Юджин О’Нил

Волосатая обезьяна

Комедия древности и современности в восьми сценах

Перевод с английского М. Г. Волосова под редакцией А. Н. Горлина

Текст воспроизводится по изданию: Юджин О'Нилль Волосатая обезьяна. Л.: Государственное издательство, 1925 г. Серия: Новости иностранной литературы. (Далее: «Издание 1925 года»)

* * *

Действующие лица

Роберт Смит – янки[1].

Падди, Лонг – ирландцы.

Кочегар – родом из Италии.

Кочегар – родом из Германии.

Кочегар – родом из Голландии.

Кочегар – родом из Скандинавии.

Мильдред Дэглас.

Ее тетка.

Помощник механика.

Тюремный сторож.

Секретарь Отдела И. Р. М.[2]

Сцены:

1. Каюта кочегаров на океанском пароходе. Через час после отплытия из Нью-Йорка.

2. Часть палубы. Утро на второй день плавания.

3. Кочегарка. Несколько минут спустя.

4. Каюта кочегаров. Полчаса спустя.

5. Пятая Авеню в Нью-Йорке. Три недели спустя.

6. Остров близ Нью-Йорка. На следующую ночь.

7. В городе. Приблизительно месяц спустя.

8. В зверинце. На следующий день, вечером.

Время действия – наши дни.

Сцена первая

Каюта кочегаров на трансатлантическом пассажирском пароходе, через час после его отплытия из Нью-Йорка. Ряды узких стальных коек-нар, в три этажа. Вход в глубине. На полу перед нарами – скамьи. Помещение набито людьми, которые орут, ругаются, хохочут и поют. В воздухе висит оглушительный бессмысленный рев, похожий на яростный крик зверя, заключенного в клетку и испускающего крики отчаяния. Почти все пьяны. Бутылки переходят из рук в руки. Кочегары одеты в панталоны из грубого коленкора и в тяжелые сапоги. На некоторых – фуфайки, но большинство оголено до пояса.

Трактовка этой сцены, равно как и других, не должна быть, ни в коем случае, натуралистической. Искомый эффект – нагромождение тел в узком, окованном сталью пространстве внутри парохода. Ряды коек и поддерживающие их брусья перекрещиваются наподобие стальных прутьев клетки. Потолок словно грозит упасть людям на головы: никто из них не может выпрямиться. Это обстоятельство резко подчеркивает сложение кочегаров – их сутуловатость – так как они всