны. – Я не собиралась рассказывать Вафику, что в моих жилах течет кровь завоевателя. – Но все это не относится к делу.

– Тем не менее ты дала мне пищу для размышлений. – Вафик снова начал писать что-то на пергаменте. Почерк у него был превосходный, как будто текст вышел из-под печатного пресса. – Боюсь, мои глаза устали от свечей. Если не возражаешь, я хотел бы закончить главу до вечерней молитвы.

В конце утомительного дня я спустилась в сокровищницу. Тамаз пускал сюда лишь самых доверенных людей, и я всегда с трепетом проходила через укрепленные стальные двери. Пол, стены и потолок были из белого мрамора, но, к сожалению, мрамора здесь оказалось больше, чем золота.

Я зажгла лампы, чтобы осмотреть все как следует. Не считая нескольких кожаных сумок с золотыми динарами, на которых переливался симург Селуков, в комнате ничего не было. Можно было бы переплавить монеты и отчеканить собственные, но визирь, занимавшийся чеканкой, сбежал, а я не могла доверить никому из племен такую жизненно важную задачу. А кроме того, мы даже до сих пор не придумали общего символа для монет, чтобы соединял наши племена и Потомков.

Что еще здесь было? Через несколько недель после захвата города прибыл посол из Абистры, и хотя его сокровища предназначались Тамазу, мы их забрали. Здесь находились фарфоровые водяные часы с крошечными деталями и похожий на куклу размером с человека кошмарный предмет, называемый автоматоном, хотя, вопреки обещанию посла, он не двигался самостоятельно. Мы совершали набеги на караваны в окрестностях Мервы и Доруда и забирали ценные безделушки – больше всего мне понравились блюдце, инкрустированное рубинами, и золотой скипетр с чистым изумрудом в навершии. Все это валялось здесь.

У дальней стены стояло массивное зеркало, в два раза выше меня. Прежде я его здесь не видела. Я пощупала оранжевый драгоценный камень на раме. Как он там называется? Он напоминал бриллиант, ограненный так, чтобы сверкал.

Стекло само по себе было драгоценным. Невероятной чистоты. Я как будто могла протянуть руку и коснуться самой себя.

Я взглянула на морщины на своем лбу и закрыла глаза. И увидела Кеву в том шатре. Увидела ненависть в его глазах. Трудно было убедить сорок моих конных спутников, что он не сделает мне ничего плохого, и они чуть не отказались держаться подальше. Хотя вообще-то, если бы Кева решил перерезать мне горло, он все равно успел бы сделать это, прежде чем спохватится моя охрана.

Даже способность соединять звезды меня не спасла бы. Я не могу воспользоваться своими возможностями в одиночестве. Кровавая звезда любит Утреннюю звезду, и мне необходим добровольный помощник, чтобы говорить со звездами, Марот четко это разъяснил. И этот помощник должен меня любить. Остался ли в мире хоть один человек, который меня любит?

Пашанг… С тех пор как мы поселились во дворце, я видела его с другими женщинами. Это меня не беспокоило. Хотя, возможно, и должно. Если раньше он испытывал ко мне детскую влюбленность, то теперь, когда мы поженились, конечно, начал понимать, что я собой представляю. И я очень сомневалась, что в реальности я настолько же прекрасна, какой он представлял меня себе все годы разлуки.

Однажды он меня разлюбит, если это уже не случилось. Как разлюбил меня Эше, когда понял, насколько я корыстная и подлая. И тогда я останусь одна.

И снова окажусь бессильной.

Я вернулась к стальной двери и закрыла ее, преградив путь свету, – остались только мерцающие огоньки фонарей в углу.

Я повернулась к зеркалу и уставилась на свое отражение. Сняла с глаза повязку, открыв маслянисто-черный глаз, видящий звезды. Я выскользнула из платья и скинула шелковое белье, пока не осталась обнаженной. Наверное, в сокровищнице впервые стояла обнаженная женщина.

После изнурительного дня по коже струился пот. Выглядела я ужасно. Раны после того, как меня избил Като, еще не зажили, и я даже не могла стоять прямо. Вдобавок еще этот странный глаз и кровавые руны в виде деревьев и треугольников, которые нарисовал у меня на шее и груди Эше, чтобы спасти мне жизнь… Я просто уродина.

Но даже уродливые люди могут победить других с помощью того, что у них внутри. А внутри я честолюбивая обманщица, самолюбивая и подлая. Меня невозможно полюбить за внутренний мир, так же как и за внешность.

И когда я это поняла, трудно было не расплакаться посреди белого мрамора и золота.

3

Кева

Нечасто мне приходилось разглядывать свою наготу в зеркале. Должен признать, выглядел я неплохо. Вечно молод благодаря маске мага. Мускулы в нужных местах. Неудивительно, что женщины украдкой поглядывали на меня.

Проблема заключалась в глазах: две пустые сферы. Жила ли еще там душа? Или что-то другое меня оживляло? Может, это ужас, кипящий в глубине, затуманивал искру моей души?

Вскоре зеркало заволокло паром, я прекратил самокопания и продолжил тереть руки щелоком и розой. Потом сел на каменную скамью и уделил внимание тому, что болезненно стучало в голове.

Сегодня выпал редкий шанс примирить Кярса и детей Мансура. Примирение часто требует компромиссов, так что их будет немало. Надеюсь, больше с той стороны, поскольку благодаря моему замыслу у нас на руках была сильная карта: сама Святая Зелтурия.

– Видела бы ты меня сейчас, Мелоди. Если буду жив, я спасу это царство, так же как спас Сирм – дважды.

Сказать легко, труднее поверить. Но кто-то должен продолжать верить и цепляться за надежду. Пока Сади, как обычно, предавалась унынию, а Кярс отвлекался на свои слабости, я должен оставаться непоколебимым. Не только ради них, но и ради всех в этих краях.

Но это тяжело. Хотя я и не показывал вида, в душе продолжал бурлить яд из-за всего, что я потерял. Горечь запеклась внутри. И, как и Сади, я хотел сбежать. Это даже не моя страна. Но это мой священный город. Как я могу позволить Сире захватить его? Как могу назвать себя верующим в Лат, если позволю презренному орудию Хаввы разрушить храмы наших святых?

Я дал обещание служить Лат, когда она воскресила Сади, и собирался сдержать его. И Сади я тоже буду защищать, чего бы это ни стоило. Я верну трон Кярсу, потому что он будет править во имя Лат, придерживаясь Пути святых, как и все Селуки. Таков мой священный долг, и как бы ни было тяжело, я его исполню. Так поступают настоящие мужчины. Так поступают янычары. А в глубине души я навсегда останусь янычаром, которого Тенгис, мой отец, научил защищать добродетель и никогда не отступать.

В моей жизни бывали времена слабости, когда я позволял себе плыть по течению. Но сейчас не тот случай. Перед нами стоял огромный, как гора, вызов, но я был готов одолеть его. Я первым окажусь на вершине, возглавив атаку. А если сомнения будут кусать меня за пятки и я не смогу больше подниматься, Кинн отнесет меня на эту треклятую гору.

Вспомнив о Кинне, я заметил, что он смотрит на меня сквозь густой пар. Радужный птах стоял на плитке, наклонив человеческую голову.

– Я тебя вижу, птах.

Он подошел и плюхнулся рядом со мной.

– Он здесь.

– Кто?

– Старшенький Мансура. Он прибыл утром, переодетый пастухом.

– Хурран? – Я поскреб намасленную бороду. – Зачем ему это?

– Скорее всего, чтобы составить непредвзятое мнение о городе. – Кинн вздохнул в точности как евнух, которого я когда-то знал. – Мало того, что я должен шпионить и таскать тебя на себе, так, похоже, и думать за тебя тоже придется.

– У меня слишком много забот, так что твои мысли будут очень кстати. Где Хурран сейчас?

– В кофейне неподалеку.

Я вытерся, оделся и последовал за Кинном в кофейню на третьем этаже желтого купола, стоявшего на небольшом холме. В такой ранний час там было немноголюдно. Ни посетителей, сидящих на разноцветных подушках вокруг низких столиков, ни уда, ни ситара, чтобы успокоить разум, только вездесущая песня дронго.

Кинн указал крылом на Хуррана, долговязого, сутулого человека с мягкими чертами лица и русыми волосами. Он был в бежевом кафтане, как абядийский пастух, хотя по его бледному лицу скорее можно было подумать, что он вылез из могилы, чем приехал с залитых солнцем пастбищ. Я не назвал бы его красивым, но он лукаво улыбался служанке, и это делало его еще более благостным.

Я уселся на алую подушку напротив него. В глазах цвета сухой березы не появилось ни намека на удивление.

– Ты похож на рутенца. – Он затянулся, и в кальяне забурлила вода. – А это значит, ты маг Кева, как я полагаю. Рад познакомиться с тобой в это ясное утро.

– А ты похож на человека, просидевшего в камере шесть лет.

– Именно так я себя и ощущаю. Какое же это чудо, свобода. – Хурран выдул облачко абрикосового дыма. Аромат слишком старался быть сладким. – Я уже не думал когда-нибудь снова увидеть этот город, если честно. Он действительно выглядит святым.

Сестра и брат освободили его после того, как Мансур лишился головы. Они не были согласны с решением отца наказать Хуррана. Но, помня о том, что сделал этот человек для того, чтобы его отправил в тюрьму собственный отец, я знал – к нему нельзя относиться легкомысленно.

На его лице появился намек на гнев.

– Я оделся как простой пастух, чтобы никто не смотрел на меня так, как ты сейчас. Хоть раз хотелось бы, чтобы на меня не таращились, будто я тащу на плечах гигантского джинна.

– Мои извинения. Мы все заслуживаем второго шанса, если раскаялись. И все же зачастую невозможно изменить то, как люди тебя видят.

– Нет ничего невозможного.

– В этом мы согласны.

– Знаешь, мне это не доставило радости. Я до сих пор слышу крики. Пока был в кандалах, я каждый день молил о прощении.

Последние слова прозвучали заученно.

– Как же они кричали с перерезанным горлом?

Он снова затянулся.

– Я не резал глотки всем. Только мужчинам и женщинам. А дети погибли в огне, так что у них была уйма времени на крики.

– Ты был милосерднее к взрослым, чем к детям.

– Мне пришлось бы смотреть им прямо в глаза, и это оказалось непросто. А у огня нет чувств.

– Ты захватил кальян.

Хурран удивленно усмехнулся.

– Где же мои манеры… Кто бы мог подумать, что маг курит?

Я затянулся абрикосовым дымом. Как я и ожидал, он был отвратительно резким и лишенным кислинки, которой я так жаждал. Тем не менее я задержал его в легких, прежде чем выдохнуть.

– Так что ты думаешь о Зелтурии?

– Думаю, что Кярса отсюда не выкурить. Кроме того, война – последнее, чего хотелось бы человеку, только что вышедшему из темницы. Я постараюсь уговорить Эсме и Шакура успокоиться. Они бьют в барабаны с того момента, как услышали о зверском обезглавливании нашего отца.

– Ты не так сильно скучаешь по отцу?

– Я скучаю больше, чем они. Он никогда не навещал меня в темнице. Ни разу. А Кярс лишил меня последнего шанса сказать ему: «Прости, что разочаровал тебя».

Я сделал еще одну затяжку и вернул трубку Хуррану.

– Хочешь знать, что я думаю?

– О чем?

– О том, что ты сделал.

Он пожал плечами и скривился. Но я все равно собирался сказать, даже если ему это будет неприятно.

– Мансур сделал глупость, предоставив этой семье убежище в Мерве всего через несколько месяцев после того, как они попытались свергнуть кашанского шаха. Шах Бабур не слишком добр. Он отправил бы целую орду слонов и приказал сокрушить весь ваш город, лишь бы избавить мир от единственной семьи, обладающей достаточным влиянием, чтобы бросить ему вызов, и наказать тех, кто осмелился приютить его врагов. Убив их, ты спас множество жизней.

– Это меня как-то оправдывает?

– Пусть решает Лат. – Я встал. – Хорошего тебе утра, пастух.

Вернувшись в храм святого Хисти, я прошел по бесчисленным лестницам, коридорам и туннелям к жилищу шаха Кярса. У дверей стоял Като в золотой кольчуге, за спиной у него висела аркебуза с позолоченным прикладом, а на поясе – золотая сабля. Он защищал Кярса в самом буквальном смысле слова, при этом не забывая о своих обязанностях командующего семью тысячами гулямов.

Одна из них заключалась в том, чтобы превратить храм в крепость на случай, если в город каким-то образом проникнут силгизы или йотриды. В реальности храм представлял собой огромную сеть пещер с единственным известным входом. Като набил все свободные помещения пулями, порохом, стрелами, саблями и копьями. Гулямы и наемные рабочие из города привозили бочки с ячменем, кускусом и чечевицей.

– Ты хорошо пахнешь, маг, – сказал Като. – Абрикосовый гашиш?

Я кивнул.

– Никогда бы не подумал, что ты любишь абрикосовый. – Като постучал в дверь Кярса. – К вам Кева, ваше величество.

– Впусти его, – крикнул Кярс, перекрывая шум какой-то болтовни.

Като распахнул передо мной дверь.

По обе стороны от Кярса сидели обнаженные женщины. Я не разглядывал их намеренно, но не видел таких щедрых даров с тех пор, как оседлал своего верблюда. У обеих были типичные для аланиек вьющиеся черные волосы, которые трудно было не оценить. Увидев меня, девушки вскочили и начали одеваться. Конечно, я узнал их, хотя и притворился, что не узнал. Обе принадлежали к сестринству Святой смерти. Большинство сестер этого ордена были изгнанницами из владений Селуков.

Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро одевался. За пару вдохов они уже исчезли из комнаты.

– Что? – буркнул Кярс. – Если я проиграю войну, то пусть мне хотя бы будет весело в процессе.

– Дети Мансура здесь. Ты уже должен был вымыться и одеться.

– Я здесь шах. Пусть подождут. И пусть потерпят вонь моего немытого тела.

– Ты вообще понимаешь, что находится прямо над нами?

Кярс состроил глубокомысленную физиономию, но так и не дал ответа.

– Храм святого Хисти, – сказал я. – Ты мог бы развлекаться где-то в другом месте.

– Хочешь сказать, что никогда не трахался с Сади в этих пещерах?

– Не используй это слово, когда говоришь о ней. И нет, только не здесь.

– Здесь, там. Какая разница?

– Это святое место. Более того, Апостолы будут в ярости, а они нужны тебе. Они провозгласили тебя защитником города. Если потеряешь этот статус, то кем ты будешь?

– Я шах Аланьи. И даже если враги убьют меня, я умру шахом Аланьи. Разве не так ты говорил на днях?

Кярс, спотыкаясь, поднялся на ноги, его член болтался.

– Дать что-нибудь от похмелья? – спросил я.

– Като знает, что мне нужно. Като! Как обычно! – выкрикнул Кярс.

– Сию минуту, ваше величество, – крикнул в ответ через дверь Като.

– На будущее: не волочись за женщинами из ордена, – сказал я. – Большинство происходит из влиятельных семей, тебе не нужна их неприязнь из-за того, что ты обесчестил их дочерей.

– Но их легче всего заполучить. Мой член для них – просто оазис. – Кярс схватил его. – Большая раскачивающаяся пальма в оазисе.

– Мне плевать. Не знаю, сколько времени ты провел в Зелтурии…

– В общем-то, нисколько. Я не любитель таких мест.

Он пытался смутить меня – обычная тактика Селуков по отношению к подчиненным. В конце концов, бесстыдство демонстрирует превосходство.

Но я был слишком опытен для такой чепухи.

– Это не Кандбаджар. Люди здесь грешат, но осторожно.

– А я слышал, что ты открыто разгуливаешь по улицам вместе с Сади. Она тебе не жена.

– Да, но я не трахаюсь с ней под храмом самого святого человека из когда-либо живших.

– А тебе, значит, можно использовать это слово по отношению к ней?

Он начал натягивать свободные бархатные штаны. Я быстро подошел и навис над ним так близко, что он съежился.

– Я служил шаху Джалялю. Я служил шаху Мураду. Поверь, они грешили больше и лучше, чем ты. Грех меня не волнует. А знаешь, что волнует? Идиотизм. Глупость. И больше всего – высокомерие.

Дверь со скрипом открылась.

– Ты проявляешь неуважение к моему шаху, маг? – произнес Като.

Я повернулся и увидел в его руках медный кувшин.

– Я внушаю нашему шаху здравый смысл, что является моим правом как его советника.

– Все хорошо, Като. – Кярс, все еще в одной штанине, встал между нами. – Кева совершенно прав. Это не Кандбаджар. Моя власть здесь покоится на других столпах, и лучше бы мне научиться не шатать их, чтобы все не рухнуло. В будущем я буду более… избирателен и осмотрителен.

Ничто так не привлекало меня, как шах, признающий свои ошибки. Джаляль был таким же.

Като налил желтый сок в медный кубок, и Кярс осушил его одним глотком.

Через полчаса мы с Кярсом восседали на подушках в невзрачном зале под храмом святого Хисти. Напротив нас расположились трое взрослых детей Мансура – Хурран, Шакур и Эсме. Слуги подали всем мятную воду. По углам, возле мерцающих в нишах свечей, сидели писцы.

Я откашлялся и произнес заготовленную речь:

– Если мы не помиримся, Сира уничтожит нас всех. В ее руках все темные силы Ахрийи. У нас десять тысяч гулямов, но этого недостаточно. В одиночку мы обречены. Но вместе сможем вернуть Аланью Селукам.

– Какой ветви Селуков? – спросила Эсме, средняя дочь Мансура, тщедушная женщина с седеющими волосами, почти полностью скрытыми золотой вуалью с узором в виде симургов.

– Это мы можем решить после того, как победим Сиру и ее богомерзкий союз силгизов и йотридов, – ответил я.

– Или можем решить сейчас. – На лице Эсме появилась горькая улыбка. – Видишь ли, в Мерве никого не ненавидят больше, чем тебя, Кярс. Люди любили нашего отца. Убив его, ты задел их честь и посягнул на их права.

Я сомневался, что большинству жителей Мервы есть до этого дело. Пока в достатке еда и стоит хорошая погода, простолюдинам все равно, кто ими правит. Знатные люди, конечно, чувствовали себя оскорбленными, но мы собрались здесь для того, чтобы это поправить.

– Твой отец сделал неправильный выбор. – Казалось, Кярс полностью поправился от похмелья. Он говорил с важным видом и в своем одеянии из золотой парчи, украшенной нефритом, выглядел истинным шахом. – Полагаю, ты должна признать, что часть вины лежит на нем самом.

– Но он был прав, разве нет? – Самый младший, Шакур, был коренастым мужчиной с густо подведенными глазами и золотым кольцом в носу, а также одной сапфировой серьгой в ухе на кашанский манер. Столько украшений на таком скучном лице. – Теперь ты признаешь, что сын твоей рабыни рожден не от твоего семени, о чем все время пытался сказать наш отец.

– Зедра обманула меня, – с затаенной болью сказал Кярс. – Но то, что у меня нет наследника, не лишает меня звания шаха Аланьи.

– У меня четверо сыновей, – с апломбом заявил Шакур. – Старший уже почти совершеннолетний. Как только ему исполнится двенадцать, он женится на порядочной женщине и будет готов производить на свет принцев. Если думать о судьбе Аланьи, как совершенно справедливо призывает маг, то не может быть сомнений в том, какая ветвь нашего дома самая крепкая.

– Шакур… – Кярс провел пальцами по своей аккуратной бородке. – А как тебе это? Поскольку ты был наследником своего отца, я тоже назову тебя своим наследником до тех пор, пока не произведу на свет сына.

– Его, а не твоего брата? – недоверчиво переспросила Эсме.

– Фарис будет оскорблен. – Кярс поднял руки. – Но из братьев выходят плохие наследники.

Мы обсудили этот компромисс. Фарис был бесправным пятнадцатилетним мальчишкой. Над ним, а тем самым и над Дорудом и побережьем Юнаньского моря, что составляло больше половины Аланьи, властвовал великий визирь Баркам. Назначение другого наследника стало бы веским посланием.

– Баркам. – Рот Шакура наполнился ядом. – Ему это не понравится.

– Это сколько ему угодно, – хихикнул Кярс непринужденно. Мне нравилось, каким беззаботным он мог казаться, в этой безмятежности чувствовалась сила. – Я даже назову тебя великим визирем. А Эсме сделаю султаншей султанш со всеми вытекающими из этого титула преимуществами и дарами.

Я взглянул на молчавшего до сих пор Хуррана. Одежду пастуха он сменил на белоснежный кафтан с аккуратным розовым жилетом. Наряд намного скромнее, чем у брата и сестры, но все равно достойный.

Мы не намеревались оказывать ему услуги или предоставлять должности, поскольку отец лишил его наследства. Проведя шесть лет в кандалах, он покинул темницу Мервы, лишившись всякого влияния. Судя по тому, как пристально Хурран смотрел на всех, кто что-нибудь говорил, он был полностью погружен в собственные мысли.

– В чем подвох? – Эсме потерла морщинистые руки. – Ты никогда не любил нас, Кярс, даже до всей этой беды с отцом. Ты даже не присутствовал на моей последней свадьбе.

– Я был в Сирме, внушал крестейцам страх перед Лат, – грозно ответил Кярс. – Я считаю тебя старшей сестрой, которой у меня никогда не было, Эсме. – Он повернулся к Шакуру. – А ты… твоя решительность всегда восхищала меня. Знаю, отец держал всех вас на расстоянии, но, если вы объединитесь со мной, обещаю, мы будем процветать все вместе, как семья, которой должны быть. Семья, которую наш дед, шах Харан – да упокоит Лат его душу, – так хотел видеть единой и прославленной.

Кярс был хорош. Совсем недавно я стыдил его, но на его языке было больше меда, чем у Мурада, а возможно, даже у Джаляля. Он умел играть в эту игру, не прибегая к угрозам, и это помогало другим чувствовать себя рядом с ним расслабленно.

Хурран выпрямился и кашлянул.

– У нас больше солдат, чем у тебя. Я сосчитал. У тебя всего семь тысяч гулямов плюс-минус пара сотен. А у нас девять тысяч кашанских хазов.

– Ты что, собственноручно пересчитал всех гулямов в городе? – спросил я.

– Нет, конечно. Стражи ордена, охраняющие южный перевал, хорошо ведут учет, и они записали, что в город вошло только семь тысяч гулямов. Я не видел, чтобы снаружи стояло лагерем какое-нибудь войско. Ты преувеличиваешь свои силы, Кярс. Думаю, в битве с йотридами ты потерял гораздо больше людей, чем хочешь признать.

Кярс скрестил руки на груди.

– И что? У моих гулямов самые скорострельные в мире аркебузы. А обучены они даже лучше, чем сирмянские янычары. Я гарантирую, что один гулям может прикончить пятерых твоих хазов.

– Кярс прав, – постарался я подкрепить его доводы. – Я сам янычар и знаю, о чем говорю. Только гулямы могли победить крестейских паладинов, которые захватили Сирм.

Хурран усмехнулся.

– Был бы ты так уверен в своих гулямах, повел бы их к воротам Мервы, а не прятал за горами. Ты даже не пытался надавить на нас.

– Мы могли бы взять ваш город, – возразил Кярс. – Вообще-то я мог бы выступить и захватить его прямо сейчас. Но это будет стоить жизней, которые я лучше потратил бы на возвращение Кандбаджара.

– Опять слабость, – фыркнул Хурран.

– Ты прав… я недостаточно силен, чтобы, например, жечь детей заживо. – Кярс устремил на Хуррана свирепый взгляд. – Тебе, наверное, это кажется серьезным недостатком.

Хурран молча отвел глаза.

– Однако мой брат прав, – сказала Эсме. – Ты не демонстрировал особой силы. А в такие трудные времена нам нужна сила.

Шакур повернулся ко мне.

– Ты чужеземец и не связан ни родством, ни землей. Почему ты так уверен, что мой кузен должен править Аланьей? Он не так силен. Не так умен. Под его предводительством мы не вернем себе Жемчужину всех городов.

– Сколько крестейских армий вы победили? – сухо спросил я.

– Маг не должен вмешиваться в вопросы престолонаследия, – настаивал Шакур. – Но ты занял чью-то сторону.

– Это не вопрос престолонаследия. – Я добавил тону резкости. – Это вопрос победы над женщиной, ставшей рабыней Ахрийи. Той, что бросала тела наших святых в навоз и сжигала их. Той…

– Похоже, мы скатываемся в пустословие. – Эсме встала, заслонив свет свечи, и комната стала темнее. – Мы подумаем над твоим предложением, Кярс.

Это означало, что они будут наблюдать и ждать.

Я тоже встал.

– По пути домой подумайте вот о чем. Если не примете наше предложение, я лично возглавлю осаду Мервы. И тогда посмотрим, скольких кашанских хазов стоит один маг.

– Осторожнее, – сказал Хурран, поднимаясь, с той же лукавой улыбкой, что и в кофейне. – Ты не единственный маг на этой земле.

Встреча прошла не так, как мы надеялись. Впрочем, только глупцы не готовятся к худшему исходу. Кярс уединился в своей комнате, злясь на то, что ему так откровенно отказали.

А я тем временем нашел Сади на ее любимом лугу, где торговцы продавали финиковое вино в деревянных кружках, расписанных красочными изображениями различных племен джиннов.

Налетевший ветерок шелестел листьями пальм, под которыми мы сидели. Ветер в Зелтурии всегда был сильнее, чем снаружи, и уже успел спутать темно-рыжие волосы Сади. Взгляд ее янтарных глаз был таким же напряженным, как и моих темных.

– И что теперь? – спросила она после того, как я рассказал ей о встрече. – Они останутся нашими врагами?

– Они будут делать то, что выгодно, как я и ожидал. Шакура Кярс соблазнил своим предложением, но Эсме была недовольна. А Хуррана оказалось невозможно ни прельстить, ни запугать. Возможно, нам стоило положить на чашу весов что-то большее. Например, могущественного союзника.

Сади пристально посмотрела на меня, как будто почувствовала, к чему я клоню.

– Ты говоришь о…

– Твоем отце. В нем живет гордость и честь твоего деда, и потому он, наверное, хотел бы отплатить за победу, которую принес ему Кярс при Сир-Дарье.

– Отцу хватает забот с крестейцами и восстановлением Костаны. И не забывай про Тагкалай, который остается в руках мятежного янычара.

– Несомненно, армия и флот нужны ему дома. Но он мог бы выделить, скажем, несколько племен забадаров.

– Например, мое?

– Почему бы и нет? Они закалены в боях. Может, поначалу в пустыне им будет трудно, но забадары известны своим умением приспосабливаться. Нам нужно все, что можем получить.

Сади размышляла, медленно потягивая финиковое вино.

– Если честно, эта мысль меня пугает. Я боюсь увидеть кого-то из них снова. Они видели мои похороны, оплакали меня и смирились.

– Знаю, Сади. И я надеялся, что этот мир освободит тебя и ты улетишь куда-нибудь подальше от борьбы, которую презираешь. Но правда в том, что, куда бы мы ни отправились, борьба следует за нами. Знаешь почему?

Она пожала плечами, вздохнула и покачала головой.

– Потому что это наша тень, мы тащим ее за собой. И пока не встретимся с ней лицом к лицу, не прольем на нее свет, мы не станем свободными. Нам нужно встать и сражаться, здесь, у врат святыни. Некуда бежать, от Спящей нигде не скрыться.

Сади вздрогнула.

– Что вообще такое эта Спящая?

– Откуда мне знать?

– Разве ты не думал об этом? Не задавался вопросом, с чем сражаешься?

– У меня не было времени на раздумья.

Точнее, не было желания.

Она посмотрела на меня с ужасом, как будто вдруг перестала узнавать.

– Как это возможно? Как такой человек, как ты, оказался вдруг не расположен к размышлениям? Человек, который беспрестанно цитирует поэтов и помнит наизусть целые книги стихов.

– Последнее время я часто сижу в постели и пытаюсь вспомнить любимые стихи. Теперь они приходят не так легко, и иногда я помню только часть стиха, но забываю, писал ли Таки о цветах или об огне. – Пронесся внезапный порыв ветра, и я потер руки. – Ты тоже изменилась, знаешь ли. Когда-то ты сказала что-то вроде: «Возясь в грязи, войны не выиграть». А теперь вот сидишь и возишься в грязи. Вообще-то только этим ты и занимаешься весь день.

– Тогда я не понимала, что сражаюсь со злым божеством.

– Так вот что приводит тебя в отчаяние? Хавва?

Сади вылила вино на землю.

– Ты так и не признаешь этого.

– Не признаю чего?

– Хавва… убила… Лат. Та, что дала тебе предназначение, та, что вернула меня к жизни, превратилась в кровь, как и все остальное. Наша богиня мертва. Ты не хочешь признавать то, что видел собственными глазами!

Теперь они кусали за пятки и меня – те сомнения, которые, по словам Сиры, преследовали ее. Но я отказался им поддаваться.

– Нет, Сади. Не позволяй глазам себя обмануть. Это всего лишь испытание.

– Это не испытание. Почему тогда Сира выиграла ту битву? Почему гулямы обратились в озеро крови? Потому что она была готова сделать то, чего не могли вы. Она была готова убить бога!

Как может умереть бог? Это просто слова. Просто слова.

– Я не собираюсь это слушать. Лат вечна. Ее не может убить ни Хавва, ни что-либо еще.

– Ты знаешь, что это не так. Знаешь, что все это ложь. Почему же ты так упорствуешь? – Дыхание Сади участилось, а по щекам потекли слезы. – Может быть, я впала в отчаяние. Но это отчаяние оправданно. Где-то в небе есть нечто настолько могущественное, что оно убило богиню, которой мы молились всю жизнь, которой тысячи лет посвящали свои жизни наши предки. От такого придет в отчаяние любой латианин.

– Ты никогда не была латианкой, Сади. В тебе никогда не было веры. Иначе ты не сдалась бы так легко. Сколько раз я мог бы сдаться, как ты сейчас. Но я продолжал сражаться. И буду сражаться.

Слова были слишком горькими даже для меня. Я лучше съел бы все абрикосы в мире.

Мимо нас прошла весело болтающая семья из четырех человек, и Сади закрыла лицо, стыдясь показать свою боль даже незнакомцам. Сколько еще слабости она держит в себе?

– Выходит, ты будешь сражаться в невежестве, закрывая глаза и уши от правды, – глухо сказала она. – И, будучи глухим и слепым, проиграешь.

– Значит, так тому и быть.

– Признай правду. Прошу тебя. – Слезы двумя бурными потоками хлынули по ее щекам. – Признай ее ради меня. Чтобы мне было не так одиноко в этой боли.

– Зачем? – Я выпил свое вино, желая, чтобы оно было в десять раз крепче. – Как это признание нам поможет? Я стану таким же жалким, как и ты.

Я встал и оставил ее вариться в собственном отчаянии.

Я хотел обсудить с Кярсом наш следующий ход, но его не оказалось в комнате. По пути к выходу из храма, в вестибюле, ведущем в огромный зал с усыпальницей Хисти, наполненный умиротворяющим ароматом бахура[1] и молитвами, мне встретилась Рухи.

Сквозь узкую прорезь в покрывале виднелись только ее ореховые глаза. Поскольку она была Апостолом, я уважительно произнес: «Шейха» – и хотел пойти дальше, но она окликнула меня по имени.

Учитывая, что я почти не видел ее лица, я мало ее понимал. С тем же успехом она могла быть и духом, бродящим по этим священным залам. Я так и не понял, почему она стыдилась того, что с ней сделали Эше и его покойный брат. Стыдиться следовало им, а не ей. Но даже сейчас на ней были шерстяные перчатки и носки под цвет черного покрывала.

– Я слышала, что встреча оказалась не очень плодотворной, – сказала она. – Очень жаль.

Когда я попросил Апостолов назвать Кярса Защитником святых и Святой Зелтурии, Рухи первой поддержала предложение. Она даже принялась убеждать тех, кто сомневался. Очевидно, ею двигала ненависть к Сире.

– Может, нужно было взять тебя с собой, – сказал я. – Твой голос мог бы помочь достучаться до этой троицы.

– Я была в отъезде, иначе обязательно пришла бы, если бы ты попросил.

– В отъезде?

– В своем племени. Ты знал, что Сира послала к ним, как и ко всем остальным абядийским племенам, проповедников, дабы склонить на ее порочный путь? Они даже называют себя несущими свет.

– Я не удивлен. Но что вообще могут говорить ее проповедники? Чему учит ее путь?

– Это путь ненависти, – усмехнулась Рухи и покачала головой. – Они ненавидят нас, ненавидят наших святых. Они хотят крови. Крови нашей веры.

Как сказала Сади, эта ненависть была взаимной. Конечно, как Апостол Хисти, Рухи обязана защищать наш путь от тех, кто его ненавидит.

– Думаешь, нет никакой надежды на согласие?

Насколько всепоглощающей была ее собственная ненависть?

– Апостолы поговаривают о том, чтобы быть более снисходительными к последователям Пути Потомков, и даже о том, чтобы дать им здесь право голоса. Но я считаю, что это только усилит позиции Сиры.

Я посторонился, пропуская группу паломников в белых одеждах, которые прошли мимо и спустились по лестнице, стуча молитвенными четками.

– И что же решили абядийские шейхи? – спросил я Рухи.

– Многие из них зависят от торговли с Кандбаджаром и поэтому не хотят подливать масла в огонь в деле Сиры. Некоторые привозят домой целые мешки золотых динаров, так высоки там цены на пряности. Интересно, сможем ли мы предложить племенам абядийцев какую-нибудь альтернативу, чтобы настроить их против нее?

Зелтурия в эти дни не изобиловала возможностями для торговцев. Паломнические маршруты были больше не безопасны, на них разбойничали йотриды и силгизы. Даже морской путь стал труден из-за саргосцев, приплывавших на своих галеонах из Юны, чтобы доставить нам неприятности.

– А абядийские торговцы когда-нибудь добирались до Лискара? – спросил я. Это был ближайший к Аланье сирмянский город, куда я отправился с Сади и ее племенем после того, как крестейцы завоевали Костану.

– Конечно. Но сирмяне никогда не предлагают абядийским торговцам хорошие условия.

– Сирмяне защищают своих купцов. – Я погладил бороду и улыбнулся пришедшей в голову светлой идее. – Но это может измениться.

Одно восхищало меня в Рухи: она рассматривала весь этот конфликт как войну с Сирой. И хотя причины моей нелюбви к Сире были иными, мне были нужны любые союзники.

– Рухи, ты не хотела бы поехать со мной?

Она положила руку на бедро.

– Куда поехать?

– В Сирм.

– Погоди… Куда именно в Сирме? И когда ты отправляешься?

– В Костану. Завтра.

Рухи потерла локти.

– Хм… но зачем тебе я?

– Ты ведь не была нигде, кроме Зелтурии, Кандбаджара и разделяющих их песков?

– Я бывала в Вахи на Юнаньском побережье. Оттуда родом мое племя. Но в Сирме я никогда не была.

– Тогда это будет тебе полезно. Я должен убедить шаха Мурада помочь нам. Мне говорили, что у меня на глазах шоры, так что неплохо было бы иметь еще одну пару ушей и зорких глаз.

– А почему бы тебе не взять Сади? Она же его дочь.

– К сожалению, все несколько сложнее. Я бы взял Айкарда, но он еще не вернулся.

Я отправил Айкарда с жизненно важной миссией, надеясь, что его дар убеждения привлечет на нашу сторону кашанского шаха Бабура.

– Ты слышал о Празднике соколов? – спросила Рухи.

– Его проводят каждый год. Он уже скоро?

Рухи усмехнулась.

– Послезавтра. Целые племена приехали из далеких песков, чтобы принять участие. Я не могу его пропустить.

– Но, насколько я помню, он продолжается пятнадцать дней. Мы вернемся максимум через два. Возможно, это твой единственный шанс увидеть величайший город на земле. И многое, многое другое.

Рухи массировала костяшки пальцев, явно нервничая, а значит, она испытывала некоторое волнение от мысли о путешествии в Костану. Особенно учитывая наши способы передвижения.

– Ладно. Если ты считаешь, что я пригожусь, я поеду с тобой.

Она всегда была такой суровой и осторожной в выражениях, особенно когда говорила со мной. Сначала меня это смущало, но теперь стало почти облегчением. Я понимал, что от нее ожидать. Ей пришлось достичь некоторой степени фанаа, чтобы спастись от боли, которую причиняли кровавые руны, начертанные на ее теле, а значит, она контролировала себя. Она владела собой, а не ее демоны владели ею. Именно такой человек был мне нужен сейчас, а не тот, кто поддался эмоциям.

– Надеюсь, ты не боишься летать.

– Понятия не имею.

Она тихонько засмеялась.

Я заметил, что у Рухи бывают все возможные эмоции, а значит, фанаа не лишила ее внешних проявлений человечности, как это случилось с Лунарой и Вайей. Конечно, маги вынуждены достигать наивысшей степени фанаа, чтобы повелевать племенами джиннов.

– Только не бери много вещей, – предупредил я. – Кинн не любит таскать тяжести.

– Я не тяжелая. И возьму с собой только смену одежды.

– Вот и прекрасно. Будь готова к рассвету.

Я пошел ко входу в храм святого Хисти, торопясь начать сборы. В потоке солнечного света, бьющего сквозь огромные двойные двери, я заметил нечто необычное: из стены рос один-единственный цветок.

Красный тюльпан.

Почему-то, увидев его, я вздрогнул. Я вытащил нож и срезал цветок с камня, из которого он рос.

Он завял и упал на пол. Из стебля сочилась красная жидкость. Я нагнулся, поднял тюльпан и поднес к носу.

Он пах кровью.

4

Сира

Великий шейх абядийских племен не подчинился моему приказу. Он прислал вместо себя племянника, заносчивого молодого торговца по имени Субай.

Абядийские купцы редко носили яркие одеяния. На Субае были белый кафтан и простой тюрбан, конец которого свисал над правым плечом. На ногах унылые коричневые сандалии, вероятно, из вываренной кожи. Ни подводки глаз, ни украшений вокруг лица.

Но я знала, что он богат или прислан говорить от имени того, кто богат. Абядийские племена в тех краях куда более благословенны, чем я и моя сокровищница, где остались лишь мои слезы. Говорят, абядийских купцов можно встретить даже за морскими туманами. Мне хотелось тоже получить хоть немного благословения, привезенного ими из далеких земель, чтобы не грустить, когда в следующий раз войду в сокровищницу.

Мы встретились в тронном зале, где курильницы источали землистый запах бахура. Я сидела на золотой оттоманке Тамаза. Ну, вообще-то, теперь на моей. А вернее, на нашей общей – Пашанга, Гокберка и моей. Мне хотелось бы только спинку помягче. Изумруды и гранаты врезались в больную спину, как прекрасное напоминание о том, что, даже если власть ослепительна, она может быть неудобной.

Я старательно улыбнулась как можно шире и сказала:

– Назови хоть одну причину, почему мне не стоит отнять у всех абядийских купцов разрешения на торговлю.

Он, должно быть, ожидал приема помягче. Это обычно выводит из равновесия.

– Вы уже совершали набеги на наши караваны. И считайте, вам повезло, что мы все же рискнули прийти сюда.

Судя по резкому ответу, он был почти готов к жесткому разговору.

Я приложила руку к сердцу.

– Мы ваших караванов не грабили. Это были разбойники. Я же уважаю закон, достойный порядок и справедливость и поэтому не желаю мириться с ценами, которые заламывают такие, как вы. Как вы смеете обогащаться, когда честные жители Кандбаджара умирают от голода?

– Если вам не нравятся наши цены, можете покупать себе пряности, зерно и одежду у кого-то другого.

Торговцы прислали его, потому что он такой же, как Хадрит, – полон самоуверенности, во всяком случае внешне. Своей беззаботностью он должен показать мне, как они спокойны и непоколебимы.

– Сотни тысяч человек до сих пор живут в Кандбаджаре, – сказала я. – И вам выгодно продавать нам товар, а нам выгодно покупать. Все просто. Уверена, и вам, и нам будет польза от заключения более справедливого и более долговременного соглашения.

– Есть и другая простая истина – за стенами Кандбаджара людей много больше, чем внутри. Мы, абядийцы, не любим привязываться к месту. Нам нравится странствовать. И где бы мы ни были, повсюду хватает людей с щедрой душой и увесистыми кошельками с золотом и серебром – в отличие от Кандбаджара с его пустыми базарами.

Он смело шагнул ко мне, и я заметила хну в его бороде. Всего несколько пятнышек, чтобы залатать проплешины. Отец говорил, что они появляются от сильных переживаний. Возможно, сбить его с толку будет легче, чем он пытается меня убедить.

Поэтому пришлось бросать в него бомбу.

– Ты слышал о новом рыночном сборе?

Я скрестила ноги и вздернула подбородок.

– Рыночный сбор?

– Да, для восстановления Кандбаджара. И чем вы-ше ваша цена относительно той, что я считаю нормальной, тем больше вы платите – вплоть до ста процентов.

– Почему мы должны платить за восстановление Кандбаджара? Мы не разрушали его. Это сделали вы и ваше волчье отродье.

Он был так прямолинеен и непочтителен. Нужно добавлять меда в слова, когда говоришь с султаншей султанш.

– То, что сделала я, не было разрушением. Хочешь видеть настоящее разрушение? – И я сделала знак приблизиться вооруженным до зубов йотридам, стоявшим у двери.

Субай поднял руки.

– Я всего лишь переговорщик.

– Трудно быть переговорщиком без языка и ушей. Вероятно, тебе придется подыскивать другое занятие.

– Искалечить посла – тяжкий грех в нашей вере!

– Боюсь, у нас разная вера. Если только ты не называешь Хисти отцом.

Стражник-йотрид взялся за серебряную рукоять, зазвенела сталь извлекаемого из ножен клинка.

– Умоляю, султанша…

Абядиец упал на колени.

– Я хотела говорить с главным шейхом, а не с его наглым племянником. Я даже приняла бы его сына, но он прислал сына своего брата, – вероятно, хотел избавить себя от слез, если я рассержусь. Я ведь просто дикарка из Пустоши и склонна к жестокости.

Субай приник лбом к полу, словно я была его новой богиней.

– Простите меня. Я совсем не хотел вас расстроить или оскорбить.

Он дрожал как ребенок. Прекрасно.

Я встала, спустилась с помоста и окинула взглядом его трясущуюся фигуру. Йотрид стоял прямо за ним, с клинком наготове и ухмылкой на лице.

– Наступает новолуние, а за ним начинается Праздник соколов, – произнесла я. – Не хотелось бы огорчать твою семью в такие благословенные дни. – Опираясь на посох, я склонилась над ним и добавила на ухо: – Вам известно, что вы пользуетесь нашим бедственным положением. Вы пошли по кривой дороге. Тех, кто отклоняется от подлинной веры и правильного пути, ждут ужасные последствия. И мой долг – вам эти последствия предоставить.

Мне хотелось изломать посох о его спину, но я позволила ему уйти невредимым. Меня охватило разочарование. Я султанша Кандбаджара, но этот город не выживет сам по себе. Чтобы все не рухнуло, мне нужно расширить сферу влияния.

Я вернулась в свои покои, улеглась в постель и раскрыла свиток, только что доставленный от великого визиря Баркама.

«От его высочества принца Селуков Аланьи Фариса для султанши Сиры Силгизской…»

Ну, по крайней мере, Баркам соизволил назвать меня султаншей, чего не делал тот абядиец, пока я не пригрозила изготовить сувениры из его языка и ушей. Пропустив все эти любезности и прочую чушь, я перешла к сути.

«Хотя я – слуга моего брата, шаха Кярса Аланийского, все мы, как слуги Лат, должны признавать и искоренять любую несправедливость. Я признаю как Ваши обиды, так и ущерб, причиненный Вам и Пути Потомков. За все годы знакомства с Вами я уверился, что Вы любите Аланью так же сильно, как я. Знаю также, что Вы любите нашу общую веру, которая, как река, разделилась на два бурных потока, обогащая урожаем живущих на ее берегах. Но я не могу сказать того же о кагане Пашанге и кагане Гокберке – урон, нанесенный ими нашей стране, неисчислим. И поэтому я должен отклонить Вашу просьбу, сделанную ради йотридских и силгизских торговцев, возобновить разрешения покупать и продавать на территориях, временно находящихся под моим управлением, включая города и земли Саканда, Доруда, Карбскара, Вахи…»

Скомкав свиток, я отбросила его в сторону. Следовало ожидать, что он попытается посеять эти семена. Когда Пашанг написал Баркаму, ему и ответил сам Баркам и был более реалистичен в своих выводах и аргументах. Но когда Баркаму написала я, он ответил, но устами принца Фариса и высказывает явные опасения. Таким образом он пытается стравить нас с Пашангом.

Пусть он и мудрейший человек на земле, но все же мужчина и имеет самые очевидные слабости.

Так что я нанесла визит Норе. Я давно не бывала в другом крыле Песчаного дворца. Я поселила Нору там, где прежде размещался гарем Тамаза, – в башне с несколькими комнатами, выходящими в один коридор. Вместе с Норой там жили несколько служанок и ее сын, которого мы переименовали в Казина, в честь одного из Потомков, – не хотелось, чтобы у нас звучало имя Селука, убийцы Потомков.

Прекрасные темные глаза Норы округлились, когда она увидела меня. Девушка почтительно встала и поклонилась, словно я была Селуком. Она стала еще худее, чем была Зедра, хотя, к счастью для нее, не лишилась жира в тех местах, где, скорее всего, задержит взгляд Баркам. У меня такого богатства никогда не было, и я не могла не завидовать ее соблазнительным формам.

– Почему твоя одежда порвана?

Я указала на мелкие дырочки в ее бежевых шароварах.

– Моль, наверное.

– Ты же знаешь, ты всегда можешь попросить служанок принести тебе новую одежду. Или хоть зашить эту. Во имя Лат, это же дворец.

– Несколько дырочек мне не мешают.

Я осуждающе покачала головой. Какая небрежность. Многие убили бы за то, чтобы оказаться во дворце, на ее месте.

– Кстати, как поживает наш милый Казин?

– У него был жар прошлым вечером. Но шейх Вафик дал ему микстуру, и теперь он здоров, благодарение Лат.

– Слышать это – огромное облегчение.

Много лун назад, отбывая к Юнаньскому побережью, Баркам купил Зедре облегающее экстравагантное платье. Но теперь, когда она потеряла вес, платье плотно сидеть не будет.

– Ты совсем не ешь… дорогая. – Я наслаждалась, разговаривая с Норой тем же высокомерным тоном, как когда-то Зедра говорила со мной. – Тебе не нравится наша еда? Она не такая, как в Вограсе?

– Я… я прошу прощения.

– За что?

– Здешняя еда очень вкусная.

Она напоминала мышку, попавшую в зубы льва. Неужели я так пугаю? Почему? Я не сделала ей ничего плохого.

– Не волнуйся, Нора, – самым обезоруживающим тоном сказала я. – Просто мне хотелось узнать, все ли в порядке.

– Это из-за моей сестры… ты сказала, что найдешь ее.

А, это. Я особо и не думала заниматься поисками той единственной, что осталась от семьи Норы.

– Мы найдем ее, дорогая. Сейчас, в такой неразберихе, это неимоверно трудно. Но со временем мы ее найдем.

Если она вообще жива.

– Спасибо, султанша Сира.

Я пока не проверяла, может ли Нора писать кровью или перемещать душу. Но в одном я была уверена – она все еще умеет говорить на всех языках. Если один из даров Марота у нее сохранился, почему бы и не остальные два?

Но мне все-таки было страшно напоминать Норе о ее способностях, и особенно если я не смогу ее контролировать. Да, конечно, она выглядит кроткой, но и я когда-то была такой.

– Я не видела тебя в саду, – сказала я в надежде перевести разговор на тему, которая заставит ее раскрыться. – Не скучаешь по цветам?

– Мне хорошо здесь.

– Думаю, тебе нужен свежий воздух. И ставни ты всегда держишь закрытыми? Тебе следует больше бывать на солнце. Кожа у тебя бледная, как у рутенки.

Она оставалась такой же напряженной.

– Нора. – Я положила руки на ее плечи. Странно было смотреть так на Зедру. – Ты ужасно выглядишь. Я этого не допущу.

Это я поселила Нору в мрачной башне и поэтому хорошо понимала, что она может решить, будто я над ней насмехаюсь.

– Слушай, – продолжила я. – Я переселю тебя поближе ко мне. И с сегодняшнего дня ты будешь моей служанкой и компаньонкой, как Селена.

– Компаньонкой?..

Я кивнула.

– Ты знаешь, что это?

Она покачала головой. Эти вограсцы – настоящие простофили.

– Ты будешь подавать мне еду, помогать одеваться, иногда будешь моим доверенным лицом. А тебе бы такое понравилось?

Она колебалась.

– А как же мой сын? Кто о нем позаботится?

– Мы все о нем будем заботиться, вместе. Он особенный мальчик. – Это точно. Он дитя Марота. Обладает кровью бога. Столько необычного в такой крохе. – Ну, что скажешь?

Нора посмотрела направо, потом налево, словно окруженная невидимой клеткой. Наконец, она остановила взгляд на моем подбородке и кивнула. Очевидно, если бы могла, покачала бы головой. Но я только делала вид, что даю ей выбор, и она это понимала.

– Превосходно. – Я сжала ее холодное худое плечо. – Как говорят в силгизских землях, кто промедлил, тот проиграл. У меня впереди долгий день, значит, и у тебя тоже.

Когда я сидела за обеденным столом, освещенным слабым светом свечи, паж-силгиз принес мне второе письмо. Восковая печать на нем была в виде ангела Цессиэли, с четырьмя глазами, расположенными в форме ромба. Я взломала печать столовым ножом, разрезав пополам странное лицо ангела.

Разумеется, письмо было от императора Священного Крестеса и адресовано принцессе Селене.

«Я заставил бы море расступиться, чтобы снова быть с тобой, дорогая дочь. Продолжай молиться, и пусть вера излечит твои тревоги. Я иду к тебе. Большего не скажу, опасаясь, что это послание попадет в руки сирмян, саргосских пройдох, эджазских пиратов или еще кого-то из моих многочисленных врагов. Но знай, что хотя я долго пребывал в ступоре, ты заставила меня действовать».

Ответ краткий, но в нем заключено многое. В идеале Иосиас должен собрать солдат, готовых быстро пройти через земли неверных. А захват городов Баркама на побережье или даже угроза им создадут как раз то давление на этого мудрейшего человека, которое мне и нужно, и заставят его с поджатым хвостом приползти к моим ногам.

А потом я использую Нору как дополнительную приманку. Палка вместе со сладкой ягодой убедит его присоединиться к нам.

Я зачерпнула руками рисового плова – много изюма, кардамон и чуть-чуть козлятины. И пока жевала, думала о человеке, который, без сомнения, постарается разрушить все мои планы.

Кева внешне красив и загадочен, но в душе такой простодушный невежда. Наши шпионы сообщили, что ему не удалось заключить союз с детьми Мансура. Но этот союз и не был его лучшей картой. Нет, Кева будет искать помощи могущественного Сирма и еще более могущественного Кашана, граничащих с нами с обеих сторон.

Кашан совершенно непредсказуем – там мириады фракций, и иерархия до неприличия сложная. Я вспомнила болезненные уроки, где я могла бы все это усвоить. Тогда я боялась получить от Философа удар палкой, поскольку с трудом могла назвать различия между сирдаром и сиди. Теперь я жалела, что он не бил меня крепче, чтобы была повнимательнее. Если бы я понимала внутренние проблемы Кашана, то могла бы этим воспользоваться.

Однако будь я игроком, поставила бы на то, что в Кашане откажутся помочь Кеве, – если он не пообещает солидную плату. Он может предложить Мерву, чтобы наказать детей Мансура или чтобы принудить их к союзу, как я Баркама.

Сирм также имеет достаточно сил, чтобы изменить баланс в пользу Кевы. И я не допускала, что шах Сирма скажет «нет» своему самому прославленному янычару, своей мертвой дочери и принцу Аланьи, который спас его от неминуемой гибели.

На следующее утро, после довольно сложного заседания Совета семи, я пришла в покои Пашанга, чтобы обсудить вопрос Сирма. Я не выносила этого на обсуждение на совете, и прежде всего из-за Гокберка, поскольку пропасть недоверия между нами становилась бездонной. Мне не хотелось, чтобы члены совета знали о моих планах – враги показали, что намерены стравить нас друг с другом. Учитывая существующие разногласия, это будет несложно.

Пашанг лежал обнаженным на шелковых простынях, подложив руки под голову, живот раздулся от выпитого этим утром. Мы были не самыми любящими супругами, но если он хотел меня – я не отказывала, хотя все меньше наслаждалась физической близостью. Он слишком много пил, слабел и утомлялся на мне быстрее, чем от скачки на лошади.

Я скучала по тому времени, когда несколько лун назад он, десять лет представлявший подругу своего детства обнаженной, наконец-то сумел воплотить фантазии. Он был ненасытным, счастливым и полным страсти, какой ко мне никто не испытывал. Но мы оба быстро утратили новизну впечатлений.

– Про забадаров Сирма болтают всякое. – Он почесал внутреннюю сторону волосатого бедра. – Я слышал, они насилуют трупы врагов и у них есть святой, известный тем, что возвел стену из черепов пленных крестейцев. Абан или вроде того.

Я с отвращением вздохнула.

– Болтают всякую чушь.

– И тем не менее забадарские племена десятки лет воюют с Крестесом. Они отправляли в могилу истории одного императора за другим. Они ни в чем не уступают йотридам или силгизам.

– Дело не только в одних забадарах. Там есть еще смертоносные всадники, янычары. И флот Рыжебородого, самый крупный в Юнаньском море.

– Мучительно думать, что вся эта армия может пойти на нас. Но что делать? Любезно попросить Мурада не нападать?

Я прислонилась к стене и наблюдала, как Пашанг почесывает в паху.

– Если Мурад ощутит напряженность в своей стране, он не нападет, – сказала я. – Говорят, Тагкалай, большой город на востоке Сирма, находится под властью мятежного янычара.

– То есть ты хочешь уговорить мятежников опрокинуть котел?

– Возможно, но это ведь нужно только нам? Они далеко, и мы мало что можем им предложить.

– И просить Крестес направить свои орудия на Костану ты тоже не можешь. Их император уже с надеждой плывет сюда. Мне греет душу – пусть я и оставил ее где-то в Бескрайней пустоши – такая любовь отца к дочери.

– Особенно после того, как отец меня отдал.

Пашанг, как всегда, грубо фыркнул.

– Из этого испытания, дорогая жена, тебе бы следовало усвоить, что не все в твоей власти.

– Разве так мы завоевали этот город? Признав свою слабость?

– Для принуждения существуют пределы. Сирмянский шах относится к нам как к вонючей крысе в соседском саду. Тебе придется с этим смириться и пользоваться тем немногим, что у нас есть, на случай, если он намерен напасть.

– Вот как? Придется? – Я не могла скрыть горечь в голосе. Пашанг как будто бросал мне вызов. – Может быть, схватить его рыжую дочь и пригрозить ей петлей, если он сделает хоть один шаг в Аланью?

Пашанг рассмеялся.

– Могло бы получиться, будь она рыжим сыном.

– Иосиас хочет вернуть свою дочь. Кто скажет, что Мураду его дочь менее дорога?

– Иосиас хочет вернуть своего единственного ребенка. И кроме того, ты страшно разозлишь мага, похитив его возлюбленную.

– Я и хочу его разозлить. Мы все становимся дураками, и в гневе, и от любви.

– Глупый мужчина – опасный мужчина.

Я опустилась на колени и подобралась поближе к Пашангу. Его дыхание все еще отдавало каким-то горчащим пойлом.

– Пашанг, нужно их запугать. Нельзя позволять им спокойно жить на земле, которую мы объявили своей. Мы по праву владеем Аланьей. Мы должны показать, что у нашей власти есть и темная сторона. – Теперь я была готова изложить ему мою идею. – Ты слушаешь?

Пашанг сел и обернулся ко мне, выражение лица было самым искренним, что я у него видела.

– Разве я когда-нибудь не слушал тебя?

Это верно. Я могла бы сделать ему единственный комплимент – он всегда меня слушал, даже если был не согласен.

Я понизила голос до шепота:

– Праздник соколов.

– Праздник?

– Сборище абядийских племен. Из пустыни. Всего в нескольких милях от Зелтурии, где засели наши враги.

– И что дальше?

Мне хотелось, чтобы это произнес он, а не я. Подтвердил, что мы с ним на одной ветке дерева, так сказать. И поэтому я смотрела на него молча и яростно.

– Ты хочешь предать их мечу, – сказал он.

– Я хочу наполнить их золотом нашу сокровищницу. Хочу видеть их детей и женщин в цепях, чтобы даже нищие в Кандбаджаре получили рабов. А еще я хочу послать сообщение врагам – только троньте нас, и мы вас уничтожим.

Пашанг довольно погладил бороду.

– Знаешь, что еще? Может, мы заманим в ловушку и Кярса.

– Как? – спросила я, и порыв надежды наполнил сердце.

– Как ты и сказала, Праздник соколов принято проводить недалеко от Зелтурии. Кярс может выйти, чтобы сражаться за кочевников. Вынудим его преследовать нас, и тогда йотридские и силгизские всадники как раз и получат преимущество над гулямами с их скорострельными аркебузами. – Пашанг, улыбаясь, погрозил пальцем. – У него меньше людей, чем у нас, и потери обойдутся ему гораздо дороже.

Я кивнула, довольная тем, что муж согласился с моей идеей, – значит, он примет мою сторону на совете и атака действительно состоится. Во мне начало разгораться чувство, которое я лишь изредка испытывала к Пашангу. Я чуть было не набросилась на него. Но тут он перекатился на бок и почесал между ягодицами. Это выглядело так неприятно.

На рассвете в мои покои пришла Селена. Мы сели вдвоем на балконе, откуда был виден разрушенный город. Хотя кучи мусора остались за стенами, дух гнили уже начинал разноситься ветром. И, кажется, не осталось ни одного дома, который не был покрыт неприглядным слоем пыли и грязи.

Но Селена совсем не была неприглядной. Щеки у нее порозовели, как у невесты. И голос после письма от отца зазвучал теплее. Мне было приятно видеть ее радость. Я до сих пор не совсем охладела к чужому счастью, что было большим облегчением.

– Наверное, сокровищем быть приятно, – заметила я.

– Сокровищем?

– Отец готов переплыть ради тебя коварное море. Разве ты не сокровище для него?

– Это не в первый раз. Он приходил за мной, когда меня захватил Михей.

– Не могу сказать, что я этому не завидую. – В последнее время я часто испытывала подобное чувство в отношении других женщин. Ирония в том, что я была намного влиятельнее любой другой женщины в Аланье. – Я отдала бы все царство за то, чтобы стать чьим-то сокровищем.

– Уверена, что супруг тебя ценит.

Я горько усмехнулась.

– Он ценит свое представление обо мне.

Я позвонила в колокольчик, и к нам, сложив руки, подошла Нора. Для обучения подобающим аланийке манерам я посылала ее к хранительнице гарема. Теперь она обучилась.

– Дорогая, принеси нам немного… – Я оглянулась на Селену. – Чего сегодня хочет твой язычок?

– Я не в настроении пить.

– Уже пьяна счастьем, – усмехнулась я. – Тогда принеси нам… сирмянской ячменной бражки. Пожалуй, стоит попробовать то, чем поддерживает силы враг.

Селена обхватила колени, как будто по ним пробежал холодок.

– С каких это пор Сирм стал для тебя врагом?

– Это же очевидно, что Кева намерен заручиться его помощью против нас.

– Но если сюда придут и мой отец, и Мурад…

– Второй тур! – усмехнулась я.

Я ничего еще не пила, но чувствовала потребность дать себе волю и выплеснуть то, что держала внутри.

– Сирм и Крестес столетиями были злейшими врагами. – Тон Селены стал мрачным. – О нашей последней войне у меня не осталось добрых воспоминаний.

– Тебя чуть не… повесили или вроде того?

Селена кивнула.

– Ко мне была добра только Сади. И, может быть, еще Кева. А все остальные жаждали моей крови.

– Они прекрасная пара, верно? И борются за справедливость. Жаль, что придется их убить.

К нам подошла Нора с ячменной брагой. Она наполнила мой хрустальный кубок, потом предложила напиток Селене, и та покачала головой.

– Какая ты скучная, – сказала я ей.

– Как я могу служить тебе, если буду пьяна?

– Это все? Ты воздерживаешься из-за меня? – Я изобразила глупейшую ухмылку. – В таком случае я приказываю тебе пить.

– В самом деле? – Она очаровательно надула губы. – Собираешься зайти так далеко?

– Только для того, чтобы выяснить, правда ли это единственная причина.

Нора наполнила ее кубок. Я подняла свой, чтобы произнести тост.

– За твоего отца, – сказала я. – За Иосиаса, императора Священного Крестеса.

– За моего отца.

Мы обе выпили. Я попыталась оценить ячменную бражку, но она оказалась совсем некрепкой. Как вообще можно этим напиться? Хотя чего ожидать от напитка, в названии которого есть слово «ячмень»?

– Слабо, – сказала я. – Совсем слабо.

– Что? Этот напиток?

Я поспешно кивнула и с громким стуком поставила кубок на низкий стол.

– Сирмяне не славятся любовью к крепким напиткам, – сказала Селена. – Мой дед говорил, что именно поэтому они такие стойкие и непреклонные. У них трезвый ум от природы.

– Ужасно скучный народец. Хотя, сказать честно, я их нечасто встречала. Кева… Он, пожалуй, достойный человек, но тупой. – Я щелкнула пальцами, подзывая Нору. – Принеси нам розового вина, дорогая.

Финиковое вино начало мне надоедать. Всякий раз, строя планы по вечерам, мы с Пашангом выпивали кувшинчик.

Селена опустила кубок на стол.

– Могу я спросить… тебя что-то тревожит, султанша?

– Мои трезвые мысли, вот что меня тревожит. – Я усмехнулась, чтобы скрыть огорчение. – Знаешь, я люблю, когда меня называют султаншей, ведь с тех пор как меня, плачущую, вытащили из Пустоши, уважение – это все, чего мне хотелось. Но когда я слышу такое обращение от тебя, то испытываю… скорее, чувство вины. Словно я его не заслуживаю.

– Как же мне тебя называть?

– Может быть, по имени? Ты сказала, что хотела быть мне подругой. Тогда прекрати постоянно проявлять такую подобострастность.

Селена хмыкнула. Я была почти рада услышать из ее уст что-то кроме почтительных выражений.

Почти.

– В замках Гипериона, где я росла, я встречала много таких женщин, как ты.

– Неужели?

– Ты всегда говоришь, что хочешь услышать правду, но ненавидишь эту правду. И в конце концов начинаешь ненавидеть того, кто тебе эту правду сказал. А поскольку пытаешься поставить в подобное положение меня, мне никак не выиграть.

– Я и вправду такая? Хм, ужасно выглядит. Напоминает Мириму.

Сестру Тамаза и тогдашнюю хранительницу гарема.

Селена кивнула.

– Зедра, твой самый заклятый враг, теперь прислуживает тебе. И тебе это нравится. Я боюсь даже подумать о том, что ты сделаешь со мной, если я хоть чем-то задену твою гордость.

И она права, разве нет? Я злопамятна. Но когда-то была и более мягкой. Просто это сложнее теперь ощутить. И Эше любил во мне именно эту мягкость.

Может быть, услышав, как сильно он меня ненавидит, я окончательно отказалась от этой мягкости. Стала жесткой, какой требовалось быть, чтобы выжить, сокрушить тех, кто желал мне зла. Но заслуживала ли эта новая Сира любви?

Если бы никто меня не любил, я лишилась бы сил? Смогла бы соединять звезды, если бы не любовь того, кого я держала за руку?

Я взглянула в кроткие ореховые глаза Селены. Прямые каштановые волосы безмятежно падали ей на плечи. Она выглядела такой свободной, что я даже ей позавидовала.

– Как тебе удалось не ожесточиться после того, как шах Мурад буквально накинул тебе петлю на шею? – спросила я. – Или после того, как Зедра попыталась принести тебя в жертву?

– У меня есть вера. Она помогает наполнить смыслом мои страдания. Я не позволяю сердцу кипеть от горя. Вместо этого я молюсь и уповаю на Архангела.

– Неудивительно, что отец тебя любит. Что за идеальное дитя.

– Я не идеальна. Совсем.

– В самом деле? Может, если я увижу твои грехи, это поможет мне почувствовать себя лучше? А какими из них ты гордишься?

– Я не горжусь своими грехами.

– Тогда исповедай их мне. Каков твой самый страшный грех?

– А твой?

– Почему я должна признаваться первой? Это ведь ты мне служишь.

– Мне казалось, ты хотела видеть во мне подругу? – Она снова потянулась за кубком, словно входя в раж от этой игры. – Так что ты первая.

К нам бесшумно подошла Нора с бутылкой розового вина. Словно мышка, она всегда старалась быть незаметной и держала руки сложенными на груди.

Нора опустила бутылку на столик. Я смешала вино с ячменной бражкой, отхлебнула. Вот теперь ощущались крепость и вкус.

Может, даже слишком. Когда я промокнула губы шелковым платком, красный след на нем оказался гораздо ярче, чем я ожидала.

Цвета крови. Это точно кровь, ведь вино бледно-розовое. Я в недоумении уставилась на пятно. У меня не шла кровь. Вера не прокусила мне губу, когда ее язык проник мне в рот. И почему эта кровь… что-то шепчет? Нет, не шепчет… поет.

«Мы лишь испытание, так что не будь неверным. Ты продал душу за жуткую цену…»

– И каков твой самый страшный грех? – спросила Селена, возвращая меня к реальности.

Я смяла шелковый платок и выбросила с балкона. А потом потерла руки, унимая охватившую меня дрожь.

– Ты это слышишь? – спросила я у Селены.

– Что?

– Голос. Или даже… это больше похоже на хор.

Она покачала головой.

Может, мне просто показалось. Не могло же быть поющей крови в розовом вине. Это просто бессмысленно.

– Ты пытаешься избежать ответа на вопрос? – ухмыльнулась Селена. – Я тебе не позволю. Говори про твой самый страшный грех.

– Самый страшный грех… – У меня их уже так много. – Может, когда я молилась далекой и пустой тьме, чтобы мать и отец возвратились живыми с охоты. Или когда я послужила той же тьме, вызвав кровавую чуму.

Селена усмехнулась, как будто я пошутила, потом отпила глоток ячменной бражки.

– Ты не служишь злу, Сира. Ты часть плана Архангела. В Ангельской песне есть предания о неверующих, которые были врагами веры, но Архангел их использовал и даже говорил через них.

– Хорошо. Это не тот путь, по которому мне хотелось идти. Я сыта по горло историями о богах, вере и ангелах.

– Тогда расскажи о другом грехе.

Я поставила кубок на стол и оттолкнула его от себя по гладкому дереву.

– Помнишь, у меня была служанка со щечками как клубника?

– Вера? Девушка, которую задушила Зедра?

– Да, та маленькая потаскушка. Я ею с удовольствием пользовалась. Хотя она заслужила то, что получила от Зедры.

– В каком смысле… пользовалась?

– Да во всех, каких пожелаю. Вот и все, что я могу об этом сказать.

Щеки Селены окрасил глубокий вишневый тон.

– Да, это грех.

– Думаешь, меня это волнует? Почему я должна чувствовать себя виноватой?

– Но тебе эта девушка была безразлична. Ты ее использовала.

– Как и она меня. Это было честное соглашение.

Я бросила взгляд на стоявшую у балконной двери Нору. Она чуть замешкалась, не успела отвести взгляд, чтобы не встречаться с моим. Зедра славилась острым слухом, вероятно, и Нора нас слышала. Что могла подумать простая вограсская девушка о том, в чем я только что призналась?

– Нора, – позвала я.

Она подошла, сложив ладони.

– Да, султанша.

– Садись с нами.

Она напряглась так, что локти почти соприкоснулись.

– Ну иди же, – сказала я. – Подойди и сядь рядом с Селеной.

– Как прикажете, султанша.

Селена сдвинулась влево, чтобы Нора могла сесть на подушку цвета лазурита.

– Разве это не странно, Селена? Ты когда-то служила ей.

Селена с сомнением взглянула на Нору.

– Странно. И кровавая магия странная. Нечестивая.

– Вот как… Ну, теперь расскажи о своем грехе. Ты когда-нибудь помогала Зедре в колдовстве?

– Помогала. Да простит меня Марот.

– А в день свадьбы, когда Зедра вселилась в мое тело и выколола мне глаз?

Селена посмотрела на меня с трепетом.

– Я помогала ей войти в шкаф. Но в то время я не знала, чем она занималась.

– Но и после того, как узнала, ты продолжила ей помогать.

– То была моя ошибка и грех. Каюсь. – Ее глаза потеряли блеск. – Ты меня презираешь?

Я искренне покачала головой.

– Ты же хотела просто вернуться домой? Как я могу ненавидеть тебя за это? Тогда я тоже больше всего на свете хотела домой. – Я обернулась к Норе. – Скажи, дорогая, ты скучаешь по дому в Вограсе?

Нора подняла на меня взгляд и сразу же отвела его. Она даже не знала, уместно ли поддерживать зрительный контакт с той, что выше нее по положению.

– Да, – сказала она, не сводя глаз с искусно обработанного края столика.

– Знаешь, когда мы с тобой разговариваем, ты можешь смотреть на меня.

Она встретилась со мной взглядом.

– Прошу прощения, султанша.

– Ты полная противоположность Зедре. Как могли кровавые руны превратить тебя в нее?

– Я не знаю. Ничего об этом не помню.

– Полагаю, твой самый большой грех мы уже знаем, – сказала я. – То, что ты была Зедрой.

– Он сказал…

Она умолкла.

– Кто сказал и что? – спросила я. – Договаривай.

Она съежилась как мышь.

– Он… Человек в цветочном плаще.

– Марот, – зло произнесла я. – Его имя – Марот.

– Он сказал, что отведет меня туда, где растут красные тюльпаны. Сказал, я смогу отомстить за свою семью.

Пашанг об этом упоминал, он пережил последние дни перед тем, как Нора стала Зедрой, благодаря кровавым рунам из «Мелодии Норы». До сих пор не пойму, что заставило его прикоснуться к этой книге.

– Силгизы убили твою семью, Нора, так ведь? Я силгизка. Ты хочешь убить меня?

Она ахнула и покачала головой.

– Нет, конечно нет, султанша. Я бы никогда не причинила тебе вреда.

– Почему?

– Я не виню тебя за то, что случилось.

– Может, и винишь. Откуда мне знать?

Ее глаза увлажнились. Руки задрожали.

– Нет. Ни в чем не виню. – Голос треснул, как разбитая ваза. – Никогда не стала бы.

Бедняжка. У нее на глазах какие-то силгизские выродки убили деда и сестру. Даже угрожали насилием, а другую сестру продали за несколько ковров. Вероятно, в мыслях она и днем и ночью переживает этот момент. И, конечно, боится меня, как любого, кто способен приставить клинок к ее горлу.

Нора всхлипнула, и Селена ласково положила руку ей на плечо.

– Ничего. Сира не похожа на тех, кто тебя обидел.

– Пойду спать.

Я встала и в последний раз посмотрела на город. Но там, вдалеке, было что-то не так.

Солнце часто заслоняли песчаные бури и пыль, и тогда город освещался красноватым сиянием. Но сейчас закат был необычайно красным. Я могла поклясться, что вижу вдалеке облако, ярко-красное, каких никогда не встречала.

Может, это предвестник кровавой чумы? Может быть, она уже расползлась из зияющей раны, которую я наколдовала в пустыне? И идет к нам сюда? Может быть, поэтому мне почудилась в вине кровь?

Слишком многое надо было обдумать. Я оставила Селену и Нору на балконе и пошла в постель с простынями из абистранского шелка.

Осторожный стук в дверь разбудил меня в самый неподходящий момент.

– Сын совы, – отозвалась я. – Ты уже потревожил мой сон, так что можешь войти.

Одетый в слишком тесную ночную рубаху Пашанг шагнул внутрь.

– Ты должна пойти в тронный зал.

Я нечасто видела у него такое лицо – застывшее в напряженном ожидании, с закушенными губами.

– Зачем?

– Одевайся и иди в тронный зал. Этого словами не передать.

– А я так спокойно спала. – Я потерла вспотевший затылок и встала. – Только это меня и радует в последнее время.

Я надела подобающее платье лазурного цвета, с рубинами у ворота. Расчесала волосы, хотя, чтобы распутать кудри, пришлось потрудиться. А потом направилась в тронный зал под прохладным ветерком, проникавшим через стропила. Он шептал о снеге в пустыне, что придет всего через несколько лун.

В тронном зале стояли силгизские воины в традиционной кожаной одежде и шапках с перьями. Слезы навернулись мне на глаза, прежде чем я сообразила, что вижу. Словно что-то в самой глубине души среагировало быстрее, чем мозг.

От помоста с золотой оттоманкой на меня смотрела худая женщина с крупным носом, как у меня, и каштановыми волосами Джихана. Я могла лишь зарыдать, приблизившись к ней, и не знала, от боли или от счастья – меня переполняло и то и другое.

– Матушка? – сказала я, словно не была уверена до конца.

– Сира.

То, как она произнесла мое имя… лишь теперь я почувствовала, что это реально. Моя мать больше не на пороге смерти.

– Мне хотелось приехать и увидеть тебя. – По мне будто прошелся слон. – Я молилась день и ночь, чтобы ты поправилась.

Нет, на самом деле я не молилась. Надежда давно меня покинула. А учитывая то, как со мной обошлась судьба, молиться о здоровье матери казалось бессмысленным.

– Я была готова вернуться к Лат, узнав, что гулямы сделали с моим сыном. С Джиханом, – с нежностью произнесла мать. – Но, уже умирая, услыхала, что ты за него отомстила. Это вырвало меня из лап смерти. И я слышала, что ты сделала для силгизов, для Потомков, которых мы почитаем. Клянусь Лат, рассказы о твоих деяниях возвратили меня к жизни.

Мать обняла меня. Ее сила, ее тепло охватили мои мышцы и проникли до самых костей. Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я боялась, что она испарится, как слезы в жаре пустыни.

А вдруг я еще сплю?

Разорвав объятия, я посмотрела на мать. Жесткие линии морщин под глазами говорили о возрасте и обвиняли.

– Сейчас время джиннов. Султанша Аланьи нуждается в отдыхе. – Она пригладила мои волосы и ласково улыбнулась. – Возвращайся в постель, Сира. – Она говорила так, словно мне восемь лет и меня разбудил страшный вой.

Я была напугана так же, как и тогда.

– Нет. Нет, я не хочу. Вдруг проснусь, а тебя здесь не будет?

– Я никуда не денусь. Я буду с тобой. Положись на Лат и Потомков. Можешь причислить меня к своим верным сторонникам. Пока я могу двигать хоть одной своей костью, я сделаю все, чтобы тебе помочь. – Она ласково тронула мою щеку, и в тот миг мир показался прекрасным. – Да поможет Лат тем, кто встанет у нас на пути.

5

Кева

Рухи неловко примостилась на противоположном конце гребной лодки, неуместно торчавшей на вершине песчаной дюны.

Она скрестила руки на груди.

– Ты уверен, что мы вернемся к Празднику соколов? Моя двоюродная сестра потратила много лет на обучение своей птицы. Она душу из меня вынет, если я пропущу состязание охотников.

– Кинн донесет нас до Костаны за день и вернет в Зелтурию за следующий.

Шейха явно боролась с внутренней тревогой. Вайя был совсем другим, он всегда сохранял спокойствие, за исключением самых тяжелых моментов.

Я сел на противоположный конец лодки и вытянул ноги.

– Нам нужно кое о чем поговорить.

На горизонте забрезжил рассвет, утренний ветерок поднял вихри песка.

– О чем? – Рухи тоже вытянула ноги, достаточно короткие, чтобы поместились в прогал между сиденьями.

– Я довольно давно об этом размышляю. Не самая простая тема для разговора.

– Хватит темнить.

– Ладно, тогда я просто скажу. Если наступит момент, когда я могу погибнуть, ты должна нанести смертельный удар.

Она воззрилась на меня сквозь прорезь в покрывале.

– Ты хочешь, чтобы я забрала твои маски.

– Ты понимаешь почему?

– Потому что, в отличие от тебя, я достигла определенной степени фанаа. И поэтому ты думаешь, что я смогу заручиться расположением племен джиннов.

– Не понимаю, почему Лат избрала для этой цели меня. Недавно мне напомнили о необходимости посмотреть в лицо своим сомнениям. Что ж, это одно из них. Если я потерплю неудачу… возможно, получится у тебя.

Она взглянула на песчаный горизонт, затем повернулась ко мне. – Только если твоя смерть будет неизбежной. Не проси меня убивать тебя.

– Я не спешу на тот свет. Больше не спешу. Слишком много дел на этом.

– То есть ты не хочешь умирать, только пока есть чем заняться?

– У каждого из нас свои болеутоляющие. Мое – это работа. Или, скорее, война. Мирное время делало меня слабым, снова и снова.

– Ты маг. Может, стоит сосредоточиться на достижении фанаа, чтобы получить в свое распоряжение племена джаннов и ифритов.

– Ты лучше других знаешь, что на достижение фанаа требуются годы. Я до сих пор не понимаю, почему Марада вдруг подчинилась мне. В конце концов, это оказалось ошибкой.

– Ты винишь себя в том, что случилось с Марадой?

Это была моя вина. Я защищал Сади, вместо того чтобы держаться в тени, дожидаясь удобного момента. Я заставил Мараду противостоять Мароту в неудачное время, и она поплатилась за это. Ледяные джинны меня покинули, поскольку больше не были связаны обещанием Марады подчиняться мне.

Большинство джиннов не похожи на людей. Марада не любила меня, но знала, что на нашу землю явился Марот. Возможно, она хотела остановить его, но могла это сделать, только заключив договор со мной, поскольку я носил ее маску.

Маску, которую получил, пронзив клинком Лунару.

Султаны ифритов и джаннов, несомненно, знают, что случилось с Марадой, и потому откажут мне. В конце концов, мои маски ни к чему их не обязывали, пока я не уничтожил свою личность и желания, достигнув высоких уровней фанаа. Но что, если надвигается огромная опасность, куда хуже Марота?

– Марада сделала то, что я просил, и погибла от руки Марота, – сказал я. – Это моя вина.

– А потом Лат послала райское сияние, чтобы уничтожить Марота.

– Да.

– А потом?

– Это все.

Я не собирался посвящать ее в дальнейшее. Это породило разрушительные сомнения в Сади, и мне не хотелось заражать ими других. О том, что произошло, ходило множество слухов. Выжившие гулямы и йотриды чего только ни болтали. Но никто не мог знать правды, если не был там.

Сади, как и я, проходила испытание. Ни к чему втягивать в это страшное испытание остальных.

Кинн, как всегда разноцветный, спустился с неба и приземлился между нами.

– Будь прокляты эти ужасные времена, – сказал он своим голосом евнуха. – Странные дела творятся в небесах.

– Рассказывай.

– Со стороны кровавой чумы к нам плывет кровавое облако.

– Ты хочешь сказать… что озеро крови от… от всех этих взорвавшихся гулямов стало достаточно большим, чтобы возникло облако?

Кинн кивнул человеческой головой.

Рухи не могла слышать Кинна, но заерзала, как будто мой ответ ее встревожил.

– Какое облако?

– Мой джинн говорит, что видел в пустыне кровавое облако.

– Я видела подобное раньше. Иногда они плывут из Химьяра в абядийские земли. Порой они проливаются кровавым дождем. Но я никогда не видела, чтобы такие облака оказывались рядом с Зелтурией.

Я вздрогнул.

– Это все, Кинн?

– Что? Я недостаточно напугал тебя, янычар?

Я устало пожал плечами. В эти дни к ужасам следовало относиться спокойно, если не хочешь потерять себя от страха, как Сади.

Кинн повернулся к Рухи и склонил голову набок.

– Так… и как она выглядит подо всем этим?

– Откуда мне знать? И спрашивать такое довольно неприлично. Так что давай-ка, маши крылышками по направлению к Костане. И нигде не останавливайся, даже если увидишь узор на полях в виде улыбающегося лица.

– Это было произведение искусства!

Кинн топнул когтистой лапой, отчего лодка задрожала. Рухи вскрикнула, но быстро взяла себя в руки.

Птах выпрыгнул из лодки.

– Неприлично?

Рухи скрестила ноги.

– Он хотел знать, как ты выглядишь под одеждой.

Сбоку от меня появилась голова Кинна.

– Зачем ты пересказываешь ей мои слова?

– Стараюсь быть честным.

– Она решит, что я озабоченный.

– Ты и есть озабоченный.

Рухи вздохнула.

– Можешь сказать ему, что я вся покрыта кровавыми рунами.

– Это только распалит его любопытство. – Я постучал по борту лодки. – Давай отчаливать, Кинн!

Шейха схватилась за борт, а Кинн поднял нас в воздух. Когда мы поднялись выше, у нее отвисла челюсть. А мне казалось, что желудок вот-вот вылетит изо рта. Но я уже научился удерживать его.

С высоты священный город выглядел так, будто его слепил из песка какой-то ребенок. Горный хребет, на котором он располагался, тянулся на запад. Нам предстояло следовать вдоль него до самого Сирма.

– Все хорошо? – спросил я.

Рухи не держалась за живот, и ее не рвало, как я ожидал. Наверное, это благодаря фанаа.

Шейха весело хихикнула.

– Я совсем не так себе это представляла.

Все, что лежало внизу, уже не казалось настоящим – просто бугристый золотой ковер.

– Так было и со мной.

Мы скользили по небу, но казалось, что это мир движется под нами. Кинн наловчился держать лодку твердо и ровно, это позволило желудку успокоиться и сделало полет более приятным.

Рухи вглядывалась в даль. Я не видел ее улыбку, но был уверен, что она сияет в окружении кровавых рун.

Она заметила мой взгляд.

– Что такое?

Я плохо ее слышал, поэтому пересел на сиденье напротив.

– Как так вышло, что ты оказалась права? – спросил я.

– В чем права?

– Насчет Сиры.

Рухи усмехнулась. Похоже, одного упоминания Сиры было достаточно, чтобы вывести Рухи из равновесия.

– У меня было предчувствие. Нет, не предчувствие. Наитие.

– В чем разница?

– Наитие приходит откуда-то извне. Так мы, Апостолы Хисти, распознаём истину.

– И откуда же?

– Говорят, это ветер, дующий с берегов под сенью трона Лат. Он несет в себе озарение. А для особо подготовленных – даже божественное предвидение.

– Предвидение? Ты имеешь в виду… предчувствие того, что должно произойти?

– Да, Кева. Хотя я не утверждаю, что обладаю такой способностью. Скорее, когда Сира сидела перед нами, Апостолами, я почувствовала запах гнили внутри нее, стоило ей открыть рот. И поняла, что этот запах рожден грехом. И не просто человеческим грехом, а грехами самого Ахрийи.

Я считал, что презрение Рухи к Сире проистекает из чего-то более низкого. Бывает, что кто-то не нравится просто так, вроде того, как собака рычит на другую собаку. Но, похоже, я ошибался. Рухи обладала предчувствием, которое необходимо всем нам. И я мог бы им воспользоваться.

Ветер трепал ее покрывало. Мы двигались по небесному океану на север, и становилось все холоднее.

– А почему остальные Апостолы не почувствовали этого?

Рухи пожала плечами.

– Шоры.

– Правда? А у тебя, значит, их нет? Ты такая особенная, да, Рухи?

Она расхохоталась.

– Это ты у нас особенный.

– Я не особенный. Я про́клятый.

Она сложила руки на груди и схватилась за локти. Я уже видел у нее такой жест раньше. Возможно, это свидетельствовало о том, что ей неуютно.

– Ты же не серьезно, правда, Кева?

– Таким я себя ощущаю.

Я высказал еще одно сомнение, в котором не хотел признаваться даже Сади. Но расскажу этой стойкой женщине, потому что нужно кому-нибудь рассказать. Кому-нибудь сильнее меня.

– И кто, по-твоему, тебя проклял?

– Лат прокляла меня этими масками. Это вовсе не благословение, как принято считать.

– Это бремя, я понимаю. Но проклятие?

– Ты не была во чреве Лабиринта. Ты не видела Кровавой звезды, не слышала ее нечестивых песнопений у себя в голове. Только проклятие может поставить такое у тебя на пути.

– Это испытание, разве нет?

«Испытание». Сколько раз я пытался утешить Сади этим словом. Конечно, я лгал ей так же, как и себе. Мне следовало услышать это из чужих уст, чтобы полностью осознать.

Богиня умерла. Бога сокрушил еще более могущественный бог.

Я поежился и посмотрел наверх, в бескрайнее небо, затем вниз, на облака. Потом снова вверх, на слабые очертания звезд, потускневших в утреннем свете.

Какое непостижимое, всеобъемлющее зло скрывается за ними? Смотрит ли оно на меня в этот момент?

Оно смотрит, не так ли?

– Все хорошо, Кева? – подалась вперед Рухи.

Я потер щеку. Она оказалась мокрой от слез.

– Что такое? – спросила Рухи.

С чего вдруг я разревелся?

– Прости. Я просто… я просто кое-что понял.

Ну и жалкое же зрелище, должно быть, я собой представлял. Совсем не тот могущественный маг, которым притворялся.

– Просто не обращай внимания. – Я попытался вытереть слезы с лица, но только размазал их по бороде. – Что-то… накатило на меня, ненадолго.

– Ты можешь мне рассказать. – Она положила руку в перчатке мне на колено. Но ладонь оказалась холодная, и ее прикосновение совсем не утешало.

– Нет. Это моя му́ка, которую я должен вынести.

– Необязательно каждому выносить муки в одиночку.

Я указал на ткань, закрывающую ее лицо.

– Ты же выносишь.

Рухи взялась за один конец покрывала и сняла его. У нее оказалось гораздо больше волос, чем я предполагал. Они были цвета пальмовой коры и очень густые. Ее золотистая кожа сияла, как песок Зелтурии. Только это было трудно разглядеть за кровавыми рунами. Странные рисунки Эше покрывали все в остальном приятное лицо.

– Тогда посмотри на меня.

– Все не так ужасно. Ты все равно… все равно красива под этими рунами.

– Все так говорят. А теперь расскажи, с чем ты не в силах справиться?

Я не мог озвучить свои страхи. Я не стану ввергать других в это отчаяние.

– Прости, но… я не могу. Не потому, что не доверяю тебе. Я просто… не хочу видеть твою боль.

Она слабо улыбнулась. Я впервые увидел ее улыбку.

– Ладно. Я понимаю.

Я уснул, как часто бывало во время путешествий в летающей лодке.

В нужное время Кинн разбудил меня криком:

– Подлетаем!

Великолепие раннего утра меня удивило. Солнце висело над горизонтом, заставляя мерцать изумрудный ковер внизу. Потом я вспомнил, что мы летели на запад, а значит, двигались вместе с солнцем.

Чтобы не поднимать шума, мы приземлились не в самой Костане, а в получасе ходьбы от нее. Не каждый день увидишь летающую лодку, в большом городе это привлекло бы нежелательное внимание.

От волнения Рухи, похоже, не сомкнула глаз. Ветер зачесал ее волосы назад. Когда мы приземлялись, я посоветовал ей покрепче держаться за борта. Кинн мягко опустил нас на лесной поляне.

Я много раз здесь бывал. В одном приличном караван-сарае подавали самый вкусный кокореч – жаренные на огне потроха, обернутые в баранью кишку. Я почти поддался искушению совершить часовую прогулку на юг – кроме всего прочего, мы оказались бы ближе к дорогам, ведущим в Демоскар и другие города царства. Царство. Давненько я не думал о Сирме в таком ключе.

Такой чистый воздух по сравнению с пустыней. Дышать им – одно удовольствие. Я совершенно не ценил его, когда жил здесь.

– Добро пожаловать в Сирм, – сказал я, когда мы с Рухи выбрались из лодки.

– Здесь так… зелено, – произнесла Рухи. Покрывало она до сих пор не надела. – Это джунгли?

Я рассмеялся.

– Нет, это не джунгли. Просто лес. Но ты права, Сирм поразительно зеленый. Даже не верится, как сильно я скучал по нему.

Она крутила головой во все стороны, рассматривая эту обычную лесную поляну.

– Все покрыто травой и листьями. Как будто десять оазисов разом в одном месте. – Она указала на краснохвостую белку, что-то верещавшую на ветке. – Лат всемогущая, а это что за тварь?

Я продолжал смеяться.

– В военное время из них выходит неплохая еда. Хотелось бы задержаться подольше, но нам лучше идти. Не хочу явиться во время дневного сна шаха Мурада.

– Должно быть, он не слишком утруждается, если может вздремнуть посреди дня.

– Здесь это обычай. Сон придает сил для поздних вечеров, которые так любят здешние жители.

– А чем занимаются люди в Сирме поздними вечерами?

Снова эта улыбка. Она обезоруживала.

– Завеса ночи… – Я не мог вспомнить продолжение стиха. – Завеса ночи… скрывает…

Я поскреб в затылке.

Рухи хлопнула себя по бедру и засмеялась.

– Ну ты и поэт.

– Я вспомню. А пока пошли.

Мы мирно шли к необъятным стенам Костаны. Я развлекал Рухи сюжетами из истории и рассказами о своей юности. Сплошные сражения: с крестоносцами, рубади, непокорными забадарами и мятежными янычарами. Я поведал ей о том, как рубадийские и рутенские разбойники пересекли Сиянское море и начали грабить караваны на перекрестках дорог, и я вместе с янычарами отправился в этот прекрасный лес, чтобы искоренить их. В той битве я орудовал топором, громадным куском темного металла. Ничто не сравнится с топором, рубящим до самой кости. Их вождь по имени Замбал, носивший шлем с оленьими рогами, погиб от моей руки.

Рухи как будто даже нравились эти рассказы, и она задавала много вопросов, но я почти не помнил интересовавшие ее подробности. Например, имена богов, к которым взывали рутенцы, когда мы убивали их, – мой разум не сохранил их в своих чертогах.

Когда мы подошли к покрытому лилиями холму, с которого открывался вид на город, Рухи указала на мощные каменные стены.

– Они почти такие же высокие, как горы Зелтурии.

– Ну, это все же некоторое преувеличение.

– Они как минимум в три раза выше круговой стены Кандбаджара.

– Это верно. И их не сломаешь. Крепкие и толстые, как слон.

Очередь к главным воротам растянулась по огромному базару, шумевшему за стенами города, – в ней стояли мужчины, женщины и дети во всевозможных чужестранных одеждах, а также лошади, ослы и даже верблюды. Не желая вливаться в это море, мы пошли к воротам поменьше, с восточной стороны. Они предназначались только для высоких гостей. К ним вела вереница наспех построенных зданий, похожих на сараи, где заседали те, кто управлял воротами Костаны.

Вдоль дорожки цвели свежепосаженные цветы – первый признак того, что город восстанавливается. Люди, испытывающие острую нужду, не занимаются посадкой цветов.

У самых ворот я подошел к трем янычарам. У каждого на спине висела длинноствольная аркебуза, а на поясе – шамшир. В знак того, что они на службе, на них были форменные высокие шапки с тремя павлиньими перьями на макушке. Их шаровары были пышными и свободными, а кафтаны – бордовыми с золотыми пуговицами, как и подобало.

– Я маг Кева. А это – Апостол Рухи. – Я указал на Рухи, снова завернувшуюся в покрывало. – Мы проделали долгий путь из Зелтурии.

Один янычар вынул свиток и развернул его.

– Мои извинения, но я не нахожу ваших имен в списке.

– Нас не ждут, – ответил я. – Но весьма важно, чтобы нас немедленно провели к самому шаху Мураду.

Янычар со списком в руках пошептался с другим, и тот поспешил к одной из деревянных построек. Через минуту он вернулся с четвертым янычаром, по всей видимости, их капитаном, судя по золотому оттенку плюмажа.

– Ты утверждаешь, что ты маг Кева? – спросил капитан.

Его лицо было словно высечено из камня, а седые усы шевелились, когда он говорил.

– Да, это так. Я не хотел бы здесь задерживаться. Мы намерены повидать шаха Мурада до его послеобеденного сна.

– Я помню тебя, хотя тогда ты был немного старше. Я был с великим визирем Эброй, когда ты со своими забадарами столкнулся с нами под Лискаром. – Капитан опустился на колени, запачкав шаровары грязью, взял подол моего кафтана, поднес его ко лбу, а затем поцеловал.

Остальные янычары последовали его примеру, а я понятия не имел, что сказать или сделать.

Я мог только перейти к делу.

– Не говорите никому, что я здесь. Нас нельзя задерживать.

– Да, милостью Лат, проходите, – сказал капитан, вставая. – Храни тебя Лат, Кева.

– Храни тебя Лат, – повторили они хором.

Янычары расступились, и мы прошли в ворота. Их венчал каменный павлин Селуков, обнимая распростертыми крыльями всех входящих.

– Может, поэт из тебя и так себе, – сказала Рухи, когда мы шли по тенистому проходу, – но, похоже, ты настоящий герой.

Почему это слово прозвучало одновременно и похвалой, и ругательством?

– Я тот, кто я есть.

– Пытаешься быть скромным?

– А, по-твоему, я не скромен?

– Какой скромник будет летать туда-сюда в лодке?

– Я не раскрасил лодку и не намалевал на ней герб.

– А хотел? – хихикнула Рухи. – Можешь мне признаться.

Я остановился среди узких каменных стен и сказал:

– Какова награда за то, что мы делаем? Ты когда-нибудь задавалась этим вопросом?

– Награда будет в следующей жизни.

Рухи говорила серьезно. Она пребывала в уверенности, что получит плату за службу. В ее словах не слышалось сомнений.

– Помимо этого, – я указал на булыжники под нами, – нам что-нибудь причитается здесь и сейчас?

– Если возьмешь награду здесь, ничего не получишь там.

Она не совсем понимает, о чем я спрашиваю?

– Шейхи любят говорить, что жизнь коротка. А я скажу, что она слишком длинна. Слишком длинна, чтобы у тебя просили все и не давали ничего взамен. В конце концов, даже самому благородному, стойкому, преданному слуге понадобится что-то, чтобы его поддерживать. Даже такие маленькие жесты… – Я указал на ворота, сквозь которые мы прошли. – Они делают путь чуть более гладким. Немного облегчают испытания.

Рухи кивнула, в ее глазах мелькнуло сочувствие.

– Я понимаю. Тебе и должно это нравиться. Ты многое сделал для этого народа, так же как и для моего. Но я не стану целовать твой кафтан. – Я знал, что под покрывалом она ухмыляется. – По крайней мере, сейчас.

Выйдя из прохода, мы оказались в приятном районе с каналами, фонтанами, разноцветными садами и свежими двух– и трехэтажными каменными зданиями. Рухи внимательно оглядела всех слонявшихся там разнообразных пятнистых кошек. Она впервые оказалась в Сирме и, скорее всего, впервые в шумном городе, кроме Кандбаджара или Зелтурии. И это было совершенно иное место по сравнению с пустынными городами, со своими неповторимыми прелестями, которые я оценил только сейчас.

Горожане казались сильно занятыми, передвигались быстрее, чем жители Зелтурии. Шум и суета еще не достигли уровня, который был до крестейского вторжения. Все-таки мертвецов не так просто заменить. И запах рыбы был не так силен – возможно, рыбный промысел еще не восстановился.

Когда мы поднялись по главной улице, стали видны районы в стороне от Тесного пролива, гораздо более бедные. Ветхие деревянные хижины и лачуги теснились по берегам многочисленных каналов, а некоторые даже были построены на сваях прямо над каналами, что, насколько я помню, запрещено, потому что жители имели склонность испражняться прямо в воду. Но людям надо как-то жить.

Кругом стучали молотки по дереву и камню, и этот звук обещал, что скоро город вернет свое прежнее великолепие. Я задался вопросом, откуда у Мурада золото. Но в его подчинении остались способные люди, а потому неудивительно, что он нашел способ двигаться вперед. После разрушений, которые мы наблюдали, можно было только надеяться на такое быстрое возрождение.

Мы взобрались по лестнице к Небесному дворцу. Каменные ступени обновили, а по бокам высадили цветы. Дорожки к близлежащим строениям также щеголяли свежим булыжником и бодрыми кипарисами и кедрами.

У ворот мне бросилась в глаза табличка с красными буквами, гласившая: «Поклонение Архангелу и Двенадцати ангелам, а также обращение в эту веру в стенах Костаны отныне запрещены. Если станете свидетелем этого, сообщите своему судье».

Разумные меры, и я мог только удивляться, почему никто не принял их раньше. Учитывая, какую угрозу до сих пор представляли собой крестейцы, в этих стенах не должно быть ни одного сочувствующего им. Позволить им проникнуть сюда было бы полной глупостью. Если уж город возрождается из пепла, он должен стать бастионом латиан, чтобы трагедия завоевания Михея никогда больше не повторилась.

У ворот дворца последовал небольшой допрос. В конце концов янычары узнали меня, выразили свое удивление, расцеловали в щеки и пропустили.

– Великолепие дворца полностью соответствует рассказам, – заметила Рухи, глядя на его зеленые купола, с которыми прекрасно контрастировали голубые купола храма, стоявшего на более высоком холме.

Здешний мрамор был белее, чем известняк в Кандбаджаре, и слепил глаза отражавшимися от него солнечными бликами. Песни живительных фонтанов и щебетание птиц вызывали ностальгию. В Аланье, напротив, не хватало птиц, все заполонили одни только дронго. Хотя, возможно, сады были и не столь великолепны, как в Песчаном дворце, и не могли похвастаться таким разнообразием.

С каким облегчением я увидел отреставрированный тронный зал. Никакого крестейского пурпура и ангелов с щупальцами. Павлин Селуков, глядящий на нас рубиновыми глазами, был точной копией того, которого расплавил Михей Железный. Все остальное казалось еще более свежим, новым, сверкающим. Фрески на стенах изображали битву при Сир-Дарье. Дальнюю стену украшал героический поход Кярса, все его гулямы сверкали золотом. Лица отступающих к реке крестейцев были исполнены отчаяния, а рогатые джинны на облаках массивными ковшами перемешивали дождь. История власти и судьбы искусно разворачивалась на этих стенах в мельчайших деталях.

А вот, наконец, и он. Шах Мурад сидел на золотой оттоманке – троне самых могущественных людей, которым я служил. Одет шах был очень просто: белый тюрбан без плюмажа, черный халат и небесно-голубые сандалии.

Он спустился с помоста и подошел к нам. Я склонил голову, и Рухи последовала моему примеру.

– Ваше величество, – сказал я.

– Ты даже не попрощался, Кева. Только спустя несколько лун после твоей пропажи в Лабиринте я узнал, что ты обнаружился в Зелтурии.

В его голосе звучало нечто похожее на печаль.

– Долг не позволил мне попрощаться.

– До меня дошли… слухи. – Печаль в его голосе сменилась надеждой. – О том, что в Аланье видели мою дочь Сади. – И снова печаль. – Но это невозможно. Мы ее похоронили.

– Это правда, ваше величество. Сади возвратили к жизни, в точности как императора Ираклиуса.

– Возвратили к жизни? – Он придвинулся так близко, что я почувствовал свежий аромат дерева арак в его дыхании. – Ты серьезно?

– Она в Зелтурии. Вы хотели бы ее увидеть?

Шах Мурад так сильно закусил губу, что я испугался, что пойдет кровь.

– Если это так, почему ты не привел ее сюда?

– Она не захотела.

– Почему?

Я постарался смягчить тон.

– Она… она не хочет обременять вас, ваше величество.

– Она думает, что ее жизнь станет для меня бременем?

– Не жизнь. Смерть. Вы уже пережили ее однажды. Сади боится, что вы запрете ее в клетке, чтобы не оплакивать снова.

В его глазах вспыхнул огонь.

– Она права. Я не спускал бы с нее глаз. Мое семя крепко, и у меня будут еще дети. К счастью, Алир здоров, и я позаботился о том, чтобы остальные мои дочери вернулись сюда. Больше я ни одной не позволю покинуть дворец. Я наполню эти залы детьми, как было до Михея Железного. – Он перевел взгляд на закутанную с ног до головы Рухи. – Ты привел мне новую рабыню? Почему она вся замотана?

– Нет, ваше величество. Она Апостол Хисти.

– И что вы с ней можете предложить моему царству?

– Боюсь, нам не дано стать дарителями. И похоже, вы и так справляетесь лучше, чем можно было надеяться.

– Да. Набег Рыжебородого на Никсос принес нам десятки тысяч рабов и множество сокровищ. Но Сирм лишился земель. Пока Тагкалай остается в руках этого жалкого мятежника. И есть… есть еще кое-что…

– Что?

– Тебя не было, когда над городом парил Архангел. Ты не видел, как он разлетелся на тысячи осколков. Я попрошу Эбру рассказать тебе обо всех странностях, которые из этого вышли.

Чего ждал от меня шах? Чего я ждал от него? Эти два вопроса как будто уже вступили в противоречие, а я даже не успел рассказать, зачем мы пришли.

– Я не собираюсь оставаться, мой шах. Я пришел за помощью. Вы знаете, что случилось в Кандбаджаре?

– Его захватили какие-то вонючие лошадники из Пустоши. Уверен, что шах Кярс быстро выкурит их оттуда.

– Без вашей помощи у него не получится.

– И какой помощи вы от меня ждете? – Он холодно усмехнулся. – Крестейцы могут напасть на нас в любой день. Мятежники в Тагкалае тоже могут захотеть расширить свои владения. Думаете, у меня есть лишние люди, оружие или деньги? – Он ударил себя в грудь. – Я должен удержать Сирм.

Я посмотрел на изображение Кярса на стене. Он несся вперед на своей кобыле, подняв золотую саблю, покрытую парамейской вязью.

– А как же честь? Кярс помог вам в самый темный час. Вы перед ним в долгу. И передо мной тоже.

– Ты получил мою дочь, не так ли? Считай это уплатой долга, если окажешь ей честь браком. А что касается Кярса, придет время, и я отправлю ему половину мира, и мою честь больше никто не поставит под сомнение.

– Он не доживет и до получения самой малости. Без помощи он не переживет эту зиму. Союз силгизов и йотридов, правящий Кандбаджаром, выморит его голодом из Зелтурии. И тогда все, живущие там, будут преданы мечу, в том числе и ваша дочь.

– Не нужно дергать за эту ниточку. – Шах Мурад погрозил мне пальцем. – Придержи язык. Призывы к спасению дочери не заставят меня послать армию и флот воевать с какими-то племенами из Пустоши в этой гребаной пустыне. У меня наготове замена всем моим погибшим детям, включая ее.

Я ожидал упрямства. Ожидал гнева. Но также ожидал и чести, а может, даже немного любви. К великому разочарованию, я их не нашел.

– Крестейцы помогут нашим врагам, – сказал я. – Можете на это рассчитывать.

– И что? Пусть лучше отправятся туда, чем сюда.

– А как же Святая Зелтурия? Вы позволите ей попасть в руки еретиков? Они жгли тела наших святых.

– Теперь они «наши» святые? Ты забыл своих сирмянских святых?

– Они все святые. Какая разница?

– Для меня есть разница. Я не могу защитить всех верующих на этой земле. Я шах Сирма. Я не Темур, не падишах.

– И все же вы называете себя Тенью Лат.

Мурад взглянул на фреску за троном. На ней он заносил золотую саблю Кярса над шеей императора Ираклиуса и само солнце взирало на него с довольной ухмылкой.

– Как только меня ни называют, Кева. Но когда я был пленником Михея Железного, то спал прямо под этим залом в куче собственного дерьма.

Рухи кашлянула. Я почти забыл о ее присутствии.

– Почему бы вам самому не править Зелтурией, ваше величество?

Мурад недоуменно посмотрел на нее.

– О чем ты говоришь?

Я тоже посмотрел на нее. О чем она говорит?

– Я хотела сказать, вы могли бы присоединить Зелтурию к своему царству. Она граничит с Сирмом так же, как и с Аланьей. По обе стороны горного хребта есть перевалы, хотя северный хорошо скрыт.

– Сирм не правил Зелтурией сотни лет, – презрительно бросил Мурад.

– Я прожила там большую часть жизни. – Рухи шагнула ближе к шаху. – Как только Аланья снова станет безопасной, город наводнят паломники. Только представьте себе налоги. Сирм станет еще богаче, и ему больше не придется полагаться на набеги на заморские крестейские города. И вы сможете расширить свое влияние так, как не удалось вашему отцу.

Мурад озадаченно повернулся ко мне.

– Что говорит эта странная женщина? Вы пришли с просьбой помочь Кярсу, а она хочет, чтобы я отнял у него город!

– Она – Апостол Хисти, – ответил я. – Вам следует прислушаться к ее просьбе. Городом правят Апостолы, а именем Кярса или вашим – решать им.

– Мы можем попросить шаха Кярса уступить вам Зелтурию, – сказала Рухи. – Но взамен вы должны помочь ему вернуть Кандбаджар и победить Путь Потомков. Вы должны показать нам, что способны защитить Зелтурию от врагов.

– Откуда тебе знать, что Кярсу понравится такой обмен?

Если Мурад задал этот вопрос, значит, обдумывает ее предложение.

– Дело не в том, что ему нравится или не нравится, – ответила Рухи. – Дело в сильном шахе и армии, охраняющей святыни и паломников. Если вы согласитесь, мы обсудим с ним эту уступку, когда вернемся.

– Шахи не любят идти на подобные жертвы. – Мурад скрестил руки на груди. – Я знаю, о чем говорю.

Но Рухи была права. Пусть Кярс и назывался защитником Зелтурии, но он не мог защищать ее, прячась внутри. Если придется выбирать, Кярс, скорее всего, откажется от Зелтурии, если сможет вернуть себе Кандбаджар вместе с Мервой, Дорудом и городами на побережье Юнаньского моря. Какой великолепной ни была Костана, Кандбаджар гораздо богаче Зелтурии и Костаны, вместе взятых. Он был центром сухопутной торговли, через него шли пряности из Пустоши, парча из Кашана и металлы с южных островов.

А если Кярс не согласится, он может предложить Мураду один из городов на Юнаньском побережье. Например, Саканд, расположенный на краю длинного полуострова и тем самым ставший бы идеальной гаванью для Рыжебородого. Город контролирует великий визирь Баркам, но как только могучий флот Рыжебородого появится у берегов, тут же сдаст Саканд.

– Кярс примет горькую пилюлю, – сказал я. – Если вы пошлете достойную армию и мы снова возьмем Кандбаджар, надеюсь, до того как в пустыне пойдет снег, ваше имя зазвенит в храмах Зелтурии. Вас будут помнить не только как шаха, отвоевавшего Костану у неверных, но и как того, кто защитил веру от ереси и был заслуженно вознагражден самым святым городом на земле.

Несмотря на легкую улыбку, Мурад проворчал:

– Этот Таки кое-чему научил тебя, Кева. Должен признать, ты дергаешь нужные струны, словно музыкант. А может, правильнее сказать, кукловод. – Мурад сжал мое плечо. – Я подумаю над этим. А пока идите, найдите себе комнаты и насладитесь моим гостеприимством. Ах да, и ждите, что Эбра постучится к вам.

Эбра… в последнюю нашу встречу я ударил его по лицу. С тех пор мой гнев иссяк. По правде говоря, я оценил, насколько спокойным, холодным и расчетливым визирь был после падения Костаны – в отличие от меня самого.

Я возлежал на шелковых простынях, когда в дверь тихонько постучали.

– Можно войти? – спросила Рухи.

– Конечно.

Когда она вошла, я сел.

– Твоя комната не хуже моей? – спросил я.

Она огляделась.

– Я бы сказала, даже лучше.

Я жестом пригласил ее сесть на расшитую блестками подушку рядом с моей кроватью.

– Я как раз хотел заказать кофе. Сирмяне варят очень горький. Я мог бы попросить добавить немного кардамона.

– Я после него не усну. Тело и так уже не понимает, утро сейчас или ночь.

– Тогда чаю?

– Почему бы и нет.

Я встал и крикнул в коридор, чтобы пришел слуга. К нам поспешил евнух в бархатном халате.

– Чайник вашего лучшего чая, – сказал я.

Евнух ушел, а мы сели на подушки возле стеклянного столика.

– Я должна извиниться, что застала тебя врасплох с той идеей, – сказала Рухи, разматывая покрывало. Ее густые кудрявые волосы рассыпались по плечам.

– Да я барахтался и почти утонул. Мурад жестко торгуется. Так что ты молодец, что смогла найти именно то, чего он хотел.

– Он и должен быть жестким, верно? Он отвечает за всех людей в этом царстве и потому не может отдать что-то нам, не получив что-то для них.

– И для себя. Не стоит сбрасывать со счетов тщеславие правителей. Скорее всего, его увлекла мысль о том, что его имя будут поминать на проповеди в самом святом городе земли.

– Ну конечно. И это тоже.

Я хмыкнул и раздраженно постучал по стеклу.

– Как так получилось, что ты это увидела, а я нет? Как получилось, что ты знала, что посулить человеку, с которым я знаком всю жизнь, хотя видела его впервые?

– Ветер озарения, Кева. Только так я могу это объяснить.

Ветер. Как это странно. А еще более странной казалась руна, спускавшаяся по шее Рухи под ворот кафтана. Она напоминала колышущиеся щупальца того ангела, которого мне, к несчастью, пришлось увидеть в море.

Рухи заметила мой взгляд и прикрыла руну рукой.

– Прости. – Я издал болезненный вздох. Не нужно было так таращиться на нее и напоминать о том, что сделал Эше.

– Она спускается туда, куда ты подумал. До самого…

– Тебе необязательно…

– Она заставила меня увидеть сон наяву. Мне снились те существа, выходящие из облака. У них были извивающиеся конечности, из которых росли цветы. Потом лепестки цветов посыпались на меня. Коснувшись кожи, они превратились в червей и стали вгрызаться в меня. И тогда я сама превратилась в одно из этих существ.

Объятый ужасом, я закрыл лицо руками. Как Эше мог сотворить такое зло? Все из-за того, что Рухи дружила с моей женой? С Ашери?

Теперь я никак не мог перестать смотреть на кровавую руну на ее левой щеке. На мой взгляд, она напоминала человека в плаще, держащего в руках карты.

– То, что Эше сделал с тобой, ужасно. Он был так невероятно жесток. И не прав.

– Не прав?

– Он верил, что ты что-то скрываешь. Что служишь злу. Но ты этого не делала. Теперь я это понимаю.

– Только теперь? То есть… ты сомневался во мне?

– У меня были определенные сомнения, потому что… – Я прерывисто вздохнул. – Рухи… Ты должна кое-что знать. Настоящую причину, по которой я хотел провести с тобой время.

– Я даже не почувствовала, что ты что-то скрываешь.

Может, все потому, что я в некотором смысле скрывал это и от себя самого.

– Когда-то ты дружила с моей женой.

– С твоей женой?

– Ашери была моей женой.

На лице Рухи отразилось даже не потрясение. Это было больше похоже на предательство. На… ужас.

– Но ты убил ее.

– Да, убил. Я убил собственную жену.

Она смотрела на меня с открытым ртом.

– Ты была ее подругой, – продолжил я. – И поэтому я хочу знать… Какой она была?

– Что ты имеешь в виду?

– Была ли она достойным человеком?

Рухи кивнула.

– Не могу этого отрицать.

– Она когда-нибудь рассказывала, почему покинула меня?

– Нет, но она говорила, как сильно скучает по мужу и семье.

Услышав эти слова, я заплакал.

– Я не понимаю, почему она стала той, кем стала, – сказал я, не пряча слез. – Не понимаю.

Рухи взяла меня за руку, и это поразило меня. Ее пальцы были жесткими, как у Сади. Как у Лунары.

– Я тоже, – сказала она. – В какой-то момент я поняла, что причины нет.

– Люди не обращаются во зло просто так. Должна быть какая-то причина, заставившая ее склониться перед Хаввой. И все время я хотел это узнать. Но в моем представлении о ней зияет дыра. В воображаемой истории ее жизни. Ее прошлое не связано с будущим.

– Что я могу тебе сказать? – В глазах Рухи тоже блестели слезы. – Нет никакой причины. Просто нет. Даже когда мы встретились в Зелтурии, она была достойным человеком. Таким же, как ты. Я не могу представить, почему она обратилась к Спящей и Кровавой звезде.

– Если это правда, то любой из нас может обратиться. Никто не защищен от тьмы внутри нас самих.

Разве я сам чуть было не склонился перед Хаввой? Разве не был близок к тому, чтобы принять предложение Лунары там, в Лабиринте, если бы это означало, что она вернет Сади?

– В этом и заключается испытание. – Рухи сжала мою руку. – Некоторые из нас не проходят его. Некоторые сбиваются с пути и падают в яму. Посмотри на Сиру…

– Сира и Лунара – не одно и то же. В Сире всегда жило зло. Но клянусь, Лунара была доброй и чистой. Когда мы были вместе, я не знал никого лучше.

– Как ты можешь быть уверен? Может, она прятала тьму глубоко внутри. Так глубоко, что даже ветер не мог донести ее запах.

Если это правда и ответов нет, тогда мои сомнения – не просто сомнения. Это ножи, режущие меня изнутри. И однажды они непременно вырежут душу.

6

Сира

Я зашла в комнату для гостей в гареме – убедиться, что мне это не приснилось. Я ожидала увидеть аккуратную постель и нетронутые подушки, но на одеяле, расстеленном на полу, лежала женщина. От нее пахло полевыми цветами Бескрайности.

Это была она. Моя мать. Или амма, как говорят по-силгизски.

Я поплакала, а потом утерла слезы и вышла. Каким бы знаменательным событием ни было ее возвращение, я не могла отвлекаться от срочных дел. Наоборот, это лишь придало мне энергии.

Теперь мне есть для кого жить.

Сегодня начинался абядийский Праздник соколов – традиция, которой уже пятьсот лет. Его всегда проводили в новолуние, за месяц до начала зимы. Я никогда раньше не принимала в нем участия, и это будет вдохновляющий опыт. Мы поскачем в пески Зелтурии, окружим веселящиеся племена и…

У меня было хорошее предчувствие.

Да и разведчики принесли новости. Кевы здесь нет. Он отправился в Костану, чтобы встретиться с шахом Мурадом. И если не вернется к закату, главным советчиком Кярса станет Като, жаждущий моей крови. Как и крови всех йотридов и силгизов. Неудивительно, ведь мое умение соединять звезды утопило в крови его любовницу и детей.

И я надеялась, что Кярс совершит какую-нибудь глупость. Заглотит наживку. Просто надо сделать ее пахучей, как мускус.

Проснувшись пораньше, я встретилась с Вафиком в дворцовой библиотеке. В ней никогда прежде не было такого многообразия книг. У стен стояли полки с аккуратными рядами книг в кожаных и деревянных обложках, привезенных даже из Шелковых земель. Расставлены книги были в определенном порядке, видимо, с помощью какой-то счетной системы, но я не пыталась в ней разобраться. В центре комнаты имелся ковер, но без подушек – не очень-то удобно для моей больной спины. Вафик остался единственным Философом в Кандбаджаре, поэтому в библиотеке всегда было тихо и спокойно. Мне нравилось, как сквозь стеклянный потолок струятся солнечные лучи, но беспокоила суматоха дронго.

– Я слышал про твою мать, – сказал он. Иссохшие, сморщенные руки и негнущаяся спина Вафика напоминали его любимые книги. – Благословенное возвращение. Наверное, ты счастлива.

– Да. Хвала Лат.

– Возвращаясь к нашему недавнему разговору. – Он откашлялся. – Я просеивал том за томом, как пекарь муку, и сотворил своего рода систему. Ту, которая выходит за рамки правления племен, избегает греховной ямы Селуков и святых правителей и, что самое важное, исходит от божественной воли.

– Я внимательно слушаю.

Я наклонилась вперед, опираясь на посох.

– Для этого нам нужен единственный правитель. Нынешнее совместное правление чревато сложностями. Совету редко удается удержать власть. Уж больно разнятся интересы членов совета, расплываются, как пролитое вино по ковру. А когда власть расплывчата, она не занимается важными делами.

Он пел мои же вирши.

– Полностью согласна.

– Но этого правителя нельзя называть шахом или святым правителем. Потомки не велели использовать подобные титулы. Скажи, ты знаешь, как называли их посланников?

Я раздула щеки и покачала головой.

– Ты же мой наставник, дорогой Вафик. А я – всего лишь проситель, нуждающийся в просвещении.

– Я называю наших миссионеров Несущими свет, потому что так их называл шариф Саит. Чтобы позлить святого правителя Зафара, шариф Тала называл его воинов-захватчиков хулителями святых, и мы чествуем этим именем самых преданных всадников. Шариф Айбан сказал, прежде чем святой правитель Назар его повесил, что Потомки вернутся и спасут нас от Великого ужаса, а их наследники назовут себя падишахами Последнего часа. Но как быть с теми, кто будет править от имени Двенадцати Потомков после их смерти? Когда Кальяр, третий шариф, обратил на путь истинный правителя уже давно исчезнувшего царства в Пустоши, он дал ему особый титул. Халиф.

Я подождала, пока он добавит что-нибудь еще, но, судя по его взгляду, Вафик хотел услышать мой ответ, как будто дал мне подарок. И это все? Единственное слово? Философы славятся отсутствием здравого смысла, забивая умы всякой туманной чепухой. Но от Вафика я ожидала большего, учитывая, какая ответственность возложена на его голову в тюрбане.

Может, стоит его подбодрить?

– Халиф… Никогда не слышала о таком титуле.

– Это очень старое и малопонятное слово из парамейского.

– Понятно. Но, дорогой Вафик, это всего лишь слово.

– Не просто слово. Ведь первого халифа назначил человек с кровью Хисти. Чья душа служит опорой трону Лат.

– Это я понимаю и высоко ценю. Хотя никто, кроме тебя, не знает значения этого слова. Нам требуется нечто большее, нежели одно туманное слово. Иначе придется повторять то, что делали Селуки. Со всей их помпезностью и символами. Но в таком случае чем мы будем от них отличаться? Ради какой цели люди пойдут на смерть? Понимаешь, к чему я клоню, Вафик?

Он так нахмурился, что тонкие брови почти соприкоснулись. Даже худощавое лицо Вафика напоминало его любимую бумагу.

– Я не глупец, Сира. Я изучал формы правления раньше, чем ты поселилась в этом дворце.

– И какой от этого толк? Прости, я не хотела грубить. Твои знания – настоящая сокровищница. Но что ты скажешь о мечнике, никогда не державшем в руках меча, а лишь прочитавшем тысячу книг об этом?

– Ты права.

Вафик подошел к ближайшей полке и поставил книгу между двумя другими. Он чуть помедлил, размышляя, а потом снова повернулся ко мне.

И поднял палец.

– Должен быть только один халиф, правящий всеми землями правоверных.

Слишком самонадеянная позиция для зарождающейся династии. Я покачала головой.

– Ты хотел бы, чтобы правитель объявил своим полмира? Я понимаю, что ты прежде всего человек правоверный. Понимаю, что из-за твоей стойкости Хизр Хаз бросил тебя в темницу, и даже выдернутые ногти и перемолотые кости не смогли бы отвратить тебя от Потомков. Я ценю все это… в разумных пределах.

Вафик не опустил поднятый палец.

– Аланьей должен править один халиф.

– Вот это уже разумно. И возможно, однажды халиф станет падишахом. Я всей душой надеюсь, что он будет править всеми землями, где живут верующие в Лат. Но нельзя позволять верблюду скакать впереди нас.

В конечном счете именно это и привело Зедру к гибели.

– Халиф назначает членов меджлиса, – продолжил Вафик. – Да, такова традиция святых правителей и шахов из династии Селуков, но она восходит к самому Хисти.

– Значит, халиф назначает меджлис и визирей. А еще?

– После смерти халифа выбирают нового. Титул не наследуется.

Иронично, учитывая, что Потомки ценили кровные узы больше, чем что-либо другое.

– А это на чем основано? – поинтересовалась я.

– Когда шариф Саит отправился на войну, а с ним и все семьи его воинов, человек, которого он оставил присматривать за своими землями в Вограсе, неожиданно скончался от руки джинна-предателя. Последователи Саита не могли связаться с ним, поскольку его пленил святой правитель, и выбрали в Вограсе другого предводителя, – он и правил до чудесного возвращения Саита.

Я столько страдала не для того, чтобы отдать золотую оттоманку какому-то интригану, который, несомненно, склонит меджлис на свою сторону.

Разве что… этим интриганом буду я. Ну конечно!

– Это сильно отличается от того, что творилось под властью Селуков. С другими подробностями познакомишь меня позже. – Я подошла ближе к нему и понизила голос. – Но есть одна проблема.

– Проблема?

– Как перейти к этой системе? Никто в Совете семи не жаждет выпускать из рук бразды правления. Даже верой их не склонить. Власть обладает слишком мощным притяжением.

– К чему ты клонишь?

– Если бы я изначально получила чуть больше власти, чем остальные, то сумела бы перейти к такой системе.

В миндалевидных глазах Вафика полыхнули сомнения.

– Это уже не в моих силах. Я не могу назначить тебя регентом.

– Я и не прошу. Но если положение станет… более шатким, ты будешь на моей стороне?

Рискованно задавать такой вопрос, но в любом случае Вафику придется на него отвечать, и если ответит неправильно, он лишится жизни.

Вафик сжал руки и окинул меня пронизывающим взглядом, хотя и с фальшивой улыбкой.

– Насколько я понимаю, султанша, именно ты открыла этот путь. Благодаря тебе все это стало возможным. Ты объединила йотридов и силгизов и обратила оба племени на Путь святых. Однако сама выбрала Потомков. – Он наклонил голову в другую сторону. – Почему?

– Есть ли необходимость об этом спрашивать, дядюшка? Я ведь могу тебя так называть?

Он кивнул и одновременно пожал плечами.

– Я была еще совсем маленькой, когда слышала истории… о героизме и храбрости Потомков. Матушка рассказывала мне их каждый вечер, и с той поры я всей душой полюбила Потомков. – Я запросто могла бы играть на сцене. По моим щекам потекли горячие слезы. – Как же ты можешь спрашивать почему? Как будто… как будто я лгунья. Ты на это намекаешь?

У Вафика задрожала нижняя губа. Он схватился за жидкую бородку и сунул под нос костяшки пальцев.

– Прошу прощения, султанша. Я никогда не подвергал сомнению твою веру.

– Ты смелее меня, Вафик. Ты открыт и настойчив, когда речь идет об истине. Но я была всего лишь маленькой девочкой. Такой тощей и больной, что едва не умерла. Старшие меня презирали. Я не могла настаивать на своей вере. Приходилось ее скрывать. Временами скрывать даже от себя самой.

– Понимаю, дорогая моя, понимаю. Я и сам не стал бы советовать тебе вести себя по-другому.

– Прости, что не была сильна. Прости.

Слезы намочили мой кафтан.

– Но ты была сильна, была. Ты несла истину в своем сердце. Сжимала эти пылающие угли, в точности как и я, только прятала их в рукаве.

Он опять сочинил слова за меня. Чудесно.

– Но ты все еще во мне сомневаешься?

Вафик поднес руку к эмблеме на своей шее: трон, поднятый над землей. Эмблема Философов. Значок погнулся так, что уже не исправить.

– После всего, что ты для нас сделала, да простит меня Лат за сомнения. Я буду на твоей стороне, Сира. Можешь на меня положиться.

Хотя в совет входило семь человек, только трое принимали решения. Йотриды из совета делали то, что скажет Пашанг. Силгизы – то, что скажет Гокберк. А я… Я делала то, что пожелаю.

Поэтому с Гокберком в пыльной и пустой приемной, ведущей в тронный зал, я встретилась с долей трепета. Как бы мне ни хотелось размозжить ему голову молотком, он служил противовесом Пашангу, фактически ставшему регентом. И они оба были мне нужны, чтобы поддерживать равновесие. До поры до времени.

– Кузина, – сказал он. Так он меня называл. И никогда при этом не улыбался. – Из всех членов твоей семьи я всегда молился только за тетю Хафсу. Она постоянно проклинала святых. Приезд твоей матери в добром здравии всех нас вдохновил.

Его глаза никогда не улыбались, а губы тем более. Даже самое изысканное вино не могло его развеселить. Гашиш, опиум, кат, сома, голубой лотос – что бы Гокберк ни заглатывал, он оставался все той же уродливой стеной. И в этой уродливой стене имелась уродливая трещина – боевой шрам на щеке, разделяющий бороду надвое и оставивший змеящуюся расщелину на месте уха. Он всегда оставался красным, как будто кровоточил.

– Помню, как мой отец брал тебя на охоту, когда твой наливался кумысом. Ты не молишься за него?

– Мой отец был неверующим. А твой – разочарованием. Как и твой брат.

Да уж, он не любитель сладких речей.

– А принесет ли пользу племени твое восхождение, Гокберк?

– Если не принесет, можешь первой нассать на мою могилу.

Его показная праведность сочеталась с грубым юмором, за который его так любили грубые воины.

– Я не стану этого делать, кузен. Мертвых не следует оскорблять.

Гокберк гортанно хмыкнул, как будто забулькал.

– И кто тебе это внушил? Селуки со своими святыми? Мертвые так же живы, как и живые, а живые так же мертвы, как и мертвые. – Красноречием он тоже не обладал. – Мы проклинаем мертвых святых так же, как и живых.

Иногда Гокберк и слышал плохо, потому что у него осталось всего одно ухо. Но беспокоило меня то, как плохо он понимает мысли.

– У меня есть одно предложение, – сказала я в надежде, что все-таки получу от этой кошмарной встречи что-нибудь полезное. – Между нашим племенем и йотридами еще слишком много затаенной злобы. Хочу ввести закон о браке. Йотриды должны жениться на силгизках, а силгизы на йотридках. Разрешить сделать исключение можем только мы.

Он медленно кивнул.

– А что об этом думает каган Пашанг?

– Я пока что не обсуждала это с ним. Конечно, здесь нам понадобится единодушное согласие. Я не поставлю это предложение на голосование, если тебе оно не нравится.

– Вообще-то, кузина, мне оно нравится. Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Только одно мне нравилось в Гокберке: он принимал решения без промедления. Вот почему он возглавил силгизов, не считая того, что родился внуком бывшего кагана. Люди часто предпочитают безрассудную решительность долгим размышлениям. Он не утомлял аргументами. Да или нет. Черное или белое. За таким человеком легко следовать. Мудро ли это – совсем другой вопрос.

– Спасибо, дорогой кузен, – сказала я. – А знаешь, ведь теперь, когда Джихан и Бетиль похоронены, ты мне как брат.

Слова вышли такими сладкими, что хотелось сплюнуть их на пыльный пол.

Он наклонился ближе, заглянул мне в глаза и сказал:

– Ты мне не сестра.

Вот так. Хотелось бы мне сказать, что его холодность меня не беспокоила, но увы, это не так. С самого детства он приводил меня в ужас, убивая животных без всякой причины, причем самыми невообразимыми способами. Хотелось бы мне верить, что мы наладим взаимоотношения, как наладили с Пашангом.

Но правда в том, что однажды мне придется убить Гокберка, иначе он убьет меня. В этом я не сомневалась. Пашанг обещал сам это сделать, очень аккуратно, но я попросила его подождать. Не время сейчас силгизам и йотридам убивать друг друга, пока в Аланье остается Селук, называющий себя шахом.

7

Кева

Птицы еще не начали утреннюю песнь, как в дверь постучали. Не дожидаясь, пока я проснусь и дам разрешение войти, в комнату шагнул мужчина с серебряной лампой в руках. Аромат мирры, которой он обмазался с ног до головы, обжигал ноздри.

Почему он в кольчуге? И на лысой голове нет тюрбана. Несмотря на аккуратную каштановую бородку, он напоминал иссушенный зимой кипарис.

– Великий визирь. – Я сел на постели. – По-моему, ты полысел.

– От болиголова такое бывает. А с внутренностями дела еще хуже.

– Кто теперь может хотеть тебя отравить?

– Солнце, луна и все, что между ними. – Эбра указал на себя большими пальцами. – И все же вот он я, по-прежнему великий визирь блистательного Сирма.

– И по-прежнему скромный.

– Ха! Мы оба начали жизнь рабами. Никакой родословной. Ничто не могло возвысить нас, кроме собственных достоинств. Пусть скромничают те, кто родился на троне.

– Шейхи сказали бы, что гордыня более ядовита, чем болиголов, великий визирь.

– Тогда пусть гордыня и утянет меня на глубину. На другое я не согласен, маг. Через пять минут будь у своей двери, одетый.

Я повиновался, и он повел меня в лестничный колодец дворца. Мы спустились на один этаж в помещение, до прихода крестейцев служившее столовой. Там мы с Джаузом, механиком из Шелковых земель, пережили атаку экскувиторов Иосиаса.

Теперь оно превратилось в мастерскую. Мужчины в одеждах аланийских Философов, в высоких фетровых шляпах и царственно-синих халатах, переходили от стола к столу с какими-то жидкостями и растворами. Помещение наполнял холодный туман, такой же ледяной и удушливый, как Лабиринт.

– Что это такое, Эбра?

– Здесь мы изучаем кое-что важное.

– И что же?

Он указал на полку, на которой лежали груды черных кристаллов.

– Из чего состоит ангел.

Этот кристалл был телом Архангела, появившегося над Костаной. Лунара призвала его, соединив звезды. Стоя среди битого стекла во чреве Лабиринта, она держала меня за руку, но через несколько минут я заколол ее, а Архангел взорвался.

Нечто похожее произошло и с Маротом, но его куски растаяли.

– Вы собрали его осколки. И сколько их?

– Слишком много, не сосчитать. Но их еще больше. Нищие становились королями, продавая найденное на аукционе. Этосиане родных детей продадут, чтобы заполучить кусочек не больше пальца величиной. Поэтому мы назначили смертную казнь за продажу или владение даже маленьким осколком. Так мы вернули все, что смогли.

– Для чего? Зачем вам труп ангела?

Эбра просиял.

– Ты же был кузнецом. Скажи, в чем преимущество огнестрельного оружия в бою?

– Оно пробивает доспехи.

– Но только не этот ангельский металл. Пуля для него все равно что укус комара для стены. Даже тонкого слоя достаточно, чтобы остановить пулю, выпущенную из аркебузы на расстоянии одного шага.

Я поскреб бороду, не в силах поверить.

– И это еще не самое приятное, – продолжил Эбра. – Сабля, выкованная из этого ангельского металла, прорубает вольфрам, будто даже не замечая его. А пуля, сделанная из этого металла, пробила все стены на своем пути и остановилась, только когда потеряла скорость.

Значение всего этого невозможно переоценить, но я хотел убедиться сам.

– Мне потребуется демонстрация.

Эбра вручил мне самый обычный шамшир – ничего вычурного, но вполне надежное оружие – и указал на черный щит, который держал манекен. Я никогда не видел ничего настолько темного… словно смотрел в ненасытную бездну или окно в другой мир, погруженный в самую глубокую ночь.

– Не размахивай слишком сильно, – предупредил он. – Можешь пораниться.

Я ударил по черному щиту. От удара мой клинок треснул и разлетелся на куски, как глыба льда, по которой стукнули молотком, и осколки посыпались на ледяной каменный пол.

Эбра снова просиял.

– Показать, что он делает с пулей?

Наверное, кому-то другому потребовалась бы тысяча демонстраций, чтобы поверить, что это не фокус. Но я узнал этот металл. В Лабиринте я сражался с человеком, который владел им. Своими металлическими пальцами Михей мог отмахиваться от пуль, словно от мух.

– Нет… Этот материал не из нашего мира. – Я бросил рукоять шамшира на пол, и она зазвенела. – Но если его нельзя сломать, как вы придаете ему нужную форму?

– Что-то вроде холодной формовки.

– Никогда о таком не слышал.

Эбра наклонился к моему уху.

– У Философов свои секреты. Они не расскажут, даже если пригрозить сварить их в кипятке. Проще выпытать что-нибудь у мертвеца.

Работавшие вокруг Философы не обращали на меня никакого внимания, полностью сосредоточившись на своих задачах и неизвестных мне инструментах. Это совсем не походило на кузнечное дело, которое я знал.

– И что ты собираешься делать с этим открытием? Зачем показал мне?

– Ты считаешь, что твои проблемы решит армия. Лошади, аркебузы и кровожадные воины. Но я полагаю, это прекрасный шанс испытать то, что мы создали.

Эбра не славился щедростью. Я скрестил руки на груди и насторожился.

– Почему бы не испытать это против мятежных янычар в Тагкалае?

– Потому что я не хочу отдавать такое сокровище никому из старых вояк, Кева. Я готов отдать его только тебе, одну саблю и одни доспехи.

Люди вроде Эбры никогда ничего не делали по дружбе, вроде той, что связывала меня со многими янычарами, ныне покойными. Чего же он на самом деле пытался добиться?

– Мы с тобой никогда не были друзьями, Эбра. Так чем вызван этот приступ щедрости?

Он хмыкнул. Я даже обрадовался, услышав столь знакомый звук из его уст.

– Думаешь, я стал великим визирем, заводя постоянных друзей и врагов? Ты маг с тремя масками. Прими дар и включи меня в число своих союзников. Лат знает, насколько они мне нужны. – Он положил холодную руку мне на плечо. – И если придет день, когда мне понадобится твоя помощь, надеюсь, ты сохранишь честь, которой славишься.

Враги многому нас учат. Я учился у Михея Железного. И мог бы поучиться у Эбры. Никаких постоянных друзей и врагов.

– Полагаю, мне следует тебя поблагодарить.

– Ты ведь не слишком горд для этого, брат? – захихикал Эбра. – Жди кровожадных воинов, аркебузы и лошадей. Сирм поможет шаху Аланьи вернуть престол, так же как он помог нам. Разумеется, с Зелтурией в качестве вознаграждения.

Какой неожиданный поворот приняла эта поездка. Результаты превзошли все мои ожидания.

– Признаюсь, мне нелегко это говорить, но я тебе благодарен.

Он ухмыльнулся, будто долго ждал этого дня.

На закате начинался Праздник соколов, и времени на то, чтобы насладиться родной страной, уже не оставалось. Мы с Рухи вернулись на лесную поляну и сели в лодку Кинна. Мы везли с собой только сундук с пугающе черными ангельскими доспехами и клинком, я надеялся подробно изучить их по возвращении.

Кинн поднял нас и полетел на юго-восток. Я наслаждался тем, каким неузнаваемым стал мир, затянутый облаками. На душе почему-то становилось легче, если не было видно земли, особенно когда я знал, кто над чем властвует, друг это или враг, и следующие из этого неприятные выводы.

Рухи больше не носила покрывало, когда мы оставались вдвоем. Полагаю, то, что я взял ее с собой, принесло плоды по множеству причин. Но мне еще предстояло о многом ее расспросить. Она пробуждала во мне любопытство так же, как, должно быть, пробудила в Эше страх в тот день, когда он расписал ее кровью.

– Как ты достигла фанаа? – спросил я.

Она оторвалась от созерцания облаков.

– Боль заставила. Выбор был – или фанаа, или смерть.

– Но что именно ты делала?

– Пост. Молитва. Медитация. Я сделала все возможное, чтобы опустошить себя. Это не значит, что моя фанаа равна фанаа Старших Апостолов. Я до сих пор часто злюсь. Мне предстоит еще долгий путь.

– Мой путь гораздо длиннее твоего. Ни посты, ни молитвы, ни медитации не приблизили меня к фанаа. Напротив, я только сильнее хотел того, чего себя лишал.

– Тогда, возможно, это не твой путь к фанаа.

– А какой еще есть путь?

– Я сказала бы, если б знала.

Я сурово покачал головой.

– Плохо. Ты шейха, так скажи мне что-нибудь полезное.

Она вздохнула и указала на пухлое облако прямо под нами.

– Что не дает тебе утонуть в этом облаке прямо сейчас?

Я пожал плечами.

– То, что я сижу в лодке, которую несет по небу шикк, похожий на цыпленка?

– Я вообще не похож на цыпленка! – возмутился Кинн. – Я вылитый орел!

Он начал трясти лодку, отчего меня замутило, а Рухи схватилась за колени. Это походило на небесное землетрясение.

– Ладно, ладно. Ты – великолепнейший орел, спустившийся с царственных пиков Азада.

Лодка перестала трястись, и я потер живот, чтобы подавить приступ тошноты.

Рухи посмеялась и расслабилась.

– Так что не дает тебе утонуть?

– Я уже говорил.

– Кева, которого ты знаешь, – лодка. Облако под нами – сама Лат. А ты… ты просто душа.

«Что вообще такое душа?» – спросила Сади. Похоже, ответ на ее вопрос – «ничто».

– Значит, я должен спрыгнуть с этой лодки и покинуть то, что делает меня мной.

Рухи кивнула.

– Но ты должен быть готов к тому, что это многое изменит. Например, изменится то, что тебя волнует. Для чего ты живешь.

– Как это изменило тебя?

– Я вышла из темной комнаты и зажгла свечу. Прошла путь от заботы только о себе и своей семье до заботы обо всем, что вижу.

Меня уже и так заботило слишком многое. Может, поэтому я и не мог почувствовать вкус фанаа. Для меня молитва означала облегчение бремени, а не нагромождение нового. Означала признание беспомощности.

Рухи указала на новые ножны у меня на поясе, куда я планировал поместить ангельский клинок. А пока держал его в сундуке, на который опирался спиной, вместе с доспехами.

– Хочу задать неудобный вопрос, – сказала она. – Вы, суровые мужчины, когда-нибудь даете имена своим клинкам?

Я рассмеялся. Она, по крайней мере, не уничтожила свое чувство юмора.

– Никогда не встречал того, кто давал бы клинку имя. Мы их все время теряем, ломаем или оставляем в теле врага. Так что лишняя сентиментальность ни к чему.

– Но святой Хисти дал имя своему. Косторез.

– Вот уж подходящее имечко для клинка.

Я рассмеялся еще сильнее, и Рухи присоединилась.

– Так как ты назовешь свой новый? – спросила она. – Разве он не особенный?

Я открыл сундук и вынул ангельский клинок. Металл был чернее самой черной ночи и такой острый, что я едва мог разглядеть край. Глядя на него, я не мог не вспомнить, какую роль сыграл в появлении этого существа, Архангела. Моя любовь к Лунаре не позволяла отказать ей до самого последнего момента, когда я все-таки сумел.

«Розовый янычар», – были ее последние слова. Так называл меня шах Джаляль за то, что я постоянно читал стихи о любви к ней.

– Черная роза, – прошептал я.

– Черная роза, – ухмыльнулась во весь рот Рухи. – Вот теперь ты настоящий поэт. Мне нравится. Но почему роза?

– Каким бы он ни был разрушительным, он может помочь рождению красоты в этом мире.

– Мне нравится. В твоих руках так и будет, непременно.

Я улыбнулся: кто-то верил в меня. А она улыбнулась в ответ.

Но в наших взглядах промелькнуло нечто более тяжелое. И я понял, что Рухи тоже это почувствовала: она отвела взгляд и покраснела.

Повисло молчание. Я уверен, что Рухи не меньше меня надеялась, что оно будет менее неловким, чем то, что ему предшествовало.

Через минуту момент ушел, и мне показалось правильным задать следующий вопрос.

– Тебе никогда не казалось, что ты тащишь слишком тяжелый груз?

Она покачала головой.

– Странно такое говорить, но я чувствую себя легче облачка на ветру.

Трудно в это поверить.

– Ты никогда не смотришь на детей, играющих среди цветов, и не жалеешь, что это не ты?

– Я не хочу играть среди цветов. Я там, где должна быть, и делаю то, что должна делать.

– Признаюсь честно, я впечатлен.

– Чем?

– Тобой. Ты крепче этого ангельского металла. Как хорошо иметь такого человека на своей стороне.

– Я не боец.

– Ты верная, – сказал я. – Ты – спокойное море во время бури. И напоминаешь таким, как я, что нам есть за что бороться. И даже умереть.

– И за что же ты хочешь умереть?

Слишком тяжелый вопрос. Но я сам это начал, поэтому пришлось покопаться в душе в поисках ответа.

– Справедливость. Честь. Праведность. Но не абстрактные, я должен их видеть. У тебя глаза лучше моих. Так что скажи, ты видишь что-то из этого в Кярсе?

Лодка качнулась, едва не бросив Рухи ко мне. Вскоре Кинн восстановил ровный ход.

– Попал в плохую волну, – крикнул он. – Мои извинения.

– На днях Кярс говорил с Апостолами, – сказала Рухи, придя в себя. – Он пытался казаться сильным, хотел стать для нас опорой, как его отец. Но он прячет столько печали и тревоги. Не за себя, а за всех, кто видит в нем шаха Аланьи.

Шах Джаляль был таким же. Для мира он был несокрушим, как этот ангельский металл. Но когда мы оставались наедине с кувшином ячменной бражки, он рассказывал мне о своей печали и о том, как больно ему видеть, как другие страдают из-за решений, которые он должен принимать.

– Ты тоже что-то скрываешь. – Рухи пристально смотрела на меня, зрачки ее мускатных глаз расширились. – Это не просто печаль из-за жены, не так ли? Нет, твоя печаль отравлена… страхом. Чего ты так боишься, Кева?

Я не мог рассказать. Какой бы сильной она ни была, ее тоже можно сломать. Даже ангельский металл можно разрушить, как Слеза Архангела разрушила руку Михея.

– Не обращай внимания на мои страхи. Но спасибо тебе за заботу. Может, у меня и нет твоего особого зрения, но я все равно вижу в тебе справедливость, честь и праведность.

Она пожала плечами, видимо, тяготясь моими словами.

– Ты уверен, что видишь во мне все это, Кева? – Ее тон стал мрачным. – Или ты просто видишь то, что хочешь увидеть?

– Может, я вижу то, что мне нужно увидеть. Должно быть что-то, отличающее нас от врагов. От Михея, Ираклиуса и Сиры.

– И оно есть. Я вижу это в тебе. Я вижу справедливость, честь и праведность. Правда вижу. Достаточно ли этого, чтобы успокоить твою душу?

Мою душу ничем не успокоить. С того дня, как исчезла Лунара, она не знала покоя. А когда Михей убил Мелоди, вскипела гневом. И я боялся, что она никогда не перестанет, сколько бы врагов я ни уложил в землю.

8

Сира

Пашанг с Гокберком вели всадников в пустыню Зелтурии, а мы следовали в экипаже за ними. Мать сидела со мной и массировала мои дрожащие руки. Селена разместилась напротив. Нора рядом с ней баюкала крошку Казина, у которого уже отросли красивые черные кудри.

До отъезда я проверила нашу готовность. Каждый всадник был защищен пластинами или кольчугой, каждый нес составной лук и полный колчан, щит из вываренной кожи и ятаган или копье, а также вел за собой трех лошади на замену. Почти треть имели и аркебузы. Несколько скорострельных, из тех, что использовали гулямы, но в большинстве старые, стрелявшие медленно, что ставило нас в невыгодное положение. Тем не менее, если Кярс прикажет своим гулямам выйти за пределы Зелтурии, у них будет больше оружия, чем у нас, так что приходилось использовать все, что есть.

Мы разделились на пять отрядов: правое переднее крыло йотридов, правое заднее крыло йотридов, левое переднее крыло силгизов, левое заднее крыло силгизов. Хулители святых, элита, числом поменьше, занимали центральное положение. В отличие от остальных, у них были более быстрые кобылы и более крепкие доспехи, скорострельное оружие, а главное – яростное желание отомстить за Потомков и тысячелетнюю тиранию.

Независимо от того, как мы вооружены, тренированы и мотивированы, Пашанг не сомневался, что Като будет умело просчитывать наши действия. Значит, нам надо быть умнее и не действовать предсказуемо, а импровизировать. В таких вопросах я доверяла Пашангу, потому что не имела военного опыта, хотя определенно могла быть полезной.

Чем ближе мы подходили к Зелтурии, тем сильнее краснело небо. То кровавое облако, которое прошлой ночью видел весь Кандбаджар, летело сюда и теперь казалось скверным предзнаменованием. Оставалось только надеяться, что для них, а не для нас.

– Красный цвет на небе предвещает чудеса, – шутливо сказала Селена во время завтрака, чтобы унять мою тревогу.

– Это напоминание о том, что без Потомков эта земля проклята, – сказал Вафик, когда я наткнулась на него в коридоре перед отъездом.

– Силгизы считают это знаком владычества Лат, – сказала моя мать, когда мы садились в экипаж. – Хотя твой отец никогда не покидал своей юрты, когда небо так светилось.

Я припомнила, как Эше рассказывал, что в тот день, когда он родился, шел кровавый дождь, а значит, было и кровавое облако. Воспоминания об Эше до сих пор, как острый шип, пронзали мне сердце.

– Я пыталась учить ее натягивать лук, – говорила Селене моя мать. Они все еще говорили обо мне, а экипаж подскакивал на барханах и сухом песке. – Но Лат создала ее не для этого. Лат предназначила Сиру для чего-то великого. Просто я не смогла разглядеть за листвой узор. Да простит Лат мою слепоту.

А Селена, загибая пальцы, подсчитывала мои промахи:

– Она не умела натягивать лук, не умела поставить юрту, не могла даже снять шкуру с животного.

– Это не совсем верно, амма, – с раздражением произнесла я. – Я ободрала кучу белок.

– Но ни разу ты не сделала этого правильно, – ответила мама. – Ты так и не сумела справиться с детской мягкостью, особенно когда речь шла о животных.

– Потому что я была ребенком.

– Нет. Тогда ты уже стала женщиной.

– Только-только.

Мать взяла меня за руки. Пусть меня раздражало это перечисление моих детских слабостей, но ее прикосновение успокаивало. Я с тринадцати лет была этого лишена, прошло больше десятилетия. Слишком долго.

– Ты не можешь быть хороша во всем, Сира. – Селена наклонилась ко мне. – Нет стыда в том, чтобы это признать.

– Мне хотелось держать коз и белок как домашних животных, это я признаю. Заставлять меня свежевать их было жестоко.

Нора, как всегда, сидела молча и незаметно. Глядя из окна экипажа, катившегося мимо клочьев кустарника, она держала на руках спящего младенца. Даже ухабистая дорога не могла разбудить дитя Марота.

– А в чем хороша ты, Нора? – спросила я.

Она посмотрела на меня, как коза на нож, готовый перерезать ей горло.

– Мне нравилось заботиться о сестрах.

– Прекрасно. – Я наградила ее самой яркой улыбкой. – Ты очень заботлива.

Но как бы я ни была к ней добра, она, кажется, никогда не перестанет меня бояться. Не я убила ее семью. Да, это сделало мое племя, но, когда это случилось, меня с ними уже много лет не было.

Зато Пашанг… я видела, как она ему улыбалась. И он улыбался в ответ. Не скажу, что это не вызывало у меня ревности, но все же не отравляло душу. Чем большему числу влиятельных мужчин она нравится, тем полезнее может оказаться. Но мой муж – это все же болезненно. Разве я недостаточно женственна, чтобы полностью завладеть им?

– Хотела бы я иметь сестер, – сказала Селена. – Или братьев.

Я не могла не спросить:

– Но разве твой отец пошел бы через море, будь у тебя замена?

– По морю не ходят, по морю плавают.

Селена скрестила руки и скорчила рожицу.

– Я тоже была единственным ребенком, – сказала мама. – Училась находить утешение в одиночестве. Это своего рода сила.

Моя мать – единственное дитя… Учитывая, что из ее детей выжила только я, выходит, я единственный потомок не только ее, но и бабки, и деда.

– А бабушка тоже была единственным ребенком? – спросила я.

Мама покачала головой.

– Только дед.

– Дед. Он даже не был силгизом, да?

– Он был вограсцем. – Мама указала на Нору. – Как этот милый полевой цветок.

– Вограсцем. – Я почти забыла об этом факте своего происхождения. Может быть, и мягкость характера мне досталась от вограсских пастухов. – Из земель, где когда-то обитали Потомки. Удивительно. Хотя… мы, силгизы, не похожи на аланийцев. Не ведем подробную летопись своих предков, верно, амма?

Она пожала плечами и прикусила губу.

– Мы чтим своих предков, просто не ведем записей и не выставляем их перед всем миром. Мы не отравлены гордостью, хотя род твоей бабушки восходит к падишаху Темуру. Она часто повторяла эту цепь имен на наших днях рождения. – Голос матери стал хриплым. – Нравится это нам или нет, все мы дети Селука Предателя, как и династия Селуков. Наша кровь даже чище, ведь их матери были рабынями из дальних стран, вроде Шелковых земель.

Этот факт мне выделять не хотелось бы. А тот, что хотелось, еще даже не факт… пока. Но ведь никогда не знаешь, как обернется жизнь. Оставалось лишь надеяться, что на этот раз я смогу все держать под контролем.

После нескольких часов скачки, проведенных нами в болтовне и жевании сахарного желе, экипаж остановился. Через минуту дверцу открыл Текиш, младший брат Пашанга.

– Тебя требуют, – сказал он мне.

Текиш был в пластинчатых доспехах и, в отличие от Пашанга, выглядел подтянутым. Он поддерживал форму и часто оставался со своими наездниками, а в Песчаном дворце всегда казался чужим.

– Что случилось?

– Абядийские племена прислали переговорщика.

– Кто он?

– Хурран, сын Мансура.

Я его не помнила, но в Аланье он хорошо известен.

– Пашанг – его друг, верно?

– Да. Дружба и то, что он старший сын Мансура, дают ему право на разговор. И похоже, он желает говорить только с тобой.

Мы не ожидали переговоров. Это противоречило стратегии Пашанга – атаковать внезапно, чтобы выманить гулямов из Зелтурии. Но мы не хотели и злить детей Мансура. Ведь, в конце концов, они по другую сторону забора, ограждающего Кярса.

Я вцепилась в спину Текиша, и мы поскакали сквозь жесткий кустарник, через бесконечные ряды силгизов и йотридов. Чтобы сохранить строй, некоторым пришлось остановиться на барханах, и теперь они напоминали волны на море. Их и вправду было целое море. Орда. Демонстрация чистой силы, пробуждавшая во мне гордость. Моя спина не была рада поездке, но пускай хнычет сколько угодно. Сегодня не до комфорта.

Отряд хулителей святых остановился перед зеленым оазисом с красивым прудом и пальмовой рощицей. Абядийцы поставили шатры в оазисе и вокруг него, и даже с невысокого склона я увидела целый город шатров, тянувшийся в сторону Зелтурии. Полог каждого шатра был украшен узорами, редкими и необычными – не простыми птицами, цветами и геометрическими фигурами, как принято в Кандбаджаре. Вместо них я видела круги, облака, спирали и волны. Тамаз говорил, что пустыня освобождает и дух, и разум.

Некоторые абядийцы стояли перед шатрами с ятаганами, аркебузами или копьями. Остальные столпились перед хулителями святых. Жители пустыни не были настоящими воинами, хотя часто совершали набеги. Но в открытом бою против большого войска они никогда не были сильны, и неудивительно, что не смогли выстроиться. Хорошо маскирующиеся Лучники Ока, вероятно, час назад предупредили их о нашем приходе, так что, если бы они были лучше организованы и быстрее реагировали, то могли сбежать, – хотя мы все равно догнали бы.

Если абядийцы решили договориться с нами, значит, они намерены что-то предложить. Хотя я с ними торговаться не стала бы.

Текиш подъехал к толпе сбоку и остановился на свободном клочке пустыни. Рядом с барханом стоял человек, похожий на призрак, в развевающемся белом абядийском одеянии. Кожа цвета льда редко встречается у абядийцев, и почти невозможно было поверить, что этот человек вообще жил в пустыне. Но для переговоров с нами почему-то выбрали именно его.

Текиш высадил меня почти рядом с переговорщиком, и я двинулась к нему, опираясь на посох.

– Ты напоминаешь Тамаза. – Хурран ухмыльнулся, открыв почерневшие нижние зубы. – Это так поэтично. Что за ирония – тот, кто сбросил Тамаза, сам хромает, как он.

– Я его не свергала. – Этот призрак щипал за больное место. – Я любила его как отца, а он любил меня как дочь.

– Ну конечно.

Он уничижительно усмехнулся.

Он наносил мне удары, пытаясь ослабить мою позицию на переговорах. Пора переходить к нападению.

– Хурран… Ты, кажется… Да, твой отец Мансур бросил тебя в темницу. – Я ткнула в его сторону пальцем, как будто это кинжал. – За то, что ты убил семью шаха Бабура.

– Мой позор всем известен. Мы с тобой в этом похожи.

– В чем мы похожи? Я не привязывала детей к столбикам кроватей и не сжигала их, слушая крики.

– Да, но ты сделала нечто похуже, Сира. – Он указал на кровавое облако, висевшее далеко на северо-востоке. Прямо над Зелтурией. – Ты наслала кровавую чуму на всех нас.

Я усмехнулась как можно небрежнее.

– А кто ты такой, чтобы обвинять меня в этом? Какая наглость.

– Ты лжешь не так хорошо, как тебе кажется, султанша.

– Довольно глупостей. – Скопировав материнский тон, я раздраженно вздохнула. – Что ты должен мне сказать? И почему абядийцы доверили это именно тебе?

– Как Тамаз и как мой отец, я рос в этой пустыне. Все мои лучшие воспоминания здесь, среди этих дюн. – Он указал на землю. – Срази меня Лат, если вру, но, кажется, как раз здесь, в этом месте, жена шейха, женщина с глазами как пляшущие небесные сферы, пригласила меня в свой шатер и сделала мужчиной в тринадцать лет. – Мне незачем было слушать такие подробности, но он, похоже, очень хотел рассказать. – Пойми, эти люди любят меня как своего, и я люблю их как своих. Нет, абядийцы не пешки, которые ты или Кярс могут двигать куда угодно. Они свободные люди. Они жили здесь задолго до того, как наши предки пришли из Пустоши. Они – пустыня, как песок, на котором мы стоим, и если вы нападете на них в этот чудесный день, то сделаете врагом саму землю, которой так жаждете править.

Какой напор. Настоящий оратор. И не подумаешь, что он половину десятилетия гнил в тюрьме… пока на лицо не посмотришь.

– Это все, что ты можешь сказать, Хурран? Думаешь, кому-то из тех, кто стоит за моей спиной, интересно твое нытье? Сделай предложение, которое я смогу донести до каганов Пашанга и Гокберка. И такое, чтобы не заставило их жаждать крови еще сильнее, чем сейчас.

– Прячешься за своим каганами? Но мы оба знаем, что твой голос в Совете семи решающий. Вот поэтому я говорю с тобой, а не с ними, хотя с Пашангом мы дружим с детства. Не нападай на нас, султанша Сира. И не требуй платы со свободных людей. Как и тысячу лет назад, мы будем кочевать по пустыне, будем делать, что пожелаем, и не склонимся перед твоей тиранией. Поверни назад, пока не совершила того, о чем никогда не перестанешь жалеть.

Как уныло и беспомощно.

– Ты серьезно? Ты на самом деле считаешь, что слов достаточно? И что это за чушь – «мы» да «мы»? Ты себя-то видел когда-нибудь? – Я с усмешкой указала на его лицо. – Дай угадаю… Твоя мать была рутенской рабыней, которую твой отец трахнул… пару раз?

– Темзийской.

– Что доказывает мою правоту. Ты не из пустыни. Ты Селук. Ты из Пустоши, как и я, только в твоих венах еще больше льда.

Мои уши больше не вынесли бы его напрасной мольбы. Трата времени, хотя я все же оказала честь старшему сыну Мансура как переговорщику. Смерть сегодня ждет не их род, потому, несмотря на ненужную демонстрацию смелости, я сомневалась, что они затаят обиду, особенно когда мы нарастили силу. А убийство и порабощение тысяч абядийцев для них не такое серьезное преступление, как обезглавливание Кярсом их отца.

– Ты права, – рассмеялся Хурран. Он вдруг показался таким несерьезным, и в его усмешке было столько ребяческого. – Видит бог, я здесь потому, что знаю. – Еще одна усмешка. – Знаю, что ты пытаешься сделать, Сира. Хочешь выманить гулямов на открытый бой. Думаешь, Кярс и Като выйдут из-за гор, чтобы защитить жителей пустыни, и тогда ты возьмешь их своими воняющими лошадиной мочой руками. – Теперь его смех напоминал истерику. Меня это не радовало, ведь смеялся он надо мной. – Может, я не на стороне своего двоюродного брата, но точно не на твоей. Я уже рассказал ему, что ты пытаешься сделать, и Като согласился с моими выводами. Ни один гулям не покинет Зелтурию, что бы здесь ни случилось.

– Меня это устраивает. – Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимой. – Мы повеселимся и без него. Этот Праздник сокола они будут вспоминать тысячу лет… Если только будет кому.

Спина ныла. Я развернулась и побрела к Текишу, вываживающему свою лошадь. Если Хурран прав и Кярс не придет, это будет чистое кровопролитие. Но важно то, что мы можем забрать все богатства абядийцев и использовать их для оживления Кандбаджара, – неплохой итог для меня и для нашего союза. Кроме того, чем чаще йотриды и силгизы сражаются бок о бок, тем крепче становится наш союз. И ничто сильнее победы не разожжет стремление к новой, – мы страхом и кровью творили на этих землях историю. Ни один смеющийся человек не посмеет отрицать роль страха и крови в создании династии.

9

Кева

Мы нырнули под последнее белое облако, растянувшееся на мили, и мне стало тошно при виде стоящих среди поросли йотридов, силгизов и хулителей святых. От панического снижения Кинна сделалось еще хуже.

Кожа Рухи сменила цвет со светло-песочного до оттенка пересохшей коры. Я смотрел на ее лицо и видел подступающие волны ужаса. Ее губы и веки дрожали, а дыхание стало частым и неглубоким.

Я схватил ее безжизненную руку.

– Смотри на меня.

Она отводила взгляд.

– Смотри на меня!

Я сжал ее руку.

Лицо Рухи говорило так много, как не сумел бы сказать язык.

– Я этого не допущу. И Кярс, надеюсь, тоже.

Раздалось улюлюканье – боевой призыв пустынных племен. До небес разнеслось: «Будь прокляты святые!» А потом раздался грохот копыт лошадей, несущихся на шатры абядийцев, треск аркебуз, лязг копий и топот людей, собравшихся на Праздник соколов. Хулители святых были первой линией нападения, а за ними ждали еще тысячи. По меньшей мере два тумена йотридских и силгизских всадников.

– Я не думала, что она так жестока, – дрожащим голосом сказала Рухи, глядя вниз. – За всю историю никто не нападал на Праздник соколов.

Я рывком распахнул ящик с доспехами. Выхватил пластинчатый нагрудник. Он был легкий, как янычарская кольчуга, и надеть его оказалось несложно. Потом я закрепил набедренные щитки и пластины на шее и на груди. Все фрагменты подходили друг к другу, как осколки разбитой черной вазы, становились на место точно так, как показал мне Эбра перед нашим расставанием.

Я натянул сапоги и закрепил их на пластинах доспехов. Наконец, достал и водрузил на голову шлем. Он сел идеально и защелкнулся на шейном доспехе.

Забрало, через которое я смотрел, было прозрачным, как стекло, но сделано из того же ангельского материала. Я все хорошо видел, и при этом глаза были защищены.

– Рухи, есть ли незащищенные места на моем теле?

Она подошла ближе, обошла вокруг, похлопывая и ощупывая доспехи.

– Думаю, ты укрыт мраком, насколько это возможно.

Тем не менее я не привык к такой тяжести. Мне не нравилось, когда доспехи сковывали суставы, это ограничивало и ослабляло движения. Я предпочитал скорость и точность и теперь был вынужден приспосабливаться. Дорогая цена даже за такую защиту.

Рухи указала на цепь абядийцев, выдвигавшихся из задних рядов лагеря на верблюдах и лошадях. Все в пластинчатых доспехах, и каждый нес длинную деревянную аркебузу.

– Они отбиваются, – сказала она. – Но на что им надеяться?

Их так мало, что им оставалось только отдать жизнь ради того, чтобы выиграть время и дать остальным убежать в пустыню, где абядийцы все же могли бы спрятаться. Хотя там особо негде укрыться.

– Кинн! – позвал я. – Мы должны остановить всадников и помочь тем бойцам дать время всем остальным. Высади меня позади цепи верблюдов, а потом доставь Рухи обратно в Зелтурию.

– Я не хочу прятаться за горами, когда здесь убивают моих соплеменников!

– Кто-то должен убедить Кярса прислать гул…

Я прикусил язык. Это именно то, чего хочет Сира. Для чего еще атаковать абядийцев – обитателей пустыни, живущих торговлей и, судя по всему, поселившихся в Аланье задолго до прочих племен. Глупо приобретать нового врага, если только тем самым не уничтожаешь старого.

– Почему его требуется убеждать? – с неожиданной невозмутимостью произнесла Рухи, и глаза у нее стали спокойными и безмятежными. Словно благодаря фанаа она взяла себя в руки. – Он пошлет своих гулямов. Его отец был одним из нас. Кярс не допустит гибели стольких людей.

– Не уверен.

Мне не хотелось рассуждать о том, что сделает или не сделает Кярс. Я хотел спрыгнуть на песок, обнажить клинок и убивать.

Из-за шума боя трудно было слышать собственные мысли. Грохот конских и верблюжьих копыт превратился в барабанный бой, боевой клич и крики раненых – в мелодию песни. Выстрелы аркебуз, свист летящих стрел и удары копий по щитам, – все смешалось, словно старый музыкант водил зазубренным ножом по струнам.

Когда мы приземлились позади сидящих на верблюдах абядийцев, нас окутали черный дым и вонь крови. Из палаточного городка в сторону барханов устремился поток стариков, матерей и детей. Но я знал то, чего не знали они, – конные йотриды справа и силгизы слева быстро обходят их лагерь. Никому не уйти, если только не двигаться с огромной скоростью.

– Кинн, останься с ней, – приказал я пестрому цыпленку и ступил из лодки на песок. – Уноси ее отсюда при малейшей опасности.

– Что ты собираешься делать? – От тревоги у Кинна округлились глаза. – Ты же видел, как плотно сгрудились всадники. Как ты через них прорвешься? И чего вообще хочешь добиться?

– Сира сделает все, чтобы победить. Нет такого зла, которым она не готова запятнать душу. У нее нет ничего святого и неприкосновенного. – Я схватился за рукоять клинка. – Потому я должен так же зверски обойтись с ее ордой.

Рухи бросилась помогать упавшей пожилой женщине. Даже миг пребывания на земле нес смертельную опасность. Если вражеские всадники пойдут стеной, в суматохе и давке погибнет больше людей, чем от оружия.

Кинн взлетел и когтями ухватил меня за руку.

– Только не говори, что они не смогут тебя окружить и сорвать доспехи. Ты же можешь погибнуть здесь, Кева! Когда ты в последний раз упражнялся с клинком?

– Ты прав, это было давно. Но что мне еще делать? – Я достал Черную розу, ангельский металл мягко скользнул из ножен. С отдаленной дюны силгизские всадники посылали стрелы в абядийцев. – Я не побегу. Не отступлю перед Хаввой.

Я решительно зашагал вперед, разбрасывая песок сапогами. Звуки битвы ненадолго перекрыл испуганный рев верблюдов. Лишь отчаянными усилиями абядийские погонщики удерживали тонкую линию обороны посреди лагеря. Честно говоря, они не могли тягаться с йотридами и силгизами, племенами Пустоши, прирожденными воинами.

Стрела пронзила щеку одного погонщика, брызнула кровь, и абядиец упал. Перепуганный верблюд наткнулся на другого, и второй погонщик с грохотом повалился наземь. Огненным шпилем взвился ближайший шатер, треск огня и крики заглушили все остальные звуки. Я переступил через рыдающую женщину, обнимавшую окровавленное тело ребенка – должно быть, сына.

А потом в мое забрало ударила пуля. Вспышка полыхнула перед глазами, хотя силы удара я не почувствовал. В латный воротник попала стрела и рассыпалась на куски. Я прошлепал по луже из верблюжьей крови и внутренностей, вонь была сладковатой и тошнотворной.

Наконец, я вышел вперед. Аркебузы хулителей святых с небольшого расстояния палили по погонщикам-абядийцам. На доспехах нападавших каллиграфической вязью были начертаны проклятия на парамейском. Прямо передо мной на нагруднике хулителя ослепительно сверкала золотая надпись «Джамшид – предатель», из-за огня за моей спиной она горела еще ярче.

В одежде йотридов было что-то аланийское – перья аргуса, геометрические узоры и насыщенный синий цвет. У силгизов одежда была строже, темно-бордовых тонов, шлемы уже, а жилеты грубее. Это важное отличие – если отгоню их достаточно далеко, мне придется выбирать, с каким племенем вступить в схватку.

Сердце колотилось о пластины доспехов, но я сделал вдох, самый тяжкий за всю жизнь, и пересек разделяющий нас участок. Пули били в ангельские доспехи и сгорали, не причиняя вреда. Глупый йотрид с пылающей в глазах жаждой крови поскакал ко мне, выставив вперед трезубое копье.

Одним взмахом я перерубил копье пополам, а потом ударил клинком в бок лошади и нанес глубокую рану. Йотрид соскочил с бьющейся и визжащей кобылы. Едва он успел приземлиться, я разбил ему лицо латной рукавицей.

Я содрал с него кожу и проломил череп. Размазанный по моему запястью мозг вонял потом, как после ночного кошмара. Йотрид бесформенной кучей свалился в кустарник.

Йотриды продолжали атаковать, но я неуклонно продвигался вперед. Я не успел уклониться от удара алебарды, острие ударило в грудную пластину и раскололось, а отдача опрокинула всадника. Я пронзил клинком его шею, а потом выбил из стремян ноги, он свалился вниз головой и с приятным хрустом сломал шею. В ушах зазвенели выстрелы аркебуз, и я заслонился от пули черной рукой, хотя много других ударили в шлем.

Внезапно, как удар молнии, передо мной встал образ Михея Железного, останавливающего пули железной рукой. Я проигнорировал его и стал дальше прорубать путь сквозь всадников, оставляя за собой след из растекшейся плоти и предсмертных криков. Я взбирался по крутому бархану, и песок водопадом осыпался из-под тяжелых сапог.

Похоже, я пробил брешь в строе нападавших. Абядийские погонщики на верблюдах окружили хулителей святых, оказавшихся между барханом, где стоял я, и соседним.

– Хвала Лат! – кричали они.

Эту битву внутри поля битвы скрыл от моего взора дым.

– Черный Ахрийя! – воскликнул спешившийся всадник, поднимаясь за мной на бархан и паля из аркебузы.

Я набросился на него и пронзил сердце.

– Лат мы принадлежим… – успел произнести он прежде, чем захлебнулся кровью.

К тому времени мои черные доспехи и клинок стали красными.

Вверх по бархану на меня со всех сторон налетела туча всадников. Я кружил, как дервиш, отмахивался и колол лошадей. Огромная черная кобыла боднула меня головой, у нее треснул череп, а я ощутил что-то вроде толчка пятилетнего малыша. Лошадь завалилась на всадника, видимо, раздавив ему ноги. Я ударил его клинком в лоб, чтобы прекратить невыносимые страдания.

Всадники поднимались после падения с лошадей, бросались на меня и стреляли из луков и аркебуз. Но все тщетно, и я не спеша убил каждого. Могу похвалить их только за то, что никто не сбежал, несмотря на ужас в глазах. Ужас смерти. Они поняли, что я неуязвим. Что я на самом деле Черный Ахрийя и утащу их в ледяной ад.

Хотя никакая атака не могла причинить мне вреда, к сожалению, я все еще оставался лишь человеком. Когда вспорол живот последнему хулителю святых, который сам проклят, раз оказался на этом бархане передо мной, и его кишки комом вывалились наружу, я не мог не содрогнуться от чудовищного смрада сотворенной мной смерти. Вонь пропитанного кровью песка, разлитой желчи и сладковато пахнущей горелой плоти застряла у меня в горле и легких. Убивать было трудно, и лишь вспышка гнева в крови могла завести меня так далеко. Лишь она так долго меня поддерживала.

Но мне не хватит выносливости, чтобы уничтожить все сорок тысяч врагов. И сегодня умрут тысячи абядийцев. Еще большее число, скорее всего, изнасилуют и угонят в рабство. Я не мог их спасти, хотя, несомненно, дал им больше времени, чтобы спастись. Пока у меня еще оставались силы, я был обязан заставить врага заплатить за это зло самую высокую цену.

Придется вырвать у злобного двуглавого дракона сердце и загнать в могилу нечестивый союз силгизов и йотридов. Я должен убить Сиру.

Оставаясь на бархане, я попробовал осмотреться. Позади остались хулители святых, впереди я видел тумены йотридов и силгизов. Оба племени использовали ту же систему построения, что и мы в Сирме: наименьшая единица составляла десяток воинов, десятки были частью сотен, которые входили в тысячи, а те в итоге составляли тумен из десяти тысяч человек. Группы из сотен всадников продвигались по полю боя, сменяя друг друга, чтобы не утомлять ни всадников, ни лошадей. Когда вражеские конники обойдут тлеющий городок абядийских шатров, подтянутся новые сотни, и они, несомненно, окружат абядийцев, сидящих на верблюдах. Если я прикончу Сиру до того, как это случится, боевой дух их войска ослабнет и, возможно, даже возникнет хаос.

Прямо передо мной захлопали разноцветные крылья Кинна.

– Я велел тебе оставаться с Рухи!

Птах запрыгнул мне на плечо и вцепился когтями в доспехи.

– Помощь нужнее тебе, чем ей. Я знаю, где Сира.

Получается, мы с ним думали об одном и том же.

– Погоди… – Меня вдруг охватила тревога. Сира соединяет звезды, и я засомневался, что ангельские доспехи спасут меня от Кровавой звезды, породившей Архангела. – Как насчет Пашанга или Гокберка? Может, безопаснее…

– Я понятия не имею, как они выглядят! Время дорого, разве нет?

Оба кагана, вероятно, не носят никаких украшений, как и все в их племени. Их не отличить от любого всадника среди этих туменов.

– Я обязан остановить кровопролитие, чего бы это ни стоило. Доставь меня к ней.

Кинн поднял меня. Вокруг со свистом проносились пули и стрелы. Кинна ничего не могло задеть, а то, что попадало в мои доспехи, разрывалось или раскалывалось.

Кинн поднял меня так высоко, что битва разворачивалась под нами как на карте. Йотридские и силгизские всадники уже взяли в кольцо палаточный городок и со всех сторон неслись по проходам, сбивая абядийцев, которым не повезло оказаться у них на пути. Я мог лишь молиться, чтобы Рухи успела выбраться из этой бурлящей трясины.

Смотреть вниз было незачем. Кинн понес меня к поросшему кустами холму, где стояла вереница экипажей. И сверху, и снизу их охраняли всадники. Когда, широко расправив разноцветные крылья, Кинн заскользил вниз, стражи открыли по мне огонь.

Он сбросил меня на вершину холма, и я перекатился вперед. Всадники набросились на меня, я атаковал их в ответ. Я азартно рубил и резал шеи, ноги и торсы, заваливая мир мертвой плотью. Мой клинок мелькал, его скорость ограничивали только мои усталые кости и прерывистое дыхание.

10

Сира

Черный как бездна, закованный в доспехи воин отражал каждую атаку, его клинок прорубал сталь и плоть. Пули с воем отскакивали от его нагрудника, не оставляя даже вмятин.

Я наблюдала за ним через заднее окошко в экипаже, пока возница нахлестывал лошадей, пустив их в галоп. Я смотрела, как воин обрывал каждый боевой клич и стон точным смертоносным ударом. Матушка вцепилась мне в руку и молилась, учащенно дыша. Селена нервно отстукивала ногами. Нора дрожащими руками укачивала ревущего малыша.

Мы спустились по холму, и воин в доспехах погнался за нами. А хуже всего, что его ноги даже не касались земли.

Так значит, это Кева, которого несет невидимый джинн.

Когда он навис над нами, я потеряла его из вида. Возница вскрикнул, и я услышала знакомый звук выплескивающихся крови и кишок.

Я схватила матушку за руку.

– Помолись со мной, – сказала я.

– И что просить?

– Победу.

Я мысленно произнесла: «Защити меня и даруй мне победу, Спящая». А потом другой рукой опустила повязку с глаза.

Вокруг засверкали звезды. Прямо у лба ослепительно пульсировала голубая, я коснулась ее и провела сияющую линию к вибрирующей белой звезде у живота. У шеи танцевали зеленые звезды, я соединила их, и они превратились в одну вспышку света. Вот так я нарисовала узор, напоминающий букву. Я соединяла все агрессивно мерцающие звезды, пока наконец не коснулась ярко-красной Кровавой звезды.

Звезды исчезли, осталось лишь призрачное сияние, которое могла различить только я.

Я открыла дверцу и вместе с матушкой выпрыгнула в кусты. Но не прошла и пяти шагов, как перед нами приземлился черный воин, вытянув перед собой окровавленный клинок.

Теперь я увидела стоящего на плечах Кевы джинна. Лицом он был похож на прекрасного юношу, а телом – на здоровенную пеструю курицу.

– Прикажи своим всадникам остановиться.

Я тут же узнала этот твердый голос с ноткой отчаяния.

– Нет.

– Я убью тебя, Сира. Убью всех, кто приехал сюда с тобой. А потом всех, кого ты когда-либо любила, и виновных, и невинных. Я превращу землю в печальную, одинокую клетку для каждого, кто хотя бы помнит твое имя.

– Не бойся, Сира, – прошептала матушка. Ее лицо было напряженным, но решительным, как у подлинной силгизской хатун. – Мы вознесли молитвы. Я видела сияние Утренней звезды во всем великолепии. Не сомневайся, Лат и Потомки с нами.

Я крепче сжала ее руку, загоревшись надеждой.

– Ты слышал, Кева? Ты опоздал.

Он лишь хмыкнул, разочарованно и зло.

– Время Селуков и святых подошло к концу, – закричала ему матушка. – Абядийцы сотни лет смотрели, как те убивали Потомков, и даже пальцем не пошевелили. Пролитая сегодня кровь – это возмездие. Если бы ты был истинно верующим, то возрадовался бы правосудию.

– Вот вам правосудие!

Кева бросился вперед, подняв окровавленную саблю.

Селена протиснулась между мной и матушкой и встала перед нами, так что Кеве пришлось резко остановиться.

Селена выставила руки перед собой, как щит.

– Я не позволю тебе ранить Сиру.

Кева ткнул черной саблей Селене в шею. Но сталь не успела войти в плоть – перед Селеной сверкнул яркий свет, и острие сабли вонзилось в него с пульсирующим радужным сиянием.

– Ангелы здесь, – радостно провозгласила Селена. – Они не позволят тебе победить.

Кева снова поднялся над землей и обрушил удар мне на голову. Но в воздухе снова вспыхнул яркий свет, и черная сабля не смогла через него проникнуть.

– Это дар Марота, – сказала Селена. – Ты не сможешь ранить тех, кто находится под моей защитой!

Скорее его остановила моя молитва о победе.

Кева бросился в атаку. Но наткнулся на ослепительную стену белого света, так и не сумев подобраться ближе.

– Вы под защитой зла. Клянусь, пока я еще дышу, я не остановлюсь, не убив вас всех. И не буду убивать быстро. Мое милосердие иссохло, как эта мерзкая пустыня.

– К этому нас привело только твое упрямство! – Я отпустила материнскую руку, прошла мимо Селены и встала совсем рядом с его лицом, закрытым шлемом. – Мы могли бы заключить мир. Я дала тебе шанс. Все сегодняшние смерти на твоей совести. И то, что породит моя молитва, тоже.

Он поднял забрало. Кева плакал, слезы текли из его покрасневших и опухших глаз. Он растерял все могущество. Но смотрел он не на меня. А на небо.

Я тоже подняла голову – узнать, что привлекло его внимание. Над пиками Зелтурии разбухала и увеличивалась кровавая туча, затянув половину неба. Она опускалась к земле, расширяясь как мешок, в который накачивают воздух.

Могу поклясться, я слышала доносящиеся из тучи крики. Чем дольше я смотрела, тем отчетливее замечала другие странности: из красной субстанции торчали разные формы. Они напоминали щупальца и конечности.

– Кажется, кое-где потребуется твоя помощь, Кева, – гордо улыбнулась я. – Эта штука, чем бы она ни была, явно не сулит ничего хорошего жителям Зелтурии. А твоя рыжеволосая принцесса, случайно, не там?

Как только я это сказала, Кева взмыл в воздух, джинн расправил широкие цветные крылья и понес его к Зелтурии.

Я выпустила болезненный вздох и позволила стене рассыпаться. Из моих глаз хлынули слезы, даже из того, что смотрит в бездну.

Матушка похлопала меня по плечу и обняла.

– Видишь, доченька? Лат и Потомки тебя защитили. Этот раб Ахрийи не может помешать тому, что тебе предначертано.

Нас защитили не Лат, не Потомки и не ангелы. Нас уберегла Хавва. Это она наделила меня властью, это ей я молилась. Именно она даровала нам победу… своим извращенным способом.

Пока Кева летел к Зелтурии, наши всадники растоптали сопротивление абядийцев. Мы велели захватить в плен как можно больше людей. Но в затянутом дымом, горящем палаточном городке приказы отступали на второй план в пылу драки.

Кровавая туча окутала алым туманом всю горную гряду. Зелтурия купалась в нем. Что бы ни принесла кровавая чума, оно появится здесь. В самом святом городе земли зарождалось нечто нечестивое, и все это было делом моих рук.

Я пошла по этому пути. Мне нет прощения. Я уже не могу исправиться и снова стать хорошей. Я прошла точку невозврата, когда призвала Хавву, чтобы сокрушить Лат, когда принесла в Аланью кровавую чуму, когда заставила тысячи гулямов взорваться кровью.

Но даже после всего этого в душе я знала – что бы я сегодня ни совершила, будет гораздо хуже. И я почувствовала, как к горлу подступает отчаяние.

Я уставилась на свои руки и прошептала:

– Что же я натворила? Кого вызвала в этот мир?

11

Базиль

Кровавое облако рассеялось до тонкой розовой дымки, в которой появились сверкающие постройки из песчаника. К небесной выси тянулись резные колонны. Яркие росписи на открытых дверях на мгновение показались священными даже мне. Красные горы строго взирали на нас, а проходы между ними оживлялись волнистыми линиями, напоминавшими море.

А потом я услышал гимны. Нестройный хор моих легионов, молящихся перед лицом ужаса. Архангел услышал нас, когда мы взывали о помощи в облаке кипящей крови.

Гимны стали ветром вокруг меня, и я увидел своих людей, рассеянных в тумане цвета вина, беспорядочно мечущихся среди странных колонн и дверей из песчаника.

– Мы на месте! – закричал я. – Обнажите мечи и поднимите копья! Божественный ветер Архангела принес нас во чрево неверующих, в почитаемые ими бездны. В саму нечестивую Зелтурию!

Легионеры нашли своих центурионов и построились. Все были в доспехах и с оружием, хотя мы ни с кем не сражались. Никто не станет глядеть на кровавое облако без копья, щита и доспехов. Мы уже обсуждали, как вести бой в Зелтурии: квадратным построением, впереди щиты, один человек приседает, а другой стоит, поскольку враг может быть где угодно, на вершине, выступе, в пещере или даже скрываться под песком.

Крепко сжимая спату, я начал пробираться вдоль стены из песчаника, вырубленной в склоне горы. Позади двигался отряд легионеров, теперь молчащих и во все глаза высматривающих армию святого правителя Зафара.

Впереди открылся вход в пещеру. Внутри мерцал огонек свечи, но розовая дымка приглушала свет. Я подал сигнал солдатам, чтобы они приблизились, не издавая ни звука, а затем прокрался внутрь.

Впереди кто-то кашлянул. Я пошел на звук. На изумрудном ковре сидела тучная женщина в струившемся, словно сверкающая река, одеянии, похожая на мою первую жену. Она воззрилась на меня, а я на нее. Ее глаза округлились, превратившись в виноградины, и в тот момент я почувствовал себя в точности как тогда, когда застал свою шлюху-мать с капитаном триремы, которую потопил много лет спустя.

Как только она попыталась закричать, я перерезал ей горло. Кровь брызнула сквозь дымку, впереди и позади послышались шаги.

Из глубины пещеры вышел человек в золотой кольчуге. Кожа у него была цвета вспаханной земли, как у жителей царств к югу от Аланьи. Он посмотрел на меня словно во сне, затем поднял длинную деревянную палку, покрытую письменами, с металлическими частями и круглым отверстием.

Я бросился вперед и ударил его по шее. Он упал, брызнула кровь. Затем в воздухе где-то рядом раздался оглушительный хлопок, легионеры за моей спиной закричали. Что-то с огромной скоростью пронеслось мимо моих ушей, оставив за собой огненный след, словно светлячок. Враги как будто выпускали огненные стрелы быстрее, чем мы могли заметить.

– Вперед! – крикнул я.

Легионеры устремились сквозь дымку в глубину пещеры. Металл скрежетал о металл, из глоток рвались предсмертные крики, во все стороны летели кровь и внутренности, но я не мог разглядеть, с кем мы сражаемся.

Вскоре все было кончено. Мы победили в этой схватке, но пол пещеры устилали мои легионеры с кровавыми горящими дырами в телах. Я нагнулся над человеком с дымящейся раной над сердцем, сунул туда пальцы и вытащил что-то настолько горячее, что немедленно с грохотом выронил. Но на руке все равно остался ожог, хотя это была приятная боль.

– Да приблизит тебя Архангел, – произнес я, когда солдат издал предсмертный стон.

Его звали Филипп. У него была красивая жена с побережья Цесары, и он умер, шепча молитвы.

На полу лежал металлический шарик, покрытый его кровью и плотью. Так вот что за оружие было у этих золоченых воинов. Но как он мог лететь так быстро и прямо? И кто такие эти темнокожие бойцы в золотых кольчугах? Народы Химьяра и Аланьи непримиримо враждовали, я, как их завоеватель, это знал. Кроме того, где они научились обращаться с железным огнем? Еще одно из запретных учений Марота?

Я встал и поспешил к выходу из пещеры. Снаружи звучала сладостная песнь битвы. Легионеры, держась плотным строем, сражались с врагами, которых я не мог разглядеть сквозь кровавый туман. Мы застали их врасплох своим внезапным появлением, но и сами удивились, оказавшись здесь. Мы превосходили их числом, но у них был волшебный железный огонь. Чтобы взять город, нужно перебить их всех. Каждого, кто попадется на глаза.

Над головой промелькнуло что-то черное, метнулось вниз, словно метеор, и приземлилось вдалеке. Крики там стали громкими и пронзительными.

Я заметил своего Первого копейщика.

– Префект! – крикнул я.

Префект Геракон подбежал ко мне, сквозь прорези шлема виднелись его серые глаза. Сейчас они стали красными, как и облако вокруг нас.

– Государь император… что, мать его, тут творится?

– Предоставь мне это выяснить. – Я сжал его закованные в железо щеки. – У тебя одна задача. Не щадить ни единой души и не давать никому смягчиться.

Он поспешно кивнул.

– Не щадить ни души.

– Скажи легионам, что настал день, когда мы положим конец латианской вере и навеки откроем путь на восток – на то малое время, что осталось до Конца времен.

– Как скажешь, Зачинатель.

Я повернулся и пошел обратно в пещеру. Выставив вперед спату, я повел легионеров дальше вглубь. Солдат в золотой кольчуге бросился на меня с копьем. Я уклонился и подсек его колено. Когда он рухнул на землю, я вонзил клинок ему в голову и вытащил, покрытый ошметками мозга.

Я продолжил путь по узкому проходу. В нишах стояли незажженные свечи. Тупик. В железной клетке лежал черный саван, расписанный золотыми парамейскими буквами. Значит, это одна из их святынь. Судя по картам, которые нарисовали нам пленные абядийцы, большинство крупных храмов находилось на главной дороге, от которой разветвлялись тропинки к другим районам города. Если мы действительно где-то неподалеку, это место вполне подойдет в качестве командного пункта.

Я нашел среди солдат самого старшего центуриона. В его бороде было много седины, а над ней множество жестких морщин. Звали его Антиох, и я знал его как настоящего мужчину, образец силы и верности.

– С этого мгновения и до тех пор, пока этот город не станет тихим, как море после шторма, мы ведем бой. Напомни легионам, что в Зелтурии много секретов, которые враг, несомненно, использует против нас.

– Слушаюсь, государь император.

– Слава Архангелу. – Я положил ему на плечо руку в железной перчатке. – Это награда за то, что мы прошли его испытания. Просто невероятно, правда?

– Это истинное чудо. Было бы настоящим благословением умереть в этот день, с сердцем, полным веры.

– Нет, Антиох. Нас ждет бо́льшая награда. Мы достигнем ближайшего к Архангелу рая, если пройдем этот путь до конца. – Я с любовью сжал его плечо. – А теперь иди и исполняй свой долг.

– Как прикажешь, Зачинатель.

На то, чтобы восстановить командование разрозненными силами, потребовалось несколько часов. К тому времени я уже знал, где находится большинство легионов и даже чем занимается каждая когорта. На улицах источали зловоние трупы, окутанные кровавой дымкой. Бо́льшая часть врагов забаррикадировалась в пещерах, закрыв массивные двери из песчаника. По опыту осады Тинбука я знал, что от удара о них раскалываются пальмовые стволы и пробить их могут только самые крепкие тараны, вытесанные из самого твердого дуба.

Трусливая тактика неприятеля дала нам возможность захватывать район за районом. Сначала мы заняли центральную площадь, окружив золотых воинов, расположившихся на открытом овальном помосте. На каждого убитого врага мы теряли по десять-двадцать легионеров. Быстрота их магического огня превосходила скорость наших стрел, мечей и копий. И даже когда они сражались сверкающими изогнутыми мечами, наши доспехи рвались, словно ткань.

Мы наводнили главный жилой район со множеством пещер на склонах гор. Золотые воины прятались в домах и ждали, когда мы откроем двери. Мы попадали в их ловушки, наши тела громоздились едва ли не выше гор. Но мы все равно победили числом.

Не легче оказалось взять и район рынка. Подгоняемые мечтой о победе, мы окружили его с узких улиц и не остановились, пока не опустошили все лачуги, купола и пещеры.

Час за часом смерть брала верх. Тела всех размеров складывались в стены и курганы. Лужи крови превращались в озера, которые сливались в моря. Плоть друзей и врагов стала нашими ризами, и многие встретятся в них с ангелами. Крики ослабели до тихого хныканья, усохшего до безмятежной тишины. Воздух имел вкус и запах внутренностей огромного кровавого зверя, зарубленного миллионом легионеров. Жизнь казалась незваным гостем, ограбленным в таверне посреди пустыни.

Теперь оставались только храмы с закрытыми, обнесенными колоннами дверями. И самым главным из них была усыпальница святого Хисти.

Вернувшись после успешного штурма района рынка, я направился в нашу штабную пещеру, находившуюся на той же улице, что и храм святого Хисти. Навстречу сквозь дымку бежал Антиох.

– Это правда, государь император. Я его видел.

– И?

– И он именно такой, как о нем говорят. Он носит черные доспехи, покрытые кровью. У него черный меч, облепленный человеческими внутренностями. Наше оружие рассыпается при любом прикосновении к нему.

– Святой правитель… откуда у него эта злая магия? Мог ли маг наколдовать ее?

– Каков бы ни был ответ, боюсь, если мы не остановим черного воина, он перебьет нас всех.

– По крайней мере, мы создали заслон. Если он попытается прорваться, окружите его и разорвите на части.

– Есть, государь Зачинатель.

Я хмыкнул от усталости и раздражения.

– Что насчет еды и воды?

– Резервуары суше, чем кабацкая девка в полночь, и мы не знаем, как открыть шлюзы, чтобы наполнить их. Хвала Архангелу, на рынке есть зерно, которого хватит на несколько дней.

– Хорошо. Ты нашел моего сына?

Антиох покачал головой, и она едва не слетела с его шеи. Вскоре всем придется сделать перерыв на отдых.

– Я нигде не видел прекрасного Дорана, государь император.

Накануне мы уже совершили тяжелый переход по пустыне. Еще один такой день, и у нас кости выпадут из шкуры. Нам нужна передышка. Даже тот черный воин устанет… если он человек, а не чудовище.

– Государь император! – окликнул знакомый голос, но не тот, который я хотел услышать.

Из дымки ко мне шагнул Томус с нетерпеливым блеском в медового цвета глазах. На поясе у него висел окровавленный гладиус.

– Храни тебя Архангел, Томус. Как приятно видеть тебя живым.

– Прости, что не пришел раньше, государь император, но я искал выход.

– И?

– Я нашел южный проход. Он ведет в пустыню, где мы стояли лагерем до того, как нас унесло кровавое облако. Но теперь там расположилась другая армия.

Я схватил бурдюк с водой и набрал полный рот.

– О чем ты говоришь? Какая армия?

– Я видел орду рубади. Десятки тысяч, рассыпанных по пескам.

– Хочешь сказать, мы здесь в ловушке?

– Ну… есть еще северный проход.

– Абядийцы сказали, что северный проход скрыт, извилист и коварен. – Я в ярости зашагал по пещере. – Не понимаю. Как это рубади стоят лагерем на нашем месте? Наши разведчики должны были заметить их несколько дней назад.

– У меня было… весьма странное общение с ними, государь император. Сначала мы никак не могли понять друг друга и пытались говорить знаками. Потом они прислали девушку со светлыми волосами и кожей, как у девиц за Юнаньским морем. Но она говорила на каком-то… извращенном западном наречии, которого я никогда раньше не слышал и поэтому не понимал. – Томус вытер пот с шеи окровавленным рукавом. – После этого они прислали другую девушку, поразительно красивую. Я не преувеличиваю, ты бы ее оценил. Темные волосы, блестящие ресницы. И нежный голос, с тончайшей дрожью невинности. Она говорила на нашем языке, как сами апостолы. Она стала переводчиком между мной и предводительницей рубади, одноглазой женщиной редкой красоты. Действительно редкой, может, слишком редкой для тебя, но я любовался ею, такой высокой и гордой. Она называла свою орду союзом силгизов и йотридов.

Я устало застонал.

– Похоже, тебе срочно нужна походная жена. Томус, ты же понимаешь, что сегодня погибли целые легионы. У нас еще будет время восхищаться чужими женщинами, после того как их погребенные в песке мужчины вздуются.

– Мои извинения, император, но это еще не все странности рубади. Видишь ли, когда я сказал ей, что представляю несравненные легионы императора Базиля Разрушителя, Зачинателя и Спасителя верующих, Правую руку Архангела, они решили, что я шучу.

– Они тебе не поверили? Почему?

– Они настаивали, что ты мертв уже семь столетий.

Я сухо усмехнулся.

– Такого я еще не слышал.

– И они говорили абсолютно серьезно, государь Зачинатель. Кроме того, они настаивали, что нам нужно уходить. Сказали, что мы можем забрать из Зелтурии все, что захотим, но, если останемся здесь завтра после заката, они войдут в город и перебьют всех, включая нас.

Мой вздох был самым усталым за этот год. Все это какая-то злая шутка. Вопрос в том, чья это шутка?

– Значит, у нас враг внутри и враг снаружи. Но если рубади еще не бросились сюда, значит, они не союзники святого правителя. Давай пока просто забудем о них. Нужно открыть храмы. Улицы наши, но мы не знаем, какие секреты хранят эти пещеры. Мы не будем в безопасности, пока не опустошим их. Пока святой правитель Зафар не сдастся и не провозгласит меня императором Аланьи.

– Согласен, государь император. – Томус потер бесконечно усталые глаза. – Есть еще проблема этого демона в черном. Ты знал, что он умеет летать?

– Летать?

– Когда я возвращался сюда, он как раз летел в сторону горных пиков. Даже демонам нужен отдых. Говорят, он единолично зарубил тысячу человек.

Две когорты уничтожены одним человеком?

Я потянулся поближе к уху легата Томуса и сказал:

– Я знаю, что мы не должны выказывать страха. Людям нужно видеть нас непреклонными. Но, как уже не раз делал, я должен открыть тебе свои истинные чувства. Я боюсь. Боюсь магического огня, черного демона, золотых воинов с могучими доспехами и мечами и рубади у ворот. Мы ничего такого не видели, когда завоевывали Кандбаджар, и захваченные абядийцы ничего не говорили об этих странностях. Поэтому именем Архангела я спрашиваю тебя, что, твою мать, происходит?

– Это ты мне скажи, – засмеялся Томус и покачал головой. – Как будто…

– Как будто что?

– Как будто мы не в той Зелтурии, которую пришли завоевать. Как будто мы в какой-то… другой Зелтурии.

– В другой Зелтурии?

– Думаю, если мы хотим что-нибудь понять, нам нужны пленные. Если перебьем всех, то как разберемся?

Несомненно, Томусу просто требовалась походная жена, в которую он мог бы воткнуть свой скипетр. Но ситуация теперь была более спокойной. Может, пора и смягчиться, до разумных пределов.

– Верно замечено. Отдай приказ брать в плен женщин, детей и вражеских предводителей. И пусть воины ничего не жгут и не рушат из того, что могло бы пригодиться.

Сквозь дымку к нам подошел Антиох.

– Государь император, жители, забаррикадировавшиеся в усыпальнице святого Хисти, желают поговорить с тобой.

– Ну наконец-то хорошие новости. – Я махнул Томусу: – Пойдем.

В окружении стены легионеров я подошел к высоким ярко-желтым двустворчатым дверям, охранявшим усыпальницу величайшего латианского святого. Перед ними стояла стена золотых воинов, все были темнокожими, за исключением одного, чей цвет кожи и нос выдавали в нем кандбаджарца.

Кровавая дымка здесь казалась гуще. Тела воинов, женщин и даже детей устилали дорогу вдоль канав, полных плоти и крови. От зловония многие лишились бы чувств, но, к счастью, я мог выносить его и находил удовольствие в мысли о том, что эти смерти принесли нам победу.

Дверь в храм была приоткрыта – очевидно, чтобы дать им возможность сбежать. Мы могли бы воспользоваться случаем и ворваться внутрь, но это было бы вероломством. Нет, я не стану пытаться навредить им. Меня боялись, но все знали, что я действую с честью. Не стоило разрушать эту репутацию, когда мы уже завоевали бо́льшую часть города. Они мне понадобятся – и страх, и честь, – когда мы пойдем на восток.

Но больше всего меня беспокоили окружающие нас вершины. Томус сказал, что туда улетел черный воин. В любой момент он мог обрушиться на нас и снова начать свою кровавую оргию. Как император Священного Крестеса, я, несомненно, стану его целью.

Передо мной стоял кандбаджарец в золотых доспехах. Я не говорил по-парамейски, но Томус немного умел. Трибун Маркос, мой главный стратег, говорил лучше, но он был занят, обеспечивая сменяемость легионов, чтобы люди оставались сытыми и отдохнувшими.

Огромный длиннобородый мужчина в золотых доспехах сказал по-крестейски:

– Я Абунайсарос, предводитель Лучников Ока, родом из некогда великого царства Лабаш. Можете звать меня Абу. Я заметил, что никто в вашей армии не говорит на обычном крестейском. С ваших языков сходят только слова Ангельской песни. Как так вышло, что вы говорите только на староцерковном крестейском?

Разве Лабаш больше не великое царство? Уточнять не было времени.

– Что значит «староцерковный крестейский»? – спросил я. – Мы говорим на обычном языке Костаны. Действительно, на нем говорили апостолы, это священный язык Ангельской песни.

В глазах длиннобородого не отразилось ни малейшего удовлетворения, он как будто не желал принимать мой ответ.

– Ваши люди заявляют, что сражаются за императора Базиля Разрушителя. Я прав в своем предположении, что это ты?

– Да, я император Базиль. «Разрушитель» – громкий титул, я предпочитаю более верный, «Зачинатель».

– Наша вера восточной этосианской церкви учит, что Базиль Зачинатель вернется только в мрачные дни перед Концом времен. Он – одно из величайших знамений.

– Вернется? – Я развел руками. – А куда я уходил?

Кандбаджарец что-то быстро и зло сказал Абу.

– Прошу прощения, – произнес Абу. – Хотя я искренне желаю установить твою личность, на самом деле я здесь в качестве переводчика его величества шаха Кярса из Аланьи.

– Что такое шах?

Абу посмотрел на меня с презрительным недоверием.

– Он глава Селуков в Аланье. Правитель Аланьи.

Я попробовал что-нибудь разглядеть в темноте за створками дверей.

– Где святой правитель Зафар?

Абу что-то сказал шаху Кярсу, и тот ответил устало-раздраженным тоном:

– Святой правитель Зафар умер семьсот лет назад в своей постели в Кандбаджаре. Почему ты спрашиваешь о нем?

То ли это была какая-то уловка святого правителя, то ли кровавая дымка свела их всех с ума.

– Сколько вас в храме? – спросил я, меняя тему.

– Вы не войдете внутрь, – перевел Абу слова шаха Кярса. – Разве что ценой больших потерь. Каждый Лучник Ока и гулям отдаст свою жизнь ради защиты храма.

– Ты, кажется, назвался этосианином, – сказал я Абу. – Зачем умирать ради неверных?

– Мы – люди чести и верно служим шаху Аланьи. Мы поклялись именем Архангела.

– Честь я могу понять. И верность тоже. – Я обезоруживающе улыбнулся. – Я не враг шаху Кярсу из Аланьи. Выдайте святого правителя Зафара, и я позволю всем уйти через южный проход. – Я не стал говорить, что там поджидает орда рубади.

Абу перевел для шаха Кярса, который затем пробормотал слова, наполненные яростью.

– Шах Кярс говорит, что вы просите невозможного. Здесь нет святых правителей. Если вам нужны их тела, тогда знайте, что все их сожгли, когда йотриды и силгизы завоевали Кандбаджар.

Я оглядел усталые, полные ужаса лица. Под тем, что они мне показывали, должно быть, скрывалось множество чувств, и больше всего злости. Зачем они тратят наше время на эти глупости?

– Это какая-то уловка, чтобы заставить меня оставить святого правителя в живых? – Я возвысил голос, и изо рта полетела слюна. Я разъяренно указал на желтую дверь. – Я должен получить Зафара и того мага тоже.

Как там его звали?

Я повернулся к Томусу и спросил имя мага. Томус потряс головой, как будто тоже не помнил его.

– Ты говоришь о маге Кеве? – спросил Абу.

Имя мне ничего не говорило, но, наверное, это был он.

– Где он?

– Мы не знаем, – перевел Абу слова Кярса. – Но он придет за вами, если останетесь в нашем священном городе. Вам не будет здесь покоя.

Возможно ли, что маг и черный демон – это один человек? Если так, он не просто рисовался во время нашего вчерашнего бесполезного разговора. Он скрывал силу, которой я ничего не мог противопоставить.

– Где северный проход? – спросил я.

Кярс качал головой, пока Абу переводил:

– Он хорошо скрыт, и у нас нет причин помогать тебе найти его.

– Тогда о чем нам вообще говорить? Вы не выдаете святого правителя и упорно несете какой-то бред. Уползайте обратно в свой храм. Скоро мы выломаем эти двери и устроим кровавую баню. Вы не увидите нашей благородной стороны. Мы не пощадим ваших детей и женщин.

Кярс прожигал меня взглядом, пока Абу переводил мои слова.

– Шах Кярс не сдастся, – сказал Абу. – Может, вы и захватили город, но вы находитесь среди бескрайнего моря латиан. Все царства на тысячи миль вокруг придут за вами.

Еще один солдат в золотых доспехах, похожий на обсидиан цветом кожи и твердостью, что-то гневно пробормотал в мой адрес. Абу не стал переводить, но, очевидно, это было ругательство.

– Мне вообще не нужен шах Кярс, – улыбнулся я сердитому золотому воину. – Я даже не знаю, кто он и чем правит. Мои требования не изменятся. Я хочу получить святого правителя, живого, и мага, живого или мертвого, и хочу узнать, где находится северный проход. Без этого все вы будете мертвы к завтрашнему дню. Мое милосердие испаряется с каждой секундой, так что решайте побыстрее.

Я ушел, как никогда сбитый с толку. Все они казались совершенно искренними и отчаявшимися. Но как они могли предъявить какого-то другого царя и утверждать, что святой правитель Зафар мертв уже семьсот лет? Странно, что рубадийская хатун в пустыне тоже утверждала, что меня нет столько же времени. Неужели эти двое сговорились и устроили какой-то чудовищный фарс?

Когда я шел через ряды своих солдат к пещере, которую превратил в свой командный пункт, в голове пронеслась страшная мысль: а что, если это не уловка и не безумие?

«Какая-то другая Зелтурия», – сказал Томус. Что, если он был прав?

12

Кева

Кровавый туман, застилавший улицы Зелтурии, немного рассеялся. Я увидел закованного в доспехи предводителя крестейцев, разъяренно шагающего прочь от Кярса, Като и Абу. Его окружали воины со щитами. Я встал на уступе скалы, взмахнул Черной розой и сказал Кинну:

– Давай! Пронеси меня прямо над ним!

Разноцветный птах покачал головой, и с нее упало перышко.

– Слишком много солдат. Если они…

– Да мне плевать. Я не дам этому снова случиться. Отнеси меня, или я спрыгну сам.

Скольких я уже зарубил? Сотни? Тысячи? Но какое значение имеет их число? Врагов больше, чем песка в пустыне, как будто сам кровавый туман наколдовал этих странных крестейцев.

Я поспал час на уступе, пока Кинн вел наблюдение, поел фиников, которые он где-то нашел, и выпил воды из бурдюка, который он раздобыл. Я отдохнул, подкрепился и теперь жаждал покончить с этим.

– Вперед, Кинн.

Джинн схватил меня за плечевые пластины, поднял и расправил крылья. Кровавый туман устремился мне в нос и уши, закладывая их. Мы скользили над массой крестейцев со щитами, пока не оказались прямо над их предводителем.

– Сейчас!

Кинн выпустил меня, и я полетел вниз. Я приземлился на какого-то несчастного глупца и раздавил его сапогами. Затем сделал круг, разрубая доспехи, плоть, щиты и головы, окрашивая мир в разные оттенки металла и один оттенок красного.

Но предводитель каким-то образом успел вовремя отступить, уклонившись от моего удара, и теперь его прикрывали щитами солдаты.

От яростных криков звенело в ушах. Я пытался пробиться сквозь бесконечную стену крестейских щитов к человеку, только что разговаривавшему с Кярсом.

И тут я почувствовал, как меня сжимают и тянут. Они не сражались со мной. Они схватили меня за руки, ноги, шею и голову и тянули так сильно, что кости стали гнуться внутри доспехов. Пот, кровь и плоть от моих отчаянных взмахов клинком покрыли нас всех, и я испугался, что это конец.

Я вырвался и срубил целую шеренгу крестейцев. Наконец я увидел лицо их предводителя. Это оказался не возвратившийся Михей, как я боялся. Он был ниже ростом, старше, менее крепкий, с проблесками седины в бороде. Он больше походил на Мурада, чем на Михея. Но его карие глаза разглядывали меня со спокойным любопытством. Мне оставалось только рвануть вперед, но я не мог пошевелить руками, поскольку солдаты сзади и сбоку жаждали разорвать меня на части.

– Я забираю тебя отсюда! – Голос Кинна звучал так, будто тот находился за тысячу миль от меня.

Я изо всех сил старался пошевелиться. Меня тянуло и давило множество рук, но они не сумели пробиться сквозь доспехи, не сумели отделить меня от них. Они могли лишь не давать мне двигаться.

Один крестеец попытался выхватить мою саблю. К рукояти потянулась рука, словно щупальце осьминога. Я шевельнул головой и ударил его шлемом в лицо. Его череп раскололся.

И тогда они все разом набросились на меня. Тела закрыли розовый дневной свет. Я тонул. Задыхался. Мысли улетучились вместе с возможностью двигаться.

Я решил, что пришел мой конец.

Очнулся я в шатре. В мрачном лунном свете, пробивавшемся сквозь швы, я разглядел приглушенные абядийские цвета стен. Меня укрывало грубое одеяло из верблюжьей шкуры, а постелью служил мягкий ковер в аланийском стиле. Подушка тоже была украшена аланийским цветочным орнаментом и идеально подходила для моей бушующей головной боли.

– Мне приснился самый жуткий сон, – пробормотал я, повернул голову вправо.

Я увидел Кинна, сидевшего в позе утки.

Черные доспехи были рассыпаны по полу, а ножны с Черной розой лежали рядом со мной.

– Это не сон. Я едва вытащил тебя из Зелтурии. Сейчас ты в безопасности, в отдаленном абядийском лагере. – Кинн подлетел ко мне и приземлился рядом с моей головой. – Если хочешь приятный сон, могу помочь.

– Как насчет того, что длится вечно?

– Такого не бывает. А теперь отдыхай. Ты единственная надежда на тысячу миль вокруг.

Ну что за неприятные слова.

– Я не единственный маг на земле. Два или три вроде служат шаху Бабуру.

– Кашан в пятистах милях отсюда.

– И они проигнорируют то, что произошло с нашим святым городом?

– Не могу такого представить. Маг должен защищать веру.

Я опустил голову на подушку, готовый уснуть.

– Что вообще случилось? У меня в голове сплошной кровавый туман.

– Крестейская армия появилась незнамо откуда. Точно как в Костане.

Неужели обязательно было говорить так прямо?

– Не незнамо откуда. Из облака крови… рожденного звездной магией Сиры.

– Как скажешь.

В ночи стрекотали пустынные сверчки, от умиротворяющего звука мои кости таяли на постели. Он был гораздо лучше, чем крики, уже несколько часов звеневшие в ушах.

– Если я – единственная надежда, мы все обречены.

– Помни, что ты не один. – Голос Кинна дрогнул от пустой надежды. – И никогда не был один. Мы все с тобой.

– Разыщи Сади, – сказал я, уносясь в полную волн темноту. – И не возвращайся, пока не найдешь.

Меня окружало тихое, скучное селение Томбор. Рядом стояла Сади. И Мелоди тоже. Мы все жили в маленьком домике на берегу одного из притоков Сир-Дарьи. Каждый день я колотил молотом по раскаленному металлу, радуясь речному бризу. Вечерами я читал Таки, наслаждаясь изяществом его стихов. И я пил ячменную брагу и курил вишневый гашиш, пока разум не становился мягче шелка. Иногда я чему-нибудь учил Мелоди, например чинить кожаные сандалии. Каждое новолуние мы с Сади отправлялись в самую зеленую часть леса и занимались любовью у водопада, а джинны из племени джаннов наблюдали за нами.

Сон продолжался целую вечность. Дар Кинна.

Но я все же проснулся, и он растаял как весенний снег в пустыне.

Я встал и заковылял к выходу из шатра.

Низко висевшее на востоке солнце освещало оазис мягким светом. Среди пальм, прудов и невысоких трав в беспорядке стояли шатры. Верблюды пили воду из пруда, другие спали, положив головы на мягкий песок.

Я разделся и вошел в пруд. Вода доходила только до бедер, но этого было достаточно. Я смыл с себя пот и облил голову. Верблюды жевали жвачку и наблюдали.

Я больше не мог игнорировать снедавший меня страх: Сади мертва?

Я сел в воду и попытался разобраться в нем. Храмы и пещеры – идеальное укрытие. За долгий день сражений я заметил, что большинство дверей в них были закрыты. Крестейцы не могли пробить эти двери из песчаника без бомб или таранов. И даже если бы им удалось, их встретил бы огонь аркебуз гулямов.

Нет, вряд ли она мертва. Но скоро умрет, так же как Кярс, Като и Апостолы, если им никто не поможет.

Где-то среди шатров зарыдала женщина. Верблюды подняли головы, их уши шевелились, пока траурный плач то усиливался, то затихал. Во время осады Растергана женщина плакала каждое утро с такой регулярностью, что я определял по ней время начала своего караула. Я стоял на осыпающейся западной стене и потирал заледеневшие руки, глядя, как Ираклиус завтракает на своем холме и приказывает саперам взорвать нас. Женский плач, от которого поначалу меня бросало в дрожь, стал привычным и почти утешающим. Помню, как я думал, что если переживу эту осаду, то вернусь к Лунаре и проживу остаток жизни в любви и уюте.

Сейчас я мог только посмеяться над тем мальчишкой.

По траве захрустели шаги. Я повернулся и увидел девушку с кровавыми рунами на лице.

К счастью, вода скрывала мою наготу. И все же мне хотелось вылезти и обнять Рухи, такое облегчение я испытал при виде нее.

Она села у края пруда.

Я не знал, что сказать. И, по всей видимости, она тоже.

Рухи поболтала в воде покрытой рунами рукой.

– Ты что-нибудь ел?

– Несколько фиников.

– Ты пробыл в Зелтурии от заката до заката. Ты должен проголодаться.

Я покачал головой.

– Вовсе нет.

– Ты ранен?

– Нет. Где мы?

– В оазисе далеко в пустыне.

Похоже, никто из нас не хотел быть слабым. Я потер щеки. Руки были уже мокрые, поэтому нельзя было понять, плачу ли я. Скорее всего, нет, слишком пусто было внутри.

– Не знаю, пережила ли моя семья все это. – Рухи крепко зажмурилась, но слезы все равно потекли. – Не знаю, жив ли кто-то из Апостолов. Дышит ли кто-то из моих друзей.

Она была родом из этих песков. Какая безмерная трагедия для нее. Конец ее мира. Мне приходилось беспокоиться о судьбе немногих, а у нее были десятки, а может, и сотни людей, из-за которых она должна была переживать до смерти.

– Лат мы принадлежим и к ней мы возвращаемся, – произнес я.

– Даже фанаа не может избавить от этого чувства.

– Возможно, так и должно быть.

– Это даже хуже адской боли от рун.

Я хотел бы сказать, что станет легче. Но это была бы наглая ложь. Может, ей и нужна утешительная ложь, вроде того сна, что подарил мне Кинн. Милосердный обман.

– Сейчас мы можем только сражаться, – сказал я. – Больше ничего не остается. Жизнь превратилась в череду битв, каждая из них порождает следующую. Ты убиваешь врагов, но наживаешь новых, и приходится убивать их. И так по кругу.

– Неужели теперь так и будет?

– Ты всегда можешь сбежать. Или простить. И то и другое – трусость. И зло, каждое в своем роде.

– Прощение – зло?

Я кивнул, уверенный в своей ненависти.

– Это самое коварное зло. Прощать тех, кто губит землю… не тебя ли тогда следует винить в их злодеяниях? Справедливость – единственное добро. И нет ничего справедливее, чем око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

Она подняла руки.

– Но я не боец. Не убийца.

– Тогда позволь мне делать это за тебя.

– Я не возложу на тебя такое бремя.

– Бремя? – Я рассмеялся. Какое же это было облегчение. – Я жажду крови, как никогда. Думаешь, мне не нравилось то, чем я занимался от заката до заката? Думаешь, я не радовался, отправляя столько душ в самый холодный ад? Это моя величайшая радость. И я хочу еще.

Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

– Как ты можешь говорить такое, Кева? Даже святой Хисти сражался только ради защиты. Завоевывал, только когда ему приходилось это делать.

– Ты удивлена? Отец учил меня одному – убивать врагов. Я не смогу не получать от этого удовольствия. Оно почти божественное. По крайней мере, сейчас, когда я точно знаю, что нет иного пути. Не важно, куда я пойду, все дороги заканчиваются кровью.

Я встал, прошел мимо заплаканной Рухи, не скрывая своей наготы, и вернулся в шатер, где завернулся в колючее верблюжье одеяло и лег, намочив все вокруг. Мне не нужна была одежда. Темные доспехи и сабля, вот и все украшения, которые я желал. С ними я наконец смогу убить всех злых людей. Конечно, медленно. Я буду уставать. Но я могу убивать, пока все они не встретят справедливый конец. А у тех, кого защищает само зло, вроде Сиры, я могу убить всех, кого они любят и кто любит их. Я способен сделать их жизнь тюрьмой из боли, как они поступили со многими людьми.

В шатер вошла Рухи и опустилась на колени возле постели, глядя на меня. На кровавых рунах на ее лице блестели слезы, словно алмазы.

– Ты видела Кинна? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я не могу видеть невидимое. Но я видела, как он принес тебя сюда, пока ты спал.

– Я часто забываю об этом, – проворчал я.

– Тебе нужна одежда? – Как безразлично она это произнесла. В ней не осталось духа. И все же она пыталась помогать хотя бы в мелочах.

– Думаю, да.

Рухи пошла к маленькому сундуку в углу и вынула белый кафтан длиной до лодыжек.

– Это подойдет?

Я кивнул.

Она бросила кафтан на мой ковер и снова села. Бедная девочка. Я накинулся на нее со своими яростными догмами. Ей не нужно было слышать о моей жажде крови. Она верующая. В Писании Хисти много утешающих слов. Они куда лучше подойдут для смягчения ран, чем моя желчь.

Я знал это выражение лица. Смотришь в землю, рот приоткрыт. Глаза забывают моргать, и потом удивляешься, почему они сухие. Я видел этот пустой взгляд у многих людей на всех войнах, в которых участвовал. Шок, вот так просто. От него нет иного лекарства, кроме времени.

Я и сам был в шоке, об этом говорила пустота в груди. Хорошо. Не чувствовать – самое большое милосердие.

Снаружи донесся топот верблюжьих копыт. Мгновением позже в шатер вошел бледный мужчина в черном одеянии абядийского пастуха.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я Хуррана.

– Я помешал?

Мы с Рухи покачали головами.

– Пустыню прочесывают йотридские и силгизские охотники, – сказал он. – Наши разведчики заметили их в нескольких милях отсюда.

– Наши разведчики? – усмехнулся я.

– Кева, я здесь, чтобы помочь абядийцам обрести безопасность.

– У тебя была возможность помочь. Если бы ты убедил свою семью поддержать Кярса, Сира не набралась бы такой смелости. Десять тысяч кашанских хазов твоей семьи могли бы прийти сюда и встать на ее пути. Ничего этого не случилось бы. Но ты, корыстолюбец, поступил наоборот.

Хурран положил в рот изюмину, а потом бросил мешочек с изюмом на мою постель.

– Ты прав. Что я могу сказать? Я провел шесть лет в тюрьме и не знал, на что способна Сира. А во время переговоров в Зелтурии я поступил как любой разумный человек. Торговался.

– Торговался? Мы предложили твоему брату второй и третий по могуществу пост в Аланье! Ах, так тебя оскорбило то, что ты ничего не получил для себя, да, Хурран?

– Возможно, – пожал плечами он. – Я не стал бы этого исключать. Может, я и гнил в темнице шесть лет в собственном дерьме, но я все же первенец Мансура. У меня есть гордость.

– Гордость. Лучшего яда не купить даже у кашанского торговца змеями.

Я сбросил одеяло и натянул белый кафтан, который Рухи оставила на полу.

– Кева, Хурран пытался помочь нам, – сказала Рухи, не глядя на меня. – Он сделал все, что мог, чтобы спасти как можно больше людей. Он не совсем дурной человек.

– Я и не говорил, что он совсем дурной, просто он не такой особенный, каким себя считает. Шесть лет в тюрьме не пошли ему на пользу.

– А какую пользу они должны были мне принести? – спросил Хурран, наблюдавший за тем, как я одеваюсь.

– Для начала ты мог бы научиться скромности.

Он ухмыльнулся.

– А она нас спасет, скромность? Был ли Темур Разящий скромным?

– Если ты взялся подражать ему, у тебя плохо выходит.

– Как я уже сказал, я пытаюсь помочь абядийцам.

– Так помогай. Или тебе нужна благодарность? Нужно, чтобы поэты воспевали тебя, как воспевали Темура?

Хурран устало вздохнул. Конечно, я нагрубил ему, но я был в дурном настроении, и не без причин, а мягкое лицо этого человека доставило бы удовольствие моим кулакам.

Не то чтобы я собирался его ударить.

– Как я уже сказал, отряды силгизов и йотридов грабят, убивают и захватывают в рабство всех абядийцев на своем пути. Тебе и всем в этом оазисе нужно отправиться в более безопасное место.

– Я не собираюсь убегать от каких-то йотридских и силгизских ублюдков, – рявкнул я. – Я выпотрошу их всех.

– Я говорил с Рухи, – ответил Хурран. – Но ты один, Кева. Даже с помощью колдовства тебе не защитить всех абядийцев в Аланье.

– Сира пытается уничтожить всех нас? – Рухи всхлипнула. Шок больше не мог сдерживать печаль. – Почему?

– Спроси у скорпиона, почему он жалит.

Я усмехнулся так же ядовито, как этот воображаемый скорпион.

Хурран сказал:

– У Сиры и союза силгизов и йотридов есть причины, чтобы хотеть очистить эти пески от абядийцев. Во-первых, это дает их всадникам цель, и общая цель позволяет двум племенам сблизиться и забыть старую ненависть ради новой. Во-вторых, торговые семьи абядийцев на протяжении многих поколений копили огромные богатства, а жили по большей части как нищие. Учитывая плачевное состояние Кандбаджара и ненасытность силгизов и йотридов, Сира, скорее всего, испытывает большую нужду в золоте и драгоценностях.

– Ты прочитал много книжек? – ухмыльнулся я.

– А чем, по-твоему, я занимался в подземелье? У нашего врага множество разных мотивов, нужно понимать их.

Хурран был прав, и я не мог насмехаться над тем, кто читает книги. Я сам немало прочел их в юности по наставлению Тенгиса. Но я был скорее человеком дела, чем любителем чтения, и всегда считал, что опыт дает больше знаний, нежели книги. Тем не менее в них можно почерпнуть опыт других людей, зачастую весьма полезный.

– Зелтурия. – Само слово причиняло мне боль. – Если ты так мудр и вот-вот лопнешь от знаний, скажи, что случилось в Зелтурии.

Хурран нахмурился и покачал головой.

– Ты был там. Что ты видел?

– Что я видел? – Я усмехнулся от безумных воспоминаний. – Я видел крестейцев. Слышал, как они поют свою мерзкую Ангельскую песнь, заливая город кровью. Они были подобны холодному морю, затопившему нашу святую землю. Все, кто не добрался до храмов, утонули в нем.

Хурран сел на мою постель, схватил мешочек с изюмом и дрожащей рукой бросил несколько штук в рот.

Рухи протянула открытую ладонь, тоже покрытую кровавыми рунами, и Хурран насыпал ей несколько изюмин.

Я сел на мокром, усыпанном песком ковре так, что мы трое образовали круг. Хурран и Рухи жевали изюм и размышляли.

Молчание нарушил Хурран.

– У крестейцев было больше года, чтобы собрать новую армию после поражения в Сирме. Но наносить удар так глубоко на вражеской территории не имеет смысла.

– Не согласен, – сказал я. – Я сражался с крестейцами всю жизнь. Их ненависть к нам может заполнить пространство между землей и звездами десятикратно. Ничто не доставит им бо́льшую радость, чем низвержение нашего священного города.

– Но как крестейцы оказались внутри кровавого облака? – спросила Рухи. – Я видела такие облака раньше, и они никогда не переносили людей. Они странные и зловещие, но… но они не способ передвижения.

– Михей Железный воспользовался Лабиринтом, чтобы попасть в Костану, – ответил я. – Его вела соединяющая звезды. Когда я столкнулся с Сирой, она соединила звезды, чтобы спастись. И сразу после этого с неба спустилось кровавое облако и поглотило священный город. Это она привела крестейцев в Зелтурию, так же как Лунара привела их в Костану.

– Лунара? – повторил Хурран. – Кто это?

– Я хотел сказать – Ашери.

Досадная оплошность. Я не хотел говорить ему, что Ашери – это Лунара, моя жена. Рухи знала, но Хуррану такое доверить я не мог.

– Лунарой звали твою жену. – Взгляд Хуррана пронизывал меня насквозь. – С чего бы тебе путать два этих имени?

– Откуда ты знаешь о моей жене? Прочитал обо мне книжку?

Он смущенно поерзал.

– Я читал сведения о тебе, собранные писцом. Почему бы и нет? Мы же вели переговоры.

– Давайте двигаться дальше, – вмешалась Рухи, пытаясь спасти меня. – Значит, Сира наколдовала этих крестейцев. Зачем?

– Чтобы они убили нас для нее, это же очевидно, – ответил я.

– Погоди, – поднял палец Хурран. – Ты сказал, что крестейцев в Зелтурии было целое «море». Если они так многочисленны, разве они не представляют угрозы для самой Сиры? Она хочет забрать Зелтурию себе. И насколько последователи Пути Потомков ненавидят святых, настолько же почитают Хисти. Они не захотят навредить его усыпальнице.

– Если Сира кому-то и поклоняется, то Спящей, – сказал я. – В ней нет любви к Лат, Хисти или Потомкам. Она обращается к вере, чтобы набрать силу и стать султаншей султанш силгизов и йотридов.

– А что насчет крестейцев? – спросил Хурран. – Кто их предводитель?

– Мы не знаем наверняка, что Михей Железный мертв. – Я сжал кулак. – Как и я, он пропал в Лабиринте. И, как и я, мог найти выход. Может, все это время он заново собирал армию фанатиков. – Хотя с Кярсом вел переговоры другой человек, он мог действовать по приказу Михея.

– Слишком много «может», – заметил Хурран.

– Чего еще ты хочешь? – ответил я.

Хурран бросил в рот горсть изюма, его зубы еще больше почернели от сладкой мякоти.

– Насколько я знаю, ни одна душа не выбралась из города после того, как спустилось кровавое облако. Ты вошел и вышел. Расскажи мне все, что ты видел.

Я поднял руки.

– Я же сказал. Я видел крестейцев.

– Что на них было надето?

– Доспехи. Только… они были какие-то другие. Не черные, как у Михея.

– Другие доспехи означают другого командующего. А что скажешь про их оружие?

– Они не использовали аркебузы, в отличие от людей Михея. – Я почесал бороду. Над этим стоило поразмыслить. – Их клинки – дерьмо. Короткие, прямые железные обрубки. Я работал со сталью и железом, когда был кузнецом, и могу сказать, что в этих мечах не было ни капли стали. А паладины Михея использовали только сталь. – Я потер пульсирующий лоб. – Доспехи были тоже из чистого железа. Гулямы пробивали их насквозь. Только ублюдков было так много, что это не имело значения. Они победили бы нас и с дубинами.

Хурран почесал нос. Должно быть, это значило, что он думает.

– Может быть, это не профессиональное войско.

Я покачал головой.

– Абсолютно профессиональное. Они хорошо обучены, это уж точно. Они знают, как пользоваться своим дерьмовым оружием, как держать строй, не обращая внимания на огонь из аркебуз. Они будто единый железный организм.

Рухи задала очевидный вопрос:

– Тогда почему у профессиональных солдат такое плохое оружие и доспехи?

Мы все поразмыслили над этим, но не нашли ответа.

– Ты видел какие-нибудь отличительные знаки на доспехах? – спросил Хурран.

Я кивнул.

– Символ из восьми колонн.

Хурран сжал пустой мешочек из-под изюма.

– Разве символ крестейцев не алмаз с четырьмя глазами? Его называют знаком Цессиэли в честь одного из двенадцати ангелов. Тогда что это за колонны?

Я развел руками.

– Я сражался с крестейцами двадцать лет, но не видел такого символа.

– Ты слышал их речь? Они говорили по-крестейски?

Я сгорбился.

– Язык звучал похоже на крестейский. Я достаточно слышал крестейской речи, чтобы понять это. Но что-то в том, как они говорили… акцент… показался мне необычным. Большего сказать не могу, поскольку не знаю крестейского.

– Итак, если сложить все это вместе, какой мы можем сделать вывод? – спросила Рухи.

Хурран откашлялся.

– Они могли явиться из какой-нибудь другой страны континента Юна… Но мало кто может собрать десятки тысяч обученных солдат. И почему у них нет аркебуз и стальных доспехов или оружия? Думаю, мы слишком мало знаем, чтобы делать обоснованные выводы.

– Согласен, – сказал я. – Поэтому я полечу туда.

Я желал этого всей душой.

– Кева. – Рухи схватила меня за руку. – Если их и правда десятки тысяч, что, если они окружат тебя и вытряхнут из доспехов?

– Они уже едва этого не сделали. Но я готов пойти на такой риск. Кроме того, Кинн всегда может унести меня оттуда, они его не остановят.

Рухи крепче сжала мою руку.

– Если мы заговорили о джиннах… вместо того чтобы лететь туда с Кинном, почему бы тебе не попросить помощи у ифритов? Не пора ли поговорить с их султаном?

Я боялся этого разумного предложения.

– Если я потребую от него подчиниться, а он не согласится, знаешь, что может произойти?

Рухи кивнула.

– Он может забрать у тебя маску.

– Слишком рискованно. Я не достиг ни малейшей степени фанаа, а значит, у него есть веская причина для отказа. Особенно после того, что произошло с Марадой.

– Но Марада подчинилась тебе. Значит, есть другой способ заставить их подчиниться, кроме фанаа.

– И я не знаю, в чем он заключается. По крайней мере, не уверен.

Возможно, в конце концов мне придется пойти на этот риск. Но сейчас я хотел вернуться в Зелтурию. И хотя не сознался бы в этом ни Хуррану, ни Рухи, но больше всего я хотел узнать, в безопасности ли Сади. Когда напали крестейцы, она должна была находиться в своей комнате под храмом Святого Хисти. Но она не из тех, кто станет сидеть сложа руки и предоставит сражаться другим, когда на кону стоят жизни стольких людей.

Но если Сади не успела скрыться в храме, значит, она мертва. В любом случае я больше не мог терпеть неизвестность.

Я как раз закончил застегивать доспехи, когда грохот конских копыт возвестил о прибытии силгизов и йотридов. Они, конечно, выслеживали абядийцев, но нашли меня. Тем хуже для них.

Я вышел на песок, чтобы встретить их.

Заметив мои сверкающие черные доспехи, силгиз, их предводитель, резко натянул поводья, и из-под копыт его лошади полетел песок.

К сожалению, пешком мне за лошадьми не угнаться, а Кинн еще не вернулся. Поэтому я стоял у шатров с черным клинком в руках, а десять всадников, поровну силгизов и йотридов, держались на расстоянии примерно тридцати шагов.

– Ты что, только что намочил штаны? – крикнул я.

– Говенный черный джинн, – прокричал предводитель в ответ.

Беда в том, что, если я отправлюсь в Зелтурию, никто не помешает им творить зло. Даже если абядийцы сбегут, кашанские кобылы смогут преследовать их до самого побережья Юнаньского моря.

Эти силгизы и йотриды должны умереть.

– Будьте прокляты вы и ваши святые, – выкрикнул предводитель. – Я нагажу на труп святого Джамшида, прежде чем отправлюсь домой трахать свою абядийскую рабыню.

Какие скучные насмешки у этих силгизов, никакой выдумки. Между тем янычары славились умением издеваться над врагами.

Ко мне подошла Рухи, ее лицо снова закрывало черное покрывало.

– Спаси Лат этого мерзкого человека.

– Они больше не считают нас братьями по вере, – сказал я. – Они убедили себя, что справедливо проливать нашу кровь за то, что святые правители сделали с Потомками семьсот лет назад. И не прекратят лютовать, пока мы все не заплатим за то преступление. Уничтожение абядийцев – только начало.

– Хурран ходит от шатра к шатру, пытается уговорить всех бежать. Спасибо, что сражаешься за нас.

– Сделаю, что смогу. – Я посмотрел на бледное небо. – Во имя Лат, где же Кинн? Будь он здесь, я сам бы охотился на них.

Рухи пожала плечами.

– А что, если абядийцам уйти в горы? – Я указал на далекие вершины в направлении, противоположном Зелтурии. – Кармазийские горы простираются до Юнаньского побережья и Сирма.

– Не знаю, захотят ли кармазийцы принять нас. – Кармазийцы – народ Сади и Хуррана.

– Разве абядийцы и кармазийцы не ладят?

– Мы никогда особенно не враждовали. Они не трогают нас, мы не трогаем их.

– Я слышал, что некоторые кармазийские племена почитают другого бога.

– Я тоже об этом слышала, но никогда с ними не встречалась. Однако Селуки охотились на них.

Я вспомнил, что именно так мать Сади, Хумайра, попала в гарем шаха Мурада.

– А как насчет Доруда? Там правят великий визирь Баркам и принц Фарис. Абядийцы могут найти укрытие за стенами города.

– Согласна. У Баркама были в роду абядийцы. Надеюсь, он нам поможет.

На лошади я мог бы погнаться за всадниками, которые до сих пор наблюдали за нами с некоторого расстояния. Но здесь были только верблюды. И я не мог отвести глаз от врагов, чтобы не дать им начать стрелять из луков или атаковать лагерь с флангов или тыла.

– Как же я хочу перебить их, – разочарованно проворчал я.

– Хотела бы я тебе помочь. Похоже, я бесполезна.

– Ты – Апостол Хисти, твое поле битвы – сама душа. А это оставь мне.

– Знаю. – Она положила руку мне на плечо. – Я просто… Я волнуюсь за тебя.

– Волнуйся за своих сородичей. На мне доспехи из осколков треклятого Ангела. Со мной ничего не случится.

Рухи кивнула и побежала к шатрам, а я направил свое внимание на силгизов и йотридов.

Но они не приближались, слишком боялись меня.

– Эй ты, вонючий конюх! – Я снял шлем и бросил его на песок, затем скинул бо́льшую часть доспехов и остался в кафтане, развевающемся на ветру. – Мы с тобой, один на один, глиста кусок. Неужели твой отец был таким трусом? Поэтому он трахал только свою лошадь?

Предводитель-силгиз подъехал ближе. Большой, туповатый на вид, с бритой головой, густыми усами и гладкой кожей. Голову он держал высоко.

– Ты никакой не джинн. Просто еще один грязный песчаный говнюк, которого я трахну в задницу.

– Без оружия. – Я бросил Черную розу. – Борись со мной. Победишь, и мои доспехи и ятаган твои.

Недоумок спрыгнул со своей ржущей лошади.

– Будь по-твоему.

Он трижды хрустнул костяшками пальцев.

Этот идиот замахнулся, я увернулся, а затем ударил его коленом в твердый живот и сразу отступил. Но он только смачно рыгнул и попытался схватить меня за горло огромной правой рукой. Я отступил назад и нанес косой удар в челюсть, костяшки пальцев попали ему под глаз.

Он споткнулся, взметнув песок, ухмыльнулся и встал, как каменный, внимательно и спокойно глядя на меня. Я нанес еще один удар, он перехватил его и вывернул мне руку. Я закричал от боли в костях. Он схватил меня за шею, повалил на землю и придавил коленом, в рот и нос мне набился песок.

– Он мой! – крикнул силгиз своим всадникам.

Они галопом понеслись к нам, так что задрожала земля. Силгиз вдавил мое лицо в песок, словно надеясь, что оно взорвется от нажима.

Я извернулся и схватил его за руку. Используя технику, которой меня научил Тенгис, я одним движением согнул ее назад. Щелчок. Тупой говнюк завыл и стал вырываться. Песок закрывал мне обзор. Я встал и побежал к Черной розе.

Уклонившись от стрелы, я с гулким лязгом выхватил Черную розу из ножен, когда всадники оказались уже близко.

Они скакали быстро и не могли сохранять строй. Я зарубил первую лошадь, белую, она сбросила седока и с визгом врезалась в крепкую пальму.

– В доспехах или без, этот человек джинн! – крикнул один из йотридов.

Пятеро йотридов натянули поводья и повернули назад, оставив мне только троих силгизов. Вот тебе и укрепление связей между двумя племенами.

Один попытался затоптать меня, но я отсек голову его пятнистой кобыле. Брызнула кровь. Всадник упал, затем поднялся на ноги и, спотыкаясь, пошел к деревьям. Опасаясь оставлять врага за спиной, я повернулся и побежал за ним. Одного удара в живот оказалось достаточно. Перепуганная лошадь под одним из двух оставшихся всадников взбрыкнула и подбросила седока в воздух. Он с хрустом упал на твердую землю. Судя по тому, как он корчился и кричал, у него были сломаны кости. Я мог бы оставить его помучиться, но предпочел перерезать горло.

Последний всадник не нападал. Он выпускал стрелы из огромного сборного лука. К несчастью для него, я уклонялся от стрел всю свою жизнь. Когда я начал сокращать расстояние между нами, он ускакал.

Поэтому я вернулся к их предводителю, большому ублюдку, которому я сломал руку после того, как он решил, что может побороть меня. Острием Черной розы я прочертил кровавую линию вверх, начав с его мошонки.

Его пронзительные крики стали невыносимыми даже для меня. Но они сработали. Последний всадник крикнул: «Брат!» – бросил лук и поскакал ко мне. Я нырнул под его копье и перерезал ноги его кобыле. Как только силгиз рухнул на землю, я проткнул клинком его грудь, и изо рта у него хлынула кровь.

Теперь нужно было прекратить крики. Борец истекал кровью, как дырявый мешок. Мне хотелось наказать его, продлив страдания, но все же лучше было предоставить это хранителям ада. Я вонзил клинок ему в горло, и наконец наступила тишина.

13

Сира

Сидя в одиночестве в своей юрте и слизывая пену с тамариндового шербета, после долгих раздумий я пришла к выводу: Зелтурию и в самом деле захватил Базиль Изгнанный.

Семьсот лет назад он пропал, а теперь снова появился. Это самое безумное, но очевидное объяснение. Я вызвала его к жизни, соединив звезды, исполнила пророчество восточных этосиан. Как сказала Селена, через меня явил свою волю Архангел, показав чудеса верующим. Вот только это был не Архангел.

Это Хавва, Спящая.

Через полог в юрту влетела птица. Махая крыльями, она вонзила жуткие когти в расшитую блестками подушку. Дронго с перьями цвета обсидиана уставился на меня.

Я уже собиралась выгнать птицу, как вдруг ее голова с хрустом запрокинулась наверх. Щелк. С таким звуком вытягивались руки и ноги Марота в соборе святого Базиля. Щелк. Теперь ее шея была уже длиной с мою руку. Еще один щелчок, и левая лапа дронго выдвинулась вперед и удлинилась. Щелк. А потом и правая. Щелчки раздавались беспрерывно, из покрытой перьями кожи вырывались кости и вырастали до размера человеческих руки и ног.

Мне хотелось закричать и сбежать. Но я боялась того, что сделает эта тварь, если я хотя бы моргну. Поэтому я наблюдала за ней под какофонию щелчков и хруста, пока она не встала на костяных ногах.

Перья цвета обсидиана упали на ковер и исчезли. Кости обросли сухожилиями, а те, утолщаясь, стали мышцами, прямо на моих глазах будто рождался человек, только вне утробы. На его груди образовалась влажная, мясистая и покрытая жиром мышца, она билась и качала кровь, которая теперь текла по черно-синим венам.

Я ущипнула себя. Шлепнула себя по щеке. Открыла рот, чтобы закричать.

– Нет. Не кри-чи.

Каждый слог звучал в своей тональности, словно они проскакивали через зазубренное горло.

Я подчинилась. Мои руки дрожали. Матушки здесь не было, и я не могла даже помолиться.

На мышцы натянулась кожа – с таким звуком кожевенник растягивает коровьи шкуры. Она была бледно-голубая и прозрачная.

Выросли и глаза, и ресницы над ними. А чуть ниже взбух нос, как гора после землетрясения. И на гладкой коже прорезался рот.

Из головы, словно лианы, прорастали сияющие лазурные волосы, выпрямляясь, пока не удлинились до пояса.

Теперь передо мной стояла женщина. Ее глаза были белыми, пока в них не появились зеленые водовороты, сформировавшие спиральные зрачки.

Груди у нее были небольшие и без сосков. В животе возник пупок, казавшийся неестественно гладким. На пальцах выросли ногти, а на ладонях сами собой прочертились линии.

И наконец, творение было закончено. Ее губы были похожи на лед. И когда она шагнула ко мне, юрта наполнилась холодом. Вот только она не шагнула. Ее ступни не касались ковра. Она парила над ним, шевеля пальцами ног.

– К-к-кто т-ты? – Я не могла сдержать дрожи.

– Успокой свое черное сердце, Сира. – Голос такой воздушный, словно мог подняться над облаками. – Я не причиню тебе боли… тем способом, какого ты боишься.

Лучше бы я не снимала повязку с глаза. Никогда не сдергивала покров с другого мира.

Пока она смотрела на меня, ее зрачки растворились, осталась только туманная зеленая поверхность. Затем они преобразовались в спирали и снова растворились, как будто с трудом сохраняли форму.

– Глаза – это вечная проблема, – сказала она. – Но остальное ведь тебе нравится?

– Ч-что?

– Это простой вопрос, Сира. Тебе нравится то, что ты видишь?

Не считая глаз, бледной кожи и еще нескольких странностей, тело было вполне человеческим. Изящным и с тонкими руками, как у Веры.

– Т-т-ты в-выглядишь н-нормально.

– Всего лишь нормально? – Она мрачно и гортанно хмыкнула, ничего общего с нежным и воздушным голосом. – Я долго старалась, чтобы принять этот облик, и надеюсь, ты его оценишь. Если хочешь знать, я дэв.

– Д-дэв?

– Мы вроде джиннов.

Джиннов? Ну конечно. Только джинны и ангелы могут менять форму.

– Меня зовут Саурва, я дочь Ахрийи.

– Дочь… кого-кого?

– Ты же не глухая, Сира. Ты меня слышала.

Она присела передо мной на корточки. Ее окружил сверкающий, как бриллиант, ореол. Она намотала на палец лазурный локон и подкрутила его.

– А ты думала, что можешь заглянуть за покров, но при этом оттуда никто не заглянет в ваш мир?

– Я-я-я… никогда не хотела… никогда не просила наделить меня способностью заглядывать за покров.

– Ты сама-то в это веришь?

Я сделала глубокий вздох и выдержала паузу. Потерла ладони. Подумала о матери. О ее стойкости и тепле. Она стояла лицом к лицу со смертью. Потеряла обоих сыновей. Конечно же, я сумею противостоять всему, что бы это ни было.

– Чего ты хочешь?

Саурва попыталась коснуться моей щеки, и я вздрогнула. Она подплыла ближе, не касаясь ступнями ковра, но по-прежнему сидя на корточках.

– Считай меня заменой Марота. – Она улыбнулась так, словно не знала, как надо улыбаться. – Ты просто мелкая норовистая крыса, даже после всего, что мы для тебя сделали. Совсем негодная замена Лунары. Она была бесстрашна.

– Кто такая Лунара?

– Не важно. – Ее левый зрачок растворился, но правый остался спиралью, которая вращалась, гипнотизируя меня. – Дам тебе совет, Сира. Не позволяй своим людям войти в Зелтурию.

Но именно таковы были наши намерения. Лучшего времени для захвата Зелтурии не придумаешь, пока засевшие внутри враги изматывают друг друга. Промедление позволит крестейцам укрепиться.

– Почему?

– Сейчас Зелтурия стала эпицентром другого мира. Нового царства ангелов.

– Что-что?

– Хватит вести себя как невежда. – Существо гортанно хмыкнуло. – Больше всего на свете ненавижу глупых и напуганных крысенышей. И не забывай – это ты послужила всему причиной. Если бы существовал вселенский закон, ты отправилась бы прямиком в ад. И мы обе кипели бы в твоей крови.

Что сказала бы на это матушка? Послала бы существо куда подальше, хотя и изящнее. Пришлось сглотнуть ужас и набраться смелости.

– Саурва… не такая уж ты пугающая. В следующий раз оденься. Ты ужасно уродлива.

– Дело в глазах? – Она надулась, подбородок стал кроваво-красным. – Или в бледной коже? Скажи, что улучшить? В следующий раз я встречаюсь с мужчиной, поэтому хочу быть… – Она изогнулась, чтобы заглянуть в отверстие между ног. Там торчали зубы. – Неотразимой. Она повернула голову и снова посмотрела на меня. Опять появилась эта нечеловеческая ухмылка. – После того как оседлаешь дэва, другие лошади покажутся менее резвыми. – Она хихикнула – одновременно воздушно и гортанно, словно перебирая самые высокие и самые низкие ноты на уде. – Солдаты, долгое время находящиеся на войне, просунут свои иссохшие палки в любую дыру, Сира. Опьяненные похотью, они не замечают острых шипов… пока не станет слишком поздно.

За этим последовал истерический, демонический хохот. По моей спине словно провели сверху вниз кубиком льда.

Матушка велела бы этой твари убираться обратно в свою адскую бездну.

– Ты сказала, что будешь вместо Марота… Насколько я успела его узнать, он был весьма целеустремленным и решительным. Так что, если не собираешься просто насмехаться надо мной, говори, чего тебе надо. И немедленно.

– Ха-ха! А ты решительная штучка. – Она приблизилась к моему уху. От ее кожи пахло тухлой рыбой и гортензиями. – Жаль, что у тебя нет семени. Я так хотела бы ребенка с твоим характером.

– Но до сих пор только оскорбляла мой нрав.

– Разве? В конце концов, ты ведь человек. А люди – такие жалкие насекомые.

– Тогда зачем тебе человеческое семя?

– Я не могу рассказать тебе о том, как мы размножаемся, Сира. – Она снова омерзительно хихикнула. – Но у меня есть для тебя подарок.

Она вытащила из-за спины книгу и положила на ковер. Деревянный переплет с кроваво-красной кисточкой-закладкой. На корешке золотыми буквами было написано на парамейском: «Мелодия Ашери».

– Это же… книга кровавых рун? Вроде тех, которые вернули Зедру в теле Норы?

– Она самая. Хочешь узнать секрет? – Саурва поднесла вялую пористую ладонь к моей щеке. – У меня есть и книга твоей крови.

Мне хотелось отдернуть ее руку, потому что в меня лился лед, но я сдержалась.

– Зачем тебе книга моей крови?

– У нас есть книга крови для любой несчастной души, занимающейся колдовством, которому научил ее Марот.

– У кого это «у нас»?

– У нас – тех, кто служит, Сира. Мы служим. И ты теперь – часть этого «мы». Понимаешь? – Она приподняла мой подбородок демоническим пальцем, на котором внезапно отрос черный и острый, как игла, ноготь. – А теперь расскажи всю правду, что скрывается в складках твоей обугленной души. Расскажи, кого ты считаешь достойным поклонения.

Я уставилась на вращающиеся спирали ее глаз.

– Себя. Я служу и поклоняюсь только себе.

Похоже, меня вынудили это сказать, погрузив в своего рода транс.

– Так не пойдет, Сира. Отныне твоя богиня – Спящая. Можешь прикрываться любой религией, чтобы остальные следовали за тобой, но в твоей душе должна быть одна лишь Хавва. – Она постучала по книге крови ногтем. – Чтобы лучше ей служить, мы решили, что ты должна научиться целенаправленно соединять звезды.

– А если я не хочу ей служить?

– Ты уже не можешь отказаться! – мрачно и зло выкрикнула она. А потом хихикнула, и ее голос стал легким как перышко. – Нет лучшего учителя, чем тот, кто породил мерзкого Архангела из Кровавой звезды. То еще было зрелище.

Мне хотелось закончить этот разговор. Хотелось увидеть небо. Обнять матушку. Может, лучше просто сделать вид, что я согласна.

– Ты говоришь о том, что произошло в Костане.

– Видишь? Ты все-таки кое-что соображаешь, глупышка. В то время как Ашери на каком-то первозданном уровне понимала язык самой Кровавой звезды. Она могла бы тебя научить.

– Так ты хочешь, чтобы с помощью этой книги крови я вернула Ашери, как Марот вернул Зедру.

Саурва поцеловала меня в лоб. В каждой моей вене застыл лед. Я и сама чуть не превратилась в ледышку.

– Ты такая мудрая, но глупая, Сира. Ты прекрасно научишься соединять для нас звезды.

– Но если ее можно вернуть, почему вы еще этого не сделали? Зачем вам я?

– Ты знаешь зачем. – Она задрала голову и уставилась в дыру на потолке юрты, служившую зимой дымоходом. – Чтобы они нас не заметили.

– Кто это «они»?

Она коснулась прозрачным пальцем синих губ.

– Если размышлять об этом слишком долго, перестанешь существовать, как будто тебя никогда и не было. А теперь мне пора, меня ждет усталый солдат.

Пока Саурва с щелканьем и хрустом складывалась обратно в дронго, я отвернулась. А потом птица упорхнула через дыру в потолке.

Я как можно быстрее проковыляла из юрты наружу. Приказала ближайшему йотриду найти для меня кашанскую кобылу, чтобы отправиться к Пашангу. Несмотря на то что в деревянном седле разболелась спина, я неслась по пустыне к первым рядам нашей армии, стоящим прямо перед кровавым облаком, накрывшим Зелтурию.

Облако было таким мощным и широким, что вся пустыня приобрела мерзкий розоватый оттенок – такого цвета становятся глаза, если слишком сильно их тереть. Пористая субстанция растянулась по поверхности, как больная кожа. Из тучи доносились приглушенные крики.

К моему облегчению, Пашанг со своими всадниками еще не рискнул разузнать, что внутри. Они собрались вокруг пальмы вместе с Гокберком, Текишем и женой Текиша Эльнурой.

– Не входите в облако! – заорала я во все горло.

Все обернулись ко мне. Когда моя кобыла приблизилась к ним, Пашанг помог мне спешиться.

– В чем дело? – спросил он.

– Нельзя туда входить. Просто нельзя.

– Почему?

– Там совсем другой мир. Так она мне сказала.

– Чего-чего?

Пашанг почесал всклокоченную бороду.

– Джинн предупредил меня, что нельзя никого туда пускать. Там «новое царство ангелов», так она сказала. Понимаю, звучит странно. Но поверь, это не пустая угроза.

Эльнура положила руку мне на плечо.

– Все в порядке, сестра. Ты говоришь здраво. В конце концов, речь идет о кровавом облаке, породившем целую армию.

– А джинн сказал, чего именно мы должны там опасаться? – поинтересовался Текиш, скрестив руки на груди.

Я покачала головой.

– Она сама по себе выглядела устрашающе. Невероятно устрашающе. Боюсь, теперь я не смогу нормально спать много лун.

Гокберк вздохнул с неожиданным для такого несгибаемого человека трепетом.

– Один из моих всадников уже отправился туда.

– И? – спросила я. – Что произошло?

– Это было много часов назад. Он так и не вернулся.

– Ты должен был мне сказать, Гокберк, – раздраженно заметил Пашанг, повернувшись к кагану-сопернику. – Я уже сам собирался туда поскакать.

– Я не думал, что это опасно. – Гокберк развел руками с деланой невинностью. – Оттуда ведь вышли крестейцы, чтобы поговорить с нами. Вышли и вернулись как ни в чем не бывало.

– Если они спокойно вышли оттуда, это еще не значит, что выйдем и мы, – сказала я.

– Почему это? – Гокберк презрительно потряс головой. – Кто бы там ни находился, нас защитят Лат и Потомки. Твоя вера ведь не только напоказ?

Если он в это верил, то почему так беспокоился о судьбе своего воина?

– С этой минуты никто не войдет в кровавое облако, – приказал Пашанг. – И мы отойдем на несколько сотен шагов.

– Будь прокляты святые, – сказала Эльнура. Я и не знала, что она употребляет эту фразу. – Тот всадник, который въехал туда… Это же новый муж моей сестры. После указа о брачных узах она с готовностью развелась с прежним. И что я ей теперь скажу?

– Ага, Тилек. Сильный воин, – кивнул Гокберк. – Когда шах Бабур послал сотню слонов затоптать наш лагерь рядом с Челюстью Джалута, Тилек в одиночку увел половину из них. Нельзя его бросать. Пашанг… Почему бы тебе не показать нам, что ты такой же храбрый, как Тилек?

Если он вошел в кровавое облако, то скорее дурак, а не храбрец, хотя грань между ними тонка. Меня раздражало, с какой готовностью Гокберк ждет, что Пашанга поглотит нечто, скрывающееся в этом кровавом тумане.

– Если Зоя узнает, что Тилек пошел туда и не вернулся… – болезненно вздохнула Эльнура.

– То пойдет за ним, – закончил ее мысль Гокберк. – А значит, она храбрее Пашанга. Может, это ей следует стать хатун йотридов.

– И как же ты поступишь? – спросила я Эльнуру, игнорируя утомительные уколы Гокберка.

А Пашанг, кажется, сжал за спиной кулак.

– Свяжу ее, – ответила Эльнура и направилась к рядам разноцветных юрт.

После того как Эльнура привязала свою младшую сестру к столбу и поставила у входа в ее юрту караульных, нам пришлось терпеть доносящиеся оттуда страдальческие причитания, а Гокберк, Пашанг и я собрались в великолепном командном шатре йотридов. Рутенская рабыня наполнила наши чаши сливочным кумысом, который мне казался слишком горьким и склизким. Но я все равно заставила себя его выпить, иначе они усомнились бы в том, что я истинная силгизка.

– Подсчет еще не завершен, но мы захватили по меньшей мере десять тысяч человек, – сказал Пашанг. – В основном женщин и детей.

– Похоже, абядийцы бежали так быстро, что забыли о детях. Срущие песком трусы. – Гокберк затянулся изогнутой опиумной трубкой. – Мне не терпится забрать свою долю товаров и рабов. У меня никогда раньше не было песчаных засранцев. Интересно… у них все дырки забиты песком?

Проглотив остатки кумыса, я откашлялась.

– Умерь свой пыл.

Гокберк выдохнул облако опиумного дыма.

– С чего это?

– Хватит уже вести себя как два ненасытных племени из Пустоши. Надо привести женщин на базар в Кандбаджаре или еще куда-нибудь. Все деньги пойдут в казну, и мы начнем отстраивать город. Даже платить визирям. Что до детей-рабов, мы обратим их в истинную веру и сделаем гулямами. Так поступили бы Селуки.

– Мы не вонючие Селуки. – Гокберк по-волчьи рыкнул. – Я обещал своим всадникам рабов и драгоценности. Они проливали кровь целый день и две ночи и должны быть вознаграждены.

– Они проливали кровь, но не свою. – Я с отвращением фыркнула. – Давай не притворяться, будто это была славная битва. Это было одностороннее кровопролитие. За отличную работу всадникам хорошо заплатят сверх жалованья. Как заплатили бы гулямам.

Гокберк презрительно хмыкнул.

– Гулямам? Силгизский воин – не раб. Жизнь в Кандбаджаре отравила твой и без того гнилой разум.

– Он прав, – сказал Пашанг, избегая моего раздраженного взгляда. – Без наших воинов мы никто. Если мы не будем выполнять их требования, они найдут других каганов.

– А кто мы без Кандбаджара? – Я позволила раздражению выплеснуться в тоне моего голоса. – Думаете, люди не выкинут нас отсюда, если к стенам подойдут дети Мансура или великий визирь Баркам? И куда тогда мы денемся, окруженные врагами со всех сторон?

– Вернемся домой, – ответил Гокберк. – А если люди попытаются нас «выкинуть», то Кандбаджара просто не станет, неоткуда будет выкидывать. Уж это я гарантирую.

– Я придумала этот план не для того, чтобы вы двое растеряли все наши преимущества! – Я стукнула по ковру кулаком. – Согласна разделить добычу на три части.

– И целую треть забрать себе? – шикнул на меня Гокберк. – Да уж, ты стала настоящим Селуком.

– Не себе. Я хочу править процветающей Аланьей. И требую, чтобы треть добычи отправилась в казну.

Пашанг сделал глоток из деревянной чаши с кумысом.

– Поддерживаю.

– Наверное, каждый раз, когда ты встаешь на ее сторону, она вылизывает тебе зад.

Гокберк высунул язык.

Пашанг встал.

– Ты насмехаешься над моей женой, Гокберк. Единственной дочерью твоего дяди. Оскорбишь ее еще раз, и тебе придется отрастить новый язык.

Гокберк тоже встал.

– Ты такой испуганный и мягкотелый. Достаточно одного взгляда на твое брюхо, чтобы это понять. Думаешь, сумеешь меня одолеть, когда стал похож на грушу?

– Хватит! – Я встала и втиснулась между ними. – Пусть мелет языком, Пашанг. Не стоит из-за этого терять все, чего мы добились.

Из стоящей неподалеку юрты внезапно пронзительно завыла сестра Эльнуры. Она ведь только что вышла замуж за Тилека, почему же так сокрушается? В последние дни в племенах появилось много вдов и вдовцов, не она одна рыдает. Конечно, без слез тут не обойтись.

Пашанг и Гокберк по-прежнему бросали друг на друга злобные взгляды.

– Ладно, – наконец сказал Гокберк. – Треть пойдет в казну… Что бы это ни значило.

Неужели он и правда не понимает, чем мы тут занимаемся? Мы не просто пытаемся стать богатыми племенами из Пустоши. Мы хотим сковать династию. Если жители Кандбаджара будут страдать при нашем правлении, они встанут на сторону детей Мансура или великого визиря Баркама, которые в отсутствие Кярса остались нашими главными соперниками и неизбежно будут претендовать на власть.

Я делала все возможное, чтобы оказать давление на Баркама. Из Доруда он контролировал запад Аланьи под знаменем Селуков. Как только до него дойдут вести о тяжелом положении Кярса, он начнет стремиться к более масштабным целям. На динары от торговых пошлин он может собрать наемную армию из Химьяра и с Юнаньского побережья, чтобы использовать ее против нас.

Как только гулямы Кярса перестали существовать, баланс сил изменился. Начнется схватка за Аланью. И это без учета крестейцев, которых вызвало мое колдовство. Я предпочла бы уничтожить их и захватить Зелтурию, но пока кровавое облако не рассеялось, это затруднительно.

Гокберк вышел из юрты, оставив меня наедине с Пашангом.

– Позволь мне его придушить, – сказал он. – Вонючий идиот думает только о том, куда укажет его член.

– И все же ты частенько его поддерживаешь. Что это говорит о тебе? А обо мне?

– Он просто обосранный волосок из задницы. А ты… мечтательница. Но я реалист. Я уравновешиваю вас двоих.

А я-то думала, что сама их уравновешиваю.

– Сира. – Пашанг взял меня за руку. – Ты отлично придумала с браками. Благодаря этому силгизы и йотриды со временем станут одним племенем. И это племя осядет в Кандбаджаре и других великих городах Аланьи. – Он расправил йотридский жилет. – Их дети не будут носить эту одежду. Они будут одеваться ярко, по самой последней кашанской моде. Они не будут знать, как держаться в седле или куда положить колчан, и начнут посылать вместо себя на войну рабов. Это произойдет, Сира, но потребуется время. Ты должна смириться с тем, что можешь этого не увидеть, даже когда поседеешь.

– Я знаю. Но что делать сейчас? Я не могу спокойно смотреть, как разваливается Кандбаджар. Как возродить наш новый дом, если у нас почти не останется золота после того, как насытятся всадники?

– Потихоньку. Наш союз сшит тонкой нитью. Одно неверное решение может ее разорвать. – Пашанг пристально посмотрел на меня. – Я должен тебя кое о чем спросить. Когда ты вместе с матерью молилась о победе, ты хотела вызвать крестейцев?

Я покачала головой.

– Разумеется, нет.

– Ты ведь уже знаешь, что всякий раз, когда молишься Спящей, получаешь желаемое, но часто совершенно неожиданным образом, неподконтрольным тебе. Мы все равно побеждали. Так зачем ты это сделала?

– Ты что, не заметил летающего янычара в доспехах?

– Кева.

– Он чуть меня не убил. А также Нору и Селену. И мою мать.

Пашанг раздраженно вздохнул.

– Я прикажу утроить твою охрану.

– Не трудись. В этих доспехах его невозможно убить. К счастью, Спящая сделала так, чтобы он не мог убить меня.

Саурва ясно дала понять, что Спящая отвела мне какую-то роль в своем плане.

– Но поменять несколько тысяч гулямов на десятки тысяч крестейцев… Это все равно что палить по воробьям…

– Из пушки. Я знаю.

– Не просто из пушки. А из тысяч пушек.

Если бы я могла выбирать средства для победы, уж конечно, не вызвала бы армию крестейцев семивековой давности. Возможно, Саурва права. Я должна научиться правильно соединять звезды, чтобы результат моих молитв был более предсказуем.

– Как приверженцы Пути Потомков, как латиане, по крайней мере с виду, мы не можем позволить крестейцам укрепиться в священном городе, тем более в храме Отца Хисти. Ты знаешь, сколько воинов ты вызвала?

– Нет. – Я покачала головой. – Но знаю того, кто в курсе.

Я обнаружила Селену рядом с источниками в пустыне, окруженными желтой травой по колено. Селена смотрела на свое отражение в воде и пела гимны, ее лицо было румяным и умиротворенным. Потом она набрала немного воды в ладони и плеснула на лицо.

– Султанша. – Пока по ее щекам стекали капли, она приложила руку к сердцу и улыбнулась. – Я хотела сказать – Сира.

– Ты, наверное, очень рада.

– Вернулся Базиль Разрушитель, как предсказано в преданиях восточных этосиан. Конец времен близок. Я должна выразить благодарность, покаяться и очистить душу.

– В чем покаяться?

– Мы грешим денно и нощно. Но Архангел видит все наши помыслы. Видит, чисты они или запятнаны. Вот почему восточные этосиане не полагаются лишь на обряд посвящения у младенцев, а ежедневно совершают омовения с молитвой. Чтобы очиститься.

Мне всегда претила мысль, что бог видит мои помыслы. Неужели нет ничего по-настоящему личного? Как бы то ни было, сейчас показалась тревожащая изнанка: кому будет служить Селена – мне или Базилю Разрушителю? В конце концов, он ведь Зачинатель, как говорилось в ее религии. И все же Марот приказал ей служить мне. И теперь, когда я начну войну против Базиля, этой девушке с румяными щеками придется разорваться.

– Ты знаешь, сколько воинов было в армии Базиля до его исчезновения?

Она кивнула.

– Сотня тысяч.

– Сотня… – Мое сердце ухнуло в пропасть, где частенько теперь оказывалось. Эта армия больше всех остальных в Аланье, вместе взятых. – Но поправь меня, если я не права… Семьсот лет назад армии не использовали огнестрельное оружие.

– Это так, Сира. Придется их обучить. У Михея были лучшие аркебузы, а Философы выяснили, как их воспроизвести. Надо найти тех, кто умеет делать такое оружие. С современным оружием наше священное воинство будет непобедимо.

Она была слишком ослеплена, чтобы понять – никогда в жизни мы не объединимся с крестейцами, которые хотят покорить Зелтурию и весь восток.

– Ты же им поможешь, правда?

Она явно почувствовала мои сомнения, и я напряглась.

– Не знаю, Селена. Я не знаю, чего они хотят. Но ты знаешь.

– Базиль Разрушитель – Зачинатель. Он покорит весь мир, до водопада за Шелковыми землями. Он распространит веру в ангелов на восток, тем самым объединив мир, и в результате появится второй Орден Двенадцати.

– Так значит, мы должны ему покориться?

Она поспешно кивнула.

– Должны, Сира. Должны. Разве ты не узрела чудо? Разве не видишь путь? Пришло время и тебе уверовать.

– В смысле стать этосианкой, как ты?

Я скрестила руки на груди.

– Разве я не говорила тебе, что Базиль Разрушитель вернется? И разве это не произошло? Как можно отрицать такой знак? Я страшусь за твою душу, если ты не уверуешь.

С ее точки зрения, все разбитые фрагменты собрались воедино. Если бы только она понимала, что это Спящая разыграла хитроумную шутку с ней и со всеми правоверными восточными этосианами. Это чудо совершила Хавва, она подала знак, но с целью, совершенно отличной от той, которую преследовала вера этосиан. Я пока не знала, какова цель, но точно сыграю в этой истории не последнюю роль.

14

Базиль

Что я понимаю, в отличие от остальных, так это то, что существуют два бога.

Архангел – бог всего хорошего. Несотворенный – бог всего хорошего и кошмарного.

Архангел любит. Несотворенный не любит. Но и не ненавидит. Он просто есть.

Архангел внушает поклонение. Несотворенный внушает страх.

Вопрос: кто перенес нас в это время? Неужели это Архангел отправил нас на семьсот лет в будущее ради святой цели, как объяснял Йохан?

Или это сделал Несотворенный? А если так, то зачем?

– Так и есть! – сказал легат Томус, и я снова сосредоточился на собрании.

Мы сидели на устланном ковром полу в захваченном храме. Кровавый туман не рассеялся, и мы купались в нем, вдыхая соответствующий запах.

– Именно. Все пленные говорят одно и то же, – сказал трибун Маркос, мой главный стратег и самый ученый среди нас. – Прошла тысяча лет со времен их главного святого, Хисти, а значит, и тысяча лет после откровений благословенной Ангельской песни.

– Но что за извращенное колдовство могло забросить нас на семьсот лет вперед? – посетовал Томус.

– Не извращенное! – возразил епископ Йохан, хотя он ненавидел свой титул. Ненавидел любое возвеличивание. – Так пожелал Архангел. В пророчестве о Зачинателе нет точной даты.

– Означает ли это, что наших родных больше нет? – спросил префект Геракон, мой горделивый Первый копьеносец, которого я всегда высоко ценил.

– Разумеется, – ответил Томус. – Придется нам найти новых жен и родить новых детей.

Он произнес это с таким пылом! Даже почти в пятьдесят он обладал аппетитом мужчины вдвое моложе.

Я потер раздраженные глаза и застонал. Один из двух богов дал нам золотую чашу с виноградным вином, но с примесью болиголова. Не то испытание, не то злая шутка.

– Государь император, может, нам следует вернуться в Крестес? – спросил Геракон. – Разве нам не нужно проведать свои владения и семьи?

– Дорогой мой, – мягко произнес Томус, как будто разговаривал с ребенком. – Однажды я покинул свое поместье на три года, а вернувшись, обнаружил, что оно разгромлено разбойниками, которых подначивал местный священник. Нам повезет, если хотя бы в каком-нибудь дальнем уголке будут произносить наши фамилии.

Кровавый туман сгустился. Он постоянно то сгущался, то рассеивался, словно дышал, как живое существо. Теперь я даже не мог разглядеть покрытые каллиграфическими надписями стены храма. Видел я только своих ближайших сподвижников, сидящих кружком; они смотрели на меня с надеждой в ожидании указаний, но я был слишком растерян, чтобы отдавать приказы.

– Только взгляните на это.

Маркос вытащил из сумки свиток и развернул его в центре нашего кружка. Это была цветная карта. Буквы были парамейские, однако формой напоминали морские волны, как и каллиграфия на стенах, хотя в наше время буквы парамейского языка имели резкое и строгое начертание.

Маркос постучал пальцем по буквам ниже Костаны.

– Тут написано «Сирмянское царство». Страна латиан правит Костаной и всеми землями на востоке, когда-то принадлежавшими священной империи Крестес.

– И даже моим любимым Деймосом, – с ноткой грусти заметил Томус. – И Лиситеей, где я встретил мою красавицу Гармонию с ангельским личиком.

– Как такое может быть? – удивился я. – Это же бо́льшая половина страны. Неужели за это время мы так ослабли?

– Именно так, государь император. Мы ослабли, а другие окрепли. – Маркос указал на Кандбаджар. – В Аланье больше не царствуют святые правители. Теперь там правят шахи из рода Селуков. – Он провел линию до Кашана. – Как и в Кашане. – Теперь он провел линию до Костаны. – И в Сирме.

Это погрузило нас в своего рода скорбь. Никто из присутствующих не родился на западе, за Юнаньским морем. Там пользовался влиянием клан Сатурнусов, с которым я враждовал уже почти десятилетие, и я редко продвигал по службе выходцев с запада. Значит, сейчас тот Крестес, который все мы любили, не существует.

– Если бы меня не выдернули из нашего времени, вся карта была бы окрашена пурпурным цветом Крестеса. – Я раздраженно и печально вздохнул. – И кто эти Селуки?

– Племя из Пустоши, – ответил Маркос. – Они получили фамилию в честь Селука Рассветного – воина-рубади, который всего через сотню лет после твоих завоеваний покорил все, что закрашено на этой карте желтым и зеленым. Костана держалась долго, но около четырехсот лет назад пала перед очередным Селуком – шахом Утаем.

– А кто правит в Гиперионе? – спросил я.

Взгляд Маркоса наполнился печалью.

– Некий Алексиос Иосиас Сатурнус.

Сатурнус… Будь прокляты Падшие.

– Те самые Сатурнусы?

Маркос кивнул.

– Как я выяснил, Сатурнусы захватили власть в Крестесе после падения Костаны и с тех пор не выпускают из рук.

Казалось, все это не по-настоящему. Мне как будто рассказали сказку, которой пугают костанских сирот.

– Мы попали в самое мерзкое время в истории. Но мы здесь. И, наверное, не просто так. В Ангельской песне говорится, что Зачинатель и его спутники столкнутся с немыслимыми испытаниями. Мы должны укрепить свой дух.

– Но наши жены… – Геракон закрыл рукой глаза. – Наши дети. Наши матери и отцы.

– Их больше нет, – отрезал я. – Мы одни в этом новом мире. Но у нас есть вера. У нас есть мы. И есть миссия – покорить все земли к востоку от Юнаньского моря.

– Но что насчет нашей родины? – Йохан указал на Костану большим пальцем, потому что указательный ему отрезали в качестве наказания за воровство еще в детстве. – Ангельский холм – священное место. Там Цессиэль подарила человечеству Ангельскую песнь. Там Архангел явил себя своим верным апостолам. Как мы можем оставить город в руках неверных?

Йохан был прав. Если раньше моя задача была простой, то теперь я подошел к развилке пути и на всех дорогах поджидали враги.

Я предпочитал ясность пророчества. Пророчество создало эту армию и сковало ее, осада за осадой, битва за битвой. Зачинателю пророчили идти на восток – как я мог назвать себя таковым, если вместо этого поверну на запад? Покорение земель на пути к Костане, несомненно, заняло бы годы. А годы уже к нам жестоки.

Я уставился на карту. Провел пальцем от Зелтурии вниз, до Кандбаджара.

– Кандбаджар на востоке. Если шах Селук здесь, забаррикадировался в храме Хисти, то кто правит там?

– Это спорная территория, – пояснил Маркос. – Очевидно, Аланью раздирает борьба за трон, как и Крестес до того, как ты объединил страну. Я не уловил всех тонкостей, но, похоже, из Пустоши явились племена и пытаются свергнуть Селуков. Сейчас они правят в Кандбаджаре.

Значит, мы пришли в страну, уже охваченную войной. Но есть ли у нас союзники в этой войне?

– Здесь живут этосиане, – сказал я. – Позавчера мы разговаривали с одним из них, по имени Абу. Он верит в то, что я скрылся в ином мире и вернусь до Конца времен. Они нас ждали.

Томус гортанно откашлялся.

– И что ты намерен делать, государь император?

– Для начала мы не можем оставаться в этом вонючем розовом облаке. Мне надоело ощущать на языке вкус крови. – Я с такой силой стукнул по Кандбаджару, что чуть не порвал пальцем карту. – Мы пойдем туда. Возьмем Кандбаджар, как уже делали однажды. Если там беспорядки и город разрывается между враждующими сторонами, у нас неплохие шансы.

– Да? – Геракон изобразил, будто держит в руках аркебузу, так называлось это плюющееся огнем оружие. – Это оружие разрывает лучшие доспехи как листок папируса. А наши гладиусы ломаются об их ятаганы.

– Значит, научимся обращаться с оружием нынешнего времени, – ответил я. – У нас полно пленных, которые способны нам в этом помочь. Относитесь к каждому захваченному оружейнику как к драгоценному изумруду. Легионеры должны забирать с врагов все оружие и доспехи. В следующем сражении у нас не будет преимущества внезапности.

Все посмотрели на меня в поисках поддержки – от человека, столь же опечаленного и встревоженного, как и они. Придется успокоить их, прежде чем удастся успокоиться самому.

– Это испытание, подобного которому у нас еще не было. Все, кто сохранят стойкость, получат лучшее место в раю, все их грехи будут стерты. Даже те, кто едва дохромает до конца пути, вознесутся к Архангелу. Мы будем жить среди апостолов в неизведанной небесной стране. Это я обещаю каждому из вас.

Я встал, решительно обвел всех взглядом и вернулся в свои покои в глубине пещеры.

Розовый туман наполнял и мои покои. Высунув язык, я почувствовал вкус крови. Кровь увлажнила нос и глаза, и я ощущал напряжение. Я едва мог дышать через ноздри, а глаза чесались и болели.

Мне хотелось как можно скорее выйти из этого облака. Но южный проход преграждала целая орда конных воинов, и до сих пор ни один пленный не указал путь к северному, никакие методы не могли развязать им языки. В наше время этот секрет берегли как зеницу ока, так осталось и поныне. Я приказал своим людям искать проход, но посоветовал осторожнее вести себя в пещерах, там можно заблудиться.

Мое близкое окружение отнеслось к этому странному повороту по-разному. Томуса, имевшего много сыновей, дочерей и любовниц, которых следовало бы оплакивать, казалось, больше интересовала возможность найти новых. Вполне в его духе – он всегда смотрел вперед и мало кому хранил верность. Я держал его рядом, потому что люди, умеющие видеть возможности, всегда полезны, армии завоевателей меньше всего нужны полководцы, думающие одинаково.

Геракон, напротив, готов был разразиться слезами. Он изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но отчаяние в его голосе было достаточно красноречиво. Большинство остальных были похожи на него. В основном они были даже еще не мужчинами, а мальчишками, еще недавно засевавшими свои поля и с нетерпением ожидающими, когда можно будет заполучить бесконечные сокровища востока. Я ведь сам велел сказителям расписывать эти сокровища, когда будут разъезжать по деревням Крестеса и устраивать представления перед тем, как я призову к оружию. Вслед за сказителями я послал священников с проповедями о том, что близок Конец времен и все мы должны внести свой вклад в создание Ордена Двенадцати, дабы заслужить свои хижины в раю. Я призвал семьдесят тысяч человек к свершениям под знаменем веры… хотя ни один из них не собирался путешествовать сквозь время.

Моя жена и три из восьми дочерей жили в Кандбаджаре. Четверо из семи сыновей тоже. Остальные сыновья и дочери и четыре любовницы остались в Костане. У меня была любовница в Лиситее и другая в Деймосе. Мне хватало любви на всех.

Я никогда не увижу ни жадной улыбки Тино, хватающего медовые соты, ни задорной ухмылки Аэллы, лепящей глиняную посуду в нашем домике у Мавроса. Я не смогу поехать в Лиситею, чтобы провести ночь, положив голову между молочными бедрами Реи.

Только мой старший сын Доран отправился вместе с нами в этот треклятый поход к Зелтурии. Но как бы ни искал, я нигде не мог его найти.

– Где же ты, Доран? – воскликнул я, желая оказаться рядом с единственным оставшимся у меня в этом времени членом семьи. – Что случилось? Что случилось на самом деле?

Моя рука задрожала от страха, как и нога. Я сказал своим соратникам, что это испытание, и сам хотел в это верить. Испытания очищают, Архангел таким способом отделяет правоверных от лицемеров, превращающих религию в тщеславие. Так нагревают золото, чтобы отделить от песка.

Но ведь богов два. Несотворенный не будет никого отделять. Ему все равно.

– Я должен верить. – Я вытащил из кармана четки и сжал их. – Я должен верить. Должен верить. Милость и свет Архангела спасут меня от всех неурядиц.

Где-то рядом хихикнула женщина.

Я встал, вытащил из ножен свою могучую спату и шагнул к скрытой туманом стене, откуда исходил звук. Здешние пещеры таят множество секретов, и мы не можем чувствовать себя спокойно – враг способен выскочить из любого неизвестного прохода. Но я увидел только золотые парамейские буквы, мерцающие на стене при свечах.

Однако было в них что-то странное. Я не знал парамейский, но он никогда не выглядел таким… неряшливым, как будто у каждой буквы выросли собственные конечности, извивающиеся и волнистые, словно щупальца морской твари.

– Я схожу с ума, – пробормотал я.

– Ты такой плут.

Женщина снова хихикнула.

Я развернулся и взмахнул мечом. Шагнул в ту сторону, где только что сидел. В тумане чуть выше пола парила обнаженная дева с волосами цвета замерзшего неба. Ее кожа была холоднее ледников страны льдов. Ее зрачки вращались, меняя форму, как спиральные волны от брошенного в озеро камешка.

– Мне всегда хотелось с тобой встретиться, – сказала странная дева тонким серебристым голоском. – Моя мать не верила, что ты вернешься. Но я верила.

Я поднес меч к ее маленькой груди без сосков.

– Ты кто такая?

– Я джинн. – Она улыбнулась, и зубы неестественно сверкнули. – Точнее, дэв.

– Чего тебе надо?

– У Философов есть присказка: «Одно дело – легенда, а другое дело – человек». Мне просто хотелось встретиться с тем, кого зовут Базиль.

С тех пор как я начал видеть мир за покровом, время от времени меня навещали странные создания. Я научился не удивляться их виду. Но в этой женщине что-то меня тревожило, и не только то, что от нее воняло неделю гниющей на солнце рыбой.

С этими тварями надо быть осторожным, а не то сорвутся с поводка.

– Надеюсь, я соответствую твоим ожиданиям.

Я сунул меч в ножны.

– Нет. Я слышала, как ты пытался вдохновить своих воинов. И твое сердце трепетало в груди, когда ты призывал их хранить веру. Ты шарлатан, Базиль Сломленный.

Она придвинула лицо ближе, и стало заметно, что кожа у нее неровного цвета, будто у куклы.

– Мое сердце трепещет, как у любого человека. Так всегда бывает, когда мы сталкиваемся с чем-то устрашающим.

– Люди верят в сказки, как дети, и это одна из них. – Она хихикнула, и неприятно низкие тона смешались с нежными. – Вот тебе мудрая истина от того, кто прожил семьсот лет и повидал гораздо больше, чем можно вообразить: сопротивляться велению сердца можно лишь до определенного предела. В конце концов оно берет верх, ломая твою волю. Такова истина. Трус бывает храбрым один раз или два, может быть даже десять. Но рано или поздно человек со слабым сердцем сломается, и тогда вся былая храбрость пропадет даром. Так же и с сопротивлением вожделеющей тебя обольстительнице или с верой в слабого бога. Ты становишься таким, каким хочет твое сердце… если, конечно, проживешь достаточно долго.

Я позволил ей разглагольствовать и кивал в надежде, что она сочтет меня малоинтересным и уйдет.

– Хорошо, я запомню.

– Чего ты так боишься? – Ее улыбка стала такой широкой, что еще немного, и разорвется рот. – Меня? Но я лишь хочу помочь.

За помощь Падшего ангела приходится дорого платить. Однажды я уже заплатил и теперь опасался, что придется сделать это снова.

– Мне не нужна помощь.

– Ты не понимаешь, что произошло, да?

Я пожал плечами, и она снова хихикнула в своей неприятной манере.

– Задай себе вопрос, – сказала она, – почему кровавый туман до сих пор не испарился?

Я размышлял над этим.

– И почему же?

– Потому что должен остаться здесь. Как и ты.

– Я здесь не останусь. Как только решим, что делать, мы двинемся на восток.

– А ты знаешь, что лежит на востоке, папа? Там Кашан, который сокрушит вас под ногами слонов, несущих пушки. Если же вам каким-то образом удастся победить, придется иметь дело с Империей шелка, а у нее армия в миллион человек и аркебузы, стреляющие быстрее, чем…

Она быстро защелкала языком.

У меня кровь заледенела в жилах.

– Почему ты назвала меня папой?

– А, так я забыла представиться? Я твоя дочь Саурва.

Я хохотнул от нелепости этого вранья.

– У меня нет дочери по имени Саурва.

– Нет, есть. Мама рассказала, как ты позволил ей тебя соблазнить в обмен на то, что она проломит стены Костаны и позволит тебе отбить город у Сатурнусов.

Меня захлестнуло отвращение вместе со своими сестрами – печалью и совестью. Все эти чувства забурлили внутри, когда я вспомнил, как позволил этому созданию меня оседлать. По нашему летоисчислению это было одиннадцать лет назад.

– А ты думал, обойдется без последствий? – спросила Саурва. – Ангелы ведут счет всем добрым и дурным поступкам.

– Оставь меня в покое.

Левый глаз Саурвы увлажнился. По ее ледяной щеке скатилась красная капля.

– Хочешь сказать, ты не рад собственной дочери? Но ведь я единственная оставшаяся у тебя дочь.

Какая паршивая имитация печали!

– Ты мне не дочь.

Я посмотрел в ту сторону, где была дверь, хотя ее закрывал туман. Я и завязки на сандалиях едва видел. Мне хотелось сбежать от этого демона, как и от тумана.

– А знаешь, мы, дэвы, совершенно не похожи на людей. Мы не любим своих детей, а презираем их. От матери я получала лишь ненависть, ненависть, ненависть. Возможно, в этом проявляется моя человеческая частичка, но мне хочется, чтобы меня любил тот, кто породил.

Зачем ненавидеть своих детей? Какой в этом смысл? И все же… Я ненавидел это существо, кем бы оно ни было.

– Я не могу любить такую мерзость.

– Мерзость? Не понимаю. Чем я так отличаюсь от Дорана?

В груди забилась надежда.

– Где Доран? Ты знаешь?

– Конечно, знаю. Он же мой брат.

Надежда тут же сменилась ужасом.

– Ты… Ты ведь не сделала с ним ничего плохого?

– Конечно нет. В Лабиринте он в безопасности. И это не изменится… если мы с тобой договоримся.

Так вот во что она играет. Я вспомнил невозмутимость Томуса и покачал головой.

– Я не склонюсь перед Падшими ради спасения его жизни. Давай, убей его, если желаешь.

И снова этот мерзкий смех.

– Я не собираюсь убивать милого Дорана. Ни за что на свете. Он до конца времен будет принадлежать мне и моим сестрам.

Судьба хуже смерти. Как я мог обречь своего наследника на такое?

– Скажи, чего ты хочешь.

– Я хочу лишь одного – чтобы ты преуспел как Зачинатель. Кстати, ты знаешь, что это за город?

– Про́клятое место.

– Да, но здесь Врата, папа. Тебе не нужно на восток. Именно здесь и должен находиться Зачинатель. А всякую чепуху вроде «водопада на краю земли» добавил какой-то писец, чтобы приукрасить Ангельскую песнь. Нет никакого водопада. И края земли нет. Земля ведь яйцо.

– О чем ты вообще?

Она нетерпеливо вздохнула.

– Если точнее, я говорю о том, что находится под храмом Хисти.

– А что там?

– Врата! – заревела она как медведь, ничего общего с ее тонким голоском. – Ты вообще меня слушал? Что, по-твоему, ты должен сделать?

– Открыть сердца людей.

– И ты правда в это веришь? Даже после того, как переспал с моей матерью, чтобы получить ключи от Костаны, ты по-прежнему цепляешься за эти глупые суеверия? Даже после того, как подкупил патриарха, причем с помощью мальчиков, чтобы он объявил тебя Зачинателем? Как ты можешь быть таким слепым, папа?

– До сих пор меня вела только вера.

– Ничего подобного. Ты дал моей матери свое семя, чтобы перебраться через стены, ты убил врагов и сел на трон. Вот что привело тебя сюда.

Я закрыл глаза, сломившись под весом этой истины. Какой стыд. Я вспомнил все ночи, когда рыдал от угрызений совести из-за того, что совершил. Но потом вспомнил и своих соратников: Томуса, Геракона, Маркоса, Йохана и других. Они полагаются на меня. Они как дети, а я их отец. Без меня некому будет указывать им путь. Я не могу позволить себе сломаться под тяжестью своих грехов.

Я посмотрел на Падшего ангела со стойкостью, которой славился.

– Это верно. Я заключил такие сделки. И многие другие. Если это мое наказание за них, так тому и быть. Я буду молиться милосердному Архангелу.

– Может, хватит уже? – Саурва высунула язык. Могу поклясться, он был раздвоенным. – Прекрати быть таким ханжой. Я была так рада встрече с тобой, а теперь сильно разочарована. Ты можешь хоть на мгновение увидеть мир со всей ясностью, а не смотреть на него сквозь узкую щелку своей книги, написанной тысячу лет назад людьми, которые не обладали достаточно зорким зрением и глубоким умом, чтобы разобраться в увиденном, пока одурманивали себя сомой и голубым лотосом?

От ярости ее глаза вспыхнули белым. И в обволакивающем комнату тумане горели ярким огнем. Ярче свечей, мерцающих в нишах.

Я схватился за колотящееся сердце.

– Тогда скажи, что я должен сделать. Я тебя выслушаю.

– Я уже сказала! Ты просто не слушал. Ты должен войти в храм Хисти. Убей всех, кто там, если понадобится. Ты должен расчистить путь к Вратам для того, что грядет.

– А что грядет?

Демоница хихикнула.

– Одни называют это Великим ужасом. Другие – Концом времен. Но словами это не опишешь. Ну, во всяком случае, этими щелкающими звуками человеческих языков.

– Так значит, если я захвачу храм, ты отпустишь Дорана?

Саурва подлетела ближе. Я попятился, но уткнулся в стену. Она подобралась совсем близко, пока кончик ее носа не коснулся моего. Теперь я видел только гипнотические, вращающиеся спирали в ее глазах.

– Люби меня, папа. – Она обхватила меня за шею, вливая в нее лед. И я не мог пошевелиться. – Люди должны любить своих детей, какими бы те ни были. Все это время я смотрела на человеческих детей с завистью. Нет ничего более драгоценного, чем отцовская любовь. – Ее сухие губы скользнули по моим влажным губам. – Я хочу почувствовать твою любовь, как мама.

– Убирайся.

Она прижала что-то к моему паху. Твердое и плоское.

Я посмотрел вниз и увидел книгу в деревянной обложке.

– На случай, если понадобится помощь. А она тебе понадобится. – Саурва опять хихикнула тоненьким, как перышко, голоском. А затем отодвинулась и испарилась в тумане.

Я посмотрел на корешок книги. Там было написано крупными буквами по-крестейски: «Мелодия Михея».

– Что еще за Михей?

Я не позволю этой твари поколебать мою решимость. Причудливый облик Саурвы накренил мои паруса только потому, что я так давно не видел Падшего ангела. Одиннадцать лет я молился о том, чтобы освободиться от них, чтобы не пришлось расплачиваться за грехи юности, когда я всеми способами стремился заполучить императорский скипетр. Но это были пустые мечты. За все грехи со временем придется заплатить.

А время тянулось долго. По правде говоря, с тех пор как я вступил в связь с демоницей, прошло не одиннадцать лет, а семьсот. И значит, если эта Саурва и впрямь моя дочь, она во много раз старше меня.

При этой мысли я поежился. Я собирался взломать дверь в храм Хисти и перебить или выманить всех, кто внутри, но не ради нее. Оставалось лишь надеяться, что она вернет Дорана. При мысли о том, что он заперт в Лабиринте, где, как говорят, из отложенных первобытными сущностями яиц рождаются демоны, в меня словно впились шипы.

Доран – мой единственный наследник. Он всегда был преданным сыном, хорошим воином и пылким этосианином. Большего я и желать не мог.

Я встретился с Томусом на базаре, который представлял собой кучку прилавков на лужайке, окруженной горами, хотя мы едва их видели в кровавой дымке. Мы срубили пальмы и построили сотни загонов для захваченных жителей Зелтурии, хотя убили гораздо больше. Если мы продадим их за выкуп, то получим золото, а на золото купим оружие и доспехи, не такие бесполезные, как наши. Я почти сожалел о море крови, через которое мне пришлось брести, но мы сражались за свою жизнь, когда создали его, не задумываясь о золоте.

Томус указал на загон, кишащий грязными людьми с ободранными лицами. Оттуда доносились завывания и мольбы. А еще вонь нечистот и отчаяния.

– Некоторые воины хотят взять временных жен, – бодро сказал Томус, несмотря на всю неразбериху.

Я хмыкнул.

– А я думаю, только ты, Томус.

– Признаю, это заманчивая мысль.

Он невинно потеребил свои усы цвета красного дерева. Он и правда думал, что сможет сделать вид, будто не горит желанием?

– Ты ведешь себя так, словно это такая же необходимость, как пища и вода. Это не так, и я предпочел бы получить золото, а не женщин и мальчиков, которые только будут нас отвлекать.

– Если хочешь, чтобы мужчины яростно сражались, они должны получить что-то взамен. В особенности учитывая неутешительную правду, которую придется проглотить.

– Сколько мы захватили женщин, способных зачать детей?

– Недостаточно много.

– Тогда кто останется ради выкупа? – спросил я. – Сколько детей и мужчин?

– Достаточно, государь император. Пока кто-нибудь хочет за них заплатить.

С завываниями отчаявшихся смешивался стук топора, валящего деревья. Здесь это была почти тишина. Кто выкупит этих людей? Как объяснил Маркос, страна охвачена войной. Город окружила враждебная армия. Так с кем нам торговаться за этих людей?

– Надо поговорить с ордой, стоящей за проходом из города, – сказал я. – Узнать, какой выкуп они готовы заплатить за этот сброд.

– Государь Базиль Зачинатель! – выкрикнул кто-то с таким странным акцентом, что я с трудом узнал свое имя.

В окружении плачущих женщин и детей в загоне стоял мужчина в белом одеянии, подпоясанном голубыми лентами. Он высунул темноволосую голову между деревянными прутьями.

– Государь Базиль! Мы тебя ждали!

– Ты хорошо говоришь по-крестейски, – сказал я. – Как тебя зовут?

– Я говорю на языке благословенной Ангельской песни. Меня зовут Амрос. Я родился всего за две недели до того, как кровавая чума опустошила мой родной Лабаш. Наши жрецы говорят, что это был знак Конца времен, и поэтому все мы знали: близится твое возвращение. Мы все пришли в эту страну, ожидая, когда ты спустишься с небес.

Так значит, он из людей Абу. Но Абу служил не мне, а шаху Кярсу.

– Я говорил с твоим великим магистром. Он подчиняется шаху.

– Значит, он глупец. – Амрос сурово тряхнул деревянный шест. Его брови сошлись, словно сабли. – Как земная клятва может быть важнее небесной? Я буду следовать за тобой, и только за тобой, государь Базиль.

Томус наклонился к моему уху.

– Осторожней с этими людьми. Пусть они и этосиане, но от отчаяния можно сказать что угодно.

Эту истину я знал слишком хорошо.

Мне и впрямь следовало действовать с осторожностью. Верный человек из этой эпохи драгоценен, как рубин, но предатель окажется смертельным ядом.

– Так значит, ты сделаешь то, что я попрошу? – спросил я Амроса.

Он кивнул. Его немигающий взгляд был таким же решительным, как и мой перед стенами Костаны.

– Тогда докажи. – Я указал на свои кожаные сандалии. – Я закрою глаза и досчитаю до ста. А когда открою, хочу увидеть у своих ног две головы.

Я закрыл глаза и считал, а тем временем завывания превратились в визг, пока кулаки Амроса врезались в чью-то плоть. Мне даже захотелось приоткрыть глаза и подсмотреть, чем он занят, но это испортило бы всю игру.

На восемнадцатой секунде что-то шлепнулось мне под ноги.

Я поднял две женские головы с кудрявыми черными волосами. Шеи и челюсти были раздроблены. Он не пошел по легкому пути, обезглавив детей. Возможно, ему не хватило духу.

– Выпусти его, – приказал я Томусу. – Выясни, что он знает. Пусть повторит это испытание, чтобы набрать преданных мне лабашцев. Лучники Ока, так вроде бы их называют.

– Две созревшие девы, растраченные так…

Томус с горечью вздохнул.

– Только их головы.

Я пнул одну в его сторону.

Он вздрогнул и зажмурился.

– Государь император! – окликнул меня Геракон.

Я повернулся и увидел выходящего из кровавого тумана Первого копьеносца в золотых доспехах гуляма. За его спиной висела аркебуза, а к поясу были приторочены золотая сабля и кинжал.

– Выглядишь как только что отчеканенная монета, – сказал я с веселым смешком. – Рассказывай.

Он прижал к сердцу кулак.

– Только между нами, я оцениваю наши потери между десятью и двадцатью тысячами.

Теперь уже я зажмурился. Гораздо больше, чем я надеялся. И до сих пор неточно.

– Оцени точнее. Надо реорганизовать легионы и поменять местами когорты. Надеюсь, к нам присоединятся новые воины-лабашцы взамен тех, кто ушел к Архангелу. Сколько у нас аркебуз?

– Три тысячи. Но нам не хватает не аркебуз, император, а… – Он соединил указательный и большой палец в кружок. – Железных шариков. Гулям, которого мы захватили, говорит, что их хранят в храме Святого Хисти.

– Почему именно там?

– На случай, если понадобится обороняться от рубади.

Я покачал пальцем.

– Давай будем называть их правильно: союз силгизов и йотридов. Не надо путать нынешние племена с теми, что были в наше время.

– Прошу прощения, государь император. – Он отвел взгляд. Его серые глаза были мрачнее обычного. – Как ты сумел с такой легкостью принять все это?

– Это отнюдь не легко, префект. Но мы здесь не просто так. – Я заглянул в самые глубины души, чтобы подобрать верные слова. – Архангел испытывает тех, кого любит больше всего. Только неверующие и лицемеры живут в легких временах. – Я положил руку ему на щеку и повернул его голову, чтобы заглянуть в глаза. – Крепись. Испытание только началось.

Томус, Маркос и я пошли к южному проходу в окружении легионеров в наших доспехах, чтобы союз силгизов и йотридов не принял нас за гулямов. Туман в проходе был густым, как разбавленное кровью молоко, словно вел в другой мир.

Я поднял руки.

– Архангел, не приведи нас к погибели. Не подвергай нас испытаниям, которые мы не сможем вынести. Расширь пути к гневу твоему, чтобы мы не упали в бездну милости твоей.

– Ох… государь император. – Всегда вежливый Маркос коснулся моей руки. – Ты перепутал слова.

Неделя выдалась нелегкой.

– Расширь пути к милости твоей, чтобы мы не упали в бездну гнева твоего.

Я достал бурдюк с водой и плеснул на руки. Те, кто шли со мной, сделали то же самое. Затем мы поднесли руки к лицу, потерли лбы и завершили водную молитву.

Южный проход был так узок, что пришлось идти всемером в ряд. Маркос, Томус и я шли сразу за шеренгой самых сильных легионеров.

Мы следовали по извивающемуся проходу. Стены из песчаника были покрыты выцветшими волнистыми линиями, едва различимыми в красной дымке. Они напоминали морские волны, как парамейские буквы в храмах. Возможно, именно они и вдохновили на эти надписи.

Увидев крылатое существо, мы резко остановились.

Оно застыло в воздухе, словно замороженное. Крылья были как у летучей мыши, но тело и морда как у сома. Глазные яблоки свисали в отдельных мешочках, будто прозрачная мошонка. А поскольку существо увидели все, это означало, что оно не скрывается за покровом.

Один его глаз моргнул, и я содрогнулся всем телом. Мое сердце закричало как дитя, сковав страхом руки и ноги. Я выхватил воображаемый меч и крепче уперся ногами в песок.

– Спаси Архангел… – Сладкий голос Томуса стал дерганым. – Кто это, во имя могущественного Малака?

– Падший ангел, – ответил я как можно бесстрашнее. – Препятствие на нашем святом пути. Знак, что мы близки к выполнению своей миссии и так напугали Падших, что они решили выйти из-за покрова.

Воины впереди меня и сзади ошарашенно молчали. В такие мгновения отец должен вести своих детей.

Я собрался с духом и сделал шаг вперед. Существо уставилось на нас, но не пошевелилось, как будто было нарисовано в тумане. Двигались только свисающие глаза, а похожие на человеческие зрачки следили за нами.

– Вперед! – приказал я.

Я повел своих людей по южному проходу, пока мерзкая тварь не исчезла в кровавом тумане позади.

И тут же перед нами появилась еще одна.

В воздухе нависали семнадцать гигантских человеческих ног, согнутых в коленях. Наверное, я слишком долго пялился на них, подсчитывая. В конце семнадцати бедер возвышался шпиль. Черная башня. По ней без какого-либо порядка были рассыпаны окошки из обсидиана, а где-то в центре – перекошенная дверь. Башня тянулась ввысь, в алый туман, а с семнадцати ступней топорщились пальцы. И все эти многочисленные пальцы непредсказуемо подрагивали, словно в них тычут ножами.

К счастью, я не заметил у твари глаз. И молился, чтобы она нас не видела.

Воины дрожали и тяжело дышали. Я взял Маркоса за трясущуюся руку и сказал:

– Понимаю, все это выглядит бессмыслицей. Не смотрите на эту тварь. Падшие ангелы хотят, чтобы вы сомневались в собственном рассудке, а значит, и в вере. Нельзя позволить им довести нас до безумия, тогда они победят.

Мы прошли под мерзостью с семнадцатью ногами, а дальше проход расширялся. С каким облегчением мы обозревали просторы перед собой! Но через несколько шагов появилось очередное сводящее с ума создание, на этот раз прямо в пустыне.

Безголовый великан с кожей из обсидиана стоял как гора. Из его живота тянулись прозрачные щупальца, извивались в воздухе, как летучие змеи. Хотя тварь не двигалась, щупальца постоянно дергались. Чем дольше я смотрел, тем яснее замечал внутри них глаза, которые натужно открывались и закрывались. От чудища исходили боль и страдания, оно рыдало как дитя. Оно не должно было рождаться на свет, но было создано по определенному замыслу, как и люди.

Чем дольше я смотрел, тем отчетливее понимал, что именно с ним не так. Щупальца росли прямо из костей, и в них струился костный мозг. Однако, достигая глаз внутри щупалец, он раздражал их, потому что создатель этой твари совершил ошибку, и запертые внутри многочисленные души были обречены на страдания…

– Государь император!

Окрик Томуса вырвал меня из кошмарных мыслей. Пока я всматривался в глаза на щупальцах, меня окружили легионеры. Я поступил вопреки собственному совету, который только что дал Маркосу.

Я отвел взгляд и прошел мимо мерзкой твари, по песку и камням, мимо барханов и пожухлых кустов. И наконец, кровавый туман поредел. Мы вдохнули свежий воздух. Это было благословенное ощущение, и, узрев голубое небо, мы вознесли молитвы Архангелу.

По песку застучали подковы. Горизонт заполонили всадники. Они окружили нас с завораживающей скоростью. Мы подняли руки в знак мирных намерений.

Маркос шагнул к самому громадному из них.

– Отведи нас к своей хатун, – сказал он на парамейском.

Всадники проводили нас к океану шатров. За всю свою долгую жизнь, объездив столько стран, я никогда не видел таких огромных шатров. Каждый был разрисован марширующими львами, сценами сражений или более абстрактными, геометрическими и цветочными узорами.

Маленькие лошади щипали клочки травы в оазисе. Так они очень скоро уничтожат всю растительность и выпьют всю воду. Когда семьсот лет назад мы разбили здесь лагерь, в этой иссохшей местности рос лишь скудный кустарник, и мы привели с собой только мулов и верблюдов. Я приказал всадникам-рубади под моим командованием охранять окрестности Кандбаджара, а не ехать с нами в пустыню. Мы не могли прокормить столько прожорливых лошадей. Сейчас я удивился, что лошадей в этой орде было во много раз больше, чем людей, хотя они были меньшего размера, чем прежде.

Всадники привели нас к огромному шатру, под стать дворцу. Внутри ожидал комфорт: несколько мягких кушеток и шелковые подушки вокруг резных деревянных столов. На них лежали странные приборы из дерева, металла и стекла. Полог на входе был откинут, и внутрь задувал приятный ветерок.

Мы расселись, и рабыня в аланийской одежде подала нам розовую воду. Я наслаждался этим напитком в Кандбаджаре семьсот лет назад, но сейчас вкус был более терпким. Рабыня принесла также огромное медное блюдо с сочными финиками – именно ими, судя по пальмовым рощам, мимо которых мы проезжали, и питалась вся орда.

Вошли несколько воинов в разномастных хлопковых безрукавках, шапках с перьями, кожаных и кольчужных доспехах. Женщина с повязкой на глазу ростом была не ниже мужчин – наверное, та самая хатун, о которой говорил Томус. На меня сурово глядел уродливый воин без уха, напротив уселся каган с каштановой бородой. Он слишком раздобрел для своих кожаных доспехов.

По пути сюда я сказал Томусу и Маркосу:

– Не выказывайте враждебности, но и не позволяйте им счесть нас слабыми. Мы не должны искушать их нас атаковать, скорее наоборот – давайте спрячемся в платье хатун.

В шатер вошла фигуристая женщина в воздушном одеянии с узором из золотистых тюльпанов. Судя по нежным щекам, ей было не больше двадцати. Значит, она и есть та самая красавица с завораживающими ресницами, о которой упоминал Томус. Переводчица.

Она села рядом с ними. Хатун с повязкой на глазу подалась вперед и заговорила.

– Прежде чем мы начнем, – перевела фигуристая девушка на превосходный крестейский, – хочу спросить об одном из наших людей, который вошел в кровавое облако и до сих пор не вернулся. Может быть, вы его видели?

Я повернулся к Томусу и Маркосу, сидящим по обе стороны от меня. Оба покачали головами, и я покачал своей.

– Мы не слышали ни о ком, кто вошел бы с вашей стороны.

Слишком привлекательная девушка перевела мои слова на парамейский.

– Пожалуйста, будьте внимательны, – сказала одноглазая хатун. – Если вы вернете его нам, то заслужите наше хорошее отношение.

– Ваше хорошее отношение нам пригодится.

Я поднял бокал с розовой водой и сделал глоток.

– Я правильно понимаю, что ты – император Базиль Разрушитель?

– Да.

– Мы рады встрече. Я султанша Сира, одна из семерых йотридов и силгизов, которые сейчас правят Аланьей.

– Да хранит тебя Архангел, султанша Сира. Мы ценим ваше гостеприимство. И рады, что гостеприимство по-прежнему почитается на этой земле, даже через столько веков. – Я широко улыбнулся и вежливо усмехнулся. От всех этих любезностей меня тошнило. – Надеемся, что можем рассчитывать на ваше расположение, честность и щедрость. Мы хотели бы прийти к выгодному для обеих сторон соглашению.

Будь прокляты Падшие. Я говорил так, будто пытался ее умаслить. Словно я тринадцатилетний мальчишка, умоляющий ее сделать меня мужчиной. Надо сменить подход, иначе она сочтет меня слабаком.

По правде говоря, Саурва и чудовища, которых мы видели в кровавом тумане, вышибли из-под меня привычный железный трон. То были лики Несотворенного, и их форма не имела никакого смысла, в чем бы я ни уверял своих последователей. Но когда я подумал о своих воинах, оставшихся в том тумане и веривших, что я веду их по божественному пути, во мне забурлила невероятная сила. Я должен стать пастырем для своих детей, прежде чем наслаждаться комфортом.

– Я тоже хочу прийти к соглашению, – устами переводчицы сказала султанша Сира. – Я хочу избежать кровопролития. Но, как тебе известно, Зелтурия – душа Аланьи, и, как законные правители страны, мы не можем допустить, чтобы вы оставались в этом священном месте. Народ требует спокойствия в храмах, и если мы этого не обеспечим, то потеряем честь в его глазах.

Я разглядывал фигуристую темноволосую переводчицу, пока та говорила. Томус и Маркос тоже не сводили с нее глаз. Я никогда не слышал, чтобы даже наши самые лучшие ораторы говорили столь возвышенно. Она так изящно переводила слова султанши. Так музыкально. Я мог бы слушать ее мягкий голос хоть целый день.

– Мы не хотим оставаться в Зелтурии, – сказал я, заглянув в единственный глаз султанши, цвета кедрового дерева. – Но, по правде говоря, просто не знаем, куда идти. – Разумеется, я не мог сообщить, что намереваюсь завоевать мечом Кандбаджар. – Мы прошли долгий путь… Или скорее долгое время, и теперь у нас нет дома.

Сира шепнула что-то двум мужчинам, сидящим по обе стороны от нее. Раздобревший что-то пробормотал в ответ.

– Мы обеспечим вам проход на Юнаньское побережье, – сказала она. – А там вы можете потребовать у своих соотечественников переправить вас через море обратно в Крестес.

– Боюсь, большинство из нас не из Крестеса. По крайней мере, не из того Крестеса, который вы знаете. Мы из страны, которую вы называете Сирмом. – Я приложил руку к сердцу. – Я родился в Костане. – Я указал на Томуса. – А он – в Деймосе и никому не позволит об этом забыть. – Я положил руку на плечо Маркоса. – А он рожден среди сверкающих озер Лиситеи.

Султанша сжала тонкие руки и улыбнулась.

– Так идите домой в Сирм. Мы не будем вам препятствовать.

Очевидно, мы не были готовы к такому путешествию. Да я и не желал идти прямо в пасть империи, сожравшей нашу.

– Вот только нас туда не пустят, – возразил я. – Теперь там правят Селуки, и они нас перебьют.

– Не пустят? – Сира усмехнулась. Ее простодушие одновременно обезоруживало и тревожило. С каким врагом мы столкнулись? – Разве ты не легендарный завоеватель? Так завоюй Сирм. Мы дадим вам припасы.

– Вы поможете завоевать нашу страну?

– Не хочу, чтобы вы завоевывали эту. – Она скрестила ноги и откинулась назад. – Селуки – и наши соперники. Кстати, о Селуках. Что произошло с шахом Кярсом?

– Как думаешь, стоит ей сказать? – прошептал я Томусу.

Он ответил мне на ухо:

– Быть может, они облегчат нам дело.

Я кивнул и сказал Сире:

– Он вместе с несколькими сотнями верных гулямов забаррикадировался в храме Святого Хисти.

– Отца Хисти, – поправил меня уродливый одноухий воин со шрамом через всю бороду. – Он Отец Хисти. Не называй его святым.

Странно. Похоже, раздоры в этой стране носят еще и религиозный характер.

– Они в храме. Двери… толстые. Мы не сумели их проломить пальмовыми бревнами.

– Можем дать вам бомбу, – предложила Сира.

Одноухий что-то сердито ответил. Но его слова нам не перевели.

– Что такое бомба? – поинтересовался я, когда они закончили спорить.

Сира хлопнула в ладоши и громко выкрикнула:

– Бум! Это как огонь, но он завывает, – пояснила она. – Вот только каган Гокберк обеспокоен, что бомба может повредить сам храм. Как правоверные латиане, почитающие Отца Хисти и его Потомков, мы не можем этого допустить. И все же… Я буду настаивать, чтобы вам предоставили бомбу. Такую, которая не сильно все разнесет, только проделает щель в дверях из песчаника, и вы сможете разломать их бревнами.

– Мы с радостью примем такое оружие, – с готовностью отозвался я. Почти раболепно. – Как вы понимаете, когда мы вошли в город, погибло много его жителей. Но многие выжившие попали к нам в плен. Мы хотим отдать их за выкуп.

Сира и ее компаньоны о чем-то пошептались.

– Я думала, этосианская вера запрещает покупать и продавать рабов.

Некоторые епископы и впрямь утверждают подобное, но в мое время они не были влиятельны. Неужели все изменилось?

– Позволь мне беспокоиться о том, что позволяет или не позволяет моя вера.

– Хорошо. Нам всегда нужны рабы. Мы заплатим справедливую цену. И очень щедро за тех, кто забаррикадировался в храме Отца Хисти.

Как приятно услышать, что они такие злейшие враги и без колебаний поработят друг друга. Аланья моего времени была объединена под властью святого правителя, и мы боялись, что он пошлет армию неверных на север, на нашу щедрую землю. Я поступил мудро, нанеся удар первым.

– Но… – продолжила Сира, – мы заключим сделку, только если вы согласитесь покинуть Аланью. Идите на восток, в Кашан, или на запад, в Сирм, и мы вам поможем. Останетесь здесь, и мы будем сражаться с вами.

В Кашане тоже правили могущественные Селуки. Маркос ясно дал понять, что там мы не найдем свободных земель. Султанша предоставила нам два варианта: идти на восток, исполнив пророчество о Зачинателе, или вернуться домой и сразиться за землю, которая принадлежит нам по праву.

– Что ей ответить, как ты считаешь? – прошептал я Маркосу на ухо.

Он шепотом отозвался:

– Скажи, что тоскуешь по дому. Чтобы не нарываться.

– Так что ты думаешь? – нетерпеливо спросила Сира.

Я думал, что Аланья – спелый фрукт, который следует сорвать. Но сказал совсем другое:

– Я Зачинатель. Но также и отец для своих легионеров. Я поведу их в Лиситею. Мы осадим город и тем самым откроем путь в Сирм, навсегда вас покинув. И если все получится, станем вашими соседями.

Томус довольно хмыкнул и одобрительно кивнул.

Сира посовещалась со своими товарищами.

– Вот и чудесно, – сказала она. – Мы пожелаем вам счастливого пути… На одном условии.

– Условии?

– Вы должны отдать мне шаха Кярса и пашу Като или их головы. Если вы уйдете, не убив и не захватив их, то дадите им возможность сбежать через северный проход. Мы не можем этого допустить. Поэтому, пока вы не доставите их ко мне, все пятьдесят тысяч йотридов и силгизов будут стоять здесь и наблюдать, кто появится из кровавого тумана. – Она нетерпеливо вздохнула. Это у нее хорошо получалось. – Не заставляйте нас ждать. Мне не терпится вернуться в Кандбаджар.

– Мы тоже с радостью попрощаемся с этой страной. Дайте нам… этот «бум!», мы проломим двери, ворвемся в храм и принесем вам их драгоценные головы.

Я произнес эти слова так искренне. И все же демоница Саурва настаивала, чтобы я охранял Врата под храмом Святого Хисти.

Сира улыбнулась. Она и впрямь обладала удивительным очарованием, как и говорил Томус. Но скорее царственной, строгой красотой, так редко встречающейся среди женщин и девиц Крестеса.

– Так давай отпразднуем наше соглашение, Базиль Разрушитель. – Она подняла бокал с розовой водой. – Силгизы и йотриды рады новому союзнику.

15

Кева

Абядийские племена убегали пешком и на верблюдах, ослах и лошадях – на всем, что у них было. Их род стал уязвимым, йотриды и силгизы жаждали забрать то, что позволяли их вера и сила.

Мы отправились на запад, прижимаясь к горам и предпочитая засушливую неровную местность открытым пескам. Когда пришло время поворачивать к Доруду, на юг, солнце уже опустилось за горизонт и прочертило красную полосу на облаках. Поэтому абядийцы остановились на ночь в желтых горах, в пещерах, о которых племена Пустоши мало что знали. Вскоре люди принялись набирать воду из горных ручьев, а на скалах зажглись костерки из верблюжьего навоза.

А я тем временем осмотрел наши силы. У каждого абядийца имелся кинжал и как минимум сабля, копье или аркебуза, так что им не хватало не оружия. И желания защитить свою жизнь и имущество они не были лишены. Я прошелся среди юношей, чтобы проверить их мастерство владения оружием – они явно были неплохо обучены, чтобы защищать свои караваны от разбойников.

Им не хватало навыков боевого построения. В битве они, скорее всего, просто выстраивались позади предводителей, не понимая, как эффективно чередоваться и тем самым сохранять самое ценное на войне – выносливость. Они также не знали, как противостоять обычной тактике племен Пустоши: притворным отступлениям, молниеносным фланговым атакам, заманиванию и окружению. Янычары годами обучались отражать эти приемы. В текущем состоянии сотня йотридов или силгизов могла перебить тысячу абядийцев, поэтому отряды всего из десяти человек были так опасны.

То, что абядийцы так разъярены, тоже мешало. Воевать лучше с холодным расчетом, и ничто не могло быть холоднее умения, с каким йотриды и силгизы убивали, грабили и порабощали. Крови пролилось уже достаточно, но ненависть, посеянная Сирой, будет увлажнять эти пески еще много поколений.

Ранним вечером вернулся Кинн. Я как раз сидел на верблюде, выполняя обязанности разведчика и наблюдателя, и едва поборол желание свернуть маленькому джинну тощую шею, когда он подлетел ко мне.

– Где ты шлялся? – выпалил я, брызжа слюной.

– Ты же велел мне искать Сади.

– Да, но я не сказал, что можно пропасть на весь день.

– Ты сказал не возвращаться, пока я ее не найду.

– А ты нашел?

Кинн потряс головой, и с нее слетело фиолетовое перо.

– Зато я нашел кое-что другое. Ангелов. В том кровавом тумане – ангелы. Помнишь, что я говорил тебе про царство ангелов?

Я пожал плечами.

– Ты сказал, что джиннам туда хода нет.

– Кровавый туман – это царство ангелов. Точнее, его какая-то странная уменьшенная копия.

Я вытер пот со лба свободным концом тюрбана.

– И что?

– Ты меня не слышал? Там ангелы. Ангелы!

– Да что такое вообще ангелы?

– Самые злобные существа. Мы, джинны, обходим их десятой дорогой. В одном мы все согласны – не стоит входить в царство ангелов.

– Никакие ангелы не помешают мне найти Сади.

Я подъехал к Хуррану и Рухи, сидевшим у костра с абядийскими старейшинами, и жестом подозвал их поговорить в сторонке в тени валуна.

– Утром идите на запад, вглубь пустыни, – сказал я. – Держитесь подальше от реки, вас будут там поджидать. Абядийцы поймут, когда придет время повернуть на юг.

– А ты что будешь делать? – спросил Хурран.

– Мой джинн вернулся, поэтому я воспользуюсь его крыльями. Полечу в Зелтурию. Если увижу по дороге преследователей, я их перебью, чтобы выиграть абядийцам больше времени и позволить им добраться до стен Доруда.

– Зачем тебе возвращаться? – Рухи скрестила руки на груди, на покрытом песком черном кафтане.

– Мне нужно убедиться, что Сади… и Кярс живы и здоровы.

Хурран тяжело вздохнул.

– Ты многим рискуешь ради одного… двух человек.

– Жизнь моя, мне и решать, ради чего рисковать ею.

– Неужели? Ты маг. На тебе три благословенных маски, которые Лат даровала верующим в нее. Разве твоя цель не защищать веру и ее приверженцев?

Она была права. Я отдал свою жизнь Лат именно ради этого.

– Кярс – шах, Клинок веры. Хочешь, чтобы я его бросил?

– Кярс или глубоко под храмом Хисти, или в плену у крестейцев, или погиб, – сказал Хурран. – И твоя любимая тоже. Чем ты можешь им помочь?

Какая раздражающая прямота.

– Я могу унести их по воздуху.

– На тебе непробиваемые доспехи. – Рухи указала на мою черную грудь. – А у них нет. Одна стрела, и им конец.

Мне было нечего возразить.

– Ладно, скажу вам честно, – тяжело вздохнул я. – Мне просто нужно узнать, все ли в порядке с Сади. Если она в безопасности под храмом Хисти, мне этого будет достаточно. Мы забаррикадировали его, чтобы выдержать нападение йотридов и силгизов. Он может выдержать и нападение крестейцев. Не вечно, но достаточно долго, чтобы мы сумели чем-то помочь. Если я узнаю, что Сади там, то вернусь и буду делать то, что требуется.

– А если ее там нет? Если ты выяснишь, что она мертва? – спросил Хурран.

Я вспыхнул и покачал головой.

– Этого не случится.

– Мы не можем тебя остановить. – Рухи смотрела мимо меня. – Просто помни, что в тебе нуждается целое царство, Кева. Нам нужно, чтобы ты был тем, кем должен быть.

Солнце исчезло за краем земли, задул ледяной ветер.

– Я все решил. Встретимся в Доруде. Принимайтесь за великого визиря Баркама. Мы не можем позволить ему отсиживаться, пока вся страна убивает друг друга. Пришло время каждому выбирать, на чьей он стороне.

По пути в Зелтурию я уничтожил три поисковых отряда, каждый из которых состоял из пяти йотридов и пяти силгизов. Я просто спускался вниз, держа наготове саблю, и взмахивал ею. Я позволил сбежать по одному йотриду из каждого отряда, поскольку они были более слабыми бойцами. Выживший должен был рассказать, что я охочусь на них и в любой момент могу обрушиться с неба на их теплые костры. Пусть дрожат в постелях, вспоминая янычара в черных доспехах. Пусть видят мое лицо в потолочных отверстиях своих юрт.

Кинн опустил меня на гору, смотревшую на кровавое облако. Оно стало еще шире и напоминало бугристую стену цвета вина посреди одиноких вершин.

– Ты же знаешь, что я не хочу туда лететь! – Кинн порхал возле моей головы, и от волнения с него летели радужные перья. – Но ты знаешь, что я не позволю тебе идти туда одному.

– Так и есть. Я пользуюсь твоим неравнодушием ко мне.

– Как и всегда! – Он уселся на иссохшую ветку дерева. – Но я волнуюсь о Сади не меньше, чем о тебе. Поэтому и не возвращался до заката.

– Знаю. – Нам предстояла еще одна бессонная ночь. Возможно, еще одна ночь бесконечной битвы. Себя я мог заставить без отдыха сражаться несколько дней подряд, но беспокоился о Кинне, хоть и не хотел этого показывать. – Давай побыстрее покончим с этим и до рассвета улетим в Доруд. Если это поможет, я не стану ни с кем сражаться… намеренно.

Кинн потер крылья – он делал это всякий раз, когда нервничал, например, когда входил в женскую баню.

– Если за нами придет ангел или если ты будешь в опасности, я нас вытащу.

– Договорились. Не будем терять времени.

Маленький джинн схватил меня за плечи куриными лапами и полетел прямо в кровавое облако.

Когда мы оказались внутри, я закашлялся от вони внутренностей. Раньше она не была настолько густой. Я закрыл глаза, чтобы их не застилала красная пелена. Даже шлем не защищал от тумана.

Услышав сирену, я распахнул глаза: голос походил на струны ситара, перерезанные кинжалом. Затем я увидел огни – двенадцать мерцающих звезд, танцующих по орбитам вокруг друг друга. Они сияли где-то в тумане, откуда доносилась нестройная песня сирены. Среди огней двигались щупальцеобразные тени, смещая кровавое облако впереди.

– Лат всемогущая, что это такое? – прошептал я.

Кинн резко опустил нас вниз, и двенадцать огней зависли там, где мы только что находились.

– Надеюсь, я умру, так этого и не узнав, – нервно пробормотал он.

Из дымки торчали верхушки куполов и зданий из песчаника. Кинн опустил меня на горный уступ, откуда открывался вид на улицу с храмами, в конце которой находился храм Святого Хисти с возвышающимися колоннами и грозными двустворчатыми дверями из желтого песчаника. Правда, в тумане я ничего этого не видел.

Но я видел крестейцев. Их было и вправду целое море, затопившее всю улицу и выливавшееся в другие районы за пределами видимости. Некоторые крестейцы нацепили золотые доспехи гулямов.

– Какой у нас план? – поинтересовался Кинн, приземлившись на камень.

– План… – Этот вопрос кинжалом вонзался под ребра всякий раз, когда я не давал себе труда обдумать положение. – Подождем, пока откроются двери, хотя отсюда я их даже не вижу.

Что-то в этих крестейцах было не то. В прошлый раз я был так занят, сражаясь с ними, что понял это только сейчас, наблюдая за тем, как они кружками стоят вокруг маленьких костров. Волосы и кожа у большинства темнее, чем у тех, которых вел Михей. Вместе с плохим оружием и доспехами, а также незнакомым символом с восемью колоннами на знаменах и доспехах все это казалось очень странным.

– Что это за люди, Кинн?

– Хотел бы я знать.

– Думаю, пришло время разобраться.

Скрытый туманом, словно плащом, я спустился с уступа в узкий переулок между двумя зданиями из песчаника и заглянул в ближайшее окно. На полу бывшей лавки, где продавали ковры, лежали солдаты-крестейцы. Двое плакали, двое безучастно смотрели в потолок, а двое спали, открыв рты, и на их языках собирались лужицы крови из тумана.

– Не похоже, что им здесь нравится, – прошептал я Кинну.

– А тебе понравилось бы пить кровь днем и ночью?

И правда, я чувствовал только вкус крови. Откуда, из кого, из чего она взялась? Ее было так много в этом облаке, и всем, кто здесь оставался, приходилось ее глотать. Не только ртом, но даже глазами, ушами и кожей.

Я дошел до конца переулка, который вел в следующий, между склоном горы и лавками. Под ногами хрустел мусор, в основном осколки стекла и очистки от фруктов. Я аккуратно обходил лужицы нечистот. Запах крови смешивался с жуткой вонью отбросов, дышать вообще не хотелось.

Я продолжил путь. Впереди сидел, спустив штаны, крестейский солдат. Кинн подхватил меня и понес, чтобы крестеец не услышал звук моих шагов. Я мимолетом воткнул клинок в шею солдата, так глубоко, чтобы тот не сумел закричать.

– Знаю, это было рискованно, но ты все же мог бы и расспросить его, прежде чем убить, – заметил Кинн.

– Я не говорю на крестейском.

– Зато я говорю, забыл? Я могу переводить.

– А ты понял хоть слово с тех пор, как мы сюда прилетели?

– Мой крестейский не так уж хорош, и чтобы понять его, мне нужно сосредоточиться.

Появился чернеющий вход в пещеру. Я жестом велел Кинну нести меня внутрь.

Это оказалась маленькая, узкая усыпальница малоизвестного святого Мазбара, чье имя было выведено белыми чернилами на бесформенном саване. Его конечности выпирали, как будто тело пыталось выбраться наружу. Он умер двести лет назад, так что вряд ли это было возможно. От него остались одни только кости.

– Иди и подслушай, – сказал я, присев в углу крошечной усыпальницы. – Я подожду здесь. Возвращайся, когда будет что рассказать.

Я пережил несколько неприятных мгновений. Мимо пещеры пробежали солдаты в поисках того, кто перерезал горло их товарищу, пока он справлял нужду. Некоторые даже заглянули внутрь, но не заметили тень, скрывающуюся в кровавой дымке.

Кинн вернулся через час и приземлился прямо перед расщелиной, в которой я прятался.

– Я не понимаю их диалект, – сказал он. – Этосиане в Сирме разговаривают так только в храмах.

– Тогда зачем ты там торчал целый час?

– Следил за их предводителем. Люди называют его император Базиль.

– Император Базиль… Иосиаса что, свергли? Или это очередной претендент на престол?

– Не знаю. С ним Лучники Ока. Они учат крестейцев обращаться с аркебузами.

Так вот почему были слышны выстрелы.

– Этосиане всегда поддержат этосиан. Хотя… с чего бы армию крестейцев требовалось учить, как стрелять из аркебузы?

– Они все так очарованы этим оружием. Потрясены. И вот что еще… – С Кинна слетело перо и исчезло. – Я вернулся, потому что император Базиль меня видит. Я старался держаться подальше от глаз, просто на всякий случай, но уверен, что он посмотрел прямо на меня, прежде чем я успел улететь.

– Значит, для него покров приподнят. Он видит невидимое, как и я.

Кинн кивнул.

– Его люди и даже Лучники Ока называют его Зачинателем. Это одно из немногих слов, которые мне удалось разобрать.

Я пораженно ахнул. Лунара называла Зачинателем меня, когда уговаривала служить Хавве. Она намекала, что Хавва избрала для меня этот путь. Михей тоже называл себя так.

– Этот человек служит Спящей. Следует ожидать, что они с Сирой вступят в союз, если уже не вступили.

– И еще кое-что. Один из приспешников Базиля, хрупкий на вид человек по имени Маркос, говорит по-парамейски. Но он использует только старые слова и грамматические формы. Как в Писании Хисти.

Я побарабанил пальцами по шершавой стене пещеры.

– Итак, есть люди, говорящие на старом крестейском и старом парамейском. Они не умеют стрелять из аркебузы. Их доспехи и мечи выкованы из чистого железа, а не стали. – Я хотел было задумчиво погладить бороду, но шлем помешал, и пришлось его снять. – Тенгис собирал старое оружие и доспехи. У него были похожие, их выковали сотни лет назад кузнецы, не умевшие другого. Эта армия как будто явилась из…

Я осекся, так нелепо звучали эти слова.

– Из далекого прошлого, – закончил за меня Кинн.

Я издал сдавленный смешок, в груди поднимался ужас.

– Император Базиль. Император Базиль Изгнанный. Все знают эту историю: он завоевал Аланью и отправился завоевывать Зелтурию, но исчез в песках. – Я с отвращением помотал головой. – Нет. Не может быть. Это полное безумие.

Кинн захлопал крыльями, радуясь, что мы начали что-то понимать.

– А если это не безумие? Мы называем его Базиль Изгнанный, но крестейцы зовут его Базилем Разрушителем. Клянусь, я это слышал. Да, я совершенно уверен. Слово «разрушитель» на старом крестейском звучит почти так же, как на современном.

– Это еще не значит, что это он и есть.

Но это было самое очевидное объяснение, прямо у меня под носом. Император и армия исчезли в пустыне в прошлом и появились здесь и сейчас, чтобы завершить завоевание Зелтурии. Несомненно, Спящая способна сотворить такое зло. Зло, выходящее за пределы времени.

– Думаю, следует исходить из того, что это он, – сказал Кинн.

Я кивнул, очень медленно.

– Может быть, это даже хорошо. Наше оружие намного лучше. Если соберем достаточно гулямов, хазов, забадаров и янычар, а может, даже кашанских сирдаров, то сможем отвоевать Зелтурию. Даже если крестейцев больше, оружие и тактика важнее. Да, такова должна быть наша цель. Если только…

– Если только что?

– Если только им не поможет Сира. Вооружит их и обратит против нас.

– Думаю, она уже это сделала. Я заметил, что они тащат по южному проходу взрывающиеся горшки. Где бы еще они могли их взять?

Этого я и боялся. Я сжал кулак в черной перчатке.

– Сира хочет помочь им пробраться в храмы, убить или пленить Кярса и уничтожить остатки гулямов.

Мне хотелось стукнуть по стене пещеры. Если Сади вместе с Кярсом, ее жизнь тоже в опасности.

– Кинн, нужно найти Сади. Прямо сейчас. Сейчас же. – Я не мог скрыть ужас. – Даже если я умру, даже если…

Кинн шлепнул меня крылом.

– Ты не умрешь, пока я с тобой. Не теряй надежды.

Я потер щеку. Его перья хлестали сильнее, чем я мог представить.

– Ты не понимаешь. В последний раз я наговорил ей много горьких слов. В моем сердце было столько… столько ненависти к ней. Но это не ее вина. Ее одолела грусть. Она нуждалась в моей поддержке и любви, а я был так жесток. Так…

Кинн снова меня ударил.

– Сколько влюбленных, по-твоему, я видел за свои восемьдесят девять лет? Все они жестоки друг к другу. Но любящие по-настоящему прощают, снова и снова. Сегодня они орут друг на друга, а завтра опять обнимаются.

Я должен был взять себя в руки. Слишком многое предстояло сделать.

– Ты прав.

– Сосредоточься. Что ты собираешься делать?

– Я мог бы захватить Базиля и отдать Кярсу. Если приставить кинжал к горлу их драгоценного Зачинателя, крестейцы отступят. Может, мы даже унесем отсюда Кярса и Сади.

– Хороший план, – захихикал Кинн. – Или я стал таким же чокнутым, как ты.

Холодная голова – это хорошо. Но когда ставки так высоки, а шансы малы, требуется немного безумия.

Выходя из храма, я оглядел усыпальницу Мазбара. Зеленый саван в клетке лежал совершенно гладко, ничто не напоминало о его прежнем растрепанном виде.

– Кинн… ты трогал саван?

Птах помотал головой.

– У меня есть свои странности, но знаешь, что точно в них не входит? Некро…

– Забудь. Наверное, мне привиделось. Пошли.

16

Базиль

Как только я сел помолиться в своих покоях, из бирюзовых клочьев тумана материализовалась Саурва. На этот раз я не струсил. Я посмотрел на демоницу, чувствуя несгибаемую веру в свои путь и цель.

Саурва уставилась на меня и провела рукой между грудями без сосков.

– Ты уже придумал, кого превратишь в Михея Железного?

– Это еще кто? Какой-нибудь свинопас?

– Он великий полководец. Никто лучше него не разбирается в аркебузах и бомбардах. Боюсь, без него тебе не победить, папочка.

– Я сам великий полководец.

– Не на этих войнах. – Саурва хихикнула и скользнула пальцем ниже, к бесформенному пупку. – Тебя вот-вот убьют, а ты этого даже не понимаешь.

– И кто же меня убьет?

– Кева – маг, носящий на себе самого Архангела.

Я посмеялся над самой мыслью носить на себе бога.

– Тот, что носит непробиваемые черные доспехи, – пояснила Саурва. – Который орудует разрушительным черным клинком.

– А, этот. Я справлялся и с более грозными врагами.

– Какая смешная бравада. – Падшая сунула руку за спину и вытащила кинжал, прямо из воздуха. Белое лезвие сверкало безукоризненно белым светом. – Это сокрушит его доспехи.

– Это же… – Жемчужное сияние меня заворожило. – Слеза Архангела?

Мы хранили Слезу Архангела под Ангельским холмом. Это сверкающее белое яйцо размером с карету, как говорят, создано из сетований Архангела на состояние всего сущего.

– Какая чудовищная ложь. Источником послужил вовсе не Архангел. Совсем наоборот. Это оружие, предназначенное для уничтожения ангелов.

Она бросила кинжал на ковер.

Я его не подобрал.

– Вскоре мы взломаем каменные двери в храм Хисти, – сказал я. – Это тебя устроит, верно?

– В каком смысле? Объясни свои намерения яснее, папа.

– После того как мы перебьем всех, кто находится в храме, полностью очистим его, ты получишь его и Зелтурию. Верни Дорана, и тогда мы уйдем.

– Я не возражаю, чтобы ты выходил из кровавого тумана, заключал союзы и получал припасы, если намерен вернуться. Теперь твой дом здесь.

– Этот про́клятый город никогда не будет моим домом. Моим людям надоело вдыхать кровь.

– Уф-ф. – Из ее глаз покатились кровавые слезы. – Испытание оказалось слишком трудным для тебя, папочка? Хочешь, обниму тебя? Приласкаю.

– Только не ты.

Я повернулся к ней спиной.

– Твой мозг совсем раскис? Ты не можешь уехать. – В ее голосе звучали нестройные, демонические нотки. – Открыть двери храма – это только начало. Ты должен открыть и Врата. А это куда сложнее. И тебя избрали для этой задачи.

– Когда правил император из семьи Сатурнусов, он избрал меня, чтобы я стер грязь с его сапог после гонок на колесницах. И знаешь, что я сделал, захватив трон? Заставил его сожрать мои грязные сапоги. А потом отрезал ему уши, выколол глаза и бросил его в Сияющий пролив, привязав к ногам серебряные слитки, которые он так вожделел. Мне до сих пор интересно, каково это – тонуть, когда ты не видишь и не слышишь? – Я посмотрел на демоницу. – То, что избрали для меня другие, не имеет значения.

– Даже Несотворенный? – спросила Саурва. – Или Спящая? Хавва? Кровавая звезда? Утренняя звезда? Где начинается одно существо и заканчивается другое? Что означает одно слово и не означают другие? Какая разница, если на ваших языках невозможно описать даже тень божества? Вы как свиньи, копошащиеся в звездах.

Я не сумел скрыть дрожь. Я стер с глаз кровь от тумана, собравшегося в глазницах и ноздрях. Почему вдруг это произошло так внезапно? Почему это происходит лишь с определенными людьми?

– Найди какого-нибудь дурачка, чтобы открыл тебе эти вонючие врата. Может, это сделает тот Михей. Забери свою книгу и уясни наконец – мною ты не попользуешься. Это я использую других. А не наоборот.

– Нет, папа. – Она подплыла ближе, почти уткнувшись в меня носом. Я оттолкнул бы ее, но боялся прикоснуться к ледяной коже. – Ты должен исполнить свое предназначение. Только посмотри, как я изо всех сил стараюсь выполнить свое.

– Я свободный человек, которого наделил свободой воли Архангел, подаривший нам все хорошее, что существует в этом кошмарном мире. Я грешил и отягчал душу, но доброта Архангела указывает путь к прощению, всегда открытый. Я решил идти по нему. И отказываюсь выбирать твой путь.

– Никакие вопли и слова не отпустят тебе грехи. И кстати, я размышляю о том, как твои грехи скажутся на бедняге Доране. Он был так разочарован, когда я сказала ему, что он никогда не вернется домой. Тем больше веселья для нас с сестрами.

– Я видел, как наемники Сатурнуса надругались над моей матерью и младшим братом, а потом рассекли их пополам, причем в храме. Думаешь, меня легко испугать? Давай, играй с жизнью моего сына. Я не изменю решения.

– Я играю не с его жизнью, а с его бессмертной душой. Готов ли ты обречь ее на вечные муки, только чтобы спастись от заслуженной расплаты? Что ты за отец? – Она приложила руку к сердцу, хотя я сомневался в его наличии. – Мне стыдно, что я произошла от твоего семени.

Я судорожно вдохнул.

– В конце концов, зло не победит. Ты выбрала не ту сторону. Как твой отец, я еще больше тебя стыжусь.

Саурва опустилась на колени. Третий глаз, спрятавшийся у нее на затылке, открылся и закрылся. Она подобрала сияющий кинжал и сунула мне в руки.

– Может, мы и стыдимся друг друга, но ты все равно мой папочка. Не умирай.

Я сунул кинжал за пояс и вышел.

Легионеры, многие уже в золоченых доспехах гулямов, разместили взрывчатку Сиры у разукрашенных дверей из песчаника, ведущих в храм Хисти.

– Эта штука и правда сработает, как она говорила? – спросил я Геракона, когда мы встали за несколькими перевернутыми телегами.

– Да, государь император. Она чем-то напоминает липкий огонь гильдии пиромантов.

– Будь они неладны. – Они отказались признать меня императором, и я их сжег, только сначала медленно отрезал у всех пальцы на руках и ногах. – Они унесли свои секреты в могилу.

Вместе с моим уважением за стойкость.

Мы еще немного попятились на случай, если обломки полетят в нашу сторону. Я встал у входа в другой храм. Геракон шагнул вперед, поджег стрелу из горящей бочки, прищурился и прицелился.

– Стой, – сказал я.

Маркос и Томус только что подошли с другой улицы и встали рядом со мной. Легионеры смотрели на меня с каменным выражением, как обычно. Мы уже много дней вдыхали эту вонь и туман. По усталым, измазанным в крови лицам моих воинов я понимал, что больше терпеть невозможно.

Но если мы встанем на этот путь, разобьем эти двери, если ворвемся внутрь и всех перебьем, какому богу мы будем служить?

Архангелу или Несотворенному?

Несмотря на сомнения, я должен был внести ясность для своих воинов. И хотя я не жаждал получить ключ к Вратам, мне нужен был ключ для выхода из Зелтурии. И этот ключ – головы Кярса и Като, как четко дала понять Сира.

Я кивнул Геракону.

– Давай.

Он выпустил пылающую стрелу. Когда она попала в горшок со взрывчаткой, замерцал огонек. Гора загрохотала. Песчаник взвыл с оглушительной яростью, и порыв ветра вытолкнул красный туман наружу, очистив воздух. Запахло пылью и серой.

Огромная каменная дверь осыпалась горой щебня, перед нами открылось сумрачное пространство внутри, и оттуда раздались хлопки. Бум-бум-бум! Под ритм барабана нас встретил огонь аркебуз, как и говорил Амрос. Я подал сигнал первой волне атакующих.

Центурия самых молодых легионеров, все моложе восемнадцати, подняла копья и знамя, а затем с боевым кличем хлынула в устье пещеры. Учитывая неопытность бойцов, я решил пожертвовать ими ради второй волны, элиты. Количество жертв будет зависеть от того, сколько у врагов пуль, стрел и солдат.

Мне нравилось обучать молодежь, и я знал каждого по имени. Знал, кто из них женат и уже завел детей. Знал, за какую команду они болеют на гонках колесниц – синюю или зеленую, – и не пытался никого склонить на ту или иную сторону. Я понимал, что приношу их в жертву и за этот грех гореть мне в адском пламени, если цель того не стоила.

За моей спиной раздался грохот. Я обернулся и увидел воина в черных доспехах и со странной яркой птицей на плечах. У птицы было лицо прекрасного юноши. Впервые увидев, как это существо наблюдает за мной, я решил, что кровавый туман наслал на меня безумие.

Я вытащил кинжал с белым лезвием. Черный воин замер, позволив моим людям его окружить, нацелившись копьями, стрелами и аркебузами. Я жестом велел им не нападать.

– Скажи ему, что я хочу поговорить, – попросил я Маркоса.

Тот перевел мои слова на парамейский.

Черный рыцарь взмахнул эбеновой саблей, проведя полный круг, и воздух завибрировал. Мои люди отпрянули. А потом он заговорил мрачным голосом демона.

– Почему ты не скажешь своим людям, кому служишь на самом деле? – перевел Маркос. – Не Архангел перенес тебя в наше время. А Спящая.

Спящая… Саурва упоминала ее. Сказала, что понять и осознать, чем она отличается от Несотворенного, невозможно, в особенности для нас.

– А ты кому служишь? – спросил я.

– Я служу Лат.

Ну конечно, как же иначе.

Его внезапное появление отвлекло меня от первой волны атаки. Когда дым от аркебуз развеялся, на груде щебня у входа в храм лежали изрешеченные тела наших молодых воинов. Многие выли от боли. Легионеры пытались оттащить их к лекарям и сами попали под огонь аркебуз.

Я не стал на это отвлекаться, поскольку черный демон мог ударить в любую секунду. Я поднял кинжал к груди.

– Но этого ты боишься. Ты знаешь, что это.

– Слеза Архангела. Когда-то я владел ее частичкой.

– Правда? И что ты с ней сделал?

– Уничтожил черную руку Михея Железного.

Опять это имя. Черный демон знал этого Михея. И даже сражался с ним.

– Останови нападение на святой храм, – сказал он. – Позволь тем, кто внутри, спокойно уйти. И тогда я сохраню тебе жизнь.

– Как щедро, – фыркнул я. – Но с какой стати мне заключать с тобой сделку? Конечно, ты равен целой армии, но всех не убьешь. Даже ты устанешь размахивать саблей. А кроме того, у меня есть оружие, которое сокрушит твои доспехи. – Я махнул рукой в направлении южного прохода. – Давай рассуждать здраво. Снаружи ждет целая орда. Нас не пропустят, если мы не отдадим головы двух человек, находящихся в храме. И как же я сделаю это, если ты просишь меня о противоположном?

Черный воин долго молчал. А потом ответил уже мягче:

– Ты должен заплатить и мне. Я ищу женщину с рыжими волосами.

Ага, значит, у этого демона тоже есть слабые места. Ничто так не ослабляет воина, как женщина. Конечно, не считая детей.

– У нас сотни таких в плену. Опиши ее подробнее. Хотя… это худшее место на свете для латианки. Так что даже если она жива и где-то в городе, лучше ей умереть.

– Тебя защищает этот кинжал, – с горечью усмехнулся демон. – И я не стану рисковать, пытаясь тебя убить. Я просто убью всех остальных, пока ты не останешься в одиночестве. Было время, когда счет убитых мной был длиннее бороды шейха. А когда я покончу с вами, дотянется до края земли.

Я настроил его против себя. Но нужны ли мне новые враги? С Сирой я говорил аккуратно и в результате заключил такой нужный союз.

– Так иди, ищи свою женщину. – Я опустил белый кинжал. – Клянусь Архангелом, мы позволим тебе улететь отсюда вместе с ней. А взамен оставь в покое моих людей.

– Теперь ты решил быть щедрым? – Он снова горько усмехнулся. – Ты давно мечтал покорить этот святой город. Оглядись вокруг. Посмотри на кровавое облако, которое привело тебя сюда. Ты оружие, Базиль Разрушитель. Дубина злобного бога. И я тебя уничтожу.

Он развернулся и пошел к храму Хисти, по-прежнему со странной птицей на плече. Легионеры расступились – как будто раздвинулись морские воды. Этот человек – мой заклятый враг, совершенно очевидно. И угрозы убить нас следует воспринимать всерьез, учитывая тот ущерб, который он уже нанес. Однако я сокрушал и более крепкие стены.

Я поманил Томуса. Он поспешил ко мне в сгущающемся кровавом тумане.

– Отыщи всех рыжеволосых сучек, оставшихся в живых в этом городе, – приказал я. – Помести их под стражу. Но чтоб никто их не трогал.

– Боюсь, для последнего приказания уже слишком поздно.

– И все же мы найдем ее и приручим черного воина. Но я опасаюсь птицы. Покрой женщин вуалью, прежде чем поместишь в безопасное место.

– Птицы? – вытаращил глаза Томус.

Так легко забыть, что только я вижу этих существ. Я снисходительно усмехнулся.

– Не теряй времени зря, Томус. Боюсь, оно на исходе.

17

Кева

Я переступил через изрешеченные пулями тела крестейцев и обугленные камни, оставшиеся от взорванных дверей храма. Кинн обещал предупредить, если Базиль что-нибудь предпримет, поэтому взлетел на самую высокую колонну и наблюдал оттуда.

– Это Кева. Я один. Не стреляйте.

Гулямы, присевшие перед усыпальницей Хисти, не открыли огонь. Не стреляли и те, кто стоял за ними.

Здесь не было кровавого тумана. Это зло не могло проникнуть в чистоту святого места. Но в воздухе стояла вонь серы и селитры.

На балконе, выходившем в главный зал, обычно полный паломников, моливших святого Хисти донести их просьбы до Лат, находилось еще два ряда гулямов, одни стояли, другие опустились на колено. И еще несколько рядов ждали в конце огромного зала, откуда шли проходы во все остальные помещения. Пока у нас есть аркебузы, пули и люди, даже миллионной армии не пробить эту оборону.

Но запас оружия, пуль, пищи, воды и людей ограничен. И его не пополнить, учитывая, что путь внутрь или наружу только один. Лишь вопрос времени, когда крестейцы прорвутся и всех перебьют.

– Кева.

Голос Като. Он протолкнулся сквозь ряды гулямов и жестом подозвал меня. Я снял шлем и пошел за ним по лестнице, ведущей в сложную систему извилистых коридоров, прорытых внутри горы и под ней.

Пахло недельным потом и древней пылью. Жители города набились во всех помещениях так, что не было места прилечь. Многие держали на руках младенцев и детей. Многие читали молитвы. Кругом слышались тревожные разговоры. Пока я шагал вслед за Като, горожане смотрели на меня со страхом и надеждой.

Эти добрые люди заслуживали лучшего.

Като отвел меня в покои Кярса. Абу, великий магистр Лучников Ока, сидел в золотых доспехах гулямов у стены в углу. Кярс лежал на постели, накрывшись золочеными доспехами, рядом аркебуза.

– Где Сади? – спросил я.

– Не здесь, – ответил Като, закрывая дверь.

Он будто закрыл и мои надежды. Если она не здесь, я даже не хотел думать о других вариантах.

Я с тяжелым отчаянием взглянул на Кярса.

– Когда вы последний раз ее видели?

– Когда получили известие, что силгизы и йотриды скачут по пустыне на абядийский Праздник сокола. Сади схватила лук и умчалась, – ответил Абу.

– Куда она отправилась? – Очевидный ответ засел стрелой у меня в сердце. – Им на помощь.

– Конечно, – вздохнул Абу. – Она не из тех женщин, что станут прятаться в пещерах, пока где-то убивают невинных.

В тот момент мне хотелось, чтобы она была именно из тех женщин. Лучше пусть моя любимая будет живой трусихой, чем храброй и мертвой где-то в песках. Но смог бы я тогда вообще полюбить ее?

Кярс погладил украшенный резьбой ствол аркебузы.

– Услышав, как взорвались двери, мы все приготовились к смерти. Потом явился ты в таких… необычных доспехах. В эти стены просочились истории о том, как ты рухнул с неба и рубил крестейцев. Но что там на самом деле происходит, Кева?

– Сира пообещала, что даст крестейцам уйти из Зелтурии, но в уплату потребовала твою голову. Его тоже. – Я указал на Като, охранявшего дверь.

Он сказал:

– Абу убежден, что человек, называющий себя императором Базилем, не лжет. Он действительно Базиль Изгнанный семисотлетней давности.

– Я тоже в это верю, – ответил я. – Это самое простое объяснение, как бы безумно оно ни звучало.

– Сколько там этих ублюдков? – Като ударил кулаком о ладонь. – Сколько у них зубов? Какие у нас шансы снова увидеть небо?

Я дал подробную оценку силам противника и их доспехам, оружию и опытности.

– Их снабжает Сира. И к ней присоединились некоторые из ваших. – Я указал на Абу.

– Мне жаль. – Абу дернул себя за заплетенную в косу длинную бороду. – Лучникам Ока не пристало участвовать в резне невинных, какие бы клятвы мы ни давали.

Като неодобрительно покачал головой.

– Я знал, что это случится. Вы, лабашцы, всегда мечтали воткнуть что-нибудь острое в спины верующих.

– Лучники Ока в этом храме будут защищать невинных, – настаивал Абу. – Мы исполним наши клятвы шаху Кярсу. Если кто-то из нас решит иначе, я сам перережу ему горло.

– Но это же ваш Зачинатель, – продолжил насмехаться Като. – Ты сам так сказал. Его возвращение из ада для вас священно.

– Я видел кровь на улицах, как и ты, – с негодованием ответил Абу. – В ней не было ничего священного!

– Успокойтесь уже, – буркнул Кярс. – Като, хватит кидаться обвинениями. Ты же знаешь, что мы не можем лишиться ни одного Лучника.

– Но и ни одного предательства мы пережить не сможем, – возразил Като.

Я слушал, как они спорят. Мне хотелось занять сторону Като. Этосиане в нашей главной святыне при таких обстоятельствах… это безумие. Но Сади тренировалась вместе с Лучниками Ока. Она говорила, как безгранично доверяет Абу. Лучники – умелые разведчики и даже бойцы, когда это необходимо. Я не хотел ссориться с ними – на случай, если в будущем потребуются их услуги.

– Никто здесь не умрет, – сказал я так громко, чтобы перекричать их спор.

Я прилетел спасать Сади, но как мог бросить Кярса? Или любую живую душу в этих пещерах? У меня был долг по отношению ко всем ним.

– Крестейцы в отчаянии, – продолжил я. – Кровавый туман высосал из них рвение, с которым они дрались прошлой ночью. Вам нужно продержаться, пока не придет помощь.

– Помощь? – покачал головой Кярс. – Какая помощь? У меня нет союзников. Ни Баркам, ни Шакур, ни Бабур не придут.

– Шах Мурад придет. Он обещал помочь.

– Мурад далеко. Сколько времени потребуется, чтобы он собрал силы и выступил? – В голосе Като тоже не слышалось надежды. – Наши прекрасные двери лежат кучей обломков, мы не продержимся несколько лун. Может, и несколько дней не протянем.

Като был прав. Даже если они устоят против Базиля, никто не знает, какой ход сделает Сира. Ближайшей армии нужно выступить в поход, чтобы освободить их. Разбить йотридов и силгизов, окружить Зелтурию и заставить императора Базиля заключить еще одну сделку, со мной, если он хочет жить. И такой армией в Аланье обладали только великий визирь Баркам в Доруде и сын Мансура Шакур в Мерве.

– Я сделаю все, что потребуется. – Я оглядел всех по очереди, чтобы они видели решимость в моих глазах. – Я приведу армию. Не важно как, но я приведу силы, которые уничтожат Сиру и Базиля. И сделаю это за несколько дней.

Я мог летать. Я носил непробиваемые доспехи и владел клинком, который способен разрушить все, кроме Слезы Архангела. Если что и могло заставить армию выступить, то сила. А кто мог сравниться со мной в силе или противостоять мне?

– Если бы это сказал кто-то другой, я хохотал бы, как пьяный осел, – сказал Като. – Но ты… ты хитрый и коварный сын совы. А я чувствую себя совенком, забившимся в дупло и ждущим помощи от мамаши.

Кярс налил вина в золотой кубок.

– Хотел бы я сказать то же самое. Знаешь, почему мой отец назначил Баркама великим визирем? «Держи соперников ближе к своему кафтану». Но теперь он в Доруде, где может использовать моего брата, чтобы усилить свое могущество. Он не станет рисковать своим идеальным положением, чтобы помочь мне. А что касается Шакура, ты сам видел, как он отказал нам. У него нет причин помогать обреченному на гибель кузену.

Препятствия действительно серьезные, но я знал множество способов обойти их.

– Думаешь, я собрался убеждать их словами? – Я рассмеялся. – Я использую клинок.

Като рассмеялся вместе со мной.

– Действительно, ничто лучше не убедит этих замотанных в шелк свиней, чем страх. А кто может быть страшнее, чем ты, в этих черных доспехах и с клинком?

Кажется, я обзавелся поклонником. Это прибавило мне уверенности.

– Я готов умереть. – Кярс глотнул вина. – Но готов и жить дальше. Возлагаю на тебя надежды, Кева.

18

Сира

– Ты решила, кого превратишь в Ашери?

Голос звучал как гнилая листва, утопленная в меду.

Я резко подскочила на своем ложе, сбросила пуховое одеяло и уставилась на светящиеся в темноте зеленые спирали.

В изножье кровати сидела Саурва, скрестив голые ноги.

– У тебя не так много времени, как ты думаешь. Ты слишком разнежилась. А тем временем кое-кто хочет тебя убить.

Очевидно, она имела в виду Кеву.

– И кого, по-твоему, мне следует превратить в Ашери? – осторожно спросила я. Я опасалась возвращать из мертвых колдунью даже более могущественную, чем я. Но мне нужна была помощь.

Саурва сунула палец между голубыми губами.

– Как насчет милой Норы?

Это сделает Нору самой могущественной женщиной на свете. Она сможет говорить на всех языках, писать кровавые руны, менять обличье и соединять звезды.

– Бедняжка уже столько всего пережила.

Саурва хихикнула. От этого звука по коже побежали мурашки.

– Кого бы ты ни выбрала, просто запомни: она должна этого хотеть. Ты расскажешь, как подействуют кровавые руны, и она должна согласиться.

– Кто согласится стать презренной колдуньей, соединяющей звезды?

– Это тебе и предстоит выяснить, Сира. – Саурва подкралась ко мне, как пылающий страстью любовник. – Ты понимаешь души своих друзей и родных лучше, чем я. Просто знай: без нее тебе не победить. Ашери должна вернуться.

Она приблизила свои губы к моим.

Я отодвинулась на кровати как можно дальше.

– Что ты делаешь?

– Хочу тебя поцеловать.

– Зачем?

– А почему бы нет? Боишься, что тебе это понравится?

– Исключено. Ты омерзительна. Даже не приближайся ко мне.

– Это больно, – надулась Саурва. – У меня тоже есть чувства, знаешь ли.

– А мне плевать. Ты пытаешься выбить у меня почву из-под ног. Пытаешься смутить меня, чтобы я тебя боялась.

– Ха! А ты разве не так поступаешь с людьми? Ты самая большая ханжа из всех, кого я когда-либо видела, а я повидала немало.

– Конечно, ханжа. Но я смирилась со своими недостатками. У тебя не получится использовать их против меня.

– Это мы называем парадоксом. Видишь ли, если ты смирилась со своими недостатками, то не сможешь себя ненавидеть. Но правда в том, что рано или поздно отвращение к самой себе разорвет тебя на части. Если только ты не научишься себя любить. Даже те свои качества, которые находишь омерзительными, как меня. – Она подалась вперед и прошептала: – И подозреваю, ты не считаешь меня настолько уж омерзительной, как говоришь. Это мы называем прогрессом.

Она щелкнула пальцами и пропала. Я выпустила давно сдерживаемый выдох.

Я не позволю Саурве сбить меня с толку. Ведь именно этого она и добивается: чтобы я отстаивала ее интересы вместо своих. Если я верну Ашери, она должна быть лишена власти. Чтобы могла только помогать мне, ничего больше.

Когда над горизонтом показалось солнце, залив мягким светом пустыню и барханы, я пошла в юрту Пашанга. Чтобы разбудить его, я постучала посохом в зерцальные доспехи, лежащие на полу.

Пашанг застонал, почесал рубцы на раздувшемся животе и открыл глаза.

– А, ты принесла утро, дорогая жена.

– Есть новости от Базиля?

Он потянулся и зевнул.

– Насколько я знаю, нет.

– Думаешь, у него получится?

– Снести дверь – это одно. Но выдержать поток пуль гулямов – совсем другое.

– Но ведь в конце концов у них закончатся пули.

– И сколько человек готов положить Базиль, прежде чем это случится? Может, он решит, что менее затратно просто уморить их голодом.

– Уморить голодом… На это потребуется целая луна, а то и больше.

Я разочарованно ударила посохом по полу.

Обнаженный Пашанг поднялся и вытянул руки к дыре в потолке.

– Когда Базиль пришлет кого-нибудь, я подчеркну, что ты торопишься.

– А ты сам-то осознаешь, что это срочно, Пашанг? Думаешь, Кева целыми днями курит гашиш? Он сделает все возможное, чтобы меня победить. И разрушить все, что мы пытаемся создать. Он ясно дал это понять. Я даже завидую человеку, чьи цели столь ясны.

– Ты и сама видишь ясно, султанша. Ты лично сковала тот путь, по которому мы теперь идем. Тебе некому завидовать.

– Это ты так считаешь. Но я волнуюсь.

Пашанг добродушно улыбнулся.

– Мне нравились времена, когда ты делилась со мной своими тревогами. Когда все мне рассказывала. А в последнее время ты замкнулась.

– Ты тоже изменился, Пашанг. Не заставляй меня перечислять все изменения.

Он положил руки мне на плечи.

– Но мое сердце не изменилось. Я по-прежнему люблю тебя, Сира.

– Правда? – Его прямота меня потрясла. Мне тоже следует быть откровенной. – Сколько у тебя было женщин с тех пор, как ты в последний раз признавался мне в любви?

– И разве я пытался это скрывать? Если тебя это задевает, я прекращу. Но я ведь дикий зверь. Люблю убивать и спать с женщинами. А ты временами не склонна ни к тому, ни к другому.

– Я всегда готова убивать врагов. – Я попыталась улыбнуться. – И мне не хватает любовных утех.

– Что ж… Мой член уже готов. Спина позволит тебе поскакать?

Закончив, мы поболтали, посмеялись и насладились оранжевым виноградом, но тут снаружи нас позвали. Это был суровый голос Текиша.

– Пашанг. Сира. Вы точно захотите это увидеть.

– Лучше нам одеться, – сказала я.

– Дай нам несколько минут, – прокричал через полог Пашанг.

Я натянула кафтан и пригладила волосы. Пашанг накинул на плечи золотистый халат.

– Входи, брат, – сказал он.

Текиш шагнул внутрь. Он притащил кого-то с собой. Кармазийку с рыжими волосами, которую я узнала.

– Сади, – сказала я.

Под ее острым носиком расцвел синяк – кто-то ей врезал.

– Селена нашла ее среди абядийцев в клетках, – сказал Текиш. – Она всячески старалась не выделяться. Даже убрала волосы под тюрбан, чтобы мы ее не заметили.

Я прикоснулась к собственному носу.

– Это же сделал не ты, Текиш?

– Не я.

Сади неотрывно смотрела на меня с грозным видом. Взгляд золотистых глаз как будто проникал насквозь. Выглядела она колоритно – с буйными рыжими волосами и потной кожей цвета мускатного ореха.

– Прими мои извинения за то, что тебя ударили, – сказала я. – Кажется, мы так и не познакомились как следует.

– И ты прими мои извинения, – отозвалась она. – За кинжал, который я оставила в брюхе этого мерзавца.

Я смущенно скрестила руки на груди.

– Ну, значит, мы квиты.

– Разве? Вы по-прежнему преследуете абядийцев.

– Мы уже перестали после того, что твой любовник сделал с нашими всадниками, – сказал Пашанг. – А кроме того, мы уже доставили послание.

– Что же это за послание? – язвительно спросила она.

– Что это мы правим Аланьей, – ответила я. – И всем следует склонить головы.

– Речь тиранов, – усмехнулась Сади. – В Сирме повсюду свободные племена. Я была хатун одного из них. Шах получил нашу верность не благодаря подавлению, а пообещав, что наша жизнь станет лучше, если мы будем ему верны.

– А если нет? – Я многозначительно ухмыльнулась. – Не отрицай, тебя он не убил бы. Я вызвала шейха абядийцев, и он плюнул мне на сапоги. Теперь все в Аланье знают, что случится с теми, кто нас не признает. Если бы мы не дали этого понять, в стране продолжились бы неразбериха и кровопролитие, а это плохо для всех.

– Кровопролитие и неразбериха, которые устроили вы. – В ее глазах полыхала ненависть. – Я рада, что мы наконец-то поговорили. Все тучи, дожди и шторма в моей душе унесло прочь, осталось только пылающее небо.

Значит, она тоже ясно представляет себе цель. Похоже, мне хорошо удается прояснять цели для других. Внушать людям желание объединиться против меня. Может, я слишком жестоко поступила с абядийцами. Но слабостью войну не выиграешь.

– Как сильно тебя любит любовник? – спросила я с ухмылкой. – В тот день, когда он спас тебя от Марота… Это дорого ему обошлось, ведь Марот убил вместо тебя Мараду. Интересно, чем он готов пожертвовать ради тебя?

Услышав эти слова, она заткнулась, хотя продолжала злобно глядеть на меня, а ее лицо покраснело.

– Ты постоянно будешь у меня на виду, – сказала я. – Будешь повсюду меня сопровождать. – Я посмотрела на Текиша. – Свяжи ей руки как можно крепче. С ней нельзя рисковать.

Ее руки уже были связаны за спиной узловатой веревкой. Текиш связал еще одной и локти. Сади поморщилась от неудобства, но не доставила нам удовольствия своими сетованиями.

– Ты будешь ее пытать? – прошептал мне на ухо Пашанг. – Я могу посмотреть?

– Нет, – так же шепотом ответила я, умерив его пыл. – Она дочь шаха Мурада. Пока она наша пленница, она полезнее целой и невредимой.

Текиш привязал Сади к центральному столбу в моей юрте. А я тем временем вызвала Селену и Нору.

Войдя в юрту, Селена понурила плечи и уставилась в пол, избегая злобного взгляда Сади.

– Спасибо, Селена, – сказала я. – Ты принесла очень много пользы, отыскав ее.

Но сегодня у Селены пропал румянец. Ее лицо было бледно, как белый тюльпан.

– Я служу тебе, султанша, как всегда. – Селена покосилась на Сади. – Окажи мне любезность. Не мучай ее. Если бы не Сади, ее отец повесил бы меня на глазах у моих соотечественников. Она даже пыталась отправить меня домой после того, как Зедра хотела мной пожертвовать.

Я погладила Селену по щеке.

– Я прекрасно тебя понимаю. И не сделаю ей ничего плохого. Она важна для меня. Думаю, ты знаешь почему.

– Знаю, султанша. Ее любит Кева. Я слышала, как она подробно о нем рассказывала. Кева – твой враг и враг Базиля Зачинателя. А следовательно, и мой.

Селена на свой лад тоже пыталась добиться ясности. Убедить себя, что она на праведной стороне, а хорошие люди вроде Сади оказались на другой только по неудачному стечению обстоятельств. Но все это неправда. Нет никакой праведной стороны, есть только победители и проигравшие.

Пришла Нора с большим мешком льда. Увидев привязанную к столбу Сади, она вытаращила глаза. Сади посмотрела на нее так, словно оплакивает.

– Вас еще не представили друг другу. – Я жестом велела Норе принести мне лед. – Эту милую девушку зовут Нора. Нора, это Сади. Когда-то вы были подругами. Скажи, Сади, что ты думаешь о том, с какой готовностью служила Зедре, принесшей столько страданий на твою землю?

Сади внимательно наблюдала, как я открыла мешок, зачерпнула льда и высыпала горсть в большую металлическую чашу в центре юрты. От этого движения спина лишь слегка заныла, и я понадеялась, что скоро мне не понадобится посох.

– Я и сама могу сделать это для тебя, султанша, – сказала Нора.

– Ничего, я справлюсь.

Лед грохотал по чаше, пока мешок не остался пустым. Теперь воздух, попадающий в юрту через отверстие в потолке, будет проходить сквозь лед и становиться прохладнее, сделав невыносимо жаркий день терпимее.

Сади опустилась и села. Ее руки по-прежнему были привязаны к столбу за спиной. Она притянула колени к лицу и уронила на них голову.

Если бы мне пришлось оценить ее на вес в золоте, как поступают кашанские шахи на дни рождения, она перевесила бы все золото Кандбаджара. Она была рычагом давления на моих врагов, яснее ясного.

– Можно полюбопытствовать? – Я села на вышитую силгизскую подушку на полу. – Я слышала историю о твоей смерти. Дед Селены, сам покойник, бросил камень тебе в голову, и через несколько дней ты умерла. После этого ты… отправилась куда-то еще, если ты понимаешь, о чем я?

Сади подняла голову с колен. Селена села справа от меня, а Нора слева. Мы все смотрели на Сади, которая выглядела такой несчастной.

– Да, – хрипло ответила она.

– Нора, принеси розовой воды. Или ты предпочитаешь кумыс? Или ячменную бражку?

– Просто воду.

Нора налила ледяной воды в стакан, присела рядом с Сади и помогла ей выпить.

– И куда ты отправилась? – спросила я, когда Сади напилась.

– В Барзах. Я видела Колесо.

– Что за колесо?

Я налила себе розовой воды.

– То место, куда отправляются после Барзаха. Это облако из душ. Оно проливается дождем на многочисленные миры, не только наш. И души поднимаются обратно к нему, словно пар. А в облаке все они перемешиваются, как вода в океане.

– И ты отчетливо это помнишь? – спросила я. – Это не просто сон умирающего?

Сади кивнула.

– Все выглядело реальнее, чем эта юрта. Реальнее, чем ты. Реальнее, чем… тело, в котором я сейчас нахожусь.

– Но в латианском учении нет ничего подобного, – заметила я. – Даже этосиане не верят в Колесо, которое ты описала.

– И что с того? – хмыкнула Сади. – Ты всерьез считаешь, что одна религия говорит правду, а остальные лгут?

Я повернулась к Селене.

– Ты никогда не говорила, что она такая рассудительная. Теперь она мне даже нравится.

Селену ответы Сади смутили, судя по напряженной позе.

– Возможно, она неправильно поняла увиденное. Порой фальшь рождается не по злому умыслу, а из-за обычного недопонимания.

– Я могу сказать то же самое обо всем, во что веришь ты, – сказала Сади.

Ах, до чего ж приятно беседовать с таким разумным человеком. Наконец-то хоть кто-то не лжет себе, только чтобы почувствовать себя лучше. Прямо моя родственная душа. Как жаль, что она, вероятно, жаждет меня убить.

– Значит, ты не сдалась на волю слепой веры, – сказала я. – Предпочитаешь полагаться на свои глаза и уши, а не на то, во что требуют верить шейхи. А им нравится заставлять нас верить, правда? – Я показала ей свой посох. – Причем они часто вбивают в нас веру палкой. – Я хихикнула. – А я-то думала, что ты так же фанатична, как твой возлюбленный. Как ты его выносишь, Сади? Он отказывается принимать то, что видят его собственные глаза.

– Ты не ошиблась. – Она снова опустила голову на колени, словно удрученная моими словами. – Но мы не выбираем, кого любить. А кроме того, видишь ты правду или отрицаешь ее, это еще не делает тебя хорошим или плохим человеком. Кева жаждет справедливости, как и я. Ты же, с другой стороны… служишь только себе. Если ты так любишь правду, признайся в этом.

– Да. Я это признаю. Но в отсутствие того, чему стоит служить, что мне еще остается? С какой стати мне верить в какую-то ханжескую справедливость? Сколько раз я видела, как во имя справедливости топчут невинных! Сколько зверств совершили ради справедливости! – Я капнула в розовую воду немного меда. – Справедливость для одного человека означает тиранию для другого. Дай мне бога или настоящий идеал, а не двуличную ложь, и я с радостью склонюсь перед ним.

Селена с ее догмами притихла, маленькими глоточками потягивая жидкость из чашки. Нора, как обычно, держалась отстраненно.

– А как насчет Спящей? – Сади подняла голову и посмотрела на меня. – Посмотри, что ты натворила ради нее. Посмотри, что ты сделала с Зелтурией. Ты настолько лишена морали, что готова на все ради собственной власти, чего бы это ни стоило остальным. Спящая наверняка это знает, поэтому ты ее идеальная пешка.

Я уставилась на нее, сбитая с толку. Неужели она права? Спящая использовала меня, но взамен дала мне силу соединять звезды. Значит, мы обе использовали друг друга.

Но вдруг это глупый вывод? И я не могу использовать бога, как мошка не может использовать человека.

В юрту вошла моя мать и широко открытыми глазами уставилась на привязанную Сади.

– Кто это?

– Дочь шаха Мурада. – Я встала и взбила подушку на полу. – Проходи, садись с нами.

Матушка села между мной и Селеной.

– Почему дочь шаха Мурада связана?

– Она доставляет много проблем.

– Понятно. Знаешь, однажды я бывала в Сирме, – сказала матушка на парамейском с силгизским акцентом. – Племена забадаров вне городов живут в точности как мы. И язык у них похож на наш, хотя в нем гораздо больше парамейских слов. Воздух там чистый и мягкий, прямо как в силгизских землях. Там я чувствовала себя почти как дома, не то что в Аланье.

Была бы Сади ее дочерью, моя мать гордилась бы ею больше, чем мной. Не стану лгать, мысль об этом больно ранила. Если сегодня мы все посмотрели правде в лицо, я должна это признать.

– Она была хатун одного из племен, – сказала я. – Даже сражалась с крестейцами в битве при Сир-Дарье. Но теперь думает только о справедливости, позабыв о том, что мы и есть справедливость для Потомков.

Нора подала моей матери розовую воду.

– Она просто не понимает, – ответила матушка. – Посмотри, как Лат наказывает тех, кто поклоняется святым в Зелтурии. Они осквернили святой город ересью и вот как за это расплачиваются. Но даже они поступают так лишь из-за невежества. Потому что не знают истинного учения Лат.

Разумеется, перед матерью мне надо было сохранять благопристойный фасад.

– Конечно, амма. Молюсь, чтобы Лат простила им невежество. Несущие свет распространят истинное учение и дойдут до каждого. Вообще-то Вафик послал делегацию в Костану. Может, отец Сади еще увидит свет истины.

Матушка повернулась к Селене.

– А ты, дочь императора Иосиаса, долго ты будешь упорствовать в своем язычестве? Не пора ли тебе признать очевидную истину?

– Амма… – Я легонько коснулась ее руки. – Селена сейчас далеко от дома. Ее утешает только вера. Уверена, со временем она придет к свету, но не торопи ее, прошу.

Селена мудро промолчала.

– Возможно, у нее не так много времени, как она считает. – Матушка распрямила спину. – Мы не выбираем, когда умереть. Я думала, мое время пришло, столько крови выкашляла. И все же я здесь, совершенно здоровая. Но слишком часто бывает совсем наоборот. Здоровые люди внезапно заболевают или падают с лошади.

Как странно сегодня в этой юрте. Никто ни в чем не соглашается с другими, а меньше всего в том, кому следует служить. И все же каждая из нас считает, что она права, причем настолько, что готова утопить мир в крови ради этого.

К нам пришел Базиль Разрушитель. Мы встретились с ним на границе кровавого облака, которое подкралось еще ближе к морю юрт.

И он, и семеро приехавших с ним дрожали и потели, вид у них был измученный. Когда я с помощью Норы спросила у него, в чем дело, он ответил:

– На пути нам повстречались Падшие ангелы. Их вид непросто пережить, даже сильным духом и непоколебимым в вере.

Они положили на песок труп, который привезли с собой. Я узнала косы Тилека.

Увидев холодное тело своего всадника, Гокберк недовольно вздохнул.

– Как он умер?

– Не знаю, – ответил Базиль. – Мы нашли его на тропе.

Гокберк жестом велел двум силгизам унести труп Тилека.

– Мы открыли храм Хисти. – Базиль повернулся ко мне. – Я послал туда несколько отрядов. Все пали от пуль. Больше я не готов никем жертвовать. Все воины мне дороги, и больше ни одна душа туда не войдет. – Он потер ладони. – Вы должны нам помочь.

– Каким образом? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Мои воины умирают один за другим, пытаясь войти в храм, только чтобы захватить шаха Кярса, который нужен только вам.

– У них закончатся пули, император Базиль. Могу в этом заверить.

– Но во что это обойдется мне? Я больше не пожертвую ни единой души. Вы должны дать нам способ получше.

Если забросать храм бомбами, может обрушиться вся гора, отрезав нас от него. Этого я не могла допустить. Но важно, чтобы Базиль принес мне голову Кярса. Какая мне разница, сколько человек он потеряет? Вообще-то, так он станет для меня менее опасным. Я бы станцевала на радостях, пока они с Кярсом будут убивать друг друга.

Продолжая притворяться, что мы союзники, я проводила Базиля в главную юрту, где Пашанг встречался с командирами своих всадников.

Пашанг отпустил их, чтобы мы с Базилем и его спутниками могли сесть. Как и раньше, мы подали ему розовую воду. Мы также предложили ему кофе и чай, но он не знал таких напитков. Простые любезности, похоже, успокоили Базиля, и у меня создалось впечатление, что ему нравится проводить здесь время, подальше от кровавого облака, в чудесном комфорте.

– Очень горько, – сказал он, попробовав кофе, который подала ему Нора в крохотной фарфоровой чашке. – И я не в настроении пить горячее.

– Со временем эта горечь тебе понравится, – сказал Пашанг. – А еще у нас есть соленый чай, он тоже может тебе понравиться.

Я сердито зыркнула на Пашанга.

– Не предлагай ему эту гадость.

– Какая же ты дочь своего отца? – засмеялся Пашанг.

Базиль поставил чашку на низкий деревянный столик.

– Я не могу получать удовольствие, пока мои воины страдают от кровавого тумана. Я лишь хочу захватить шаха Кярса и вручить его вам, чтобы вы позволили нам уйти из этого про́клятого места, и побыстрее.

– Гокберку это не понравится, но мы можем дать ему бомбы, которые взрываются при ударе, и все будет кончено, – прошептал мне Пашанг.

– А если взрыв разрушит тело Отца Хисти? – прошептала я в ответ. – А вдруг обрушится вся пещера? Как мы объясним аланийским подданным, что дали Базилю метательные бомбы, которыми они разрушили святой храм?

Пока мы шептались, Гокберк не сводил с нас глаз. А потом резко сказал, словно оборвал с розы бутон:

– Мы не будем предоставлять никакую помощь, если она навредит храму. Это самое святое место на земле.

Базиль напряженно вздохнул.

– Но они забаррикадировались там, и мы не можем даже добраться до них.

– В конце концов у них закончатся боеприпасы, – повторила я то, что уже говорила ранее.

– Когда падет половина моей армии? – насупился Базиль. – Мои воины мне как дети, и я не преувеличиваю. Я оплакиваю каждую смерть. И больше никем не пожертвую.

Был ли он и впрямь таким чудесным отцом для своих воинов или просто старался вызвать у нас сочувствие? Хотя лицо у него было довольно честное. Ясные и резкие линии шли от глаз по щекам, стрижка у него была четкая, а густая борода припорошена сединой. Честное лицо, которое может служить отличной маской для лицемера.

– Другого варианта нет. – Пашанг подался вперед. – Даже нам трудно атаковать позицию, которую обороняют скорострельными аркебузами. Поэтому мы и не атакуем гулямов. Мы выкуриваем их и заставляем напасть. Это единственный способ сравнять шансы. Только так можно лишить их преимущества и победить.

– И как же я выкурю их наружу? – спросил Базиль. – Они твердо намерены защищать своего предводителя и святое место.

– Мы подумаем над этим, – пообещала я. – Возвращайся завтра, и тогда у нас будет ответ.

Базиль пригубил розовую воду.

– Возникла еще одна проблема. У нас кончаются запасы еды и питьевой воды.

– Так быстро? – удивилась я.

– Не только мы их уничтожаем. – Рука Базиля задрожала. – Почти вся наша вода имеет слабый красный оттенок. Но ужаснее всего – медный вкус крови, от него никуда не деться. А еда… Даже у самого черствого хлеба не должно быть крови внутри. И зубов.

Я охнула.

– Зубов?

Базиль потер глаза.

– Лекари говорят, что нам что-то давит изнутри на глаза. По какой-то причине время от времени в них собирается кровь. Многие умирают во сне, потому что кровь затапливает им рты и носы и становится невозможно дышать.

Мне стало их жалко. Застрять в этой кровавой туче – все равно что познать вкус ада. Но я не могла позволить себе принимать решения из жалости. Нет, они должны отдать нам Кярса и Като, и побыстрее. Даже лучше, что они умирают от аркебуз гулямов и кровавой чумы.

– Вы наши союзники, император Базиль. – Я приложила ладонь к сердцу. – Я не буду сидеть сложа руки, узнав, как вы страдаете, умираете и голодаете. Пошли сюда людей, чтобы они принесли всю необходимую провизию и запасы в Зелтурию.

– Спасибо, я это ценю. – Базиль снова глотнул розовой воды и откашлялся. – И еще кое-что.

Я скрестила ноги в ожидании.

– Я встретился с Кевой. Мы разрешили ему войти в храм и поискать какую-то рыжую девушку. Он еще не вышел оттуда. Если мы найдем эту девушку, он будет у нас в руках.

Значит, Кева ищет Сади в храме. Очень скоро он поймет, что она не в Зелтурии.

– Вряд ли он будет и дальше тебе досаждать, – ободряюще улыбнулась я.

– Правда? – Он провел пальцем по краю чашки. – Ты знаешь, как разобраться с человеком, который носит непробиваемые доспехи?

– Это наше с Кевой дело. Видишь ли, у нас давние счеты. Когда-то мы были друзьями. Печально, что все так обернулось. Я уберу его с твоего пути, обещаю.

– Хорошо, – с облегчением отозвался Базиль. – У нас и без него хватает проблем.

Судя по его тону, так и есть. Лучше у него, чем у нас.

Когда я вместе с матерью наслаждалась кебабами в кислом молоке, подошел Гокберк.

– Пойдем со мной, Сира, – сказал он.

– Куда?

– Это касается Тилека.

Я сказала матери, что скоро вернусь, и пошла с Гокберком в юрту целителя.

К величайшему удивлению, там стоял Вафик в сером одеянии целителя и высокой фетровой шляпе Философа. На деревянном столе лежал Тилек с разрезанным животом. Отсутствие трупной вони меня поразило.

– Когда ты прибыл, дорогой Вафик?

– Недавно, – отозвался он. – Прежде чем мы поговорим о Зелтурии, надо обсудить смерть Тилека.

– Что именно?

Вафик показал на разрез в животе Тилека. Внутри была чистая вода.

– У Тилека нет ни ран, ни ссадин, – сказал Вафик. – Я не смог определить причину смерти. Пока не вскрыл его.

– И что тогда?

– В нем нет ни капли крови. Вся кровь превратилась в воду. Вся. Ты знаешь единственное место, в котором люди когда-либо умирали подобным образом?

Я вздрогнула.

– В Химьяре?

Вафик покачал головой.

– В Химьяре происходило прямо противоположное. Кровавая чума увеличивала количество крови, и та слишком сильно давила на тело изнутри. – Звучало очень похоже на жалобы Базиля. – Известно, что при кровавой чуме люди умирали от разрывов кровеносных сосудов или внутренних органов. Люди не умирали от недостатка крови.

– Ладно, понятно. Так что ты пытаешься сказать? Где еще случалось подобное?

– Кровь Хисти не должна смешиваться с почвой. Знаешь, что это означает?

– Просвети меня.

– Это предупреждение. Даже почитатели святых его признают. Они не позволяли крови Потомков Хисти пролиться на землю, поэтому душили их или топили.

– Верно. Это мне известно. Но какое это имеет отношение к бедняге Тилеку?

Вафик напряженно вздохнул. Даже стоящий у полога Гокберк выглядел крайне расстроенным и потрясенным.

– Такое случалось в Вограсе, – сказал Вафик. – В тот день, когда головорезы Селука утопили всех Потомков в реке. Летописцы утверждают, что всех Потомков Хисти обнаружили без капли крови в телах, там была только вода. А наверху нависла кровавая туча. Она поднялась в небо, чтобы не проливаться в почву.

– Что ты хочешь сказать, Вафик? Ты считаешь, что кровавое облако над Зелтурией…

– Именно это я и говорю, Сира. Это кровь Потомков, наказывающая наших врагов. Зелтурия вовсе не проклята, а наоборот, стала еще более святой под этой тучей. И Тилек – это знак.

Какой странный вывод. Но не могу отрицать, что мне он полезен. Если мы можем трактовать кровавое облако как божественное знамение, как буквальное наказание от рук Потомков Хисти, то укрепим дух своих людей. И расширим свое влияние. С помощью этого очевидного знака.

– Как чудесно.

Я одарила Вафика самой благоговейной улыбкой.

А я-то думала, что он скажет нечто ужасное. Они с Гокберком выглядели такими встревоженными, а теперь их лица озарились божественным трепетом. Я постаралась придать своему такое же выражение.

19

Кева

Я провел в храме несколько часов, разговаривал с защитниками и давал советы, которые могли помочь им выжить. Мало кто лучше меня знал, как прорвать или выдержать осаду. Я до сих пор не понимаю, как выжил в Цесаре и Растергане, сначала как осаждающий, а потом как осажденный. В те времена смерть преграждала мне путь сотни раз на дню, и все же я еще здесь и видел, как она унесла всех моих друзей, дочь и жену.

Один из лучших способов пережить осаду – выкопать ров. Ничто лучше не поглощает полные рвения армии, чем широкая яма. Хотя трудно копать на глазах у врага. Хорошо, что туман уже закрывал обзор, а шум от рытья можно заглушать другими способами.

Я поделился своими лучшими идеями, и пришло время улетать из Зелтурии. Стоя на пороге храма Святого Хисти, я смотрел на море древних крестейских солдат, выстроившихся рядами в кровавом тумане, одни с наложенными стрелами, другие с неловко поднятыми аркебузами. Все смотрели на меня.

Скорее всего, они атакуют храм, как только я улечу. Но мне никак не оказаться в двух местах одновременно. Я надеялся, у Кярса хватит пуль, чтобы продержаться до моего возвращения.

Кинн слетел со своей колонны.

– Тебя долго не было.

– Скучал?

– Мечтал оказаться подальше от царства ангелов. – Джинн уселся мне на плечи. – Какой у нас план?

Искать Сади или встретиться с великим визирем Баркамом в надежде получить армию? Я не мог сделать и то и другое.

– Давай просто вылетим из этой крови.

Кинн понес меня прямо вверх, быстро взмахивая крыльями. Содержимое желудка поднималось быстрее меня и грозило выплеснуться наружу. По мере того как мы взмывали в небо, крестейцы становились все меньше, пока не исчезли под покровом розового тумана.

Я закрыл глаза. Несмотря на опущенное забрало шлема, кровь все равно лилась по волосам, попадала в глаза и ноздри.

В уши ворвалось пение сирены, похожее на порванные струны ситара. Мои глаза распахнулись и увидели двенадцать огней, кружащих где-то в кровавом тумане, и щупальцеобразные тени.

Крылья Кинна забились еще сильнее, меня мучила тошнота.

– Успокойся, Кинн. Просто держись подальше от этого.

Но по мере того как Кинн поднимался выше, это существо не отставало, будто преследовало нас.

– Оно приближается! – закричал Кинн. – О Лат, спаси нас от этих ангелов!

Когда двенадцать огней засветились ярче в кровавом тумане, я выхватил Черную розу. Нестройные песнопения оглушали. Что-то скользкое схватило меня за ноги, но не успел я посмотреть вниз, как оно втянуло меня.

Ангел жаждал поглотить меня в свое море душ. Подобно тому как мы, люди, питаемся фруктами и плотью животных, чтобы обновить тело, он питался душами, чтобы обновить то, что его оживляло. Но в отличие от пищи, которую мы едим, эти души будут плавать в нем вечно – или, по крайней мере, до тех пор, пока что-то не убьет ангела.

Его щупальце посылало молнии по моим доспехам. Существо втянуло меня в пасть, но не могло укусить и проглотить. На мне был Архангел, а эта тварь была низшим существом по сравнению с ним.

Тем временем Кинн изо всех сил старался вытащить меня.

– Нам нужна помощь! – вопил он.

А я никак не мог понять, что вижу во рту ангела.

Я внезапно оказался в пещере с зеленым воздухом.

И совершенно не помнил, как туда попал.

Я не знал, сколько прошло времени.

Но я был там. Я ощупал себя. На мне был простой коричневый кафтан и кожаные сандалии.

Возле меня выстроились в ряд двенадцать детей. Они шли к лестнице, сотканной из света. Она поднималась спиралью вверх, каждая ступень была сделана из звезд.

Наверху лестницы их ждала гигантская шипастая рыба с разинутой пастью. Один за другим дети входили в эту пасть.

Ребенок рядом со мной хотел что-то сказать, но его язык оказался папирусом. Я потянул за него и попытался прочесть слова. Буквы были парамейские, но каждую украшало множество дополнительных линий и точек, словно переросшее дерево. Я ничего не мог разобрать.

Рыба одним движением челюстей проглотила следующего ребенка, а потом еще и еще. Каждый раз на ее теле появлялись буквы, светящиеся зеленым. Такие же буквы, как на папирусных языках детей. Если бы только я мог понять этот странный язык, похожий на парамейский.

Я потрогал собственный язык. Он был из плоти, не из бумаги.

Я подошел к лестнице и стал подниматься к рыбе, горя желанием разобраться, в чем ее цель. Что она получает, поедая детей и добавляя их слова на свое тело? Что все это значит?

Почему из всех возможных мест я оказался именно здесь и смотрел на огромную рыбу, глотающую детей?

Она сожрала последнего ребенка. Настала моя очередь быть съеденным, но у меня не было слов на языке, чтобы принести в дар. Я заглянул в похожие на человеческие глаза рыбы, торчавшие из мешка в ее пасти. Раздвоенный язык хлестнул меня по ногам и утащил в еще более странное место.

В этой комнате не было ни углов, ни сторон. В воздухе вращались обелиски, меняя форму. Сначала они казались круглыми, затем становились больше похожими на квадраты. Потом исчезали и возвращались в виде струн, туго натянутых и прямых, как у ситара.

Меня окружали извилистые коридоры, будто в огромном дворце. Я не мог бы описать углы, под которыми они изгибались, как и природу их стен, и то, куда они вели.

И я слышал звук. Пел ангел, охранявший небеса над Зелтурией. Но я скорее видел эти звуки, чем слышал. Существо пело, и нестройная, пронзительная гармония его гимнов создавала это место. Над мириадами пространств гудели двенадцать разных мелодий, и каждая напоминала один из огней.

Кинн тоже был со мной, но он был размазан по моим ушам. Пернатый, щиплющий звук, отдававшийся бесконечным эхом. Кажется, он пытался меня освободить.

Но что я такое? Я назвал бы себя запахом. Ангел разделил меня на такие крошечные кусочки, что глаз их не видел, и мои частички разлетелись по всей комнате. Я был водой, органами и сухожилиями, унесенными ветром, который суть сам ангел.

Обелиски танцевали, меняя форму, иногда выпячиваясь за пределы странных, невыразимых углов комнаты. Огни горели то ярче, то глуше, и гул в такт им становился то пронзительным, то низким и глубоким, похожим на вопли какого-то морского чудовища. Ангел шевелился, иногда он пах морем, а иногда – вечной окаменелостью, но в основном – живым существом, сосудом крови, криков и гибели, размазанным во времени.

Мой разум не мог это объять. Я не мог вдыхать ангела, слышать огни и видеть песнопения в своей текущей форме.

Мне нужно было расшириться, но что-то мешало. Мой разум не мог переварить то, что ангел заставлял меня видеть. То, чем заставлял меня быть.

Время в комнате шло. Но не текло в одном направлении. Скорее, комната сжималась, когда обелиски в центре танцевали, меняя свои формы. А потом расширялась, когда танец шел в обратную сторону. Время вдыхало и выдыхало сквозь ангела, так же как мы дышим воздухом. Ангел тоже был размазан по всему протяжению времени и мог переварить прошлое, настоящее и будущее одновременно.

Я не хотел понимать больше. Не хотел знать. Но ангел настаивал на том, чтобы пропеть свою историю, которую я мог бы описать только как ощущение. Чувство, больше всего напоминавшее страх.

Среди танцующих обелисков появилось что-то яркое и черное. Оно гудело своей тьмой и своим светом, какофонией высоких и низких звуков, сменяющих друг друга в невозможной мелодии.

То, что я увидел в этом невыразимом пространстве со всей его невероятной сложностью, причудливыми углами, изгибающимися, соединяющимися и разъединяющимися самым неописуемым образом, пугало ангела. Он не мог выразить свой страх, как и я не мог выразить то, что испытывал, поскольку объект находился за пределами его понимания. Его нельзя было описать на языке ангелов, даже с его миллионами сторон и форм, бесконечными оттенками чувств и бездонными черными глубинами смыслов.

Предмет страха не мог быть написан на языке ангелов, не мог быть ощутим в этой комнате, и даже проблеск или мерцание тени его самого слабого приближения сожгло бы все, что существовало, начиная с яйца, из которого родилось само время.

И в этой комнате, за те бесчисленные века, что я провел в ней, я понял ложь сердца ангела. Я вкусил ложь его страха и понял, что он боится так же, как и я, только его страх – не совсем страх, я не мог бы его описать. Скорее, его страх был светом, а мой – тенью. Его страх не имел измерений, а мой был запретным. Его страх был несотворенным, а мой – всего лишь мимолетным чувством животного.

Суть ангела и его страха передавали слова:

У меня нет начала и конца.

Я ноль и бесконечность.

И я неизбежен.

Я проснулся в огненной долине. Бездымное пламя опаляло горы вокруг меня. Позади, словно деревья, прорастали в облака огненные столбы. Впереди преграждала путь стена пламени, и даже песок под ногами кипел.

Наверное, я плавился внутри своих доспехов. Или поджаривался. Они превратились в горшок, а мое тело стало мясом. И все же я сделал шаг по кипящему песку. Продвигаясь вперед по долине, я явственно почувствовал на себе чьи-то взгляды.

Сотни глаз и ртов открылись в этом адском пламени. Огненные существа заполнили горы, воздух и небо. Я сразу понял, что это ифриты.

Я уставился на свои черные перчатки.

– Постойте… как я здесь оказался?

– Тебя принес маленький шикк, – сказал голос с небес. Он обжигал уши, как раскаленный дым.

– Где он?

Я отчаянно желал, чтобы Кинн унес меня из этого обжигающего ада. Я ничего не помнил с того момента, как он забрал меня из храма Хисти. За исключением…

Я вспомнил, что находился внутри ангела. Но не хотел помнить, каково это.

Может быть, перенеся меня сюда, Кинн хотел помочь после всего, что мы только что пережили.

– Я варюсь заживо. – Я был черным перцем, брошенным в дымящийся горшок. – Клянусь, я просто киплю. Как я до сих пор жив?

– Слабак, – донесся голос с огненных небес. – Как же несправедлива к нам судьба, если такой человек носит нашу маску? Как несправедливо, что только через него мы можем показать свою силу.

– Почему Лат так поступила? – произнес другой огненный рот. – Почему приковала нас к этому человеку?

Они унижали меня. Высмеивали мой недостаток фанаа. Или мою человечность.

Над всей землей развернулось плоское солнце, пылающий ковер вечного огня, расстилающийся во все стороны. Я догадался, что это султан джиннов Иблас.

– Каковы твои намерения? – спросил он, воспламеняя воздух и вытягиваясь вверх, совершенно бездымный, как и все столбы пламени вокруг меня.

– Во-первых, прекратите меня поджаривать!

Все огни исчезли. Почерневший песок перестал кипеть. Я рухнул на него и катался, пока не остыл. Огненный ковер в небе остался, но теперь он был далеко.

– Каковы твои намерения? – спросил он снова.

– Мы должны выжечь зло с этой земли. – Я сел на песке. – Нужно выжечь болезнь, пока она не заразила все вокруг.

– Ты говоришь правду, – сказал Иблас с неба. – Если не дадим отпор, ничто не предотвратит Великий ужас. Лат больше нет, и некому защитить Врата.

Я не хотел спрашивать, но, возможно, Иблас, могущественное существо, сумеет разрешить мои сомнения.

– А где Лат?

– Ее больше нет. У нее нет больше власти.

Не это я хотел услышать. Боль от этих слов оказалась сильнее, чем от огня. Но я и не удивился, а значит, уже знал это.

– Значит, это правда, Лат мертва. За что нам теперь сражаться?

– За то, чтобы избежать гораздо худшей участи.

Я стянул шлем и потрогал все еще горячие щеки. Взглянул на Ибласа, такого далекого, что теперь он напоминал пролетающую по небу оранжевую звезду.

– Ты ответишь на мои вопросы?

– Ответы не дадут тебе утешения. – Его голос эхом разносился по долине черного песка. – Не принесут покоя.

– И все же ответь: в чем мое предназначение? Что я должен сделать с масками, которые ношу?

– Племенам джиннов не позволено вмешиваться в дела за покровом, кроме как по указанию того, кто носит маску. Мы не согласились бы на это, если бы сомневались в твоих намерениях и способности выполнить единственно важное дело.

– Что это за дело? Прошу, скажи мне.

– Защищать Врата. Любой ценой.

– Что за Врата?

– Там начинается Великий ужас. И они находятся под храмом Святого Хисти.

Так вот почему Базиль и Сира так хотели попасть в храм. Они – инструменты зла.

– В чем главная опасность для Врат?

– Другие люди.

Не такого ответа я ожидал. Мы слабая форма жизни по сравнению с джиннами, ангелами, богами и Лат знает кем, скрывающимися в пустоте.

– Почему люди – главная угроза?

– Если я отправлю паука открыть дверь в твою комнату, ты ведь об этом не узнаешь? Люди незаметны.

– Незаметны для кого?

Пламя в небесах на мгновение потускнело, став янтарным.

– Никогда не задавай этот вопрос.

Мое любопытство только усилилось. Я чувствовал, что Иблас боится этого неведомого существа, так же как тот ангел.

Я ударил по черному песку черной перчаткой.

– Это Спящая?

– Даже Спящая чего-то боится. Больше я тебе ничего не скажу.

– Что такое Великий ужас?

– Разве Марада тебе не объяснила?

Марада, султанша племени джиннов маридов, сказала мне, что мир – это яйцо, и достаточно немного подогреть его, чтобы наступил Великий ужас. Узнав об этом, я почувствовал себя совсем крошечным и попытался убедить себя, что с помощью Лат сумею это предотвратить. Но то, что Марот убил Мараду, а позже смерть Лат доказали, что я ошибался.

Марада также предостерегала меня против вмешательства в дела людей. Если использовать ее силу, чтобы свергать правителей или вершить правосудие, можно привлечь к себе внимание жутких существ. Но ведь дела людей и богов неотделимы друг от друга. Сира не просто стремилась править Аланьей, она пыталась вызвать Великий ужас.

– Я хочу услышать твое описание Великого ужаса, Иблас.

– Спящая создала эту землю в виде яйца. «Яйцо» – человеческое слово, оно дает лишь приблизительное представление о том, что это на самом деле. Так же как «огонь» и «жар». Это лишь тени, которые вы видите и понимаете, поскольку ваш разум не в состоянии постичь все грани.

Находясь внутри ангела, я видел большее. Мне не хотелось думать об истинности всех этих слов и форм – вспоминая о них, я слышал странные песнопения и боялся, что они доведут меня до безумия.

– Что случится с людьми, если придет Великий ужас?

– Когда Кровавая звезда пожелает расколоть яйцо, оно перемешает все человеческие души, чтобы Хавва создала новые формы. Формы, неподвластные даже моему пониманию. Они станут новой эпохой ангелов.

Когда я смотрел в человеческий глаз ангела в Юнаньском море, мне привиделись ангелы, прорастающие из яйца. Может быть, это и был Великий ужас?

– Значит, мы станем ангелами. То есть не умрем?

– И будете жалеть об этом. Будете мечтать о полном исчезновении из времени и памяти. Так же, как я.

Небесный огонь затрещал. Я вздрогнул, а он стал золотисто-белым. Если Иблас чего-то боялся, значит, неспроста, даже если наш страх был лишь мимолетным чувством. Имитацией первобытного страха, кипевшего в истинной сущности ужаса.

– Почему Врата находятся здесь? Почему их охраняют люди? Как такую важную задачу доверили нам?

– Потому что люди – это шум.

– Не понимаю.

– Представь великолепный город, через который течет река. Она делит город на две половины. Раз в год из-за дождей река выходит из берегов, затопляя одну часть города. Какая часть будет затоплена, определяет рычаг, управляющий шлюзом. Представь, что этот рычаг находится под землей, и рядом с ним живут только муравьи. Если муравьи перегрызут шест, поднимающий рычаг, будет затоплена одна половина города. Если нет – то другая.

Я набрал пригоршню черного песка и пропустил сквозь пальцы.

– Какая-то бессмыслица.

– Вы и даже я по сравнению с ними – бессмысленные существа. – Звезда, бывшая Ибласом, замерцала в белом небе. – Заканчивай со своими вопросами.

– Что такое Кровавая звезда?

– Мое представление о ней сильно изменилось за прошедшие столетия. Сначала я считал ее утробой. А теперь вижу в ней скорее печатный станок, который посредством письма на языке, составляющем саму ткань всего сущего, может породить что угодно, даже Великий ужас. Но у нее есть и своя воля. Она живая. И каким-то образом связана с Хаввой, как будто та – более глубокая эманация того, что клубится внутри Кровавой звезды.

Я не совсем понял его ответ, но решил не переспрашивать.

– Как победить соединяющую звезды, которая говорит с Кровавой звездой?

– Кровавая звезда полюбила Утреннюю звезду, и они соединились. Свет этого союза уничтожил множество миров на этом небе и еще больше миров за высшими завесами. Когда Марот принес в этот мир искусство соединять звезды, он наложил на него ограничение. Делающий это должен держать за руку того, кто его любит. И они оба должны молиться.

Так вот почему Лунара взяла меня за руку, и я мог освободиться, только убив ее.

– Как победить соединяющую звезды?

– Разве это не очевидно? Убей всех, кто ее любит. Тогда ее сила станет бесполезной. И сделай это быстро, пока она не научилась использовать свою силу точно.

– Точно?

Небесный огонь всколыхнулся, в нем появились изящные завихрения.

– Если я попрошу тебя убить кого-то, ты можешь исполнить эту задачу по-разному. Например, убить себя, ведь ты тоже кто-то. Чем более конкретным и точным ты будешь, тем больше силы сможешь безопасно извлечь из Кровавой звезды, не причинив себе вреда. Но точности не достичь ни на одном языке. Старый парамейский, наверное, ближе всего к языку Кровавой звезды, но, как и многое другое у вас, людей, это лишь тень тени тени.

Я видел язык Кровавой звезды в Лабиринте. Зеленые светлячки меняли форму, составляя буквы с неисчислимым количеством сторон и точек. С истинной глубиной. Но Лунара каким-то образом понимала его.

И как же слова на папирусных языках детей внутри ангела? Каждый раз, когда рыба проглатывала ребенка, слова с папируса появлялись на ее теле, светясь зеленым светом. Слова имели силу, даже наши слова.

Я поднял руку к мерцающему пламени в небесах.

– Иблас, как мне призвать тебя на помощь?

– Я всего лишь огонь, но горю целую эпоху. Я остаток того, что испепелило мир тысячу лет назад и положило конец ледниковому периоду. Когда хотят убить одного муравья, не используют огонь. С его помощью уничтожают весь муравейник.

– Я не так кровожаден.

Из оранжевой звезды вырвалась вспышка. К счастью, она была слишком далека, чтобы обжечь меня. Она смешалась с белым небом, как шафран смешивается с йогуртом.

– Если когда-нибудь решишь стать таким, можешь призвать меня, и я сожгу все. А иначе призови одну из моих дочерей. Она достаточно мала и точна, чтобы сжечь одного человека.

– Это все, что вы можете? Сжигать?

– А чего ты ждал? Мы – бездымное пламя. Мы – наделенный душой огонь, так же как мариды – наделенный душой лед, а джанны – ветер. Но души не предназначены для такого. Это противоестественно, и потому наше существование примитивно.

– Я понимаю.

Хотя на самом деле не понимал. Боюсь, я и не должен был понимать этих созданий, так же как паук не может понимать людей.

– Теперь ты знаешь несколько секретов. – Огонь Ибласа распространился по небу и опустился, нагревая песок и мое тело. – Вот тебе совет – держи яд истины при себе и не заражай им других. Говори только то, что им нужно знать, чтобы они не растеряли всю надежду и счастье.

– Так же, как ты поступил со мной? Сказал только то, что мне нужно знать?

– Конечно, Кева. И надеюсь, что ты сочтешь мою скрытность тем, чем она на самом деле является – милосердием. – Небесный огонь потянулся ко мне похожими на руки колоннами. – А теперь отправляйся домой.

Я проснулся. На мне не было доспехов, только хрустящий кафтан и кожаные носки. В угловых нишах мерцали огни свечей, отражаясь от фресок на стенах, на которых были изображены шах и его двор в саду тюльпанов. В центре комнаты возвышался столб из песчаника, окрашенный попеременно в золотой и бронзовый – цвета аланийских Селуков.

Я лежал на шерстяных простынях под крытым шелком пуховым одеялом. Рядом со мной стоял хрустальный кувшин воды со льдом. Я налил воды в стеклянную чашку и охладил пересохшее горло.

На постели у дальней стены кто-то спал. Между нами на подушке лежали мои ангельские доспехи и Черная роза.

Я встал и подошел к дальней стене. Рухи резко села в постели.

– Где мы? – спросил я.

Она потерла глаза, провела пальцами по кровавым рунам на лице.

– Во дворце в Доруде.

– Я не помню, как здесь оказался.

– Я тоже не знаю. Полагаю, тебя принес джинн.

Кинн? Или ифрит?

– Выглядишь так, будто тебе здорово досталось, – сказала она.

– Можно сказать и так. Вы с Хурраном говорили с Баркамом?

– Недолго. Баркам не был откровенен. Я видела, что он лжет. И более того, что-то скрывает.

– Что скрывает?

– Точно не знаю. Какие-то злые намерения. Он заявляет, что ничего не желает больше, чем восстановить власть Селуков в Кандбаджаре, и все же… это не то, чего он хочет на самом деле. Свои истинные желания… он прячет очень глубоко.

Я сел лицом к Рухи. Даже ковер был шелковый. Все равно что сидеть на воде.

– Всегда ненавидел разговаривать с такими людьми. – Я потер пульсирующий лоб. – Самое смешное, что я был окружен ими всю жизнь. Я был окружен множеством слоев того, что ненавижу.

Больше всего в Аланье я любил стрекотание ночных сверчков – оно гораздо приятнее, чем пронзительные цикады Сирма. По силе звука можно было понять, который час. Сейчас была середина ночи – пожалуй, самое спокойное время.

– Я никогда раньше не спрашивала… но сколько тебе лет, Кева?

– Сорок. Хотя иногда кажется, что восемьдесят.

– А выглядишь так, будто нет и двадцати.

– Это единственное, что мне во всем этом нравится.

Мне хотелось спросить ее о Сади, но я понимал, что это бессмысленно. Она уже сказала бы, если бы что-то знала. А мое постоянное нытье только огорчит ее, особенно когда она тоже потеряла друзей и родных.

– Узнала что-нибудь о своей семье? – спросил я.

Она помолчала, будто собирая рассыпавшиеся печали.

– Три моих двоюродных брата убиты. Их отец, мой дядя, здесь, в Доруде. – Она закрыла глаза рукой и всхлипнула. – Когда я нашла его в лагере, он был… – Она с трудом втянула воду. – Он молился Святой смерти. Молил, чтобы она попросила Лат забрать его душу. – Слезы Рухи капали на шелковые простыни. – Когда моя мать умерла, а отец заболел, дядя был так добр ко мне, хотя двоюродные братья часто бывали жестоки. Я не могла видеть его в таком состоянии. Он обнял меня и сказал: «Ты – все, что от меня осталось. Все, что осталось».

Рухи разрыдалась. Я не мог этого вынести, опустился рядом с ней на колени и обнял, прижав ее голову к груди.

Она обхватила меня руками, заливая слезами мой кафтан.

– Я хочу убить ее, – сказала она.

Но мы не могли убить Сиру. Я уже пытался. Нет, придется убить ее любимых. Всех, чтобы она не использовала их любовь в своих целях.

– Я приготовил для нее нечто худшее, чем смерть. То, что она дала тебе и многим другим. Я наполню ее чашу горем.

– Да. Она это заслужила. Это правосудие.

– Нет. Истинное правосудие заставило бы ее страдать и умирать за каждую душу, которую она заставила страдать и умирать. Мы можем ей дать лишь тень правосудия.

– Это лучшее, на что мы способны, – глухо сказала Рухи, не отрывая голову от моей груди.

Я поглаживал ее по волосам, чтобы успокоить. Каждый из нас был не один, и это утешало. В какой-то момент мы оба заснули.

20

Базиль

Был уже почти полдень, когда я вышел из лагеря силгизов и йотридов и вернулся в кровавый туман.

Я шел мимо множества чудовищ, глядя на свои сандалии, но все равно слышал безумные песнопения. Некоторые звучали блеянием забиваемого до смерти козла, другие нежным шепотом любовника.

Вернувшись в Зелтурию, я осмотрел наши позиции перед храмом Хисти. Перевернутые телеги и сломанные прилавки образовывали импровизированную стену. За ней прятались легионеры со щитами в человеческий рост. За щитами ждали штурмовые когорты, у многих солдат теперь были доспехи и оружие наших врагов.

Среди них стоял Маркос над свежей картой, расстеленной над столом.

– Государь император.

Он приложил кулак к сердцу.

Его влажные черные волосы запятнала кровь. Я вытер потный лоб, розовый от кровавого тумана.

– Есть ли хорошие новости, Маркос?

– При обычных обстоятельствах я бы сказал, что все новости хороши и в любую нить может быть вплетена золотая. Но, возможно, мой оптимизм здесь неуместен.

– Это почему же?

– Я выигрывал самые безнадежные битвы. Я всегда считал, что жертвы того стоят, если в итоге одержана победа. Но я не вижу пути в этот храм, особенно после того, что сделали сегодня утром враги.

– А что они сделали?

Он показал мне папирус. Треугольники обозначали позиции гулямов. Они поставили защищать проход за усыпальницей сорок человек, сменявшихся каждый раз, когда нужно перезарядить аркебузы. Огонь из них не прекращался.

Маркос указал на четырехугольник, который он нарисовал между входом и строем гулямов.

– Что это? – спросил я.

– Они вырыли ров прямо посреди храма.

Будь прокляты Падшие. Даже с превосходящими силами, даже если бы у противника не было летучего огня, ров преодолеть очень трудно.

– Почему мы не заметили, как они копают?

Маркос пожал плечами.

– Наши позиции далеко от входа, с такого расстояния туман застилает обзор.

– Но мы должны были слышать стук лопат.

– Мы слышали, как они молятся на свой латианский манер. Должно быть, так они заглушали шум.

Я тяжело вздохнул.

– И к какому выводу ты пришел?

– Даже если мы атакуем всеми силами, нам их не победить, пока они не истратят все пули. А сколько у них пуль, узнать невозможно.

Именно это я и боялся услышать. Маркос опустил взгляд, стыдясь своего бессилия.

– Не падай духом. Это не твоя вина. – Я похлопал его по кожаному наплечнику. – Это испытание. Ты величайший стратег из тех, кого я знал. Испытание и должно бросать тебе вызов.

Маркос потер внезапно покрасневшие глаза.

– Представь, что тебя отправили на семьсот лет вперед и попросили превзойти стратегию людей, чье оружие ты даже никогда не видел.

Я верил, что Маркосу это под силу. Задолго до того, как я раскрыл его потенциал, он был пьяницей, гораздо больше интересовавшимся кабацкими играми, чем войной. И он был хорош в играх, слишком хорош. Его ум был одержим сложными задачами не меньше, чем разум Томуса – богатством и женщинами. Если даже Маркос пришел в отчаяние, дела у нас действительно плохи.

– Помнишь Гестию? – спросил я. – Сатурнусы превратили остров в крепость. Это ты предложил отвести наши галеры на много миль в отрытое море. Никто, кроме тебя, не придумал бы, как использовать гребцов для создания приливной волны, затопившей ров. Ты самый умный среди нас, Маркос. Ты можешь не верить в себя, но я в тебя верю.

Его красноватые глаза заблестели при воспоминаниях.

– Я не брошу работу, государь император. Спасибо за поддержку.

Маркос вылил на свои раздраженные глаза бурдюк бесцветной воды.

Главному стратегу требовалось время, чтобы разработать план, поэтому я с префектом Гераконом отправился в город проверить легионы. Многие вопросы требовали внимания, и я хотел увидеть все воочию.

Я осмотрел очищенный от жителей жилой квартал, где сейчас размещалась основная часть моего войска. Захваченные нами горожане теперь жили и спали под пальмами, и любой солдат имел право распоряжаться ими по своему усмотрению, хотя наш закон не допускал неоправданного кровопролития даже в отношении рабов. Однако оно все равно происходило, но мне некогда было заниматься исправлением ситуации.

Я навестил юного легионера, живущего в вонючей пещере. Он пожаловался, что пропал его брат.

– Мы шли мимо конюшен, хотели выменять на что-нибудь эти крепкие золотые доспехи. И вдруг, вы не поверите, увидели в кровавом тумане дверь.

– Дверь?

Я скрестил руки на груди и прислонился к стене.

– Клянусь Двенадцатью, государь император, она была там, прямо посреди улицы. Открытая дверь. Заглянув в нее, я увидел большую старую пирамиду, вздымавшуюся к небесам. – Он изобразил ладонями треугольник. – Я пытался остановить своего недоумка-брата, но ему не терпелось разграбить ее. Как только он вбежал внутрь, дверь просто… исчезла.

Мы с Гераконом обменялись озадаченными взглядами. Что я мог поделать с исчезнувшей дверью?

Я переходил от дома к дому, беседовал с солдатами в уюте их временных убежищ и слушал множество странных историй. Мне также предлагали много еды, но я отказывался. Один из моих центурионов, хмурый, но крепкий мужчина, которого тоже звали Базиль, отломил для меня хлеб.

Внутри оказалось человеческое ухо.

Он принялся извиняться, будто это была его вина. Будто ему следовало сначала проверить. Но кто бы додумался искать в хлебе уши?

В лагерях нередко умирают от потливой лихорадки, желчной болезни, гниения легких и белой лихорадки – эти болезни проносились по легионам, не обращая внимания на молитвы. Но сейчас количество мертвых и больных меня встревожило, так же как число людей, ослепших от застоя крови в глазах.

В колодцах тоже что-то росло, длинные тонкие нити, прикрепленные к каким-то мясистым шарам. С припасами, прибывшими из лагеря Сиры, мы хотя бы могли перестать пить и есть то, что слишком долго находилось в кровавом тумане.

Но полагаться на Сиру во всем было опасно. Она вела со мной игру, это было очевидно. Ей только на руку, если я брошу все свои легионы на храм Хисти, потрачу их пули и наши жизни. Гнилая насквозь сделка.

Амрос, командующий моей когортой Лучников Ока, нашел меня, когда я уже возвращался к себе.

– Государь Зачинатель, – тихо сказал он, в голосе слышались нотки паники. – Ты должен кое-что увидеть.

– Амрос Двуглавый. Что там такое страшное?

Он провел меня по извивающимся проходам к устью пещеры. Вход закрывала металлическая решетка, ее распилили, но внутрь можно было попасть только боком.

Перед ней лежали мертвые Лучники Ока в белых одеждах. У каждого на запястье имелась пурпурная повязка в знак того, что они примкнули ко мне, а не к Абу. Я не видел на телах ни ран, ни крови.

– Как они умерли? – спросил я.

Амрос указал на вход в пещеру.

– Они убиты за то, что вошли туда.

– Убиты? Кем?

– Святой смертью.

Я усмехнулся, будто это была дурная шутка. Но Амрос не разделял мое веселье.

– Что еще за Святая смерть?

– Латиане говорят, что она была женой Темура Разящего.

– Темура… А это кто?

– Падишах из рода Селуков. Пятьсот лет назад он правил землями от джунглей Кашана до степей Сирма. Никто в истории не завоевал и не убил больше, чем он. Даже ты, государь Базиль.

Хорошо, что у меня есть возможность превзойти его и в том и в другом.

– По моему опыту, суровые мужчины предпочитают нежных женщин. Как же его жена стала Святой смертью?

– В ней не было ничего нежного. Она сопровождала его во всех походах. Когда Темур завоевывал непокорный город, он никого не щадил. Любил строить дворцы из черепов и костей. Но кровожадной жене и этого было мало. Она называла его слабаком и подстрекала к еще худшему.

– Что может быть хуже дворца из черепов?

– Вообще-то многое. У нее был весьма изощренный ум, когда дело касалось смерти, – улыбнулся Амрос. – Тебе нужно почитать о ней.

– А похоже, что у меня есть свободное время? – Я уставился на вход в пещеру. – Пойдем. Поглядим на ваш призрак.

– Я ведь сказал – моих людей убили за то, что они вошли туда, а теперь ты хочешь повторить их поступок?

– Кто только не хочет меня убить. Одной тварью больше, одной меньше.

Я повернулся боком и шагнул сквозь железную решетку. Из темноты доносился запах мертвого сада.

Перед усыпальницей, на которой лежал раскрытый саван, склонился ряд безголовых мужчин. Судя по доспехам, это были мои солдаты, а также Лучники Ока. Кто-то обезглавил их и расставил в молитвенных позах.

В саване оказалось женское тело, покрытое цветами. Стебли и разноцветные лепестки с ног до головы укутывали соблазнительную фигуру. На груди росла пара подсолнухов. Эта женщина была самым живым мертвецом, что я видел в этом кровавом тумане. И она сидела, глядя на меня пустыми глазницами покрытого лепестками черепа.

Конечно, кто-то ее так обрядил. Труп не может быть живым.

Позади меня что-то зашевелилось. Я повернулся и увидел Амроса. Он набрался смелости войти внутрь и теперь смотрел на парамейскую вязь на стене.

– Здесь все неправильно, – сказал он.

– Что именно?

Он указал на буквы.

– Это не парамейский. Они только кажутся парамейскими.

Я уже успел заметить, что буквы больше не выглядели настоящими. Как будто ребенок пытался придумать собственный язык.

Амрос поднес палец к надписи, но не коснулся ее.

– Это… кровавые руны.

– Кровавые руны?

– Когда кровавая чума опустошала мою родину, кровавые дожди даровали многим новорожденным умение писать такие руны и накладывать заклятья.

Они чем-то напоминали кровавые узоры на страницах «Мелодии Михея».

– А руна способна… вернуть кого-нибудь к жизни? В другом теле?

Амрос кивнул.

– Вполне. Философы передавали таким образом запретные знания.

– А убить? Мог такой колдун убить этих людей?

– Нет. – Амрос указал на женщину в саване. – Это она. Она их убила. Святая смерть.

Он действительно в это верил? Растущие из тела цветы – это весьма необычно, но все же труп не мог никого убить. Однако я был бы глупцом, если бы полностью отверг такую возможность, учитывая все, что видел и слышал сегодня.

– Сожгите здесь все, – сказал я.

– Только глупец будет и дальше навлекать на свою голову ее гнев.

Я вздохнул.

– Заложите вход камнями, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти.

– С радостью, государь Базиль.

Позже меня посетила Саурва, ее бледное тело образовалось из болезненно-розового облака. Даже в глубине своей пещеры я не мог укрыться от зла, порожденного кровавой тучей.

– Знаешь, кто мог бы легко придумать способ преодолеть их оборону? – спросила она. – Михей Железный.

Укрытая туманом, она стояла в дальнем конце комнаты. Я почти мог разглядеть кровь под ее прозрачной кожей. Ее зрачки светились зеленым, а затем растворялись в белках глаз, и это повторялось снова и снова.

В дверь постучали.

– Это я, государь император.

Голос Томуса.

– Подожди, – приказал я.

– Если бы я хотела с ним что-нибудь сделать, ты бы меня не остановил, – сказала Саурва. Это была правда. – Впусти его. Мы поговорим позже.

– Входи, Томус.

Саурва разглядывала его с тревожащей улыбкой, которую он, к счастью, не видел. Я велел ему сесть рядом со мной.

– Как там дела с рыжеволосой девушкой? – спросил я.

– Амрос и другие Лучники говорят, что знают возлюбленную Кевы. Ее зовут Сади. И ее нет среди рыжеволосых женщин, которых мы собрали.

Я разочарованно вздохнул.

– Тогда, кроме моего кинжала, у нас ничего против него нет. – Или есть? – Томус, что ты узнал о великом магистре крестейцев Михее Железном?

– Ах да. Михей Железный. – Томус поднял палец. – Он называл себя Зачинателем. – Он поднял второй палец. – Он ненадолго отвоевал Костану у Селуков. – Третий. – И даже женился на внучке императора Сатурнуса.

– И какая его постигла судьба?

– Самая худшая. Он пропал в Лабиринте. С тех пор его никто не видел.

Как мой Доран. Мысль о сыне, запертом в этом демоническом месте… я разрыдался бы, если бы это не было проявлением слабости.

– Как я понял, Михей был великим полководцем.

– Это правда, – кивнул Томус. – И великим гордецом. Вообразил, что он такой же, как ты.

– Люди, достигшие столь многого, имеют право гордиться.

– Так почему же ты не гордишься собой, государь император? И я сейчас не льщу. Императрица Сатурнус считала себя богиней моря и заставляла слуг повсюду ее носить. Приказывала приспешникам ползти к ее трону и выкалывала глаза, если кто-то поднимал голову, чтобы взглянуть на лиф ее платья. И при этом правила одним маленьким островом.

О да. Томус был на ее стороне, когда мы с Маркосом завоевали этот остров.

– Учитывая, чего ты добился, меня потрясает твоя скромность, – продолжал Томус.

Трудно быть гордецом, помня о том, как мать прокладывала себе путь ко двору через постель и прятала меня под половицами в процессе, чтобы избавить от еще более отвратительных воспоминаний. Или о том, как отец гнул спину, строя колесницы для сильных мира сего, а потом был задавлен одной из них.

– Я хорошо умею только завоевывать, – сказал я. – Завоевывать и вдохновлять людей на завоевания. Вот и все. Это мое единственное умение. В Ангельской песне не говорится, что Зачинатель будет праведным или даже порядочным человеком. Но он будет низкорожденным. И потому я должен напоминать себе – есть ли кто ниже меня?

– Ты должен оставить эти мысли в прошлом. – Томус потер место чуть выше сердца. – На простых идеалах империю не построить, государь император. Я сопротивлялся тебе так долго, потому что знал, что на твоей стороне одни фанатики, глупцы и мечтатели.

– А теперь и ты. Как любопытно.

Саурва хихикнула. Я едва не забыл о том, что она стоит за туманом.

– У тебя гораздо больше общего с Михеем, чем ты думаешь.

– Я и правда на твоей стороне, – сказал Томус. – И был на ней одиннадцать лет. Я наблюдал, как ты заключаешь союзы с врагами, за исключением Сатурнусов и их пиромантов, полностью заслуживших то, как ты с ними обошелся. И знаешь что, государь император?

– Поделись же со мной своей мудростью, Томус.

– Людей к тебе привязывает вовсе не то, что ты говоришь с ними как друг или отец, как бы тебе ни хотелось в это верить.

– Тогда что же заставляет их хранить верность?

Саурва снова хихикнула.

– О, это должно быть интересно.

– Не страх. Не вера. Просто факт, что ты побеждаешь, снова и снова. Все они верят, что тебя невозможно победить. Не важно, насколько стена толстая, ты пробьешь ее. Не важно, сколько замков на двери, – ты найдешь все ключи. На этом построена твоя империя. Даже в сердцах твоих злейших врагов живет вера в то, что ты непобедим. Все хотят быть на стороне победителя. Это самая соблазнительная приманка.

Я сцепил пальцы.

– А если здесь я проиграю, Томус? Все развалится? Легионы меня покинут?

– Это так, государь император. Достаточно один раз проиграть, и твоя легенда разрушится. К счастью, ты исчез в пустыне, сохранив образ в целости. Сатурнусам удалось уничтожить твою репутацию к западу от Юнаньского моря, но здесь, на востоке, верующие этосиане веками ждали твоего возвращения. Лучники сказали, что в этих землях повсюду твоим именем названы храмы. Почему? Да потому, что ты никогда не проигрывал. Ты был и остаешься Базилем Разрушителем. Даже латианам придется перестать называть тебя Изгнанным, ибо ты вернулся.

Действительно, легенда. Но сегодня она больше походила на тяжесть, сокрушающую кости.

– Ты и правда удивительный, папа. – Саурва придвинулась ближе, ее лазурные волосы и глаза стали ярче. – Иначе мама не стала бы с тобой спать. Она носила меня в себе почти десять лет. Не стоило бы этого делать ради ребенка обычного человека.

– Томус, я должен тебе кое-что сказать. – Я взглянул на Саурву, парившую прямо позади него. – С нами в комнате находится демон.

Саурва уколола его шею ногтем и рассмеялась.

Томус содрогнулся.

– Мне вдруг стало холодно. Ты сказал, демон?

– Она прямо позади тебя.

– Ты портишь все удовольствие, папа. – Саурва снова уколола Томуса, заставив его задрожать. – Я хотела, чтобы мое присутствие было нашим секретом.

Томус закрутил головой.

– Архангел, защити слугу своего от козней Падших.

– У этих тупых виршей нет никакой силы, – сказала Саурва. – Ангельская песнь – глупая книга. На самом деле некоторые стихи в ней нашептала писцам моя мать, когда те спали. Как можно доверять такому?

– Твои слова ее расстроили, – ухмыльнулся я. – Повторяй их.

Томус встал.

– Я лучше пойду, государь император. Много дел. Я должен распорядиться, чтобы из лагеря Сиры доставили еду и воду.

– Благослови тебя Архангел, Томус. И позволь сказать… – Я положил руку на сердце. – Мне повезло, что среди толпы фанатиков, глупцов и мечтателей есть такой практичный человек, как ты.

Он ухмыльнулся.

– Нет, государь император. Это мне повезло, что ты позволил моей практичной голове остаться у меня на плечах.

Саурва, как обычно, явилась насмехаться и дразнить меня. Она снова настаивала, чтобы я убил всех в храме, а затем ждал в городе, будто я пес, которому можно приказывать. И, конечно же, она продолжала твердить, как важно возродить Михея Железного с помощью кровавых рун.

Я вернулся на наши позиции у храма Хисти. Маркос стоял над своим планом битвы и тер глаза. Лекари уносили от разбитых дверей храма кричащих легионеров и еще больше мертвых. Атака Маркоса провалилась.

– Маркос. Что случилось?

Он продолжал ковыряться пальцами в слезных каналах.

– Посмотри на меня, – сказал я.

Он сфокусировал на мне покрасневшие глаза.

– Они болят, государь император. Мои глаза. Они кричат.

Они были залиты красным, я едва мог разглядеть зрачки. Я испугался, что Маркос скоро ослепнет, как это уже случилось со многими другими. Я не мог смириться с тем, что мой главный стратег потеряет зрение.

– Ты придумал план? – спросил я.

Он покачал головой.

– Я приказал атаковать храм восьмидесяти легионерам с дымящимися факелами в руках, чтобы дым застилал врагу обзор. Все они уже мертвы или умирают.

Восемьдесят, восемьсот или восемь тысяч, – сколько людей мы должны пожертвовать, чтобы убить двоих для Сиры?

– Есть ли какая-то надежда пробраться внутрь?

Маркос покачал головой.

– Сходи к лекарям.

Вряд ли они могли ему помочь.

Никто не спасет моих людей от козней Падших. Никто, кроме меня.

Я прошел сквозь наши ряды на улицу и направился ко входу в храм Хисти. Кровавый туман был густым, как никогда.

– Государь император! – закричал Маркос. – Это опасно!

Я продолжил идти, пока не оказался у окровавленных, обугленных обломков взорванных дверей. Кровавый туман не просачивался за порог, как будто ему запрещено входить в храм. Почему они избавлены от этой пытки?

– Я император Базиль, – изо всех сил закричал я. – Я хочу поговорить с шахом Кярсом.

Через несколько минут раздался голос:

– Входи!

Будь они умны, наделали бы во мне кучу дырок. Я поставил все на то, что они больше напуганы, чем умны.

Я вошел в храм. Пещеру действительно пересекал ров, достаточно широкий, чтобы поглотить сотни человек. Или даже тысячи, в зависимости от его глубины. Гулям положил поперек него доску и подошел ко мне.

Он взял кожаный ремень и связал мне запястья. Затем надел на голову мешок. Весьма разумно. Они не хотели, чтобы я рассказал об увиденном, а значит, готовы были позволить мне уйти отсюда живым.

Гулям провел меня по доске и вниз по лестнице, в прохладную глубину пещеры. Путь был извилистый – или, возможно, они просто хотели меня запутать, чтобы я его не запомнил.

Когда мешок сняли, я увидел шаха Кярса в таких же доспехах, как у его гулямов. Мы стояли посреди зала, гулямы были у меня за спиной, между нами и передо мной. С Кярсом стоял великий магистр Лучников Ока Абу, его длинная борода была заплетена в косу.

Шах Кярс что-то сказал.

– У вас не так много возможностей сохранить голову, – перевел Абу. – Но я полагаю, вы это знали, когда сюда шли.

– А вы хотите выйти отсюда? – спросил я.

– Да, я хотел бы снова увидеть небо. Но как насчет всех тех, кто не сможет? Насчет жителей Зелтурии, моих подданных, которых вы убили?

Мне нужно было сделать его податливым. Нужно было бросить ему крошку.

– Я признаю свой позор и поражение. – Я склонил голову. Святые правители любили, когда так делали в их присутствии. – Мы пошли на поводу у своей жестокости и убили больше ваших людей, чем я могу сосчитать. Но мы взяли много пленных. Если мы договоримся, их жизнь будет в безопасности. Правда в том, что я пришел сюда, чтобы завоевать. Но в итоге бог наказал меня, а не вас.

– Но почему-то это я чувствую себя наказанным.

– Это потому, что вы не были там, в кровавом тумане. Людям там не место, как и на дне океана. Там обитают жуткие существа, происходят странные события. Это сводит нас с ума, а то и хуже. С нас хватит.

Кярс вышел вперед вместе с тем суровым человеком с каменным лицом, которого я видел с ним в нашу первую ночь здесь.

– Ты пришел запугивать меня, император? – сказал Кярс. – Я видел много страшного. Я даже лицезрел вашего Архангела. Не так уж он был ужасен после того, как разлетелся на тысячу кусков.

Саурва что-то говорила о тех событиях. Она даже упомянула, что Кева «носит на себе Архангела».

– Я пришел заключить сделку, шах Кярс. Если вы скажете, как найти северный проход, я тут же уйду и не причиню вреда ни одному захваченному жителю Зелтурии. Напротив, я верну их всех вам.

Кярс насмешливо улыбнулся.

– Или используешь северный проход, чтобы привести подкрепление.

Мне нужно было убедить его, иначе мне конец. А кто тогда отведет моих людей в безопасное место?

– Я пришел сюда из другой эпохи. Я хотел завоевать ту Зелтурию, а не эту. Моя легенда была создана очень давно, а сейчас… сейчас я всего лишь человек во власти времени и места, которых не понимаю. Человек, который отчаянно нуждается в чистом воздухе, свежей еде и прозрачной воде. – Я судорожно вздохнул. – Скажите, где находится северный проход, и как только покину этот храм, я прикажу своим легионам уйти через него. Вы освободитесь от нас раз и навсегда.

Кярс что-то прошептал суровому гуляму, свирепо смотревшему на меня.

– Куда вы пойдете, император Базиль? – спросил Кярс.

– В Лиситею. Кажется, сейчас вы называете ее Лискар.

– Этим городом правит мой дорогой друг, шах Мурад. Что я буду за сосед, если отправлю к его дверям крестейских крыс?

– Или так, или мы заморим вас голодом. А может, я прикажу солдатам штурмовать пещеру, пока все они не погибнут или у вас не закончатся пули.

Кярс отвернулся, чтобы переговорить с Абу и гулямом. Через несколько минут он снова повернулся ко мне.

– Абу считает, что ты человек слова.

– Да. Даже мои враги это признают. В мое время слово мужчины имело значение. – Говорить этим умиротворяющим тоном было неприятно, но какой у меня был выбор?

А у них? Они находились в самом центре этого гнилого фрукта. Их осаждала армия, осаждаемая злобным туманом, окруженным еще одной армией.

– Я решил, что мы уйдем через северный проход вместе. Мой друг Като, – Кярс указал на гуляма, – будет лично сопровождать тебя, если ты понимаешь, о чем я.

Значит, они используют меня в качестве заложника. Если удастся спастись от кровавого облака и несправедливого соглашения, которое мне пришлось заключить с Сирой, риск того стоил.

– Понимаю.

– Если что-то случится со мной или с кем-то из моих людей, мы перережем Зачинателю горло. Это ясно?

– Вполне. – По моим плечам пронесся ветерок надежды. – Я принимаю ваши условия.

Кярс протянул руку, и я пожал ее, надеясь, что не совершил ужасную ошибку.

21

Сира

Я проснулась от пронзительных завываний Сади. Она как-то умудрилась лечь, подняв руки над головой, но все еще была привязана к столбу. Она извивалась на ковре, а под ее веками копошились черви – так причудливо это описывают в силгизских землях.

Видимо, кошмарный сон.

Я растрясла ее и разбудила. В призрачном лунном свете, струящемся из отверстия в потолке, ее золотистые глаза горели как у кошки.

– Твоя жизнь и днем достаточно плоха, как жестоко, что джинн и ночью погрузил тебя в кошмары, – сказала я.

– Ираклиус…

– Дед Селены… Тот, который забросал тебя камнями, верно?

Она кивнула. Впервые я не увидела в ее взгляде ненависти. Передо мной была такая же напуганная девушка, как и я когда-то.

– Мне тоже снятся дурные воспоминания, – сказала я. – Чаще всего повторяется моя свадьба. Не могу поверить, что когда-то я была замужем за шахом Аланьи. Это был самый счастливый… и самый кошмарный день в моей жизни. – Я потерла усталые глаза. – Ты когда-нибудь была замужем?

Она покачала головой.

– А я вышла замуж во второй раз. И после этого мой статус стал даже выше, чем после первого замужества. Никто так меня не называет, но полагаю, я теперь хатун, как и ты. Хотя моего племени пока не существует. Интересно, как оно будет называться, когда родятся все дети силгизов и йотридов.

– Любишь поболтать среди ночи?

– Я часто просыпаюсь в это время. Честно говоря, это мои любимые часы. Покой. Сверчки. Послушай тишину, и ты услышишь, как ветер переносит песок.

– Как скажешь.

Она по-прежнему была напряжена, и, конечно же, не без причины.

– Знаю, ты считаешь, что я на стороне зла. Но здесь мой дом. И мне тут нравится. Ну, не посреди пустыни, конечно. А в Кандбаджаре. Я никому не позволю отнять у меня дом или увезти меня от него. А твой возлюбленный именно этого и добивается. Хочет лишить меня того, благодаря чему меня еще не убили и не изгнали отсюда. – Я показала на свой видящий звезды глаз. – Я ему не позволю.

Сади потерла коленом по ковру.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Чешется.

– Прости, я должна была дать тебе чистую одежду.

Она была ниже меня и более худой, так что моя одежда подойдет. Я подошла к сундуку, порылась в роскошной парче и вытащила чистый желтый кафтан.

– И как я его надену, если связана?

– Я тебя развяжу. Встань.

Она встала, и я развязала узел. Прежде чем ослабить последний, я поколебалась. Очевидно, Сади сильнее меня, учитывая, что я вообще не боец. В моей юрте не было ничего острого, хотя она управится и с чем-нибудь тупым.

Снаружи всегда стояли караульные, и они услышат, если она попытается что-нибудь натворить. И я развязала ей руки. Она повернулась и сердито уставилась на меня, потирая исцарапанные запястья.

Я протянула ей желтый кафтан.

– Мне кажется, не стоит больше тебя связывать. А ты как считаешь?

Она взяла кафтан. Я отвернулась, чтобы она могла переодеться, хотя в глубине души мне хотелось посмотреть.

Желтый был ей к лицу. Она легла на ковер рядом со столбом, к которому недавно была привязана.

– Тебе нужна постель? – спросила я.

Она покачала головой, а потом энергично почесала колено.

– Утром я попрошу принести воды, чтобы ты могла помыться.

Похоже, она не мылась уже несколько дней. Хотя от нее не воняло, скорее, пахло теплом. Неудивительно, что Кева ее любит. Некоторым везет. А я, если помоюсь на рассвете, к закату буду вонять как мокрая лошадь.

Я легла на кровать и уставилась на Сади, растянувшуюся на ковре. Мы могли бы стать подругами… Если бы не находились по разные стороны. Хотя так я могла бы сказать о многих людях. Зедра, Кева… Эше. Единственный человек, с которым я не хотела дружить, – это Кярс, учитывая, что он всегда смотрел на меня свысока. Я вышла за него замуж почти из мести за то, как он оскорблял мою долговязую фигуру и силгизские манеры. Пожалуй, желание избавить Аланью от Селуков было более личным, чем я готова признать.

Сади посмотрела на меня, как будто глазами на макушке заметила, как я на нее пялюсь.

Я отвернулась и поерзала на постели.

– Жаль, что я тебя не застрелила, – прошептала она на сирмянском – языке, очень похожем на силгизский.

– О чем это ты? – прошептала я по-силгизски. – Погоди… Ты о том, когда мы с Эше сбежали из Песчаного дворца?

Она не ответила, и я уснула, размышляя над этим.

Я решила встретиться с Вафиком за завтраком. Я пришла в его скромную юрту, и мы позавтракали непритязательными финиками, инжиром, абрикосами, маринованным луком-пореем, а также запеченной тыквой, приправленной тимьяном.

– Шариф Тала любил это простое блюдо из тыквы. – Вафик зачерпнул рукой приличную порцию. – В Вограсе до сих пор его едят.

И правда простое, кушанье напомнило мне силгизскую кухню. В Аланье даже обычные блюда вроде риса и плова с бараниной приправлялись семью или восемью видами пряностей и перцев.

– Когда-нибудь я посещу Вограс.

Вафик покачал головой и нервно сглотнул.

– Это печальное, про́клятое место. Таким его сделали Селуки.

Кстати, о проклятиях…

– Я размышляла о том, что ты мне сказал. О том, что кровавое облако – это святой знак от Лат и Потомков. Нужно, чтобы каждый в Аланье узнал об этом.

– Несущие свет распространят эту весть повсюду, можешь не сомневаться. Не только в Аланье, донесут и до самых отдаленных уголков.

– Хорошо. Наверное, почитателям святых будет трудно это понять. Что скажут их шейхи, когда их спросят, почему святой город вдруг накрыла кровавая туча? Надеюсь, это по меньшей мере посеет сомнения в их головах.

Вафик впился зубами в спелый инжир с красным соком. Проглотив, он ответил:

– Давай не будем забывать, что мы пытаемся помочь этим людям, а не истребить их. Они свернули не на тот путь, но мы не знаем их души. Может, лишь невежество отвратило их от истины, а не злонамеренность.

– Целиком и полностью согласна.

Он стер красный сок со щетины.

– Раз уж речь зашла об этом, хочу спросить о твоих последних действиях. В особенности об обращении с абядийцами. Неужели ты не видишь противоречия, когда просишь людей свернуть на истинный путь, но при этом тычешь в них оружием?

– Это политическое решение.

Вафик покачал головой.

– Потомки не делали разницы между заветами Лат и собственной политической волей. Для них это было одно и то же. Если мы праведные властители, так и должно быть.

Я отпила тамариндового шербета.

– Я предложила их шейхам возможность прийти к соглашению, но они отказались.

– Один отказ не означает, что следует проливать кровь.

– На войне именно это он и означает. Они сговорились бы с Кярсом и вредили нам изнутри. Когда мы возьмем Зелтурию, эта пустыня станет местом паломничества для всех почитателей Потомков. Если бы мы не прогнали абядийцев, они начали бы совершать набеги на наши караваны. Я стараюсь думать на два шага вперед, представляя себе Аланью, которой еще предстоит родиться, и стремлюсь к ней.

Я положила в рот немного тыквы, горячей и вязкой.

– Какой бы праведной ни была цель, она не оправдывает несправедливость. Я прожил в Аланье не меньше тебя. И знаю, что абядийские племена совсем не такая угроза, какой ты их выставляешь. Совсем не такая.

Это очевидно. Я ополчилась на них в надежде выманить из Зелтурии Кярса и его гулямов. И наполнить сокровищницу богатствами. Но этого я Вафику говорить не собиралась. Такой праведник, скорее всего, не согласится с тем, что нельзя выиграть это состязание, цепляясь за мораль и законы.

И все-таки он должен быть на моей стороне. Должен считать меня самой пылкой из последователей Потомков.

– Боюсь, в своем стремлении распространить святое учение Лат я слишком переусердствовала. Надеюсь, она меня простит.

– Конечно. В этом ты не одинока. Многие переходят границы в своем усердии. Но мало молить о прощении. Прощение не заменит справедливость. Кровь требует крови… или как минимум золота.

– Ты говоришь о деньгах за кровь. Хочешь, чтобы я их выплатила?

– Если ты по-настоящему ищешь прощения, то должна заплатить за каждого убитого. Освободи всех захваченных абядийцев и верни им собственность.

Как Философ может быть таким праведным глупцом? Уж конечно, образованный человек вроде него должен понимать, что мы не можем этого сделать, не нарушив хрупкое равновесие силгизско-йотридского союза, тем более после того как распределили имущество и рабов между всадниками. А поскольку он живет в Песчаном дворце, то должен знать – наша сокровищница так же скудна, как запах маринованного лука-порея.

Или он вовсе не дурак? Вдруг он меня испытывает? Хочет выяснить, как я буду сочетать стремление поддерживать веру с желанием выиграть войну? Может, тогда он перестанет сомневаться, что я достойный правитель?

Я проглотила еще кусочек безвкусного лука, а потом вытерла губы платком.

– Дорогой Вафик, что, по-твоему, самое страшное зло?

Он выковырял ногтями косточку из финика. Странная привычка. Почему нельзя сначала пожевать финик, а потом просто выплюнуть косточку?

– Самое большое зло – это такое, от которого страдает большинство, – ответил он.

– Вот именно. Ты знаешь, почему в Пустоши каган часто душит своих братьев и сестер? Или почему это до сих пор делают шахи Сирма и Кашана, когда занимают трон?

– Потому что, если они не убьют братьев и сестер, те будут соперничать с ними за власть, это расколет страну и приведет к опустошительным войнам за наследие.

Вафик слабо улыбнулся.

– Но убивать собственных братьев и сестер… причем когда они еще младенцы, сосущие материнскую грудь… Разве это не ужасно?

– Ужасно.

– Тогда и нам следует заменить страшное зло меньшим злом, – сказала я. – Лучше страдания небольшого числа людей, чем страдания большинства. Другого пути нет.

Он постучал по столу финиковой косточкой.

– Хорошо сказано, султанша Сира. Искусство управления государством в том и заключается, чтобы осторожно балансировать с помощью компромиссов, когда принципы веры указывают дорогу. Самый простой ответ часто разрушителен. Хотя я не согласен с тем способом, которым ты решила разобраться с абядийцами, свернуть с него сейчас – значит, поставить все под угрозу.

Похоже, он и впрямь меня испытывал. Он понимает шаткость нашего положения.

– Аланья – мой дом. Я не хочу увидеть ее в руинах. Остальные в совете… не считают ее своим домом. Они относятся к ней, как ворон к гнезду певчей птички. Многие желают лишь полакомиться яйцами и улететь.

– Совет не заменит правителя. В Шелковых землях был долгий период правления совета после смерти нашего величайшего императора Седжона, царствовавшего в тот же период, что и шах Аламгир.

Я кивнула, словно помнила, когда правил шах Аламгир.

– Совет состоял из его любимых жен, детей, множества евнухов высокого ранга, могущественных генералов и землевладельцев. Всего в нем было около сотни человек. Вроде бы много, но, учитывая размер Шелковых земель, это примерно равно семерым в нашем совете.

Я кивнула, гадая, насколько же огромны должны быть Шелковые земли.

– Сначала они опустошили казну. Не осталось золота, чтобы строить дороги, и торговцы больше не рисковали отправляться на запад. Не стало денег и для постройки флота, чтобы защищать от пиратов морские пути. Начались войны за раздел богатства. Совет раскололся на двенадцать фракций, и каждая пыталась отнять у другой власть. В конечном счете остались только две фракции, как всегда и бывает. Они пришли к компромиссу и короновали нового императора, но к тому времени править стало нечем. – Он вздохнул. – Я боюсь той же судьбы для Аланьи.

Я проглотила медовый финик.

– По правде говоря, мы уже пошли по этой дорожке. Победа для нас – меньшее зло. Проблема в том, что цена победы постоянно увеличивается из-за того, что каждой стороне требуется только победа. А значит, если мы хотим выиграть, придется заплатить дороже врага – кровью невинных или виноватых. И враги знают это не хуже нас. Поэтому цена победы может увеличиваться бесконечно. Нет слишком большого зла, если оно ведет к триумфу.

Разговор принял благоприятный оборот, и теперь мне даже нравился гладкий и безвкусный лук-порей.

Вафик кивнул.

– Философы хорошо изучили эту дилемму. Если ни одна сторона не уступит, результат ухудшится для всех, потому как все будут действовать друг против друга наихудшим образом, чтобы обеспечить собственную победу. – Он пересказал мои слова, только суше. Он по-родственному мне улыбнулся. – Ты умный человек, Сира. И ты была права в том, что сказала раньше. Ты понимаешь все это благодаря своему опыту, что делает тебя более мудрым судьей, чем я или любой Философ. – Он побарабанил пальцами по столу. – Если честно, я завтракал, ужинал и гулял по дворцовым садам со всеми членами совета.

– Вот как? И с каким результатом?

– Гокберк хочет распространить Путь Потомков по всему свету, но с помощью своих боевых коней. Он не понимает, что они далеко его не унесут. Пашанг более практичен, но ему не хватает воображения, он словно ждет откровения свыше, прежде чем представит, какой должна быть его страна. Что до остальных четырех, то они делают только то, что скажут Пашанг или Гокберк. В итоге ни один член совета не понимает, как надо править страной, настолько же ясно, как ты.

Эти слова вызвали у меня улыбку. Мне пришлось разобраться в искусстве управления только из-за тех обстоятельств, в которые погрузила меня Зедра. Приятно узнать, что среди шипов выросли и розы.

Базиль должен был вернуться, а мы так и не нашли подходящего решения, чтобы выманить Кярса из храма Отца Хисти.

Я набросала несколько идей Пашангу, но он высмеял все. Наполнить пещеру дымом не получится, потому что там хорошая вентиляция, воздух поступает через узкие щели в горе. Если швырнуть внутрь зараженные трупы, болезнь может распространиться и среди солдат Базиля, потому что они слишком близко. Если атаковать в строевом порядке, может получиться, но солдаты Базиля плохо умеют обращаться с аркебузами, да и аркебуз на всех не хватит. Лучший вариант – атаковать волна за волной, но Базиль, похоже, не желает впустую растрачивать жизни.

Заморить их голодом, конечно, получится, но займет много лун. Нам придется все это время жить в здешнем лагере, а я скучаю по Песчаному дворцу и его уютным покоям.

Мы с матушкой прошлись по оазису. Под группой качающихся пальм играли дети йотридов и силгизов. Ветерок разносил их сладкий смех. Всадники пасли кобыл на желтой траве высотой по колено.

Сегодня дул осенний ветер с Пустоши, и я накинула поверх кафтана шерстяной халат. Матушка была в сине-золотистой парче. Похоже, ей нравился холод.

– Твой отец обожал пустыню. Наверное, ты унаследовала это от него.

Я немного удивленно кивнула.

– Он никогда этого не говорил.

– Ты была еще слишком мала, чтобы узнать его по-настоящему.

– Хорошо, что я хотя бы могу узнать тебя, амма.

– А я – тебя. – Она посмотрела на меня с гордой улыбкой. – Моя дочь, султанша Аланьи Сира.

– Звучит гораздо грандиознее, чем есть на самом деле. – Я мрачно усмехнулась. – Недостаточно покорить, нужно еще и править. Лучше, чем прежние правители. И это… это оказалось непросто.

– Нет в нашей крови умения повелевать другими. Силгизы – свободный народ. И все же у тебя стать императрицы. Порой я смотрю на тебя и удивляюсь, в кого ты такая.

– В тебя и папу.

– Да. – Она положила теплую руку мне на щеку. – Ты должна знать, как я сожалею, Сира.

– Сожалеешь? О чем?

– Мне следовало любить тебя так же сильно, как Джихана и Бетиля.

Я взяла и сжала ее руку.

– Я никогда не чувствовала себя нелюбимой.

– Потому что ты не знаешь… – Она печально улыбнулась. – Яммар хотел за тебя сражаться. Хотел забрать у йотридов. – Ее глаза увлажнились. – Но я убедила его этого не делать. Убедила его, что ты – небольшая цена за мир с йотридами и Аланьей.

Я всегда считала, что это отец меня отдал. А теперь оказалось, что он хотел за меня сражаться. Все это время я считала, что стою не больше красивого ковра, который хранишь, но, если его захочет получить кто-нибудь могущественный, ты без колебаний его отдашь.

По обветренным, морщинистым щекам матери потекли слезы.

– Ничего страшного, амма. Все это лишь вода в реке, давно утекло. И ты в какой-то степени была права. Мир стоит дорого.

Мы прошли мимо силгизки, доящей чубарую кобылу, – жирное молоко текло в толстый мешок из лошадиной шкуры.

– Хотелось бы мне быть еще молодой, – сказала матушка. – Я запрыгнула бы в седло и поскакала в бой в первых рядах. Сражаться за твою Аланью. Тебя избрали Лат и Потомки, Сира.

– Ты правда так считаешь?

– Я это знаю. Когда в тот день ты держала меня за руку и мы вместе молились за победу над человеком в доспехах Ахрийи, я увидела Утреннюю звезду. В легендах о Потомках говорится, что некоторые из них могли вызвать Утреннюю звезду. Это благословение Лат.

Как же она заблуждалась. Я не могла сказать ей, что Утренняя звезда и Кровавая звезда – это одно и то же. Сомневаюсь, что мама с этим смирилась бы.

Я – и то с трудом.

– Твоя поддержка бесценна. Знаешь, бывают времена, когда уже невмоготу. И тогда я скучаю по детству, когда играла с жеребятами. – Наверное, я могла бы рассказать ей о своих чувствах. В конце концов, она моя мать. – И, честно говоря, мне очень одиноко.

– Ты ведь замужем за йотридом, так что я не удивлена.

– Пришлось, иначе меня просто не стало бы. Пашанг… это Пашанг. Я знала, что делала, когда выходила за него.

– Твой отец однажды на три дня ускакал в глубину Пустоши, чтобы достать мне сияющие оранжевые азалии, растущие только на одном горном кряже. На том, где живут племена язычников, которые, по слухам, любят человечину. Он был романтиком и глупцом.

Мы засмеялись. На мгновение я увидела лицо влюбленной девушки. Как бы мне хотелось иметь похожие воспоминания, чтобы прибегнуть к ним в трудную минуту.

– Ты несешь более тяжкое бремя, чем мы все, – сказала матушка. – Как бы мне хотелось, чтобы ты иногда радовалась жизни.

Радость… Какое интересное слово. Но то, что доставляло мне радость, было слишком неприлично для материнских ушей.

Я заметила среди желтой травы нежную пустынную розу.

– Ты права… Мне и правда нужно найти в этом радость. Я не могу постоянно держать раскаленные угли.

Я сорвала пустынную розу и вручила ее матери. Она понюхала цветок и улыбнулась.

Я всерьез восприняла совет матери найти радость в жизни. Вечером я ждала Пашанга в его юрте. Там пахло им и его серебристой кашанской кобылой.

Я уже почти заснула, когда он вошел. Его лицо было встревоженным.

– Базиль не пришел.

– Но еду-то они получили?

Он кивнул.

– За едой явился целый отряд красноглазых крестейцев. Но Базиля среди них не было.

– Может, он занят. Бедняга. Ты когда-нибудь встречал настолько отчаявшегося человека?

Пашанг взорвался гортанным смехом.

– Ты знаешь, сколько человек умоляли у моих ног сохранить их печальную, жалкую жизнь? Выглядели они гораздо более отчаявшимися. Базиль крепче, чем кажется.

– Давай дадим ему еще день. Что еще нам остается?

Пашанг налил в деревянную кружку кумыс. В Кандбаджаре он редко пил кумыс. Возможно, оказавшись в пустыне, в юрте, он вернулся к йотридскому образу жизни.

– Есть и другие новости. – Он сделал большой глоток, заставив меня замереть в ожидании. – Один из разведчиков заметил в Доруде Кеву.

Это испортило мне настроение.

– Ему не сидится на месте.

– Знаешь, я ведь никогда не встречался с Кевой, но мне нравится то, что я о нем слышал. Только, пожалуйста, не расстраивайся из-за этого. Думаю, он хочет помахать своей несокрушимой черной саблей перед лицом Баркама. А Баркам, как любой на его месте, просто обделается от страха.

– Ты не знаешь Баркама. Он не такой, как все. – Я преувеличенно глубоко вздохнула. – А ты с Кевой… Вы думаете, что все проблемы можно решить силой. Запугиванием и устрашением. Этот ключ открывает много дверей, но не все. Замок Баркама взломать сложнее. Тут надо добавить… – Я выдержала долгую паузу. – Капельку меда.

Но Пашанг только рассмеялся.

– Мед-то этот развратник любит. Страшно предположить, с чем приходится иметь дело принцу Фарису. – Он снова сделал большой глоток кумыса, а потом вытер бороду.

– Ты никогда не спрашивал, что нравится мне.

Он поставил кружку на стол рядом со мной и сел.

– Так что же нравится тебе?

– Хочешь сказать… ты даже ничего не подозреваешь?

– Подозреваю? – Он покачал головой. – Ты просишь меня лечь на спину или сама ложишься на спину. И больше ничего.

– Тебе это кажется скучным? Поэтому ты ходишь к другим женщинам?

Он раздраженно хмыкнул.

– Слушай, Сира… По правде говоря, я еще больший извращенец, чем Баркам. Ты вряд ли захочешь знать.

– Ты мой муж. Я хочу знать. И хочу, чтобы ты знал обо мне.

– Так расскажи.

И я вдруг пожалела, что затеяла этот разговор. Пашанг по меньшей мере меня уважал. И даже получал удовольствие в постели, до какой-то степени, но без его уважения наш брак обречен.

– Я знаю, что тебе нравился тот химьяр Эше. В этом все дело? Тебе нравятся химьяры?

Я покачала головой.

– Он нравился мне не потому, что химьяр.

– Слушай, что бы ты ни сказала, даже если это дается тебе с таким трудом, я не буду думать о тебе хуже. Я-то себе нравлюсь, несмотря на то что о себе знаю, а это уже более великое чудо, чем когда Хисти заставил луну кровоточить.

Если бы я могла заставить луну кровоточить. Если бы я была настолько могущественна, мой стыд имел бы куда меньшее значение.

– Как тебе это удается, Пашанг? После всего сделанного ты все равно себе нравишься?

– Я же сказал – это чудо, – ухмыльнулся он. – Ну, теперь ты расскажешь мне свой грязный секрет или мне придется фантазировать, что это может быть?

Его слова вызвали у меня улыбку.

– У тебя все еще возникают обо мне фантазии? Или больше никакой загадочности?

– Я с девяти лет ласкаю себя при мысли о твоей груди. И уверен, что уже не прекращу.

Я расхохоталась.

– Так значит, ты рано зацвел. Я никогда не замечала.

– Ага, как зимний цветок. – Он щелкнул пальцами. – У меня есть отличная мысль.

– Хочешь развязать мне язык? – Я хихикнула.

– Мы захватили у абядийцев много вина. А они делают его лучше всех. Оно сохраняет природную сладость. Ничего общего с вяжущим и кислым пойлом из Песчаного дворца.

Йотрид вернулся с глиняным кувшином, и Пашанг разлил щедрые порции. Мы подняли деревянные кружки и отпили вина.

Оно было таким сладким на языке и островатым, когда прошло дальше.

– Хорошее вино. – Я с удовольствием сделала еще глоток. – Только ради него стоило все это затеять. Ну почти.

– Как бы ни было дерьмово, маленькие радости помогают это пережить.

Я сделала большой глоток, даже слишком.

– Мы могли бы… Ну, знаешь… Когда мы…

– Трахаемся.

– Да. Мы могли бы… пригласить девушку.

Глаза Пашанга загорелись. Он опустошил свою кружку.

– Ты… хочешь прямо сейчас? Потому что я мог бы…

– Не сейчас. У нас дела.

– Но у меня прямо яйца загорелись, стоило это услышать.

– Хорошо. – Я пригубила вина. – И я не имею в виду девушку из дома наслаждений. Она должна быть… невинной.

– Девственница?

– Необязательно. Я хочу, чтобы она испытывала желание, но не слишком пылкое. Чтобы была не слишком старая, но и не слишком юная.

– Ладно. Мы же правители Кандбаджара. Уж точно отыщем такую, которую ты хочешь.

– Ты помнишь Веру, мою служанку?

Пашанг кивнул.

– Я думаю, она хотела со мной переспать. Но я не соблазнился.

Она хотела переспать с ним по моей просьбе.

– Почему?

– Невыразительный голос. Короткие ноги. Слишком бледная кожа.

– А мне все это в ней нравилось.

Он подпер кулаком подбородок.

– И чем же вы занимались?

– Всем.

– Пожалуйста, поподробнее.

Я покачала головой.

– Используй воображение.

– Да хрен бы с ним. У тебя ведь две служанки, да? Выбери одну из них.

– Не могу.

– Я видел, как на тебя смотрит крестейская принцесса. Она будет лизать тебе ноги вместо молитвы. А Нора считает тебя воплощением Ахрийи. Она слишком напугана, чтобы отказаться.

– О Норе не может быть и речи.

– Значит, о Селене речь вести можно.

Я уже пожалела, что рассказала ему. Я не могла даже представить, как предложу нечто подобное Селене, какой бы преданной она ни была.

– Могу сам ее спросить, если хочешь, – сказал Пашанг.

– Не надо, прошу тебя. – Я налила себе еще финикового вина и вытянула ноги на шелковом ковре. – Поверить не могу, что рассказала тебе об этом. И что мы это обсуждаем.

Пашанг закатил глаза.

– Ох уж эта аланийская застенчивость.

– Аланийская? В Пустоши все то же самое. У нас есть законы, манеры и стыд, и все они примерно из того же источника.

– Но аланийцы зашли слишком далеко. У них все должно находиться на определенных местах. И стоит только задуматься о том, чтобы передвинуть что-то хоть чуть-чуть, как тебя объявят дикарем, грешником или еще как. – Он вытянул руки и довольно вздохнул. – Я и забыл, какое чувство свободы дает жизнь в юрте. Здесь гораздо лучше, чем целый день в окружении стен.

– Ты и правда выглядишь здесь счастливее.

Он хмыкнул.

– Я никогда не буду счастлив, пока ты не скажешь мне, чем занималась с Верой. А еще лучше покажи.

Он высунул язык и ухмыльнулся.

– Может, в следующий раз.

Я игриво ущипнула его за плечо.

Выходя из юрты Пашанга, я была слегка пьяна. Когда я приковыляла в свою, в дальнем углу юрты сидела, скрестив ноги, Сади с серьезным лицом.

Она отвела взгляд. Еще один человек, которого можно добавить к списку тех, у кого есть причины меня ненавидеть.

Я легла на шелковую постель. Я чувствовала себя неуютно из-за присутствия Сади, но если бы заперла ее в другом месте, то постоянно волновалась бы. Ведь Кеве так легко прилететь и унести ее в небо.

– Ты искупалась? – спросила я.

Она кивнула, не поднимая головы.

– Поела?

Она кивнула.

– Хорошо. Не хочу быть первой в истории негостеприимной силгизкой. Прости за мой вид. Я выпила много финикового вина. Я и тебе предложила бы, но мы украли его у абядийцев, так что оно вряд ли доставит тебе удовольствие.

– Должен быть способ получше, – сказала она по-сирмянски.

– Получше? Для чего? – ответила я на силгизском.

Она раскинула руки.

– Для того, как вы обходитесь друг с другом.

Мой затуманенный мозг не сразу понял, о чем она.

– Если что-нибудь придумаешь, дай мне знать.

Я еще глубже погрузилась в подушку.

– Ты никогда не чувствуешь себя виноватой? – спросила она.

– Раньше чувствовала, но теперь уже меньше.

– Почему?

– Это уже становится скучным. А ты мне нравилась. – Я вздохнула от разочарования собственной ребяческой грубостью. – Все сирмяне такие кислые?

Напрасно я ее оскорбила. Я ведь взяла ее в плен, так чего еще ожидаю? Я тоже не веселилась, когда меня захватили йотриды и привезли в Песчаный дворец. Потребовалось несколько лет, прежде чем я снова начала улыбаться.

Сади молчала, спрятав голову между коленями.

– Ты ведь дочь шаха, – сказала я. – Уверена, твой отец убил много людей. Одних заслуженно, других нет. Разве не так?

– Так.

– Но ты не осуждаешь его за это.

– Осуждаю.

Хм. Что нашел Кева в такой негибкой ханже? И что нашла Сади в человеке настолько догматичном и не склонном к размышлениям, как Кева? Да из них пара хуже, чем из нас с Пашангом.

– Ничего ты не понимаешь, – хмыкнула я. – Когда смотришь на мир с дворцового балкона, ты одновременно и Лат, и Ахрийя – одно целое. Из-за твоих решений одни тебя полюбят, а другие будут презирать. Придется делать выбор. Выращенного в полях урожая, добытого в горах золота, пригодных торговых путей или орошаемой реками земли на всех не хватит. Те, кому это достанется, будут тебя любить. А те, кто лишен, будут ненавидеть. И те, кто тебя ненавидит, обязательно найдут кого-то на твое место в надежде, что однажды они получат все блага, которые ты отдал кому-то другому. И они придут за твоей головой – если ты им позволишь. Лучше решительно нанести удар первым, чтобы они не смогли этого сделать.

Я начала трезветь. Нахлынула горькая реальность. Мне хотелось утопить ее в еще одном кувшине финикового вина.

– Ты изо всех сил работаешь языком, чтобы оправдать деяния своих рук, – сказала Сади. – Это только доказывает мою правоту.

– Неужели ты мыслишь так примитивно, что не можешь понять непрямолинейные аргументы? Возьмем Тамаза. Он позволил своему брату управлять Мервой как вотчиной. Вместо этого он должен был его казнить. Твой отец убил родного брата, верно?

Я ждала, что Сади по крайней мере кивнет, но она так и сидела, спрятав голову между коленями.

– Вы, сирмяне, порой такие скучные и самодовольные, но, когда речь идет о престолонаследии, делаете все правильно. Убийство собственного брата и его семьи может показаться жестоким, но другой вариант гораздо хуже. Ведь иначе в каждом городе страны умрут десятки тысяч от голода, болезней и войн. Лучше пусть страдает одна семья, чем тысячи.

Она завела меня до предела, а сама возражать перестала. От этого у меня закипела кровь.

– Скажи что-нибудь, Сади. Ты никогда не видела, как спорят два Философа? Если хочешь, чтобы я рассмотрела твою точку зрения, хотя бы выскажи аргументы.

Она посмотрела на меня с угрюмой ненавистью.

– У меня их нет. Только совесть. И она говорит мне, что ты поступаешь ужасно.

Совесть… Когда-то и у меня она была. Она умерла в тот же день, что и Лат. Смотреть, как разрываются на кровавые ошметки гулямы и сама Лат, было слишком тяжело для моей совести. Теперь у меня остался только стыд, но он превратился скорее в тупую боль.

Может, я бы постаралась быть хорошей, если бы Эше мог меня простить. Но он меня осуждает.

– Пожар! – раздался крик где-то снаружи.

Огонь смертельно опасен для юрт посреди оазиса. Я схватила посох и вскочила на ноги.

– Пожар! Пожар!

Я поманила Сади рукой.

– Мы должны выйти. Посмотреть, что там творится.

Я вышла из юрты уже гораздо более трезвой, чем вошла. Вокруг собралась толпа йотридов и силгизов. И все глазели на единственную горящую юрту.

Юрту моей матери.

– Амма!

Я протиснулась сквозь толпу к юрте. Лицо обдало жаром. В какой-то момент я бросила посох и побежала со всех ног, не замечая боли в спине.

Когда пламя было уже так близко, что чуть меня не опалило, кто-то схватил меня за руку.

– Стой!

Это был Пашанг.

Он оттянул меня назад. Мимо нас пробежали мужчины, тащившие мешки с песком и воду, и бросили все это на юрту.

Но безрезультатно.

– Помогите! – донесся изнутри пронзительный крик моей матери. – Да поможет мне Лат!

– Амма!

Прибежало больше людей с песком и водой. Но, как бы они ни старались, пламя не затухало.

А потом моя мать закричала во всю силу обожженных легких.

Я взяла Пашанга за руку. Схватила как можно крепче. А потом сняла с глаза повязку.

– Пожалуйста, спаси маму.

Но звезды не появились.

Я повернулась к Пашангу.

– Молись!

– Я молюсь!

Я стиснула его руку. С такой силой, что Пашанг охнул от боли.

– Прошу тебя, Хавва. Помоги! – взмолилась я.

– Помоги нам, Хавва, – повторил Пашанг. – Спаси тетушку Хафсу!

Но я все равно не видела звезды. Они скрывались где-то вокруг. И не показывались.

Крики тем временем стали пронзительнее. Огонь ярче. А дым… дыма не было.

Мы стояли рядом с пламенем, но я дышала спокойно. Почему нет дыма?

Крики матушки переросли в завывания. А потом все стихло, не считая потрескивания огня.

Мир остановился. Замер. Ничто не двигалось, кроме моего испуганного сердца. Почему это случилось? Что может оправдать подобную жестокость?

Покачиваясь, матушка вышла из юрты. Я бросилась к ней. Мы были единственными незамерзшими душами на земле.

Она упала на песок. Все ее тело покрывали ожоги, как корочка на запеченном кебабе. Ее глаза расплавились и выпали из орбит. И все же она схватила меня за руку и прошептала предсмертные слова:

– Молись.

Я взяла ее обожженную руку, не обращая внимания на боль от жара.

– Да. Мы должны помолиться за тебя, амма.

– Нет. Я отдала свою дочь врагу. И за это заслужила и более суровую кару. Молись за себя, Сира.

Я покачала головой.

– Я не позволю тебе умереть.

– Забудь обо мне. Ты найдешь любовь. Не сомневайся.

«Умоляю, спасите мою мать!» Но звезды не засияли передо мной.

– Молись за себя, – сказала амма. – За то, чтобы пройти весь путь наверх, к славе и любви. Если мне суждено сопровождать тебя на этом пути, я выживу. Ты веришь мне?

– Конечно, верю.

– Тогда молись.

Я кивнула и начала молиться.

Матушка мотала головой в странном ритме, как будто рассматривала звезды вокруг.

Я охнула. Неужели она всегда их видела? Все это время она тоже могла соединять звезды?

Я закрыла глаза и узрела пылающую белую звезду. Она была не больше Кандбаджара, но заключала в себе мощь тысячи миров. Утренняя звезда гудела и пела, становясь то ярче, то темнее, то крупнее, то меньше. Она пульсировала, а на ее поверхности загорались зеленые буквы. У каждой было много линий и углов. Каждая много раз в секунду менялась. Так она писала новую истину в книге всего сущего.

Когда я открыла глаза, глазницы матушки были пусты, а глазные яблоки превратились в лужицы на песке. Я сжала ее почерневшую руку, и та превратилась в месиво, как теплая тыква, которую я ела на завтрак. Я вдохнула дым, поднимающийся от ее тела.

Каждая моя косточка, каждый мускул вопили, словно я распадаюсь по швам. Меня вырвало, закружилась голова, и все вокруг потемнело.

22

Базиль

Золотые доспехи Като покрывали царапины. Деревянную основу и ствол его аркебузы украшали инкрустации и резьба. Золотые ножны сабли были увиты стихотворными строками на парамейском, а рукоять оплетена золотыми нитями.

Я внимательно разглядывал его оружие, ведь оно могло принести мне смерть, если наш план провалится. Кярс, Абу и еще шесть гулямов остановились в устье незнакомой пещеры, с ними был человек, облаченный в просторный черный кафтан и тюрбан. Борода была чуть подкрашена зловещим красноватым тоном.

– Старший Апостол Саид проведет нас, – перевел слова Кярса Абу.

– Проведет туда?

Я указал на пещеру, одну из множества подобных на северной окраине города, сразу за куполом базара пряностей.

– Северный проход идет через эту пещеру, – ответил Кярс. – Кто не знает пути – заблудится и умрет.

Щелк. Я вздрогнул – это Като играл со спусковым крючком своего оружия.

– Слишком ты беспокойный для императора. – Он ухмыльнулся, зубы ярко блеснули в кровавом тумане. – Будет вот как: нас тут восемь правоверных почитателей Лат, а вас, нечестивых ангелопоклонников, – четверо. Когда мы пройдем, вы вернетесь и прождете шесть часов. После этого можете вести все остальное войско – если только запомните путь.

Я кивнул.

– Годится. Отныне все латиане в Зелтурии под моей защитой, и никто из них не пострадает.

Кярс высморкался в шелковый платок. Я услышал, как из его носа вырвался кровавый сгусток.

– Не могу понять, как вы это терпите, – сказал он. – Есть ли что-то хуже, чем этот гнетущий туман?

– Ты бы видел Химьяр, – усмехнулся Като.

Он был в чрезвычайно хорошем настроении. Мне пора беспокоиться?

– А что случилось в Химьяре? – спросил я.

Като взмахнул рукой, разгоняя туман.

– Это.

Первым внутрь пещеры шагнул Старший Апостол Саид, в черном одеянии и тюрбане. Воздев руки над длинной жидкой бородой, он прочел молитву, а потом исчез в темноте и тумане.

Сопровождавшие нас трое гулямов подняли фонари. Толку от них было немного – я едва различал свет, когда гулямы двинулись в темноту.

Я взял с собой пару человек, имевших опыт исследования пещер. Оба были молоды и обладали острым умом. Слева – Эвандер, лучник, способный с пятидесяти шагов сбить инжир с головы. Он родился в селении неподалеку от Деймоса… или Демоскара, как его теперь называют. Справа от меня встал Мирон, центурион, живший около ипподрома в Костане, на моей родине.

Като подал нам знак войти. Он стоял за нами, с тремя гулямами и оружием наготове – на случай нашего вероломства.

Абу пришлось нагнуться при входе в пещеру. Мы последовали за ним. Темноту заполнял кровавый туман, и я едва видел свет фонарей.

– Следуйте за моим голосом, – перевел Абу слова Саида. – Этот путь не опасен. Даже старец вроде меня может его пройти. – Следуйте за моими песнопениями.

Старший Апостол запел что-то печальное, напоминающее молитву. Парамейский порой звучал так прекрасно. Мы последовали за голосом.

Фонари, как тусклые звезды, светились в красном тумане. Я смотрел под ноги, стараясь не наступить на что-нибудь острое, торчащее из неровного грунта. Воздух был прохладнее и суше, чем снаружи, каждый шаг отдавался эхом. Пахло затхлостью, как и должно быть в пещере.

Путь казался довольно легким. Мы держались близко к Абу, он шел за гулямами, охранявшими Кярса, а тот, в свою очередь, за распевающим гимны Старшим Апостолом. Като и его три гуляма топтались позади нас.

Стен пещеры я в сгустившемся тумане не видел. Земля под ногами становилась все более прохладной и грязной, до ушей доносилось эхо далекого стука капель.

У Мирона тряслись руки – он, похоже, и разволновался, и замерз. Я не смог припомнить, женат ли он и есть ли у него дети, помнил только, что он любил гонки на колесницах.

– В этом году ты ставишь на Зеленых или на Синих? – спросил я.

Он посмотрел на меня с улыбкой, полной воспоминаний.

– На Зеленых. Вернее, поставил бы.

– Я всю жизнь был за Зеленых. – Я улыбнулся, ведь всегда приятно встретить единомышленника. – Видел, как год назад Кенто Солари на второй дорожке преодолел разрыв в тридцать шагов за несколько секунд?

– Боюсь, нет, государь император. Я тогда был на ферме. Но отпраздновал на следующий день, как услышал.

– А я думал, ты жил рядом с ипподромом.

– Мы не могли позволить себе там остаться. Район стал намного… респектабельнее.

– А-а-а. – Я почесал голову. – Да, я помню, один из моих канцлеров собирался провести там реконструкцию. Нам пришлось поднять налоги.

Он прикусил губу.

– Наша ферма… она неплохая. Всего в дне езды от Мавроса.

– У меня есть поместье с видом на Маврос. – Теперь он назывался Сиянским морем. – Буду рад, если ты его посетишь. – Я обернулся к Эвандеру, который выглядел более стойким. – А ты за кого? За Зеленых или Синих?

– У нас в Деймосе не бывает гонок на колесницах, государь император. Борьба – вот это по-нашему.

– Отличный спорт, – заметил я. – Не скажу, что я в нем силен. Никогда не любил излишнюю близость.

– То есть тебе не нравится, когда чьи-то потные тела трутся о твое? – усмехнулся Эвандер.

Мы втроем с удовольствием посмеялись. Като что-то бурчал и сопел, словно это он был объектом наших шуток.

– Вы оба женаты? – спросил я.

Они кивнули.

– Дети есть?

Оба снова кивнули в ответ. Если бы, отправляясь в пустыню Зелтурии, мы взяли с собой жен и детей, они были бы поддержкой для нас. Правда, если вспомнить про ужас кровавого тумана, может, и хорошо, что не взяли. Мы оставили их в Кандбаджаре. Я превратил его в военный гарнизон, а в дальнейшем хотел сделать столицей восточной половины моей империи.

Эти мысли едва не заставили меня поверить, что мы можем вернуться в наши земли, к женам и детям. Но время обратило их в прах.

Песнопения Старшего Апостола смолкли. И стук капель затих. По пещере пронесся порыв ледяного воздуха, а кровавый туман сгустился и покраснел.

А потом раздался крик.

– Что случилось? – спросил я.

Я пробился вперед, растолкав гулямов, и догнал шаха Кярса – они вместе со Старшим Апостолом округлившимися от ужаса глазами смотрели сквозь тонкую полоску тумана на стену.

В стене отпечаталось лицо человека. Глаза двигались, явно наблюдая за нами. Рот растягивала страдальческая улыбка. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее узнавал его. Лицо было прорисовано в мельчайших подробностях, как живое.

Мое сердце утонуло в горе и ужасе.

– Доран? – произнес я.

– Отец, – отозвался каменный человек голосом моего сына.

Я подступил ближе, и черты лица сына стали отчетливее.

– Не подходи, император Базиль! – выкрикнул Абу.

Я не слушал. Я шагнул к сыну. Его тело было заключено в каменной стене. Лишь лицо, колени и локти выступали наружу, хотя они тоже были из серой гладкой глины.

– Доран, мы должны тебя вытащить.

– Нет, отец. Бегите отсюда. Здесь ангелы, совсем близко. Голодные ангелы.

– О чем ты, Доран? Что с тобой случилось?

Я тронул его каменную щеку.

– Не касайся меня!

Я отдернул руку. Из его глаз потекли слезы, похожие на загустевшую краску.

– Прислушайся к моему предупреждению, – сказал он. – Падшие ангелы могут читать твою душу. Они не позволят тебе покинуть мир ангелов, если ты не намерен вернуться. Понимаешь? Если ты несешь в сердце намерение покинуть Зелтурию, они не просто убьют тебя. Они тебя поглотят, и ты присоединишься к сонму душ, которые их питают. А теперь возвращайся назад! Возвращайся!

Почему он пытается убедить меня остаться в этом прóклятом городе? Как мог Доран так поступить со своим отцом?

– Если это на самом деле ты, Доран, то ответь, что я сказал в твой четырнадцатый день рождения.

– Ты сказал, что моя настоящая мать работает на кухне. – Из его рта выпал камень. – Что мой настоящий отец изнасиловал ее и сбежал. А твой сын умер при рождении, и, поскольку я родился в тот же день, вы с матушкой взяли меня к себе.

Я обманывал весь Крестес, утверждая, что он мой сын. И хотя Доран был не моей крови, я любил его больше всех своих настоящих детей.

– Я так тебя не оставлю, дорогой сынок.

– Я уже мертв, отец. И мне суждено умирать еще тысячей смертей, каждая страшнее этой. Меня не спасти. Но тебя еще можно. Так не делай бессмысленными мои бесконечные страдания. Поверни назад и спаси себя!

Как такое возможно? Почему Падшие ангелы терзают его? Чем он это заслужил? Или, как сказала Саурва, он наказан за грехи своего отца?

Като выступил вперед, посмотрел на моего сына, заключенного в каменной стене, и выкрикнул, очевидно, проклятие.

Он что-то сказал Старшему Апостолу, и тот ответил ему. Абу так был заворожен видом каменного человека, что забыл перевести.

Я подтолкнул его.

– Что он сказал, Абу?

– Старший Апостол сказал, что твой сын… закрывает путь. Этой каменной стены здесь быть не должно. Като хочет взорвать ее бомбой.

Я схватил Като за наплечник.

– Ты не тронешь его!

– Он стоит на пути! – прорычал Като.

– Он пытается нам помочь, – сказал я. – Говорит, что там Падшие ангелы. Если мы пройдем дальше, они нападут. И судьба наша будет хуже смерти.

Кярс встал между нами.

– Прекрати, Като. Если мы используем бомбу, вся пещера может рухнуть нам на голову. Придется повернуть назад.

– Отец… – хриплым каменным голосом заговорил Доран.

– Да, сынок? – Я не сдерживал слез. – Как я могу дать тебе покой?

– Мне не будет покоя. А теперь уходи.

Сверху зазвучал пронзительный гимн, и я поднял голову. Надо мной, глубоко в тумане, звездами горели двенадцать огней. А вокруг этой дюжины звезд вилась буря змееподобных конечностей.

– Бегите! – крикнул Доран. – Уходите, пока он не пришел!

Щупальце выбросилось вперед и ударило в нагрудную пластину Эвандера. Он превратился в камень, на лице застыло страдание. А потом камень треснул, и из дыры хлынула кровь.

Мои уши заполнило нестройное пение. Туман, разгоняемый щупальцами, истончился. Покрытое цветами щупальце ударило в доспех на ноге гуляма, и тот обратился в массу извивающихся кровоточащих цветов, а из бутонов поползли черви.

– Бежим! – прокричал Абу.

Кярс отдал приказ развернуться, и Старший Апостол бегом повел нас назад тем же путем, которым мы и пришли. Мирон отчаянно повлек меня прочь от бушующего Падшего ангела, и я бросил на Дорана полный сожаления взгляд. Все, что я мог для него сделать, – только молиться с той малой верой, что еще осталась в моем сердце.

23

Кева

Бездымное пламя полыхающего кустарника целовало мою кожу так жарко, что я вспотел.

– Готово, – сказала Забан из племени ифритов, ее голос был похож на древний удушающий дым.

– Пашанг и мать?

– Только мать.

– А что с Пашангом?

В пылающем кусте появилось лицо Забан. Я разглядел только щелочки глаз и крючковатый нос.

– С ним была абядийская рабыня. И не одна. Ты приказал не причинять никому из них вреда. – Огонь затрещал, и силуэт Забан замерцал и завихрился оранжевым и красным.

Мне отчаянно хотелось сжечь всех силгизов и йотридов, очистить землю от их скверны.

– Вернись и сожги его. Если даже пара абядиек погибнет, оно того стоит.

– Придется подождать до завтра. Мои возможности влиять на этот мир ограничены.

– Ограничены? – Я раздраженно хмыкнул. – Чем же?

– Тебе не понять. Огню нужно топливо, и поскольку наш огонь бездымный, его топливо не из этого мира.

Ну почему сила всегда дается на определенных условиях? Почему нельзя просто делать то, что я хочу?

С залитого лунным светом неба спустился Кинн.

– Погоди!

– Что такое, Кинн?

Птах порхал у меня над головой, роняя разноцветные перья.

– Я нашел Сади.

Почему тогда он такой грустный?

– И?

– Она у Сиры.

У меня вдруг пересохли глаза, а сердце ухнуло в яму с шипами. Меня охватил ужас. Сира будет мстить. Она станет мучить Сади или вообще убьет.

Или сделает кое-что похуже.

Я всматривался в бесплотное, живое пламя ифрита и понимал, что Сади была во всем права. Она отказалась жить, закрыв глаза и уши, пока я цеплялся за ложные надежды. Неужели к этому привела моя слепота?

Если прикажу сжечь Пашанга, Селену, Гокберка, Вафика и прочих, я принесу в жертву Сади, сознательно. Или уже принес, приказав сжечь мать Сиры.

– Сгорит ли завтра Пашанг? – спросил меня пульсирующий голубым пламенем куст.

Пахло сожженными развалинами.

– Нет. Нам лучше… пока понаблюдать.

– Мы не наблюдатели. Не путай нас с джаннами. Все на земле и небесах горит, горело или сгорит.

– Тогда не делай ничего.

Если ифриты могли только жечь, значит, мне нужен земной помощник. Я отвернулся от живого пламени и посмотрел на город Доруд. Воды его гавани серебрились в бледном свете луны. Зеленый гранит построек, высившихся на неровных холмах, переливался темным изумрудом. Купола зданий были желтыми, как неполированное золото, а многочисленные тонкие башни казались палочками ладана.

Однако красная стена была крепкой. Она поднималась из песка под углом, будто наклоняясь к тому, кто пришел ее осаждать. Благодаря такой необычной конструкции ее не преодолеть с помощью лестниц. А на вершине стены поджидали золотые гулямы, патрулировавшие ее днем и ночью.

Баркам мудро выбрал для себя эту крепость. И утром я надеялся встретиться с ним.

Но сначала я встретился с Хурраном и Рухи в лагере абядийцев. Бывший сад теперь был заполнен рядами шатров, между которыми двигались отчаявшиеся абядийцы, и все это среди пальм, тюльпанов и каналов. Лагерь пах цветами, кровью и дерьмом.

В одном шатре сидели Рухи и старый шейх с выкрашенной в черный цвет бородой. Под его левым глазом вздулся огромный чирей. Старик сильно дрожал.

– Всех моих сыновей и внуков убили при отступлении, – говорил он. – Несмотря на эту жертву, мои дочери и внучки не избежали плена. Теперь они рабыни.

Я не мог сжечь целый лагерь силгизов и йотридов, как бы этого ни хотел. Слишком много абядийских рабов погибнет в пламени. Но на самом деле меня беспокоила только судьба Сади.

Рухи протянула шейху бурдюк с верблюжьим молоком, шейх с хрипом сделал глоток и вернул.

Хурран стоял, скрестив руки на груди и глядя в пол.

– У вас остались способные сражаться мужчины? Ты ведь шейх. Если попросишь свое племя вооружиться…

– Попрошу. Это все, что мы можем сделать. Но кто их обучит?

– В этом городе полно тех, кто обучает гулямов, – ответил Хурран. – И я могу прислать из Мервы хазов. Кстати, Баркам уже назначил вам аудиенцию?

Старый шейх покачал головой.

– С нами возится какой-то визирь. Говорит, он передает наши просьбы Баркаму и принцу Фарису. – Старик кашлянул. – Мне не на что жаловаться. Нам дали место за стенами, пищу и воду, даже прислали лекарей.

– Сегодня мы встречаемся с Баркамом, – сказал я. – Если вы в чем-то нуждаетесь, скажи.

– Если нуждаемся. – Старик закрыл глаза. – Я не стану обременять вас нашими нуждами.

– Вы нас не обремените. – Рухи взяла его мозолистую руку. – Нужно помогать друг другу, чем можем.

Шейх горько вздохнул. Когда он открыл глаза, я увидел стеклянный взгляд человека, потерявшего надежду. Страдание, ужас и неимоверная мука, словно тучи, затуманивали его глаза.

– Пожалуйста, не делайте ничего для меня. – Смотреть, как старик плачет, слышать дрожь в его голосе было тяжело. Он годился мне в отцы. – Я лучше уйду к Лат, чем останусь на этой ужасной земле.

Он не хотел цепляться за надежду снова увидеть своих дочерей и внучек. Так было легче. Но пока они живы, надежда еще оставалась.

Мне самому нужно было в это верить.

Местные жители называли дворец Изумрудным, хотя из такого же зеленого гранита было построено большинство зданий в городе. Обширную территорию окружали привычные сады, каналы и пальмы. Я заметил в лесу трех обезьян – должно быть, их привезли сюда из Кашана. Они весело раскачивались среди пальм, размахивая ветками, нагруженными финиками.

Стены передней покрывали свежие фрески с изображениями святых и их чудес. Одна из них являла женщину с вьющимися волосами, которая стояла на горе и указывала на падающую звезду. Надпись внизу золотыми парамейскими буквами гласила: «Святая Сумайя призывает золотой метеор». У метеора был красно-золотой переплетающийся хвост – поразительная, хотя и несколько тревожная, картина, учитывая то, что я знал о звездах.

В пиршественном зале более узкую стену украшала фреска другого рода: обнаженная женщина с большой грудью, обхватившая губами член, в то время как другой мужчина пристроился к ней сзади. Подобная фреска имелась и на более широкой стене: бóльшая часть развратных поз на ней в лучшем случае казались непрактичными, а в худшем – невозможными.

В зал вошли Баркам и принц Фарис в окружении гулямов и заняли свои места у низкого стола. Полуголые рабыни, чьи груди едва не выпадали из глубоких вырезов кафтанов, уставили стол различными фруктами: розовыми яблоками, оранжевым виноградом, покрытыми пушком грушами. Никаких фиников. Как только мы с Хурраном и Рухи опустились на шелковые подушки, рабыни подали нам огромные, усыпанные рубинами чаши с медовой розовой водой.

Как и Эбра, Баркам был лыс, но довольно тучен и щеголял завидными усами. Он походил бы на простолюдина, если бы не золотая парча, расшитая аланийскими симургами.

Принц Фарис напоминал молодого Кярса, только с более светлыми волосами и крепким подбородком. Красивый мальчик, несмотря на странную худобу, и одет в подобающий принцу наряд – остроносые туфли и все прочее.

– Я мечтал о встрече с тобой, – громко произнес Баркам. Без зычного, но вкрадчивого голоса великим визирем не стать. – Когда мы узнали, что в Зелтурию прибыл новый маг, я спросил шаха Тамаза, мир его праху, могу ли отправиться туда. Но как раз в это время на наше восточное побережье совершали набеги крестейские пираты, так что я был ужасно занят. – Он постучал пальцами по столу. – Кстати, прекрасные доспехи. Ты всегда надеваешь их к обеду?

На мне были черные доспехи, за исключением шлема, который я повесил на пояс вместе с Черной розой. Я не мог оставить их, чтобы кто-нибудь не украл.

– Да. – Я предпочел дать простой ответ. – Великий визирь Баркам, нам о многом нужно поговорить, многое решить, и у нас слишком мало времени. Я янычар, поэтому прошу меня простить, если недостаточно любезен.

– Я встречал много любезных янычар, – с неподдельным благодушием улыбнулся Баркам. – Например, великого визиря Эбру. Весьма способный человек. Мы с ним возобновили торговлю между Сирмом и Аланьей после нескольких десятилетий закрытых дорог и вражды, сделав оба царства богаче.

– И сделали их лакомым куском, – улыбнулся я в ответ. – Знаешь, я начал ценить Эбру… По крайней мере, больше, чем раньше. В прошлую нашу встречу он сказал весьма мудрые слова: «Нет постоянных врагов и постоянных друзей». Ты в это веришь, великий визирь?

– Нет, – без колебаний ответил Баркам. – «Нет постоянных врагов» – это отчасти правда. Но я верю в вечную дружбу, иначе жизнь была бы совсем горькой. И чтобы уменьшить горечь, которую мы так часто вкушаем, я хотел бы завязать дружбу с тобой. Время покажет, станет ли она вечной.

Я наклонился ухом к губам Рухи.

– Ветерок овевает его лицо в гармонии, – прошептала она. – Я не вижу в нем злого умысла.

– А как насчет шаха Кярса? – Я не спускал с Баркама глаз. – Он твой друг?

Баркам подался вперед.

– Человеку не пристало раскрывать все свои секреты. Однако на своей стороне стола ты собрал пеструю свиту. Апостол, умеющий отделять правду от лжи в словах и поступках, и старший сын Мансура – человека, напрямую бросившего вызов шаху Кярсу.

– Я не одобряю поступок своего отца, – сказал Хурран. – Я здесь, чтобы помочь абядийцам. Помочь Аланье. Я не ищу для себя высокого положения.

Рухи встревоженно посмотрела на Хуррана и прошептала мне на ухо:

– Он лжет.

Значит, кто-то на нашей стороне лжет. Надеюсь, хотя бы убедительно.

– Приятно это слышать, Хурран. – Баркам помешал мед в хрустальном кубке, и звон разнесся по всему залу. – Но разве ты когда-то не был пособником шаха Кашана?

Хурран энергично покачал головой.

– Пособником? Сильно сказано. Я оказал ему услугу. Я оказал услугу своей семье и городу Мерва. Я сожалею об этом, но просто хотел спасти всех нас от гнева Бабура.

– Не похоже, что ты сожалеешь, – заметил Баркам. – Но это не важно.

Я кашлянул.

– Мы слишком долго обсуждаем прошлое. Давайте теперь трезво взглянем на настоящее. У нас есть проблема, с которой я устал сражаться в одиночку. Великий визирь, разве не главный твой долг – служить Аланье и ее шаху?

– Несомненно. Я и служу, сохраняя западную часть царства в целости. И оберегая жизнь принца Фариса на случай, если, не приведи Лат, с шахом Кярсом что-нибудь случится. Разве это не мой долг?

– Этого недостаточно. – Я со всей серьезностью покачал головой. – Если силгизам и йотридам позволить набраться сил, они придут и за твоей половиной царства. А ты сидишь здесь, среди гнусных фресок и бесстыдных рабынь, пока враг сеет бедствия по всей земле. Твоя пассивность способствует их тирании.

– Я закрыл для них торговые пути. У них нет доступа к побережью. Нет прохода на запад или восток. Что еще я могу? У меня нет армии, только гарнизоны. Если я отправлю гарнизоны воевать, кто защитит эти прекрасные города?

– Не могу поверить. Он говорит искренне, – прошептала Рухи.

Пусть так, но со своим богатством Баркам мог бы собрать десять тысяч наемников за одну луну. Если он этого не сделал, значит, не хотел показаться угрозой. Пусть другие сражаются, пока он выигрывает для себя время.

– Ты знаешь, у кого есть армия. – Баркам указал кубком на Хуррана. – Твоя семья. Сколько у вас кашанских наемников? Или Мерва обанкротилась в эти трудные времена?

– К сожалению, я хоть и старший сын, но не глава семьи, – ухмыльнулся Хурран. – И не могу действовать как ее представитель, Шакур запретил это, учитывая мою дурную репутацию.

– К большому сожалению. – Баркам отпил большой глоток розовой воды. – В самом деле, такое чувство, что вы пришли не в тот город. Лучше было отправиться в Мерву к Шакуру, если вам нужна армия.

– Даже у нас недостаточно наемников, – возразил Хурран. – Десять тысяч – это мелочь по сравнению с… сколько их там… сорока тысячами силгизов и йотридов. И незнамо сколько еще этих крестейцев.

– Сорок тысяч йотридов и силгизов на суше – это сила, – кивнул Баркам. – Но, к счастью, у них нет бомбард. Нет кораблей. Даже если бы они осадили Доруд, я мог бы снабжать город по морю. Мой гарнизон в тысячу человек способен сдерживать их довольно долго. Теперь вы видите, почему нам нужно укрепиться. Мы играем в игру на выживание, а не в завоевание. – Баркам захихикал. – Если бы только мы могли призывать кровавые облака с армиями внутри. Но такие ужасы подвластны только крестейцам и тем мерзостям, которым они поклоняются.

– У него две тысячи в гарнизоне, – прошептала Рухи. – Но остальное правда.

Если выразиться мягко, Баркам был осторожным человеком. А я знал, что не стоит рассчитывать на осторожных людей, если хочешь переломить ход войны. Визирь выставлял себя слабым, чтобы мы не просили многого. Но у него были корабли – гавань кишела барками, фустами и даже саргосскими галеонами с мерзкой медузой-ангелом на флагах. Мы могли нагрузить эти корабли бомбардами и отправить вверх по реке к Кандбаджару. Чтобы переломить судьбу, нам не требовалась огромная армия, достаточно было смелой стратегии и продуманной тактики. Но желал ли этого кто-нибудь из них?

– Принц Фарис, – обратился я к юноше. – Ты все это время слушал молча. Каково твое мнение?

Принц резал ножом мясистую грушу. Он проглотил кусок, отложил нож и вытер рот золотистым платком.

– Сира всегда была добра ко мне и ко всем. Она была членом семьи. Думаю, произошло какое-то невероятное недоразумение.

А, миротворец. Я пожалел, что спросил.

– Сира создала союз, который захватил твой дом. Какое здесь может быть недоразумение?

– Все потому, что мы вышвырнули ее из этого дома. Мы обвинили ее в смерти моего отца, а теперь стало известно, что его убила Зедра с помощью колдовства. Хизр Хаз ясно дал это понять и даже засвидетельствовал, что сын Зедры не от Кярса. Столько лжи! Сира, должно быть, решила, что у нее нет другого выхода.

Отчасти он был прав. Но когда Сиру загнали в угол, она обратилась к Спящей, и я боялся, что ничто не убедит ее повернуть назад.

– Согласен. – Я поклонился ему. – У тебя доброе сердце. Надеюсь, ты не растеряешь свою доброту, но и не позволишь своим врагам воспользоваться ею. У Сиры были все возможности заключить мир, но она решила покончить с вашей династией.

– Это неправда, – выпалил принц Фарис, и Баркам положил ладонь на руку мальчишки.

Принц закрыл рот и уставился на свою грушу.

Рухи прошептала:

– Они оба что-то скрывают.

Это и так было очевидно.

– Я хотел бы, чтобы юный принц высказался открыто, – сказал я.

Баркам посмотрел на меня, на его лбу выступили капли пота.

– Тогда позволь мне самому это сказать. Союз силгизов и йотридов связался с нами. Они приглашают нас обратно в Кандбаджар.

– С чего бы вдруг? – спросил я.

Фарис накрыл ладонью руку Баркама, чтобы заставить его замолчать, и сказал:

– Силгизы и йотриды убивают друг друга и горожан на улицах. Совет думает, что мое присутствие объединит народ. И они хотят, чтобы великий визирь Баркам наладил то, в чем они совершенно не разбираются, – например, плотину, затопляющую нижние районы.

– Но вы же не согласитесь? – подался вперед Хурран. – Вы даже не станете об этом думать, верно?

– Но я обдумал их предложение. – Фарис сипло закашлялся. Я узнал этот звук: у бедняги астма. Это объясняло его худобу. – Я обдумал, поскольку по-настоящему важно только процветание Аланьи и ее жителей. Если не можем победить силгизов и йотридов, мы должны помочь им сделать жизнь в Аланье лучше.

– Это слабость, ваше высочество. – Мне пришлось сдержать горечь. – Они осквернили наших святых. Нельзя вступать с ними в переговоры.

– А как мы поступали с ними? – спросил Фарис. – Мы пытали тех, кто молился Лат через посредничество Потомков. Мы сжигали их книги. Мы почитали святых правителей, которые убивали их святых. Как мы можем считать себя лучше них?

Наверное, он был прав, но это не имело значения. Важна была только победа. Победитель потом расскажет историю, как захочет, и назначит себя правой стороной.

– Значит, вы хотите пойти на компромисс с Сирой? Таков ваш план?

Баркам вздохнул.

– Я советовал принцу Фарису не слишком идти ей на уступки. Но увы, он хочет дать шанс подруге своего детства. И как его слуга, я должен ее выслушать.

Значит, Сира может укрепить позиции или даже сумеет возобновить торговлю, если уговорит на это своего друга детства. Хуже того, если она найдет общий язык с принцем Фарисом, владычеству Селуков действительно придет конец. Измученные жители Аланьи с радостью примут это соглашение, и Кярсу придется умереть, чтобы скрепить его.

Я пристально разглядывал мальчика. Цвет его оливковых глаз был мягче зеленого цвета гранита, из которого выстроен этот город. Мягкие черты лица, характерные для вограсца. Совсем не воинственный народ.

– Ты знаешь, кто я, принц Фарис?

Я встал и обнажил саблю. На звук вынимаемого из ножен металла сбежались гулямы.

– Что ты делаешь? – громким шепотом спросил Хурран, когда я надел шлем.

Рухи вскрикнула, услышав топот сапог гулямов по мрамору. Вскоре дюжина стражников в золотых доспехах наставила на нас аркебузы.

– Я могу перебить всех в этом зале, – сказал я. – А потом могу приказать ифритам сжечь Доруд, и от города останется только пепел. Ты это знаешь, принц?

Гулям поднял принца с подушки, другой поднял Баркама. Затем гулямы выстроились с поднятыми аркебузами. Теперь нас разделяла золотая стена.

– Я не собираюсь этого делать. – Я усмехнулся. Что толку от этой силы, если я не могу угрожать неблагодарным слабакам? – Я не собираюсь никого трогать. По крайней мере, прямо сейчас.

– Лат даровала тебе большую силу, – прогремел из-за золотой стены голос Баркама. – Но если ты намерен использовать ее, чтобы угрозами подчинить всех своей воле, то чем ты лучше тех, с кем якобы борешься?

– Я лучше, потому что сражаюсь на стороне праведных. Вот так просто. А если вы не на этой стороне, значит, вы на стороне зла. И я уничтожу зло. Но дам всем возможность выбирать. В следующую встречу мой черный клинок и мои ифриты с радостью выслушают, какой путь вы избрали.

Я встал и пошел мимо гулямов к двери. Рухи и Хурран поспешили за мной.

– Не понимаю, зачем ты это сделал! – в ярости кричала Рухи, когда мы вернулись в наш шатер. – Ты подверг опасности абядийских беженцев!

– Я? Ты не слышала, что принц Фарис собирается заключить союз с Сирой? Думаешь, он не швырнет твой народ в канаву, если его попросит подруга детства?

– Никогда не думала, что ты такой зверюга.

– Да, я такой. И вам нужны зверюги на вашей стороне, когда орда из Пустоши приходит уничтожать ваш народ. Потому что именно зверюги выигрывают войны.

Рухи сжала кулак.

– Умные зверюги… не глупые!

– Ум осторожен. Он оттачивается временем и терпением, а у нас нет этой роскоши. Нам нужно действовать!

Хурран расхаживал между подушками, разбросанными по полу шатра.

– Кева прав, как бы мне ни было неприятно это говорить. Прекрасно пить розовую воду в позолоченной комнате, вести вежливую беседу, полную намеков и полутонов. Но в конце концов прольется кровь. И пусть лучше их, чем наша.

– Я этого не отрицаю, – сказала Рухи. – Я просто… Я так надеялась уговорить Баркама. А теперь… теперь на это нет ни единого шанса. Мы вынуждаем его занять чью-то сторону, и боюсь, он выберет не ту.

– И пускай, – буркнул я. – Он тоже неплохо горит.

– У меня идея. – Хурран глубоко вздохнул. – Полетели в Мерву.

Я от души рассмеялся.

– Не заставляй меня сидеть в одной комнате с твоими братом и сестрой, умоляю. Хватит с меня трусов.

– Я не хочу, чтобы ты сидел с ними. Я хочу, чтобы ты воткнул свой клинок в их мягкие животы.

На лице Рухи отразилось глубочайшее изумление.

– Убить их… За что?

– Он хочет стать наместником Мервы. – Я рассмеялся от такой дерзости. – Тогда он будет командовать кашанскими наемниками в зерцальных доспехах, и в нашем распоряжении окажется на десять тысяч бойцов больше, чем сейчас.

– Но убийство… – Рухи покачала головой. – Какое преступление они совершили? Где тот судья, что осудил их и приказал казнить? Как мы можем действовать вне канонов нашей веры и называть себя ее защитниками?

Ее речь до тошноты напоминала слова Сади. Может, поэтому Рухи мне и нравилась. Они с Сади похожи, за исключением того, что у Рухи есть вера, а у Сади – нет.

– Рухи, ты хочешь победить Сиру или играть по правилам? – спросил я. – Потому что и то и другое одновременно не получится. Поверь моему опыту в войнах, это невозможно. Если хочешь победить, нужно делать то, что выходит далеко за рамки. Иного пути нет. Война – это состязание в жестокости, и чем больше ты ограничиваешь свои действия теми или иными законами, тем больше путей к победе закрываешь.

– Тогда в чем наше отличие? Может, ты тоже станешь молиться Кровавой звезде?

Я должен был подумать об этом. Конечно, это та грань, которую я не мог перейти. Это отличало нас от Сиры. Она молилась этим жутким существам, а мы никогда не станем.

– Мы поклоняемся Лат, – сказал я, хоть и знал, что Лат мертва. – Если это когда-нибудь изменится, мы перестанем бороться за то, за что боремся сейчас. Это единственное, от чего мы не можем отойти. То, что нас определяет.

– А наши действия не имеют значения?

– Не имеют. – Я поколебался, затем положил руку ей на плечо. Она не отпрянула с отвращением, и это придало мне уверенности. – Рухи, у тебя тоже есть выбор. Ты хочешь довести дело до конца? Или можешь остаться здесь, поддерживать свой народ. Я ценю твою помощь, особенно твои глаза, видящие истину. Но я никогда не стану принуждать тебя. Ты… постоянный друг… для меня.

– Нет. Я доведу дело до конца, – решительно ответила она. – Я помогу тебе.

Сади едва ли была готова бороться, когда праведность и нечестивость смешивались, как краски. Поэтому я должен был знать…

– Почему ты так уверена, Рухи?

– Однажды один человек пытал меня, поскольку рассуждал так же, как ты. Когда-то он был Апостолом, как и я. Но в отличие от меня, он не чувствовал ветерок, веющий с трона Лат. У него не было глаза, видящего истину. Иначе он, возможно, не совершил бы такой ошибки. Поэтому я помогу тебе, чтобы ты тоже не совершил таких ошибок.

Я кивнул, удовлетворенный ее ответом.

– Если есть иной, лучший путь, я готов тебя выслушать. Но сейчас сражаюсь только я. И я не могу перебить своим черным клинком всех, как бы ни старался.

– Знаю. Я ничего не желаю больше, чем победить их. Честно. Я только не хочу измениться до неузнаваемости, когда мы это сделаем. Мне хватает этого каждый день, когда я смотрю на свое отражение в воде – на кровавые руны, покрывающие все мое тело. Но если я уступлю… если поддамся гневу… я знаю, что изменюсь гораздо сильнее.

Хорошо сказано. Она мудрая женщина, и фанаа пошла ей на пользу.

Теперь, когда мы все прояснили, пришло время лететь в Мерву.

24

Базиль

Я старался не думать о сыне, запертом в камне. Но чем больше гнал прочь мысли о нем, тем глубже они проникали и тем сильнее меня отравляло отчаяние.

Если бы я мог убить его, то убил бы. Облегчил бы его страдания и свои тоже. Но его заставили страдать за мои грехи. Несомненно, его страданиями Падшие намерены меня контролировать.

Я им этого не позволю.

Даже мучимый ими, Доран предупреждал нас – Падшие ангелы не дадут нам покинуть Зелтурию, даже если я убью всех, укрывшихся в усыпальнице Хисти, и выполню договор с Сирой. Падшие с их множеством глаз отовсюду наблюдают за нами и читают намерения в наших сердцах. Если мы попробуем покинуть Зелтурию через южный или северный проход, они подвергнут нас мучениям страшнее смерти.

Как Эвандера. Муки обращения в камень, червей или цветы, и только Архангелу ведомо, что еще они могут сделать.

После того как шах Кярс и его свита вернулись в храм, я взял несколько человек и направился к южному проходу. Я был твердо намерен поговорить с Сирой и возвратиться, причем обязательно. Вероятно, Падшие уже поняли, что я никогда не оставлю ни свою армию, ни людей, идущих за мной.

Мы покинем Зелтурию все вместе или не уйдет ни один из нас. Ни один не будет принесен в жертву ради планов Падших ангелов. Ни один.

Кроме разве что дезертиров, чьи обескровленные раздувшиеся тела валялись теперь в южном проходе, – еще одно подтверждение того, о чем предупреждал Доран. Я презирал их за то, что бросили своих братьев. Но как винить тех, кто испытал ужас кровавого тумана?

В небе висел за́мок, покоящийся на паучьих лапах. Огромная, покрытая травой морская звезда передвигалась с помощью полупрозрачных человеческих рук.

Но больше всего меня тревожила массивная голова улыбающегося ребенка. Там, где должна быть шея, росли осьминожьи щупальца. Голова висела над нами, а вращающиеся глаза неотрывно глядели на нас, постоянно читая души.

Я слишком долго рассматривал этих тварей – настолько, что из бездонных небес зазвучали странные песнопения. И я решил, что неразумно смотреть на что-то, кроме собственных ног.

К тому времени когда я прибыл в лагерь Сиры, я, наверное, чувствовал такое же отчаяние, что и дезертиры. Мне хотелось покончить со всей этой мерзостью и уйти куда угодно, только бы не в туман. Йохан исчерпал все свои гимны и теперь повторял только один, из главы о Мароте, чтобы защитить нас от колдовства.

«Это лишь испытание, не отступай же от веры. Как ужасна цена, за которую ты продал свою душу. Под Авророй ярко горит Утренняя звезда».

Мы сидели в большом шатре. Цвет розовой воды напоминал кровавый оттенок воды в Зелтурии, и я попросил рабыню принести мне простой ледяной воды.

Вскоре появились силгизы и йотриды, они расселись на полу напротив нас. Сира выглядела изможденной. Под глазами у нее набрякли мешки, словно от недостатка сна.

Переводчица Нора теперь держала на руках младенца. Она приоткрыла грудь и дала ему пососать. Я смотрел, как юная мать кормит ребенка, взгляд и разум постепенно очищались от всей той мерзости. В свое время у всех нас тоже были жены и дети. Но мы не остались у очагов с близкими, выбрали завоевания и теперь платим страшную цену за свою алчность.

– Вчера ты не пришел, – произнес Пашанг.

– Мы готовились покинуть город.

– Ты взял в плен шаха Кярса?

Я покачал головой.

– Шаха Кярса мы вам не отдадим.

Пашанг с Гокберком пошептались за спиной Сиры, сидевшей между ними. Взгляд ее казался пустым, она словно не слышала моих слов.

– Это противоречит нашей договоренности, – гневно сказал Пашанг. – Мы со всей искренностью помогали тебе, и вот как ты за это платишь?

– Я не хочу быть его врагом.

– Значит, предпочитаешь стать нашим? – рявкнул Гокберк. – Этого ты хочешь?

– Тогда разве был бы я здесь?

– Я считала тебя Зачинателем, – усталым надломленным голосом произнесла Сира. – Думала, ты намерен завоевывать все земли до самого водопада. Как, по-твоему, это можно сделать, не наживая врагов?

Я взглянул на Йохана, человека воистину честного и смиренного, что для священника редкость. Он и все остальные в моих легионах верили, что я Зачинатель. Но я сам дал жизнь этой легенде, укрываясь за победной историей. И со временем сам стал в нее верить. Семьсот лет назад захват всей земли до самого края казался мне достижимым.

Но сейчас – нет. Ведь теперь нам пришлось бы побеждать одну армию за другой, причем все они обладали технологиями и тактикой, намного превосходящими наши. Нет, теперь нам пора искать дом. А завоевания будут позже.

Или, может быть, никогда.

– Я когда-то победил десятитысячную армию всего с шестью сотнями воинов, – сказал я. – Тогда у меня не было имени. Мой отец делал колесницы для богатеев в Костане, поэтому я знал несколько влиятельных семейств. Распутное поведение моей матери при дворе помогло мне установить еще немного полезных связей. Шестьсот человек – вот все, что принесла мне их влиятельность. Когда вас так мало, а врагов много, начинаешь ценить каждую жизнь. – Я устало покачал головой. – Если бы я захотел отдать вам шаха Кярса, это стоило бы мне десятков тысяч жизней. Да, под моим командованием легионы, но каждая жизнь драгоценна, как те шесть сотен, с которых я начинал.

Сира протянула ко мне тощие руки.

– Я хорошо представляю карту. Если бы ты ее увидел, то знал бы, что на пять тысяч миль вокруг нет и песчинки, не принадлежащей кому-нибудь, обладающему армией. У вас никогда не будет дома, раз вы не желаете за него сражаться.

– За что бы мы ни сражались, могу обещать, что это будет не ваше. Вы были добры к нам, и я сожалею, что мы не смогли придерживаться первоначального соглашения. Вообще-то, мы просто устали. Мы в ужасе. И большинство из нас уже тошнит от крови. Мы просто хотим… вернуться к прежней жизни.

– Я понимаю, – сказала Сира. – Я тоже устала. Цена, которую приходится платить за наши мечты… чересчур высока. Но я не могу просто так позволить тебе и твоему войску уйти по южному проходу в Аланью, уже охваченную войной. Если только…

Я не сказал ей, что Падшие ангелы все равно не дадут нам уйти. Пусть принимает свои решения, по-прежнему считая меня угрозой.

– Если что?

– Есть один город к востоку отсюда. Сомневаюсь, что он уже был построен, когда вы грабили все вокруг. Называется Мерва. Помогите мне захватить его. За ним расположены обширные земли силгизов и йотридов, но из-за этого города мы от них отрезаны. Если поможете взять Мерву, я дарую вам землю. Дарую вам дом.

Предложение заманчивое. Но не все так просто, как представляет Сира. Мы легко могли проиграть и погибнуть. Те, кто противостоит ей, настроены так же решительно.

– Я не могу принять ничью сторону в вашей войне.

– Сожалею, Базиль Разрушитель, но это неприемлемый вариант. Либо ты на нашей стороне, либо на вражеской. Выбирай.

– Как я уже сказал, сохраняю нейтралитет.

– А я говорю, что такой возможности не существует. Как я могу быть уверена, что ты не устроишь заговор против меня? Вся Аланья в огне. Тех, кто носит маску фальшивого нейтралитета, я сочту своими врагами. А учитывая твое упорство, я вообще не уверена, что тебя стоит выпустить из этого шатра.

Я слегка растерялся. В мое время латиане и этосиане равно чтили законы гостеприимства. Невозможно было взять кого-то в плен при переговорах. С моей стороны глупо верить, что такое достоинство сохранилось. Наступили времена вероломства.

Так же глупо было и враждовать с Сирой. Нам по-прежнему нужна от нее пища и вода, а иначе придется питаться кровью и плотью. Но Сира выглядела непривычно несговорчивой. С ней, похоже, что-то произошло. Поражение или потеря, которая ранила ее сердце. Сира говорила так, словно отчаянно пыталась зацепиться за последние преимущества.

– Падшие ангелы против нас, Сира. Они привели меня в ваше время, но это лишь злая шутка. Хочешь знать, кто мои враги? Они. Пока мы сидим здесь, они терзают моего сына.

Этим я слишком сильно открывал ей свою уязвимость. Но как иначе заставить ее понять?

– Может быть, ты это заслужил, – сказала она. – Все мы заслуживаем то, что получаем. Весы справедливости всегда в итоге уравновешиваются.

Сквозь полог шатра дунул ледяной ветер, и через проем, не касаясь ногами земли, вплыла голая женщина с лазурными волосами. Я содрогнулся, узнав Саурву. Что она здесь делает?

Нора вскрикнула, вскочила, по-прежнему прижимая ребенка к груди, и указала на плывущую в воздухе обнаженную женщину. Саурва двинулась к центру шатра. Глаза Норы округлились от ужаса, и она выбежала наружу.

Значит, переводчица Нора единственная из всех видит невидимое. Как странно.

Сира сняла с глаза повязку. Там, где я ожидал увидеть пустоту, обнаружился черный глаз. Взглянув на Саурву, она встала и выкрикнула что-то на парамейском.

Все присутствующие вскочили и выбежали из шатра. Я велел Йохану и остальным сделать то же самое. Через несколько секунд с Падшим ангелом остались только мы с Сирой.

Сегодня глаза Саурвы были белыми. А выглядела она злобной.

– Я оказывала вам поддержку, а вы отплатили за нее безрассудством. – Из ее рта каким-то образом исходили два голоса, один на старопарамейском, а другой на крестейском. – Сира, ты не возьмешь его в плен.

Сира выглядела такой же потрясенной, как и я. Что это у нее за колдовской черный глаз, позволяющий видеть за покровом?

– Ты мне не госпожа, – произнесла Сира, и Саурва без задержки перевела слова на крестейский. – Я не собираюсь его отпускать, не позволю уйти через северный проход с Кярсом, пока не расплатится за предательство.

– Ему никогда не найти северный проход. – Саурва хихикнула, и с ее губ сорвалось эхо, словно она смеялась на двух языках. – Ангелы этого не допустят.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Сира.

Саурва обернулась к Сире. У нее на затылке открылся глаз, и она могла наблюдать за мной, хотя глаз почти полностью прикрывали ее голубые волосы.

– Ты все строишь и строишь планы, но Несотворенный планирует лучше всех вас. Облегчение от кровавого тумана можно найти только в храме Хисти. Захвати его, как и собирался.

– Ты и мне не госпожа, – гневно произнес я, вложив в слова все свое разочарование. – Я не стану нападать на гробницу. Люди внутри никогда не были нам врагами. Я среди моря латиан и не хочу навлечь на себя их гнев. Как не хочу и служить твоему злому делу.

– Почему ты ее видишь? – спросила Сира. – Как ты получил способность видеть невидимое?

Я не собирался говорить ей, что имел сношение с демоном.

– Он переспал с моей матерью. – Саурва истерически расхохоталась. – И не верь ему, если скажет, что не получил удовольствия.

Тут она не врала. Когда Падшая поинтересовалась, что доставит мне удовольствие, я рассказал о той, что мне нравилась. И Падшая приняла обличье той девушки, правда, мне пришлось прикрыть ей глаза. Я действительно наслаждался. Есть особая сладость в грехе, не сравнимая ни с какими добродетельными делами. И чем серьезнее грех, тем он слаще.

– Наслаждался я или нет, но благодаря этому получил императорский скипетр. – Я указал на черный глаз Сиры. – А как ты получила вот это?

– Она молила о помощи бездну меж звезд, – ответила Саурва, – и ей было дано видящее звезды око. Мое божество отвечает на молитвы, в отличие от Лат и Архангела.

– Можно подумать, мне это помогло, – добавила Сира. – Что толку от такой силы, если я даже не могу спасти свою мать?

Так вот в чем причина ее горя.

Саурва подалась ближе к Сире. Глаз на затылке открылся шире, а ледяной зрачок в нем вращался.

– Сколько слов любви в парамейском? – спросила Саурва.

– При чем тут это? – отозвалась Сира.

– Ответь на вопрос.

– Не знаю. Десять?

– Четырнадцать. К несчастью, из них ни одно не применимо к тому, что испытывает к тебе Пашанг. Нет, в его случае верное слово – похоть.

– Тогда почему молитвы были услышаны, когда мы противостояли гулямам в пустыне?

– В то время он тебя любил. Но то были только любопытство и мимолетная страсть. И выше этого он не поднялся. Напротив, спустился по этой лестнице вниз, когда распознал твою подлинную натуру.

– Не может этого быть. Он сам сказал прошлой ночью. Сказал, что любит и по-прежнему желает. Я же вижу, как он заботится обо мне и моих потребностях.

– Как я и сказала… похоть.

Сира бросила на меня взгляд, щеки у нее раскраснелись.

– Первая жена тоже меня не любила, – сказал я, надеясь, что это поможет. – Как и вторая. Любовь непросто найти… таким людям, как мы.

– Смотри-ка, у вас, оказывается, так много общего. – Саурва обратила лицо ко мне. Стало чуть легче без взгляда ее третьего глаза, хотя и первые два выглядели не слишком приятно. – Вы оба попали сюда для того, чтобы открыть Врата. Скажите спасибо, что я говорю вам это. Ведь большинство людей живет и умирает, не зная своего вселенского предназначения.

– Она желает, чтобы мы приблизили Конец времен, – сказал я. – Или Великий ужас, как вы, латиане, его называете. Ты хочешь этого, Сира?

Она скрестила руки на груди.

– С чего бы?

– Теперь ты знаешь, почему я отказываюсь брать храм штурмом. Я не стану играть роль, которую мне предназначили.

Меня беспокоило, что Саурва переводила и то, что ее не устраивает. Зачем бы ей это делать, если только не требуется наше общее сопротивление?

– Моя богиня не только отвечает на молитвы, – продолжила Саурва, – она еще и награждает своих слуг. – Никому не избежать Конца времен, и бесконечные страдания ожидают всех, кроме ее служителей. Им она дарует вечный рай. Разве это не достойная цель, к которой стоит стремиться? Все, о чем вы когда-либо мечтали… все блаженство… все счастье, которого вы лишены здесь, будет дано вам там. И моя богиня даже позволит взять с собой в рай ваши семьи, ваших любимых. Но только если вы ей послужите.

Это выглядело заманчиво, поскольку походило на правду. Если существуют вечные муки, почему бы не быть и вечному блаженству? Зная силу ее богини, я не видел достойных причин отклонять это предложение.

Кроме разве что одной – я не раб. Я свободный человек со свободной волей. Ни угрозами, ни соблазном меня не заставить от нее отказаться. Я не обреку на гибель все человечество ради собственного спасения. Осталось надеяться, что Сира думает так же.

– Сира, – сказал я, – вот в чем дело. Оба прохода, и южный, и северный, сторожат отвратительные Падшие ангелы всех мастей. Если в наших сердцах будет намерение сбежать, они нас сожрут.

Улыбка Саурвы стала неестественно широкой.

– Вы зажаты в тисках. Выбор прост – служить нашему делу или мучиться до безумия в этом тумане.

Все и впрямь настолько мрачно? Или есть частичка надежды, за которую еще можно зацепиться?

– Вы не настолько могущественны, как ты утверждаешь, – сказал я. – Кева входил в кровавый туман и выходил из него. Твои Падшие ангелы не смогли ему помешать.

– Он буквально носит Архангела на себе. – Саурва пожала плечами, так что хрустнули кости. – Что с этим могут поделать простые ангелы?

– Так давай попросим Кеву о помощи, – обратился я к Сире. – Нам не нужно сражаться друг с другом. Мы люди, а Падшие ангелы – худшие из всех тварей. Они хотят натравить нас друг на друга, уничтожить наш мир и заменить его собственным.

Злобный взгляд Сиры исполнился яда.

– Я никогда не попрошу помощи у этого чудовища. Я намерена уничтожить Кеву. Нет такой цены, которую я не заплатила бы, чтобы заставить его страдать.

Так это Кева убил ее мать? Вот откуда столько горечи?

Не важно. Мне придется послать ему сообщение. Нам нужна его помощь. Если он сможет изрубить Падших ангелов своим обсидиановым клинком, тогда нам, вероятно, удастся уйти из Зелтурии вместе с Кярсом и всеми людьми из храма. Я не видел иной надежды.

– Теперь, когда знаешь правду, ты дашь мне уйти? – спросил я Сиру.

Она кивнула, глядя в пол. Саурва по-прежнему ухмылялась, демонстрируя чрезмерное количество неестественно ровных зубов.

Мне хотелось рассказать о своей идее шаху Кярсу, но я решил сначала посоветоваться с Томусом и Маркосом. Центурион сказал, что они оба в пещере-лечебнице, с ранеными и больными друзьями.

От того, что я увидел, придя в пещеру, у меня отвалилась челюсть. Когда я посещал ее в прошлый раз, от стены до стены ее заполняли ряды лежанок с больными легионерами. Теперь она превратилась в сад из красных тюльпанов, проросших из кровавого гноя на телах и конечностях раненых и больных.

Маркос и Томус стояли у входа, с отчаянием глядя на все это.

– Государь император. – Томус расслабленно приложил кулак к сердцу. – Это…

– Проклятье, – заключил Маркос. – Глаза у него были влажные и покрасневшие. – Когда же Архангел дарует нам облегчение?

Он потер глаза кулаками.

Я схватил его за руку.

– Маркос, боюсь, ты лишишься зрения, оставаясь здесь.

Если мы когда-нибудь завоюем собственную землю, нам еще потребуются его глаза. Благодаря его обостренному стратегическому чутью мы выиграли много битв, которые должны были проиграть.

– Тогда что мне делать?

Если я прикажу ему уходить через южный проход и не возвращаться, Падшие прочтут намерение уйти в его душе и сожрут его.

И тогда я понял, что должен сделать, – то единственное, чем способен ему помочь.

Томус хрипло откашлялся. Уж не заболел ли и он?

– Государь император, за ночь эта… цветочная болезнь внезапно сразила сотни воинов. И боюсь, она передается через прикосновение.

Через прикосновение… тогда мы все скоро тоже превратимся в сад.

– Надо уходить отсюда, – сказал я, – пока мы не погибли медленной смертью.

– Но как пройти мимо Падших ангелов, охраняющих проходы? – спросил Маркус. – Мы всего лишь люди.

– Мы люди, – подтвердил я. – Но есть один, кто не просто человек. Маг в черных доспехах. Он может сразить Падших ангелов.

– Зачем ему помогать нам? Разве что… – Томус щелкнул пальцами. – Разве что он этим поможет и своему шаху.

– Именно так. – Я был рад, что Томус сохранил ясный ум. – Мы свяжем наши цели с целями шаха Кярса. Мы больше с ним не враги. Теперь он – союзник.

– Но станет ли он нам доверять? – спросил Маркос. – Мы пролили море их крови.

– Но тогда мы не знали, кто они, – ответил Томус. – Мы верили, что воюем со святым правителем. Как можно нас за это винить?

Покрытые цветами легионеры стонали. С цветов свисали мешочки с кровью, они извивались, как будто были наполнены червями. Быть может, лучше все это сжечь? Покончить с их страданиями и остановить распространение болезни? Или так я слишком сильно подорву боевой дух оставшихся?

– Шах Кярс – рассудительный человек, – сказал я, возвращаясь к нашему разговору. – Я собираюсь все ему объяснить, не упуская ни единой подробности. Уверен, он все поймет и сообразит, что другого выхода нет.

– А как же Сира? – спросил Томус. – Вступив в союз с шахом Кярсом, мы станем ее врагами. Не забывайте, что она нас кормит.

– Она ненавидит Кеву еще больше, чем Кярса, – сказал я. – Пусть она и помогает нам выжить, но сбежать отсюда не поможет. Я не могу придумать ничего лучше, чем просить о помощи Кеву. Если он разгонит ангелов у южного прохода, это станет нашим спасением. Ну, а если Сира потом нападет на нас, хоть умрем на свежем воздухе.

То же самое я сказал и шаху Кярсу, когда мы с ним и Като сидели на полу в маленькой пустой комнате храма, а Абу, как обычно, служил переводчиком. Прежде чем провести меня туда, гулям снова накрыл мешком мою голову. Значит, мне предстояло преодолеть большой провал в доверии.

– Почему ты так уверен, что мерзкие ангелы снова нападут? – спросил Кярс.

– Меня посетил один Падший ангел, – ответил я. – Ее зовут Саурва, она появляется в виде молодой женщины. Она это подтвердила.

Като постучал пальцами по золотому нагруднику.

– Почему ты так уверен, что Кева может с ними справиться?

– Саурва говорила, что он носит на себе самого Архангела, и намекала, что с помощью этой силы он способен одолеть низших ангелов.

– Намекала, – усмехнулся Като. – А тебе не кажется, что это может быть хитростью? Что она хочет заманить и погубить Кеву?

– Может, ты и прав, но это не значит, что Кева не способен их уничтожить. Разве что и он рискует погибнуть.

– Кева говорил, он сделает все возможное, чтобы освободить нас. – Кярс глотнул горячей воды из деревянной чаши. – Тем не менее я не представляю, как можно просить его сразиться с этими тварями.

– Разве не в этом задача магов? – спросил я. – В мое время считалось, что они существуют, дабы защищать Зелтурию от врагов. Одним из которых был я. Помню, как маг угрожал мне молнией.

– Но как мы пошлем Кеве сообщение? – спросил Кярс. – Похоже, остается только ждать, пока он не придет к нам.

– Я пошлю через южный проход своего главного стратега Маркоса с сообщением для Сиры. Заодно он может доставить и твое письмо Кеве.

– Погоди-погоди. – Кярс покачал пальцем. – Эти ангелы могут читать в человеческих душах, так? Разве они не обратят его в камень или цветы?

– Нет, если он не будет знать, что в письме, – сказал я. – В моем сообщении Сире будет просьба взять его в плен. И еще – доставить твое письмо Кеве, где бы он ни был.

– Сира не намерена помогать нам! – гневно рявкнул Като. – Она скорее сожжет письмо. Может, ты перехитришь ангелов, но не ее.

– Если у тебя есть идея получше, скажи.

Кярс вздохнул и покачал головой.

– Кстати, о том, что случилось в северном проходе… Сожалею, что тебе пришлось увидеть сына в таком состоянии.

– По крайней мере, он жив, – сказал я, желая в душе, чтобы это было не так. – Ну, а нам, может быть, осталось недолго.

– Сира скорее предпочтет увидеть нас мертвыми, чем поможет, – продолжал настаивать Като.

– Тут ты прав. Нам придется убедить Сиру. – Я обернулся к Кярсу. – Ты шах Аланьи. Что ты готов дать ей в обмен на помощь?

Като стукнул кулаком по нагрудному доспеху.

– О договоренностях с узурпатором и убийцей не может быть и речи.

– Шах Кярс, – продолжал я. – Мне сказали, что твои предки шестьсот лет правили этими землями. И я знаю, что легитимность непросто приобрести или потерять, даже если истинный шах не правит ничем, а захватчик всем. Когда-то я был в таком же положении, как и ты. У меня было шестьсот человек против десяти тысяч.

Кярс поставил чашу на медный поднос.

– Это все разумно и правильно, император Базиль, но в словах Като есть смысл. Предлагать что-то Сире – значит, признавать ее право, а я не могу сделать этого после всего зла, что она причинила Аланье. Она просто болезнь, которую нужно искоренить. Пойми я это раньше – и, возможно, мы все избежали бы этой страшной судьбы. Даже если мне суждено погибнуть здесь, у меня есть брат в Дораде и двоюродный брат в Мерве. Пусть правят они, как наследники нашей династии. Лучше пусть меня сожрут ангелы, чем я передам права Селуков какой-то силгизской дикарке.

Сира ненавидела их, а они ненавидели Сиру. Лишь сейчас я понял, как огромна эта ненависть. Даже появление Падших ангелов и семидесятитысячного войска крестейцев из ушедшей эпохи не заставило их примириться. Меня почти восхищала такая безоглядная ненависть. В ней была определенная безупречность.

– Я не вижу иного выхода, кроме объединения с ней, – сказал я. – Кроме всеобщего объединения. Ты и я, и Кева, и Сира – все мы должны прийти к соглашению.

– Ты явился из прошлого и поэтому не способен должным образом оценить, как омерзительна Сира. – Като стукнул кулаком по ладони. – Она наслала на Аланью кровавую чуму, и от этого возникло кровавое облако, из которого каким-то образом спустились вы. Она служит тем самым силам, которых ты боишься. Она на стороне Падших ангелов, или Ахрийи, или как там вы это называете.

– Мне так не кажется. – Я покачал головой. – Да, возможно, она использовала все это, чтобы получить силу, но она им не служит. Она не понимает, какую цену заплатила.

В этом мы с ней были похожи.

– Даже не думай, что ты ее понимаешь, – сказал Като. – Мы давно ее знаем. Нам известно, что у нее на душе. И мы знаем ее народ, силгизов, и ту ересь, которую они проповедуют. А ты делаешь столько выводов, проведя с ней рядом пару часов.

Это правда. Но они ослеплены ненавистью. Может быть, несмотря на то, что я не так давно знал Сиру, я видел ее яснее, чем они.

– Тогда что же нам делать? – с искренним отчаянием спросил я.

– Нам? – усмехнулся Като. – Мы ждем здесь. – Он указал на деревянную дверь. – Вы ждете там.

– Нет, Като. – Кярс положил руку на покрытое бронзой запястье Като. – Помнишь, что говорил мой отец, когда приказал прийти на помощь нашим врагам, сирмянам? Меджлис хотел атаковать их, пока они слабы, хотел взять Лискар и Тагкалай. Но отец сказал, что, помогая им, мы создадим союз на многие поколения, и это принесет Аланье больше пользы, чем пара городов. Думаю, он был прав.

– Тогда где шах Мурад? – Отчаяния в голосе Като было даже больше, чем у меня. – Где человек, чье царство мы спасли? И если мы создали такой прекрасный союз, так почему Мурад не спешит спасать нас?

– Он придет, – сказал Кярс. – Нельзя отчаиваться.

Забавно, но нынешний Сирм был в большей мере моей страной, чем то, что осталось от Крестеса. Западная половина крестейской империи всегда была отсталой и странной. В мои времена люди, жившие в Гиперионе, едва умели делать колеса или ковать железо. Оттуда же происходили мои враги Сатурнусы. Печально, что Селуки захватили мой процветающий дом в восточной половине Крестеса и сделали его своим царством.

– Значит, шах Сирма придет, – сказал я. – Насколько велико и могущественно его войско?

– Его янычары – лучшие из лучших, – сказал Като. – Хотя я сказал бы, что мы, гулямы, в атаке яростнее, а в обороне изобретательнее.

– А еще у шаха есть забадары, – усмехнулся Кярс. – Среди забадарских женщин очень много фигуристых и аппетитных. Забадарки дикие и внешне, и в повадках. А святые у них весьма снисходительны. С нетерпением жду их прихода.

– Кто такие эти забадары?

– Прошу прощения, думал, ты знаешь, – ответил Кярс. – Забадары – наездники, свободные племена, присягнувшие на верность шаху Сирма. Они действуют как кавалерия, янычары – как элитная пехота, а хазы – как пушечное мясо. Потому сирмяне так хороши на войне. Если они придут с полными силами, то сокрушат союз силгизов и йотридов. Остается один вопрос – чего они у меня за это потребуют. – Он откинулся на голую стену и демонстративно вздохнул. – Я отдам им все, что бы ни попросили. Несмотря на то что шах Мурад отказал мне в единственной просьбе, когда я его спас.

– Что же ты просил? – поинтересовался я. Мне хотелось понять этого человека.

– Дочь крестейского императора, которая тогда была у него в плену. Самое смешное, что из плена она сбежала и в итоге оказалась в моем гареме. А потом сбежала и из гарема и теперь служит Сире. Если выиграю эту войну, то пошлю ее обратно к шаху Мураду. Это будет идеальная справедливость.

Он говорил о девушке из рода Сатурнусов, которую Томус однажды встретил в лагере Сиры. Похоже, она прошла трудный путь. Но что может быть просто в это время? Я слишком многое в нем не понимал. Нужно много уроков от многих мудрецов, чтобы со всем разобраться.

Кярс и Като все-таки согласились принять мой план. Маркоса я нашел в конце застроенной храмами улицы, он долбил гладиусом склон горы.

– Ты что делаешь? – спросил я.

Он обернулся. Его глаза были налиты кровью.

– Посмотри на это, государь император. Посмотри.

Выбитое в горе место кровоточило. Кровь сочилась из чего-то, напоминавшего синюю вену. Вроде тех, что бывают на руке борца.

Маркос смахнул мечом слой песка с другого участка стены и открыл еще несколько вен размером со змею.

– Откуда у этой проклятой горы взялись вены?

Он отбросил гладиус и принялся тереть глаза пальцами.

Я схватил его за руки.

– Прекрати, Маркос! Я же просил тебя не задумываться о том, что ты здесь видишь. Это все трюки Падших. Они хотят свести нас с ума. Не старайся понять все это!

– Глаза… мои глаза… И сквозь них тоже прорастут тюльпаны?

Я отпустил Маркоса, достал два свитка (одно письмо продиктовал я, а другое Кярс) и вложил в его руку.

– Ты должен доставить их Сире. Проследи, чтобы она прочла их в твоем присутствии. Потом сразу же возвращайся. Ты понял?

Из глаз Маркоса потекли розовые слезы.

– Я твой слуга, государь император. Я исполню все, что ты прикажешь.

Я знал, что это правда. Маркос был со мной с самого начала. С дней юности, когда мы, команда Зеленых, мечтали и строили планы в тоннелях под ипподромом. Его отец торговал древесиной, из которой мой мастерил колесницы. Мы с Маркосом всегда были связаны.

– Помнишь, как Сатурнусы отравили колодцы в окрестностях Деймоса? – спросил я. – Ты был при смерти. Рассказывал, как обновишь отцовскую ферму, когда получишь ее в наследство. Поставишь новый забор. Будешь разнообразить посевы. И еще говорил про новый метод полива, о котором только что узнал.

Маркос улыбнулся и кивнул, а я продолжил:

– Ты смог сделать все это и даже больше, потому что выжил. Пусть мечты дают тебе силу жить, Маркос.

– Моя единственная мечта – увидеть водопад на восточном краю земли.

– Мы его увидим. Но для этого нужно время. Нельзя идти на восток, не зная, с каким врагом там столкнемся, если не будем равны ему или даже сильнее. А теперь представь, сколько нового изобрели за прошедшие семьсот лет. И представь, как ты это изучишь. Нам есть ради чего жить, Маркос. За что сражаться. Поэтому нельзя умирать.

Маркос убрал свитки в поясную сумку.

– Я собирался вернуться на ферму к севу. Там остались жена и дети. Я жалею, что не взял их с собой.

– Все мы где-то оставили жен и детей. Я своих – в Кандбаджаре. Амрос говорил, что жена построила собор моего имени, который стоит до сих пор. Она верила, что я вернусь, и заставила весь восток в это верить. Благодаря ей в этих землях найдется немало тех, кто нас примет, когда мы уйдем отсюда. Кто обнимет нас и даже утешит. И поэтому мы должны выжить.

Маркос кивнул, розовые слезы катились у него по щекам.

– Да, ты прав, государь император. Я соберусь с силами.

– Не задерживайся. Возьми подходящее сопровождение и доставь эти сообщения Сире. Пусть один из ее целителей тебя осмотрит. Может, даже вылечит. Потом сразу же возвращайся.

Я обнял Маркоса, зная, что, возможно, больше никогда его не увижу, хотя он этого и не понимал. Я надеялся лишь на то, что мы вслед за ним покинем этот город мучений.

– И еще кое-что. – Я достал из-за пояса Слезу Архангела, свой клинок. – Передай его Сире. Это дар в знак моего доверия и благодарности за все, что она для нас сделала.

Я молился, чтобы этого оказалось достаточно.

25

Сира

Я не собиралась хоронить матушку в песке, как бы Вафик ни настаивал на похоронах, соответствующих канонам Потомков.

– Верующих следует хоронить там, где они умерли, – сказал он. – Или хотя бы вблизи от этого места. Это четкая позиция Потомков.

Да пошли они! Потомки имеют значение, только когда полезны. Но когда начинают мешать, я буду проклинать их вместе со святыми и самой Лат.

Амма родилась в Пустоши. И будет похоронена там рядом с Джиханом и моим отцом, в холмах, где растут полевые цветы. Поэтому, завернув останки ее почерневшего тела в зеленый саван, я приказала кузенам отвезти ее на землю предков.

Когда я сидела на подушках и пила соленый чай в память о сгинувшей семье, в юрту ворвался Вафик. Сади лежала под одеялом на своем ложе, но ее глаза были открыты.

– Сира, я понимаю твое горе, но ты подаешь ужасный пример, – сказал он. – В такую минуту ты могла бы изменить силгизские похоронные обряды. Они еретические, унаследованы от языческих ритуалов диких племен Пустоши.

– Я все сделала правильно, – мягко произнесла я. – Омыла ее тело – все, что от него осталось. Завернула его в зеленый саван. Таковы обычаи Потомков. Все, чего я прошу, – это чтобы она была погребена там, где осталось ее сердце.

– Это слишком серьезная просьба. Тело – всего лишь тело. Души в нем уже нет. Но отправляя ее тело в Пустошь, ты укрепляешь неправильные верования в то, что душа задерживается в теле.

– Вовсе нет. Я просто… не могу захоронить ее здесь. Она не человек песков. Она полевой цветок из Бескрайности. Как ты этого не понимаешь?

– Ты не хоронишь ее. Она уже в Барзахе. Ты просто закапываешь обгорелую плоть, слабо напоминающую твою мать.

В голове вспыхнули воспоминания о расплавленных глазах. Моя рука затряслась, и я пролила немного соленого чая на кафтан.

– А еще ты приказала зарезать сотню кобыл? – спросил Вафик.

– Чтобы накормить наших воинов.

– В нашей вере не практикуются жертвоприношения ни людей, ни животных. Это языческие рубадийские ритуалы, за которые цепляется твое племя!

– А разве этому учили Потомки? – спросила я. – Укорять скорбящую после того, как на ее глазах сгорела мать?

– Была бы ты ординарной женщиной, я не стал бы волноваться. Но ты – краеугольный камень правящих сил этой страны, которые называют себя представителями Потомков. Может, ты этого и не осознаешь, но твои слова и поведение служат примером для остальных.

– Она была моей матерью, и как ее чтить, я решу сама. Не ты и не какое-то племя праведников, жившее сотни лет назад.

Вафик сурово уставился на меня и покачал головой.

– «Какое-то племя праведников». Ты убита горем и говоришь не подумав. Да простит тебя Лат за то, что позволила чувствам управлять разумом. Тебе лучше остаться здесь на время траура, чтобы избавить остальных от таких богохульных высказываний.

Он вышел, оставив меня наедине со слезами.

Я ведь только что снова обрела ее. И думала, что она со мной надолго. Мне следовало знать, что Кева нацелится на нее. Мне следовало держать ее поближе. Или с самого начала не молиться вместе с ней.

О чем она вообще молилась, когда плавились ее глаза? Да и какое это имело значение? Ничего не изменилось. Матушка не умела соединять звезды, это невозможно. Когда она умирала, мне казалось в бреду, что само время остановилось. Когда матушка вертела головой, я мысленно увидела Утреннюю звезду, но, возможно, только потому, что этого хотела. Если бы ее молитва вызвала какие-то значительные перемены, я уже заметила бы их.

Столько сожалений. И невозможно ничего изменить. Если только соединяющая звезды не умеет обращать время вспять.

Мне не хотелось плакать на виду у Сади, но я не могла с ней разделиться. Не могла позволить Кеве ее забрать. Он каким-то образом убедил ифрита служить себе, и, возможно, только присутствие Сади спасает меня от его ярости.

Я посмотрела на нее и глотнула соленого чая. И лишь тогда поняла, насколько он успокаивает. Гасит пожар в крови.

– Ты скоро умрешь, Сади.

Она подняла голову и посмотрела на меня, словно перепуганная кобыла, услышавшая пушечный выстрел.

– Что-что?

– Ты скоро умрешь. Но не навсегда. Полагаю, ты уже знаешь, каково это.

Она села, накинув на плечи одеяло из лошадиной шкуры.

– Что ты имеешь в виду?

Я покопалась в сундуке с одеждой и выудила с самого дна «Мелодию Ашери».

Я полистала страницы. Все они были пусты, кроме одной, в середине книги. На ней была начертана кровавая руна, напоминающая созвездие с волнистыми линиями, как будто звезды несло космическим ветром.

– Это так поэтично, – сказала я. – Судьба хуже смерти. Вот что заслуживает возлюбленная Кевы. Я превращу тебя в ту, кого он больше всего ненавидит. Превращу в еще более отвратительное существо, чем я.

Я открыла книгу перед ней. Сади вцепилась в одеяло.

– Что мне сделать, чтобы ты прикоснулась к этой руне? – спросила я. – И превратилась в Ашери?

– Превратить меня в Ашери? В смысле как Нора превратилась в Зедру?

Я кивнула.

– Ты должна согласиться. Так что мне сделать?

– Я никогда на такое не соглашусь.

– Согласишься. Потому что несогласие обойдется тебе очень дорого. Так что мне сделать? Может, пытать захваченных абядийских детишек, пока ты не согласишься? Отрезать им пальцы на руках и ногах? Выколоть глаза? Сжечь гениталии? Это заставит тебя согласиться?

– Давай, можешь пытать каждого ребенка в мире. Я все равно не соглашусь стать Ашери. Нельзя допустить, чтобы эта злобная ведьма вернулась.

Я похихикала над ее упрямством.

– Это будет так приятно. Такая сладкая месть. Увидеть, как ты станешь той, кого презирает Кева. Что может быть приятнее? Спящая придумала идеальную рифму, чтобы закончить стих.

– Я уже сказала – этого не будет.

Я положила перед ней книгу, открытую на странице с кровавой руной. А потом всмотрелась в дрожащие золотистые глаза Сади.

– Ты так напугана. Но чтобы быть храбрым, надо знать, что такое страх, верно? Возможно, именно этого я в тебе и не понимаю. Ты так напугана, но не жалуешься. Даже не встаешь на колени. Ты держишь себя в руках. В этом и загвоздка. Ты бросаешь мне вызов, но я разобью тебя в пух и прах.

Так что мне сделать? Нора согласилась стать Зедрой, потому что силгизские налетчики уничтожили ее мир. У Сади нет родных, с которыми ей больно расстаться. Она далеко от семьи. Насколько я знаю, единственный близкий ей человек – это Кева.

Я постучала пальцами по странице, стараясь не коснуться руны.

– А может, мне самой стоит это сделать, – сказала я. – Превратиться в Ашери. И спастись от самой себя. Какое это было бы облегчение!

– О чем же ты так сожалеешь?

– А тебе какое дело? Ты же ясно дала понять, как сильно меня ненавидишь.

– Но ты все равно можешь все исправить. Для всех. Если решишь уладить дело миром.

– С человеком, который только что сжег мою мать?

Я сделала вид, будто меня тошнит, и покачала головой.

– Думаешь, если ты правишь Аланьей, то будешь жить счастливо и в безопасности? Теперь ты видишь, к чему это привело. Зачем тебе эта ноша?

– Я взвалила ее на себя с открытыми глазами. Я знаю, чего хочу. Мне только не нравится то, что приходится делать ради достижения цели. Ты сказала, что есть способ лучше. Но его нет. Боги создали этот мир таким образом, чтобы мы боролись друг с другом. Это единственная известная мне истина.

Сади нервно крутила прядь огненно-рыжих волос, кончики которых приподнимались кверху.

– Но зачем подыгрывать? Тебе и правда хочется служить таким богам? Почему ты не бросишь им вызов?

Я посмеялась над этим предложением.

– Как я могу? Таков порядок вещей. Видишь ли, боги здесь прячутся от еще более кошмарных богов. Им нужно, чтобы мы сражались за них, пока они прячутся, потому что те кошмарные боги нас просто не заметят… Мы ведь такие мелкие. Такова правда о нас. Цель нашего существования.

– Тогда, возможно, стоит заставить тех кошмарных богов обратить на нас внимание. Это и будет наш вызов, разве не так?

Я снова засмеялась, чуть не выплюнув соленый чай изо рта. Может, она понравилась Кеве именно из-за этого? Мужчинам нравятся безумные, импульсивные женщины. Во мне была капелька безумия, но недоставало импульсивности.

– Если даже Спящая кого-то боится, только представь, что эти боги могут сделать с нами.

– А может, ничего не сделают. Может, не обратят на нас внимания, потому что мы слишком мелкие для них.

– Но если это так, каким образом мы сможем поговорить с ними? Перемещая звезды? Я даже толком не знаю, как использовать собственные способности. Вот почему дэвы дали мне эту книгу. Чтобы я научилась у Ашери.

Сади посмотрела на полог юрты. Она что, думает, как сбежать? Ну разумеется. Но достаточно ли она безумна и импульсивна, чтобы и впрямь решиться на это?

– Не наказывай Кеву, – сказала она, повернувшись ко мне. – Тебе надо найти выход из этого цикла возмездия. Если ты готова, я тебе помогу. Я могу убедить Кеву прекратить с тобой бороться. Разве не лучше будет, если два самых могущественных колдуна в Аланье перестанут пытаться убить друг друга? Если они окажутся на одной стороне и сразятся с богами?

– Он не такой, как ты, Сади. Он жестокий и слепой фанатик. Он не привык подвергать все сомнению, в особенности приказы шейхов и Селуков.

Сади встала, сбросила одеяло и стала расхаживать между своим ложем и моим.

– Это лишь одна его сторона. Но есть и другая. Та, которая горюет во время сражений. Настолько, что даже проклинает бога.

Я не хотела слушать про его другую сторону. Я хотела сварить его живьем.

– Хочешь вина? – спросила я.

Сади кивнула.

Я позвала караульного. Он сунул усатое лицо через полог.

– Принеси розового вина, – потребовала я.

– Это мое любимое, – сказала Сади.

Теперь она вдруг стала дружелюбной. Похоже, всего-то надо было пригрозить ей смертью, предложить вина, и вот она уже притворяется моей подругой. Что ж, я тоже притворюсь ее подругой. Проведя столько времени в гареме, любой станет экспертом в подобных делах.

Караульный вернулся с розовой бутылкой и двумя бокалами на золотом подносе.

Я налила нам обеим.

Я сделала глоток. Вино было сладкое, как пустынная роза.

Сади с удовольствием потягивала вино. К несчастью для нее, я все еще собиралась ее убить. Никакая любезность с ее стороны не приглушит мою жажду мести. Но я могу притвориться милой.

– Каков твой самый страшный грех? – спросила я.

– Мой самый страшный грех?

– М-м-м. – Я сделала еще один глоток. – Какой твой самый ужасный поступок?

Она уставилась на меня, словно в зеркало.

– Я убивала людей.

– Какая скука.

– Я не верю… что боги хорошие. Даже богиня, которая вернула меня к жизни.

– Еще скучнее. Скажи что-нибудь по-настоящему непристойное.

– Я… – Она сделала большой глоток. – Когда мне было тринадцать, я… – Еще глоток. – Я переспала с двоюродным братом.

– Он был красивым?

– Я не помню, как он выглядел.

– Тогда что тебя в нем привлекло?

– Он… В общем, его отец Селим должен был стать шахом. И я подумала… подумала, что он тоже когда-нибудь станет шахом.

– И ты переспала с ним, потому что, по твоему мнению, он станет шахом?

Сади пожала плечами.

– Мне было тринадцать. Я не отличалась глубокомыслием.

– И что с ним стало?

– После войны за престолонаследие мой отец его казнил, как и его отца. Очередная жестокая шутка богов.

Я чуть не посмеялась над этой жестокой шуткой.

– Боги и правда злобные.

– Им совершенно плевать на наши страдания. Но они пытаются убедить нас, что это испытание нашей веры и характера. Только зачем нас испытывать? Если во власти бога проявить милосердие, он сделает всех счастливыми и избавит от боли. Все остальное как минимум бессмысленно, а в худшем случае – злая воля.

В ответ на это я подняла свой бокал.

– Я не могла бы выразиться лучше.

– Значит… – Она поразмыслила над своими словами, словно шла по стеклу. – Значит, Путь Потомков, который ты пытаешься возродить… Ты просто используешь его в своих целях.

– И что с того? Боги используют нас, а я – их. Чего ты не понимаешь, Сади, так это того, что вообще-то у меня есть вера. Я верю в себя.

– А раньше ты говорила, что хочешь от себя отдохнуть.

Она почесала за ухом.

– И что с того? Разве нельзя устать от того, во что веришь?

– Наверное.

– Я верю в то, что служу только себе и преследую собственные цели. И не буду прикрывать это слоями меда. Не буду обманывать себя, думая, что есть какая-то высшая цель. Не буду говорить, что мне снилась тысяча воронов, пожирающих солнце, или еще какую-нибудь подобную чушь.

Сади допила розовое вино и быстро налила себе еще бокал.

– Ради собственного возвеличивания я не стала бы делать и половины из того, что сделала ты. Это просто не стоит таких усилий. Я предпочла бы просто исчезнуть. Чтобы не быть обузой для всего мира. Я как перышко на ветру.

– А если этот ветер унесет тебя в канаву с изувеченными телами твоего свекра и брата?

Она провела пальцем по краю бокала.

– Я с этим смирюсь.

– Значит, не будешь сражаться с богами? Ты просто принимаешь их ужасный диктат. Да как ты смеешь просить меня противостоять им, когда сама не желаешь этого делать? Ты либо трусиха, либо ханжа, либо и то и другое.

– Я трусиха. Кева ненавидит это в моем характере. Я пыталась быть сильной, но ничего не выходит.

Она отодвинула бокал.

– Ты мне нравишься, Сади. Так жаль, что мы не можем быть подругами. Неприятно это говорить, но ты просто наживка, вот и все.

Сади в расстройстве схватила прядь своих волос.

– Он упрямее тебя. Если вынудишь его крепко задуматься, он поймет, что ты делаешь, и пожертвует мной, лишь бы тебя остановить.

– Пожертвует твоей жизнью, это да. Но я угрожаю тебе судьбой пострашнее смерти.

В юрту ворвался Пашанг. На лице у него была написана… не то чтобы вина. Он никогда не чувствовал себя виноватым. Скорее детский стыд. Так смотрят на мать, когда чем-то ее расстроят. Мне хотелось ударить его, чтобы стереть с лица это выражение.

– Ты нас прервал, – сказала я.

– Мне плевать. Я люблю тебя, Сира. И плевать мне, что об этом думают Спящая или Кровавая звезда. Я правда тебя люблю.

– А теперь ты меня смущаешь. Причем на глазах у нашей гостьи.

– Мне плевать. Может, йотриды и не такие романтики, как вы, силгизы, но я должен тебе сказать: твоя молитва о спасении матери осталась без ответа не потому, что я тебя не люблю. – Он стукнул себя по груди. – А если ты мне не веришь, это все их уловки.

– Уловки? – фыркнула я. – Значит, Кровавая звезда позволила моей матери погибнуть только для того, чтобы внушить мне, будто ты меня не любишь? Это похоже на уловку, к которой прибегнут боги?

Пашанг кивнул.

– Вообще-то да.

Я покачала головой, и по венам разлился яд.

– Если честно, мне все равно, любишь ты меня или нет. Я-то никогда тебя не любила. Ничуточки. Я лишь боялась потерять власть. И свою мать.

– Сира, ты всегда могла соединять звезды, держа меня за руку. Если это изменилось, то не из-за меня.

– Не важно, в чем причина. Я больше не могу на тебя положиться. И не приходи сюда без спроса.

Я указала на выход.

– Я твой муж, если ты забыла. Пусть я и не совершенство…

– Это мягко сказано.

– Но и ты тоже. Я привязан к тебе и к нашему пути. Если это не любовь…

– Не любовь. Как ты можешь быть таким тупым?

– Наверное, сейчас неподходящее время для этого разговора. – Пашанг засопел, но потом стал дышать спокойнее. – Но ты должна знать кое-что еще. Разведчик, который привез эту новость, загнал свою кобылу почти до смерти.

– Вряд ли может быть что-то хуже, чем ифрит, сжегший мою мать.

– У ворот Мервы стоит армия.

– Армия? Какая армия?

– Единственная армия, которая может появиться с востока. Кашанская.

Я закашлялась, в горле внезапно пересохло.

– Кашанцы издавна претендуют на Мерву. Наверное, решили захватить город, пока он ослабел.

– Или решили забрать все, включая Кандбаджар.

Я повернулась к Сади. Та водила пальцем по ковру и делала вид, будто не слушает.

– Пусть приходят, – сказала я. – С той минуты, когда мы покорили Кандбаджар, мы знали, что Сирм и Кашан только и мечтают, как бы расширить свои владения за счет Аланьи. Если мы не можем разгромить армию Селуков, то недостойны править.

Пашанг презрительно вздохнул.

– Кого волнует, чего мы достойны?

– Меня. Мы оба оказались негодными правителями и завоевателями. Все проще простого, Пашанг, так что дай мне это высказать. Порядок означает процветание. Процветающее государство может купить бомбарды и аркебузы. Бомбарды и аркебузы выигрывают сражения. Мы не справились с первыми же шагами в единственном городе, так с чего вдруг решили, будто заслужили победу?

– Я это знаю. Знаю, что ты презираешь образ действий силгизов и йотридов. Завоевывать и грабить, завоевывать и грабить. Но ты этого не изменишь, если нас сокрушит Кашан.

– Как я и сказала, пусть приходят. Мы встретим их на поле боя. Вы с Гокберком с этим разберетесь, вы же такие бравые воины. А мне нужно заняться другими проблемами.

– Султанша! – прокричал караульный снаружи. – Вы срочно нужны!

– Что еще теперь? – проворчала я, схватила посох и поковыляла наружу.

Я последовала за караульным в массивную куполообразную юрту целителя, раскинувшуюся под пальмами.

Несколько целителей собрались вокруг постели. На ней лежал человек с забинтованными глазами и стонал. Из глазниц стекала кровь. Я узнала черные волосы и тонкие усы: Маркос, стратег Базиля.

– Что с ним случилось?

– Выдавил собственные глаза, – ответил пожилой целитель.

Я вспомнила тот миг, когда Зедра выколола мне глаз, а я смотрела на себя сверху, будто душа моя воспарила над телом.

– Какой ужас. Но что он вообще здесь делает?

– Пришел через проход, – сказал йотрид с заплетенными в косички волосами. – Вот с этим. – Он вручил мне два свитка. На одном была восковая печать с симургом Селуков, а на другом печать Базиля с восемью ногами – символом Малака, одного из Двенадцати ангелов, как объяснила Селена. Крестейский герб явно изменился со времен гражданской войны, последовавшей за вознесением Базиля на небеса.

Я сунула оба свитка в карман. А потом опустилась на колени рядом с ложем, на котором корчился и стонал Маркос.

– Канхелос! – прокричал он. – Канхелос!

– Что он говорит? – спросила я. – Приведите Нору.

Что могло заставить его выдавить собственные глаза?

Через несколько минут пришла Нора. Прелестная девушка была в кафтане бронзового цвета с цветочной оторочкой. Достаточно тесном, чтобы очертить ее формы. Как по-аланийски.

– Скажи, о чем он говорит, – попросила я.

– Ангел, – перевела она. – Он призывает ангелов.

– Спроси его, почему он выдавил себе глаза.

Маркос содрогнулся и что-то пробормотал. Его руки затряслись.

– Он слишком долго на него смотрел, – перевела Нора.

– На кого?

Нора задала вопрос. Маркос что-то промямлил, не переставая дрожать, словно в него вселился джинн.

– На Падшего ангела. Он не мог отвести взгляд, поэтому вырвал свои глаза. Это был единственный способ не слышать песнопения.

Какой ужас. Эти ангелы и впрямь внушают страх.

Маркос произнес что-то по-крестейски.

– Он говорит, что ты должна прочесть послание Базиля.

Я взяла свиток Базиля и сковырнула ногтем печать. Развернула его и прочитала текст, написанный на парамейском:

«Султанша Сира, молю только о двух одолжениях. Во-первых, не позволяй Маркосу вернуться в Зелтурию. Оставь его у себя как гостя или даже как пленника. Он слишком измучился в кровавом тумане, и я боюсь, долго не продержится. Не позволяй ему вернуться.

А во-вторых, отправь послание Кярса Кеве. Я знаю, они оба твои враги и ты наверняка прочтешь послание, и прошу лишь сохранить его в прежнем виде. Если ты уже прочла письмо, то знаешь, что Кярс просит Кеву спасти нас. Только ему под силу разделаться с Падшими ангелами, охраняющими южный проход, и тогда мы сможем убраться из этого проклятого места. Если ты решишь не отправлять письмо, мы лишимся всякой надежды. Мы здесь сгинем. Взываю к твоему милосердию, султанша Сира, и молюсь, чтобы оно пересилило твой гнев. Дабы убедить тебя мне поверить, я преподношу тебе дар».

– Сражайся с богами, – повторила я слова Сади.

Какая смелость. Какая стойкость. Мне даже хотелось согласиться. Мы все, сражающиеся вместе, стали бы настоящим вызовом для злобных существ, которые на нас охотятся.

– И где же подарок? – спросила я йотрида с косичками.

Он вытащил из-за пояса кинжал. С белым лезвием, сверкающим как звезды, которых я касалась. Сияющее чудо, как будто не из нашего мира.

Маркос что-то пробормотал.

– Слеза Архангела, – перевела Нора. – Этот кинжал может прорезать черные доспехи Кевы. Император Базиль дарит его тебе в доказательство, что не хочет лишить тебя преимуществ.

Какая предусмотрительность. Но даже если принять во внимание этот чудесный дар, какой мне прок от того, что я расскажу Кеве об их отчаянном положении? Если Кева победит ангелов, чтобы помочь Кярсу и Базилю спастись, мне это не пойдет на пользу.

А если кашанская армия в Мерве явится сюда и разгромит нас, то может взять Кандбаджар и снова посадить Кярса на трон. Мне уж точно не надо, чтобы он выжил.

Я расковыряла печать ногтем и прочитала второе письмо. В нем говорилось ровно то, что уже рассказал Базиль.

Я ни минуты не сомневалась. Кева не должен прочитать это письмо. Я спрячу его и позволю Базилю и Кярсу сгинуть в кровавом тумане. Что до Сади… Мне вдруг пришла в голову отличная мысль, как с ней поступить.

– Скажи Маркосу, что он наш гость, – с улыбкой велела я Норе. – Скажи ему, что все будет хорошо.

26

Кева

Я с удовольствием наблюдал за Хурраном, впервые оказавшимся в летающей лодке. С него сдуло тюрбан, он сам был виноват. Правильно намотанный тюрбан ничто не отделит от головы, даже сабля. Значит, отец Хуррана не научил его правильно повязывать тюрбан. А может, за шесть лет в подземельях Мервы он просто все забыл.

Хурран признался, что боится высоты: в юности он видел, как его друг упал с башни в Мерве и разбился насмерть. Поэтому он старался не смотреть вниз и представлял, что находится в тумане, а не в складках облаков.

Но через несколько часов он все же решился посмотреть вниз. Мы втроем наслаждались тем, как блестит песок пустыни в сумеречном свете. Когда солнце скатилось еще ниже, горы отбросили на песок зловещие тени.

Небо стало совсем темным, звезды ковром раскинулись над головой, и Рухи заснула.

Я сказал Хуррану:

– Я рос со многими братьями и даже сестрами, все они янычары. Я стараюсь не вспоминать их, потому что все они похоронены на том или ином поле боя. А у тебя только один брат и одна сестра. По крови. – Я усмехнулся. – Как же мало значит кровь.

– Да, мало. Я понял это, когда отец меня бросил. И знаешь что? Я не считаю Шакура и Эсме братом и сестрой. Во-первых, у них другие матери. Но что нас действительно разделяет, так это наш общий отец, Мансур Обезглавленный. – Хурран хитро улыбнулся. – Он никогда не любил, чтобы мы играли друг с другом. Хотел, чтобы мы были друг другу чужими.

– В Сирме в гареме тоже случались конфликты, но в основном его наполнял смех сыновей и дочерей шаха, играющих вместе.

Хурран озадаченно посмотрел на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я его охранял.

Его глаза распахнулись.

– Снаружи. Мое копье и бубенцы до сих пор при мне.

– Если наступит день, когда ты сделаешь кого-нибудь с их помощью, не будь как мой отец. Он сам не был близок со своим братом Тамазом и не желал такой близости для нас. Отец никогда не говорил о причинах, но я полагаю, он не хотел, чтобы такая близость ослабляла нас, особенно если придет время пустить друг другу кровь. Забавно, что с Эсме и Шакуром у него ничего не вышло. Они настоящие брат с сестрой. А вот со мной… со мной у него получилось.

– Я могу его понять. Как бы печально это ни звучало, – вздохнул я.

– Теперь он – воспоминание. Мрачное. Но они есть у каждого из нас. – Волосы Хуррана разметались по лицу. – Знаешь, хорошо, что ты мой друг, а не моих брата с сестрой.

– Друг – это очень громкое слово.

– Выбери любое другое. У нас с тобой общее дело.

– Только потому что ты ловко оказался в нужном месте в нужное время. Я знаю, что ты сорвал переговоры своей семьи с Кярсом, чтобы потом примазаться в качестве идеального варианта, прямо как сейчас. И только авантюрист высшей пробы мог бы поставить себя между ордой силгизов и йотридов и абядийцами, как это сделал ты.

– Я искренне люблю абядийцев. Но ты меня раскусил. И ты хочешь, чтобы такой человек был на твоей стороне или на стороне врага?

– На моей. Но мне все равно сложно назвать такого человека другом. Для этого нужно побольше доверия. И не такого шаткого.

– Не стоит слишком привязываться к друзьям. – Хурран горько усмехнулся. – Никогда не знаешь, кто из них прячет кинжал.

Кинн кашлянул.

– Не хочу прерывать ваш наводящий тоску разговор, но, возможно, вам стоит посмотреть вниз.

Я выглянул из-за края лодки. В восточной части пустыни мерцали тысячи костров, подобно измученным звездам в холодной ночи. Для меня в этом зрелище не было ничего нового.

– При таком количестве костров… не меньше двадцати тысяч, я бы сказал. – Я повернулся к Хуррану, сидевшему с отвисшей челюстью. – Ты говорил, в Мерве только десять тысяч хазов. Да и с чего бы им стоять лагерем в пустыне?

– С того, что это не наша армия.

Спускаясь, мы слушали, как у костров трубят слоны. Кашанский шах Бабур славился своими боевыми слонами и уникальным умением использовать их для сокрушения врагов.

– Это все усложняет, – сказал Хурран.

– Мне казалось, шах Бабур – твой друг.

– Я не стал бы использовать это слово. Для этого нужно побольше доверия.

Я усмехнулся.

– Тогда твой союзник. Возможно, и мой тоже. Если он здесь, значит, откликнулся на наш призыв.

– Будь осторожнее со своими желаниями.

Рухи проснулась, приглушенно зевая, и посмотрела на тысячи костров внизу.

– Лат всемогущая, это же…

– Шах Бабур, – закончил за нее Хурран.

Она потерла сонные глаза и еще немного поглазела на море похожих на звезды костров.

– Несколько лет назад он совершал паломничество в Зелтурию. Я тогда еще не была Апостолом, но видела его на улице. Он ехал на слоне по главной улице и бросал всем мешки с золотом. В тот день меня едва не затоптали. Помнится, в давке тогда погибло семнадцать человек.

– Какая щедрость. – Мы приблизились к дюне, на которую Кинн собирался приземлиться, и я надел шлем. – Хотя с людьми, бросающими мешки с золотом, осторожность не помешает. Никогда не знаешь, за какие грехи они раздают такую милостыню.

Через несколько минут мы уже стояли под роскошным балдахином. Мои сапоги утопали в шелковом ковре. Такая пышность, кругом резные столики, расшитые подушки и драпировки из золотых, бордовых и сине-зеленых тканей.

Шах Бабур сидел с прямой спиной на диване, над которым возвышался балдахин, поддерживаемый деревянными колоннами с золотой резьбой, инкрустированными рубинами, изумрудами и еще какими-то драгоценными камнями, названий которых я не знал. Глаза шаха были подведены так густо, что он выглядел ненастоящим. Я бы не удивился, если бы он оказался ожившей статуей. Он носил тюрбан на кашанский манер, с серебряным кашанским соколом надо лбом. Небесно-голубой халат, усыпанный красными и белыми тюльпанами, был стянут расшитым рубинами поясом, на котором висели украшенные рубинами ножны.

Свита шаха выглядела не менее роскошно. На всех была безупречная парча без единой морщинки или пятнышка и драгоценности, обозначавшие статус, но рубины разрешалось носить только шаху. Невероятно яркие расцветки были непривычны для Аланьи. «Мода приходит с востока», – часто говорили во всех царствах Селуков, и под востоком подразумевался Кашан. Говорили, что в Роншаре, резиденции кашанских Селуков, вдвое больше ткацких станков, чем во всем остальном мире.

Мы с Рухи склонили головы перед шахом. Хурран, сам из рода Селуков, не был обязан выказывать почтение таким образом, но все равно это сделал.

– Давно не виделись, маленький кузен, – обратился шах Бабур к Хуррану. Голос оказался мягче и музыкальнее, чем я ожидал. Акцент был довольно приятен для моих сирмянских ушей. – Как твое здоровье?

– Прекрасно, ваше величество, – ответил Хурран. – Чего, к сожалению, нельзя сказать об Аланье. Уверен, вы слышали о наших несчастьях. Я был в темнице, поэтому не являюсь причиной ни одного из них. Но все же пытаюсь исправить все, что в моих силах.

– Тебе всегда нравилось заниматься починкой. – Бабур повернул пухлое лицо к Рухи. Я поленился посчитать его бесчисленные подбородки. – Почему она вся в черном?

– Я Апостол Хисти, – раздраженно ответила Рухи. Должно быть, ей уже надоело это объяснять. – Вам не понравится то, что под покрывалом.

– Ты удивишься, узнав, что мне может понравиться, – усмехнулся шах Бабур и повернулся ко мне с фривольной улыбкой на женоподобном лице в форме сердца. На его щеках росла клочковатая борода кофейного цвета. – А этот почему в каких-то саргосских доспехах? Он пришел убить меня? – Шах рассмеялся, показывая, что это шутка, и все солдаты в зерцальных доспехах и с аркебузами, а также закутанные в парчу придворные захохотали вместе с ним. Я непроизвольно последовал их примеру.

Подождав, пока смех уляжется, я ответил:

– Я маг на службе шаха Аланьи. Я никогда не снимаю доспехов, поскольку, куда бы ни пришел, всегда кто-нибудь хочет меня убить.

– Даже когда спишь с женщиной? У тебя там есть специальная маленькая дырочка?

– В таком случае дыра была бы немаленькая.

Бабур от души рассмеялся, и остальные тоже.

– Я знаю, кто ты, – неожиданно нахмурился он. – Маг Кева. Я хотел просить Апостолов отправить тебя в Кашан, когда завершится твое обучение, но засомневался, что доживу до того времени.

– Разве тебе уже не служат два мага? – спросил я.

Бабур кивнул.

– Третий не повредит. Хотя, похоже, Аланье твои услуги куда нужнее.

Я огляделся в поисках магов, однако увидел лишь безбородых, но усатых солдат и придворных. Мода на растительность на лице менялась так же часто, как и на все остальное, хотя я не мог представить себя без бороды.

– Я их не вижу.

– А их тут и нет, – улыбнулся Бабур. – Я сказал бы тебе, куда они отправились, но это секрет.

Мне это понравилось.

– Секреты – это хорошо. Значит, у вас есть план. Если не хотите говорить, куда отправились они, может, скажете, куда направляетесь вы?

– Я никуда не направляюсь. Я уже прибыл на место.

Все вокруг расхохотались, хлопая себя по ляжкам. Я нахмурился.

Прошло довольно много времени, пока все затихло, и тогда я сказал:

– Я отправил одного из своих помощников, человека по имени Айкард, припасть к вашим ногам. Взывать к вашей вере в Лат и ее святых.

– Это правда. Ты отправил язычника взывать к моей вере. Не обдумал это как следует, да?

– Этот язычник умеет убеждать. Где он?

– Откуда мне знать? Я отправил его восвояси, не вдаваясь в его просьбы. Я не собираюсь отвоевывать города для племянника Мансура. Я хочу взять Мерву. Для половины ее жителей кашанский – родной язык. До того как мои предки возвели Челюсть Джалута, чтобы отгородиться от племен из Пустоши, в храмах на проповедях поминали имя шаха Кашана.

Значит, он хочет сорвать спелый плод прямо у порога своего дома и не желает лезть в терновый куст за большей наградой.

– Он что-то скрывает, – прошептала Рухи.

– Что?

– Точно не знаю.

Хурран откашлялся.

– Ваше величество, вы хотите остаться в истории как шах, который сражался со своими кузенами Селуками, в то время как Зелтурию заняла крестейская армия?

– Историю напишут так, как я скажу, – возразил Бабур. – Это одно из главных преимуществ титула шаха. Я оставлю хорошее наследие. Я не позволил саргоссцам распространить свое влияние на южные острова и присоединил к Кашану Мерву.

Неужели он привел столько людей, лошадей, слонов и пушек ради такой ничтожной цели?

– Но вы не взяли Мерву, иначе не стояли бы лагерем у ее стен, – заметил я.

Бабур взял с блюда несколько виноградин и бросил их в рот.

– Это вопрос времени. Я назвал Эсме и Шакуру свои условия. Они могут уйти и править сельской местностью Хариджага. Там самобытно и воздух лучше. Их детям там понравится.

– Я бывал в этих землях. – Я летал туда с Сади перед началом своей службы в Зелтурии. Потрясающие водопады в джунглях. – У них одна дорога, и та немощеная. В единственной кофейне подают кальян одного вкуса, да и тот противный.

– Я же сказал, там самобытно. Тамаз никогда не умел править. Какой кретин позволит семье своего брата управлять таким важным городом? Да это все равно что приставить нож к собственному животу, им нужно всего лишь надавить на него.

– Напротив, – возразил Хурран, – я считаю разумным решением поручить охрану ворот сильной семье. Разве мы не уберегали Аланью от вас в течение нескольких десятилетий?

– Но не уберегли ее от племен Пустоши. – Бабур швырнул виноградину в грудь Хуррана. – И как они теперь там хозяйничают? Я слышал, что Кандбаджар превратился в вонючий полузатопленный труп. Горожане терпят страшные пытки и вынуждены молиться Потомкам. Тебе следует поблагодарить меня, кузен. Своим приходом я спасаю Мерву от той же участи. Неужели тебе безразличен ее народ? Или в твоем сердце бурлит жажда власти?

– Мерва – мой дом и навсегда им останется, – ответил Хурран.

Бабур скрипуче рассмеялся. Должно быть, накурился гашиша.

– Я не отдам тебе Мерву, если ты к этому клонишь. Я вручу ее какому-нибудь безродному сирдару в награду за верную службу. Но только на несколько лет, чтоб не успел почувствовать себя дома. Вот тогда-то и начинаются проблемы. Нет, если я объявил клочок земли своим, он только мой. Вот что значит быть шахом.

В своих рассуждениях о том, что значит быть шахом, Бабур не слишком отличался от Мурада, но казался хитрее и потому меньше полагался на других. Я задался вопросом, не сделает ли его такая самоуверенность менее склонным к компромиссам.

В любом случае я не мог смириться с его вялыми планами захватить Мерву и не помогать Зелтурии. И поэтому не видел иного выхода, кроме как сорвать их.

Утром я велел Хуррану и Рухи ждать в лагере Бабура, а сам полетел в Мерву. С высоты казалось, что в городе дела идут как обычно. Большой базар, представлявший собой лабиринт извилистых переулков внутри собственной зубчатой стены из песчаника, был заполнен покупателями. Горожане продолжали прогуливаться в садовых кварталах, журчали фонтаны, суетились разносчики.

Кинн опустил меня на цветущей лужайке на территории дворца, где среди роскошных водоемов и сладкого запаха акаций из темной почвы росли желтые тюльпаны.

Вскоре меня окружили хазы с аркебузами. Мой черный силуэт отражался в их зерцальных доспехах.

– Советую не наставлять на меня эти штуки, – сказал я. – И мне не хотелось бы наглядно объяснять почему.

– Легенда о маге в черных доспехах распространилась быстрее лесного пожара, – сказал хаз в шлеме, украшенном стихотворной надписью. – Но мы всего лишь выполняем свою работу. Нам слишком хорошо платят, чтобы мы струсили даже перед таким, как ты.

Я оценил его слова по достоинству.

– Нет необходимости трусить или сражаться. Я не желаю зла Эсме и Шакуру, иначе вы бы уже захлебывались желчью.

– Тогда чего ты хочешь?

– Только поговорить с ними. Я на их стороне. Я не хочу, чтобы Бабур требовал незаслуженную награду.

Они проводили меня на поле, заросшее кустами ежевики. У края леса, изобилующего кипарисами, высился мраморный мавзолей, усыпальница в виде восьмиконечной звезды Лат.

Возле него стояла Эсме в развевающемся черно-оливковом парчовом платье. Ее седеющие волосы были аккуратно собраны сзади, а легкий ветерок трепал ее шаль с узором в виде звезд.

– Если бы я знала, что ты можешь летать в несокрушимых доспехах, никогда не посоветовала бы отклонить предложение Кярса, – покаянно вздохнула она. – Недостаток предвидения обрекает нас, смертных, на погибель.

– Недостаток предвидения или высокомерие? Или, может быть, алчность?

– Скорее всего, всё вместе.

Хорошо, что она это признавала. Я прочел имя на могиле. Человек, похороненный там, умер восемь лет назад.

– Мой первый муж, – пояснила Эсме. – Забавно, астрологи говорили, что он плохая пара. А со вторым мужем они по звездам предрекали мне супружеское счастье. Это показывает лишь то, как мало они знают. – Она покачала головой. – Он очень любит сухие вина, мой нынешний муж. Если бы я так крепко не держалась за кошелек, мы уже остались бы без средств к существованию, потому что он любит еще и игру в кости. Несколько лун назад его грехи волновали меня больше всего. Теперь они кажутся приятным сном по сравнению с тем кошмаром, который нас поглощает.

– Я хочу помочь вам выбраться из кошмара.

– А ты можешь? Ты всего лишь одиночка, может быть, самый сильный человек на свете, но все же только один.

– Я буду не один. У вас десятитысячный гарнизон. Да, у Бабура двадцать тысяч, но шансы все же не так плохи, если вам хватит мужества пережить осаду. Скорее всего, целую зиму и даже дольше.

– У нас десять тысяч наемников и совсем мало местных. Они не станут биться до конца, как вы, янычары, сражаетесь за сирмянских шахов.

Ранее мне показалось, что высокая оплата наемников воодушевляет. Но во время осады денег становится меньше.

– Вы не открыли ворота, Эсме. Если готовы сдаться, чего же вы ждете?

Она взяла с могилы розу и повернулась ко мне.

– Я жду идеи получше, Кева. Это правда, что Бабур привел с собой магов?

– Маги не должны проливать кровь верующих, если только те не открыто бунтуют против престола.

– А разве ты не убил верующего, очень давно?

– Это было во время открытого восстания. Сейчас мы называем его войной за престолонаследие.

– Победители могут называть войны, как им вздумается. – Она покрутила розу. – Бабур скажет, что отвоевывал свое, и все остальные тоже будут так говорить.

– А что все скажут о его трусости? Об отказе сражаться за Зелтурию?

– Похоже, тебя гораздо больше интересует тот святой город, чем этот.

– Этот город не святой.

– Для меня святой. Дом тоже свят, Кева. Я здесь родилась и не против здесь умереть. Но не хотела бы погибнуть под ногами слонов Бабура.

– Тогда где ваш боевой дух? В Хурране его и то больше.

– Хурран. – Эсме переломила стебель розы. – Не стоит слишком сближаться с моим братом. Он не такой, как ты или я. Он больше похож на кагана Пашанга, только с именем и шармом Селуков. Когда мы были детьми, его любимой забавой было бросать камни в бродячих котов, забредавших на территорию дворца. Потом он стал стрелять в них из лука. А затем пулями.

Неоправданная жестокость к животным – всегда плохой знак. Но когда я вспомнил самого жестокого человека из всех, кого я знал, – брата Мурада Селима, мне пришлось напомнить себе, что без его жестокости мы не пережили бы осаду Растергана. Он распинал всех, кого подозревал в сотрудничестве с врагом. Оставлял их жариться на солнце. Большинство были невиновны, но были и виновные. Если бы не его жестокость, шпионы Ираклиуса подкосили бы нас и я, скорее всего, был бы мертв.

– В этом мире есть место и для жестоких людей.

– Да, но только не на троне. Уверена, ты это понимаешь.

– Не знаю. – Я с искренним сомнением пожал плечами. – Брат Мурада, Селим, был жесток. Но, возможно, Селим обрушился бы войной на крестейцев раньше, чем они обрушились на нас. Может, он направил бы свою жестокость на врагов и тем избавил бы нас от их жестокости.

– Да ты поэт.

Я снова пожал плечами.

– Я никогда не умел сочинять хорошие стихи.

– Но ты знаешь, как складывать слова, чтобы достичь нужного эффекта. Тебе просто не о чем было писать. Ты поэт, лишенный созерцающего глаза. Ты знаешь, что это такое?

– Таки говорил, что созерцающий глаз – это та часть души, которая поет, когда прикасается к красоте.

– Мама! – крикнул детский голос за моей спиной.

Я повернулся и увидел мальчика в идеально намотанном тюрбане.

– Это Исмаид, – сказала Эсме. – Лучшее, что у меня есть в текущем браке.

Я указал на его тюрбан и спросил:

– Ты сам его намотал?

Мальчик кивнул. Похоже, его отец был хоть на что-то годен.

– Где ты взял эти доспехи?

– У шаха Сирма.

Мальчик смотрел на меня полными удивления глазами.

– Меня учили, что он правил очень долго и что он очень далеко.

– И все это правда. Учись всему, чему сможешь, Исмаид. Знание – доспехи даже получше этих.

– Он прав. – Эсме обняла и поцеловала сына. – А теперь беги домой, сейчас же.

Исмаид кивнул и побежал к своим воспитателям.

– Как считаешь, дети делают нас лучше или хуже? – спросила Эсме.

– Лучше, – без колебаний ответил я.

– Ты когда-нибудь встречался с медведицей во время охоты? Они гораздо хуже, если где-то рядом медвежата.

– Вы часто охотитесь?

– Видел бы ты фреску, которую сделал для меня первый муж. На ней я держу самую большую аркебузу во всей Мерве. Хочешь верь, хочешь нет, но отец брал меня с собой, хотя и не думал, что мне может понравиться. Это одни из лучших воспоминаний о нем.

Смириться с тем, что я подумывал убить эту женщину только ради того, чтобы получить несколько тысяч наемников, становилось все труднее.

– Все охотятся на слабых, – сказал я. – Никто больше не хочет сражаться в трудных битвах. Я чуть ли не восхищаюсь Михеем Железным за то, что он побил столько сильных противников, и это всего за десять лет. Я хочу сделать то же самое, но, похоже, одинок на этом пути.

– Ты одинок лишь потому, что отказываешься вести за собой. – Она погладила камень усыпальницы мужа. – Ты напоминаешь мне его. Он всегда хотел сидеть на коне позади меня. – Она усмехнулась. – Можешь себе представить, женщина впереди, а мужчина сзади? Но при этом он орал мне на ухо: «Объезжай этот камень», «Не дергай поводья», «Осторожно, грязь!» и тому подобное. – Эсме положила бутон розы мне на плечо. – Ты точно такой же, Кева, это очевидно. Думаю, пора тебе взяться за поводья самому. Если хочешь спасти Зелтурию, собери единомышленников и сделай это. Хватит ждать, пока Селук отдаст приказ. – Она приблизила губы к моему уху. – Возможно, тебе понравится ехать впереди.

В тот день я приказал ифритам поджечь лес за стенами Мервы. Из огня в сторону кашанского лагеря выбежали пятнистые лани. За ними последовали стада диких кабанов, семейства медведей и желтых лисиц. Вместе с треском пламени это привлекло внимание всех воинов в лагере, и они теперь толпились перед горящим краем леса.

Кинн схватил меня за плечи и поднял в воздух. Я парил над массой кашанских воинов, за моей спиной клубился дым от пылающих деревьев. На воинах было столько зерцальных доспехов, что смотреть вниз было все равно что смотреть на небо.

– Вы все сгорите, как этот лес, – крикнул я. – А потом замерзнете в самом холодном аду, после чего снова сгорите в самом жарком аду, и это будет чередоваться тысячу раз целую вечность. Таково наказание за то, что вы допустили осквернение святых и священного города. Тот, кто игнорирует беды, постигшие святую Зелтурию, не имеет права называться латианином. Это касается и вашего шаха. И ваших шейхов. Любой, кто хоть пальцем шевельнет ради иной цели, чем освобождение святого города, – неверный, а я враг неверных.

Даже слоны не сводили с меня глаз.

– Это предупреждение, – продолжил я. – Единственный способ спастись от гнева Лат – пролить кровь, служа ей. Не каждый день человеку предлагается честь сражаться за веру. Но каждый из вас вместо нее выбрал войну с братьями по вере? Если так, вы не прошли испытание. С узкого и прямого пути вы шагнули в бездонную пропасть. И вашему наказанию не будет конца.

Шах Бабур выбрался из своего просторного шатра и смотрел на меня.

– А вот и он, – сказал я. – Я только что познакомился с человеком, которого вы называете шахом, и мое разочарование подобно разочарованию отца, узнавшего, что его сын от чужого семени. Шах Бабур ведет вас в ад. Если предпочитаете служить его тщеславию, а не Лат и святым, то вперед. Пожинайте плоды в этой жизни и страдайте в следующей.

– А ну, спускайся оттуда! – заорал Бабур, его щеки пылали.

Я расхохотался.

– Вот я плыву над вами, маг с силами ифритов, носящий доспехи, выкованные из смерти Архангела. Я взываю к верным, и мои слова достигнут лишь сердец истинно верующих. – Я обнажил Черную розу и высоко поднял ее. – Те, кто ищет сладкого дуновения рая, найдут меня на пути в Зелтурию. А те, кто ищет адского пламени, – не ходите дальше. Вы и ваш шах уже пришли.

27

Сира

Надо было подготовиться к худшему: что шах Бабур поведет свою армию по степи прямо к нам. Мы должны быть готовы сражаться за новую Аланью, которую хотим создать. Или умереть за нее.

Утром мы собрались в главной юрте. Здесь царил дух курултая. Абядийские рабы, девушки и мальчики, разносили опиум и гашиш предводителям всадников. Я отказалась даже от вина. Не хотелось планировать битву с замутненным разумом. Между тем Пашанг и Гокберк утверждали, что их разум работает лучше, когда подпитывается подобными веществами.

– Между нами и Мервой расстилается плоская степь, – сказал Майлар, один из подчиненных Гокберка. С его обгоревшего на солнце лица слезала кожа. – Можем обойти их с флангов и атаковать на марше.

– У них самые лучшие кашанские кобылы, – возразил Текиш, держащий в руке кружку со сливочным кумысом. – Их всадники лучше наших. Значительно.

– А еще я слышал, что у них скорострельные аркебузы, почти у каждого, – простонал Пашанг.

– А если мы вернемся в Кандбаджар? – спросил Текиш с некоторым сомнением в голосе, как будто не желая показаться трусом. – Там мы займем оборону.

– У них есть бомбарды. – Пашанг затянулся вишневым гашишем из кальяна, и в стеклянной колбе забулькала вода. Он выдохнул дым. – Здоровенные бомбарды, чтоб их.

– Мы не можем допустить, чтобы они осадили город, – сказала я. – Осталась одна луна или две до первого снега в пустыне. В Кандбаджаре не хватит припасов на всю зиму. – Благодаря нашей близорукости. – С тех пор как мы его покинули, там ничего не прибавилось.

– Она права. – Пашанг выдохнул новое облако вишневого дыма. – Открытая местность в пустыне – наше преимущество. Но надо охранять оазис, в особенности колодцы. Предлагаю разделиться на три части. Мы будем удерживать левый и правый фланг, пока Бабур атакует влобовую. Ему нужен оазис, он не будет просто ждать, разбив лагерь. Как только он двинется на нас, мы сделаем вид, будто отступаем к лагерю, а затем окружим его.

– Смелая идея, каган Пашанг. – Гокберк выдул опиумный дым. – Но твой план ослабит наш центр. Если этот говняный Селук прорвется, то захватит оазис и нам придется сражаться, чтобы вернуть его. Мы можем потерять Зелтурию просто по глупости.

Пашанг постоянно твердил о том, что нельзя атаковать позиции, которые обороняют скорострельными аркебузами, и в такое скверное положение нам явно попадать не хотелось.

– У кого-нибудь есть план получше? – поинтересовался Пашанг, прежде чем снова затянуться.

Я всмотрелась в разложенную на столе карту. И дважды хлопнула по змеящейся реке Вограс чуть восточнее Кандбаджара.

– Им придется переправиться через Вограс. А если мы сами переправимся? Насколько это опасно?

– По эту сторону моста есть деревня, – ответил Пашанг. – Я поселил там вограсские племена.

– Они нам помогут?

Пашанг пожал плечами.

– Они следуют Пути святых, и я не знаю, с кем они предпочтут заключить союз.

– Надо разрушить деревню и мост, – сказал Гокберк.

– Их первую деревню ты уже разрушил. – Пашанг выпустил струйку дыма. – В прошлом году. Помнишь?

– Тебя так это взволновало, Пашанг? – Гокберк мерзко ухмыльнулся. – Решил защитить тех, кого не сумел защитить в Вограсе?

– Защита йотридов не будет значить ничего, если я…

– Гокберк прав, – прервала я мужа. – Если жители этих деревень сговорятся с шахом Бабуром, в его распоряжении будет переправа через реку, плодородные земли и вода. Мы не можем отдать врагу такие преимущества.

Пашанг поставил кальян на пол, поморщился и закрыл глаза.

– Тогда я это сделаю.

Как странно было видеть его боль из-за чужих страданий. Может, это имеет отношение к его путешествию по воспоминаниям Норы? Прикоснувшись к кровавой руне из «Мелодии Норы», он испытал ее боль как собственную. Стал ею, когда силгизы убивали ее семью и прогнали ее племя с родной земли.

Разобравшись с этой проблемой, мы проверили снаряжение и запасы провизии, составили карты битвы и реорганизовали тумены. Затем мы отдали приказы предводителям всадников.

Однако я еще не выполнила свой долг. Мне предстояло выиграть не битву с кашанцами, а битву с Кевой. Бабур может привести слонов, армии и бомбарды, и с этим вполне способны справиться Пашанг и Гокберк. Но если Кева приведет ифрита, противостоять ему сможет только другой маг.

Чтобы обеспечить себе победу, я должна по-настоящему научиться соединять звезды. А для этого мне нужен учитель.

Пора перестать быть доброй. Пришло время воскресить колдунью из мертвых, любыми средствами.

Вместе с Сади мы ехали на верблюдах в окружении хулителей святых к тому месту, где начинался кровавый туман. С тех пор как я в последний раз подбиралась так близко, он еще больше расползся. Толстые складки облака казались почти твердой преградой между этим миром и другим.

Мы слезли с верблюдов. При виде красной мороси Сади поежилась и спросила:

– Зачем ты привезла меня сюда?

– Чтобы ты вошла в него.

– Зачем?

Я толкнула «Мелодию Ашери» к ее груди.

– Возьми это и ступай.

Я показала на всадников. Они встали в живую стену и нацелили стрелы на Сади.

– Лучше уж я умру прямо сейчас.

– Конечно.

Я с силой ткнула посохом в ее плоский живот. Она со стоном упала на песок, а книга хлопнулась рядом.

– Я обещала тебе судьбу хуже смерти. Если ты не станешь Ашери, твоя судьба – превратиться в кровь в этом облаке. Тебя сожрут изнутри диковинные ангелы. Мне сказали, что твою душу они тоже сожрут. Ты станешь частью ангела, Сади.

Я жестом велела самому здоровенному всаднику схватить ее. Она кричала и вырывалась, но он был сильнее и потащил ее вперед. Заставил встать на колени, взял за волосы и толкнул лицом в стену кровавого тумана.

На несколько секунд все в мире стихло, кроме ее стонов.

– Что ты видишь? – спросила я.

– Пожалуйста, прекрати.

– Что ты видишь?

– Тут темно… как ночью.

В нашем мире был разгар дня. Как странно.

– Пока не увидишь каких-нибудь чудес, я тебя не выпущу. – Я похлопала другого всадника по плечу. – Убедись, что ее глаза открыты.

Он сунул руки в туман и поднял ей веки. Сади закричала.

А потом земля затряслась от топота огромного зверя.

– Ты что-то видишь? – спросила я.

Нас снова тряхануло от топота.

– Нет-нет-нет-нет!

Ее отчаянный вопль меня не поколебал.

– А знаешь, Маркос выдавил собственные глаза, потому что не мог отвернуться от этих существ. И мне стало любопытно. Ты можешь описать его?

Сади отвела правую ногу назад, дернулась и повалила державшего ее воина. Он упал на спину. Она выхватила серебряный кинжал у него из-за пояса и с невероятной скоростью рассекла ему живот, затем повернулась и воткнула кинжал меж глаз другому воину. Тот рухнул, из его лба хлынула кровь.

Те воины, кто остался верхом, нацелили на нее стрелы.

– Не убивайте ее! – закричала я.

Сади бросилась к вороной кобыле воина, которого убила. И в отчаянии прыгнула в седло.

– Не дайте ей сбежать!

Как только Сади вставила ноги в стремена и натянула поводья, один хулитель святых галопом помчался вперед и щелкнул хлыстом.

Кобыла встала на дыбы, и хлыст задел ногу Сади. Она упала на песок, взбитый лошадиными копытами.

Сади схватилась за обвивший ее ногу хлыст и закричала от боли. Я понадеялась, что она не пострадала при падении.

Другие всадники спрыгнули с лошадей, окружили Сади и навалились сверху.

– Только не пораньте ее! – Ее тело мне было нужно в идеальном состоянии. – Приведите ее обратно к облаку. Только теперь держите за руки и за ноги.

Они в конце концов схватили ее за руки и ноги и потащили к границе облака, пока она вопила, извивалась и ругалась. Смешно, сколько потребовалось элитных воинов, чтобы удержать одну женщину.

Они сунули ее голову в кровавое облако и заставили открыть глаза. Тем временем один всадник поскакал в лагерь за целителем для раненого воина, который стоически молчал, пока его бинтовал товарищ.

Я тяжело вздохнула и посмотрела на женщину, которую мучила.

– Давай попробуем еще раз. Что ты видишь, Сади?

Зазвучали разные звуки, от низких до самых высоких, как будто их издавали обезумевшие звонари. В кровавом тумане появились огни, такие яркие, что прорвали пелену, отделявшую нас от него.

Двенадцать огней. Вокруг них кружились похожие на змей тени, приглушенные туманом – по крайней мере, для нас. Я надеялась, что Сади все видит четко.

Она завизжала.

– Скажи, на что это похоже?

Она кричала не переставая.

– Пугающе, да?

Сади закашлялась, словно что-то попало не в то горло. Она затряслась всем телом.

Затем кашель снова сменился завываниями.

– Сади. Скажи мне, что ты видишь.

Она замолчала.

– Сади? Ты как там?

– Я выпила из чаши, – прошептала она. – И теперь слышу песнопения. В них говорится: «Сотвори мир заново. С демонами на острие меча».

– Что это значит?

Землю потряс еще один раскат, и Сади повторила эти слова. Снова прозвучали нестройные звуки, на этот раз пронзительнее, злее. Они превратились в странные песнопения, как будто двенадцать высоких и низких голосов пели одновременно. Двенадцать огней мерцали и перемещались, словно звезды, которые я соединила.

– Сотвори мир заново. С демонами на острие меча, – произнесла Сади, она повторяла и повторяла эти слова, все быстрее с каждым разом.

Она дернулась. Ее руки и ноги затряслись мелкой дрожью. Я начала беспокоиться, не идет ли у нее пена изо рта.

– Вытащите ее, – приказала я.

Воины выдернули ее, с явным облегчением оказавшись хоть на шаг дальше от поющего ангела. Двое воинов подняли ее и повернули ко мне.

Ее руки и ноги не переставали трястись. Изо рта капала слюна. Глаза стали краснее волос, по щекам текли кровавые слезы.

– На что это похоже? – спросила я; мне и правда было любопытно. – Или хочешь посмотреть еще раз? Теперь поближе?

Ее широко открытые глаза выглядели безжизненными. Но она еще дышала, причем слишком учащенно. Я даже слышала биение ее сердца.

Я взяла «Мелодию Ашери». Смахнула песок с обложки и открыла книгу на кровавой руне.

– Ты хочешь оказаться поближе к тому ангелу, Сади? – Я протянула к ней открытую книгу. – Или предпочтешь умереть и снова возродиться?

Она посмотрела на кровавую руну. Я ждала. Ждала долго. И уже собралась захлопнуть книгу, но тут Сади подняла дрожащий палец и скользнула им по странице, к руне.

Прежде чем ее глаза закрылись, они превратились из янтарных в изумрудно-зеленые.

– Роза, – пробормотала она по-сирмянски, когда очнулась. Два часа назад мы положили Сади в моей юрте. – Где Кева? – спросила она и села.

С какой стати Ашери спрашивает про Кеву? Потому что он ее убил? Она все еще опасается его клинка?

Ощутив сладость осуществившегося плана, я улыбнулась. Кева уже не сможет ее убить, так ведь? Теперь вместе с Ашери ему придется убить и Сади, а на это ему не хватит решимости.

Я одержала огромную победу, но война еще не окончена.

– Как тебя зовут? – спросила я по-сирмянски.

– Лунара.

– Лунара? – Именно с ней сравнила меня Саурва, и не в мою пользу. Я почесала в затылке. – Разве тебя зовут не Ашери?

Женщина явно знала это имя, потому что опустила взгляд, услышав его. Она уставилась на свои связанные руки и внимательно себя оглядела.

– Почему я… почему я в другом теле?

– Так тебя зовут Ашери или нет?

Она напряженно вздохнула.

– Больно.

– Из-за чего?

– Мои раны… болят.

Почему она не может просто ответить на вопрос? Мне не хотелось начинать со ссоры, поэтому я не стала напирать.

– Наверное, тебе надо отдохнуть, – сказала я. – Но не могла бы ты все-таки сказать, ради моего спокойствия, ты Ашери?

Я почти забыла, как разговаривать по-настоящему вежливо, а не с язвительной вежливостью, и было так странно, что приходилось сдерживаться.

– Я Ашери. – Она слегка кивнула. – А ты кто? Что за колдовство ты использовала, чтобы возродить меня в этом теле?

Я показала ей свои ладони.

– Я могу соединять звезды, как и ты. Но лишь повторяю определенную последовательность. Прикасаюсь к тем, что мерцают и дрожат, и провожу между ними линии, пока они не соединятся у Кровавой звезды. Результат непредсказуем. Я вернула тебя к жизни, потому что, как мне сказали, ты лучше меня умеешь соединять звезды.

– Ты правда соединяешь звезды?

Ее глаза распахнулись, явно от ужаса.

– Да. А почему тебя так это пугает?

– Тебе не следовало меня возвращать. – Из ее глаз, до сих пор полных крови, полились розовые слезы. – Похоже, ты даже не понимаешь, что натворила. Это должно было умереть вместе со мной.

– Что именно?

– Не важно, я все равно никогда не стану тебя этому учить, никого не стану.

– Чему учить? – вздохнула я, раздраженная ее уклончивостью. Все-таки она должна отдохнуть. – Слушай, ты в панике. Могу принести тебе гашиш, опиум или еще что-нибудь, чтобы твой разум расслабился.

Она снова посмотрела на свои связанные руки. Мне уж точно не хотелось, чтобы она могла соединять звезды. Думаю, она это понимала. Пусть с ней рядом и нет желающего помочь партнера, осторожность никогда не помешает.

– Это тебе мешает? – спросила я. – Прости, но я не могу тебя развязать. По крайней мере, пока.

– Не повторяй моих глупых ошибок. Не делай того, о чем они тебя просят. Они лгут, обещая рай. Все ведет к погибели. К катастрофе.

Она ведь говорит о Великом ужасе, да? Который Базиль и этосиане называют Концом времен. Тем, кто поможет Хавве его устроить, Саурва обещала рай.

Странно, но в ее голосе прозвучало раскаяние. Я не ожидала такого от великой и ужасной Ашери. От женщины, побудившей Эше мучить девушку. Принесшей столько отчаяния в Сирм. Которую, казалось, ненавидели все.

– Не волнуйся. Я не пытаюсь приблизить Великий ужас. – Я приложила руку к сердцу. – Я пытаюсь его остановить. Вот для чего мне нужна твоя помощь.

Она посмотрела на меня с подозрением. Надо тщательно обдумывать слова, чтобы они звучали как можно честнее, хотя и не правдивы.

– Моя голова…

Она зажмурилась от боли.

Я приказала караульному принести чай с опиумом. После нескольких глотков она уснула. Тем временем я обратилась к Селене, чтобы она помогла мне втереться к Ашери в доверие.

Через несколько часов Ашери проснулась. На этот раз я подготовила еду и напитки, которые понравились бы сирмянке: ячменную бражку, мягкий хлеб и кебаб из ягнятины с козьим сыром, жареным луком, травами и помидорами. Я кормила ее сама и с облегчением смотрела, как жадно она ест.

– Ты ешь так, будто долго голодала. – Я улыбнулась со всем возможным добродушием. – В загробном мире плохо кормят? Или еда там невкусная?

Она перестала жевать и в ужасе уставилась на меня.

– Я… я не помню.

– Это же шутка.

Я невинно хихикнула и положила ей в рот немного хлеба, кебаба и кусочек помидора.

Когда она насытилась, я приказала стражнику принести вишневого шербета. Это был знак для Селены, что она может войти.

Ашери вытаращила изумрудные глаза от удивления.

– Селена Сатурнус. Последнее, что я о тебе слышала, – это что ты пленница шаха Мурада.

– Я больше не пленница, – улыбнулась Селена с искренней радостью. Она была единственной на многие мили, кто еще мог так улыбаться. – Моей защитницей стала Сира.

– Ты можешь сказать, где я? – попросила Ашери. – И в каком времени?

– Прошло почти пятнадцать лун с тех пор, как шах Мурад нанес поражение моему деду, – ответила Селена. – Но за это время случилось много ужасного.

– Ты в Аланье, рядом со святой Зелтурией, – добавила я.

Ашери кивнула.

– Пожалуйста, дайте мне взглянуть на свое лицо.

Это будет трудновато объяснить. Я протянула ей маленькое зеркальце и глубоко вдохнула.

– Ты в теле женщины по имени Сади. Чтобы помочь мне спасти эту страну, она пожертвовала собой ради твоего возвращения.

Ашери посмотрела на собственное отражение. У нее отвисла челюсть.

– Как это возможно? Сади умерла.

– Но ее вернули. Вернул Кева.

– А где Кева?

Слишком многое зависело от этого вопроса. Я пока не могла разобраться, как она относится к Кеве, но в ее тоне слышались неожиданные нотки желания.

– Кева пошел по пути тьмы, – сказала я. – Теперь он служит Спящей.

– Нет, – яростно замотала головой Ашери. – Не может быть!

– Он носит частичку Архангела как доспехи. Он убил мою мать. Пытался даже убить Селену.

– Понимаю, как тяжело это слышать, но это правда, – мягко проворковала Селена. – Он служит злу, но притворяется, будто служит добру. Он ужасный обманщик.

– Это я виновата! – взвыла Ашери, как будто оплакивала его. – Я виновата!

– Ничего, ничего. – Я погладила ее по голове. – У тебя теперь есть второй шанс все исправить. Ты нужна человечеству, Ашери. Кева слишком могущественен. Он приказывает ифритам сжигать истинно верующих. Возможно, он даже шаха Кашана заставил выполнять приказы. Нам нужна твоя помощь, чтобы его остановить. Ты должна помочь нам спасти эту страну и все земли, где поклоняются Лат, от зла, которое он замышляет.

– Когда мы встречались в последний раз, он был полон решимости. Он не соблазнился обещаниями Хаввы. Он был стойким, даже когда она предложила то, чего он так жаждал.

– Но что-то его изменило, – сказала я. – Теперь он пойдет на все, чтобы приблизить Великий ужас. Он хочет захватить Зелтурию и открыть Врата. Только я со своей армией стою у него на пути.

Ашери охнула.

– Откуда ты знаешь про Врата?

– Я многое знаю. Мне рассказал один друг. Возможно, ты с ним знакома. Его зовут Эше.

– Пишущий кровью Апостол?

– Да. В Аланье случилось нечто ужасное. Ангел по имени Марот соблазнил Кеву, и вместе они принесли на эту землю кровавую чуму. Теперь она поглотила Зелтурию. Мы с Эше пытаемся избавиться от напасти.

– Эше понял, кто я такая, хотя и зашел слишком далеко.

– Он сожалеет о том, как поступил с той девушкой. Но, кстати, ведь это ты виновата в страданиях Рухи, верно?

– Я сожалею обо всех разрушениях, которые причинила. Но… Только Дворец костей может даровать способность соединять звезды. А Дворец костей калечит души. – В ее взгляде появилось напряжение. – Так почему же тогда я должна верить всему, что ты говоришь? А вдруг ты просто пытаешься обвести меня вокруг пальца? Что, если это ты служишь Хавве и просто хочешь…

Она внезапно замолчала. Что она скрывает?

Прежде чем раскрыть ее секреты, мне придется выложить свои.

– Это так. Я бывала во Дворце костей. И летала меж звезд. И на какое-то время встала на путь тьмы. – Я позволила голосу дрогнуть. – Но, как и ты, очнулась и поняла, что натворила. И теперь хочу лишь одного – использовать свою силу ради победы добра.

– Она говорит правду, – подтвердила Селена. – Все это время, проведенное вдали от дома, я оказывалась то у одного жестокого тюремщика, то у другого, еще более жестокого. Когда меня нашла Сира, я уже потеряла всякую надежду. Но ее доброта вернула мне веру. Сира написала моему отцу, заверив его, что я в добром здравии, и даже предложила отправить меня домой, к чему я стремлюсь всей душой. Но я отказалась. Отказалась, потому что мое желание помочь ей сильнее, чем желание насладиться воздухом холмов Гипериона.

Ашери пребывала в задумчивости и не смягчалась. Придется показать ей свою доброту, о которой так красноречиво поведала Селена. И я начала развязывать веревку на ее запястьях.

– Оживив тебя, я волновалась, что ты будешь Ашери из легенд. Меня беспокоило, на что придется пойти ради того, чтобы убедить тебя помочь. Но я вижу твои угрызения совести.

Как только ее руки освободились, она помассировала их. К коже вернулся прежний медный цвет. Ашери ощупала свое лицо, руки и ноги.

– Так странно… находиться в этом теле.

– Сади была крепкой и сильной, хотя плохо питалась в последние луны. А я вот хромаю. Селена здорова, но еще слишком юная, и у нее нет сноровки лучника. Всем очевидно, что для этого необходимо крепкое тело, и Сади… Она пребывала в печали из-за того, что натворил Кева. Неприятно это говорить, но думаю, что таким способом я просто избавила ее от мучений и дала возможность извлечь из этой ситуации хоть что-то хорошее.

Ашери уставилась на свои узкие бедра.

– Кева любил эту женщину. А теперь я стала ею. Или она мной.

– Ашери… – Я взяла ее за руки. – У нас есть только несколько дней, прежде чем Кева приведет сюда армию. Я не хочу вслепую соединять звезды. Что бы я ни делала, последствия всегда бывают ужасны. – Я мягко сжала ее ладони. – Ты должна научить меня точности и ясности, и мы сумеем помешать Кеве захватить Зелтурию и открыть Врата.

Она понимающе кивнула.

– Есть ли человек, который тебя любит, которому ты доверяешь?

– Моя мать, но Кева сжег ее в бездымном пламени. А еще мой муж… но я не уверена в его любви.

– Мне жаль слышать такое о твоей матери. Но если никто тебя не любит, хотя бы по-детски, ты не сможешь соединять звезды.

Возможно, мне не стоило так спешить, чтобы научиться соединять звезды. Чтобы взрастить любовь, требуется время. Даже если я сумею этого добиться в ближайшие дни, Кева нацелится на этого человека.

– А если я не смогу соединять звезды, есть какой-нибудь способ победить ифрита?

Она глотнула ячменной бражки.

– Ифрит – могущественное существо. Победить его может только другой джинн или ангел.

Я потеребила подбородок. Это уже кое-что.

– В кровавом тумане есть ангелы. Их получится выманить оттуда? Использовать зло в борьбе против зла?

– Если получится, ифриты не рискнут приблизиться к ангелу. Они откажутся помогать Кеве, испугавшись, что их души станут частью моря душ у ангела. – Ашери трясущейся рукой поставила чашку на низкий столик. А потом посмотрела на отверстие в крыше юрты. – Я хочу увидеть небо. Пожалуйста. Я так давно его не видела.

– Я не отказалась бы от прогулки. – Я схватила посох и посмотрела на Селену. – А ты подожди здесь, милая. Мы скоро вернемся.

Когда мы вышли из юрты, Ашери уставилась на устрашающее розовое облако, накрывшее Зелтурию и окрестности. Ашери долго смотрела на него, и на ее лице читалось чувство вины.

Хорошо. Если она считает себя виноватой – а она ведь и впрямь косвенно виновна в этих ужасах, – то охотнее мне поможет.

Мы подошли к йотридам, делающим лед. Они копали глубокие канавы, водружали над ними навесы и наполняли водой. Вскоре вода начнет пениться и твердеть. Мы шли по желтой траве рядом с канавами, и навесы хлопали на ветру.

– Как тебе удалось объединить йотридов и силгизов? – спросила Ашери. Так приятно было услышать ее удивление по поводу моего главного успеха. – Даже в святой Зелтурии, стоит йотриду и силгизу столкнуться где-нибудь в переулке, и через несколько секунд полетят зубы.

– Мы объединились ради выживания. Чтобы противостоять подавлению со стороны Селуков. Они жгли людей живьем из-за того, что их верования слегка отличались от указаний Источника. Теперь мы защитники этих людей.

– Ты говоришь о Пути Потомков. – Ашери печально вздохнула. – Это правда, их всегда подавляли.

– Я хочу создать новую Аланью для угнетенных. Но Кева… Он околдовал Селуков и Источник, сделав их еще хуже. Он использует Путь святых как плащ, чтобы скрыть зло, которому на самом деле служит, – Спящую. И теперь многие идут за ним во тьму, считая спасителем.

Она напоминала маленькую девочку, готовую разреветься. Я по-прежнему не понимала, каковы ее чувства к нему.

– Он был хорошим человеком, – сказала она. – Всегда был хорошим. Но я его сломила. Я была такой неблагодарной. Отвергла счастье… И ради чего?

– Что именно ты отвергла?

– Моего мужа. И сына. И названую дочь. И человека, который меня вырастил. Мой дом. Все, что любой человек будет беречь как зеницу ока.

– Твоего мужа…

Когда мы вели переговоры в пустыне, Кева заявил: «Ненавижу то, что превратило мою жену в ведьму, пожертвовавшую сыном ради власти». И я до сих пор гадала, что это значит.

А теперь все фрагменты сложились.

– Кеву?

Она кивнула, уставившись в наполненную льдом канаву.

Кева был женат на Ашери? Когда? Выходит, он убил собственную жену? Я и вообразить такого не могла.

– Мы спасем Кеву, и это главное, – сказала я. – Спасем от самого себя. От грехов, которые он никогда не смоет. И единственный способ это сделать…

– Убить его, – закончила за меня она. – Но если есть способ этого избежать, надо попробовать.

Я покачала головой.

– Прости, но я не могу так рисковать. Как только он окажется в моих руках, я нанесу финальный удар. Ты ведь понимаешь почему.

– Конечно, понимаю. – В ее глазах блеснули слезы, а вот крови в них становилось все меньше и меньше. – Он убил меня по той же причине.

– Молюсь о том, чтобы все его грехи были прощены. Молюсь, чтобы его жизнь в Барзахе и после была полна радости, а не боли. Но чтобы мы обрели мир в этой жизни, он должен умереть. Мы обязаны избавить мир от его тирании.

– Он хороший человек, – повторила она. – Это наш мир превращает хороших людей в злодеев.

– Да. – Я смахнула слезу с ее щеки. – Когда я впервые с ним встретилась, он был хорошим человеком. Даже пытался мне помочь. Но что тут сказать? Он стал тем, кем стал, как и ты. Только тебе дали второй шанс. И ты должна им воспользоваться.

В ее изумрудных глазах вспыхнула искра.

– Ты знаешь, как пройти по Лабиринту?

Настало удачное время, чтобы уравновесить ложь честностью.

– Однажды я следовала за светлячками. Но это место слишком меня пугает. Я боюсь туда возвращаться.

– Когда я вошла туда впервые, то расплакалась. Но я привыкла к нему. Возможность за короткое время перемещаться на далекие расстояния слишком ценна, чтобы от нее отказаться.

– Кева очень быстро перемещается с помощью своего летающего джинна. Ты права. Это дает ему неоспоримое преимущество.

– В Лабиринте много опасностей. Там ты можешь увидеть всякое и повредишься умом, если не успеешь отвернуться.

Я почувствовала укол вины из-за того, как поступила с Сади.

– Лишь один мой глаз видит невидимое. Я могу просто закрыть его повязкой.

– Нет. Там есть существа, проникающие сквозь покров. Их видят все. Надо как можно быстрее отвернуться.

– Это я могу. Я всю жизнь отворачиваюсь от ужасов.

Мы обе посмотрели на ближайшую канаву. Лед в ней начал таять, от него поднимался пар. Вокруг нас растекся горячий туман.

Поблизости раздался крик.

По желтой траве мчался горящий человек, оставляя за собой огненный след. Я никогда не слышала таких пронзительных криков, и он вопил, пока не выгорели легкие.

Ашери вцепилась в мою руку, дрожа всем телом.

Я вертела головой туда-сюда, а пламя поглощало деревья, траву и юрты. В потемневшей дымке появился силуэт воина в доспехах. Я не могла позволить ему увидеть зеленые глаза Ашери на лице Сади.

– Пожалуйста, прости меня за это.

Я схватила Ашери за плечи и притянула за собой вниз, в траву, уложив лицом в грязь. Затем вытащила из ножен кинжал, который дал мне Базиль, и приставила белое лезвие плашмя к ее затылку.

– Отдай ее мне, – раскатился с небес голос Кевы, как будто он бог.

– Ты никогда ее не получишь.

Мой голос дрожал сильнее, чем хотелось бы.

– Отдай ее мне, и тогда, быть может, я не сожгу всех, кого ты знаешь.

Я прижала острие белого кинжала к затылку Ашери. Выступила кровь. Я проигнорировала приглушенные стоны Ашери.

– Прости, – прошептала я ей в ухо. – Ты можешь дышать?

Она резко мотнула головой. Я ослабила нажим, надеясь, что она не поднимет голову, чтобы посмотреть на Кеву.

– Откуда у тебя этот кинжал? – спросил Кева откуда-то из-за густого дыма.

– От Базиля. Он дал мне его вместе с письмом от Кярса. Им нужна твоя помощь. Ты должен спасать своего шаха, а не возлюбленную. Или ты такой же эгоист, как и все остальные?

Сквозь дым ко мне мчались йотриды и силгизы. Я велела одному из них сбегать к моей юрте и принести письмо Кярса, которое хранила в сундуке с одеждой.

– Верни мне Сади.

– Я убью ее, Кева. Неужели ты думаешь, что я этого не сделаю после того, как ты поступил с моей матерью?

– Вини в этом только себя. Ты использовала ее любовь, чтобы вызвать злые силы. Мне не нравится сжигать старух, но я сожгу всех и каждого, чтобы тебя остановить.

– Можешь оправдываться как хочешь. Но если ты это не прекратишь, земля обагрится кровью Сади.

Всадник вернулся со свитком в руках. Я взяла его и бросила в дымку.

– Прочти сам!

Я услышала, как Кева разворачивает письмо. А потом услышала, как оно полыхнуло. Кева бросил горящую бумагу обратно мне.

– Ты что, не поможешь своему шаху? Разве ты не понимаешь, каково ему в Зелтурии? Его в любую минуту может убить какой-нибудь жуткий ангел.

Сбоку от меня вспыхнула дорожка огня. Надо показать ему, что я не шучу. Я порезала Ашери ухо. Она закричала. Я подняла кинжал и показала Кеве кровь.

Меня окружили йотриды и силгизы. Сотня стрел и аркебуз нацелилась на силуэт в дыму. Но наше оружие все равно не пробьет его черные доспехи.

– Сади… Хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Но не позволю любви пригасить мою ярость.

Своим хладнокровием и жестокостью Кева играл мне на руку. Хотя мне еще предстояло кое-что объяснить, будет нетрудно убедить Ашери в его ужасных намерениях.

Я прижала руку к ране на ее ухе, и моя ладонь стала мокрой от крови.

Из дыма выступил Кева. Он ткнул пальцем в шеренгу йотридов. И тут же из их животов вырвался бездымный огонь. Из-за повязки на глазу я не видела ифритов. Потом Кева указал на группу силгизов, и из них тоже вырвалось кошмарное пламя. Оазис наполнился воплями и горящими людьми.

Я могла лишь смотреть, как горят мои воины. Когда-то меня приводил в ужас лед, но теперь я боялась огня.

Ашери приподнялась и сбила меня с ног.

– Прекрати, Кева! – выкрикнула она, встав на колени. По ее щеке текла кровь. – Розовый янычар!

Кева встретился с ней взглядом. И медленно опустил закованную в черный металл руку.

Я почувствовала, как горло наполнил дым. Я встала на четвереньки и закашлялась.

– Твои глаза… – произнес Кева, и его голос звучал приглушенно из-за моего безумного кашля.

У меня вспыхнули брови. В глаза полыхнуло жаром. А потом я начала задыхаться.

– Ты сжигаешь латиан, – сказала Ашери. – Ты сбился с пути, как маг Агнея.

Ко мне подошел Пашанг.

– Я здесь.

Я никогда не чувствовала такого облегчения. Он поднял меня, и я перестала ощущать свое тело, разум тоже отключился.

28

Кева

Я смотрел в эти зеленые глаза бо́льшую часть своей жизни. Но во имя Лат и всех мертвых или живых святых – почему у Сади глаза Лунары?

Едва я задал себе этот вопрос, как сейчас же из глубокой тьмы страха пришел ответ – я и не подозревал, что он живет в моем сердце. Сира возвратила Лунару, как когда-то Марот вернул к жизни Зедру.

Окруженный дымом, среди криков и огня, такого горячего, что я варился внутри доспехов, я стоял перед рыжеволосой зеленоглазой женщиной. Она наглоталась дыма и, как и Сира, ничего не могла поделать, только кашляла, хватаясь за грудь.

– Стой, довольно огня! – крикнул я Забан.

Плывущий надо мной бездымный огонь растаял. Но это не остановило вторичные, дымящие очаги пламени, возникающие от жара, и теперь они пожирали юрты, траву и людей.

– Лунара… это правда ты? – спросил я.

С этим можно разобраться потом. Я спасу ее. Остальное не важно. Я рванулся вперед, чтобы схватить ее, и тогда Кинн заберет нас обоих.

Я схватил ее за руку и привлек к себе теплое тело.

– Кинн, уноси нас отсюда!

Всплеск боли пронзил мою спину. Развернувшись, я рубанул черной саблей того, кто меня ударил.

Пашанг бросился на меня, пытаясь ударить в грудь светящимся белым кинжалом. Уклонившись, я полоснул Черной розой по его шее.

Он успел увернуться и сделал выпад в мою сторону.

– Это Слеза Архангела! – прокричал откуда-то сверху Кинн.

Я отпрянул, чтобы не попасть под удар. Прежде чем я успел разрубить Пашанга пополам, Кинн схватил меня за плечи и взмыл в небо.

– Стреляйте в кровавое пятно у него на спине! – выкрикнул Пашанг.

Проклятье. Боль была тошнотворной, а от полета стало еще хуже. Я коснулся раны, оставленной кинжалом Пашанга, и увидел темный след крови.

В нас со свистом летели стрелы и пули, некоторые совсем близко. А другие с громким стуком били по моим доспехам.

К счастью, ничего не попало в дыру, проделанную Пашангом.

Кинн развернулся так, чтобы закрыть мою спину от большинства лучников и аркебузиров. Он летел вперед, маша крыльями, и вскоре я видел только дым принесенного мною пожара. Я оставил под этом дымом так много углей – обгорелые трупы, факелы юрт и пылающие деревья. Когда мы взмыли в небо, по лагерю силгизов и йотридов пронесся шквал воплей.

– Я же говорил, что идея безумная! – сказал Кинн.

– Сира возвратила Лунару в теле Сади. Мы должны вернуться!

– Нет, мы не вернемся. Мы летим к целителю.

– Я держал ее в руках! – Я рычал и вырывался. – Отнеси меня назад.

– Если не желаешь свалиться с неба, прекрати вертеться!

Мы парили в воздухе, и бурлящая в животе тошнота поднималась все выше, к груди. Когда она добралась до головы, я не мог больше держаться и лишился сознания.

– Прижимай сильнее! Он потерял слишком много крови.

Голос эхом разносился в белом пространстве, смутном и заполненном струящимся молочным светом.

– Еще чуть сильнее – и его разорвет. Может, хоть рану зашьем?

Я плыл в пустоте, голоса приблизились.

– Даже если зашьем, кровотечение сильное, и, что еще хуже, повреждены внутренние органы. Он не выживет.

Поморгав, я смутно увидел коричневую поверхность. Стол. Я лежал на нем лицом вниз.

– Султанша Эсме нас никогда за это не простит. Ты сам слышал ее слова, что он наш главный защитник.

Боль и оцепенение накатывали на меня, как волны штормового прилива.

– Тогда ты знаешь, кого позвать.

Голос становился все тише, словно я опять тонул в темном глубоком море.

Мне мерещились зеленые глаза. Я видел, как рыба проглатывает Лунару, а ее глаза появляются на теле чудовища. Внутри глаз были звезды, и они вращались, складываясь в буквы.

Прежде я уже видел, как она сама создавала эти буквы в чреве Лабиринта. Рисовала их на звездах, словно собирая новые созвездия пальцами. Этими письменами она вызвала Архангела из бездны Кровавой звезды.

Лишь теперь я смог принять ужасающий факт – это был не трюк. Звезды двигались. Но как мог человек заставить двигаться звезды? Все равно что муравью двигать гору. И все же Лунара и Сира могли это делать.

Почему они? Спящая прокляла их, дав эту силу? Если так, могу ли я винить их за сотворенное зло? Вероятно, все так, как сказал Таки:

Вкус силы, как большой глоток вина,

С прямой дороги сердце быстро уведет.

Тогда ослепнет взгляд, а мудрость канет в глубину без дна,

И вечный тлен на день и ночь сойдет.

Что за радость вспомнить целое стихотворение! Может быть, в море снов не так уж и плохо. Может, я наконец-то в Барзахе. Пришел мой черед отдохнуть, обрести хоть немного покоя перед последним судом.

Я хотя бы могу перестать притворяться. Сбросить все свои маски, все слои защиты, за которыми прятал страх, все тяжелые доспехи силы, которые приходилось носить, чтобы у других был сосуд для надежды. А теперь я как перышко, слишком легкое, чтобы удержать даже собственные надежды, не говоря уже о чужих.

Я хотел лишь одного – чтобы мне наконец-то дали уйти. Я хотел покоя и вечного сна. Но где-то на небесах вспыхнул огонь цвета крови. Он принял форму дерева – того, которым было порождено само время.

Дым этого огня раскрыл пасть и поглотил меня, как самый злобный ифрит. И я оказался внутри глубокой гробницы, где утихли даже мысли и сны.

Но внезапно скрип открывшейся двери пробудил меня от странного сна. Подняв голову, я увидел человека в кольчуге, с кинжалом и парой шамширов на поясе. Я давно не встречался с этим желтобородым шпионом.

– Айкард, – прохрипел я, почти не ощущая своего тела.

Вероятно, мне дали опий.

– Я позову целителей.

– Я ведь жив? Если так, то целители подождут. Прикрой дверь, и поговорим.

Он захлопнул дверь и опустился передо мной на колени.

– Что с тобой случилось?

– Для начала что ты скажешь о шахе Бабуре?

– Бабур… Когда одну луну назад я оказался при его дворе в Роншаре, он был поглощен планами войны на море с саргосцами. Я использовал множество привычных уловок, чтобы убедить его прийти сюда с войском, но они не сдвинули его с места. Этот человек упрям как скала. Что бы ни привело его сюда, уж точно не мои уговоры. – Айкард вздохнул. – Ну, теперь твоя очередь.

Похоже на Бабура. У него были свои планы, и мне следовало остерегаться, чтобы они не шли врозь с моими.

– Ашери вернулась.

– Что?!

– Как Марот вернул Зедру, так и Сира вернула Ашери. И для этого она использовала тело Сади.

Айкард побледнел.

– Мне так жаль это слышать.

Его взгляд стал мрачным.

Я подумал о том, какое лицо у меня. Я не знал даже, что чувствую под этим опием. Разозлен я или опечален? Или в моей душе, как всегда, ядовитая смесь того и другого?

Айкард сжал рукоять своего шамшира.

– Как по-твоему, что задумала Сира?

Мне пришлось опять взвалить на себя эту тяжелую ношу. И без всякого облегчения. Без надежды, что богиня поможет, потому что богиня мертва.

– Зачинатель.

– Зачинатель?

– Ашери искала Зачинателя. Того, кто помог бы ей открыть Врата. Это может быть также и целью Сиры. Все погибнет, когда откроют Врата. Мы вольемся в море душ нового существа. Станем частью новых ангелов, рожденных из яйца, на котором мы живем.

Только Айкарду я мог открыть эту истину. Но судя по тому, как крепко он стиснул рукоять шамшира, даже его она, кажется, испугала.

– Как ты это узнал?

– От Ибласа, султана ифритов. Вы с Сади были правы во всем.

– Значит, ты завоевал преданность ифритов. Это хорошая весть. – Он пригладил желтую бороду. – Не хочу менять тему, но, чтобы должным образом обсудить все это, мы с тобой должны быть на равных. Для начала я должен рассказать о слухах, которые дошли до меня в Кашане.

– Слухи?

– Знаешь, что происходит на островах на юге?

– Мне известно, что их оспаривают Кашан и Саргоса.

Айкард кивнул.

– Некоторые острова контролирует Саргоса, которая фактически подчинялась Крестесу. Но, похоже, роли у них поменялись. Саргоса разбогатела на торговле и грабежах и теперь, после разгрома крестейцев у Сир-Дарьи, получила сильное влияние на Крестес.

– Что из этого следует?

– Флот Саргосы так многочислен, а галеоны так велики, что кашанцам трудно с ними справиться. Даже с помощью двух магов. Потому Бабур продал один из своих островов Шелковой империи и тем самым приобрел могущественного союзника в войне против Саргосы. В ответ Саргоса тоже продала один из своих островов государству под названием Талитос.

– Никогда о таком не слышал.

– Ты никогда не слышал о нем, потому что оно лежит за туманным морем.

Еще одно странное осложнение.

– Может, покурим кальян?

– Тебе не стоит смешивать опиум и гашиш.

– Почему бы и нет? Никогда не было с этим проблем.

Айкард усмехнулся и покачал головой.

– Я видел, как после этого переставали дышать и люди посильнее.

– Кто сильнее меня?

– Просто слушай. С незамутненным разумом. Я когда-то сказал тебе, что родом из-за туманного моря. На Саргосе я оказался только после того, как со мной произошло нечто странное. Я был ребенком, поэтому мало что помню об острове, где родился… Остались только мимолетные образы.

Мне хотелось перевернуться на спину. Лежать так долго на животе, вдавив лицо в подушку, было неудобно.

– Я помню, ты что-то говорил о столпах света.

– На островах нас окружали… разные создания. Одни в воде, другие на небе. А иногда они появлялись даже из-под земли.

– Что за создания?

– Не помню, чтобы я когда-нибудь видел хоть одно, но мы всегда чувствовали, что они там.

Я тоже всегда чувствовал присутствие джиннов, еще до того, как стал видеть невидимое. Возможно, Айкард описывал нечто подобное.

– Понятно. А что еще ты помнишь об этом месте?

– На острове ни у одного из нас не было матерей или отцов. Сестер и братьев. Мужей и жен.

– Тогда как вы относились друг к другу?

– Мы все были равны. И все жили в страхе. Иногда… иногда люди уходили и не возвращались. Только позже я узнал, что их… приносили в жертву.

– Приносили в жертву?

Айкард кивнул.

– Повсюду из океана поднимались столпы света. А потом с небес раздавались звуки.

Дверь опять со скрипом приотворилась. Заглянула служанка с остреньким подбородком, удивленно посмотрела на меня и поспешно ушла, вероятно, позвать целителей.

– Ты сказал, звуки?

– В тот день приходили старейшины и забирали много людей. Их вели на черные пирамиды, такие огромные, что вершины пронзали облака. И больше мы тех людей не видели.

Это напоминало одну из страшных сказок Тенгиса.

– Так вот что творится там, за туманами? А я надеялся найти там новые, невиданные вкусы кальяна.

– Возможно, они там и есть, – нервно усмехнулся Айкард. – Я говорю лишь об одном острове. Но, побывав там, я знаю, что те твари не любят нас, а только терпят по какой-то причине. Ну, я имею в виду, что город, который строили сотни лет, землетрясение может сровнять с землей за час. Здоровый человек может завтра скончаться от болезни, о которой даже не думал. Нас едва терпят. – Он вздохнул. – Но это еще не конец моей истории.

– Ты начал говорить о человеческих жертвоприношениях. И мне не терпится узнать, что же дальше.

– Однажды появились столпы света и раздались звуки. Я был среди тех, кого предназначили в жертву. Мы целый день взбирались на пирамиду, и несколько мальчиков и девочек умерли в пути. Я помню, как сделал последний шаг на плоскую поверхность вершины, лежащую над облаками.

– И что было дальше?

– А дальше я очнулся в Саргосе.

Моя скованность не позволила покачать головой.

– Какой странный финал.

Айкард подошел к стоявшему в углу столику с серебряным подносом, налил себе ледяной воды и залпом выпил.

– Еще не все, – сказал он, возвращаясь ко мне. – Я очнулся в приюте. А взглянув на свое отражение в воде, понял, что это не я. Я был не в том теле, в котором жил на острове.

Я поежился от внезапного холода.

– Тебя, наверное, заколдовали?

– Не знаю.

– Быть может, тебе все это приснилось?

– Я абсолютно уверен, что это не сон.

– Тогда, возможно, ты умер и родился заново.

Айкард смотрел на свои руки.

– Даже теперь… у меня такое чувство, что это не мои руки. Что я их у кого-то одолжил. И даже теперь я меняю разные роли, поскольку знаю, что никогда не буду собой.

– Возможно, то же самое чувствует и Лунара.

– Что ты собираешься с ней делать?

Он явно испытывал облегчение от того, что рассказал мне свою историю. Но теперь мне приходилось нести еще более тяжелую ношу, а ноги слабели от сомнений.

– Не знаю. – Лунара заняла место Сади, об этом слишком тяжело сейчас думать. Но это не значит, что Сади мертва. Она еще там, как была Нора, когда Зедра заняла ее тело. – Я разгромлю Сиру, освобожу Зелтурию и восстановлю Кярса в правах законного шаха Аланьи. А после отправлю Лунару обратно. – Но возвращу ли я этим Сади? Я мог бы снова убить Лунару, но это тело принадлежит Сади, а я люблю Сади. Хотя любил и Лунару.

Слишком много вопросов, чтобы разобраться под опиумом.

Айкард опять схватился за рукоять шамшира.

– А если они хотят, чтобы ты это сделал?

– Они?

– Боги.

Я рассмеялся до боли в груди.

– Не могу гадать, чего хотят боги. Я обязан поступать так, как считаю правильным.

– Но неужели ты думаешь, что это подходящее время для войны за престолонаследие? Не все ли равно, кто будет шахом Аланьи?

– Конечно нет. Шах Аланьи защищает Зелтурию, а Зелтурия защищает Врата. – Даже если Зелтурия и окажется под властью Мурада, она всего в дне пути от Кандбаджара и престола Аланьи. В этом смысле Кандбаджар – это врата Зелтурии. – Без достойного человека на троне ангелы и их последователи воспользуются хаосом дурного правления как преимуществом – как всегда и делали.

– Разве Кярс – достойный правитель? Тебе нужно напоминать, как он привык потакать своим желаниям?

– Большинство шахов наслаждаются дарованными им удовольствиями. Но я видел его трезвым так же часто, как и пьяным. И я знаю, он заботится о народе – уж точно больше, чем Сира. А самое главное… что он меня слушает.

Айкард усмехнулся.

– Ну конечно. Ты хочешь сам рулить кораблем?

– Если я не буду держать руку на штурвале, то и спать не смогу. Кярс уравновешен, достаточно силен и решителен, когда надо, и в то же время готов прислушаться к мудрым советчикам. Он делает то, что считает правильным.

– Я тоже. – Айкард поднялся. – Я собираюсь на острова, чтобы встретиться с людьми из Талитоса. Я должен узнать правду, и, думаю, они ею владеют.

А я был бы рад избавиться от этого знания, если бы мог. О, как я скучал по своему блаженному островку невежества.

– Ты думаешь, правда стоит того? Во время осады Растергана я знал одну очаровательную женщину, она пекла для нас хлеб. Я был влюблен в Лунару, но даже я не мог отвести взгляд, когда та девушка месила тесто. Однажды несколько янычар внезапно заболели и умерли. Селим заподозрил отравление и схватил ту женщину, прибил к шесту и освежевал на глазах у ее семьи. Ты знаешь, что было под ее сияющей кожей? Кровь, мышцы, жилы и кости – вот правда, скрытая под ее мягкостью. Ты хочешь знать, что выплеснется из тебя с одним ударом клинка? Нет, если бы мы держались за правду, то не покидали бы своих домов. Мы просто с ума сошли бы от страха.

– Она в самом деле была виновна?

Я пожал плечами.

– Теперь узнать невозможно. Селим верил в ту правду, в которую хотел верить. Все, что я знаю, – при осаде Растергана мы победили.

– И как далеко тебя завело собственное невежество? Насколько ты счастлив, полагаясь на милость того, что отказываешься понимать?

Он был прав. Нам всем приходится выбирать между правдой и счастьем. И то и другое по-своему ведет к разрушению.

– Желаю тебе удачи в море, Айкард.

Спустя несколько минут после ухода Айкарда дверь опять скрипнула, и вошел человек, с которым мы довольно долго не виделись.

– Значит, это ты меня спас, – сказал я ему. – Теперь понятно, почему здесь нет Рухи.

Эше кивнул. Его грубый кафтан был велик для костлявого тела.

– Извини, пришлось нарисовать на твоей спине кровавую руну. Но ты можешь прятать ее под рубахой.

– Уж поверь, мне случалось заключать сделки с ценой посерьезнее татуировки. Что ты здесь делаешь, Эше?

– Я здесь живу. Мерва – мой дом.

– Ах да. Я забыл, что ты местный.

Стоит ли рассказывать ему о Лунаре? Можно ли доверять Эше, учитывая то, что он сделал с Рухи?

– Я хочу кое о чем поговорить. – Он прикрыл дверь, но остался стоять, скрестив руки на груди. – Я две луны изучал каждый том из отцовской библиотеки. Но лекарство от кровавой чумы мне все еще не дается.

Значит, вот в чем подлинная причина его возвращения домой.

– Ну, я тоже его не знаю.

– До меня дошли слухи, что тебя видели влетавшим в кровавый туман и вылетавшим оттуда. Это правда?

– Да.

– Каково там, внутри?

С виду вполне невинный вопрос. Должен ли я обременять Эше правдой? Может быть, он жаждет этого, как Айкард.

– То кровавое облако – средоточие зла. Вызванные Сирой крестейцы поражены странными и разнообразными недугами, собственные ангелы терзают их денно и нощно. Безопасно только в усыпальнице Хисти.

– Ангелы? Ты можешь их описать?

Я представил того ангела с двенадцатью огнями и прикрыл глаза, стараясь подавить страх. Эти голоса до сих пор звучат у меня в ушах. Песнопения с дальних звезд охватывали мой мозг как щупальца.

– Мне бы не хотелось.

– Тогда мне придется посмотреть на них самому.

– Это было бы очень глупо.

Эше усмехнулся.

– Пока все вы заняты борьбой за престол Аланьи, кто-то должен делать что-то и для людей. Ты понимаешь, что произошло в Химьяре? Что кровавая чума будет распространяться? А если она подобна той, что была у меня на родине, то охватит всю Аланью и даже часть южного Сирма. И если пойдет на восток, то даже Челюсть Джалута не помешает ей поглотить Кашан.

Рухи ясно дала понять, что Эше считает себя спасителем. Я думаю, в этом мы с ним похожи.

– Чего ты от меня хочешь? Благословения? – спросил я. – Считай, ты его получил. Иди и делай что должен, спасай всех нас.

– Я так всегда и делал.

– Я знаю, ты пытаешься. Ты полон благих намерений. Но меня удивляют твои решения. Даже мы, янычары, не так охотно терзаем невинных.

– Чего я добился бы, сомневаясь в своих суждениях? Я от рождения наделен даром писать кровавые руны и верю, что на то была причина. Я не могу сидеть сложа руки, варясь в сомнениях.

– Ты мучил невинную девушку. Потом поддерживал зло до тех пор, пока не стало слишком поздно, чтобы с ним справиться. Тебе как никому другому следует уделять место сомнениям. Возможно, это сделает тебя лучше.

– Я обдумаю твой совет.

Он открыл дверь и собрался уходить.

– Постой, – сказал я. – Ты должен кое-что знать.

Он остановился на пороге. Мне не хотелось ему говорить, но, зная, как далеко способен зайти этот человек, придется хотя бы предупредить.

– Если тронешь хоть волосок на голове Сади, я тебе кишки выпущу, Эше.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Мы с ней дрались только раз, скорее из-за недопонимания. Она всадила в меня стрелу, но между нами нет вражды.

Однако вражда была у него с Лунарой, и я сомневался, что, если появится возможность ее убить, он пощадит Сади.

– Эше… Сади – больше не Сади.

– Что?! Чего ты мне недоговариваешь?

Я по-настоящему боялся того, что он может с ней сделать. Теперь, когда действие опия слабело и боль начинала напоминать о себе, я, лежа на животе, вдруг ощутил, что Сади уже нет. Мы больше не можем обедать вместе, обсуждая проблемы. Или просто наслаждаться легкостью и тишиной, грызя финики. Мы странная пара, даже мне так казалось, но находиться с ней рядом почему-то было чудесно. Сильнее всего мне хотелось вернуть ее, как я уже однажды сделал.

– Сира вернула Ашери так же, как Марот Зедру. В теле Сади.

Эше молча растерянно смотрел на меня.

– Пообещай мне, Эше, что ты не причинишь вреда Сади.

– Я не могу этого обещать. Ты знаешь почему.

– Если ты что-то ей сделаешь, обещаю, я поступлю с тобой хуже, чем ты обошелся с Рухи. Я постараюсь, чтобы ты страдал, как…

– Если я и причиню ей вред, это будет вполне справедливо, – перебил он. – Это ради всего человечества.

– Нет! – Было больно, но я не мог не кричать. – Послушай, Эше. Перед тем как я убил Ашери, она раскаялась. Она сожалела о том, что сделала.

– Если это правда, она не станет помогать Сире.

– Но она не знает, что происходит. Сира наверняка солгала ей!

– Даже если так… Я не позволю ни одной из них усугубить положение. Это мой долг перед землей и ее народом.

Я зло усмехнулся.

– Долг? Перед кем? Апостолы ведь тебя изгнали.

– Ты считаешь, в этом заключается долг? Служить шаху или шейху? У всех есть долг, но только перед друг другом. А не перед ублюдками, посаженными над нами.

Я попробовал встать, но спину обожгла боль. Эше воспользовался моментом и вышел из комнаты.

– Проклятье.

Я надеялся, что к моей угрозе он отнесется так же серьезно, как к своему долгу.

Благодаря кровавой руне на следующее утро я был достаточно здоров, чтобы стоять на ногах, хотя боль и вскипала, когда пожелает. Ходить было больно, поэтому для поддержки я пользовался простым деревянным посохом. Доспехи, теперь пробитые, я не надел. Оставил Кинну, пусть спрячет в укромном месте.

Хотя мне хотелось лететь к Лунаре и унести ее куда-нибудь в безопасное место, где мы могли бы поговорить, я знал, что Сира так просто этого не допустит. Что невозможно спасти Лунару – спасти Сади, – не уничтожив сначала все амбициозные замыслы Сиры. Поэтому я отправился из Мервы в экипаже. Город был красивый, с разноцветными куполами и колоннами, сложенными из глиняных кирпичей. Базар огораживала стена, а внутри вились улицы, затененные тростником. В храмах красовались фонтаны, укрытые собственными куполами, а массивные ворота были украшены геометрическими узорами.

Славный город, только у меня не было времени им насладиться. Добравшись до лагеря Бабура, я немедленно попросил аудиенции у шаха. Стражники в зерцальных доспехах, со скорострельными аркебузами и ухоженными усами провели меня в его великолепный шатер. По всему шатру были расставлены стеклянные чаши с фруктами, разноцветные, как и сами плоды. Шах Кашана восседал на оттоманке в окружении придворных и визирей, разместившихся на полу. Увидев меня, он приказал им уйти.

Когда мы остались одни, он поднялся с оттоманки и приблизил ко мне свою массивную тушу. Мы с ним были примерно одного роста, и я чувствовал фруктовый запах его дыхания.

– Без доспехов ты выглядишь не особенно устрашающим, – заметил он.

– Я и не стараюсь никого устрашать. Вам бы следовало быть за это признательным.

– Тем, кто страшен по-настоящему, не нужно стараться. Тем не менее я не могу прикончить тебя, хотя мне больше всего хочется присоединить твою голову к моим охотничьим трофеям. У тебя теперь доспехи крепче прежних – вера.

Значит, мой гамбит вышел лучше, чем я надеялся.

– Настоящие мужчины готовятся к битве, помня о долге перед страной и народом. – Мне следовало бы поблагодарить Эше за эти слова. – Настоящий ли ты мужчина, шах Бабур?

– Ты и с шахом Мурадом разговаривал таким язвительным тоном, не склонив головы?

Я не склонил голову перед шахом Бабуром при входе в шатер. Странно, если вспомнить, как усердно Тенгис вдалбливал эту привычку всем янычарам.

– Вы достойны того, чтобы я склонил голову, ваше величество?

– А ты достоин пить мою мочу? Как посмел какой-то янычар так разговаривать с шахом Кашана? Ты хоть помнишь суку, которая тебя родила, или говнюка, который ей засадил?

Я покачал головой.

– У меня есть только один отец, и он учил меня уважать великих шахов из рода Селуков – до тех пор, пока они не предают свою веру.

– Слушай, ты, жалкий раб. Я достойный потомок Темура и Селука, и такие, как ты, не заставят меня двинуться в поход.

– Но вас все-таки заставили.

– Проклинаю тот день, когда я это допустил. Может, ты и сделал много доброго для Аланьи, но что для Кашана? Что народ скажет про своего шаха, названного лицемером и вынужденного ответить на это? Ты желаешь усилить моих соперников? Это ты и делаешь. И за Челюстью Джалута из-за этого прольется кровь.

Он был прав, так и будет, я даже не сомневался. Дальше спорить с ним бесполезно. Может, ему требуется немного сочувствия.

– Я служил трем шахам. Я понимаю, насколько важно выглядеть самым сильным человеком своего царства. Если вы хотите быть сильнейшим из всех, то возглавите поход за освобождение Зелтурии. Если нет – тогда через несколько лун эту славу завоюет шах Сирма. Думайте об этом как о возможности, предложенной скромным янычаром могущественному шаху.

Я изложил все как можно высокопарнее.

– Ты паршивый кусок слоновьего дерьма. Не подумай, что меня легко уболтать. Перед армией и народом мы с тобой отныне союзники. Но знай, что в моем сердце для тебя нет ничего, кроме презрения. Ты отвлекаешь меня от дворцов, женщин и детей. И не думай, что славой я дорожу больше, чем ими. Я пришел сюда за легкой победой, а ты вынуждаешь меня рискнуть всем ради трудной.

Я опять окинул взглядом шатер. Столько фруктов, драгоценностей и комфорта, – слабак никогда бы его не покинул.

Я усмехнулся.

– Легкая жизнь заглушила вашу жажду. Мужчина должен жаждать битвы сильнее, чем женщин и детей. Потому что только в бою заостряется клинок. Вы можете заставить кого-то склонить перед вами голову из-за того, кем были ваши предки, но тупое оружие никто по-настоящему не уважает.

– Я закончил с тобой препираться. – Он выпятил грудь, отчего живот еще больше раздулся. – Ты мне нужен, чтобы спланировать этот поход и сражение после него. Будешь прибывать сюда каждый день на рассвете и не покинешь лагерь, пока я тебе не позволю.

Я склонил голову, но не отвел от него взгляд.

– Все это не противоречит моей собственной воле. Но можете считать, что удерживаете меня силой, если это доставляет вам удовольствие.

– Мне это не доставляет удовольствия, безумец. Я шах Кашана. Мне доставляет удовольствие усиление могущества моего царства. А еще мне нравится смотреть на сады Роншара вместе с принцами и принцессами. Удовольствие от священных войн я оставлю кровожадным сирмянам.

– Сын Темура, – с горечью заключил я, усмехнулся в последний раз и захромал из шатра.

29

Базиль

Томус лежал в своих покоях на ложе из верблюжьих шкур, а над ним стоял седобородый лекарь. Медовые глаза Томуса стали нездорового горчичного цвета. На двойном подбородке выступили капельки пота.

– Его дыхание, – сказал лекарь-дикондиец по имени Тео. – Оно сбивчивое. Как и сердцебиение.

– Что ты можешь для него сделать?

– Я дал ему обезболивающее. К сожалению, более полезные лекарства оказались… испорчены.

Мне не хотелось знать, каким образом. Я опустился на колени у постели Томуса. Судя по его раздувающимся щекам, ему явно приходилось несладко.

– У Маркоса получилось? – хрипло просипел он.

– Не волнуйся за него. Я спрошу Кярса, позволит ли он тебе остаться в храме Хисти. Там и воздух получше, и лекари. – Я взглянул на Тео. – Я не хотел тебя обидеть. Но у них было на семьсот лет больше, чем у тебя, чтобы выучиться.

Тео приложил руку к сердцу и вышел.

– Государь император, – сказал Томус. – Разве шах Кярс меня пустит? Я ведь вел себя эгоистично.

– Твой эгоизм мог бы всех нас спасти. – Я напряженно вздохнул. – Когда ты пытался удрать на верблюде, тебя направляло верное чутье. Да, я угрожал тебе смертью. Но теперь думаю, что мне следовало бы бежать вместе с тобой. Как и всем нам.

Томус немного поразмыслил, сипло и неровно дыша.

– Я тоже о многом сожалею. Но, как ни удивительно, не о приходе сюда. Если мы выживем, то получим целый мир, полный чудес.

– Чудес? Или женщин? – хмыкнул я.

– Женщины тоже не помешали бы. Хотя я все равно не женился бы на женщине из Никсоса.

– Никогда о таком не слышал. А что не так с тамошними женщинами?

– Моя мачеха оттуда. Она носила меч на поясе и размахивала им, когда ссорилась с моим отцом. Там женщины обычно носят мечи. – Томус покачал пальцем. – Если выживешь в этой передряге, не женись на женщине из Никсоса.

– Может, с тех пор все изменилось. Семьсот лет – долгий срок.

Томус закашлялся и уже не мог остановиться. Мне оставалось лишь ждать, когда закончится приступ.

– Прошу прощения, государь император. Мне совсем не хотелось слабеть в такие времена.

Быть может, следовало послать его через южный проход с просьбой к Сире взять его в плен. Но что, если Томус вычислил бы мое желание и содержимое письма? Падшие прочитали бы, что у него на уме, и сожрали бы его.

– Недавно мне снился сон, – сказал Томус. – Я был на своей винодельне в Деймосе со старшим сыном, Ставом.

При упоминании этого юноши я поморщился.

– Надеюсь, это принесло тебе облегчение.

– С тех пор как ты его убил, мне трудно любить кого-то из своих детей. Я всегда боюсь слишком к ним привязаться.

– Прости, Томус. Я сделал это в пылу сражения.

– Я знаю. Но он был моим первенцем. – Томус всхлипнул. Как это не похоже на него – плакать у меня на глазах. – Когда он родился, я раздал каждому жителю Деймоса по серебряному дукату. И пообещал Архангелу, что, если он сохранит Става целым и невредимым, я буду самым преданным его слугой.

То же самое обещание много лет назад я дал ради Дорана.

– Я никогда тебе этого не рассказывал, но клянусь, сейчас я открою чистую правду. В тот день на острове, после того как Став прорвал оборону моих лучших воинов, он бросился прямо на меня, и в его глазах полыхал огонь. Я был уверен, что он меня убьет, но решил умереть, сражаясь. Поэтому обнажил спату, и мы со Ставом сошлись в схватке, которую я никогда не забуду. Ее надо было увековечить в песне. Я с радостью назначил бы его своим Первым копьеносцем.

Мои слова вызвали у Томуса улыбку, и я был этому рад.

– Мой мальчик был таким сильным. Они с Дораном могли бы стать лучшими друзьями.

– Может, он снова тебе приснится.

– Не хотелось бы. Уж больно горько просыпаться.

Вот бы мы могли проснуться у своих очагов, а не здесь.

– Отдохни, Томус. Я постараюсь тебе помочь.

Чтобы укрепить обоюдное доверие, я взял Кярса на обход Зелтурии. Точнее, того, во что она превратилась в кровавом тумане. Мы зашли в район Ядавия с многочисленными каменными колодцами, увенчанными гладкими деревянными крышками. Я отодвинул одну и увидел растущие в розовой воде глаза.

Кярс выблевал завтрак на камни.

Затем мы посетили кладовые. Туши коз и овец сочились липкой желтой жидкостью. Лекари утверждали, что это часть крови.

После этого мы завернули к амбарам. Среди зерна появились зловонные мешочки с белым гноем. При прикосновении они лопались, а брызги разрастались, иногда прямо на коже. Лекари определили, что это именно гной.

Я показал Кярсу вены в горе. Мы прижались к ним ушами и услышали сердцебиение. Я повел его посмотреть на цветы, растущие из животов раненых, лежащих в пещере, и на сад, в который она превратилась.

Я вел его по пещерам, наполненным людьми с завязанными глазами, каждого из которых я мог назвать по имени. Не все еще потеряли зрение, но, похоже, повязками лучше всего удавалось предотвратить повреждение глаз кровавым туманом. Некоторым пришлось заткнуть уши, чтобы не потеряли слух. Никто не знал, почему эти напасти поражают одних и не поражают других, почему то появляются, то исчезают.

– Если я или кто-то из командования заболеет, ты пустишь нас в храм? – спросил я Кярса.

Абу перевел.

– Тебя и твоих родных. Но я не могу сделать это для твоих военачальников. Они убили слишком много моих людей.

– Это я им приказал.

Кярс вздохнул.

– Там, откуда я родом, в убийстве обвиняют тех, на чьих руках кровь, чтобы правители избежали осуждения. Я уже сказал всем в храме, что твои воины убивали жителей Зелтурии вопреки твоим приказам. Как еще, по-твоему, я мог позволить тебе войти в это священное место после такой резни?

Я понимающе кивнул. Но это означало, что Томус не укроется от кровавого тумана. Мне придется найти другой способ его спасти.

Я решил не показывать Кярсу Падших ангелов. Слишком многих мы потеряли в южном проходе, когда они погрузились в пучину безумия и отчаяния. Некоторые выдавливали собственные глаза. А другие заливали в уши раскаленный металл, надеясь заглушить песнопения. Но тщетно.

Несмотря на все предупреждения, Като настоял на том, чтобы увидеть ангелов.

– Я всякого повидал в Химьяре, друг мой, – сказал он. – Там были и ангелы. Я знаю, что нельзя смотреть на них слишком долго.

Геракон повел его к проходу. Като вернулся потрясенным, с капельками пота в бороде.

– Те были не такими, – признался он и побежал в храм Хисти – единственное место, избавленное от этого кошмара.

Позже мы принесли тела тридцати человек, погибших в южном проходе. Они пытались сбежать из Зелтурии. На телах не было ран, только кожа побледнела из-за того, что Падшие высосали всю кровь. И сожрали внутренние органы. Все внутренности исчезли и были заменены странной прозрачной жидкостью с запахом жженого сахара. Лекари определили, что это вода с древесным соком.

Мне оставалось лишь надеяться на то, что Кева придет. А если нет, мы сгинем в пасти какого-нибудь чудовища.

Когда Кярс удалился обратно в храм Хисти, я вернулся в свои покои, чтобы хоть немного отдохнуть.

– Интересный трюк ты придумал, – сказала Саурва, скрывающаяся в складках кровавого тумана. – Послать Маркоса с письмом к Сире и попросить взять его в плен. Порой я забываю, насколько люди бывают хитроумны.

Я сел на кровати и потер сонные глаза.

– Так значит, у него получилось. – Я с облегчением приложил руку к сердцу. – Благодарение Архангелу.

– Вот только он дошел не в целости. – Она подплыла ближе. Ее глаза были словно залиты черными чернилами. – Стратег без зрения почти так же бесполезен, как дэв, не умеющий менять обличье.

Я не хотел показывать ей, как расстроен, и держал себя в руках.

– Он выжил. И более того, освободился от тебя и Падших.

Саурва хлопнула себя по бедрам.

– Ты освободил одного человека из пятидесяти тысяч, ну и герой же ты, папочка. К несчастью, теперь мне придется изменить наше соглашение. Всякий, кто попытается покинуть Зелтурию, какие бы у него ни были намерения, окажется в море душ, у ангелов.

Я и не подумал о том, как отреагируют Падшие на мой поступок. Я лишь пытался спасти старого друга. Неужели из-за благих намерений я подверг опасности всех остальных?

– В лагере Сиры нам дают воду и провизию.

– В Зелтурии полно еды и воды, папочка.

– Мои люди не могут питаться этой испорченной дрянью.

– Тебе следовало подумать об этом прежде, чем пытаться нас обдурить.

Я раздраженно сжал кулак. Откуда мне знать, передала ли Сира письмо Кеве? Откуда мне знать, придет ли спаситель?

Глаза Саурвы превратились в зеленые, как море, а зрачки стали ромбовидными.

– Помоги нам открыть Врата, папа. Сделай то, ради чего тебя привели сюда. А если не сделаешь, все вы медленно умрете, и тогда я найду кого-нибудь другого, кто выполнит задачу.

– Наверное, чтобы привести меня сюда и в это время, пришлось немало потрудиться. Не думаю, что найти мне замену так уж просто, как ты пытаешься представить.

– Ты сильно ошибаешься. После смерти Лат мне нужно лишь подождать, пока кровавый туман распространится дальше. В конце концов он поглотит все три царства латиан, и сопротивляться будет бессмысленно. Ашери воскресла, и теперь мы можем добиться от нее заклинания, чтобы открыть Врата, нравится ей это или нет. Ты и не особо-то нужен для нашего замысла. – Она недобро улыбнулась. – Но я все равно рада встрече с тобой.

Где-то в ее словах таилась ложь. Я слышал в жизни достаточно вранья, чтобы это понимать. Саурва служит своей богине, а значит, боится ее. Если они могут просто подождать, с какой стати она так настойчиво меня подталкивает? Нет, она боится провала, потому что будет отвечать за последствия.

Как и я.

Повсюду в горах расцвели красные тюльпаны. В каждом цветке находился тонкий мешочек, который лопался при касании, взрываясь кровью. Такова красота, по мнению Падших ангелов.

А во что верил я? Я размышлял об этом, сидя в пустой комнате в глубине пещеры, далеко от всех моих воинов. Я выходил только для того, чтобы навестить Томуса, чья боль все усиливалась. Однако он улыбался и уверял, что его выздоровление «не за горами».

– Я когда-нибудь рассказывал тебе о самом потрясающем дне моей жизни, Томус? – спросил я, когда лекарь дал ему мак.

– Это была оргия? Очень надеюсь, что оргия.

– Не такого рода, как ты любишь, – засмеялся я.

Томус разочарованно вздохнул.

– Ладно, все равно расскажи.

– Мне тогда было семнадцать. Я был помешан на команде Зеленых. Все мои вещи были зелеными. Зеленые штаны, зеленая шляпа, зеленая рубаха, зеленые сапоги. Зеленый флаг, зеленая кровать, зеленая дверь. В Зеленых я верил больше, чем в Архангела. Я знал, что в тот год они обязательно выиграют. Они собрали лучшую команду всех времен. Я до сих пор помню имена всех наездников и могу перечислить все самые яркие эпизоды скачек того года. Я преклонялся перед этой командой в большей степени, чем перед апостолами или богом. Я ел, пил и дышал Зелеными. Помню, как пришел на стадион. У меня было такое чувство, что я в кругу семьи – других поклонников Зеленых. Помню, как радостно кричал, когда мы выиграли первые гонки. Именно это место казалось мне святым и достойным поклонения: я считал, что следовало возносить песнопения во славу гонок, а не во славу ангелов, которые подвергают нас испытаниям. А потом в самой решающей гонке года вернулись Синие. На наших глазах Космо Зефир обошел Кенто Солари за секунду до финиша. – От нахлынувших ужасных воспоминаний я хлопнул себя по бедру, как будто снова оказался там в разгар катастрофы. – И знаешь, что мы сделали?

– Расскажи…

Голос Томуса был совсем слабым. Он никогда не интересовался гонками на колесницах, вот почему я решил, что эта история поможет ему заснуть.

– Мы сожгли половину Костаны. Это было волшебно. Я стал пламенем. Бездумным ветром, несущим в душе огонь и бранящим весь мир. Потому что, когда Зеленые проиграли, мой мир рухнул. Мерзким Сатурнусам пришлось потратить миллионы золотых дукатов, чтобы привести город в порядок после нашего святого гнева. Конечно, я был кретином. Но в каком-то смысле я до сих пор такой. По-прежнему хочу, чтобы моя команда победила, больше всего на свете. Вот только сейчас это уже не гонки. И я сам – предводитель. И побеждал. Я побеждал, и все мы пели хвалу. И что произошло потом? Появилось облако крови и перенесло нас в другое время. И теперь… теперь мы проиграли. А жечь здесь нечего.

К тому времени как я пришел к этому печальному выводу, Томус погрузился в безмятежный сон. Удивительно, насколько я дорожил человеком, который первым бросился бежать, как только на небе появилось кровавое облако.

Быть может, потому что он относился ко мне с заслуженным скепсисом. Он не купился на легенду о Зачинателе и ложь, которую я рассказывал всем воинам, дабы они следовали за мной. Ложь, в которую я и сам поверил лишь потому, что выиграл много сражений и пробил много стен.

Позже я заметил, что другие тоже начали во мне сомневаться. Я видел это в их наполненных тоской взглядах. Среди них был и префект Геракон, Первый копьеносец. Он доносил до меня тревоги легионов:

– Почему мы не вторгаемся в храм Хисти? Почему позволяем шаху Кярсу разгуливать по городу? Почему нарушили договор с Сирой, хотя она нас кормит?

Другие воины не задавали таких вопросов в лицо, а значит, перестали мне доверять. Вероятно, в Гераконе они нашли отдушину после моей сомнительной святости. Он был самым искусным из моих командиров, и, возлагая надежды на чистую силу и мощь, воины могли освободиться от ига принципов, насаждаемых священниками и мною.

Я не сердился на них за это. Ведь мои принципы нас подвели. Мы проиграли гонку.

– Прикажи нам очистить храм, как и собирался с самого начала, – молил Геракон. – Тогда мы сможем там поселиться и наконец-то дышать чистым воздухом.

– Это блажь, Геракон. Пятьдесят тысяч человек там все равно не поместятся.

– Я знаю. Но даже если мы будем убивать друг друга за право там находиться, – все лучше, чем медленная смерть. Все лучше, чем смотреть, как из глаз заболевших прорастают цветы. Ты ведь наверняка это понимаешь, государь император.

Я задумчиво кивнул и велел ему уйти.

Хотя никто ничего не делал и не говорил против меня, было лишь вопросом времени, когда моя власть над армией в пятьдесят тысяч воинов пошатнется. Южный проход это доказал: хотя я поставил там охрану, люди по-прежнему пытались улизнуть, и мы находили в песке тела без крови и без души.

Их я тоже не винил. Я никого не мог винить в реакции на это испытание. Потому что это вовсе не испытание. Даже не наказание. Это злая шутка. Я обещал покорить Зелтурию, и Несотворенный позаботился, чтобы я этого добился. Шутка в том, чего это нам стоило.

На следующее утро я навестил Томуса. Он превратился в сад. Все его тело покрывали красные тюльпаны. Красный тюльпан вырос даже на руке Тео, лекаря.

– Он умер? – спросил я.

Тео кивнул.

– Как все это могло так быстро вырасти?

– Не знаю.

Неужели все мы вот так погибнем? А я останусь последним, и мне придется смотреть, как все легионеры превращаются в цветочные клумбы.

– Прости, друг мой. Прости за то, что не смог тебя спасти. – Я вытащил четки, которые уже очень долго не перебирал, и сжал нанизанные на нитку бусины. – Надеюсь, теперь ты вместе со Ставом. Я помолюсь за это.

Мы закопали Томуса в яме. Геракон не появился на короткой церемонии, а Йохан спел успокаивающие молитвы. Вместе с Томусом ушло некое подобие Малака, Источника силы, чьи восемь конечностей начертаны на нашей эмблеме. Но где теперь его сила?

Подлинный источник силы – это Несотворенный и звезды, которые вертятся вокруг его пальцев. Ангелы нас не слышат, пока мы заперты в проклятом тумане. Как бы громко мы ни кричали, нас не услышат.

Латиане прозвали меня Базиль Изгнанный. Вот бы так оно и было. Вот бы меня изгнали, а не навязали такую судьбу. Но я сам виноват. Это я привел всех сюда своими обещаниями, обманом и честолюбием.

По правде говоря, я сам сыграл с собой злую шутку. Я никакой не Зачинатель, разве что открою Врата. И я не хочу приближать Конец времен. Не хочу стать инструментом в руках Падших, хотя, похоже, таково было мое предназначение с самого начала.

Теперь каждый день умирала сотня человек. Некоторые от безумия, другие от того, что из всех отверстий у них сочились кровь или гной, но большинство сами избавляли себя от мучений, вонзив нож в сердце.

Какое облегчение, что мы не взяли с собой жен и детей. Наверное, они до самой смерти не переставали гадать, что с нами случилось. Лучше умереть, теряясь в догадках, чем хотя бы представить жуткую правду.

Я не переставал думать о Доране. Доране среди камней. Доране, обреченном на судьбу хуже смерти. Мой наследник. Пусть в нем и текла кровь другого мужчины, но его добродетели доказывали, что кровь не имеет значения.

Он снился мне, как Томусу снился его первенец. Но сладкий сон о шестилетнем Доране, бегущем по пляжу Мавроса из золотого песка, скоро превратился в кошмар. Я вдруг увидел чудовище с восемью паучьими лапами. А над лапами торчала человеческая шея. Без головы. Только шея с восемью паучьими лапами.

И как только я это увидел, зазвучали странные песнопения.

«Скажи созданиям, лежащим на чреве моем: почему сердца ваши так тверды? Почему они не тают при виде чудес?»

Я пытался отвернуться. Но на шее появились лица, и безошибочно узнаваемый голос Дорана произнес с придыханием: «Государь отец».

– Это ты, сынок?

На коже, покрывавшей шею, появилось нечто, напоминающее лицо Дорана.

– Отпусти меня, отец. Пожалуйста, отпусти.

– Я пытался, Доран. Правда пытался. Но любовь не позволяет. Я должен тебя спасти.

– Спасать меня уже слишком поздно. Всегда было слишком поздно.

Похожая на паука тварь затряслась, из шеи донеслись крики. И снова песнопения.

«Скажи созданиям на моем чреве: почему вы упорствуете в своей глупости? Почему не хотите слиться воедино с кричащей улыбкой ангела?»

Стук в дверь пробудил меня от этого кошмара. Все тело было мокрым от пота, а глаза полны слез.

– Кто там?

– Это я, отец.

Я вскочил с постели и открыл дверь.

На пороге стоял Доран. Вьющиеся черные волосы аккуратно лежали на плечах. Он улыбался, его карие глаза были полны радости.

Я обвил его руками.

– Это же не сон, правда?

– Нет. Не сон.

– Где ты был все это время?

Доран прошел мимо меня к столику, под которым я хранил «Мелодию Михея».

– В Лабиринте.

– Ох, сынок… Как же ты выжил в этом жутком месте?

– Ангелы кормили меня манной, отец.

– Манной?

– Это фрукт с дерева, растущего на небе вверх тормашками. Иногда оно осыпает манной как дождем, если встать под ним.

Я понятия не имел, о чем он толкует. Я никогда не слышал о перевернутом дереве. Разве что он говорит о Сакласе, но как один из Двенадцати оказался в Лабиринте?

– Как тебе удалось сбежать?

– Я шел внутри ангела Михея в то место, где полно стекла.

– Внутри… Михея?

Откуда там взялся еще один из Двенадцати?

– Да, отец. Я увидел дверь и тебя в ней, ты плакал, перебирая четки. Я прошел в дверь, и вот я здесь.

Неужели такое чудо и впрямь возможно? Неужели Архангел все-таки услышал мою отчаянную мольбу?

– Тебя должен осмотреть лекарь. Я отведу тебя в храм Хисти. Кярс сказал, что пустит туда членов моей семьи.

По лицу Дорана медленно расплылась улыбка. А потом он засмеялся, обнажив белые зубы.

– Что тут смешного? – спросил я.

– Именно в храм Хисти я и должен направиться.

– Зачем?

– Я думаю, ты знаешь.

Ноги Дорана задрожали. Он упал, стукнувшись коленями о ковер. Из его рта и глаз хлынула кровь.

– Доран! Что с тобой?

Я подхватил его, когда из его ушей потек гной. Но почему-то Доран по-прежнему улыбался.

– На помощь! – закричал я. – Кто-нибудь, помогите!

30

Сира

Иногда ощущаешь себя так, словно спала целый век. А потом просыпаешься и не узнаешь ни стен вокруг, ни неба сквозь отверстие в тканевом потолке. Думаешь обо всем, что делала до того, как легла спать, – обо всей своей жизни, – и задаешься вопросом, кто был тот человек?

Так со мной и случилось. Предрассветный неверный свет едва коснулся матерчатых стен юрты. На лежанке у моих ног спала женщина с рыжими волосами. При виде нее я заново ощутила тяжесть всех вопросов, которые меня тревожили.

Кто она такая на самом деле? Душа Ашери, выдернутая из Барзаха, или в ней душа Сади с воспоминаниями Ашери поверх?

Ощутив, что я зашевелилась, она тоже проснулась. Изумрудные глаза чуть светились.

– Я знаю, что ты мне лгала, – сказала она.

Я повернулась на бок, чтобы не смотреть на нее.

– Ничего, – сказала она. – Ты лгала и в то же время сказала правду. Мне известно, что ты не собираешься открывать Врата. Не пытаешься вызвать Великий ужас. Но я знаю, что и Кева не сделает ничего подобного.

Как тактично с ее стороны. Моя ложь раскрыта, но она даже не упрекает меня. Вышло довольно мило.

– Как ты догадалась?

– Думала, пока ты спала. Я о многом думала, в том числе и о том, что делать с тобой, моя подруга, соединяющая звезды.

– Но ты все-таки мне поможешь? Ты научишь меня всему, что знаешь о том, как соединять звезды?

– Да. Но сначала мы должны кое-куда отправиться.

Я села в постели.

– Куда?

– В Тагкалай.

– Тагкалай? Это на другом конце света.

– Мы воспользуемся Лабиринтом.

Меня неожиданно объял холод, и я натянула на себя одеяло из лошадиной шкуры.

– Если это не чрезвычайно важно, я предпочла бы не идти. У меня и здесь дел по горло.

– Перед смертью я получила послание от одного человека, живущего в Тагкалае. Я должна с ним встретиться.

Я сглотнула. Горло словно шипами утыкано. Я наглоталась дыма до потери сознания, и это до сих пор ощущалось.

– Бабур наступает – с лошадьми, слонами и пушками. У меня нет времени тащиться с тобой в Тагкалай.

– Знаешь, чем знаменит Тагкалай?

– Полагаю, университетом. А, еще хранилищами.

– А ты знаешь, что в тех хранилищах?

Я пожала плечами.

– Я уже почти не и помню уроков о хранилищах Тагкалая.

– Там хранили Слезу Архангела.

Ашери ухмыльнулась. Я никогда не видела, чтобы так делала Сади.

Я встала и потерла опухшее лицо. Я в достаточно хорошей форме, чтобы пройти через Лабиринт? Но еще одна Слеза того стоила, ведь она – погибель для моего врага. И мне нужно было завоевать доверие Ашери, раз уж я начала со лжи.

– Если выйдем сейчас, то вернемся до вечера?

Она кивнула.

– Хорошо. Мне понадобится самая толстая накидка. И перчатки. И сапоги. – Я пошла к сундуку с одеждой. – А ты, Ашери? Там безбожный холод.

– Я научилась его переносить. Я готова идти, как только будешь готова ты. И пожалуйста… называй меня Лунарой.

Серым пасмурным утром, когда наши кобылы рысью трусили к границе лагеря, нас догнал Пашанг. Я натянула поводья и сказала Лунаре, чтобы ненадолго нас оставила. Она отъехала вперед, где не могла нас слышать.

– Уже собрались куда-то?

Он почесал мою кобылу за ухом, как ей нравилось.

– Мне нужно заслужить доверие Лунары, особенно после того, как я сделала все, чтобы заслужить ее недоверие.

– А ты хорошо себя чувствуешь?

Он сказал это так заботливо. Мне припомнилось, как он вытащил меня из Дворца костей и принес в свою юрту. Тогда он казался намного увереннее и решительнее. Он был уверен в том, чего хочет – меня.

– Спасибо, что спас меня от Кевы и от того дыма.

– Тебе незачем меня благодарить. Я твой муж. Это мой… долг.

С тех пор как мы захватили Кандбаджар, Пашанг сильно прибавил в весе, поглощая напитки и сладости. Мне всегда казалось, все потому, что он чувствовал себя несчастным, после того как застрял в Песчаном дворце, но я никогда его об этом не спрашивала. Разве не мой долг как жены дать ему хоть какое-то утешение? Если я даже на это не способна, как винить его в том, что он меня не любит?

– Я должна извиниться, – сказала я. – После смерти матери я сказала, что не люблю тебя и что ты мне не нужен… Это было неправильно.

Хотя все было гораздо серьезнее.

– Ничего страшного, Сира. Тебе тогда было больно. Кроме того… меня нелегко любить.

– Не имеет значения, легко или нет. Я должна была хотя бы спросить, как ты. Просто я всегда считала тебя таким сильным… Человеком, который не чувствует горя. Помнишь, ты не раз говорил, что съел собственного отца. – Я усмехнулась, несмотря на чувство вины. – Как ты там говорил – жаль, что не приправил его сначала, да?

– Я так говорю, чтобы устрашить врагов и союзников. Но на самом деле я не в восторге от того, что пришлось съесть отца ради выживания в Пустоши.

Я совсем не старалась понять его, узнать, через что он прошел. Как же ожидать, что он будет все так же любить меня?

– Теперь я понимаю. Мне жаль. Если что-то не так, можешь мне рассказать.

Пашанг кивнул.

– Съев отца, чтобы выжить, я попал во Дворец костей. Там у меня были видения о тебе, и все они сбылись. Я стремился к этому, стремился к тебе, это зажигало во мне огонь. Но теперь…

– Ты можешь мне рассказать.

– Теперь у меня больше нет видений. Больше нет наставлений. Стать на день Норой было просто потрясающе, однако теперь я не знаю, что делать. Не знаю, кем быть. Если я для тебя бесполезен, то и вся моя жизнь ничего не стоит.

Никогда он не говорил со мной с такой горечью. Может быть, он делился своими проблемами с женщинами, с которыми спал. Как жена я не справилась.

– Мы с тобой заодно, – сказала я. – И, чтобы ты это знал, я буду сильнее стараться.

– И я тоже. – Он погладил меня по ноге, а потом похлопал мою кобылу. – Как говорят у нас, йотридов, каждый день хорош, если выезжаешь на рассвете и возвращаешься домой на закате. А пока – береги себя.

Поговорка была силгизская, но я не собиралась спорить.

После краткой поездки мы с Лунарой оказались перед входом в устье пещеры, находившейся внутри огромной красной скалы, напоминавшей гробницу. Внутри носился леденящий ветер.

Я боялась того, что встречу внутри. Боялась своих чувств. Воздев руки, Лунара пробормотала молитву. И тогда из темноты полетели светлячки, приземляясь нам на плечи.

Они мерцали зеленым, совсем как ее глаза.

Светлячки роились внутри пещеры и пульсировали, как звезды в темных глубинах. Я опасливо выдохнула и шагнула вслед за Лунарой.

Некоторое время пещера казалась обычной. В пещерах я разбираюсь неважно, но там были сталактиты, похожие на клыки, сталагмиты, валуны и неровный пол. Никакого света, не считая зеленых огней светлячков, за которыми мы и следовали. Значит, обходных путей не было, – правда, мне они и не очень нужны.

Светлячки вели нас вниз по крутому спуску. Воздух становился суше и холоднее, даже шуба и шерстяной кафтан не спасали от дрожи.

– Стой, – сказала я, стукнув посохом по земле.

Но Лунара казалась слишком нетерпеливой и лишь замедлила шаг, чтобы я могла идти осторожнее. Обернувшись, она взглянула на меня с жалостью.

– У тебя разболелась спина?

Я покачала головой.

– Я не люблю холод.

– А тебе понравилось смотреть, как горит твоя мать?

– Ч-что?

– Что-то в этом роде будет происходить и дальше, если ты не выдержишь этот холод. До тех пор, пока ты не останешься совершенно одна.

Я и так ощущала себя совсем одинокой. Придавало сил лишь презрение к поражению. Меня унизили и отвергли те, кто считал себя лучше меня. Люди вроде Зедры, Кярса и Кевы. Раздавить их было бы для меня удовольствием. Я жила ради этого.

– В прошлый раз светлячки меня согрели. Они знали, в чем я нуждалась.

– Потребность быть в тепле – слабость. Пора ее отбросить. Доказать себе, что можешь пережить холод.

Как по-матерински заботливо с ее стороны. Но она ведь отказалась от этой роли? Вдруг я могла бы заменить ей умерших дочь и сына. Я определенно нуждалась в руководстве при своих ужасных наклонностях.

– Так ты считаешь, – спросила я, – что надо отбросить все слабости?

Лунара кивнула.

– Кева был моей слабостью. Как и мой отец, дочь и сын. Я все это отбросила. – В ее взгляде промелькнула печаль. – И смотри, что это мне дало.

То, что начиналось как воодушевление, теперь пропиталось грустью.

– Ничего это тебе не дало, кроме смерти от руки мужчины, который тебя любил. И ты все же хочешь преподать это как урок?

Ее лицо расплылось в смущенной ухмылке.

– Я до сих пор себя не понимаю. До сих пор не знаю, о чем сожалею, а о чем нет.

– Ты могла бы быть моим зеркалом. – Я улыбнулась ей в ответ.

Может, следует думать о ней как о подруге, а не как о матери? Я нуждалась в друге.

– К счастью, я больше не излучаю холод. Я свободна от проклятия маридов. – Лунара протянула руку. – Ты готова бросить вызов своему страху?

Светлячки вились в темноте за плечами Ашери. Откуда-то доносился стук капель.

Бросить вызов своему страху… Легко сказать, труднее об этом думать, а выполнить почти невозможно. Холод я ненавидела. И по коже кралось отчаяние. Я ничего этого не хотела.

Тем не менее Лунара права. Слабость станет моей погибелью.

Я сжала ее руку, такую горячую, наполненную энергией крови.

– Эта рука излучала холод?

– Они это сделали, чтобы меня никто никогда не полюбил. Чтобы в результате я никогда не смогла бы соединять звезды.

– Я уж точно не смогла бы тебя полюбить, – усмехнулась я, ужаснувшись своим словам.

Рука Лунары излучала тепло. Или так казалось, потому что ее тело теплее моего.

Мы шли дальше, спускались глубже, пока каменные стены пещеры не стали черны, как уголь. Я держалась рядом с Лунарой, наши плечи соприкасались. Лишь ее тепло помогало мне все это выдержать. Спина не разболелась, а посох твердо держал меня, несмотря на крутизну некоторых проходов.

Наконец мы дошли до края скалы. Проход сузился так, что один неверный шаг – и нырнешь в опасную темноту.

Но страшнее бездны были дыры в скале. Дыры в форме людей.

Я дрожащим пальцем указала на них.

– Во имя Лат, что это?

– Тупики, – отозвалась Лунара. – Не заглядывай в них.

– Почему они в форме людей?

– Потому что, если заглянешь внутрь, то, возможно, увидишь кого-то, глядящего на тебя.

Я сглотнула.

– Ой.

– Просто не смотри, и ничего не случится. Лучше поспешить.

Я шла вслед за ней по узкому проходу и смотрела на волнистые рыжие волосы, чтобы не поддаться искушению заглянуть в тупики. Вместо этого я позволила себе посмотреть на откос скалы, в темноту внизу. Бездна там казалась живой, ее мрак плясал у меня на веках. До ушей доносился шорох прилива – значит, там, внизу, океан? Он красивый? Что за существа в нем обитают?

Но я знала, что лучше не задумываться об этом.

Через пять минут мы дошли до последнего тупика у края скалы. Там дорожка превращалась в тоннель. И меня охватило минутное любопытство. Захотелось заглянуть в последний тупик и увидеть, кто посмотрит в ответ.

Обернувшись, Лунара коснулась моей щеки.

– Нет, не надо. – Она пристально посмотрела мне в глаза. – Я однажды заглянула и до сих пор жалею.

Я кивнула.

– Далеко еще?

– Минут пять, я думаю.

– И потом мы окажемся в Тагкалае? По земле такая дорога займет недели.

– Такова магия этого проклятого места.

Мы пошли вперед. Лунара часто останавливалась и всматривалась во что-то. Иногда оборачивалась и глядела мне за плечо, и я холодела от страха. Иногда встречались смоляные стены – я по опыту знала, что они формировались из захваченных в капкан тел. Хуже всего был момент, когда Лунара крепко сжала мою руку, глядя перед собой, и сказала:

– Подождем, пока это пройдет.

Что бы «это» ни было.

Я не позволяла своему любопытству взять верх. Не снимала с глаза повязку, чтобы не увидеть существ, скрытых за покровом.

Наконец, светлячки повели нас вверх по извилистой пещере. На пути гул ветра стал громче. А потом сквозь стены пещеры засиял благословенный свет солнца.

Я с огромным облегчением выдохнула.

Вход в пещеру закрывали два слоя толстой стальной решетки, словно запирая в клетку то, что вышло из Лабиринта. Возле клетки я увидела бочки с порохом – его хватило бы, чтобы взорвать вход и, скорее всего, обрушить своды пещеры.

Перед запертой огромными цепями дверью выстроилась дюжина янычаров в грандиозных шапках с плюмажами из павлиньих перьев. Они подняли аркебузы. Один, с красным плюмажем, выкрикнул на сирмянском:

– Не подходите!

Лунара подняла руки.

– Мы пришли по зову вашего султана.

– Ваши имена? – спросил командир янычар.

– Я Лунара, а она – Сира.

Командир прошептал что-то одному из стражников, и тот убежал прочь.

Спустя четверть часа он вернулся с еще бóльшим количеством янычар. Они общими усилиями освободили дверь от цепей с помощью по меньшей мере двадцати железных ключей для множества замков.

– Султан ждет вас, Лунара и Сира, – вежливо улыбаясь, произнес командир. – Прошу следовать за мной.

Мы пошли по улицам Тагкалая, города, захваченного мятежными янычарами, которые провозгласили собственное царство и отреклись от шаха Мурада. В этом они были схожи со мной. Я надеялась поладить с этими ненавистниками Селуков.

По пути во дворец мы пересекли много сладко пахнущих улиц. Город разместился в долине, ведущей на побережье и защищенной горами, потому воздух здесь был одновременно морским и горным, пропитанным двумя ароматами. Все дома были с розовыми покатыми крышами, кругом росли кедры и зеленела трава.

По сравнению с Кандбаджаром, каким он был до войны, здесь стояла ужасающая тишина. Птицы щебетали громче, чем торговцы за прилавками с малиновыми навесами.

В небе порхали белые и бежевые птицы, тощие птицы и толстые. После прошлогоднего нашествия дронго Аланья лишилась такого разнообразия.

Красновато-коричневые стены дворца, очевидно, были недавно укреплены и казались совсем новыми. Не особо свежими выглядели тела, торчавшие на шестах над стенами. Одни высохли до скелетов, а с других еще капала кровь. Их насадили вниз головами, и шесты торчали из ртов и анусов. Я могла только предполагать, что это были сторонники Селуков и таким образом султан объявлял о своей позиции.

После такого ужаса мне стало не так стыдно, как прежде. Я творила варварство, но на кол никого не сажала. Кандбаджар – жемчужина вселенной, и я не представляла, как можно запятнать его красоту.

Селуки жестоки, и чтобы справиться с ними, пришлось сравняться в жестокости. Но в расположении тел на шестах, равномерно по всей длине дворцовой стены, чувствовалось нечто большее, чем просто желание вызвать страх. В этом был пугающий артистизм.

Под скрежет цепей решетка поднялась, и мы вошли на территорию дворца, такую же зеленую, как и город. Извилистую дорожку затеняли яблони, а под ними стояли корзины, переполненные розовыми плодами. Вскоре пара янычар отворила нам дверь, над которой стоял изуродованный селукский павлин.

Я не могла не сравнивать дворец со своим. Стены были покрыты лавандовыми контурами каллиграфических парамейских строк в резкой остроугольной манере, контрастирующей с плавными аланийскими росчерками. Фрески изображали сражения Утая Завоевателя, основателя Сирмянского царства. На одной лицом к лицу стояли ряды конных воинов перед боем. А над ними парили рогатые джинны и нашептывали что-то военачальникам. Кто бы ни был этот художник, он умел видеть суть.

Мы вошли в большой зал. На роскошной оттоманке восседал мужчина с каштановой бородой, одетый как янычар. Рядом с ним стояла темноволосая женщина в цветастом забадарском жилете. Оба были бледнокожими, как рабы. Чтобы оскорбить Сирм, часто говорили, что этим местом правят рабы. Увиденное здесь это подтверждало.

– Ты отправила мне послание, – сказала Лунара женщине.

– Ты явилась больше чем через год после того, как я его отправила, – отозвалась она. – Да еще в другом теле.

Эти двое, похоже, знали друг друга. Султан подался вперед и пригладил бороду, лицо у него было твердое и безмятежное.

– Изменилось не только тело, – сказала Лунара. – И мои намерения тоже. Больше я не служу тому, чему когда-то служила.

– Смерть многое меняет, верно? – Женщина спустилась с помоста и остановилась перед Лунарой. – Но я умирала гораздо чаще тебя. Каждая смерть меняла меня. И в большом, и в малом.

Я подумала о том, был ли смертью момент, когда Зедра выбросила мою душу из тела. В любом случае этот разговор тревожил меня, как и многое в нашем путешествии.

– Кто это с тобой? – Султан улыбнулся мне.

Тон был приятным и живым, и я испугалась, что покраснела.

– Я султанша Сира, правительница Аланьи.

– Рад с тобой познакомиться, султанша Сира. Мое имя – Арсалан. Я султан Тагкалая.

– А я его сестра Надия, – приветливо кивнула женщина.

– Рада встрече с вами обоими. Так приятно знать, что я не одинока в сопротивлении тирании Селуков.

Султан Арсалан хлопнул в ладони.

– А ты знала, что шах Мурад готовится выступить против тебя?

– Догадывалась.

– Его армия будет у ваших ворот через одну луну, как раз перед снегопадом в пустыне. Это значит, зимовать они намерены в одном из твоих городов.

Нелегко было это слышать. Все три шаха из рода Селуков одновременно воюют со мной. Как же я не сумела натравить их друг на друга? Может, слишком отчаянно выступала против всего, что они олицетворяют.

– Шах Бабур будет у моих ворот через несколько дней. – Я одарила их беспечной улыбкой, как надеялась, убедительной. – Полагаю, победа над ним будет неплохой тренировкой.

– Сирмяне сильнее, – ответил Арсалан. – Они выковали много доспехов из Архангела и еще больше копий и клинков. Тебе известно об этом колдовском металле?

– Да. Кева носит такие доспехи. Должна признать, он оказался настоящей занозой.

– Он опасный враг. – Арсалан встал и спустился с помоста. – Вероятно, доспехи дал ему Мурад. Может быть, сирмяне сочли, что Кева сможет победить тебя в одиночку.

И почти победил.

Арсалан схватился за рукоять шамшира и одним резким движением обнажил оружие. Лезвие блеснуло как жемчуг, как клинок, который преподнес мне Базиль.

– Вот то, что тебе нужно.

Распахнув накидку, я показала им клинок Базиля. Глаза Арсалана и Надии округлились.

– Так вот оно что. – Надия вопросительно взглянула на брата. – Идем. Мы хотим тебе кое-что показать.

Перед нами предстали знаменитые хранилища Тагкалая. Снаружи они выглядели как каменный шпиль, напоминающий разрушенную теперь Башню мудрости. Внутри вились ряды массивных железных ящиков, уходившие высоко вверх и даже под землю. Чтобы открыть каждый из них, нужно было в определенной последовательности повернуть огромное железное колесо. А как именно – знали только члены святого ордена. Надия пояснила, что большинство из них бежали, когда начался мятеж, но оставшиеся оказались полезны.

– Я слышала, что хранилища разграбили, – сказала Лунара, когда мы смотрели на самый верхний этаж.

– Я распространил этот слух, – ухмыльнулся Арсалан. У него недоставало нескольких зубов – признак того, что когда-то он был беден. – На самом деле все хранилища целы. Кроме одного.

У меня болела спина от одного взгляда на лестницу, огибавшую башню.

– Нам придется подниматься? Боюсь, с моей хромотой это будет просто пытка.

– Пощади ее, Арсалан, – сказала Надия. – Пощади всех нас. Я не жажду туда взбираться. Не хотелось портить сюрприз, но там больше Слез Архангела, чем когда-либо хранилось в Костане или Зелтурии.

– Сколько их у вас? – скрестив руки на груди, спросила Лунара.

– Недостаточно, – ответила Надия. – Полагаю, ни одна из вас никогда не была этосианкой. Вы вряд ли знаете историю о Слезе Архангела.

Мы с Лунарой покачали головами.

Надия предложила нам сесть на расшитые птицами подушки, разложенные вокруг низкого столика. Я с радостью приняла приглашение.

Она села напротив.

– Знаю, что дома тебе предстоит битва, потому расскажу краткую версию. Этосиане верят, что в древние времена, много столетий назад, на этой земле жил Балхут, Архангел. Та эпоха известна как время первого Ордена Двенадцати, праведного мироустройства, которое этосиане мечтают вернуть. Но, как и всегда, правда не так сладка. Я видела это множеством глаз за свой долгий век. Мне довелось лицезреть эпоху древних, когда мир был белым гладким яйцом, дрейфующим в пустоте. И на том яйце обитали два племени, мы теперь называем их ангелами и джиннами. Они прибыли сюда, когда Утренняя звезда и Кровавая, соединившись в огне, разрушили их миры.

– Я видела, как это произошло, – вставила я. – Во Дворце костей я наблюдала, как две звезды стали одной.

Лишь теперь, пока Надия рассказывала эту историю, я заметила, как она красива. Потрясающе. Губы пухлые, мягкие, от природы красного цвета, а густые, струящиеся и черные как ночь волосы завивались вверх на концах. Ее кожа чуть порозовела на солнце, совсем как у Веры. Мне было приятно смотреть на нее, пока она продолжала рассказ.

– Я могла бы сидеть и рассказывать эту историю, пока кожа не иссохнет на ваших костях. А тогда я могла бы продолжать рассказ вашим детям и детям ваших детей, и повествование не сократилось бы и на йоту.

– Но откуда ты все это знаешь? – спросила я.

– Как-нибудь в другой раз я поведаю тебе и свою историю. А сейчас важно, что в эпоху древних джинны создали оружие, которым уничтожали ангелов. Теперь мы называем его слезами ангелов, может быть, потому, что оно причинило им много горя.

– И Слеза Архангела – такое оружие? – спросила я. – Потому оно и пробивает ангельские доспехи.

– У нас достаточно таких слез, чтобы сделать много оружия и доспехов, – сказал Арсалан. – Я хочу даровать их тебе и предпочитаю открыто сказать почему. Все мы знаем, что сирмяне идут на тебя войной. Если ты победишь их на поле битвы, то и мне будет много легче сохранить свой маленький султанат.

Значит, он хотел, чтобы я ослабила его врага. Но что важнее, готов дать мне для этого нечто бесценное. Отличный настрой.

– Я ценю твою откровенность, султан, – ответила я. – И я с благодарностью принимаю твой дар. Похоже, мы идеальная пара. – Я откашлялась. – Я про мою Аланью и твой Тагкалай. Мы страдаем от ига Селуков. И сражаемся с ними не на жизнь, а на смерть. Представь, что мы сделаем земли от Тагкалая до Кандбаджара свободными от их стягов – и павлина, и симурга, и сокола.

– Ты поешь мою песню, – с удовлетворенной улыбкой произнес он. Так сказал бы этосианин.

Конопатый мальчик-слуга принес на подносе ячменной бражки. Лунара взяла стакан и с жадностью выпила.

– Наконец-то настоящая ячменная бражка, – сказала она, словно хотела отвлечься от серьезной беседы. – Как давно я такой не пила.

Я попробовала вслед за ней. Вкус был такой же, как у бражки, которую я совсем недавно давала Лунаре в Аланье.

– А по-моему, ничего особенного. Я угощала тебя такой же. Разве нет?

– Даже не близко. – Она сделала большой глоток и облизала губы. – Так зачем ты просила меня прийти, Надия?

Надия улыбнулась. Ей это не шло – несмотря на всю красоту, от природы ее лицо выглядело жестким.

– Я тоже жажду наслаждений прошлой жизни, Лунара. Но, к сожалению, не могу их себе позволить. И надеюсь, Лунара, ты тоже проявишь сдержанность.

Я понятия не имела, что это значило, но, поскольку речь шла о Лунаре, решила не спрашивать.

Лунара подвинулась и поставила стакан.

– Кажется, ты много обо мне знаешь.

– Твой супруг молился за тебя во время похода с шахом Джалялем. – Надия молитвенно воздела руки. – Я смотрела таким количеством глаз, слушала таким множеством ушей. Или даже смотрела ушами и слушала глазами. Но важнее то, что я усвоила урок, и надеюсь, ты тоже. Те создания, что жили на яйце в эпоху древних, теперь повсюду вокруг. Но они скрываются. Прячутся от того, чего боятся. И не важно, что они обещают нам и какой восторг сулят, – мы не должны им служить.

– Знаю. – Лунара сделала еще глоток. – Я молилась о возрождении Архангела. Кровавая звезда вернула его в этот мир. Я могла бы стоять там и молиться целую вечность, наблюдая, как он разрушает город за городом. И тогда мы с Кевой пошли бы в Зелтурию, чтобы открыть Врата. Но кое-что произошло. Когда я оказалась с ним рядом в глубине Лабиринта и посмотрела на него… то как будто очнулась от унылого сна. Я словно поднялась из морских глубин, чтобы впервые вздохнуть. Это Кева меня вытащил. Это он заставил меня осознать, что я ошибалась, служа Хавве.

Да… положение осложнилось. Она очень дорожит человеком, стремящимся убивать всех, кого я люблю. Почему же тогда она мне помогает?

– Когда-то мы знали одну женщину, которую спасла любовь. – Улыбка Надии стала еще нежнее. – В некотором смысле она была нашей матерью. – Ее взгляд помрачнел от воспоминаний. – В любом случае я считаю, что мы должны сражаться любым оружием, какое есть, зачарованным или обычным, и не отдавать свободную волю на милость тех, кого называем богами. Не заключать сделок с существами, которые стремятся лишь использовать нас и отбросить.

– У меня есть вопрос, – заговорила я. – Если вы хотите только этого, то почему восстали против Селуков?

– Может, нас и изображают мятежниками, но это наш дом. – Лицо Арсалана стало жестким. – Наместник Мурада был ненасытным. Если бы мы не свергли его, слишком многие из тех, кого мы любим, умерли бы от голода, хотя были рабами на такой изобильной земле. Мы не должны уклоняться от битв, что нам предначертаны, ни против людей, ни против богов.

Их суждения звучали разумно. Но важно лишь то, что у нас общий враг и в придачу кое-какие общие ценности.

– Мы так много слышали о злобной одноглазой карге. – Надия прикрыла один глаз ладонью. – Она хочет, чтобы Вограс стал краснее вина. Но какова твоя история на самом деле?

Неужели враги уже называют меня каргой? Даже злейший из них знает, что я слишком молода для этого слова.

– Я отстаивала свои права. Воспротивилась тому, что меня вышвырнули из дома. А теперь хочу переделать Аланью по образцу своего племени и моему собственному, но шестисотлетняя династия не желает спокойно уйти в могилу.

Арсалан пригладил каштановую бороду.

– Небольшой совет, если ты не против. Когда жжешь старый лес, не забывай сажать новый.

Я кивнула.

– Думаю, нам пора возвращаться. Грядет битва, и, боюсь, Бабур не станет дожидаться меня. Но я бы с радостью навестила вас снова.

– А мы будем рады принять тебя. – Надия поднялась и отряхнула забадарский кафтан. – Я буду молиться за твою победу.

Я хотела спросить – кому, но решила не продолжать этот разговор.

Янычар донес ящик с оружием до входа в Лабиринт и отступил.

Я указала на груз своим посохом.

– А кто будет нести это весь остаток пути?

Лунара закусила губу.

– Вероятно, придется использовать тело, которое ты мне дала. – Она открыла ящик и достала шамшир, сиявший, как звезды, которых я когда-то касалась, а за ним – целый колчан стрел с наконечниками-слезами, каждый белее жемчуга. Потом она подхватила пару кинжалов и уверенно прикрепила их к поясу.

– Вижу, ты была воительницей.

– Скорее, женщиной-янычаром.

– Я даже не знала, что такое бывает.

– Уже нет.

Мы вошли в Лабиринт. Из-за моей больной спины шли мы медленно и осторожно. Шли через жуткую холодную тьму, ведóмые только мрачным зеленым мерцанием светлячков.

– Мы должны договориться, – сказала Лунара. – Ты намерена стать моей ученицей. Понимаешь, что это значит?

Я услышала приказной тон, которого никогда не любила. Рано или поздно я всегда восставала против любой власти.

– Я буду подчиняться тебе только в том, что касается обращения со звездами.

– Ты не будешь мне препятствовать. Позволишь делать все, что я захочу. Идти, куда пожелаю.

А если она сбежит к Кеве, которого, видимо, по-прежнему обожает?

– Есть небольшая проблема. Я несколько опасаюсь предательства со стороны колдуний.

– Скажу тебе прямо, как есть. Я не обманщица и не предательница, Сира. И я вижу твой потенциал. Если преодолеешь свои эгоистические желания, ты можешь использовать свою силу и положение для всеобщего блага.

Я вздрогнула, услышав, как кто-то крадется рядом.

– Смотри вперед и не обращай внимания, – сказала Лунара.

Я последовала ее совету.

– Никакого общего блага не существует. Только благо для одних и ущерб для других. Так устроен мир. – Раз уж мы заговорили начистоту, мне было что ей сказать. – Говоришь, ты не предательница, но не лги, будто не выбрала бы своего мужа вместо меня. Я хочу быть твоим союзником. Но, учитывая твою привязанность к моему врагу, сомневаюсь, что такое возможно.

– Кева делает то же, что и всегда, – служит очередному Селуку. Долг для него – все. Он по-идиотски следует долгу. Он оправдывает свой гнев, веря, что это не эгоизм. К сожалению, ярость Кевы сейчас направлена на тебя. – Она помолчала, обернулась ко мне и погладила мою щеку теплой ладонью. – Я тебя не предам, Сира. Мы с тобой одинаковые, соединяем звезды. Я обязана сделать все возможное, чтобы ты больше не сбилась с пути.

От ее материнской ласки у меня заныло сердце. Амма. Кева забрал ее у меня. Как я могу его простить?

Держа руку за спиной, я сжала кулак.

– Ты опоздала. То, что он забрал у меня… – Я судорожно вдохнула. – Это невозможно простить. Я хочу его смерти, Лунара.

– Ты должна простить, Сира. Прощение – это все, что есть доброго в нас, людях.

– Что ты можешь знать о добре? Ты принесла столько же зла, сколько и я. Думаешь, все те, кому ты причинила вред, тебя простили?

Лунара прикрыла глаза.

– Мне нет прощения за то, что я натворила. Как и тебе. Вот почему мы должны прощать. Поскольку сами не заслуживаем прощения. Нам остается лишь стараться делать добро и прощать всякого, кто причиняет нам зло.

Где она набралась этой чуши? Болтает, как шейхи в храмах.

Стоп… да она же говорит совсем как Сади. Быть может, личность Сади просочилась в нее, как ненависть Норы к силгизам передалась Зедре?

Что ж, если так, ее любовь к Кеве только усилится.

– Лунара… скажи мне правду. Ты со мной или со своим возлюбленным?

– Я хочу мира, Сира. Хочу, чтобы мы объединились против тварей, которые хотят нас запутать.

Опять же, так говорила бы Сади.

Мимо пронесся порыв ледяного ветра. Клянусь, я слышала его вой.

Я вздрогнула и потерла руки.

– Давай уйдем отсюда. Поговорить можем и в лагере.

Но если эту женщину одолевает раскаяние, тогда почему Саурва так хотела ее воскресить?

Или Саурва приготовила какой-то более грандиозный трюк? И мы, противясь ее плану, попадем в ловушку – как я, сама того не желая, исполнила приказ Марота?

В далекой тьме что-то застонало от удовольствия.

– Давай немного поторопимся, – сказала я с желанием заткнуть уши.

31

Кева

Я обнаружил Рухи среди лабиринтов базара, на той улице, где продают только чай всех цветов и видов, из разных лепестков и приправленный корицей или кардамоном.

Она пила чай, как пьяница пьет ячменную бражку. Мы сели в глинобитной чайной за керамический столик, на тонкие подушки из коровьих шкур.

– Эше что-нибудь тебе сказал? – спросил я, пока она выхлебывала чай со дна очередной чашки.

Вуаль скрывала почти все ее лицо, за исключением глаз и губ.

– Он сказал: «Я знаю, что ты скрываешь».

– А что ты скрываешь?

– Не знаю. Но он все это время считал, будто я что-то скрываю.

Она приказала мальчишке-разносчику принести еще одну чашку. Тот уже держал наготове поднос, от которого исходили запахи мяты и кардамона.

– Разумно ли так много пить? – спросил я, когда она начала жадно глотать чай.

Рухи поставила наполовину опустошенную чашку на стол и вытерла губы.

– Это меня успокаивает.

Встреча с Эше нарушила ее фанаа. Рухи схватила финик и закинула в рот.

– Ты боишься его? Или того, на что он способен?

– Не знаю, – сказала она, не переставая жевать. – Он же умеет писать кровью. Я слышала, шах Бабур предложил ему целый город, если пойдет к нему на службу, но Эше отказался. Ему не нужны ни богатство, ни власть, он не тщеславен и не ищет высоких постов.

– Он хочет быть спасителем.

Рухи кивнула.

– Именно поэтому и внушает такой страх.

Именно поэтому внушаю такой страх я.

– Я должен тебе кое-что сказать. С помощью кровавой руны Сира воскресила Ашери в теле Сади.

Рухи вынула изо рта финиковую косточку и переключила все внимание на меня.

– Ашери вернулась?

Звучало совершенно нелепо. Сколько раз Лунара будет возвращаться? Сколько раз я буду ее терять?

Тот же вопрос я мог бы задать и о Сади.

Я всмотрелся в распахнутые кофейные глаза Рухи и рассмеялся.

– Звучит как злая шутка, да? Это так жестоко. Могу только поаплодировать Сире за такой умный ход.

Рухи взяла меня за руку.

– Мне так жаль. Не знаю, что еще сказать. Разве что… Что предпримет Ашери, как ты думаешь?

– Я не знаю. Но мои раны уже затянулись, и я должен это выяснить.

– Мне тоже хотелось бы это выяснить. Хотелось бы знать, что она замышляет.

– Ты почувствовала себя преданной, когда узнала, что она сделала?

– Конечно. Она ведь была моей подругой.

Рухи помешала чай и сделала несколько глотков, уже спокойнее.

– Я выясню и для тебя тоже. – Я встал. – Но только после победы в сражении.

Предстояло еще много дел. Я чувствовал себя так, словно несу на плечах все царство.

Прежде чем я успел уйти, Рухи схватила меня за руку.

– Какой бы у тебя ни был план, я хочу в этом участвовать.

В шатре за широким резным столом из кашанского дуба я составлял план сражения вместе с шахом Бабуром и его людьми. Слева от меня стоял Хурран. Полководцы Бабура столпились по другую сторону стола. Шах Кашана в одиночестве стоял у дальнего края.

При виде стольких людей всех титулов и званий я с тоской вспомнил о сирмянской простоте. Здесь был ага, и это слово вроде бы означало евнуха, но он говорил низким голосом. Были паши, беи, сирдары и сиди. Десятки племен и кланов внутри племен. Я не мог разобраться в устройстве кашанской армии.

У Бабура не было солдат-невольников. Его армия больше напоминала союз хазов из нескольких религиозных орденов латиан; воинов-землевладельцев, часто похвалявшихся кашанскими кобылами; и племен, состязающихся за милости шаха. Казалось, все они больше ненавидят друг друга, чем врага.

Самое большое впечатление на меня произвело огнестрельное оружие Бабура. Он бахвалился пушками на спинах слонов, длинноствольными аркебузами на верблюдах и всадниками с прикрепленными к седлам бомбами – они бросались прямо на врага в готовности пожертвовать собой, точно всадники смерти. Бомбардами, размером поменьше сирмянских, распоряжался особый латианский орден, поклоняющийся святому алхимику.

Хотя собравшиеся в шатре кашанцы говорили на парамейском, к речи очень часто примешивались другие языки. Не только мне приходилось напрягаться, чтобы их понять, – остальные тоже с трудом друг друга понимали.

Когда пришла моя очередь говорить, я отряхнул кафтан, поправил тюрбан и постарался донести до собравшихся свою мысль.

– Если вы проиграете сражение, святой город осквернят неверные и лицемеры, а Лат в наказание поджарит вашу печень.

Независимо от того, сколько золотых кистей свисало с их тюрбанов или какие редкие драгоценные камни украшали их ожерелья и серьги, все внимали моим словам.

– Мы не собираемся проигрывать йотридам и силгизам, – сказал самый уважаемый сирдар. Это был юный воин с прямыми волосами, получивший в награду за героизм в битве с саргосцами много земли. Мускулистый, со стальным голосом, он был из тех, кого я так любил убивать с вражеской стороны. Как все сирдары, он красил усы хной. – Я слышал, в Зелтурии сотня тысяч крестейцев. Что будем делать с ними?

Хороший вопрос. К счастью, у меня был ответ.

– Убьем их за осквернение святых храмов.

– Разумеется, – елейным голосом промолвил шах Бабур. Он забарабанил пальцами по деревянному столу. – Если я избавлю эту страну даже не от одного, а от двух диких племен Пустоши, а также от мерзкого крестейского гостя, то уж точно попрошу за это отплатить. Ты ведь не прочь заплатить за оказанные услуги, маг?

– Награда в загробной жизни для вас недостаточна, шах Бабур?

– Для меня достаточна. Но ее мало для моих воинов и их семей в Кашане. Мы попросим оплату, какую захотим.

Что это могло значить? Например, сокровищницу Кярса или разрешение грабить города и деревни, которые еще не опустошили йотриды и силгизы. На последнее я не мог согласиться.

– Кярс даст вам достойную награду, – сказал я. – Но только глупец пожинает пшеницу, прежде чем она созрела. Сначала надо победить. Возвращаясь к этой теме, – от врагов следует ожидать разных конных маневров, известных и неизвестных. Учитывая репутации кагана Пашанга и кагана Гокберка, пощады не будет. При нападении они используют самые подлые и жестокие приемы.

Сирдар ухмыльнулся.

– А мы что, девственницы, никогда не пробовавшие крови? Насрать мне на тактику племен из Пустоши. Насрать на их жестокость. Мы наполним пустыню святилищами йотридов и силгизов.

Его излишняя самоуверенность вызывала опасения, но уж лучше насрать на них, чем самим наложить в штаны. Я указал на пересекающую карту реку.

– Они изо всех сил постараются усложнить нам переправу.

– Там есть деревня, – сказал Хурран. – Я проезжал мимо по пути в Зелтурию, чтобы избежать Кандбаджара.

– Какому Пути следуют жители деревни? – поинтересовался я.

– Пути святых, – ответил Хурран. – Они вограсцы.

– Силгизы изгнали их из домов в Вограсе, – сказал я. – Давайте вооружим их, и переправа будет нашей.

Бабур посмотрел на заносчивого сирдара.

– Поезжай туда и сделай, как он предлагает.

– Он приедет слишком поздно, – возразил я. – Я сам этим займусь. А его лучше послать к другой переправе, к западу от Кандбаджара.

Бабур кивнул.

– Хорошо.

Сирдар склонил голову и вышел из шатра.

Шейх с оспинами на щеках и в кремовом тюрбане откашлялся.

– Послушайте, что я вам скажу. Те, кто проклинает святых и позволяет осквернять святой город, еще хуже неверных. Имея дело с такими лицемерами, нет нужды следовать законам Источника. Их нельзя назвать верующими в Лат, хотя они и выдают себя за таковых. Они не почитают святого Хисти, хотя и называют его отцом. Эти несчастные подобны болезни, зарождающейся в самом сердце, они как язва, которую нужно вырезать.

Все одобрительно стукнули по деревянному столу. Хорошо. Мы можем распалить друг друга пламенными словами, а затем повторить это послание в войсках. Люди, считающие себя добром, а врага – злом, верят в неизбежность праведной победы и сражаются со рвением. Праведность, в конце концов, весомее богатства. А если соединить обещание рая с обещанием золота и рабов, то в солдатах просыпается дух победителя.

Сади была под угрозой из-за ненависти Эше, махинаций Сиры и даже из-за армии Бабура. Все мои слова и действия лишь увеличивали опасность для нее. И только я мог ее спасти.

После военного совета я попросил Кинна отнести к вограсской деревне гребную лодку, полную скорострельных аркебуз, и Рухи, чтобы убедила жителей сражаться. Это был максимальный вес, посильный Кинну, хотя он становился сильнее с каждой луной. Я с ними не полетел – мне требовался еще один день, чтобы оправиться от колотой раны. Кроме того, Рухи лучше меня умела убеждать, а Кинн при необходимости ее спасет.

Я пошел в храм и сел на белый мраморный пол лицом к гробнице какого-то святого. Я закрыл глаза и тяжело вздохнул. В голове звучали священные песнопения. Обычно мне не нравился запах мирры, но так часто пахло в храмах, поэтому знакомый аромат успокаивал.

Такие редкие минуты, чтобы помедлить. Поразмыслить. Подышать.

Почувствовать боль, не отравленную гневом.

Неужели я снова потерял Сади? Если так, я должен ее вернуть. Должен изгнать Лунару из ее тела.

Но тогда я снова потеряю Лунару…

Я засмеялся над этой нелепостью. Над мыслью о том, что придется выбирать между двумя любимыми женщинами.

Столкнувшись с аналогичным выбором в чреве Лабиринта, я отказался выбирать. Я убил Лунару и бросил Сади, чтобы спасти жителей Костаны. Только благодаря милости Лат Сади вернулась.

Неужели мне снова придется убить двух женщин, которых я люблю? Стоят ли жители этой страны такой жертвы?

И что, если придется выбирать между ними?

Это же тело Сади. И Сади имеет полное право в нем жить. Лунара – захватчица… Если это вообще Лунара. Я не понимал, как именно действуют кровавые руны, но знал, что души отправляются в Колесо. А оттуда их не может вытащить даже Лат. Потому что, как попавшие в океан капли дождя, души перестают быть отдельными сущностями.

Но в таком случае каким образом святые остаются в Барзахе? Как слышат наши молитвы? Или это просто сладкая ложь, чтобы нам было кому молиться? Было на кого возлагать надежды?

Невыносимые вопросы. Я не мог вынести даже того, что сказал мне Иблас. Правда была слишком чудовищна, а храмы с гробницами, благовониями и свечами так успокаивали. Как мы могли бы жить без такого утешения?

Что я увидел в том ангеле? Нечто слишком чудовищное для разума. Мы существуем в окружении чудовищ, так почему же в этом мире нет и добра в равной мере? Почему тьма так обширна, а свет такой тусклый?

У меня задрожали руки. Душу грызли сомнения. И все же я был здесь. Я не мог позволить страху меня поглотить. Слишком многое предстоит сделать. Я должен двигаться дальше. Быть может, истина просто не предназначена для глаз смертных. Быть может, лучше не замечать ее, заниматься своим делом и не заглядывать в эту дыру.

– Любовь моя.

Голос был нежным, как роза, но кровоточил. Я встал, обернулся и увидел ее: зеленоглазую Сади. Лунару в теле и одежде Сади.

Ее обтекали посетители храма. Их фигуры слились в бело-бурую массу, уносимую ветром.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

Лунара прижала руку к губам, и по ее лицу покатились слезы.

Я тоже расплакался бы, но источник моих слез высох. На месте океана осталась лишь пустыня.

– Что ты здесь делаешь? – повторил я, не зная, стоит ли схватить ее. Я боялся, что она упорхнет в небо как птица, если к ней приблизиться.

– Я ошибалась, – ответила она. – И хочу все исправить.

– Исправить? – Я не мог даже моргнуть из опасения, что она исчезнет. – Ты знаешь, какое правосудие тебя ожидает, Лунара?

– Мне не нужно правосудие. Я хочу остановить более серьезную катастрофу, чем та, которую вызвала я.

– И каким же образом?

– Всеми своими силами помешав Спящей.

– Все твои силы – сами по себе зло.

Кроме нас с ней, все вокруг перестало существовать. Песнопения, паства, пол и стены, – все слилось в цветные пятна и гул. Мы стояли одни посреди белого моря.

– Это не так. – Лунара шагнула ближе, и по белому морю пошла рябь. – Ты не хуже меня знаешь, что сила и власть делают человека уязвимым. Стоит их получить, и все, что ты в себе скрываешь, станет твоей сущностью. Так случилось со мной. Так случилось с Сирой. И с тобой то же происходит.

– Я использую свою силу, чтобы бороться со злом, которому служишь ты.

– Нет. Ты просто повторяешь очередной цикл. И на этот раз это может привести к катастрофе. К Великому ужасу.

– И чего ты от меня хочешь? Чтобы я отвернулся от правосудия?

– Я хочу, чтобы ты примирился с врагами. Чтобы остановил сражение, прежде чем оно погребет под собой все.

– Слишком поздно, Лунара. Жребий брошен. Битва неизбежна.

Я моргнул, и она вдруг оказалась так близко, что взяла меня за руку. Ее ладони были такими теплыми, как в полные влагой дни в дождливый сезон в Костане.

– Хочу тебе кое-что показать.

Она прижала мою ладонь к своему сердцу.

А я заглянул в ее зеленые глаза, похожие на звезды, посмотрел на огненно-рыжие локоны, мягко спадающие у лица, и не мог решить, кто она. На поверхности была Лунара, но я чувствовал тепло Сади где-то внутри. Никакая маска не могла полностью скрыть свет ее доброты. Для меня Лунара и Сади стали одним целым.

А потом все вокруг превратилось в пар и растворилось в воздухе. Мы стояли на беззвездном черном полотнище. В пустоте, где все зародилось.

– Куда ты меня ведешь? – спросил я, не произнеся ни звука.

Лунара обернулась и показала. Я прищурился, чтобы рассмотреть крошечное пятнышко света, словно в полотнище иголкой прокололи дырочку. И свет устремился к нам. Пятно увеличивалось в размерах с пугающей скоростью.

А потом поглотило нас. В наших душах закрутился водоворот света. Он будто затянул нас на дно колодца, мы были водой, стекающей обратно в почву.

Я оказался на берегу моря. Мои ноги покоились на розовом песке, а вдалеке бурлила вода цвета крови. Небо сияло пурпуром, словно полученная в бою ссадина.

Лунара разгребла ногами песок, и под ним появилась гладкая белая поверхность.

– Что это за место? – спросил я.

– Это эпоха древних. Наш истинный мир до того, как на него натянули множество масок.

Я присел на корточки и провел рукой по гладкой белизне под песком. Она была твердой, как холодный металл. Я видел это яйцо, когда смотрел в море на ангела. Мне привиделось рождение из яйца целой армии кошмарных ангелов, и каждый был сотворен из нас. Из наших измученных душ.

– А какое отношение имеем к этому мы, Лунара?

– Мы крошечные создания, обладающие разумом того же размера. Для некоторых богов такие миры подобны песчинкам, боги просто не разглядят нас, как мы не видим мелких ползучих тварей на своем теле.

– Каких тварей?

– Тех, из-за которых возникают болезни. Тех, которых не обнаружили даже Философы. Откуда, по-твоему, возникла потливая лихорадка? Ее, как и многие другие болезни, вызывают крохотные существа, живущие в нас.

– Крохотные существа… Так значит, мы все подобны этому яйцу?

– В каком-то смысле да.

– Если это так… Что все это значит? Почему мы здесь?

Она снова взяла мою руку и нежно сжала.

– Я задала тот же вопрос. А ответ таков: именно поэтому я посвятила себя Спящей. Она создала нас, Кева.

– Если она нас создала… Это самая кошмарная истина из всех.

– Я верила, что только Спящая может дать нам смысл существования. Вот почему я служила ей. Я решила с широко открытыми глазами погрузиться в истину.

В океане что-то зашевелилось. Существо подняло голову, забрызгивая пляж водой цвета крови. Из головы торчали щупальца, как у осьминога. Существо глядело на нас единственным бездонным глазом посреди лба.

– Это океан Рождений, – сказала Лунара. – Здесь из крохотных трещинок в яйце рождаются ангелы. Но со временем он покрылся многочисленными масками. Предшественники джиннов направляли кометы, чтобы те врезались в яйцо, покрывая его многими слоями того, что мы сейчас называем землей. Но эти метеоры также раскололи яйцо, и поэтому в некоторых местах оно протекает в наш мир. Например, в Лабиринте, если спуститься достаточно глубоко. В Море богов в глубине Пустоши. И в запретной области под храмом Хисти, где находятся Врата.

– Хочешь сказать, что Врата – и есть одна из этих трещин?

– Нет. Я точно не знаю, почему Врата находятся под храмом Хисти. Слово «врата» не передает их истинную суть, я понятия не имею, какую форму они примут. Я знаю лишь одно: Врата впустят в наш мир Кровавую звезду. Ее огонь расколет яйцо, и от определенного заклинания Врата откроются.

Ее слова напугали меня больше, чем только что рожденный ангел. В конце концов, он был еще ребенком. Все мы, рожденные из яйца, были детьми по сравнению с древними существами, для которых должны приберечь свои страхи.

– И что нам делать? – спросил я. – Если мир – это маска, если мы всего лишь мелкие, ничего не значащие существа, то все, за что я боролся, ничего не значит.

Лунара села на песок. Тем временем поднимающийся из моря ангел продолжал наблюдать за нами, как будто мы самые удивительные существа, которых он видел в своей короткой жизни.

– Неужели наша любовь ничего не значит? – спросила Лунара. – Твоя… моя… и ее.

– Ее?

По ее щекам потекли слезы.

– Я тоже маска. По-настоящему я все еще Сади. Ее чувства просачиваются сквозь трещины в маске. Ее печаль, стремление к добру, любовь к тебе – все смешивается с моими желаниями… И создает мою истинную суть.

Я опустился на колени и погладил рыжую прядь за ее ухом.

– И что делать мне? Со всем этим? Должен ли я понять? Или просто сдаться?

– Не сдавайся. Прошу тебя.

– Но мы не можем сражаться с этими существами и победить. Мы слишком мелкие. Слишком слабые. Даже ради любви, все это бесполезно.

Кярс написал мне послание с просьбой сразиться с ангелами. Как же это смехотворно! Как тщетно. В конце концов, мы лишь добыча или пешки.

– Это не бесполезно, – сказала Лунара. – Вместе мы можем сопротивляться.

– Вместе?

– Кева… ты должен понять, что Сира обладает куда более мощной силой, чем ты, сколько бы масок ни надел. А мой долг – обучить ее. Превратить в защитницу Врат, чтобы до них не добрался никто, желающий привести в этот мир Великий ужас. Таков мой способ загладить свою вину.

– А если она воспользуется своей силой, чтобы творить неправедные поступки по всей земле, что тогда?

– Значит, так тому и быть. Важно лишь защитить Врата. Если ты вложишь клинок в ножны и поможешь нам, мы придем к справедливому соглашению.

То, что кажется справедливым Сире, не кажется таковым мне. Когда придет время сражаться, на чью сторону она встанет?

– Врата защищала Лат, – сказал я. – Сира убила Лат.

– Тем больше причин для нее выполнить свой долг. Лат могла говорить с Кровавой звездой, и Сира тоже.

Я засмеялся.

– Выходит, Сира – богиня?

– Слово не имеет значения. Значение имеет только то, что Сира взвалила на себя это бремя.

– Сколько времени ты с ней знакома? Несколько дней? Я ей не верю. Она может с легкостью использовать тебя и твои знания, чтобы открыть Врата!

– Нет. – Лунара приложила руку к сердцу. – Я не обучу ее заклинанию, открывающему Врата. Его я не скажу никому на свете. Возможно, дэв, который убедил ее вернуть меня в мир, считает, что расскажу. Наверное, не знает о моих угрызениях совести. Но в этом я настроена решительно.

Кинн предупреждал меня о дэвах, способных менять обличье. Демонические создания, которых не так-то легко перехитрить.

– Если Сира желает мира, то должна вернуть власть Кярсу. Должна исправить то, что разрушила. Должна раскаяться в своих действиях. А иначе я буду с ней сражаться. – Я раскинул руки. – Все это не имеет значения. Это просто сон, в который ты меня затянула. Я закрою свой разум от этих истин и пойду войной на Сиру, потому что борьба против угнетения – единственное доброе дело, которое мне по силам. Единственное, ради чего стоит жить, в свете этих истин.

– Понимаю. Я с ней поговорю. Мы с тобой скоро увидимся.

Лунара прижалась лбом к моему лбу и поцеловала в губы.

На вкус она не была похожа на Сади, чей язык был влажным, как сирмянские равнины. Это был поцелуй Лунары со вкусом нашего совместного детства. Со вкусом смеха и боли.

Я жадно ответил на поцелуй, стремясь к призраку, утраченному больше десяти лет назад. К потерянному теплу, которым уже больше не надеялся насладиться.

Прервав поцелуй, я заглянул ей в глаза.

– Почему ты бросила нас с Мелоди?

– Ты уже спрашивал, когда мы были в подземелье Костаны.

Тогда она сказала, что так велела ей богиня. Что такова была ее судьба.

– Мне нужен ответ получше!

– Ладно. Я не желала того, чего желал ты.

– Так почему же ты со мной не поговорила? Ты могла мы рассказать о своих чувствах.

Но стал бы я слушать? Когда Сади пыталась поведать мне свои печали, я лишь огрызнулся.

– Я говорила тебе, Кева. – Лунара погладила меня по щеке. – Но ты не помнишь, да? Ты хочешь, чтобы все чувствовали то же, что и ты. А если это не так, ты думаешь, что в конце концов они образумятся и согласятся с тобой. Это угнетает.

Она была права. Неужели я сам ее оттолкнул?

– Прости, Лунара.

– Ничего страшного. Не могу сказать, что в итоге я обрела что-то лучшее. И ты меня прости.

Она снова поцеловала меня, и я ответил. Мы стянули друг с друга одежду и обнаженными легли на песок, закрывающий яйцо мира. Странный ангел глазел на нас похожим на бездну глазом, а щупальца раскачивались в первозданном ветре.

У этой женщины были зеленые, как море, глаза Лунары и ее вкус, но тело и теплый запах Сади. Она оседлала меня на песке, как сделала бы Сади. Но стонала от удовольствия, как Лунара, и, как Лунара, без стеснения смотрела мне в глаза, пока мы занимались любовью на яйце, которое породит конец всего сущего.

32

Базиль

Я пронес сына по улицам, мимо легионеров, охранявших вход в храм Хисти. И остановился перед порогом, отделявшим пропитанный кровью воздух от пещерного, чистого.

Доран кашлянул желчью на мой кафтан.

– Чего же ты ждешь, отец?

– Это обман, – сказал я, приходя в себя, как после ночи пьянства.

Его глаза округлились.

– Если ты не внесешь меня внутрь, я умру.

– А это правда ты, Доран? Или какой-то оборотень?

– Взгляни на меня. – Кровь заливала его губы и подбородок. – Ты знаешь, что это я. Но я должен сделать это ради тебя и ради всех остальных.

И правда, это были его глаза, а, судя по Саурве, джинны не могут имитировать человеческие глаза. Значит, они сманили его на свою сторону? Сказали, что спасут нас, если он сделает что-то в храме?

Я прислонил сына к груде битого камня от взорванной двери.

– Я хочу завоевать весь мир, Доран. Хочу подарить его тебе. И не хочу помогать его уничтожить.

– Не всегда есть выбор, отец. Ты можешь только сопротивляться движению по пути, который они так долго прокладывали.

На улице послышались шаги, и из тумана появились Йохан и Геракон. Йохан начал молиться о выздоровлении моего сына, а Геракон опустился на колени с ним рядом.

В пророческой Ангельской песне сказано, что Зачинатель будет нести меч в левой руке, а веру в правой. Так и случилось: только Йохан и Геракон остались от моего ближнего круга.

Они остались с моим сыном, а я отошел в сгущающийся туман – болела голова, хотелось побыть в одиночестве. Но там, в самой гуще, меня поджидала голая женщина с сияющей бриллиантовой аурой и глазами как вращающиеся спирали.

– Внеси его внутрь, вглубь храма, – сказала Саурва, – и я остановлю кровавую чуму. Тогда и ты, и все твои люди обретете свободу.

– А Доран? Какую гнусность ты задумала…

– Он не умрет, папочка. Обещаю.

– И почему я должен верить твоим обещаниям?

Саурва провела пальцем по воздуху, и появилась мерцающая синяя линия, как будто нарисованная в тумане. Она замкнулась в квадрат. Потом Саурва в него дунула, и там возникло изображение человека. Он был темнокожий, как Лучники Ока. Мы словно наблюдали за ним через окно – он ехал на верблюде через пустыню, и легкий ветерок трепал его белый тюрбан. Спиной он опирался на резной дубовый сундук, привязанный к спине верблюда. Вдали на небе виднелось кровавое облако.

– Кто это? – спросил я.

– Последние две луны этот человек трудился день и ночь, искал лекарство от кровавой чумы. – Саурва захихикала, скрипуче и резко. – Знал бы он, что лекарство все время было при нем.

– Зачем показывать это мне?

– Мне нужно дать ему лишь небольшой намек – возможно, когда он остановится попить, – а остальное он сделает сам. Напишет кровавую руну, спасет святой город и освободит всех вас.

– А за это ты хочешь, только чтобы я отнес Дорана в храм, к лекарям?

– Прекрасная сделка, тебе не кажется? О Доране позаботятся лучшие лекари на земле, а вы избавитесь от необходимости дышать кровью. – Она криво ухмыльнулась. – Я даже семени твоего не попрошу.

Она явно что-то скрывала. Видимо, пыталась меня одурачить.

Я указал на человека в «окне» – тот свистел верблюду и легко похлопывал его тростиной.

– Пусть он сделает это прямо сейчас. Только тогда я внесу Дорана внутрь.

Саурва скрестила руки и наклонила голову, по-прежнему улыбаясь.

– Ты пытаешься меня надуть, папочка? Это на тебя не похоже.

– Дай ему намек, пока я смотрю, и я буду знать, что ты не собираешься надуть меня.

Она пристально посмотрела на меня, спиралевидные зрачки быстро вращались.

– Хорошо. Как только я это сделаю, кровавая чума неизбежно закончится. Если ты не выполнишь свою часть сделки… – Она улыбнулась шире, показывая ряды зубов, скрытых глубоко в горле. И продолжила, резко и угрожающе: – Меня это разъярит.

– Мне уже тошно от всей этой дряни. Тошно от тебя. Всему есть предел. Просто сделай это.

Саурва дунула в нарисованное окно. Порыв ветра ударил верблюда, и тот заревел и застонал. Веревка на деревянном сундуке развязалась, и он упал на песок. Крышка распахнулась, и выпала одна книга. Дуновение ветра открыло ее на покрытой словами странице с единственной картинкой – красным тюльпаном.

Человек соскочил с верблюда, подошел к книге и поднял ее. И прищурился, читая открытую страницу.

Саурва сунула в окно руку и лазурным пальцем ткнула человека в лоб. Он вытаращил глаза.

Его зрачки задрожали как во сне. Дыхание участилось. На лбу выступил пот.

Человек захлопнул книгу, сунул под мышку, вскочил на верблюда и так сильно стукнул его тростиной, что животное резво двинулось вперед, к кровавому облаку.

Саурва дунула на окно. Его синие контуры истончились и исчезли.

– Готово, папочка. А теперь иди, спасай моего младшего братца.

Я взял сына на руки и приблизился к порогу храма. Слева от меня встал Геракон, справа Йохан. Прохладный воздух пещеры был таким безмятежным. Битый камень и кровавый туман позади пахли смертью.

– Легионы, к бою, – произнес я.

– К бою? – Геракон машинально сжал медную рукоять гладиуса. Жесткое лицо оставалось невозмутимым. – Против кого?

– Против всех, кто идет убивать нас, будь то человек из этого храма или орды снаружи. Приготовься к бою. – Я обернулся к Йохану, сжимавшему в руке образ восьминогого ангела Малака, как ребенок куклу. – Скажи всем, что скоро на них снизойдет милость Архангела. – Скажи, что они прошли испытание и заслужили жилища в раю.

Мой добрый священник кивнул. Не важно, сколько титулов я ему даровал, он оставался тем же добрым пастором, произнесшим лучшую проповедь из всех, что я слышал, в той простой каменной часовне с видом на сияющие озера Лиситеи.

– Я сделаю, как ты просишь, государь император. Но что будет, когда ты туда войдешь?

Я проигнорировал его вопрос.

– Если я не вернусь в течение часа, вы вдвоем должны увести наших людей в новый дом. Будьте готовы сражаться, если придется. Постарайтесь всегда выглядеть крепкими, чтобы сильные мира сего не хотели видеть в нас врагов, а стремились сделать союзниками. Но остерегайтесь союза с одной стороной, если из-за этого окажетесь врагами другой. Здесь и сейчас каждый ваш шаг преисполнен опасности. Будьте сильными сердцем. Руководствуйтесь своими убеждениями и разумом. – Я устало вздохнул. – Не бывает простых ответов. Делайте все, что потребуется, чтобы выжить и найти новый дом. Оставляю все на ваше усмотрение.

– Государь император… – Геракон проглотил горькие слова. Его лицо смягчилось, и он стал похож на того мальчишку-раба, которого много лет назад я освободил из пендурумского колизея. – Ты же Зачинатель! Как ты можешь нас покинуть?

Я отвернулся.

– Я такой, как есть. В остальном полагаюсь на милость богов.

– Государь император! – закричали они мне вслед, но мы с сыном уже вошли в проем взорванной двери. Воздух стал разреженным и прохладным, и я дышал глубоко, наслаждаясь его относительной чистотой.

Нас окружили гулямы с аркебузами. Они не направляли на нас оружие, значит, я завоевал определенное доверие этих людей.

Через несколько минут появился Абу с бородой до пояса.

– Я спас своего сына, – сказал я, – но ему нехорошо. Наши лекари не могут понять, что с ним. Прошу, помогите ему.

К нам подошел Като в золоченых доспехах.

– У нас тут не лечебница для таких, как вы, – перевел Абу его сердитые слова.

– Шах Кярс говорил, что, если заболею я или кто-нибудь из моей семьи, он нам поможет.

– Шах Кярс спит, – проворчал Като.

– Так разбудите его!

Доран дрожал у меня на руках и что-то шептал в бреду. Из его ушей капал гной.

– Может, у него червивая гниль или еще какая хворь, – сказал Като. – Он может всех заразить.

Если у него червивая гниль, из него полезут черви. Они будут искать новых хозяев, и те тоже станут рассадниками червей – до тех пор, пока все не умрут. От чего бы ни страдал Доран, я молился, чтобы это было не настолько ужасно.

– Если ты забыл, Като, мы заключили соглашение. Сотня тысяч легионеров ожидает снаружи. – По правде говоря, сюда пришло семьдесят тысяч, а осталось не больше пятидесяти. – Если вы откажете моему сыну в лечении и он умрет, мне будет нечего терять. Я пошлю в атаку всех, кто есть. И мы все погибнем в море крови. Она зальет эти залы и всех утопит.

По перекинутой доске ров перешел Кярс – очевидно, не спавший. С ним заговорил Абу, а потом Като. Кярс и Като заспорили, Абу не перевел. Я смотрел на гробницу Хисти, окруженную решеткой. Внутри виднелась зеленая плащаница святого. В отличие от прочих святых в зеленых и черных одеждах, он не вкусил кровавого тумана и его тело не покрыли странные цветы.

Като бросился через ров и исчез в глубине пещеры.

– Вноси его, – сказал Кярс. – Я велю своему лекарю посмотреть. Но если ему суждено умереть, он не испустит последний вздох здесь.

– Как отец, я благодарю тебя, шах Кярс.

Гулямы принесли носилки для Дорана, и я его уложил. Потом они протянули мне матерчатый мешок для головы. Я надел его, и меня повели вниз по лестницам и коридорам.

Мы вошли в большой зал, заполненный лежанками с больными. Гулям уложил Дорана на ближайшую к двери лежанку, и худощавый лекарь с лоснящейся бородой опустился на колени, чтобы осмотреть его. Он распахнул рубаху Дорана, обнажив грудь и живот.

Все тело было покрыто кровавыми рунами, и я ахнул при виде этих линий и рисунков. Один даже напоминал колесницу, но по большей части там были изображения природы – люди, звезды, животные.

Лекарь в ужасе посмотрел на меня и что-то пробормотал – возможно, молитву или проклятие. Затем он положил ладонь на грудь Дорана. Приоткрыл ему веки и щелкнул пальцами. Зрачки моего сына расширились.

Сердце заколотилось у меня в груди. Саурва ведь что-то подстроила, разве нет? Могу ли я делать вид, будто не знаю о ее замысле? Я всего лишь внес сына внутрь. И все же… что она задумала? Что означают эти кровавые руны?

Вошел Абу, и лекарь недолго поговорил с ним. Я готовился к худшему.

– Твой сын изрыгает кровь и желчь, – сказал Абу. – У него нет внутренних повреждений.

– Изрыгает? Ты имеешь в виду, что его рвет кровью, которую он… пил?

– Так утверждает лекарь.

– А откуда гной в ушах?

Абу задал вопрос лекарю. Тот склонился над Дораном, повернул его на бок и растянул ухо. По бокам и спине моего сына тоже тянулись кровавые руны.

– Инфекции нет, – сказал лекарь. – Гной, стекающий из ушей, вероятно… залили внутрь.

– Тогда что с моим сыном?

– Насколько я вижу, ничего. Его зрачки расширяются… Скорее всего, он в сознании.

Значит, Саурва заставила его притвориться больным, чтобы обмануть нас.

– Что означают эти кровавые руны по всему его телу?

Амрос видел, как слова на парамейском обращаются в кровавые руны в храме Святой смерти. И Саурва говорила, что человек, который покончит с кровавой чумой, сделает это с помощью кровавых рун. В свое время я даже слышал о живущем в Вограсе целом племени, умеющем писать кровью. Но что за руны начертали на Доране?

Целитель обернулся ко мне и покачал головой.

– Боюсь, это вне моей компетенции. Только пишущий кровью может расшифровать их.

Доран встал. Схватил лекаря сзади за шею и швырнул его в стену, размозжив голову. Абу что-то крикнул и выбежал за дверь, а Доран все бил, снова и снова. Кровь и жилы размазались по неровным камням. Наконец, он бросил лекаря, и тот рухнул, половина его мозга растеклась по стене.

Я в ужасе воззрился на сына. Кровавые руны у него на груди вспыхивали в жутком ритме. Пылали ярче свечей, горевших в зале.

– Идем, отец, – сказал он, взял меня за руку и с силой сжал ее. – Нельзя терять времени, впереди долгий путь.

33

Сира

Мы вернулись в лагерь, и Лунара куда-то ушла. Я вернула ее, чтобы она мне служила, а теперь она служит себе самой. Но что я могла поделать? Пытать ее, чтобы заставить разгласить секреты соединения звезд?

Сомневаюсь, что я способна изобрести пытку, которая запугает Ашери и окажется ей не по силам. И поэтому дружба и доверие – мой единственный путь.

А тем временем разведчики принесли весть, что шах Бабур двинулся в нашу сторону. Необходимо было охранять переправу через реку. Пашанг и несколько тысяч йотридов поспешили на юго-восток.

На другое утро йотриды прискакали с реки Вограс обратно, окровавленные и сломленные.

– Враги, должно быть, добрались до вограсцев первыми, – сказал Текиш. Его рука была забинтована. – И помогли им устроить ловушку.

Я смотрела на шеренгу поникших всадников, пока неотступный ветер вздымал песок. Многие лица покрывала копоть и засохшая кровь.

– Где Пашанг?

Текиш сполз с кобылы и тяжело стукнулся оземь. И поморщился.

– Его подстрелили.

– Подстрелили? – Я качала головой, и никак не получалось остановиться. – Он не…

– Он у целителей. Не знаю, долго ли он продержится.

Это казалось нереальным. Но таков мир, в котором мы живем.

– Что вообще случилось?

– Вограсцы сочли настоятельное требование моего брата покинуть новый дом предательством. – Текиш огорченно потеребил прядь волос. – Каждый был вооружен аркебузой. Кашанского образца. И у каждого на груди в ярких перевязях были пули. К тому времени как мы прибыли, вограсцы превратили свою деревню в крепость. Мы уже отступали, когда попали в засаду.

Кева. Это его рук дело. Мы промедлили, и он нас опередил.

Я бросилась по желтой траве к юрте Пашанга. Он лежал на спине, окруженный целителями со всевозможными стальными инструментами в руках. Окровавленная одежда покрывала пол. Он не шевелился и не открывал глаза.

– Я дал ему гашиш, – сказал Вафик.

Я и не заметила, что он стоит передо мной, так меня потряс вид Пашанга.

– Он поправится?

– Мы пытаемся удалить пулю и зашить, что можем. Но, сказать по правде, его шансы невысоки. Слишком сильное кровотечение.

Слишком сильное кровотечение из раны от пули… Почему это случилось именно сейчас? Почему его вот так подстрелили накануне самой главной битвы? Или это я проклята, потому и выбрала такого идиота в мужья?

Я опустилась на колени рядом с Пашангом. Откинула темные пряди с бледной щеки, а целители продолжали тыкать его кровоточащую рану своими инструментами.

Кем я стану, если Пашанг умрет? Текиш возьмет на себя командование йотридами, и тогда одеяло перетянет на себя Гокберк, поскольку во главе соперничающего племени будет стоять более слабый каган. Два племени уничтожат друг друга, а я останусь ни с чем.

Я не могла позволить Пашангу умереть. Не могла.

– Если он умрет, – сказала я целителям, – я прикажу выпотрошить всех вас на глазах у родных, а потом продам их в рабство саргосцам, на островные копи. – Целители смотрели на меня с трепетом. – Клянусь Лат и Потомками, – продолжала я, – если вы дадите ему умереть…

– Султанша. – Вафик тронул меня за плечо. – Пусть работают. Хирургам нужна твердость в руках, а от угроз руки дрожат.

– Это не угроза. Это обещание. Так и будет… если мой супруг умрет из-за их небрежности.

– Ты отравлена горем. Лучше вернись в свою юрту и сосредоточься на молитве. Я буду докладывать каждый час.

Вернуться в свою юрту и ждать клинка Гокберка? Умолять его сохранить мне жизнь? Может, он предложит меня Бабуру в обмен на торговые права. И я стану просто очередной силгизской девушкой на продажу, как и всегда.

Я взглянула на Пашанга. Однажды, когда он был еще мальчишкой и жил с нами, а у меня еще не шла кровь, я вот так же смотрела, как он спит. Мне не нравился ни его тупой вид, ни как от него пахло пересохшей йотридской землей. Я хотела одного – чтобы он просто ушел. Он ел нашу оленину, пил молоко нашей кобылы, а это значило, что мне достанется меньше. Еще один тупой мальчишка в нашей скромной юрте.

Сказать по правде, мое детское презрение к нему никуда не делось. Даже сейчас старая ненависть бурлила в животе. Даже когда он залезал на меня и его волосатые бедра шаркали о мои, я смотрела на его шею или подбородок, пока он дергался и сопел, и у меня в венах кипело все то же отвращение. Вот почему было так трудно его любить.

Но теперь я испытывала такое же отвращение и к себе, так что это было нормально. Когда видишь голую правду в зеркале или в других людях, невозможно не чувствовать отвращения, потому что мы омерзительные создания. Сними украшения, убери ароматы духов и титул – что останется? Только вонючая, жестокая и презренная обуза для этого мира.

– Сира… – прохрипел Пашанг.

Его веки приоткрылись. Я взяла его за руку и крепко сжала.

– Не уходи, – сказала я. – Ты не можешь меня вот так бросить.

– Я… видел… Мих…

Его голос затих, а глаза закрылись.

С чего бы ему видеть Михея? Может, это очередное видение, которых он жаждал, или просто предсмертный бред?

– Пашанг?

Его рука похолодела и обмякла, а дыхание замедлялось. Я дрожала и всхлипывала.

Когда-то я побывала на кошмарных берегах смерти. Я смотрела в неведомое, истекая кровью, как зарезанный ягненок. Колдовство вернуло меня к жизни, значит, способно вернуть и моего мужа.

Я вскочила, оторвала высокий ворот кафтана и указала на кровавую руну, которую Эше начертал у основания моей шеи.

– Приведите Нору. – Я толком не понимала, кому приказываю. – Приведите Нору!

– Султанша…

Вафик указал на мою грудь. Она была видна, я слишком низко оторвала воротник.

Стражник поспешил отступить за полог, а я натянула кафтан повыше. И смущенно стояла, глядя, как из живота Пашанга извергается желчь.

Вошла Нора с малюткой Казином на руках. От его плача моя печаль стала еще горше.

– Ты вызывала меня, султанша? – спросила она, и ее совершенные щечки порозовели.

– Ты умеешь писать кровью, Нора. И обязана спасти Пашанга.

– Я… что?

Она покрепче прижала к себе Казина и погладила его по щеке.

Я стянула с себя кафтан и бросила его наземь. Мужчины отвели взгляды. Потом я указала на руны на верхней части груди и у основания шеи.

– Возьми мою кровь и изобрази такие же на животе Пашанга.

Нора испуганно покачивала ребенка.

– Прости, султанша, но я не умею.

– Умеешь! – крикнула я. – Своими кровавыми рунами ты разрушила мою жизнь, из-за тебя я оказалась на этом скверном пути. И самое меньшее, что ты можешь сделать, – спасти моего супруга!

– Хорошо, – кивнула Нора, у нее задрожали руки.

Вафик осторожно взял у нее ребенка. Он качал хнычущее маленькое существо так, словно знал, что делает.

– Я постараюсь, султанша. – В ее глазах блеснули слезы. – Прошу, не причиняй мне вреда, если не справлюсь.

Я ухватила рукоять белого кинжала и выдернула его из ножен, намереваясь порезать ладонь. Но тут снаружи раздался чарующий голос:

– Я сам это сделаю.

И в юрту вошел человек. Я чуть не расплакалась при виде его коротких волос и легкой улыбки. Но он похудел после нашей последней встречи. Прекрасная кожа цвета земли чуть побледнела, как будто все это время он провел в подземелье. Хотя, насколько я его знаю, скорее в библиотеке.

– Эше… Что ты здесь делаешь?

Он вынул из кармана крошечный флакончик от духов, наполненный кровью.

– Я излечу его рану.

Эше с Пашангом не ладили. А кроме того, Эше ненавидел то, что мы с Пашангом сделали вместе. Ненавидел кровавую чуму, которую мы вызвали, чтобы выжить.

– Но почему, Эше? Почему ты ему помогаешь?

– Все заслуживают второго шанса. Но за его спасение ты должна исполнить одну мою просьбу.

– Какую?

Он покачал головой. Явно не хотел говорить.

– Он долго не протянет. Так ты согласна, Сира?

Согласна на неизвестную просьбу? Но есть ли у меня выбор?

– Спаси его, и я дам тебе все, что в моих силах.

Вафик и другие целители отошли в сторону, а Эше опустился на колени перед Пашангом. Он окунул палец во флакон и стал рисовать на животе моего мужа, и без того залитом кровью.

А я тем временем прикрылась халатом Пашанга.

– Письмо кровью может быть и благословенным деянием, – сказал Вафик, покачивая Казина. Убаюканный пожилым Философом малыш затих. – Многие Потомки практиковали это колдовство.

Мы смотрели, как высыхает кровь, пузырившаяся на животе Пашанга. А кожа над раной, теперь исчерченная линиями, звездами и изображениями каких-то созданий, твердеет, как корка хлеба в печи.

– Чудесно. – Вафик пригладил растрепавшиеся волосы малыша. – У Хакаима, отца Эше, в библиотеке, вероятно, имелись книги Потомков, которые даже я пока не читал. Хотя его сын и последователь Пути святых, разумно было бы поддерживать с ним хорошие отношения.

Больше всего на свете мне хотелось хороших отношений с Эше. Но он меня ненавидел.

Эше укрыл Пашанга одеялом из лошадиной шкуры.

– Он крепкий, этот каган. Он выздоровеет.

Эше поднялся и улыбнулся мне. Потом его глаза увлажнились, и по щеке скатилась тяжелая слеза.

– Что случилось, Эше?

Мне хотелось стереть слезу, но я боялась, что, если подойду ближе, он убежит, как пустынная газель.

– Пришло время выполнить мою просьбу. – Он обернулся к Вафику. – Философ… отдай мне ребенка.

Его слова потрясли всех в юрте. На мгновение мы замерли.

– Что ты хочешь сделать с ребенком? – спросил Вафик.

– В этом мальчике течет кровь бога, – отозвался Эше.

Нора рванулась вперед и встала между Вафиком и Эше.

И я вслед за ней.

– Эше, что ты такое говоришь?

– Путь к исцелению явился мне в видении наяву. – Его слезы закапали на кафтан. – Марот дал нам его в тот день, когда меня похитили Философы. – Эше попытался улыбнуться. – Он заставил меня записать те самые слова, помнишь? Оказывается, верный путь все это время был скрыт в «Мелодии цветов».

– Что было скрыто? – спросила я.

– Кровавая руна, замаскированная словами. Руна, способная излечить от кровавой чумы.

– Но для чего Мароту указывать нам путь к спасению? – спросила я. – Он ненавидел все человечество.

А может, и нет? Что я на самом деле знала о Мароте и его намерениях?

Да ничего, если честно.

– На земле нет болезни, от которой не существует лекарства, – заговорил Вафик. – Так сказал шариф Тала. – Он посмотрел на успокоившегося ребенка, потом на трясущуюся Нору. – Эше, ты был когда-то достойным Апостолом. Думаю, ты, как человек ученый, знаешь этику так же хорошо, как Философы. Как думаешь, стоит ли лекарство такой цены?

– Со временем кровавая чума унесет миллионы жизней. – Эше утер воротом кафтана мокрые щеки. – А для спасения требуется только кровь одного ребенка. Я сделаю это без боли. Я должен исполнить то, чего не смогут другие. И пусть Лат меня судит.

– Нет. – Лицо Норы залили слезы, по ее щекам потекли дорожки кайала. Она обернулась ко мне. – Султанша, ты же не допустишь такого. Пусть я и не помню тот день, когда родила его, но он мой сын. Прошу тебя.

Я не испытывала нежности к ребенку Марота и Зедры, но он всего лишь ребенок.

– А ты не мог бы использовать другую кровь?

– Нужную кровавую руну можно написать только кровью бога, – сказал Эше. – И этот ребенок – единственный, в ком она течет.

Я перевела взгляд на Вафика.

– Дядя… разве отец Хисти не говорил, что одна невинная жизнь стоит целого мира? Как нам, по-твоему, поступить?

– На этот вопрос ты ответила сама, когда мы вместе завтракали. – Вафик покачал спящего ребенка. – Высокое положение дается нам не для роскоши и привилегий. Мы наделены полномочиями принимать решения, даже если после этого не сможем спать по ночам. Невинное дитя и впрямь стоит целого мира, но как насчет всех невинных детей, которые умрут, если распространится кровавая чума? И разве не очевиден выбор между страданиями одного или многих? – Он коснулся подбородком головы ребенка. – Давай же разделим горе тех, кто принесен в жертву. Пусть это будет нашей ношей, как правителей.

Эти двое взвешивали, будто на рыночных весах. Пока они показывают правильно, не важно, что в чашах – золото или жизни детей. А как принимал подобные решения Тамаз? Презирал ли он после этого самого себя? Или со временем и возрастом нашел способ с этим смириться?

Крик Норы прервал мои размышления.

– Он все, что у меня есть! Он все, что у меня осталось в целом мире. Мою сестру застрелили. Дедушку застрелили. Твои же соплеменники! А теперь… теперь вы хотите забрать у меня и дитя?

– Да, Нора, мы причинили тебе много зла. Мне очень жаль. Да простит нас Лат.

Я кивнула Вафику.

Нора попыталась отобрать ребенка у Вафика, пока тот не отдал его Эше. Я схватила ее за руки и держала изо всех сил. Она вырывалась, и я толкнула ее так, что она споткнулась о ковер и упала. Я навалилась сверху и придавила ее. Она изворачивалась и кричала.

– Пусть Лат проклянет вас! Я сделаю все что угодно. Пожалуйста, не делайте ему больно! Я буду покорной. Я буду вашей рабой. Сделаю все, что скажете! Пожалуйста, не забирайте его! Он мой сын. Не отнимайте его у меня. Не…

Я закрыла ей рот рукой.

– Мне жаль.

Ребенок заплакал. Было слишком шумно, чтобы он мог спать. Эше взял Казина и вышел из юрты. Крик стал отдаляться, но продолжал ранить мне душу, как будто кричали все, кто пострадал от войны. Войны, которую я принесла в этот мир, – и все потому, что Зедра хотела меня уничтожить.

Плач ребенка затих. И тело, в котором когда-то обитала Зедра, обмякло. Нора сдалась и теперь смотрела на потолок юрты открытыми безжизненными глазами.

– Ты дьявол, – прошептала она.

Я слезла с нее и встала перед ней на колени. Ее слюна и сопли испачкали мой рукав.

– Я знаю.

– Почему я еще жива? Дай мне хотя бы умереть. Убей и меня. Вот все, чего я прошу. Просто убей меня. Убей…

И это было бы приятное облегчение, разве нет? Но она все-таки весьма полезна. Она умеет писать кровью, входить в чужие тела и говорить на любом земном языке.

– Прости меня, Нора. Но я не могу позволить тебе умереть.

Вафик склонился над нами.

– Я могу дать ей опия, чтобы успокоить. И тебе тоже, султанша. Во имя Лат, я и сам немного приму.

Безотказное успокоение. Бесчувствие – единственный возможный ответ на боль. Как и смерть – если повезет.

34

Кева

Меня растолкал служитель. Он сказал, что я молился и уснул. Когда я спросил, куда подевалась женщина с рыжими волосами и зелеными, как море, глазами, он покачал головой и сказал, что не видел ее.

Это могло быть и сном, так мало значили ее призывы к миру. Я знал только одну реальность: победа любой ценой. И был твердо намерен следовать этим курсом.

Или нет? Что может быть лучше, чем остаться с ней? Чем победа роскошнее нашего удовольствия на том странном берегу? Какая награда ждала меня на тропе войны, кроме желчи и пламени?

Вдохновленная желчью и пламенем, армия Кашана начала поход на Зелтурию. Кинн и Рухи вернулись с хорошими новостями: жители деревни у переправы уже вооружились и с радостью приняли привезенные скорострельные аркебузы. Они даже носили пули в перевязях на кафтанах и были полны решимости не дать прогнать себя еще раз, как в прошлом году, когда силгизы напали на их дома в Вограсе.

Во время похода мы узнали, что йотриды явились в деревню после визита Рухи, но с помощью скорострельных аркебуз жители удержали свою территорию и мост для нас.

К счастью, вскоре туда прискакали сирдары Бабура, прежде чем йотриды успели снова атаковать вограсцев уже бо́льшими силами.

Через несколько дней прибыла и основная часть армии. Нас встретил тучный надушенный человек по имени Озар. Он привез на верблюдах товары из Доруда и заявил, что это подарки великого визиря Баркама в помощь нашему праведному делу. Бабур милостиво принял зерно, пряности и скот, разговаривая с Озаром как со старым другом. До чего же показательно, что Баркам не жаждал помочь, когда я просил. По крайней мере, теперь он понял, что ветер переменился.

Мы пересекли мост и направились к оазису неподалеку от Зелтурии. Кровавое облако за ним скрывало из виду святой город.

С помощью Кинна я парил над боевыми порядками силгизов и йотридов. Хотя сражение могло и не начаться сегодня, им пришлось выстроиться на случай нашей атаки. Как обычно, они разделили всадников на шесть групп, три впереди и три сзади. Крайние задние группы, скорее всего, используют для обхода с флангов или окружения слишком растянутого строя.

Впереди в центре стояли хулители святых, отличавшиеся зелеными тюрбанами на луковичных шлемах, покрытых оскорбляющими святых надписями.

От сложности нашего боевого порядка голова шла кругом. Впереди ряды слонов, и на многих установлены поворотные пушки – зембуреки. В походе Бабур постоянно твердил о гениальности этой легкой и простой конструкции. Ее даже водрузили на самых крупных верблюдов.

Грозные формирования сирдаров на кашанских кобылах держались сзади. Бо́льшую часть войска составляли разные ордена хазов. Примерно три четверти из них имели скорострельные аркебузы, у каждого была сабля, копье и не менее трех кинжалов. Некоторые воины из племен также были вооружены луками и стрелами.

Глядя на все эти пушки, аркебузы и бомбы, я осознал, насколько изменилась война. Когда в десять лет я начал сражаться, все это было в новинку. А теперь копья и сабли казались древностями, которые Тенгис вскоре повесит на стены своего жилища – если бы оно еще существовало.

Учитывая хаотичность кашанской армии, я не мог вникнуть в структуру командования – если таковая вообще была. Мне все больше казалось, что каждая группа делает что ей вздумается, а о сплоченности приходится только мечтать.

Силы были собраны, и битва, которой я так желал, могла начаться в любой момент. Но как же переговоры? Лунара так стремилась к миру. Удалось ли ей образумить Сиру или этот призыв был обращен только ко мне?

Со стороны Кандбаджара мчался всадник, загнав кобылу почти до смерти. К тому времени как мокрый от пота сирдар въехал в лагерь, я вернулся в шатер Бабура.

От новостей, которые он сообщил сборищу усатых сановников и полководцев, у меня отвисла челюсть.

– Маги Сина и Хайтам выполнили свою задачу. Кандбаджар наш.

Шатер взорвался криками, стуком по столу и хлопками по бедрам. Я чувствовал себя лишним и в этом не участвовал.

– Почему вы не поделились этим планом со мной? – спросил я шаха Бабура, стоявшего во главе широкого деревянного стола.

Он поднял кулак, и словно по волшебству наступила тишина.

– А когда ты успел заработать мое доверие?

– Я думал, это очевидно, что мы на одной стороне.

Он хмыкнул.

– Для тебя есть только черное и белое, да? Хочешь, чтобы мы все вписывались в твои рамки. Но я начертил собственные.

Шах Бабур прошел мимо меня из шатра. Я последовал за ним. Он щелкнул пальцами, и к нему подбежал костлявый человек, в котором я узнал смотрителя за слонами.

Вокруг Бабура собрались улюлюкающие и воздающие хвалу Лат сирдары. Я попытался улыбнуться, но не смог.

Колышки бордовых шатров затряслись, когда мимо них к Бабуру протопал слон с золотыми бивнями. Два сирдара принесли великолепную, инкрустированную рубинами лестницу, вершина которой находилась на одном уровне со спиной слона. При каждом шаге Бабура по ступенькам я боялся, что она рухнет под его весом. А может, в глубине души я на это надеялся.

Взгромоздившись в крытый паланкин на спине слона, тоже инкрустированный бесчисленными рубинами, Бабур помахал собравшимся.

– Мы отвоевали величайший город Аланьи, не истратив ни единой пули.

Он указал вперед, и слон потрусил сквозь расширяющийся проход в толпе. Я последовал за ним.

– Наши враги слабы. – Исходивший из огромного живота Бабура голос разносился по всему лагерю. – Их оружие и стратегии принадлежат прошлому. Их поддерживает только колдовство. К их великой печали, у нас есть собственные колдуны.

Толпа разразилась аплодисментами, выкриками и хвалебными молитвами.

Значит, они уничтожили гарнизон Сиры с помощью магов. Учитывая, что Сира любила размещать воинов в домах простых горожан, какая часть города теперь разрушена? Кярс не позволил бы такого.

Бабур поднял кулак, чтобы утихомирить толпу, устрашающим морем простиравшуюся между шатрами.

– Между Селуками Кашана и Аланьи были разногласия, но сейчас мы сковали цепь вечной дружбы.

К слону Бабура подъехал человек на вороной кобыле. Толпа расступилась перед ним, словно барханы, снесенные ветром. Он был одет с аланийской пышностью: золотой кафтан, бронзовый жилет, золотой тюрбан и туфли, острота носов которых могла поспорить с моей саблей. На его ожерелье и браслетах сверкали изумруды и сапфиры.

Я понял, каким был глупцом, и проглотил ядовитый гнев, направленный по большей части на себя самого.

– Я провозглашаю Хуррана, сына Мансура и внука Харана, шахом Аланьи. – Раздались новые выкрики, которые шах Бабур прекратил воздетым кулаком. – Отныне он правитель Кандбаджара и этого царства. Тень Лат и Хранитель Зелтурии. Во имя него мы сражаемся за восстановление Аланьи. И во имя моей дочери, которая вскоре станет его женой и соединит наши царства узами любви – к Лат и друг к другу. Отныне кашанцы и аланийцы будут равны, где бы ни оказались между двумя великими государствами. Отныне аланийцы и кашанцы будут братьями.

Такие прекрасные, полные надежды, поэтические слова. Но все это было сделано за моей спиной. Все это было сделано, чтобы сместить шаха, за которого я сражался.

Бабур снял тюрбан, и стоявшее высоко солнце отразилось от граней рубинов. Он протянул тюрбан Хуррану, которому пришлось почти встать на спину своей кобылы, чтобы дотянуться. Затем Хурран снял свой золотой тюрбан и отдал Бабуру. Под всеобщее ликование они надели тюрбаны друг друга. Трубили трубы, били барабаны, пели певцы.

Кярс был обречен, даже если он еще жив в храме Хисти. Я сражался за Кярса, а не за Хуррана. Это Кярсу я поклялся вернуть трон. А вместо этого смотрел, как топчут его права. И не просто смотрел, а сам способствовал этому, слишком легко доверившись, а может, слишком поддавшись гневу. Я нажил множество врагов, но хуже того, позволил своим врагам дышать. Рано или поздно результат мог быть только один – нож в спину.

Я глупец. И более умные люди меня обыграли.

Я подумывал влезть на слона и вонзить Черную розу Бабуру в сердце. Но это привело бы к разрушительной войне за престолонаследие, на этот раз в Кашане, и вся кровь была бы на моих руках.

Кроме того, на месте Бабура я поступил бы так же. Всего несколько дней назад я хотел сделать Хуррана наместником Мервы, даже если для этого требовалось убить его брата и сестру, чтобы получить восемь тысяч хазов. Мы сражались каждый за себя и против всех остальных. Союз что-то значил, только пока не подвернется новый, получше.

И все же я не мог сдержать ярость. Оттеснив ликующих зевак, я подошел к вороной лошади Хуррана.

– Я ожидал от тебя изворотливости, – крикнул я, чтобы он меня услышал. – Но ты перешел черту.

Он проигнорировал меня и замахал толпе, скандировавшей: «Шах Хурран!» Я дернул его лошадь за хвост, она заржала и взбрыкнула, едва не ударив копытами людей позади.

Хурран посмотрел на меня.

– Как в свое время мой отец, я увидел возможность и воспользовался ей.

– И чем это для него обернулось?

– За его спиной не было мощи Кашана.

– А как насчет моей мощи, Хурран? Ты заполучил могущественного друга, это правда. Но подумал ли ты о том, что нажил могущественного врага?

– Я не хочу, чтобы ты был моим врагом, Кева. Мне жаль, что пришлось действовать за твоей спиной. То, что ты сжег целый лес, чтобы заставить Бабура выступить в поход, не добавило тебе его доверия.

– Кярс – шах Аланьи по праву.

– Не думаю, что у этого похотливого урода есть какие-то права быть шахом. Я сделаю то, что должно, ради восстановления Аланьи. И не вижу для тебя причин не поддержать меня, Кева.

Поддержать его? После того, как он не посвятил меня в этот план?

– Ты просишь предать Кярса. – Я сглотнул. – Я сохраню честь, даже если стану последним, кто так поступает на этой треклятой земле.

– Выбор за тобой. – Он снова принялся махать рукой. – Но если будешь настаивать, что Кярс шах, мы станем врагами. Не забывай, что маги Бабура только что в одиночку вернули Кандбаджар. Я слышал, они занимаются колдовством намного дольше, чем ты живешь на свете.

– Пытаешься меня запугать? – горько усмехнулся я. – Я уже убил трех магов, Хурран. Двумя больше, двумя меньше, какая разница.

– Может, ты забыл, что наш истинный враг – Сира и ее племена. Кто, кроме нас, помешает ей убивать абядийцев и призывать кровавую чуму?

– В этой игре больше двух сторон.

Хурран рассмеялся и посмотрел на меня.

– Разве не ты все время повторял «вы или с праведниками, или с нечестивцами». Эта линия уже проведена, и ты просто злишься, что не ты ее прочертил. Подави свою гордость, и давай победим в битве за Селуков, служить которым ты рожден.

Он привел достойные аргументы. Но почему я должен соглашаться с ними? Разве у меня нет права добиваться того, чего я хочу, того, что считаю справедливым, даже если это означает пойти против Хуррана и Бабура?

– Думаешь, я стану унижаться? Я маг, который будет носить все маски, так повелела сама Лат.

Хурран закатил глаза.

– Тебя когда-нибудь интересовала справедливость? Или только твоя гордыня? Если ты искал справедливости, то знай, я ее обеспечу – для абядийцев, для святых, для жителей Зелтурии и тех, кто страдает под игом йотридов, силгизов и крестейцев. – Он наклонился ближе. – Но если ты, как все простолюдины, жаждал лишь собственного возвышения, то знай, я назначу тебя на любой пост, какой захочешь. Даже объявлю тебя великим визирем. Но ты должен подтвердить, что на моей стороне. В такие опасные времена мне не нужна потенциальная угроза в окружении.

Я лишился влияния на армию, которую привел в эти пески, но гордость и честь остались со мной.

– Я обещал шаху Кярсу помочь, и этот долг значит для меня больше, чем ты способен понять.

– Кто даст хоть один гнилой финик за Кярса или наивные обещания одного человека? Разве жители Аланьи недостаточно страдали? Ты хочешь расколоть нашу страну и веру на еще более мелкие кусочки? Расставь приоритеты. Ты не можешь быть верным одному человеку, наплевав на высший долг перед Лат и народом.

Я мог бы, если бы захотел. Я был верен Сади, игнорируя высший долг. Более того, я не мог служить тому, кому не доверяю.

– Я не стану помогать тебе, Хурран. Я восстановлю Аланью такой, какой желаю видеть.

Он вздохнул и поправил рубиновый тюрбан.

– Я дам тебе время, чтобы утих гнев. Как я уже сказал, я не хочу быть твоим врагом. Но шах Бабур… имея за спиной двух магов, он относится к тебе с бо́льшим пренебрежением. Я не могу гарантировать тебе теплый прием в этом лагере. Не могу гарантировать, что Бабур не попытается… убрать тебя с дороги, если ты понимаешь, о чем я.

Со стороны Зелтурии к нам скакал и что-то кричал всадник. Как только он приблизился, по лагерю разнеслись слова:

– Кровавого облака больше нет! Кровавого облака больше нет!

Услышав это, я не стал терять ни секунды.

– Кинн!

Маленький джинн слетел ко мне с небес.

– Мы отправляемся в Зелтурию, сейчас же!

35

Базиль

Мой покрытый кровавыми рунами сын прошел мимо лежащих на тюфяках перепуганных больных к дальней стене. Я шел следом, но не сводил глаз с двери, зная, что скоро сюда ворвутся гулямы с аркебузами, жаждущими крови двух предателей-неверных.

– Куда ты? – спросил я, когда он уперся в стену.

Из комнаты был только один выход, а Доран пошел совсем в другую сторону.

Доран опустился на колени и закашлялся. Потом накрыл ладонью лицо и снова кашлянул. Изо рта на пальцы брызнула кровь, которой он, должно быть, нахлебался.

– Говорят, что кровь древних открывает невидимые двери.

Черной кровью он нарисовал на стене какие-то символы. Они напоминали парамейскую каллиграфию со странными изогнутыми линиями – я видел такие письмена в пещерах вокруг Зелтурии. Из букв как будто вырастали щупальца.

– Ты умеешь писать кровью? – потрясенно спросил я.

Грохот многочисленных ног сотряс меня до костей. Это могли быть только гулямы, бегущие к нам по коридору. Они вот-вот нас убьют.

Но почему-то вид рисующего кровавые руны Дорана пугал еще больше.

– Я тот, кто я есть, как и ты.

– Что произошло с тобой в Лабиринте? Что с тобой сделала Саурва?

– Судьба хуже смерти. «О, Кровавая звезда, оживи эти руны, как дала жизнь нам».

Кровавые руны на стене засветились. Гулямы ворвались к нам, выстроились в шеренгу и нацелились из аркебуз. Доран схватил меня за руку и потянул в каменную стену.

Грохнули выстрелы, и пули попали в стену позади нас. Мы углубились в камень и плыли сквозь твердую и непрозрачную темноту, окружавшую со всех сторон. Я задыхался, втягивал воздух и давился, легкие разрывались.

А потом мы оказались на просторе. Вокруг было темно, промозгло и сыро. Насколько я мог судить, это была естественная пещера. Я упал на колени и закашлялся. Доран похлопал меня по спине.

У меня изо рта посыпались камни. Я набрал полные легкие воздуха, обрадовавшись, что снова могу дышать.

Доран тоже откашлялся камнями.

– Это была самая тонкая стена в запретную область, а мы все равно чуть не умерли.

Он снова закашлялся, и на его ладонь брызнула кровь. Хотя я не видел в темноте, но предположил, что он снова пишет очередную кровавую руну.

От света той руны ладонь Дорана замерцала красным. Так ярко, что подсветила все вокруг. Мы и впрямь находились в пещере. На стенах переливался зеленый мох.

– Тебе приятно будет узнать, что кровавая чума вот-вот закончится. Поклоняющиеся ангелам должны возрадоваться.

Но я не чувствовал себя счастливым. Потому что даже не знал, чем за это расплачусь.

Я схватил сына за плечи и посмотрел на него. После всех проведенных в Лабиринте дней с его лица сошли краски. Кудрявые черные локоны отросли до плеч, а губы и подбородок покрывала кровь.

Я тряхнул его, надеясь привести в чувство.

– Прекрати, Доран. Мы не обязаны делать то, что они нам велят. Мы мужчины. Мы свободны. И можем выбирать.

– Помнишь историю, которую ты рассказывал мне на ночь? О человеке, чей корабль разбился во время шторма, и в итоге его поглотил водоворот? Мы как тот человек, отец. Можем плыть против течения в водовороте, если хотим. Но конец неизбежно один. Водоворот все равно нас поглотит.

– Но мы, по крайней мере, боролись. Не склонились перед силами, правящими наверху. Не признали их превосходство и собственную ничтожность. – Я сделал еще один глубокий вдох. – Думаешь, я стал императором, следуя по пути, который они мне уготовили? Когда-то я чистил Сатурнусам вонючие сапоги. Но снес все, что стояло на пути к трону. А потом пошел на восток и завоевал Химьяр, Лабаш и Аланью, взяв все, что хотел, и не спрашивая ни у кого разрешения. Разве я, как твой отец, не вдохновил тебя на то же самое?

– Ты сражался с людьми. Но сразишься ли ты с солнцем, чтобы запретить ему всходить над горизонтом?

Я с презрением покачал головой.

– Неужели то, чего ты боишься, настолько неизбежно?

Доран поднял светящуюся ладонь. Свет озарил проход вниз.

– Да, отец. Они показали мне это. Само время течет к Концу времен. Ни один человек не сможет сбить стрелу времени с курса, это по силам лишь богам. На службе неизбежной цели я могу надеяться на милосердие тех, кто способен нас спасти. Это единственный способ спастись и не попасть в ангельское море душ.

– И спасет нас Несотворенный?

Доран сплюнул на землю какую-то плоть, напоминающую кусок мозга.

– Слова многое могут, но человеческого языка недостаточно. Можно дать имя океану, но неясно, где он заканчивается и начинается новый. Другой человек может провести иные линии и наречь их иными именами. Имеет значение лишь одно: мы стоим на яйце, и еще до конца времен оно расколется. Наши души либо будут страдать в море душ нового ангела, либо будут от этого избавлены. – Он прикоснулся к моей щеке ледяными пальцами. – В этом я убежден. Все остальные наши верования способны лишь на краткий миг облегчить самочувствие.

Ужасная правда. Я понимал это с самого начала, с того дня, когда мать Саурвы оседлала меня и взяла мое семя в обмен на скипетр императора. Она спросила, какую форму ей принять для меня, и я рассказал о кузине, которую вожделел. Девчонка была незаконнорожденной дочерью моей тети с материнской стороны и ее любовника, темезского наемника. Светло-каштановые волосы до соблазнительной груди и идеально розовые щеки под теплыми ореховыми глазами.

Но мать Саурвы, странное создание, превратилась лишь в грубое, похожее на куклу подобие завораживающей красотки. Да еще и без зрачков. Поэтому я завязал ей глаза. Мне потребовалось семь минут, чтобы достичь пика.

После этого мне хотелось сходить к реке, чтобы помыться, но я погрузился в тяжелый сон. Душа покинула тело и улетела в темные небеса. Там, стоя на безграничной льдине, я узрел огромную пустоту, которая нашептала мне о Несотворенном и его безжалостной, всеохватной силе. И показала, что Архангел подобен мошке на спине слона. С тех пор я спрятал противоречивую истину в глубинах души, чтобы другим этосианам не пришлось страдать, живя на этой земле, по крайней мере до тех пор, пока нас не погрузит в нее Конец времен.

Это мешало вере. Но я старался изо всех сил. Старался верить в лучшее, и все равно это привело меня сюда.

Доран поспешил вниз. Стены были влажными и зелеными. Другого выхода отсюда все равно не было, и я последовал за Дораном. Проход извивался как винтовая лестница, покрытая известковым налетом и сталагмитами, и уводил нас все глубже.

Врата, так их звала Саурва. Быть может, это просто слово. Как и Зачинатель, и все другие способы, с помощью которых мы пытаемся понять самих себя в свете непостижимого.

Мы шли дальше, погружаясь в бездну. Наверное, мы опустились глубоко под храм Хисти. Даже если бы гулямы знали путь, они все равно не догнали бы нас.

А потом мы вышли на гудящий ветер, к оранжевому огоньку, пламенеющему вдали. Мы поспешили к нему, словно нас подгонял прохладный ветерок у ворот в рай.

Неровные стены пещеры стали гладкими. Люди, а может быть и джинны, высекли из них простое, ничем не украшенное помещение. Пол выровнялся, и мы вошли в зал. Вокруг клубилась пыль, древняя и торжественная. Стены, пол и потолок были покрыты огромными известковыми плитами, испещренными рисунками в виде кругов внутри кругов. Доран поспешил дальше, и я не отставал.

Впереди оказалась такая же огромная дверь, как дверь в храм Хисти. Мой сын поднял светящуюся руку, и я увидел кровавые письмена, змеящиеся по темному камню.

– Вот и пришли, отец. – Он повернулся ко мне и попытался улыбнуться, дернув уголками губ. – Я выполнил свое предназначение, теперь твоя очередь.

По напряженности и печали в его голосе я понял, что в этих словах скрывается нечто ужасное.

– Что за предназначение, сынок?

– Ты Зачинатель, а я… – Он приложил руку к сердцу. – А я – ключ.

– Ты можешь быть тем, кем решишь сам. Ты сам решил, что это твое предназначение? Или кто-то другой за тебя?

– Ты же знаешь, я не такой сильный, как ты. Меня пытали. Но «пытка» – это еще мягко сказано. Меня заставили посмотреть на солнце и увидеть, что поддерживает в нас жизнь. И тогда я… стал чем-то большим, чем моя личность, прямо как ты, когда объявил себя Зачинателем.

Я обнял сына. Прижался лицом к его холодной щеке.

– Я лгал, Доран.

– И все же сказал правду. Ты сделал это, отец. Ты Зачинатель.

Он высвободился из моих объятий и прикоснулся к каменной двери.

Кровавые руны на его теле вспыхнули алым. Их рисунок совпадал с тем, что был на двери.

Камень двери стал разбухать, и ладонь Дорана слилась с ним, а кровавые руны на двери засветились.

Я взял его за другую руку и оттащил. Доран вырвался и оттолкнул меня. Я упал на спину. И с вытаращенными от ужаса глазами увидел, как мой сын слился с дверью воедино.

– Доран! Отойди…

Я знал, что уже слишком поздно. Пришлось проглотить отчаяние.

– Я должен стать тем, что создало всех нас. Я должен стать словами.

Кровавые руны на теле сына вспыхивали в одном ритме с теми, что на двери. А потом руны на двери изменили форму, из букв протянулись спиральные линии, напоминающие щупальца осьминога.

– Доран… Не оставляй меня в одиночестве в этом мире.

Он улыбнулся.

– Прощай, отец. Надеюсь встретиться с тобой в раю.

Остатки сына слились с дверью, руны на ней засветились и замерцали, меняя форму и размер, разрастаясь.

Вспыхнул ослепительный свет. Я зажмурился от боли. На веки словно опустилось само солнце.

А когда все закончилось, я открыл глаза, но так ничего и не увидел. Я моргал и щурился, пока не различил смутные очертания какого-то зала.

Каменная дверь исчезла, как и мой сын. На ее месте парили зеленые светлячки. Тысячи светлячков озаряли стены за порогом, стены склепа. А чуть дальше начиналась узкая лестница. Она вела вниз – наверное, к Вратам.

36

Сира

Однажды я сказала Эше: «Если ты не ценишь одну жизнь, то не ценишь никакую». Конечно, я лицемерила. Возможно, временами я и чувствовала себя плохо, но меня не волновали смерти людей, которых я едва знала. А вот Эше думал обо всех. Заботился о них так, что готов был пожертвовать жизнью невинного ребенка ради их спасения.

Я сказала Вафику, что считаю это справедливым, но в глубине души знала, что это еще большее лицемерие. Нельзя убивать ребенка и называть это добрым делом, даже если его кровь спасет миллионы. В глубине души я прекрасно понимала, что это неправильно.

Но я носила свое лицемерие как кафтан. Готова была воспользоваться любым оправданием и причиной, чтобы поддержать свое дело. Я ни к чему не привязывалась и позволяла любому ветру нести себя, лишь бы он приближал меня к трону.

Из-за этого я не страдала. Но мне было плохо от того, что я не страдала. Гниль у меня внутри вызывала тошноту, как вонь от мусора на улицах Кандбаджара, проникавшая и во дворец.

Я не могла повернуть назад. Прямой путь был для меня закрыт. Я видела лишь один способ спастись – если все, что я сделала ради власти, в итоге приведет к чему-то хорошему. И я поприветствовала бы этот хороший конец, хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя так ужасно из-за всего зла, которое сотворила.

Так я стала бы как Эше.

Вошедший в юрту Гокберк прервал мои размышления.

– Кандбаджар пал, – объявил он.

Это выглядело невозможным. Но Гокберк не стал бы лгать.

Я опустила на стол чашу с соленым чаем и встала.

– Не может этого быть. Мы оставляли пятитысячный гарнизон для защиты двойных стен вокруг города.

Гокберк поднял вверх пять пальцев.

– И только пять сотен выжило.

Я усмехнулась, до того это было нелепо.

– Тогда можно прямо сейчас сдаться.

Двоюродный брат не оценил мою шутку. Он сунул пальцы в рот и свистнул.

Через полог вошел силгизский наездник. Его зубы стучали, а кафтан и халат насквозь вымокли, будто он побывал на дне океана.

– Там были маги, – произнес он. – Один вызвал дождь, и разлились и без того переполненные каналы. Весь город ушел под воду. Потом другой маг вытянул молнии из облаков, как тянут за веревку, чтобы позвонить в колокол. И все сварились в этой воде. Все. Нам повезло оказаться у восточных ворот – мы открыли их и сбежали, другого выхода не было.

– Итак, Жемчужина городов пала из-за скверной погоды.

Я расхохоталась. Но мысленно я рыдала. Колеса моей повозки рассыпались, когда я уже видела финишную черту.

Кандбаджар был моим домом. Он все, за что я сражалась. Жемчужина, которую я хотела отполировать так, чтобы затмила солнце. Кто я без него?

– А Песчаный дворец? – спросила я.

Промокший всадник пожал плечами.

– По-моему, устоял. А вот остальная часть города… там не осталось и камня на камне.

Я издала еще один горький смешок, надеясь, что кто-нибудь скажет, что все это шутка. Но вместо этого вымокший силгиз вышел из юрты, шлепая по ковру сапогами.

По крайней мере, я могу утешаться тем, что враги оказались такими же подлыми, как и я. И даже правоверные маги, гордые защитники латианской веры, убили тысячи невинных верующих лишь для того, чтобы сразить нас, еретиков.

Скорее всего, они скажут, что это моя вина, ведь в городе стояли наши всадники. Мы, лицемеры, всегда находим способ умыть руки.

– Кровавое облако исчезло! – выкрикнул кто-то снаружи. – Я вижу святые горы, четко и ясно!

Значит, кровь бога, принесенная Эше в жертву, сделала свое дело. Он нарисовал узор, скрытый в «Мелодии цветов», кровью ребенка Норы.

Я высунула голову из-за полога.

– Приведите ко мне Селену. Немедленно.

Я обернулась к двоюродному брату, который массировал прогалину в своей бороде.

– Гокберк… ты знаешь, что Бабур воспользуется преимуществом. Исчезновение кровавого облака – как раз подходящий момент. Он атакует. И какова наша стратегия?

– Мы будем драться. А что еще тут можно сделать?

Драться… против магов. Мне нужна Лунара. Только с помощью ее умения соединять звезды я смогу предотвратить наше полное поражение. Но где она, куда ушла? Неужто бросила нас в самый важный момент?

Я щелкнула пальцами.

– Давай попросим о переговорах. Бабур решит, что мы хотим сдаться, и даст нам больше времени.

Гокберк пожал плечами.

– Больше времени для чего?

– Не знаю. Просто сделаем это.

Вошла Селена. Она выглядела очень худой и более розовощекой. Тяготы войны сокрушили всех, однако ее держала на плаву вера. Ее небесно-голубой кафтан с перламутровыми пуговицами напоминал те, что носила Зедра.

– Я слышала про Кандбаджар. – Селена держала руки за спиной. – Мне так жаль, султанша.

У меня не было времени горевать. Нельзя допустить, чтобы потеря дома ослабила мою решимость.

– Возьми сопровождение и поезжай к императору Базилю. Попробуй убедить его впустить нас в Зелтурию, чтобы у нас были защищенные позиции, куда можно отступить, если не справимся с войском Бабура и магами.

– Могу я взять с собой Нору? Она говорит на староцерковном лучше меня.

– Сейчас Нора в неподходящем состоянии духа. Тебе придется стараться самой. – Я вытащила из-за пояса кинжал, и белый клинок сверкнул как жемчужина, поглотившая солнце. – Верни ему это. Скажи, что это оружие спасло мне жизнь.

Благодаря султану Тагкалая в моей юрте хранится еще много Слез. А Кева, очевидно, направится в Зелтурию, хотя я не знала, остались ли они с Базилем врагами. Надеюсь, что да, – тогда Базиль убьет его для меня.

Селена взяла кинжал и спрятала в плаще.

– Исполню все, как ты желаешь, султанша.

Она приложила руку к сердцу и улыбнулась.

Слишком много всего произошло, и слишком быстро. После того как исчезло кровавое облако, Зелтурия требовалась нам как щит. Я сомневалась, что маги направят дождь и молнии на святой город, как поступили с Кандбаджаром. И если Селена убедит Базиля и его воинов впустить нас, мы будем спасены.

Едва Селена и Гокберк ушли исполнять поставленные задачи, из отверстия в потолке на мою лежанку, хлопая крыльями, слетел дронго. Я отвела взгляд, чтобы не смотреть, как Саурва с хрустом и щелканьем переходит к человеческому обличью. Повсюду летели черные перья и исчезали, опускаясь на пол. И скоро в юрте запахло костным мозгом и жилами.

– Взгляни на Зелтурию без повязки, – сказала Саурва, когда ее грудь, шея и лицо обросли кожей. – Возможно, тебе понравится то, что увидишь.

– Зачем?

Лазурные волосы проросли сквозь кожу ее головы и опустились до талии.

– Давай, посмотри.

– Что… прямо сейчас?

Она кивнула, и зрачки превратились в зазубренные спирали.

Я вышла из юрты, повернулась к горам Зелтурии, которые казались краснее, чем раньше, и сдвинула с глаза повязку.

Во рту у меня пересохло.

От горных вершин поднимались черные шпили, они изгибались под тупыми углами и вели к многогранному телу. Существо напоминало громадного паука. Вообще-то, учитывая то, что шпили – его восемь ног, я сказала бы, что это точно паук, причем способный сожрать целый город.

Все тело твари покрывали глаза, похожие на человеческие, с красными или зелеными зрачками. Они моргали, сливаясь в странные узоры. Чем дольше я смотрела на них, тем ясней видела, что это не зрачки. Это буквы. Возможно, даже целые слова…

Я поняла, что больше смотреть не стоит, дрожащей рукой надвинула повязку на глаз и вернулась в юрту. Саурва сидела на моем сундуке с одеждой, ее голый зад парил прямо над ним.

– Что это за тварь? – спросила я.

– Это твое спасение, Сира. Джинны не подойдут к Зелтурии, пока ее сторожит один из Двенадцати.

– Один из Двенадцати? Значит, это еще один ангел?

– Именно так. Держись в тени Малака, это твоя защита от магов.

Какой умный дэв. Она с самого начала это планировала?

– Он скрывался в кровавом тумане? И это часть вашего замысла?

– Я же говорила, что кровавый туман – царство ангелов, разве нет? И не моя вина, что ты этого не поняла. Могла бы быть чуточку любопытнее.

– Тогда поясни, что ты имела в виду, сказав «держись в его тени»? Как близко я должна к нему находиться, чтобы отпугнуть племена джиннов?

– Если ты его видишь, то и он тебя, а значит, и всякого джинна рядом с тобой. Но джинны не любят, чтобы на них смотрели ангелы. Если маг велит им идти туда, где их увидит ангел, они почти наверняка откажутся.

Итак, мерзкий ангел стал моей главной надеждой. Мне не впервой полагаться на что-нибудь нечестивое ради победы.

– Ну хорошо… нам просто придется быть внутри поля зрения этого существа. Учитывая его размеры, это несложно. Хотя… он может уберечь нас от джиннов, но как насчет людей? Насчет орды Бабура?

Саурва усмехнулась.

– Я не могу делать все за тебя, Сира. Тебе придется самой воодушевить своих людей на победу. – Она улыбнулась. – Позволь мне подарить тебе кое-что, на удачу.

Она поплыла в мою сторону. Я отступила и наткнулась на столб, к которому привязывала Сади. Саурва приблизила ко мне лицо, ее дыхание отдавало гнилым льдом.

– Отойди! – крикнула я.

Спирали в ее глазах закрутились быстрее, и она запечатлела на моих губах ледяной поцелуй.

Мой разум заледенел. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Не могла даже закрыть глаза.

Она сглотнула мою слюну. Потом захихикала.

– Ты изменилась, Сира. – Она указала на мой живот. – Ты знаешь, что у тебя будет ребенок?

О нет. Это либо очередные игры разума, либо кое-что похуже – правда.

– И это не единственная перемена. Внутри тебя течет нечто более невероятное.

Ее конечности сжались. На бледной коже проклюнулись перья. Я не могла отвести взгляд, поскольку была парализована.

– Но я предоставлю тебе догадываться самостоятельно, – глухим голосом сказала она. Из ее рта прорвался клюв, и она съежилась. – Это может послужить ключом к победе.

Только после того как она вылетела сквозь отверстие в потолке, я опять смогла пошевелиться. И метнулась отмывать щелоком язык и губы.

Бабур согласился на переговоры. Я поскакала на встречу в сопровождении Гокберка, а также подобающего эскорта из хулителей.

Шах Кашана прибыл верхом на лошади, несмотря на любовь к слонам. Рядом с ним ехал Хурран и еще двое в масках и грубых шерстяных плащах. Маски были деревянные и простые, и я подозревала, что эти двое – маги, уничтожившие гарнизон Кандбаджара. Хотя я не могла понять, кто из них вызывает дождь, а кто молнии. Вафик как-то упоминал, что, если два мага объединятся, каждый сможет даже отдавать приказы племени джиннов, подчиняющемуся другому магу. Если так, эти двое одинаково опасны.

Я сняла повязку и обернулась к Зелтурии. Над вершинами гор возвышался похожий на паука ангел Малак. Я видела его, а он меня. Если верить Саурве, это значило, что маги не могут привести сюда своих джиннов. Я под защитой.

Всем нам, кажется, предстояло остаться в седле – никто не поставил юрту для более обстоятельной встречи. На мой взгляд, это значило, что переговоры – формальность. Если мы не согласимся капитулировать, Бабур снова нападет.

Мы довольно долго рассматривали друг друга, а потом Бабур выехал вперед. Он носил розовый тюрбан с символом кашанских Селуков, соколом, и парчу цвета тамаринда. Шах был тучным, но и роста внушительного. Спину он держал прямо и твердо.

Что касается Хуррана, то он выглядел потрясающе величаво в золотисто-бронзовом тюрбане, на верхушке которого сверкал символ Селуков Аланьи, симург. Одежда того же цвета была так же блистательна, как и та, что носили Кярс или Тамаз.

– Где Кева? – задала вопрос я, едва Бабур оказался в пределах слышимости.

Лунара говорила, что убедит его заключить мир. Я надеялась, что этим она и занималась во время своего отсутствия.

Один маг в маске выехал вперед и произнес:

– Ты находишься перед лицом шаха Кашана, Тени бога, кагана каганов, шаха шахов, защитника святой Зелтурии, вице-регента Лат, Клинка святых…

Он все продолжал гнусаво перечислять титулы.

Когда он закончил, я опять спросила:

– Где Кева?

– Ты находишься перед лицом шаха Аланьи, Тени бога, кагана каганов, шаха шахов, защитника святой Зелтурии… – повторил маг те же титулы, указывая на Хуррана.

Бабур, видимо, решил посадить на трон своего человека. Ничего удивительного, хотя я ожидала, что он сделает это только после победы в битве, не раньше. Вероятно, ему придало смелости то, с какой легкостью удалось захватить Кандбаджар. Но как к этому отнесся Кева, защитник Кярса?

– Где Кева? – в третий раз повторила я.

Бабур усмехнулся.

– Склони голову, силгизская сука. Склони голову, и тогда солдаты моей армии, верблюды, слоны и лошади не будут гадить тебе в рот после того, как я одержу победу.

Гокберк подъехал ближе.

– Может, лучше я заткну свой член тебе в рот, собака, почитатель святых?

Я бросила удивленный взгляд на двоюродного брата. Странно так защищать женщину, которую ненавидишь. Что ж, по крайней мере, ему хватило ума забыть о вражде перед лицом более крупного врага.

– После нашей победы вы дадите клятву служить Потомкам, – продолжал он. – Или присоединитесь к своим святым в нашей отхожей яме.

– Ты дорого заплатишь за оскорбление святых, – ответил Бабур.

Гокберк усмехнулся.

– Скажи, когда тебя взвешивают в день рождения, хватает ли золота всего Кашана, чтобы уравновесить чаши весов?

– В моей уборной больше золота, чем скотина вроде тебя увидит за всю жизнь.

Бабур проглотил финик, а потом подал знак магу рядом с собой.

– Вот условия вашей капитуляции, – гнусавым голосом заговорил маг. Другой маг по какой-то причине все время молчал. – Вы дадите клятву верности шаху Хуррану и шаху Бабуру. Вы сложите оружие. Треть силгизов и треть йотридов, причем среди них должны быть дети, трудоспособные мужчины и женщины брачного возраста, будут отданы в рабство в Кашан и послужат компенсацией шаху Бабуру за труды по восстановлению этой страны. Остальные две трети покинут Аланью и вернутся в Пустошь, чтобы сторожить границы государств Селуков, а также по необходимости их может призвать любой из двух шахов. Кроме того, за пролитую кровь вы будете ежегодно выплачивать абядийцам по семьдесят тысяч золотых рупий в течение следующих двадцати лет.

Я не помнила, сколько золота в рупии по сравнению с динаром. Не важно. Сомневаюсь, что даже в лучшие годы племя силгизов зарабатывало хоть половину. От нас и не ожидали, что мы примем такие условия.

– Ты так щедр, шах Бабур, – ответила я. – Твое милосердие вдохновлено самой Лат. К сожалению, я не так милосердна. Аланья принадлежит Потомкам, а я их халиф. Вы совершаете преступления против нас и нашей власти, как и ваши предки с тех пор, как пришли на юг шестьсот лет назад. Но ничего страшного, вашему нечестивому наследию приходит конец. Ни один Селук не будет править Аланьей, до тех пор пока луна не проглотит саму себя. Ни ты, Бабур, ни эта мелкая марионетка, разодетая тобой в золото и бронзу. Отправляйся домой, или, обещаю, я заставлю весь Кашан звенеть от рыданий вдов.

– Какой острый язык. Не могу дождаться, когда заткну его в зад моего слона. – Шах Бабур усмехнулся и покачал толстой головой. – Открой уши и глаза, тупая силгизская сука. Лат дала нам власть над землями верующих в нее. Если бы она предназначила эту власть Потомкам, они не сгинули бы. Кровь – не святыня, а ваша тем более. Если ваш народ верит, что вы, жалкие твари, выползшие из Пустоши, годитесь для того, чтобы властвовать над ним, он вырыл для себя глубочайшую яму. – Он с пугающей уверенностью ухмыльнулся. – Но давай ненадолго отложим в сторону веру. Мы привезли пушки, каких вы никогда не видели. У нас есть два мага. У нас нет недостатка ни в чем, а скоро мы заберем и ваши племена. – Он набрал воздуха. – Оставляю дверь открытой, чтобы ты могла бежать, Сира. Даже не прошу ни твоей головы, ни твоего брата, ни мужа. То, что ты командуешь ими, лишь доказывает очевидное – вы все слабы. Так сдавайтесь, и я позволю и тебе, и прочему отродью доживать свой век на каком-нибудь паршивом клочке Пустоши.

Этот человек привык воевать. Кашан часто сражался на море с саргосцами, а на суше с приверженцами странных кровавых культов, это я помнила со времен занятий с учителями. А кашанские хазы служили в армиях по всему миру, даже во флоте Рыжебородого. Так что грубая уверенность Бабура была оправданна.

– Все мы одинаковы, Бабур, – сказала я. – Все похожи. Все жестокие твари, порождения холода. Только мы победим, а ты со своими бессильными магами утонешь в пучине горя. Поглядим, что звезды скажут о твоих пушках, о твоих слонах и, главное, о тебе самом.

Неужели я услышала нервный смех?

– Всем известно, что ты колдунья. В этом ваша главная сила. Но у нас тоже есть сюрпризы на этом поле. Кандбаджар был всего лишь первым. – Он тронул поводья и развернулся. – Будь я подобрее, сожалел бы о том, что намерен с тобой сделать.

Он уехал обратно в свой лагерь, с желанием воевать.

Бой начался с ударов бомбард Бабура. Он разместил их на высоком бархане, на деревянных поддонах, чтобы не проваливались в песок. С наблюдательных пунктов они выглядели как мерцающие на горизонте звездочки. Сотни вспыхивали в унисон, подчиняясь командам хозяина.

В воздухе засвистели пушечные ядра. Через несколько секунд они разорвались в наших рядах. Разлетелись клочья лошадей и людей, полилась кровь.

В результате этих залпов погибли десятки. Еще больше лишились конечностей и кусков плоти. Шатры целителей, поставленные перед лагерем, начали заполняться. А отряды йотридов, силгизов и хулителей святых рассыпались среди чахлых кустов, чтобы избежать пушечных ударов.

Мы не могли одного – отступить на запад и оставить Зелтурию. Если ряды Бабура продвинутся к южному проходу, шах победит, а мы станем бездомными племенами Пустоши, бродящими по враждебной пустыне.

Пашанг все еще спал, и поэтому пришлось поработать с Гокберком, чтобы не допустить такого исхода.

Заглушив пушки, Бабур приказал барабанщикам, трубачам и певцам исполнять военную музыку. И выслал вперед слонов, закованных в доспехи, – на каждом было больше золота, чем в нашей сокровищнице. Все слоны несли в хаудахах, специальных седлах, поворотные орудия – зембуреки.

К этому мы были готовы. Мы облили сотню верблюдов липким маслом и подожгли. А потом криками погнали их на слонов, надеясь напугать огромных зверюг.

Наездники на слонах расстреляли верблюдов из длинноствольных аркебуз прежде, чем те успели приблизиться. Все верблюды кучами обугленных костей остались лежать на высохших кустах.

А потом пошли в ход зембуреки, которые поворачивались и стреляли в любую сторону. Выстрелы из этих орудий были слабее, чем из бомбард, но намного точнее. Гокберк приказал передовым отрядам атаковать слонов – оставаясь на месте, воины погибли бы от пушечных ядер.

Но чтобы сразить хотя бы одного слона, требовалось слишком много стрел и пуль, особенно с учетом доспехов. А сирдары, сидевшие в хаудахах, палили из длинноствольных аркебуз и убили десятки наших лучших наездников.

Мы направили на их фланги стоявшие сзади тумены, левый и правый, но это не помогло. По бокам слонов охраняли воины из свирепых племен, пусть и хуже вооруженные, но жаждущие крови. Разъяренные хазы развернулись к флангам и вступили в жесточайшую схватку.

Настоящая резня. Если бы я могла побеждать, только соединяя звезды… Но о чем бы я тогда молилась? О победе, про́клятой, как и предыдущие, из-за которых я пала так низко?

Но как предводитель, халиф, я не имела права унывать. Вокруг погибали люди и лошади, но я не могла покинуть наши тумены, как бы ни пал боевой дух. Я скакала на своей кобыле сквозь наши ряды и встречалась под темнеющим небом с командирами отрядов. А еще призвала йотридов дудеть в длинные рога и петь во всю глотку, чтобы заглушить более нежную музыку Бабура.

Поговорив с командирами, я поняла, что слоны с зембуреками образуют подвижную, но непреодолимую стену. Все наши атаки оказались безуспешными. Нам нечего было противопоставить скорострельным аркебузам сидящих в хаудахах сирдаров.

Каждый час Бабур отдавал слонам приказ наступать. Чтобы избежать уничтожения зембуреками, мы отступали. Если так пойдет и дальше, завтра мы окажемся в оазисе, у нашего лагеря и южного прохода к Зелтурии. На этом все будет кончено.

Если мы каким-то чудом пересилим слонов, придется сразиться еще с двадцатью тысячами закаленных кашанских воинов. Но не так важно количество, как оружие. И даже лучшим нашим всадникам не сравниться с простыми воинами их армии в скорострельности и дальнобойности.

Бабур это знал. И поэтому, когда облака подсветил красный закат, послал своих лучших всадников бросить вызов нашим. Тысячи сирдаров на самых быстроногих кашанских кобылах и с новейшими аркебузами проскакали мимо слонов и атаковали хулителей святых. Это были мгновения надежды – если бы удалось перебить их наездников одного за другим, мы поверили бы, что лучше в бою.

Хулители святых делали вид, что отходят, и выпускали стрелы со стальными наконечниками. Сирдары в кольчугах и зерцальных доспехах устремились за ними, паля из аркебуз, и притворное отступление превратилось в настоящее.

Чтобы помешать сирдарам ворваться в лагерь, наши всадники с левого и правого фланга попытались их окружить. Но враги вовремя распознали маневр и отступили под прикрытие слонов.

Наши лучшие всадники возвратились в лагерь окровавленными и разбитыми. Они спешились и разошлись по юртам, вероятно, чтобы найти утешение у жен, мужей и детей.

– Вы надежда Потомков! – прокричала я, оставаясь в седле, пока воины меняли кобыл на свежих.

Разрезанные кольчуги, пустые колчаны и залитые кровью жилеты говорили о том, что воины не испытывали недостатка в отваге.

– Разве вы дадите погибнуть этой надежде? – спросила я.

И внезапно всхлипнула, выдав свое отчаяние, хотя надо было оставаться сильной.

На чубарой кобыле подъехал Гокберк.

– Пусть они найдут утешение в молитвах.

Вероятно, мне тоже требовалось утешение.

– Мы не можем атаковать слонов. По сирдарам на передовой мы тоже не сможем ударить, как и предупреждал Пашанг. Нужно придумать неожиданный маневр. Может быть, разделимся, обогнем Кандбаджар и ударим с тыла?

Гокберк покачал головой.

– Рассуждаешь не как полководец, сестра. Ну скажи, что в этом неожиданного? У них повсюду разведчики, они сразу нас раскусят, а потом атакуют наши истончившиеся ряды, ворвутся в оазис и пробьются к лагерю.

Я разочарованно хмыкнула.

– Где же твой талант полководца, брат? Ты всегда хотел отделаться от Пашанга, а теперь и дня не можешь справиться с командованием без него.

– Я много раз командовал туменами и побеждал – чаще, чем ты спала с этим пьяницей-йотридом.

– Ох, какой блестящий ответ. Я терпела твой мерзкий язык, потому что ты служил моей цели. Но теперь начинаю от тебя уставать. Если ты не способен привести нас к победе, я найду того, кто способен.

Гокберк скрестил руки на груди и пристально посмотрел на меня.

– Тогда я заберу силгизов и выйду из войны, которую ты начала. Ты не мстишь за Потомков. Ты просто пригласила Селуков пообедать c нами.

Это да, я пригласила их пообедать, но также намерена перерезать им глотки, когда будет подано блюдо. И с двоюродным братом мне давно хотелось поступить так же.

37

Кева

Ранее в тот же день…

Я устроился на высокой дюне и всмотрелся в даль. Над Зелтурией стоял ангел на восьми обсидиановых ногах. Его тело, за исключением моргающих на нем глаз, было таким же темным. Похожие на буквы зрачки напомнили мне письмена на языках детей, которые появлялись на теле проглотившей их рыбы.

Кинн парил у моей головы.

– Дальше я двигаться не могу. Та тварь меня сожрет.

– Но ты уже храбро встречался с ангелами.

– Это другое. Хотя кровавое облако исчезло, Зелтурия до сих пор остается царством ангелов. И за туманом теперь не скрыться. – Маленький джинн судорожно сглотнул. – Пусть я всего лишь ничтожный шикк, но этот ангел… он существует ради того, чтобы уничтожить всех джиннов. Я в этом уверен. Это Малак, один из Двенадцати. В наших легендах он в одиночку поглотил тысячу племен джиннов. Говорят, в его глазах сила всех ангелов.

Я знал, что Кинн не трус. Он храбрее ифритов, которые настаивали на том, чтобы обходить гигантского ангела как можно дальше, и я мог их понять, после того как видел гибель от рук Марота Марады, султанши маридов. Я не мог просить Кинна рискнуть, тем более когда этот ангел такой огромный.

Значит, остались только я, Черная роза и мои пробитые ангельские доспехи.

– Я все равно пойду. Я не брошу шаха Кярса. Это мой…

– Долг, – закончил за меня Кинн. – Я знаю. Ты без конца это твердишь.

– Пусть Бабур и Сира убивают друг друга. Я останусь с человеком, которому обещал помощь.

Совершал ли я очередную глупость? Я мог бы повернуть назад, склониться перед Бабуром и Хурраном и сосредоточиться на уничтожении Сиры и ее племен. А после этого мы могли бы разбить крестейскую орду.

Но в конце концов мы все равно придем к храму святого Хисти. Нам придется сразиться с защищающими Кярса гулямами или убедить их предать его. В любом случае Кярс окажется в цепях.

А потом Хурран и Бабур позовут палача. На глазах у многочисленных свидетелей тяжелый клинок отделит голову Кярса от тела.

Как я могу допустить это и продолжать гордиться тем, что янычар? Как слово «долг» может что-нибудь значить для меня после такого?

Возможно, моей главной ошибкой было связать себя с Кярсом. Если бы я этого не сделал, то не чувствовал бы себя в долгу перед ним.

– Тебе придется вывести Кярса из Зелтурии, – прервал мои размышления Кинн. – А там все еще находятся десятки тысяч крестейцев.

– Я разберусь с ними, как делал всю жизнь.

– Но даже если вытащишь его из Зелтурии, куда ты его отправишь? Где в Аланье его примут?

– Нигде. – Я потрогал место на доспехах, куда ударил Пашанг. Я залил дыру сталью и выкрасил в черный, но неровная поверхность контрастировала с идеальной гладкостью ангельских доспехов. – Мы унесем его в Костану. Может, Философы заодно починят мои доспехи. – Я повернулся к разноцветному птаху, хлопавшему крыльями в воздухе. – Где поблизости ты сможешь подождать меня в безопасности от ангела?

– Я не уверен насчет полной безопасности… но река Вограс кажется разумным выбором.

– Чтобы добраться туда, нам придется пройти через поле битвы и множество разведчиков. Вот что я тебе скажу – жди нас на дороге в Доруд. Так мы избежим встречи и с Сирой, и с войсками Бабура.

– Ладно. Береги себя. Какая бы идея ни пришла тебе в голову первой, скажи «нет». И во второй, и в третий раз тоже. Чтобы не наделать катастрофических глупостей, попробуй четвертую или пятую.

– Вряд ли у меня будет столько времени на размышления.

– Просто не умирай!

– Постараюсь.

– Слушай, ты не можешь перебить всех крестейцев в одиночку. Ты просто человек. Ты устанешь размахивать клинком.

– Говоришь прямо как Тенгис, – усмехнулся я. – Когда-нибудь мы все умрем. Даже маг рано или поздно погибнет от рук кого-то или чего-то. Приятно знать, что я не умру в собственной постели.

Я погрузил сапоги в песок и начал спускаться с дюны.

– Что в этом приятного? – выкрикнул Кинн, взмывая в небеса. – Ничего в этом приятного нет, идиот. Просто сосредоточься на том, чтобы не умереть!

Я миновал сотни обескровленных тел крестейцев, наполовину зарытых в песок. У них не было зрачков, и это тревожило, ведь глаза – врата души. Неужели ангелы пожрали души всех этих людей? Какие ужасы они сейчас претерпевают?

Содрогнувшись от этой мысли, я пошел дальше. Окаймляющие южный проход горы высились словно стена, выкованная великанами. Издалека я заметил часовых в золотых доспехах, и сердце затрепетало от надежды. Потом я вспомнил, что некоторые крестейцы носят доспехи убитых гулямов.

Мне не прорваться через проход даже в непробиваемых доспехах и со всесокрушающим клинком. Как сказал Кинн, я устану, а без него не смогу улететь, и враги окружат меня и стянут доспехи, а может, даже найдут в них слабое место.

Я приблизился к страже южного прохода. Многие солдаты Базиля наверняка мечтали сбежать по нему из Зелтурии, но, поставив там верных людей, он, скорее всего, предотвратил дезертирство.

Сидевший на песке перед стражниками человек в коричневом плаще и белом кафтане повернул голову и посмотрел на меня.

Эше. Глаза у него были красные и мокрые, а в руках он держал тряпичный сверток.

Человек в доспехах гуляма говорил с Эше на химьярском. Вообще-то он и выглядел как химьяр, а не как крестеец. Странно, учитывая, что остальные стражники были крестейцами.

Когда я подошел, химьяр поднял лук с наложенной стрелой. Ах, так он Лучник Ока.

– Не наставляй на меня эту штуку, – сказал я. – Ты же знаешь, что она просто сломается.

– Чего тебе надо? – спросил лучник в доспехах гуляма.

– Войти в город.

Лучник опустил лук и подошел ближе.

– Я не стану тебя останавливать. Но ты должен знать, что там полный хаос. Император Базиль исчез. Никто не знает, что делать. – Он взглянул на восьминогого ангела, на которого я изо всех сил старался не смотреть, и указал вверх. – Я вижу солнце… но мы почему-то остаемся в тени.

Эше тоже посмотрел вверх.

– Там что-то есть. Небо… какое-то размытое…

Они не могли видеть Малака, но чувствовали, как он нарушает естественный порядок вещей.

– А в каком состоянии храм Хисти? – спросил я лучника.

– Геракон намерен взять его штурмом. Говорит, так приказал Базиль. Но священник Йохан настаивает, что Геракон неправильно понял приказ. Похоже, дело дойдет до драки.

– А куда делся Базиль?

– Геракон и Йохан видели, как он вошел в храм.

Тогда почему он не вышел? Почему не спросить находящихся внутри? Что здесь на самом деле происходит?

– Ты говоришь на их языке? – спросил я.

Лучник кивнул.

– Как тебя зовут?

– Амрос. Я служу великому магистру Абунайсаросу.

– Тогда почему ты здесь, а не в храме?

– Я был связующим звеном между теми, кто находится в храме, и императором Базилем. Но после исчезновения Базиля меня не пускают обратно в храм.

Я взглянул на Эше. Он прижимал к себе сверток, будто ребенка.

– А ты, Эше? Зачем ты здесь?

– Я пойду с тобой, – вяло прошептал он, словно не спал на протяжении целой луны.

Он смотрел на мои сапоги, не поднимая головы.

– Что у тебя в руках?

До моих ушей донесся топот копыт. Со стороны лагеря Сиры галопом неслись всадники. Я предполагал, что она захочет захватить Зелтурию, особенно теперь, после потери Кандбаджара.

Но из облака пыли появился всего десяток всадников. Недостаточно, чтобы посеять страх или тревогу. Когда они приблизились, я разглядел среди них девушку с бледным лицом и орехового цвета волосами. Селена.

Она заметила меня, но все равно спешилась без колебаний. Остальные всадники держались поодаль, будто я был ангелом, а они – джиннами.

Селена прошла мимо, даже не взглянув на меня. Затем приложила руку к сердцу и что-то сказала Амросу на крестейском.

Я схватил Амроса за плечо и спросил:

– Что хочет маленькая рабыня Сиры?

– Поговорить с Базилем.

Мне следовало бы вытащить Черную розу и разрубить девчонку пополам за все те неприятности, которые она доставила. Думая об этом и сжимая рукоять клинка, я смотрел на Селену, надеясь хоть немного напугать ее. Но она ничем не выдавала страха. В прошлый раз какая-то сила защитила их с Сирой. Стоит ли мне пытаться снова?

Опять же, я не знал, насколько она ценна для Базиля и крестейцев. Они могут посчитать, что я убил невинную высокородную крестейку. Я пришел, чтобы вывести из храма Кярса с гулямами, и убийство Селены почти наверняка поставит эту задачу под угрозу. Пока мне лучше казаться миротворцем, а не мясником, чтобы крестейцы не начали размахивать своими короткими мечами.

Я отпустил Амроса.

– Селена, каковы намерения Сиры?

Я подождал ответа, но она даже не взглянула на меня. Она посмотрела на Эше и содрогнулась, увидев, что он держит.

– Это ведь…

Она в ужасе прикрыла рот рукой.

– То, что от него осталось, – ответил Эше. – Он спас город и заслуживает подобающей усыпальницы среди святых.

У меня застыла кровь в жилах. В тряпке был мертвый ребенок. Эше использовал его кровь, чтобы избавиться от кровавого облака?

Я не мог ни думать об этом, ни задерживаться здесь. Мне нужно было добраться до храма Хисти и вывести оттуда шаха Кярса.

– Пойдем, Амрос.

Я прошел мимо них в южный проход.

Сапоги хрустели по ковру серых, увядших лепестков тюльпанов, устилавших извилистый путь. Они будто пролежали здесь сотню лет. Когда я указал под ноги, Амрос только пожал плечами, покачал головой и попросил не спрашивать.

Извилистый проход сжимал нас, как узкое горло. Впереди и позади мы видели лишь усыпанную лепестками дорожку.

Мы почти добрались до главной улицы, когда откуда-то сверху что-то крикнули на крестейском.

Амрос наложил стрелу и прицелился, а потом прокричал что-то в ответ.

– Что он сказал? – спросил я.

– Они спросили, за кого мы. – И снова Амрос крикнул что-то на крестейском. – Я ответил, что я служу великому магистру Лучников Ока.

Придерживая мертвого ребенка левой рукой, Эше вытащил из-за пояса ятаган. Клинок покрывали кровавые руны. Сади рассказывала, как Эше извергал из ятагана лед, который замораживал все, чего бы ни коснулся.

Мы дошли до конца южного прохода. Из узкого горлышка открывался вид на главную улицу с храмами. Тишина напомнила мне заброшенную крепость.

– Я пойду первым, нужно убедиться, что поблизости нет когорт Геракона, – сказал Амрос.

Я взглянул на Селену, державшуюся на несколько шагов позади вместе со своим эскортом из силгизов и йотридов. Ранее она шла рядом с Амросом, о чем-то тихо переговариваясь.

– Погоди. – Эше приставил ятаган к шее Амроса. – Когда они спросили, кому ты служишь, ты не упомянул Абунайсароса.

Я оглядел окружавшие нас скалы со множеством пещер и укрытий. Если там прячутся крестейские солдаты…

Амрос бросил лук и поднял руки.

– Как вышло, что химьяр знает староцерковный крестейский?

– Много читал.

Может, лучше убить Амроса? Или он наш единственный шанс выбраться из ловушки?

В воздухе просвистела стрела. Эше взмахнул сияющим ятаганом, из клинка вылетел лед и ударил в стрелу, заморозив воздух.

Амрос уклонился, выхватил белый кинжал и кинулся на меня. Я отступил, и клинок оцарапал мои доспехи, оставив белый след на пластине, защищавшей живот.

Черная роза запела, когда я выхватил ее из ножен.

Прежде чем я успел срубить голову Амроса, сверху посыпались солдаты. Позади меня приземлились еще несколько, их сапоги грохотали по сухой земле.

Амрос закричал по-крестейски.

– Кева, они знают про дыру у тебя на спине! – сказал Эше.

Крестейцы набросились на меня, стараясь попасть клинками в уязвимое место. Я скользнул вперед и вонзил Черную розу в грудь одному из них, затем одним движением раскроил другому руку и шею.

Когда я снова скользнул вперед и перчаткой вышиб мозги третьему крестейцу, брызнула кровь. Эше трижды взмахнул клинком, заморозив трех солдат у нас за спиной и образовав ледяную преграду между нами и крестейцами, продолжавшими падать сверху в другом конце прохода.

Мы шагнули на улицу, и мои глаза распахнулись при виде множества солдат.

– Я знаю одно место. Иди за мной, – сказал Эше.

Он рванул вперед, а я за ним.

Прозвеневшая в воздухе стрела пробила сталь и вонзилась мне в спину.

– Проклятье! – воскликнул я, почувствовав, что пошла кровь.

Как же я сглупил, показав слабое место Лучнику Ока. И сглупил еще больше, не перерезав горло Селене в тот же миг, как ее увидел. Это она передала клинок и знание о моем слабом месте Амросу.

Эше свернул в переулок. Не отставая от него, я вытащил стрелу из поясницы. Все равно что вытянуть из тела кость.

Впереди появились трое крестейцев, и Эше взмахнул клинком. Вырвавшийся поток льда ударил одного солдата в грудь, и из его тела выросли сосульки. Я позволил другому замахнуться. Его меч разлетелся на кусочки, а я ударил крестейца головой в лицо, оставив кровавую вмятину. Третьего я распорол от бедра до плеча, разбросав ошметки плоти.

Мы не стали терять времени. Я зажал рану, чтобы не оставлять на земле кровавые следы, и последовал за Эше в расщелину между крутыми скалами.

Как только мы прошли, нас заметили солдаты из-за поворота соседней улицы. Вместо того чтобы побежать к нам, они отступили, скрывшись из виду.

Краем глаза я заметил, как здоровенный крестеец с шипастым копьем целится в мою рану. Я повернулся как раз вовремя, и его железо разлетелось на куски, ударившись о мои доспехи. Я всадил Черную розу ему в живот под хлюпанье крови и внутренностей. Времени смотреть, как он умирает, не было – крестейцы атаковали со всех сторон топорами, копьями и мечами. Я сокрушал их оружие черным клинком, а затем точными ударами лишал их жизни.

Солдаты, стоявшие дальше, опустились на колени. В их налитых кровью глазах читалась беспомощность. В глубине души мне хотелось, чтобы они напали и я мог отправить в ад побольше крестейцев.

– Сюда! – крикнул Эше от входа в пещеру.

Солдаты смотрели, как я иду в пещеру. Просто еще одна усыпальница, в которой я никогда не был. Гробницу окружала металлическая клетка, погнутая и сломанная. Зеленый саван святого покрывали странные увядшие цветы.

На другой стороне усыпальницы, рядом с кучей ковров, лежали тела крестейцев, засыпанные серыми лепестками и пепельными стеблями. Все помещение воняло гнилыми внутренностями. Я закашлялся и подавил рвотные позывы.

– Пойдем, – окликнул меня Эше, стоявший у входа в соседнее помещение.

Под сапогами что-то хрустнуло. Молитвенные четки. Напоминание, что когда-то это было святое место. Наше святое место, оскверненное Сирой, крестейцами и ангелами. Что бы ни случилось со мной, эта земля ценнее моей крови. Даже одна крупица земли Зелтурии.

Раздался боевой клич, и я проткнул крестейца, выбежавшего из задней комнаты. Кровь из его рта залила мой нагрудник. Крестеец рухнул на пол, дергаясь и давясь пеной. Я вонзил клинок в его шлем, чтобы прекратить мучения.

Со стороны входа нахлынула целая стена крестейцев. Эше взмахнул ятаганом, и лед ударил тех, кто находился впереди. Они закричали от ужаса, глядя, как из их тел прорастают сосульки.

С другого входа вбежали новые крестейцы. Они бросились на нас с копьями, их крики эхом разносились по пещере. Я начал всех рубить. Плоть и кровь залили стены пещеры, а воздух наполнился криками.

Я рубил, замахивался, крушил железо, резал плоть. Передо мной росла куча тел. Крестейцы карабкались на своих мертвецов, чтобы добраться до моей раны, но я не поворачивался к ним спиной.

Я задыхался. Взмахи руки замедлились, будто клинок стал вдвое тяжелее. Правая рука дрожала, и тогда я переложил ятаган в левую и убил всех, кого мог. Эше замораживал тех, кто задерживался у входа, отрезав второй проход стеной заледеневших тел.

– За мной! – крикнул он.

Мы рванули в темную глубину. Эше что-то пробормотал, и кровавая руна на его клинке засветилась белым. Мы бежали мимо крутых поворотов, а позади грохотали сапоги крестейцев. Видимо, ледяные тела оказались недостаточной преградой.

В конце концов мы оказались в тупике. Эше приподнял пыльный ковер, открыв кровавую руну, что-то пробормотал, и она засветилась красным. На месте руны образовалась большая дыра. Эше прыгнул в нее, и я последовал его примеру.

Мы приземлились в неглубокой пещере. Отверстие снова превратилось в камень, прямо перед тем, как сверху послышался топот крестейцев.

– Ляг на живот, – прошептал Эше. – Я тебя исцелю.

Я повиновался. Эше прислонил излучавший молочный свет ятаган к стене. Помещение заполняли стопки книг, переплетенных в дерево или кожу.

Эше положил сверток с мертвым ребенком на пол, вынул маленький флакон, опустил в него палец и что-то написал на моей окровавленной спине.

Через пару минут резкая боль превратилась в ноющую, дышать стало легче. Тело наполнилось спокойствием.

Я лежал на животе, пристроив голову на камень.

– Спасибо, – прошептал я. – Но наши дела все равно плохи.

– Кстати, о плохих делах. Что это за штука там в небе?

– Ты не хочешь это знать, Эше.

– Плевать, чего я хочу. Ты видишь невидимое, так что расскажи.

Мешки под его глазами были такие большие и красные. Его уже тяготило слишком многое. Но в этом мы были похожи.

– Восьминогий ангел по имени Малак.

Эше ударил кулаком в землю.

– Тсс, – прошептал я. – Над нами крестейцы.

– Это они послали мне откровение. Они заставили меня принести в жертву ребенка.

– О чем ты?

Его глаза увлажнились.

– Должно быть, Малак… все это время рос в кровавом тумане. И когда вырос, кровавая чума им больше не требовалась. Поэтому они показали мне, как исцелить ее.

– Кто «они»?

– Не знаю. Существа, вызвавшие все это.

Я взглянул на тряпичный сверток.

– Так это… ребенок Марота и Зедры?

– Он заслуживает подобающей усыпальницы, – всхлипнул Эше. – Его должны помнить. Он должен стать святым.

– Может, лучше, чтобы никто не помнил. Может, эта дыра для него – самое подходящее место.

– Нет. Его должны чествовать! Он спас город!

– Тсс…

Над нами грохотали шаги. Не время обсуждать чувство вины Эше.

Сверху донесся голос Амроса. Он что-то сказал по-крестейски своим спутникам.

– Проклятье. – Эше потер покрасневшие глаза. – Они меня слышали. Он попросил принести кирки и лопаты.

Они пробьют тонкий потолок за несколько минут. Наши жизни вот-вот оборвутся.

Но зачем императору Базилю, заключившему союз с шахом Кярсом, приказывать своим людям убить меня? Возможно, отчасти Амрос сказал правду. Базиль исчез, а тот, кто командует крестейцами, хочет сразиться с Кярсом.

И тут я понял: им нужны мои доспехи и клинок, чтобы с их помощью победить гулямов, проникнуть в храм и найти Базиля. Затем они могли бы отдать головы Кярса и Като Сире и покинуть Зелтурию. Придя сюда, я попал прямо в их ловушку.

Но поскольку за южным проходом Бабур воевал с Сирой, судьба крестейцев находилась в большей опасности, чем они предполагали.

– Что станет с крестейцами, зависит от того, кто победит, Сира или Бабур, – сказал я. – Бабур всех убьет или возьмет в рабство, это несомненно. Но если победит Сира… – Что делала здесь Селена? Собиралась заключить сделку между Сирой и крестейцами? Позволит ли это Сире войти в Зелтурию и может ли привести к тому, что крестейцы будут сражаться вместе с ней против Бабура? – Предводитель крестейцев, кем бы он ни был, собирается поддержать Сиру.

Я сел, стянул шлем, расстегнул нагрудник. Предмет за предметом я снимал ангельские доспехи.

– Что ты делаешь? – спросил Эше.

– Хочу вызвать их на более честный поединок. – Я держал в руках Черную розу, переливавшуюся обсидианом в бледном свечении. – Возможно, они примут вызов и это даст нам еще несколько минут.

– Сомневаюсь. Они просто спрыгнут сюда и порубят тебя на куски. Без доспехов ты умрешь еще быстрее.

Может, и так, но я не сумел придумать ничего другого. Может, я просто хотел, чтобы на этот раз кто-нибудь ударил меня спереди.

Потолок сотрясали удары кирки о камень. Сыпалась пыль. Эше схватил покрытый кровавыми рунами ятаган.

– Не сопротивляйся, – сказал я. – Им нужен не ты. Они ненавидят меня. Я убил сотни, а может, и тысячи, поэтому не могу их в этом винить.

– Если они собираются поддержать Сиру… – Эше щелкнул пальцами. – Тогда скажи им, что ты тоже ее поддерживаешь.

– Слишком надуманно. Кроме того, Селена это опровергнет.

– Но я буду настаивать. Ты не можешь умереть, Кева. Ты носишь слишком много масок. Если Амрос, этот неудавшийся актер, убьет тебя, то все их получит.

Это было бы ужасно. Кроме того, умерев, я разочарую Кинна. А Лунара и Сади… Наверное, они огорчатся? А если о моей смерти узнает Тенгис… Что может быть хуже, чем отец, оплакивающий сына?

Моя жизнь принадлежала не только мне.

Грохот сверху усилился, и пыли в воздухе стало больше.

– Все, что я делаю, только ухудшает положение.

Эше смотрел на свои руки.

– Значит, попробуй ничего не делать.

– Тогда зачем мне дарована способность писать кровью? Какой цели она послужит, если я не буду ничего делать?

– Понятия не имею, – пожал плечами я. – Не я тебе ее дал.

– Но ты тоже обладаешь огромной силой. И разве не вынужден использовать ее?

– Да, но мучить девушек и убивать младенцев… Только если нет другого выхода.

– Легко сказать, Кева. Ты видел, как Ашери привела Михея Железного в Костану. Сколько сотен тысяч погибло в той кровавой бане? Не говори, будто не стал бы мучить девушку или убивать младенца, чтобы остановить это.

Справедливо. Возможно, мне повезло, что не пришлось выбирать.

– Ты был бы оправдан, даже сотворив нечто гораздо худшее, чтобы остановить это или избавить Зелтурию от участи, которая ее постигла. Но если собираешься совершать такое, нужно быть готовым терпеть презрение. Возможно, мне слишком нравится быть любимым. Не только народом… Что подумали бы обо мне отец, жена, дочь, если бы я сделал то, что сделал ты? Не уверен, что я смог бы с этим жить.

– Тогда ты понимаешь, что я чувствую.

Сейчас было не время для этого разговора. Я поднял голову, но поле зрения застилала пыль.

Еще один удар кирки, и камень над нами треснул.

– Мы вернем Базиля, – выкрикнул я, когда в дыре появилось лицо Амроса, и понадеялся, что мое отчаяние не слишком очевидно.

– Как? – спросил он.

– Отправь нас в храм, и я приведу его. Можешь взять мои доспехи и ятаган в качестве залога. – Я бросил Черную розу на землю.

– А может, я просто возьму твои доспехи и клинок и убью тебя прямо сейчас?

– Тогда вы больше не увидите Базиля.

– Увидим. Он Зачинатель и не может умереть, пока не исполнится пророчество.

– А вдруг мы тоже часть пророчества? – вмешался Эше. – Вдруг нам предначертано спасти его из плена?

Крестейцы спрыгнули в дыру и окружили нас, выставив перед собой копья и мечи.

– Отчаянные слова отчаявшихся людей. – Амрос погладил свою бороду. – Послушаем, что думает Геракон.

Они вытащили нас из ямы, забрали оружие и мои доспехи и отвели ко входу в храм Cвятого Хисти. Эше не выпускал из рук сверток с ребенком.

Ангел Малак накрыл улицу тенью. У входа в храм громоздились тела крестейцев, над которыми жужжали жирные мухи. Возможно, после того как Базиль исчез, его спутники пытались атаковать храм, полагая, что Кярс держит в плену их императора.

К счастью, храм устоял.

Солдаты вокруг едва держались на ногах. Один упал и не мог подняться без помощи товарищей. Лица некоторых были покрыты чирьями, у других недоставало глаза, уха или носа. Все это не выглядело боеспособной армией. Возможно, они и взяли бы храм благодаря численному превосходству, но праздновать победу было бы некому.

Предводитель крестейцев Геракон стоял рядом с Амросом. Он оказался невысоким человеком с суровым лицом. Безбородый, с щеками и подбородком, словно высеченными из скалы, и серыми, как камень, глазами. Но в его голосе слышалась мягкость или даже грусть, и это давало надежду на то, что он не жаждет крови.

– Первый копьеносец Геракон согласен, – сказал Амрос. – Но он позволит войти только Эше. Кева останется ждать здесь, с нами. – Он повернулся к Эше. – Возвращайся с императором Базилем не позже чем через час, иначе мы перережем ему горло.

– Мне не будут рады в храме, – покачал головой Эше. – Лучше возьмите в заложники меня, а Кеву отправьте внутрь.

– Когда он последний раз входил в храм, защитники выкопали ров, – цинично усмехнулся Амрос. – Так что он останется здесь и выживет, только если мы вернем государя Базиля.

Я взглянул на ангела. Основание его тела имело форму треугольника, внутри которого горели звезды. Целые созвездия, крупнее и ярче тех, что я видел в ночном небе. Каждая из них вибрировала, и я слышал их песнопения.

Поэтому решил не смотреть.

– Иди, Эше. Найди Базиля и вызволи нас из этой передряги. – Я придвинулся ближе к его уху. – Ты должен кое-что сказать Кярсу. Скажи, что Бабур нарек Хуррана шахом и теперь они оба собираются убить Кярса.

– Не шепчитесь, – сказал Амрос.

Я шагнул в сторону.

Эше кивнул. Если мои слова и удивили его, он ничем этого не выдал.

– Сделаю, что в моих силах… как всегда. – Он покрепче схватил тряпичный сверток, перешагнул через мертвых крестейцев и вошел в разбитую дверь.

38

Базиль

Я спустился в гробницу. Светлячки впереди горели изумрудными огоньками. Они освещали пещеру с покрытыми рунами каменными стенами. Пахло солью, как на моем балконе, выходившем на безмятежный Маврос.

Я едва не закричал, увидев на ковре человека. Он был в черном халате и тюрбане и сидел, скрестив ноги. Тканевая повязка закрывала все лицо, кроме зеленых глаз.

Светлячки осели на стенах, залив комнату таинственным светом. Человек округлившимися глазами смотрел на меня – вероятно, он был так же потрясен, как и я.

Он сказал что-то на парамейском. Голос звучал твердо, как железо.

Я мог только произнести:

– Я не понимаю.

– А, так ты говоришь на языке этосианских Апостолов, – сказал он уверенно, как ветер с моря.

– Да… и ты, кажется, тоже.

– О, я говорю на всех языках. – Он жестом пригласил меня сесть на ковер, тоже черный, не считая нескольких светлячков, мерцавших среди грубых нитей.

– Кто ты? – спросил я, оставшись стоять. – Это… Врата?

Он поднял кулак. А когда разжал, из него со стуком выпали камни.

– Вот как долго я тебя ждал.

Горсть камней… насколько это долго? Какой промежуток времени означает каждый?

– Я и гнилой фигой не награжу тебя за долгое ожидание, – сказал я. – Мой сын принес в жертву свою человеческую природу ради того, чтобы открыть это место. Скажи мне, что оно того стоило.

– Ты здесь всего несколько минут, а я гораздо терпеливее. В самом деле, присядь.

Хотя я был встревожен как никогда, но все же сел напротив этого странного человека.

– А теперь ответь. Для чего меня перенесли сквозь время?

– Думаешь, во времени есть какой-то смысл? – Человек поднял камень и покрутил между пальцами. – Думаешь, есть смысл в страдании?

– Я хочу узнать смысл!

– Как хотел и я, очень давно. Жаль тебя разочаровывать, но, если ответы и есть, в этой клетке ты их не найдешь.

– Кто ты? Отвечай, или, клянусь всем злом мира, я убью тебя.

– Я всего лишь еще одно существо, выползшее из трещины в яйце. Некоторые придают мне бо́льшую значимость, но это все суета. Тысяча лет во тьме сняла с меня все покровы.

– Почему бы тогда просто не умереть? Зачем ждать в этом месте так долго?

– Потому что я такой же, как ты. Я был создан для того, чтобы совершить кое-что, и не совершил.

Я усмехнулся, дав выход своей горечи.

– Так давай. Покончи с этим уродским миром. Ты ведь это должен был совершить?

– Да… однако давным-давно я решил найти собственный смысл. Я решил сохранить этот мир, а не уничтожать.

Это просто какая-то шутка.

– Значит, меня послали сюда, чтобы освободить человека, который хочет спасти этот мир? И ради этого столько хлопот?

Он неспешно кивнул, словно обдумывал мои слова.

– Это потому, что правда ужасна.

– И что это за правда такая?

– Можно очень долго сопротивляться своей природе. – Он поднял камень. – Сто лет. – Он поднял второй. – Может, даже двести. – Он подхватил остальные и сжал в кулаке. – Ну, а после тысячи лет во тьме? – Он сдавил камни, открыл ладонь, и между пальцев высыпался песок. – Побеждает твоя природа. Ты становишься тем, кем суждено было быть.

– Тогда зачем нужна возможность выбирать?

– Ее нет. Что бы ты ни выбрал, неужели ты думаешь, что оказался бы в итоге где-нибудь в другом месте?

– Разумеется. Я бы мог оказаться где угодно еще. Я принимал много трудных решений. Прорубал себе путь. Если бы я сложил руки и успокоился, то умер бы семьсот лет назад и лежал сейчас в забытой всеми могиле.

– Этот аргумент легко опровергнуть. Некая сущность, обитающая в бесконечности пустоты, обладает таким интеллектом, что легко может предсказать итоги твоего так называемого выбора и могла бы с идеальной точностью записать всю историю всей твоей жизни от рождения до смерти. Кстати… это значит, что твои действия и не были выбором, понимаешь? Ты просто исполнял предначертанное. И ты знаешь об этой сущности, разве нет?

Я молчал, не желая обсуждать Несотворенного.

– Правда в том, что я тоже много раз принимал тяжелые решения. Но у меня была тысяча лет, чтобы подумать об этом. И она – всего один миг. Никто не вспомнит происходившее в этом мире. Не вспомнит ни наших имен, ни славы наших народов. Ни наших добродетелей, ни грехов. Мы просто станем каплей внутри гораздо большего творения. И оно когда-нибудь тоже будет забыто. Так всегда было и будет, вечно и бессмысленно.

Человек поднялся и направился к лестнице наверх.

Я тоже попробовал встать, но ноги не слушались.

– Что ты со мной сделал?

Я старался изо всех сил, но мне словно раздробили все кости.

Он обернулся и посмотрел на меня пронзительными зелеными глазами.

– Не волнуйся. Если я справлюсь, тебе не придется ждать долго.

– Ждать? – Я напряг все мышцы и кости, я кряхтел от усилий, но так и не сдвинулся с места. – Не бросай меня здесь! Я был предназначен для лучшего, не для этого!

– Как ты думаешь, что чувствовал я? – От его отрывистого смеха у меня заледенели кости. – После всего, что я сделал для человечества… И что я заслужил? В мою честь построили этот храм, и мои соратники тут же схватились друг с другом. Они даже убили моих детей. Человечество никогда не было достойно моих усилий.

Он стал подниматься по лестнице. Светлячки устремились за ним, оставив меня в холоде и темноте.

– Стой! – закричал я, но он исчез вместе с остатками света.

39

Сира

Похожий на паука ангел так и стоял над Зелтурией. Время от времени я убирала с глаза повязку, чтобы посмотреть, не передвинулся ли он. Я разговаривала о том, что надо бы отправить на левый фланг больше всадников, но потом оборачивалась, глядела на нависшее чудовище и забывала обо всем, что слышала за последние пять минут.

Это казалось предвестником конца. Но я не могла позволить таким чувствам себя парализовать.

Я как раз садилась на лошадь, когда ко мне прискакала Селена, с кожей как у призрака в лунном свете.

– Я принесла благие вести, – сказала она. – Когда Кева пытался войти в Зелтурию, его схватили. А Геракон согласен тебя впустить, но только если ты гарантируешь ему возможность беспрепятственно уйти.

Я была не в том положении, чтобы отказывать. И теперь мне было плевать, пусть хоть все они сбегут из Зелтурии. Город нужен был мне только как щит. Поскольку Бабур короновал Хуррана, судьба Кярса и Като уже не играла роли, хотя я и предпочла бы видеть их мертвыми.

Но я не могла гарантировать Геракону и крестейцам, что они беспрепятственно уйдут из города. Ведь Бабур держал меня за глотку. К моему лагерю с юга и с востока двигались его слоны.

Можно представить, что эти слоны сделают с крестейцами. У тех мало аркебуз и нет лошадей. Если они выйдут из южного прохода, Бабур перебьет их, ведь он контролирует Кандбаджар и земли у реки к востоку и западу от него.

– В каком состоянии Зелтурия? – спросила я.

Селена подробно рассказала. По всей видимости, Базиль пропал где-то в недрах храма Хисти, но Селена явно верила, что он вернется. Геракон, которого Базиль оставил за главного, послал туда Эше – выяснить, что случилось.

– Ты объяснила им, что Эше должен остаться целым и невредимым? – спросила я, и сердце сжалось от тоски.

Селена прикусила губу.

– Но Эше помог спасти Кеву, когда его чуть не убили.

– Мне все равно. Эше… очень важен. Если с его головы упадет хоть волосок, я сильно расстроюсь. Понимаешь?

Селена кивнула.

– Прошу прощения, султанша.

– Возвращайся и передай им, пусть Эше делает что душе угодно, но они не должны и пальцем его трогать.

– Не уверена, что могу выдвинуть такое требование, в особенности после того, как Эше заморозил многих до смерти.

Так значит, Эше снова начал превращать людей в лед. Я ахнула, вспомнив, как он спас меня от заточения в Песчаном дворце, заморозив стражников-гулямов.

– Ты сама должна им сказать, султанша. Возможно, к тебе они прислушаются.

– Я не могу уйти. Как воины отнесутся к тому, что их предводительница сбежала в безопасное место, бросив их? Мы должны победить Бабура. А иначе, если отступим к Зелтурии, он запрет нас там и уморит голодом.

Теперь мы сражались за то, чтобы есть, пить и дышать. Мы потеряли Кандбаджар, но лежащие между городами пески были не менее важны. Если Бабур победит, то возьмет эту землю под контроль и мы окажемся запертыми в горах.

В воздухе просвистело пушечное ядро и приземлилось между группой юрт неподалеку, разорвав их. Одна юрта загорелась, а другие покрылись обугленными дырами.

В ушах зазвенело. Все случилось так быстро, и от потрясения я не могла пошевелиться. Селена упала с лошади и стояла на коленях на земле.

Бабур явно собрался усилить напор к ночи. Он не позволит отдохнуть ни нам, ни себе. Он выигрывал стычку за стычкой и хотел добить нас, пока мы не опомнились.

Я потерла живот. Неужто там и впрямь растет дитя, как утверждала Саурва? Смирюсь ли я с поражением, когда мне есть за что сражаться?

Я поскакала по лагерю к ближайшей дюне.

И посмотрела на своих всадников в лучах заходящего солнца. Одни затачивали стрелы, сабли и копья камнями. Другие воздевали руки к небу и бормотали молитвы. Некоторые привалились к седлам, чтобы поспать, несмотря на пронзительные песни бомбард и зембуреков Бабура.

Разрезанные кольчуги. Измазанные сажей щеки. Окровавленные кафтаны. Это мои тумены. Моя орда. Я привела их сюда, столько всего пообещав.

Суть не в том, что я умею соединять звезды. Суть в том, что я родилась в Пустоши, среди этих людей. Суть в том, что в меня поверили тысячи воинов, они сражаются и умирают за наше общее дело.

Я не могу притвориться, что мне все равно. Я должна убедить их, что победа неизбежна, если они напрягут все силы.

«Ты изменилась», – говорила Саурва. Быть может, я изменилась сильнее, чем сама осознавала.

– Кровавое облако было чудом от Лат, – сказала я как можно громче. – Оно наказало лицемеров самым кошмарным способом. Это знак, что наше дело правое. А теперь, когда оно исчезло, мы должны выполнить свою роль. Зелтурия открыта и очищена от лицемеров, и теперь мы должны защитить ее от поклоняющихся святым. От Селуков, которые унаследовали эти земли, убив Потомков. Скажите, кто должен им отомстить?

Все молча смотрели на меня. Но мне не нужна была тишина.

– Я задала вам вопрос. – Я приложила руку к сердцу. – Кто должен им отомстить?

Ответом снова была тишина.

Я крикнула во все горло:

– Мы!

– Мы, – повторило несколько голосов.

Остальные лишь что-то простонали.

– И говорю вам: прокляните святых и Селуков. Они слишком долго оскверняли путь Лат. Мы покинули уют своего дома, чтобы очистить этот путь. Чтобы снова сделать его единым и праведным. Сразитесь ли вы за Потомков? – Я хлопнула ладонью по груди. – Мы сразимся!

– Мы сразимся, – раздалось нестройное бормотание, но многие просто отвернулись.

Я посмотрела на ангела-паука. И в угасающем сумеречном свете… не увидела его. Я не сняла с глаза повязку.

Но тогда почему мне вдруг захотелось на него посмотреть?

Когда я снова повернулась к орде, то почти забыла, зачем мы здесь. И чем занимаемся.

Ах да. Я выступала перед ними с речью. Пыталась вдохновить. Я… Кто же я?

Я…

Среди воинов стояла моя мать, но лишенная всех красок. Только смесь черного, белого и серого. Ее глаза вытекали из глазниц, она шептала ту же молитву, как когда ифрит сжег ее дотла. Она молилась о моем успехе. Шептала правду о том, кто я. Кем я стану.

Я моргнула, и она исчезла. Я подняла руки и посмотрела на линии раскрытых ладоней.

«Внутри тебя течет нечто более невероятное», – сказала Саурва.

И тут до меня дошло. Я поняла, что именно сотворила предсмертная молитва аммы.

Я всмотрелась в море всадников. Они сердито глядели на меня как на полоумную. У меня задрожали руки.

– И тогда… знайте… – Я сделала глубокий вдох и прогнала дрожь уверенностью. – Все, кто будет сражаться за Потомков. Кто будет умирать за них. Знайте, что… что я и есть Потомок.

Орда так затихла, что слышен был ветер, носящий песок.

– Вы сомневаетесь во мне? Думаете, я глупа? Или слишком много на себя взяла? Но повторю: я и есть Потомок.

Сквозь море всадников протолкнулся Вафик и встал передо мной.

– Как ты посмела заявить такое? – сказал он.

Я подняла голову, чтобы посмотреть на него свысока.

– Ступай и еще раз изучи мою родословную. Ты увидишь, что мой дед по материнской линии происходит от Потомков. Что он был последним выжившим в племени, происходящем от Десятого шарифа.

Вафик почесал щетину на щеке.

– Твоя родословная не записана в книгах, султанша.

– Да, мы ее не записали. Но все силгизы знают, кем был отец моей матери.

– Ты не можешь утверждать такого без железных доказательств. Может, ты грезишь и тебе надо отдохнуть?

Я отвернулась от него и обратилась к остальным:

– Вам нужны железные доказательства? Но имеет ли это значение, если вы проиграете битву? В таком случае Потомки не будут править Аланьей. Идите в атаку, сражаясь за меня, и вы будете драться за Потомков. Зная, что кровь Потомков будет жить во мне, благословляя эту землю и всех, кто ее защищает.

Большинство смотрели на меня с теми же сомнениями и презрением, как и Вафик. Но были и те, кто смотрел с надеждой. С надеждой, что я говорю правду. С надеждой, что и они станут частью пророчества.

– Понимаю, это так неожиданно, – сказала я. – Но я не лгунья и не безумна. Чтобы доказать это, я покажу вам знак.

Я подняла руку и вытащила один из тех белых кинжалов, которые мы с Лунарой привезли из Тагкалая. Я ткнула острием в ладонь и надавила, поморщившись от боли. Выступила полоска крови.

Вафик схватил поводья моей лошади.

– Что ты делаешь?

– Кровь Хисти не должна смешиваться с землей.

Я собрала озерцо крови и вытянула руку.

Вафик вытаращил глаза.

– Погоди… Ты что, хочешь сказать…

Мне нужны были доказательства. Я должна показать ему и всем сомневающимся то, за что молилась моя мать.

Я раскрыла ладонь. Кровь стекла с нее и капнула на песок.

Она окрасила песчинки красным, как любая кровь. Я смотрела на нее, задумавшись, что это значит. Может, я и впрямь заблуждалась. Возможно, мать молилась не за меня.

Из капли крови на песке появился росток. Он увеличивался, и на конце появились красные лепестки.

Красный тюльпан. С лепестков свисали мешочки с кровью.

Они лопнули, разбрызгивая кровь. И червей.

– Нашествие червей! – прокричал Вафик. – Кто-нибудь, спалите их!

С шипением извиваясь, черви поползли к его ногам.

Он попятился.

В воздухе просвистела огненная стрела, попала в червя и подожгла его.

Тот завизжал, как горящий ребенок.

Гокберк выпустил еще одну стрелу и попал в красный тюльпан. Цветок обратился в пепел, но все равно порождал червей. Когда из расплывающегося пятна крови проросли новые красные тюльпаны, кто-то плеснул на них масла.

Гокберк выпустил в него стрелу, и загорелась вся лужица, черви пронзительно завопили.

Пока все смотрели на горящий песок, я закрыла руку рукавом. Гокберк, Вафик, Текиш, Эльнура и остальные воины с открытыми ртами глазели на происходящее.

– Это знак. В тебе и впрямь течет кровь Хисти. – Вафик упал на колени и склонил голову. – Ты Потомок, Сира.

Все остальные были слишком ошарашены, чтобы пошевелиться. Кроме одной вороной кобылы, скакавшей ко мне.

На ней сидела Лунара. И она улыбалась.

– Сира – Потомок! – громогласно провозгласил Гокберк. – Хвала Лат! Она дала нам верный знак!

Все стали хлопать по ляжкам и улюлюкать. Они забормотали: «Сира – Потомок!» и «Хвала Лат!»

Я подняла голову и увидела летящие над нашими головами пушечные ядра. Мне надо было успокоить орду. Чтобы воины сосредоточились только на самом важном. Я подняла окровавленную руку.

– Рано праздновать! – Взгляд затуманился слезами. Так приятно наконец-то обрести признание. А может, даже любовь. – Сначала надо победить. Сражайтесь и не волнуйтесь насчет награды в этом мире. Думайте о доме в раю, который заработаете своим рвением в священной битве.

Раздался боевой клич. Командиры поскакали перед воинами, вдохновляя их дать отпор Бабуру.

Я надеялась, что этого хватит. Надеялась, что они принесут нам победу. Но было бы глупо надеяться только на них. Теперь, когда Лунара вернулась, где бы она ни пропадала, я поняла, как мы можем обеспечить победу.

– Хулители святых! – выкрикнула я. – Вы лучшие воины Потомков! Острие нашего святого копья! Следуйте за мной, и я покажу вам путь к сердцу врага!

Лишь один путь мог привести к Бабуру так, чтобы застать его врасплох. Путь через Лабиринт. Только Лунара могла провести нас через него.

– Гокберк. Текиш, – сказала я.

Гокберк прискакал ко мне и склонил голову. Он не смотрел мне в глаза, и я чуяла его стыд.

– Да, сул…

– Можешь по-прежнему называть меня султаншей, – улыбнулась я. – Дорогой брат, ты должен остаться в лагере и удержать его.

Текиш тоже приблизился и тоже со склоненной головой, хотя и встретился со мной взглядом.

– И ты тоже, Текиш. Вы оба соберете свои племена и будете сражаться за лагерь.

Но разве не лучше было бы, если они не удержат лагерь? Даже если мы ударим по Бабуру с тыла, его стремительные сирдары успеют развернуться и контратаковать.

Я щелкнула пальцами.

– Хотя я тут подумала… Прикажите своим командирам притвориться, будто они отступают. Впустите врагов в лагерь.

– Тогда надо увести семьи, – сказал Текиш.

В таком случае маневр будет слишком очевиден.

– Вы мне верите? – спросила я, понизив голос.

Гокберк склонил голову еще ниже.

– Без сомнений, султанша. Мы выполним любой твой приказ.

До чего ж приятная перемена тона. Может, я даже не убью Гокберка после сражения.

– Наши племена слишком часто используют тактику ложного отступления. Это уже не станет неожиданностью. Но если мы оставим лагерь уязвимым, оставим в нем семьи, враги поверят, что мы удираем. И будут уверены в победе… – Я засмеялась. Идеальный план. – Именно в этот момент они и проиграют.

40

Кева

Стоя перед входом в храм, я молился, чтобы Эше удалось привести Базиля. Солнце, вероятно, уже садилось, хотя неба я почти не видел – его закрывал стоящий над нами обсидиановый ангел.

Геракон тем временем беседовал с Амросом.

– На него произвело впечатление, как ты владеешь саблей, – пояснил мне Амрос. – Хотя я считаю, что ты воспользовался своим преимуществом.

Я обернулся к нему.

– Мы, янычары, владеем любым оружием, будь то каменное, железное или ангельское.

Амросу потребовалось время, чтобы объяснить, кто такие янычары.

Геракон потер выточенный из камня подбородок.

– Ты произносишь это так гордо. Но что почетного в том, чтобы быть рабом?

– Тебе не понять.

– Я тоже был рабом. Сначала хозяева заставляли меня драться в ямах. Когда я всех там убил, мне оказали честь, позволив и дальше убивать людей, но теперь в колизее. Ничего достойного в этом не было. Государь Базиль спас меня от такой участи. Возвысил до нынешнего положения. – Геракон указал на храм. – Если твой шах хоть пальцем тронул моего государя, пощады не будет.

– Будем надеяться, что этого не случилось.

Через полчаса Эше вышел с суровым видом.

Он довольно долго говорил с Гераконом на крестейском, предоставив мне томиться в ожидании.

Потом Эше обернулся ко мне.

– Апостолы согласились поставить маленький храм в честь сына Зедры. Сын Базиля Доран убил лечившего его целителя. А потом написал на стене кровавую руну, и они вдвоем исчезли в запретной части святилища. Кярс и Като считают это предательством и поэтому отказываются говорить с крестейцами.

Под храмом расположены Врата. Может, ангелы с самого начала хотели, чтобы Базиль добрался туда?

– Я мало что знаю про кровавые руны. Тем не менее я должен защитить Врата.

– Предоставь это мне. Я остановлю их, что бы они ни задумали. Свою жизнь и жизни всех в этом храме я доверяю тебе. – Он склонился ко мне поближе и прошептал: – Сделай что угодно, но не дай крестейцам штурмовать храм и всех перерезать.

Колдовство Эше могло остановить Базиля, но не в том случае, если он мертв. Самым безопасным было бы вывести крестейцев из Зелтурии, а для этого я должен договариваться с тем, кто выиграет битву за ее пределами.

– Если бы они доверяли друг другу, то все могли бы уйти через северный проход, не столкнувшись ни с Сирой, ни с Бабуром. – Я потянул себя за бороду. – Но после того, что ты сейчас рассказал, восстановление полного доверия кажется невозможным.

– Я не знал об этом плане, – сказал Геракон. – Доран выглядел тяжело больным. Должно быть, похитившие его Падшие ангелы заставили его это сделать.

Ангелы похитили сына Базиля? Неудивительно, что они посеяли столько разногласий и недоверия.

– Когда Доран научился писать кровью? – спросил я Эше.

– Полагаю, он выпил кровь древних. – Эше прикусил губу. – Один из самых сильных типов крови. Я никогда такой не пробовал, пока не лизнул ту руну, которую Доран нарисовал на стене. Хотя не могу быть уверен, что это кровь древних. Алигар считал, что она даже могущественнее крови бога. – Он склонился к моему уху. – У меня сообщение от шаха Кярса. Когда я сказал ему, что Бабур короновал Хуррана, он ответил, что скорее отречется от престола, чем будет сражаться с двоюродным братом. Он не хочет кровопролития и намерен просто бежать в Сирм.

Я боялся такого пораженческого настроя. Этот человек многое перенес и потерял почти все, так что я мог его понять. Но как по мне, это все-таки пахло слабостью.

– Вы не любовники, так что прекратите шептаться! – прикрикнул Амрос. – Второй раз повторять не буду.

Мы с Эше отстранились друг от друга.

Если Кярс не желает отстаивать свои права, то за что я боролся? Для меня Аланья погибла.

По обрамленной пещерами улице к нам бежал молодой крестеец. Тяжело дыша, он остановился перед Гераконом. Они обменялись несколькими словами.

Геракон хмыкнул. Его взгляд, и без того кислый, стал еще мрачнее. Он сказал мне что-то на крестейском.

– Мой разведчик доложил, что Сира отступает, – перевел Амрос. – Шансы, что вы сохраните свою жизнь, возросли.

Отрадно было это слышать. Но что знает Геракон о расколе между Кярсом и Бабуром? Селена не могла знать, потому что и сам я только что это выяснил, значит, и Геракон не должен быть в курсе.

– Я договорюсь с шахом Кашана о вашем освобождении, – сказал я Геракону. – Если Кярс и все в храме останутся живы, то и ты со своими людьми тоже. Проще некуда.

Правда, это было не в моей власти, но Геракон об этом не знал. Наша политика оставалась для него неясной.

– А что, если ты поступишь наоборот? – Геракон устало вздохнул. – Вдруг ты нас продашь?

– Я могу гарантировать тебе и твоим людям выход из этого города в безопасное место. Когда вы уйдете, Кярс и те, кто в храме, тоже смогут уйти. – Был еще один вариант. Я указал на храм Хисти. – Или ты помоги мне убедить Кярса довериться тебе. И тогда вы сможете уйти вместе через северный проход.

– А какой неведомый дьявол поджидает нас за северным проходом? – сказал Геракон. – Армия Сирма? У сирмян еще меньше причин оставлять нас в живых.

С этим не поспоришь. Сирмяне по ту сторону гор Зелтурии наверняка видели кровавое облако. Племена забадаров, вероятно, уже поджидают у северного прохода, что неплохо для Кярса, но ужасно для крестейцев. Осквернив священный город, они сделали каждого латианина своим непреклонным врагом. Забадары с удовольствием их уничтожат.

– Я сделаю все, чтобы помочь шаху Кярсу, – сказал я. – Вы мне мешаете, а значит, в моих интересах, чтобы вы ушли и он наконец-то покинул храм.

– Но когда мы выйдем – куда нам идти? Всюду враждебные армии. – Геракон вздохнул. – Я хочу от тебя одного – обещания. Обещания безопасности и земли.

Он просил слишком много. Я даже безопасности не мог обещать.

– Я вхож во дворец шаха Бабура в Кашане. Позволь мне уйти, и я выторгую для вас безопасность и землю.

Геракон отвернулся, направился ко входу в соседний храм и прокричал что-то в устье пещеры.

Из храма вышел крестеец, сжимающий в руке деревянного идола. Идол выглядел в точности как ангел над нами. Увидев его, я вздрогнул.

Эти двое какое-то время переговаривались, пока мы с Эше и Амросом ждали. Ни один солдат вокруг не мог держать спину прямо, некоторые с трудом стояли на ногах. Если Бабур разгромил Сиру и приближается к Зелтурии, они обречены.

Пришлось дать им ложную надежду, чтобы позволили мне уйти. Предстояло еще уговорить их впустить Эше обратно в храм. Лишь его кровавые руны могут остановить Базиля.

Геракон закончил разговор со сжимавшим идола человеком – полагаю, это был Йохан, священник, которого упоминал Амрос. Эти двое явно не ссорились, а история, с помощью которой Амрос заманил нас сюда, была почти полностью выдумкой.

– Я решил довериться тебе, Кева. – Геракон положил руку на плечо Эше. – Но мы удержим твоего мечущего лед друга.

– Дайте мне войти в храм, отыскать Базиля, – сказал Эше. – Поверьте, я не хочу, чтобы он затерялся в святом месте, так же сильно, как вы стремитесь его вернуть.

Геракон вздохнул. У него было мало карт на руках.

– Хорошо. Я доверюсь вам обоим… потому что другого выхода нет.

Я вздохнул с облегчением.

– Мне нужны мои доспехи и клинок.

Геракон поморщился, вложив в эту гримасу всю злость.

– Сколько нашей крови на твоем клинке?

– Без него мне придется осторожно пробираться по полю битвы, чтобы добраться до шаха Кашана. Значит, я буду двигаться медленно, и тогда ваши шансы на выживание уменьшатся.

– Я отдам твои пробитые доспехи. А клинок останется у меня.

Кажется, лучшего компромисса мне не выторговать. Я хотел было пожать ему руку, но сколько на его руке латианской крови?

Вероятно, не меньше, чем на моей – крови этосиан.

Я вышел из южного прохода в ангельских доспехах и с ятаганом гуляма. Вдали ревели и поблескивали в сумерках бомбарды Бабура.

Я солгал крестейцам, чтобы они меня отпустили. Я не мог помочь им бежать из Зелтурии. У меня не было никакого влияния на шаха Бабура, который, видимо, контролировал пустыню Зелтурии, а значит, и их судьбу. А без джинна, клинка и с дырой в доспехах я всего лишь обычный человек.

Обычный, лишенный сил, неспособный подчинить других своей воле. Неспособный исполнить долг перед возлюбленной, перед шахом, народом и богом.

И первой ошибкой было именно то, как я расставил приоритеты. Я поставил на первое место Сади, за ней шаха, потом народ. А бога – на последнее.

В противоположность тому, как следовало.

Я прошел через множество испытаний. Спасал Сади, и из-за этого умер бог. Мне следовало ради народа склонить голову перед Бабуром и Хурраном, но я не сумел примириться с мыслью о том, что придется предать Кярса.

Несмотря на все это, Сади страдала. Страдал Кярс. Хотя я предпочел защищать их, вместо того чтобы исполнять более важные обязанности, все же не сумел им помочь.

Лат избрала меня для защиты Врат, но теперь к ним проникли Базиль и его сын, а я ничего не могу поделать, лишь надеяться на Эше. Возможно, мир в любой момент погибнет.

Я сел на песок и снял шлем. Хотелось лишь одного – ароматного вишневого гашиша в прекрасном кальяне, который мы когда-то разделили с шахом Мурадом в кофейне Костаны.

Ах, как это было бы славно. Ну, а если бы насладиться им с Сади или Лунарой или даже с обеими, я был бы в раю. Не с той женщиной, в которую они превратились, а с обеими в их лучшие беззаботные дни.

Я повернулся к Зелтурии. Буквы в многочисленных глазах ангела горели зеленым. Слишком темное небо не позволяло разглядеть его паучьи лапы.

Когда Лат уничтожила Марота, она пользовалась чем-то, похожим на скипетр. Может, он помог бы и уничтожить громадного ангела?

Но когда рука Хаввы раздавила Лат, скипетр упал куда-то в пески.

Может быть, его нашли злые дэвы. Или вытащил из бархана какой-нибудь абядийский крестьянин.

Только больше проблем и мыслей. Больше будущих неудач.

Я прикрыл глаза, утопая в разочаровании.

– Я не сумел тебя спасти, шах Кярс. Прости. Крестейцы отобрали мой клинок. В доспехах пробоина, о которой, кажется, всем известно. Даже мой ифрит боится. – Как же горько признавать поражение. И все же я чувствовал себя свободным. – Я желаю тебе чуда. Молюсь, чтобы ты сумел выбраться и обрел счастье в Сирме.

Если я не могу спасти ни шаха, ни народ, ни самого бога, то кого могу? Что мне остается?

Только женщина с ярко-рыжими волосами и зелеными, как море, глазами. Я стоял, смотрел на далекие взрывы и боялся того, как далеко придется зайти, чтобы найти ее.

Едва я вошел в лагерь Сиры, совсем рядом разорвалось пущенное из бомбарды ядро, уничтожило юрты и покрыло копотью мое забрало. От удара зазвенело в ушах, и теперь я не слышал ничего, кроме звона.

Я протер забрало латной перчаткой. Все вокруг бежали. Хаос был лишен звуков.

Силгизские и йотридские всадники рассыпались во все стороны меж горящих пальм и почерневшей травы. Грохотали выстрелы зембуреков, установленных на спинах слонов.

Отвернувшись от наступающих воинов Бабура, я направился в сторону роскошной юрты, золотом блестевшей на отдаленной дюне. Я достал ятаган, сожалея, что это не Черная роза, и пошел вперед, уворачиваясь от разбегающихся силгизов и йотридов.

Я оглядывался назад, и слоны с каждым разом выглядели все крупнее. Со мной рядом сирдары уже приблизились к пальмам и теперь копье к копью и аркебуза к аркебузе дрались со всадниками Сиры.

Я шел мимо юрт, из которых выбегали дети в одежде жителей Пустоши – жилетах, коже и перьях. Матери с младенцами спасались от смерти. Ядро сразило худую старуху, верхняя половина ее тела обуглилась, а вся семья отшатнулась в ужасе.

Если такое пушечное ядро попадет мне в спину, то пробьет доспехи и прикончит меня. Так что я повернулся к слонам лицом и шел к юрте спиной вперед. Вероятно, со стороны это выглядело смешно, но я должен был защититься, пока разыскиваю Лунару.

Утыканный тысячей стрел слон растоптал молодую силгизку, которая попыталась взобраться по его ноге, чтобы сбросить сидевшего наверху сирдара. Ее плоть под ногами слона превратилась в красную лужу.

Я озирался по сторонам, чтобы уцелеть, неуклонно продвигаясь вперед, к дюне, на которой стояла юрта Сиры. Столько разных смертей меня окружали – и от удара копьем, и от острых обломков, а по большей части от взрывов.

Маленькая круглощекая девочка в жесткой шапочке йотридов пряталась под кустом.

– Где твоя мать? – спросил я.

Она плакала так, что лицо опухло и покраснело, и, наверное, не услышала меня из-за пушек. Из-за бешеного звона в ушах я и сам себя едва слышал.

Я убрал ятаган в ножны и поднял ее, и она закричала – вероятно, приняла меня за работорговца. Но я держал ее крепко.

Я кричал йотридам и силгизам, скакавшим мимо: «Кто-нибудь, возьмите ее!» – и отворачивался, подставляя спину слонам, чтобы не подстрелили ребенка.

– Пожалуйста, заберите ее! – крикнул я кучке йотридов, перемазанных сажей. – Она ваша дочь!

Но они больше тревожились из-за того, что слоны идут на их юрту.

Со мной рядом остановила свою кобылу силгизка. Она взяла девочку на руки. Не хотелось смотреть, как они уезжают, но поделать я ничего не мог. Я молился о том, чтобы они хотя бы скрылись из виду прежде, чем кто-нибудь их убьет, и я не почувствовал вкуса их боли.

Мимо меня пронесся сирдар на белой кобыле. Многие из них спешивались и шли в юрты, грабить и брать рабов. Я не знал, кричат ли те, кто внутри, и счел благом, что звон в ушах не давал мне это узнать.

Сирдары были повсюду. Ни один не обернулся ко мне, словно я просто призрак, бредущий по полю боя. Я стремился к стоящей на возвышении юрте, где, как считал, находилась Лунара, и поэтому упорно двигался дальше.

В лагере уже почти не осталось йотридских и силгизских воинов, лишь поток сирдаров на кашанских кобылах. Некоторые преследовали бегущих врагов, а другие спешивались, чтобы грабить. Я торопился вперед, надеясь раньше них добраться до юрты Сиры.

Я едва не столкнулся с выскочившим из юрты сирдаром. Он тащил на веревке с ошейником силгизского мальчика – обычный способ вести рабов. Мальчик не сопротивлялся, и лицо его заливали слезы. Его родители оказались не на стороне победителей, и теперь он за это расплачивается.

Увидав меня, сирдар поднял руки, показывая, что сдается. Я выхватил веревку и одним ударом отшвырнул сирдара на несколько шагов. Рукой в металлической перчатке я разорвал веревку и сказал мальчику: «Беги!» – надеясь, что таким образом не лишил его жизни. Вероятно, в плену ему было бы безопаснее, чем бегах.

Но ребенок так и остался стоять на месте. Я склонился к нему и рявкнул, надеясь, что напугал:

– Беги!

Его руки и ноги тряслись. Оглядевшись, я понял почему. Бежать было некуда. Нас окружали сирдары Бабура.

Я схватил мальчика за руку, поставил перед собой и пошел вперед. Сирдар, которого я отбросил, поднялся на ноги и теперь смотрел на меня.

Я дурак. Сбавил скорость, чтобы спасти одного ребенка. Орда Бабура сегодня возьмет в рабство тысячи детей, так какой смысл спасать одного? Тысячи погибнут, еще больше подвергнутся насилию. По сравнению с этим чего стоит всего одна жизнь?

А мои сын и дочь? Они не были избавлены от своей судьбы. А я здесь помогаю сыновьям и дочерям своего врага.

Звон в ушах слабел. Я уже слышал всхлипывания мальчика, которого подталкивал вперед. Ему было лет десять-одиннадцать, хрупкого телосложения и с волнистыми черными волосами.

– Продолжай идти, – сказал я. – Не останавливайся, пока не окажешься в безопасности.

– Ты убил моего отца.

– Что-что?

– Мне сказали, что человек в заколдованных черных доспехах убил моего отца. Это был ты?

Я убил десятки йотридов и силгизов после их нападения на абядийцев. Но каков был шанс встретить посреди этой битвы одного из их сыновей?

И какому богу мог присниться такой поворот судьбы?

– Забудь о своем отце. – Я держал латные перчатки у его лица, надеясь защитить от летящих пуль. – Думай о том, как выбраться отсюда живым. Скоро ты войдешь в возраст воина. Если хочешь отомстить за отца, нужно вырасти и стать сильнее.

Сирдар выволок из юрты девушку, привязал на веревку и потащил ее, кричащую, по песку в то место, где собирали рабов. Другой решил взять свое прямо здесь и сейчас, стащил одежду с йотридской девушки и поставил ее перед собой. Я мог только идти дальше, сохраняя жизнь одного ребенка, хотя и не понимал зачем.

Мы шли мимо рек крови, забитых плотью, и куч обгорелых тел, где порхали дронго, привлеченные запахом гари и смерти. Скоро у меня в ушах опять зазвенело: теперь пушечные ядра пролетали над головой – били вглубь оазиса, куда бежали силгизы и йотриды.

Солдаты двигались мимо, слоны уже топали за нашими спинами, и я представлял, как мне в шею впиваются огромные бивни. Все кашанские племена в разноцветных одеждах, а также потоки всадников в простых кольчугах хазов неслись между юрт убивать, насиловать, грабить и брать рабов. И быстрая смерть была здесь самой великой милостью.

Наконец передо мной появилась стоящая на холме юрта, к которой я так стремился. Йотриды и силгизы стреляли с холма, значит, сирдары сюда не прорвались. Но я сомневался, что это надолго.

– Не стреляйте! – прокричал я. Пули не пробьют доспехи на моей груди, но могут ранить мальчика.

Позади грохотали выстрелы зембуреков и топот слонов.

Я велел мальчику подниматься на холм, пока силгизские стрелки били по слонам под таким углом, что снаряды летели много выше его головы. Сам я поднял руки в знак того, что не представляю угрозы. Мы упорно взбирались наверх, поскальзываясь на песке, пока не достигли их линии обороны, и с обеих сторон пули свистели над нашими головами.

Я вытолкнул мальчика за линию огня и сказал:

– Беги и не оборачивайся.

Мальчик трясся и обливался слезами. Я уже снял перчатку и собрался дать ему пощечину, чтобы привести в чувство, но он повернулся и побежал на другой край бархана.

Задыхаясь до хрипа, я пошел дальше, мои ноги едва не плавились. Я добрался до роскошной юрты, охраняемой отрядом силгизов и йотридов.

Все наставили на меня аркебузы.

Я узнал Гокберка, страшный шрам на его лице был наполовину скрыт кольчужным шлемом, расписанным виршами.

– Мне известно, где пробоина в твоих доспехах, – объявил он. – Любой из нас с радостью отдаст жизнь, чтобы ткнуть в нее чем-нибудь острым.

Я поднял руки.

– Сади там?

– Не твое дело.

– Она моя. Только попробуй остановить меня, и я…

– Пусть войдет, – сказал голос из юрты, стоявшей рядом. Голос Сиры.

Гокберк как по волшебству захлопнул рот и, подчиняясь приказу Сиры, указал мне на вход. Я свернул к меньшей юрте, раздвинул полог и вошел.

41

Сира

Под вопли и боевые кличи, раздающиеся по всему лагерю, в мою юрту вошел Кева. Он снял шлем, открыв усталое лицо, мокрое от пота.

Почему-то я больше не чувствовала к нему ненависти. Если бы он не сжег мою мать, я не стала бы Потомком. Он был невообразимо жесток, но и я тоже.

Важно лишь то, что я побеждала, во всех смыслах.

– Где Лунара? – спросил он.

– Не здесь. – Я села на свое ложе и глотнула соленого чая, отдающего такой приятной горчинкой. – Ты когда-нибудь пил соленый чай? Думаю, тебе понравится.

– Твоих людей режут, а ты сидишь здесь и…

– Если хочешь знать, где Лунара, ответь на вопрос.

– Племена забадаров с востока любят пить такой чай.

Это был не совсем ответ. Но я восприняла это как «да, хотя сейчас мне не хочется».

– Лунара скоро будет здесь. – Я сделала еще один глоток. – Все это – часть плана.

– Плана?

– Тсс… Слушай.

Мелодия вражеских барабанов, горнов и ситаров стала громче. Музыканты Бабура вошли в наш лагерь, что было почти равнозначно объявлению победы.

– Какого плана? – опять спросил Кева.

– Ты же умный человек. Чем больше всего прославилась Лунара?

– Она провела крестейцев в Костану через…

Я довольно кивнула.

– Хулители святых ударят с тыла по ликующему, но рассеявшемуся в погоне за добычей войску Бабура. А затем йотриды и силгизы врежутся в него с флангов и спереди. Бабура не спасут даже зембуреки и слоны.

– Но ведь в эту самую минуту стариков, женщин и детей в твоем лагере… – Выражение его лица стало более горьким, чем мой чай. – Ты пожертвовала своими соплеменниками, чтобы заманить Бабура в ловушку?

– Не волнуйся. Я заверила воинов, что за эту жертву их вместе с родными ждет награда в раю.

– Кто дал тебе право обещать кому-то рай?

Я показала ему порез на ладони.

– Кровь.

Судя по его покривившимся губам, он не вполне понял. Ну, конечно. Я выразилась слишком туманно для человека, который, несмотря на любовь к поэзии, понимал только удары дубинкой по голове.

– Ты на все готова ради победы. Ты позволила убивать соплеменников, пока я пытался их спасти. – Он хмыкнул. – Полагаю, именно поэтому я проиграл.

Он не ошибся. Но я шла только на необходимые жертвы. Принимала тяжелые, но нужные решения. Чего мне стыдиться?

Он хотя бы признался, что проиграл. В такой напряженной позе он выглядел совершенно обезоруженным. Может, я наконец-то перестану его бояться.

Но это все-таки Кева. Не остерегаться его весьма рискованно.

– Садись, Кева. Хочу показать тебе настоящее силгизское гостеприимство.

Я налила ему маленькую каменную чашку соленого чая. К моему удивлению, Кева и правда сел. Он прислонился к шесту, к которому я когда-то привязывала его возлюбленную. В бороде Кевы поблескивали капельки пота.

Я протянула ему чашку. Когда он взял ее и отхлебнул, я чуть не разинула рот от удивления.

– Не знаю, каковы традиции в Сирме, но здесь, в Аланье, как и в землях силгизов, нельзя делать ничего плохого человеку, из чьей чашки ты выпил.

– Это также означает, что и ты не можешь ничего мне сделать.

– Значит, по правилам гостеприимства мы больше не враги.

– Если бы все было так просто.

Он сделал еще один глоток, хотя, судя по сердитому взгляду, чай ему не понравился.

Даже внутри кокона шерстяных стен я чувствовала запах крови и пороха. Он проник в юрту после очередного пушечного выстрела, тряхнувшего все вокруг.

– Так что ты почувствовал, когда Бабур и Хурран ударили тебя в спину?

– Уверен, ты знаешь, каково это.

– Знаю. Я пошла по этому пути, когда мне нанесли удар в спину, а точнее, в глаз и шею. Очень жаль, что, когда наши дороги пересеклись, мы оказались по разные стороны.

– И мне жаль. – Его губы задрожали, а в голосе появилось отчаяние. – Тебя невозможно одолеть. На каждый мой ход ты придумываешь свой, лучше. И вот теперь я здесь… в твоей юрте… пью твой чай…

– А знаешь, мы могли бы примириться в тот день, когда ты пришел ко мне в пустыне. Могли бы избежать всего этого.

– Мой долг – остановить тебя.

– Ну конечно. Но, учитывая весь ужас, в который это вылилось, ты принял бы другое решение, если бы мог отмотать время назад?

– Река никогда не течет вспять.

Я знала, что он не ответит на вопрос, но все равно хотела, чтобы он выразил свои сожаления. И признал, что никогда не встанет у меня на пути.

– Послушай, Сира. – Он отставил чашку. – Если ты победишь в сражении, отпусти всех, кто находится в храме.

– Или что?

– Или я никогда не прекращу тебя преследовать. Если ты хочешь заключить со мной мир, позволь Кярсу, Като, Апостолам и всем, кто заперт в храме или взят в плен в Зелтурии, беспрепятственно уйти.

Так значит, таковы условия его поражения. Но, как победитель, это я должна диктовать условия, в особенности касающиеся Зелтурии. Как на самом деле обстоят дела в городе? Селена рассказала свою версию, но что известно Кеве?

– Я слышала, Геракон взял тебя в плен. Ты узнал там что-нибудь интересное?

– Базиль вошел в запретную зону под храмом святого Хисти. Никто не знает, что случилось с ним после этого.

Похоже, это Саурва завлекла его туда. Нужно поспрашивать Лунару.

Кева вытер пот со лба.

– Ты ведь собираешься править в Зелтурии, да?

– Наверное. Как только решу, что делать с засевшими там крестейцами.

– Не позволяй Хавве победить. Не дай расколоть яйцо.

Я приложила руку к сердцу.

– Клянусь, Кева, я сделаю все, что в моих силах, только бы это предотвратить. В этом мы едины. Лунара тоже помогла мне осознать эту цель. Защита Врат будет моей самой главной целью как правителя.

– Если такова твоя цель, не надо мстить. Позволь Кярсу отречься от престола и уйти. Пусть уходит в Сирм и уберется с твоей дороги.

– Ты же сам в это не веришь. Сирм не так далеко. Кярс устроит показное отречение, а потом соберет армию и нападет. Это принесет в Аланью еще больше разлада и будет угрожать Зелтурии и безопасности Врат.

– Безопасности Врат? – Он нахмурился. – Им угрожают гораздо более серьезные опасности, чем Кярс. Например, огромный ангел, стоящий над городом, или Базиль с сыном, находящиеся где-то под храмом. А как насчет дэвов, которые…

– Да поняла я, поняла. – Я вздохнула, раздраженная тем, что он прав.

Но в конечном счете только победитель определяет, что правильно. Если у Лунары все получится, победителем буду я. И не просто победителем, а Потомком. Я в буквальном смысле буду решать, что правильно, а что нет.

– А теперь давай обсудим, чего хочу я, – улыбнулась я. – Ты не должен заключать соглашения с моими врагами.

– Ладно.

– Вся Аланья будет моими владениями. Ты должен признать меня правителем Аланьи.

– Я не могу этого сделать. После отречения Кярса я признаю законным шахом Аланьи принца Фариса.

– Хочешь, чтобы правил Баркам?

– Нет. Но я не могу признать тебя правительницей Аланьи. Об этом не может быть и речи.

Упрямый осел. Он же проиграл, так как он смеет мне перечить?

– Тогда я не успокоюсь, пока не уничтожу тебя, Кева.

– Ты неправильно меня поняла, Сира. Я не сдаюсь, а лишь предлагаю тебе перемирие, если ты позволишь Кярсу и остальным, находящимся в храме, беспрепятственно уйти.

– У тебя нет армии, и приказывать ты не вправе. Твое предложение мира ничего не значит. Я скорее закопаю тебя, устрою тебе святилище.

Но что подумает обо мне Лунара, если я убью ее возлюбленного? Она хотела, чтобы мы пришли к соглашению. Станет ли она учить меня соединять звезды, если я его убью?

Быть может, мирное соглашение – это самое большее, на что я могу надеяться в случае с Кевой?

Кева вытер пот под глазами. Он так отчаянно нуждался в утешении. По правде говоря, нет ничего хуже, чем Кева в качестве врага… разве что враг в лице Зедры. Пусть сейчас он и бессилен, но сумеет снова набраться сил – такими способами, которые я и представить не могу.

Наша взаимная ненависть и так причинила много страданий. Нам обоим нужна передышка.

– Я отпущу Кярса, Като и остальных, если они бросят оружие. Даю слово.

– А я даю слово, что не стану на тебя нападать.

– Но мне нужно кое-что еще. Если ты не признаешь Аланью моей, тогда признай моей Лунару.

Кева мрачно усмехнулся.

– Лунара никогда не будет твоей.

– Тогда Кярс умрет, а война продолжится. Я не отступлю.

– Почему?

– Ты отвлекаешь ее, Кева. Ее сердце тянется к тебе, а я хочу, чтобы оно принадлежало только мне.

– Это ведь ты поместила ее в тело Сади. Кто дал тебе такое право?

Я встала, подошла к сундуку с одеждой и выудила из его глубин книгу в деревянной обложке.

Я показала Кеве написанные золотыми буквами слова: «Мелодия Сади».

– Книга, превратившая ее в Лунару, может снова сделать ее Сади. Вот, держи.

Кева уставился на книгу туманным взглядом, а его губы задрожали, как будто от горя.

– Когда Лунара больше не будет мне нужна, я отправлю ее к тебе, обещаю, – сказала я. – И тогда вы вдвоем решите, использовать кровавую руну в этой книге или нет. Но принудить ты ее не можешь. Она должна сделать это добровольно.

Я положила книгу на пол у его коленей, а потом села напротив.

– Так мы пришли к соглашению, Кева?

Горны, ситары и барабаны Бабура умолкли. Но в воздухе все еще звенели вопли матерей и плач детей, крики сирдаров и хазов.

– Слышишь? – спросила я. – Музыканты Бабура замолчали.

Вдалеке заулюлюкали мои воины. И меня обдало волной облегчения.

У Лунары получилось. Мне хотелось запрыгать от радости.

Крик «Будь прокляты святые!» был таким громким, словно его подхватил миллион душ.

Кева, который наверняка всю жизнь молился святым, поморщился.

– Как ты поступишь с крестейцами?

– А как, по-твоему, я должна поступить?

– Если ты не хочешь, чтобы еще десять лет по Аланье разгуливали жестокие банды неверных, ты должна выманить их из Зелтурии и перебить.

Если я проявлю милосердие к Кярсу, то почему не поступить так же с крестейцами? Я же Потомок. Разве теперь, когда по земле ступает дочь Хисти, не настало время милосердия?

А кроме того, они мне не враги.

– Я должна показать пример, – сказала я, гадая, когда же Кева сообразит, насколько я изменилась. – Я должна быть… хорошей. Но с этой минуты я сама определяю, что хорошо, а что плохо.

– Ну конечно.

Он схватил «Мелодию Сади», встал и пошел к выходу.

– Так мы пришли к соглашению? Ты не потревожишь Лунару?

– Она согласилась на твой победный план? Согласилась пожертвовать детьми в лагере, пока проведет армию по Лабиринту?

– Да, согласилась. Потому что мы сделали это ради высшего блага. Ради защиты Зелтурии и Врат.

– Если ты поставила ее во главе армии, она попытается убедить меня присоединиться к вам. А взамен, вероятно, предложит мне все, что я захочу. Даже свою любовь. – Кева отвернулся. – Но это не та женщина, которую я любил. Женщина, которую я любил, не была такой коварной.

Кем бы ни была эта более чистая Лунара, похоже, он никогда не перестанет ее оплакивать.

– Люди меняются, Кева. Жестоко любить кого-то, но не принимать перемен.

– А еще более жестоко – меняться. Пришли ее ко мне, когда вы с ней перестанете использовать тело Сади ради зла. – Он почти подошел к выходу, но обернулся и посмотрел на меня. – Если хоть как-то повредишь тело Сади, если нарушишь наше соглашение, ты знаешь, как я поступлю.

– И очень хорошо знаю.

Я ласково улыбнулась этому побежденному, но гордому человеку.

42

Кева

Идя по песку, подальше от сражения, я размышлял о том, что сказала Сира по поводу перемен. Может, именно мне необходимо измениться. Может, я заплутал, потому что упрямо остаюсь все таким же.

А Лунара изменилась. Сира изменилась. Даже Хурран и Рухи изменились. Они стали такими, какими должны быть в нынешние времена, и там, где оказались.

Я встретился с Кинном по пути к Доруду, как и собирался. Птах так обрадовался, увидев меня, что потерял по меньшей мере двадцать цветных перьев, порхая вокруг.

– Нечему радоваться, – сказал я.

– Ты жив!

Вот и все, что он ответил.

Я и впрямь был жив.

– Моя жизнь ничего не значит.

– Она значит все. Как минимум она значит, что ты можешь сделать так, чтобы она кое-что значила.

Звучало коряво, как почти все, что говорил Кинн. Но он был прав.

То, что мы прядем из нитей, значит больше, чем сами по себе нити. Что я сотку из своего поражения?

Размышляя о стратегии, я понял, что не потянул за одну особенную ниточку.

– Перенеси меня к Рухи, а потом в Доруд.

Если у меня получится, я сотку парчу, достойную султана.

– А до утра нельзя подождать? Я много часов тебя искал.

– Боюсь, что нет. К утру все узнают о сражении, и может быть уже слишком поздно.

– Но сейчас такая темень.

– Я слышал, у великого визиря Баркама есть целый дом для коллекции обуви, собранной со всех восьми уголков све…

Кинн схватил меня когтями, и мы взлетели.

Рухи ждала в вограсской деревне у реки. Мы украли лодку и все втроем полетели в Доруд.

Приземлившись за стенами, в лагере беженцев-абядийцев, мы ходили по шатрам, собирали шейхов и молодежь. Было уже за полночь, все спали. Мы тоже устали, но благоприятный момент ждать не будет.

– Разве я не сражался за вас? – спросил я, как только мы собрали всех на пятачке между палатками, усеянном мусором.

– Да, – ответил один шейх. – Еще как сражался, благодарение Лат.

– А теперь я прошу вас сражаться за себя. За ваши семьи. За ваш народ. Вы готовы?

Все разом кивнули и ответили:

– Да.

– Это правда, что Сира нанесла поражение шаху Бабуру? – спросил другой шейх. – На что мы можем надеяться, сражаясь против нее?

Каким-то образом новости нас опередили.

– Я говорю не о ней. – Я повернул голову в сторону Изумрудного дворца. – Ваш настоящий враг – там. Низкие люди с замысловатыми титулами, набивающие животы фруктами. Которые тратят богатства на себя, а не на войну с теми, кто обижает ваших детей и веру.

Все загалдели.

– Ты просишь укусить руку, которая нас кормит? – спросил кто-то.

– Скажите, кто шах Аланьи? – отозвался я.

– Шах Кярс, – ответили все.

– Разве Баркам хоть пальцем пошевелил, чтобы ему помочь? На золото в своих сундуках он мог бы нанять миллион солдат. – Преувеличение, но по сути верно. – Вы знаете, какими были предки Кярса? Когда Селук Рассветный покорил Аланью, он не потребовал ни единого золотого динара. Он все отдал людям. Говорят, у него было всего два кафтана и пара истрепанных кожаных сандалий. Когда он вошел в Кандбаджар, покорив последнего святого правителя, шах со склоненной головой прошел через ворота, а слуга скакал на лошади рядом.

Люди одобрительно закивали.

– Сира забрала ваше богатство и жизни, – продолжил я. – Но вы не отнимете их у нее. Она победитель. Но это не значит, что мы проиграли. Если мы сейчас вступим в битву, то сами насладимся плодами своей победы.

– И что ты намерен делать? – спросил старейший шейх, с которым я разговаривал, когда мы в последний раз были в Доруде.

Я вспомнил, что он потерял несколько детей в ничем не спровоцированном нападении Сиры на Празднике соколов.

– Я полечу в Изумрудный дворец. Я открою ворота. И тогда вы все будете пировать вместе со мной.

Через несколько минут кто-нибудь обязательно разбудит Баркама и предупредит его. А значит, на счету каждая секунда.

– Каков ваш ответ? – прокричал я. – Вы со мной?

В ответ я услышал ворчание, но молодежь по большей части кивала с энтузиазмом.

Рухи забралась на деревянный ящик.

– Вы все знаете меня как дочь племени и Апостола. Кева говорит от чистого сердца. Поддержите его, и мы вернем на эту землю справедливость и благочестие.

Когда я в первый раз рассказал ей в лодке о своем плане, она решила, что я просто хватаюсь за утешительный приз. Может, так и есть. Но это не меняет фактов: Кярс отрекся, Хурран не годится в правители, а Баркаму нельзя доверять. Как только Рухи это усвоила, ей стало так же, как и мне, очевидно, что другого пути нет.

После того как Рухи выступила с пламенной речью в мою поддержку, все больше абядийцев кивало. Этого мне было достаточно, и я попросил Кинна поднять меня в воздух.

Я пролетел над воротами Изумрудного дворца. Часовые-гулямы жевали орехи и перешучивались. Когда я приземлился, они выпрямились и нацелили на меня аркебузы.

– Я вместе с Като, вашим командующим, служил Кярсу, вашему шаху, – сказал я. – Опустите оружие. Оно все равно не причинит мне вреда.

– Баркам – великий визирь, – заявил один гулям. – Кем бы ты ни был, он все равно выше по положению.

Я не должен был убивать ни одного гуляма. Все до единого были мне нужны, и на моей стороне.

– Я тоже гулям. В Сирме нас называют янычарами.

– Мы знаем, кто ты.

– Тогда вы знаете, и где я побывал. И чем занимался, пока великий визирь Баркам сладко спал во дворце. Как я проливал кровь за шаха Кярса. Как целых две ночи купался в крови неверных, которую пролил, чтобы спасти святой город. Вы также знаете, что я убил в схватке трех магов, отбиваясь от их джинна и колдовства простым клинком. Я победил Михея Железного в самых темных недрах Лабиринта. Я выстоял против трех крестейских армий во главе с великими завоевателями, пока люди более знатные тряслись от страха.

– Как я и говорил, мы знаем, кто ты.

Его рука на спусковом крючке дрогнула.

Я показал на толпу абядийцев, собравшуюся поблизости. Сотни человек стекались со всех улиц.

– Откройте ворота, – сказал я гуляму. – Откройте ворота во имя шаха, иначе я открою их вместо вас.

На их лбах выступил пот. Они смотрели на абядийцев, стучащих по металлическим воротам.

Гулямы опустили оружие. Они поняли, куда дует ветер.

Захватив Изумрудный дворец, я позволил абядийцам пройти по всем комнатам, кроме той, где находился принц Фарис. Перед его покоями я поставил двадцать гулямов, а сам вошел внутрь.

Тощий мальчик сидел на кровати и кашлял. Вокруг него столпились лекари и слуги. На полу рядом с ним сидела на подушке женщина среднего возраста в шелковой ночной рубашке.

Они были слишком напуганы, чтобы взглянуть в мою сторону. Однако Фарис сумел подняться и посмотрел на меня.

– По какому праву ты это делаешь? – сказал он. – Мой брат никогда бы не…

– Кярс не отдавал мне такой приказ. Честно говоря, я даже не знаю, жив ли он. Я здесь по собственной воле.

– Да как ты посмел?

Он сипло закашлялся.

Лекарь протянул ему кружку молока с медом. Фарис немного отпил.

– Все кончено, принц Фарис. Дворец и Доруд теперь в моих руках. Ты знаешь, что это значит?

– Я с этим не смирюсь. – На его едва пробивающихся бороде и усах осталось молоко. – Я…

– И что же ты сделаешь?

У него затряслись руки. Он наконец-то осознал, что происходит.

– Вот как ты поступишь, принц Фарис. Завтра я соберу всех значимых людей города в тронном зале. И когда все будут смотреть на тебя, ты улыбнешься и объявишь меня султаном Доруда.

– Ты помешался? – брякнула женщина в шелках. – Какой-то выскочка, рутенский невольник, никогда не будет править этой землей.

– Тетя Мирима…

Фарис в страхе посмотрел на нее, как будто испугавшись того, что я сделаю с ней за эти слова.

Я снял шлем, чтобы сердито зыркнуть на нее.

– Это уже произошло. Либо ты признаешь меня, либо продолжишь жалобы в могиле.

– Ты должен называть меня султаншей!

– А когда наступит утро, ты должна величать меня султаном.

Час спустя я стоял в огромном зале с фресками, а отряд гулямов привел ко мне великого визиря.

Баркам был в парчовом наряде, а значит, ему дали время переодеться. Его лысая голова была смазана маслом и пахла оливками. Он подошел ко мне, встал на колени и на вытянутых руках подал бархатный мешочек.

Когда я встряхнул мешочек, внутри что-то звякнуло. Я заглянул внутрь. Там лежали монеты с симургами. По меньшей мере три сотни золотых динаров – хватит, чтобы купить пятьдесят рабов в хорошей форме.

– Благодарю, великий визирь. Я ценю твой подарок.

Первый из многих, о которых я собирался его попросить.

– Я должен извиниться за нашу прошлую встречу. – Звучало так искренне, и он не сводил с меня глаз. – Мне следовало подарить тебе плащ героя и прислушаться к твоему мудрому совету. Но я недостаточно хорошо тебя понял, Кева.

– Султан Кева.

– Султан Кева. Теперь я вижу, что ты человек достойный и величественный, и отношусь к тебе со всем уважением и восхищением. Я пришел просить тебя о милосердии и надеюсь, что оно так же огромно, как у самой Лат.

– Милосердие – как начинка у пирога. Если ее будет слишком много, можно испортить зубы. Поэтому я должен мудро распределять свои милости.

– Прошу, выдели мне немно…

– С какой стати? Чем ты так ценен?

– Своей службой, султан. Шах Тамаз был справедливым и честным человеком, он сделал меня своей правой рукой. Я преданно выполнял его приказы, и вместе до самого его убийства от рук Зедры мы обеспечивали порядок: никто в стране не голодал, разбойники не грабили на дорогах и в караван-сараях, а весы на базарах показывали верно.

Все это требовало добрых намерений, которые, несомненно, были у шаха Тамаза. Но этого мало. Для реализации добрых намерений нужны способные и верные люди со связями.

– Я дам тебе единственный шанс служить мне, как ты служил шаху Тамазу. Если не справишься, это будет стоить тебе жизни.

Я жестом велел великому визирю Баркаму встать.

– Благодарю, султан Кева. Я тебя не подведу.

– Познакомься с Забан.

Я указал на бездымное пламя в виде человеческой фигуры, горевшее в углу. Видел Забан только я. Она коснулась фрески с полуобнаженной женщиной, плещущейся в реке Вограс. Фреска вспыхнула, брызнули искры.

– Надеюсь, это не была твоя любимая фреска, – сказал я.

Баркам нервно сглотнул.

– Мне так приятно познакомиться с твоим… ифритом.

Я щелкнул пальцами. Забан потянула пламя ладонью, словно веревку, и оно исчезло в ее теле. На фреске остался почерневший фрагмент.

Я сел на оттоманку и скрестил ноги.

– Если хочешь, позови художника, чтобы он все исправил.

– Мне казалось, ты ненавидишь разврат.

– Дело не в том, что я люблю, а что ненавижу, великий визирь. И не в том, что любишь или ненавидишь ты. Уже нет. Даже не в том, что любит и ненавидит принц Фарис. И не в том, что любит и ненавидит шах Кярс.

– Тогда в чем?

– Ты скоро узнаешь. – Я сжал мешочек с золотом. – Завтра ты начнешь выполнять первое задание в обновленном Доруде.

– И какое же?

– Ты должен отправить посольство в Шелковые земли.

– С какой целью?

– Чтобы найти механика по имени Джауз, который когда-то служил Михею Железному, и предложить ему мешок золота в десять раз больше этого.

Баркам кивнул.

– Да, я слышал о нем. Я это сделаю.

– А еще ты найдешь аланийских Философов, сбежавших из Кандбаджара. Дай им все, о чем попросят, чтобы они обосновались здесь, в Доруде.

– Мудрое решение.

– А на остаток золота, которое ты накопил, наймешь и обучишь как можно больше солдат. Первым делом набирай их среди абядийцев. К новолунию мне нужны десять тысяч человек и еще пять – каждую луну до весеннего сбора урожая.

– И куда же ты отправишь их весной?

– Сира нанесла Бабуру поражение, но он по-прежнему удерживает Кандбаджар. Она захочет вернуть город. Пусть они сражаются друг с другом. Пока что. – Я подался вперед и ухмыльнулся. – Скажи, великий визирь. Кто наши подлинные враги?

Он открыл рот, собираясь пуститься в объяснения, но так и не произнес ни звука.

– Я намекну, – сказал я. – Они на востоке или на западе?

Баркам был умен. Он явно понял, к чему я клоню.

– Конечно, на западе. Подлинными врагами латиан всегда были этосиане.

– Вот именно. Ты знаешь, что саргосцы захватили Кашанское море и острова на юге? Доруд стоит на Кашанском море. Почему мы даем им доступ к нашим проливам и рекам?

– Потому что они…

Он потешно дернул подбородком туда-сюда.

– Потому что у них много золота. Они платят, чтобы мы отвернулись, великий визирь, пока собирают силы прямо у нас под носом.

– Это еще не все. Не далее как сегодня утром я получил тревожные новости. Наши разведчики видели крестейский флот у Диконди. По меньшей мере сотню кораблей.

Шах Джаляль часто сетовал, что крестейцы просто неутомимы и обладают бесконечным запасом солдат и ресурсов.

– Обычно, направляясь в Сирм, они собираются у Никсоса. – Я дернул себя за бороду. – Но если они намерены плыть к нашим берегам, то самый подходящий для этого порт – Диконди. Скажи, великий визирь, ведь города Саканд, Вахи и Карбскар под твоим контролем? – А значит, это мои владения. – Как ты собираешься ответить?

– Я разработал планы, султан. Я не собираюсь просто так отдавать наши жемчужины крестейцам. Но лучше обсудить это завтра, сперва я должен поговорить с людьми, хорошо разбирающимися в этих вопросах.

Как быстро он приспособился к новым порядкам. Баркам не тратил времени на споры. Он стоял на коленях и угождал мне с первой же секунды. И пожалуй, мне это нравилось.

Но я знал, что не стоит доверять внешнему. Это все часть привычной ему игры. Он как Эбра: человек, которого мне, скорее всего, будет трудно контролировать, но в конце концов я оценю его по достоинству, если удастся привлечь на свою сторону.

К утру в моих руках был уже весь город. Но человек, направившийся к моему трону через несколько часов после рассвета, всего с помощью нескольких слов мог разрушить все мои достижения, давшиеся с таким трудом.

– Что это ты тут устроил? – спросил Като.

Мешки под его мутными глазами выдавали нехватку сна. Наверное, он скакал всю ночь.

Я встал и сурово посмотрел на командира гулямов, гадая, как он воспримет мои решительные меры.

– Что с шахом Кярсом?

– Как только Сира вошла в город, она отпустила нас и крестейцев.

– И куда пошли крестейцы?

– На восток, в Пустошь, завоевать себе земли, чтобы где-то обосноваться. Геракон сказал, что они «найдут государя Базиля по пути, ведь он велел им идти на восток».

– Скатертью дорога. А что он сделал с моим клинком?

– Забрал с собой, естественно.

Мне хотелось рыдать, как будто я потерял любимую игрушку. Может, стоит попросить Кинна выкрасть его.

По крайней мере, Сира выполнила свою часть сделки. Теперь я должен выполнить свою.

– Нам нужно многое обсудить.

В Изумрудном дворце были отдельные комнаты для кофе, чая и кальяна. Я наслаждался вместе с Като вишневым гашишем в чайной комнате. В отличие от кальянной, шелковые подушки здесь были более гладкие, хотя абядийцы забрали бо́льшую часть из них, прежде чем я успел остановить мародерство.

– Шах Кярс отрекся перед Сирой и остальными, – сказал Като. – Он даже признал Потомков законными наследниками Хисти, а Сиру – одной из них. Это было так постыдно, но что еще ему оставалось? Молюсь, чтобы сирмяне были к нему добры, – может, ему просто не предначертано править Аланьей в такие разрушительные времена.

Или он слишком слаб, чтобы править ею.

– Ты смирился с его отречением?

Като кивнул.

– Услышав о том, что маги сделали с Кандбаджаром, он был совершенно сломлен. Он посчитал это своим поражением и не хотел, чтобы люди и дальше страдали по его вине.

Кярс не был победителем, но в благородстве ему не откажешь. Пусть и слабак, но он порядочный человек, и я горжусь, что служил ему.

Однако дни моей службы закончились.

Что касается Сиры, то она прошла путь наверх быстрее, чем я ожидал. Я не понимал, что собой представляет Путь Потомков, но, видимо, мы с Като неверно интерпретировали увиденное. Сира может быть кем угодно, но только не Потомком – в ней нет этой крови.

Или есть? Показав мне порезанную ладонь, она говорила что-то о крови.

Като открыто ненавидел Сиру. Но достаточно ли ненависти к ней, чтобы он поддержал меня?

Я выдул облако дыма с запахом вишни.

– Зачем ты приехал сюда, Като? Почему не отправился в Кандбаджар?

– Те маги превратили его в кровавые руины. Проклятые колдуны. Как они посмели разрушить жемчужину, которую я оберегал почти всю жизнь? Отречение Кярса делает шахом Фариса, а я принес клятву гуляма, и значит, теперь должен защищать его.

– Это так. – Я протянул ему мундштук. – Сегодня мы объявим его шахом Аланьи. И как его отец посадил султана на трон в Эджазе, Фарис объявит меня султаном Доруда.

Като выдул тонкую струйку дыма.

– Ты все равно останешься узурпатором. Идешь по стопам Сиры?

Она победила, так почему бы и не пойти по ее стопам?

– Скажи, ты правда хочешь до конца жизни служить более слабым и менее компетентным людям, чем ты сам?

– Таково твое мнение о шахе Кярсе? – Он чуть не ткнул в меня мундштуком, протягивая его обратно. – Я подумывал приказать гулямам этого города выволочь тебя с трона, на котором ты восседал утром, и бросить в глубокую канаву.

– Я предпочел бы, чтобы ты мне помогал. Мне понадобятся люди вроде тебя для осуществления планов.

– И что ты собрался делать?

– Я скажу тебе, чего делать не собираюсь. – Я затянулся дымом, подержал его в легких и выдохнул большой шар. – Я сел на оттоманку не для того, чтобы собирать наложниц с восьми концов света и каждую ночь ложиться с новой. Я не ношу парчу и не украшаю запястья браслетами, а шею рубинами. – Я указал на прекрасный стеклянный кальян. – Время от времени я позволяю себе покурить – вот и все мои грехи. Кроме этого мне приносит наслаждение только одно.

Като вздохнул.

– И что именно?

– Я люблю убивать врагов. Я заключил с Сирой перемирие – до поры до времени. Я хочу прекратить вражду с шахом Бабуром и тем лизоблюдом, которого он посадил на трон в Кандбаджаре. До поры до времени. – Мне следовало опасаться двух магов – они могут затопить и испепелить Доруд, как поступили с Кандбаджаром. – Но мир – лишь прикрытие для того, чтобы набраться сил, а мы должны это сделать, если хотим одолеть врагов: крестейцев, саргосцев и этосиан.

Като хмыкнул.

– Никогда не думал, что ты такой фанатик.

– Ты собственными глазами видел Архангела над Костаной. Ты даже видел истинное тело Марота. Разве ты забыл, что он сделал с твоей семьей? Этосиане поклоняются этим созданиям, Като. Сомнений быть не может, эти ангелы – чистое зло. Они готовят ужасы для всего человечества.

– Не могу не согласиться. Но этосиане… Они как дикие звери, прыгающие в реку, чтобы охладиться, хотя там их сожрут крокодилы. Просто глупцы.

– Глупцы с армиями, оружием и только Лат ведомо с чем еще. А если я скажу тебе, что над Зелтурией стоит ангел, прямо сейчас, пока мы с тобой говорим? Единственное его отличие от того, которого ты видел, в том, что он невидим для всех, кто не способен заглянуть за покров.

Он утомленно вздохнул.

– А я скажу, что до безумия устал от ужасов. И, по правде говоря, хочу просто прилечь. Хотя не стал бы возражать против теплого тела рядом. И может, еще кебаба из ягнятины, замаринованной в кислом молоке. Ах да, и кофе с кардамоном.

– Это же дворец. А ты командуешь гулямами. Ни в чем себе не отказывай.

Он показал пальцем на свои глаза.

– Я наблюдаю за тобой, Кева. Не думай, что меня так легко купить.

С Като придется еще поработать. Но пока я был уверен, что он на моей стороне. Мы не можем позволить себе слабых правителей. Только не сейчас, когда нам грозят ангелы со своими прислужниками, один за другим.

В особенности когда наша богиня и защитница Лат мертва.

Церемония прошла превосходно. Шейх из Источника короновал Фариса как шаха Аланьи. Первым же декретом юный шах объявил меня султаном Доруда, разрешив делать все, что я пожелаю, даже нарушать его же собственные указы.

Я предоставил шаху Фарису целое крыло Изумрудного дворца. Пусть развлекается как душе угодно, ему нельзя лишь уехать.

Баркам привел ко мне несколько мужчин с суровыми лицами – поговорить насчет угрозы со стороны крестейского флота. Очевидно, флотом командовал лично император Иосиас, намереваясь высадить армию паладинов на наших берегах.

Я приказал Баркаму послать гонцов в Сирм – узнать, когда шах Мурад выполнит обещание и отправит забадаров и янычар в Аланью.

Я не пошлю их воевать с Сирой. А отправлю сражаться с Иосиасом. Раз Зелтурия мне не принадлежит, я могу предложить Мураду на выбор три города на западном побережье. Сирмяне всегда хотели ими владеть, а города не особо ценны, хотя я был готов расстаться только с одним.

Что до Хуррана, Бабура и двух магов, то хотя они и потерпели поражение, но по-прежнему удерживали несколько аланийских городов, к тому же за ними стояла вся мощь Кашана. Мне придется прийти с ними к соглашению, пока я наращиваю силы. Лат туманно дала понять, что я должен собрать все маски, но она мертва. Я могу временно смириться с тем, что Хурран правит Кандбаджаром, Мервой и Кучаном, как смирился с правлением Сиры в Зелтурии, – ради мира. Мира, которым я воспользуюсь, чтобы собраться с силами.

В конце концов, конечно же, мне придется с ними разбираться – ни Сире, ни Бабуру не понравится то, чем я занимаюсь в Доруде. Но пока не время для вражды. Лучше пусть дерутся друг с другом, пока я укрепляю границы. Возможно, стоит построить несколько крепостей между Дорудом и Кандбаджаром, вроде Челюсти Джалута, защищающей Кашан.

А потом я сосредоточусь на саргосцах – они кажутся сейчас самой главной угрозой. По словам Айкарда, чтобы захватить южные острова, они заключили союз с мощной и загадочной страной за морскими туманами. Их надо остановить.

После всех встреч я испытывал искушение заказать еще один кальян и провести ночь на шелковых простынях. Я взвалил на свои плечи тяжкое бремя, так почему бы не позволить себе и побольше удовольствий?

Потому что я не могу позволить себе ослабнуть, как те, о ком я так плохо отзывался. И я попросил слуг принести мне постель из их покоев. Мне достаточно одеяла из верблюжьей шкуры с проеденными молью дырами и подушки, набитой перьями дронго.

Я не стаду носить парчу. С этого дня я буду одеваться в простой белый кафтан абядийцев. Они должны воспринимать меня как своего.

Я не буду спать с рабынями или услаждать плоть иным образом, потому что этого не делают простые люди. Не буду пить вино или курить опиум. Не буду вкушать деликатесы.

Но я буду копить богатства. Иначе никак. Нет другого пути, чтобы собрать армию, сделать пушки и аркебузы, построить корабли и все необходимое.

В дверь постучали. Кто бы это ни был, он не воспользовался дверным молотком.

Я сел.

– Входи.

Рухи распахнула дверь настежь, но не вошла. С головы до пят она была закутана в черное.

– Почему ты спишь на полу, если можешь спать на прекрасной постели?

– Отец говорил: «Ты тот, к чему привык». Если я буду каждую ночь спать на шелках, что случится, когда я окажусь на поле битвы, с ложем из голых камней? Как я выживу, когда смогу есть только собственные сапоги?

– Понимаю.

Она по-прежнему топталась на пороге.

– Войди и закрой дверь.

Она шагнула в комнату и закрыла дверь.

– Я пришла только сказать, что уезжаю.

Вот так сюрприз. Она помогла мне взять город, и я думал, что она захочет сыграть более важную роль.

– И куда? Тебя уж точно не примут в Зелтурии, пока там заправляет Сира. Кандбаджар лежит в руинах. Ах да, и еще крестейский флот вот-вот высадится на западном побережье. Так что… Где еще ты можешь поселиться, если не здесь?

– Я абядийка. Между большими городами много оазисов.

– Там опасно. Племена Сиры не прекратят набеги. В таком хаосе повсюду появятся банды разбойников. Я ведь упомянул приближающихся крестейцев? Здесь тебе безопаснее.

Она села на шелковую постель, которой я не воспользовался.

– Я поговорила с Като. Он сказал, что Апостолы решили остаться в Зелтурии, несмотря на то что может с ними сделать Сира. Они отказались покидать храм, в особенности после того, как Базиль с помощью кровавой руны вошел в запретную зону. – Она положила руки на колени и сжала кулаки. – Я хочу вернуться. Мой долг – помочь им.

Я слишком хорошо понимал, что такое долг. Исполняя его, я далеко шагнул, но он же чуть не привел к моему краху.

– Сира тебя ненавидит. Как и Эше. Они оба с удовольствием послушают твои крики. А кроме того, ты мне нужна. Меня окружают одни лжецы. Твои глаза, насквозь видящие ложь, просто бесценны. – Чего она хочет? Чего я ей еще не дал? – Сними покрывало.

Она сдернула покрывало. Теперь я почти не видел кровавые руны. А под ними ее лицо было нежным и прекрасным. Такая милая форма скул и глубоко посаженные глаза.

– Я султан Доруда, Рухи. Я каждый день торгуюсь и заключаю сделки с теми, кто заслуживает этого гораздо меньше. Я дам тебе все, чего ты хочешь, пока ты остаешься здесь. Только попроси.

Она долго смотрела на меня большими ореховыми глазами.

– Я знаю, что ты достойный человек. Знаю, ты не врешь. Поэтому останусь и помогу тебе. Но не попрошу у тебя того, чего хочу. Еще не время.

– Теперь мне придется мучиться в ожидании.

– Когда придет время, я буду знать, что ты не откажешь, – улыбнулась она. – Спокойной ночи.

Размышления о том, что она попросит, не сделали ночь спокойной.

Через час в окно с золоченой рамой влетел Кинн.

– Веришь ты или нет, но Баркам не строит против тебя козни, – сказал он, прыгнув на мою подушку. – Можешь спать спокойно.

– Если бы это была моя единственная проблема.

– Вчера ночью ты совсем не спал. Две ночи без сна, и тебе начнет мерещиться всякое, как тому купцу, у которого я однажды украл сапоги для своей обувной горы. Он потратил три ночи на их поиски, а потом забежал голым в озеро и вопил, что его мучает Ахрийя.

– Он был прав, – хихикнул я. – Это проклятье власти, Кинн. Тут есть о чем поразмыслить.

– Я с радостью предложу тебе свои услуги по засыпанию. Какой сон ты хочешь увидеть?

Я подумал о женщине с зелеными глазами и рыжими волосами. О том, как хорошо ее знал и как не знал совсем. О том, как любил ее и ненавидел. О том, как мы любили друг друга на яйце, а странный ангел наблюдал за нами бездонным глазом.

Я подумал о том, как она умерла и воскресла и опять умерла и воскресла. Но в конечном счете кто же она? Чье тело мы закопали в саду за стенами Небесного дворца в Костане? Кого я заколол в недрах Лабиринта, в той странной комнате со стенами из битого стекла?

Кем была та девочка, с которой я тренировался в детстве во дворе крепости Тенгиса? Кем была женщина, спасшая меня от пучины отчаяния после того, как Михей перерезал горло Мелоди?

Обе они мертвы? Их души в Колесе? Может, та женщина, которая все еще здесь, – совсем другой человек, с телом Сади и воспоминаниями Лунары?

Почти невозможно разобраться. Она слишком сильно изменилась, слишком много раз.

– Тот же сон, что и в прошлый раз, – отозвался я. – Как я читаю Таки перед сном… И завтракаю со всеми, кого люблю. И с Сади, и с Лунарой, по отдельности. Да, и еще с отцом. Я скучаю по нему. Но больше ничего не меняй.

То, что мы любим, лучше оставить неизменным.

Эпилог

Лунара

Что стало с Базилем и его сыном?

После того как Сира захватила Зелтурию и овладела храмом Хисти, я решила это выяснить.

Без специального заклинания, известного только мне, открыть Врата Базиль не мог.

Но может быть, он нашел путь к порогу, что прямо перед Вратами.

Я начала поиск с его временного жилища, которое, по иронии, оказалось женской молельней в гробнице одной сирмянской святой. Там я наткнулась на нечто тревожащее.

Под низким столиком была спрятана книга. «Мелодия Михея». Дэв, убедившая Сиру вернуть меня к жизни, хотела возвратить и Михея, но сделать это подталкивала Базиля. Возможно, считала истинным Зачинателем Михея, а не его.

Едва я подняла книгу, из нее на пол выскользнул лист бумаги. Я встала на колени и всмотрелась в него.

«Михею известно, где твой сын».

Кому предназначалось это послание?

Определенно не мне. Своего сына я оставила во Дворце костей. Мой сын был мертв. Когда-то дэвы из Лабиринта пытались убедить меня, что он жив и пребывает где-то в высокогорьях Крестеса, но я отказывалась этому верить – они использовали такие уловки, чтобы манипулировать и другими.

Записка была на сирмянском, а значит, предназначалась не для Базиля или его людей. И в любом случае Михей не мог знать, где их сыновья.

Я намеревалась показать ее Сире. Она устраивалась в своих новых покоях в храме Хисти. Победа, как и поражение, несет перемены.

И что это была за победа! Я провела хулителей сквозь Лабиринт, и они ударили в спину Бабуру с востока, когда его ликующие солдаты грабили лагерь Сиры и собирали рабов. Одновременно силгизы нанесли удар с запада, а йотриды – с севера.

Сира оставила людям Бабура единственный путь к отступлению – на юг, в сторону Кандбаджара. Поэтому они не стали сражаться насмерть, и она выиграла битву без особых потерь.

Но при отступлении ее племена вырезали их тысячами. Из двадцати тысяч, которые Бабур привел из Кашана, до стен Кандбаджара живыми добралось меньше половины.

Она не проявила милосердия к захваченным в плен сирдарам, хазам и простым людям. Сотни силгизов и йотридов из-за ее маневра потеряли детей и жен, мужей, матерей и отцов. Вероятно, Сира считала, что они заслуживают воздаяния.

Потому она приказала вырыть в песке глубокую яму, бросить туда пленников и поджечь. Когда яму засыпали, на могиле посадили красные тюльпаны.

В Зелтурии тем временем все пришло в хаос – не хочу даже вспоминать ужасы, которые мы там увидели. Повезло лишь в одном – мы нашли сокровищницу Кярса, которую Сира могла бы использовать для восстановления города. Но Малак по-прежнему стоял над горами, и отсутствие солнечного света всех беспокоило.

– Это знак от Лат, – вещала Сира своим последователям. – Солнце не заглянет в этот священный город, пока мы не загладим все зло, причиненное моей семье.

Под своей семьей она подразумевала Потомков.

По приказанию Сиры силгизы и йотриды не тревожили гробницы святых.

– Взгляни на мертвые цветы, покрывающие их тела, – сказала она. – Кровь Хисти и Потомков достаточно их наказала.

Все тела в гробницах святых и впрямь были засыпаны увядшими стеблями и лепестками. За исключением усыпальницы Хисти, хотя я знала, что самого Хисти там не было.

Меня тревожила и другая усыпальница – Святой смерти. Мы не смогли ее отыскать. Крестейцы завалили вход в ее храм валунами. Когда мы убрали их и вошли внутрь, гробница была пуста.

Тревожно и странно, если вспомнить, что мне известно о Святой смерти.

– Мне недостает моего балкона, – сказала Сира, глядя на каменную стену пещеры, своих новых покоев. – Все эти жилища такие сумрачные и тесные.

Что нужно в комнате, кроме лежанки и одежды?

– Я привыкла к этому жилищу через несколько лун.

Она села на стопку ковров.

– Я и забыла, что ты здесь жила.

Я показала ей «Мелодию Михея» и лист бумаги.

– Итак, Михей знал, где находится чей-то сын. – Она наморщила нос. – И что это значит?

– Дэвы – невероятно умные существа, Сира. Они живут долго, а когда что-то затевают, строят многослойные планы, растянутые на несколько поколений. Когда не удается один, у них есть наготове следующий и еще один. Вот поэтому Малак и стоит над городом, и мы ничего не можем поделать.

Разве что один из нас не захочет взобраться на гору, добраться до одной из его чудовищных лап и отсечь ее клинком из Слезы.

Сира пожала плечами.

– Честно говоря, я слишком устала, чтобы думать о подобных вещах. Если их план растянут на несколько поколений, мы вполне можем выделить пару дней для отдыха.

– Тебе следует отдохнуть. – Я сжала ее колено. Она вспыхнула от моего прикосновения. – Я попрошу о помощи Эше.

– Править этим городом будет тяжелее, чем Кандбаджаром. Всякий раз, когда я выигрываю, все только усложняется.

Бедная девочка. Она стала не только главой царства, но и религиозным лидером. Все возлагают на нее свои надежды и свое бремя.

– Ты сильнее, чем думаешь. Ты решишь все задачи.

– Кстати, о задачах. Когда ты собираешься обучить меня соединять звезды?

– Скоро.

Раз она исполнила свою часть договора, мне придется исполнить свою.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату заглянул Пашанг, ослабевший и бледный. Он наконец-то очнулся.

Сира встала и по-девичьи улыбнулась ему. Кто бы мог подумать, что в ее положении, после всего сделанного, она будет способна вот так улыбаться, заливаясь вишневым цветом. Может, ей удалось убедить себя в том, что я давно поняла: битва за всеобщее благо – это путь к прощению себя.

– Мне надо идти.

Им нужно было многое обсудить, а мне сделать.

Эше стоял на коленях лицом к стене, сквозь которую ушли Базиль и его сын после убийства лекаря. И теперь Эше часами всматривался в ту кровавую руну.

– Есть успехи? – спросила я, переступая через пустые лежанки.

– Нет.

Он не смотрел мне в глаза. Отвечал односложно. Я заслужила его отвращение тем, что сделала в Сирме.

И пока не завоевала его доверия, если это вообще возможно.

– Ты сказал, что здесь кровь древних. – Я опустилась на колени с ним рядом. – Но она ведь не совсем человеческая. Где же Доран ее добыл?

– Не знаю.

Он не примет мое раскаяние так легко. Я почувствовала его лишь в момент смерти, глядя в глаза своему убийце и мужу. Когда в меня вонзился клинок, я каким-то чудом поняла, что была во всем не права. Словно, умирая, очнулась от сна.

– Слушай, Эше. Твое отвращение ко мне справедливо. Но ты целый день глядишь в эту стену. Вдруг я чем-то могу помочь.

Он скользнул по мне взглядом, и его глаза лишь на миг встретились с моими.

– Я понятия не имею, что ты задумала.

– Я хочу помешать дэвам Хаввы открыть Врата.

– Или, может быть, пытаешься им помочь.

Я закатила глаза.

– Что за этой стеной? Разве Апостолы не знают?

Апостолы до сих пор оставались в храме, что создавало неловкость. Они почитали святых и не признавали Сиру преемницей Хисти. Но она обещала Кеве не причинять им вреда, так что им придется смириться.

– Эта стена толщиной в пять шагов, – сказал Эше. – В Писании говорится, что Хисти проходил сквозь нее, используя свою кровь.

– Так используй кровь Сиры.

– У Сиры кровь завоевателя. Не получится.

– Это раньше в ней текла кровь завоевателя. А теперь – кровь Хисти.

– Это невозможно. Что бы ни говорила любая из вас, я отказываюсь в это верить.

До чего упрямый зануда. Так похож на другого, которого я когда-то знала. Может, у нас с Сирой общая слабость, когда речь идет о мужчинах. Нас привлекает упрямство.

Где бы ни был Кева, мне когда-то придется его посетить. Но о том, чтобы остаться с ним, даже речи быть не может – он запрет меня в клетке. Будет держать в безопасности, в доме, как шахи своих женщин в гаремах.

Он дал Сире кое-какие обещания, но мне хотелось большего, чем холодный мир между ними. Мне хотелось объединить их ради общего блага.

А еще мне хотелось опять увидеть его. Ощутить его своей кожей. Я так жаждала этого, ведь моя фанаа исчезла.

А потом мы могли бы полежать в постели, поболтать о чем-то обыденном – например, о том, как в детстве играли под летним дождем. И могли бы даже обнять друг друга.

Разве это было бы не чудесно?

Я даже попросила бы прощения за то, что убила нашего сына, извиниться и за смерть нашей дочери. Хотя, зная Кеву, могу сказать, что он никогда меня не простит.

Вот поэтому прощать теперь придется мне.

Я пошла к Сире, взяла в чашу немного ее крови и вернулась к Эше.

Он окунул в чашу палец, потом лизнул.

– Неизвестный вкус.

Я вздохнула. Я не собиралась убеждать его, что это кровь Сиры. Может сам пойти и лизнуть ей руку.

– Ну… давай посмотрим, вдруг получится.

– Если так, я не проведу тебя через эту стену.

– Проведешь.

– Я сказал, что нет.

– Хватит болтать о стене, – сказал голос позади нас.

На пороге стоял человек, укутанный в покрывало. А его зеленые глаза напоминали те, что я видела в зеркале каждый день.

Мы оба застыли, глядя на него.

Он шагнул в комнату, закрыл дверь и указал на меня.

– У тебя есть заклинание для открытия Врат.

– Я тебя не знаю. – Я сжала рукоять клинка из Слезы, спрятанного под одеждой.

– Это я. – Он нетерпеливо рассмеялся. Даже презрительно. – Я и есть Врата.

Мы с Эше недоуменно переглянулись.

– Мы, должно быть, ослышались, – сказал Эше. – Кто ты?

Волосы у меня на затылке встали дыбом. По углам комнаты мерцали свечи, но этот человек не отбрасывал тени.

Незнакомец указал на свечу, и она погасла, оставив струйку дыма. Он направил палец на другую, потом на третью. Они тоже погасли.

После этого Эше извлек свой покрытый рунами ятаган. И я тоже вытащила Слезу.

Осталась только одна свеча.

Странный человек рывком сдернул с лица покрывало. На обеих его щеках горели глаза, и всего их было четыре, а лицо имело ромбовидную форму.

– Мое милосердие к человеческому роду иссякло, – произнес он. – Так или иначе, но я вытащу из тебя заклинание.

Прежде чем догорела последняя свеча, Эше взмахнул исписанным рунами ятаганом.

В наступившей тьме я не смогла сдержать крик.

Фитили зажглись снова, наполняя пещеру сиянием свечей.

Человек исчез. Дверь покрылась льдом.

– Что это было? – с дрожью в голосе сказал Эше.

До сих пор я никогда не кричала и не цепенела. Видно, в меня просочилась Сади. И ее беспорядочные эмоции отрезали меня от приобретенной таким трудом фанаа.

И я поняла, что Базиль и его сын не имеют значения. Врата теперь сами ходят по земле.

Заклинание для открытия Врат опасно. Миру было бы лучше, если бы я умерла. Но прежде чем я снова превращусь в Сади, я должна научить Сиру соединять звезды. Раз Врата теперь ходят по земле, они могут найти иной способ открыть себя. Может быть, этому сумеет помешать соединяющая звезды.

А еще я подозревала, что этого человека можно убить клинком из Слезы. Он ведь сбежал, когда увидел мой. Он же ангел, в конце концов. Ромбовидное лицо и четыре глаза соответствовали описанию Цессиэли. Ее почитали крестейцы, украшая все свои знамена ромбом и четырьмя глазами. Цессиэль часто изображали в облике женщины, но крестейцы могли ошибаться. Вот Ахрийя, например, в латианской вере считалась мужчиной, но за много столетий она родила бесчисленное количество дэвов.

Но что делает Цессиэль под храмом Хисти? Если только… если они не единая сущность.

Нет, такого не может быть, это слишком чудовищно. Лучше сосредоточиться на том, какие можно сделать выводы при сложившихся обстоятельствах.

Я подозревала, что ангел по каким-то причинам застрял в Зелтурии. Базиль освободил его из первой темницы под храмом Хисти. Может, ради этого ангелы причислили Зелтурию к своему царству. А имеет ли это какое-то отношение к цели Малака?

Я не могла понять планы дэвов, и поэтому мне трудно было решить, что делать.

«Мелодию Михея» я спрятала в яме под своей лежанкой. Выкопать ее мне помог Пашанг, а Сира наблюдала. Только мы трое знали место упокоения этой книги.

Книги крови невозможно уничтожить. Они были обязательной платой за принятие учения Марота. Наказанием за поиск тайной силы и для тех, кто провалил испытание.

Михей отверг путь Зачинателя. Но, возможно, я слишком рано это ему предложила. Может быть, дэвы Хаввы знали нечто, мне неизвестное. А иначе зачем возвращать человека, не желавшего воплощать их планы?

И зачем возвращать меня? Разве они не знали о моем предсмертном раскаянии? Неужели только ради заклинания открытия Врат?

Я устала не меньше, чем Сира. Слишком тяжело распутывать коварные планы дэвов Хаввы. У меня больше не было прочной фанаа, и я нуждалась в отдыхе.

Засыпая в ту ночь в пещере внутри храма Хисти, между сном и явью я услышала зовущий из глубин тьмы голос:

«Помоги мне.

Дай мне умереть.

Здесь темно.

Я скучаю по своему сыну.

Мне не следовало приходить сюда.

Ни за что нельзя было занимать этот престол.

Мне следовало умереть в моем мире. Под чужими грязными сапогами.

Все, что я когда либо делал, ничего не стоит.

Темнота – это ад. Одиночество – это ад. Ад – быть здесь взаперти.

Это смерть, в которой не умираешь.

Смерть, в которой нет забвения.

Даже безумие стало бы облегчением».

Я пыталась спрашивать, где он и чем я могу помочь, но он меня не слышал.

«Иногда я вижу зеленые буквы.

Они мерцают в углу.

Что они означают?

Что это вообще за язык?»

То, что он описывал, напоминало буквы, выходящие из яйца. Иногда они, подобно ангелам, появлялись из его трещин, а порой складывались в слова.

Каждая из тех букв переписывала реальность, совсем чуть-чуть, почти незаметно. Законы, управляющие вселенной, изменяются на бесконечно малую величину, например, сумма углов треугольника становится чуть больше ста восьмидесяти градусов. Через тысячи или даже тысячи тысяч лет реальность изменится до неузнаваемости только из-за этих букв, просачивающихся из яйца древних.

«У меня нет тела.

Я парю в черном небе.

Здесь нет стен.

Как мне умереть?

Как уснуть?»

Пусть Базиль страдал, но его боль – ничто по сравнению с муками в ангельском море душ. Многие из его армии влились в это море, их судьба куда страшнее, чем полная темнота.

«Я хочу вернуться назад, в то время.

В Костану, в день, когда Космо Зефир обошел Кенто Солари за несколько секунд до финиша.

Зеленые проиграли Синим.

Они жульничали. Колеса у колесниц были больше положенного.

Мы сожгли ипподром.

Огонь перекинулся на половину городских кварталов.

Тот священный огонь.

Сожги и меня.

Выжги меня из всех времен и воспоминаний.

Будто меня и не существовало.

И тогда наконец я исчезну».

Глоссарий

Аланийцы – жители Аланьи.

Апостолы Хисти – религиозный орден, защитники Зелтурии, священного города латиан.

Ахрийя – темное божество, презираемое в латианской религии.

Баладикт (Барзах) – место, куда попадают души сразу после смерти.

Вограс – горный регион к северо-востоку от Аланьи, где находится исток реки Вограс.

Гладиус – короткий меч, который в древности использовали крестейцы.

Гулямы – преданные солдаты-невольники шаха Аланьи.

Двенадцать – пантеон из двенадцати ангелов, которым поклоняются этосиане.

Джинн – невидимый дух, считающийся источником магии.

Дэв – чрезвычайно умный джинн-оборотень.

Забадары – конные воины, живущие в степях Сирма.

Зембурек – маленькая пушка, установленная на верблюде или слоне.

Йотриды – обитающее в Пустоши племя, подчиняющееся Селукам.

Калиф – наместник Потомков.

Кашанцы – жители Кашана.

Крестейцы – жители империи Крестес.

Лабашцы – жители Лабаша, государства к югу от Аланьи.

Латиане – люди, поклоняющиеся богине Лат.

Лидия – восточный континент, на котором находятся Сирм, Аланья и Кашан.

Лучники Ока – это сианский религиозный орден, доставляющий почту в Аланье, зародился в Лабаше.

Меджлис – парламент, состоящий из визирей и не обладающий реальной властью.

Море Бога – таинственное море в Бескрайней пустоши, родина странных существ и источник магической силы.

Море Ям-сап – залив Кашанского моря в Химьяре.

Несущий свет – миссионер Потомков.

Падишах – правитель всех земель латиан.

Парамейский язык – литургический язык латианской религии, на котором говорят в Аланье.

Пасгардцы – жители Пасгарда, территории в составе империи Крестес.

Потомки – прямые наследники отца Хисти. Почитаются теми, кто следует по Пути Потомков.

Рубади – клан конных воинов-кочевников, родственный забадарам.

Рутенцы – жители Рутении, страны к северу от Крестеса.

Рух – парамейское слово, означающее душу или дух.

Саргосцы – жители Саргосы, зависимого от Крестеса государства на западе Юны.

Святые правители – последователи святого Хисти и правители Аланьи до Селуков. Почитаются теми, кто следует Путем святых.

Селуки – царская семья, правящая Сирмом, Аланьей и Кашаном.

Силгизы – племя, обитающее в Пустоши и поклоняющееся Потомкам.

Симург – мифическая гигантская птица.

Сирдар – элитный кашанский воин, землевладелец.

Сир-Дарья – река, давшая название Сирму, рядом с ней произошла знаменитая битва между Ираклиусом и Мурадом.

Сирмяне – жители Сирма.

Спата – длинный железный меч, которым пользовались крестейцы в древности.

Темзийцы – жители Темза, страны к северу от Крестеса.

Фанаа – парамейское слово, означающее полное избавление от собственной личности и желаний.

Философы – орден ученых, заседающий в Башне мудрости в Кандбаджаре.

Хазы – легендарные воины, защитники латианской веры.

Химьяры – жители султаната Химьяр, расположенного к югу от Аланьи.

Хулители святых – элитные воины, следующие Пути Потомков.

Шамшир – сабля сирмян.

Эджазцы – жители Эджаза, островного государства к югу от Сирма.

Экскувиторы – преданные телохранители крестейского императора.

Этосиане – люди, поклоняющиеся Архангелу.

Юна – западный континент, на котором находится Крестес.

Янычары – преданные солдаты-невольники шаха Сирма.

Ятаган – сабля аланийцев.

Примечания

1

Арабское благовоние, обычно в виде пропитанных ароматическими веществами деревянных щепок (прим. ред.).

Content

Замиль Ахтар
Эпоха Древних

В предыдущих книгах

Пролог Базиль

1 Кева

2 Сира

3 Кева

4 Сира

5 Кева

6 Сира

7 Кева

8 Сира

9 Кева

10 Сира

11 Базиль

12 Кева

13 Сира

14 Базиль

15 Кева

16 Базиль

17 Кева

18 Сира

19 Кева

20 Базиль

21 Сира

22 Базиль

23 Кева

24 Базиль

25 Сира

26 Кева

27 Сира

28 Кева

29 Базиль

30 Сира

31 Кева

32 Базиль

33 Сира

34 Кева

35 Базиль

36 Сира

37 Кева

38 Базиль

39 Сира

40 Кева

41 Сира

42 Кева

Эпилог Лунара

Глоссарий

Примечания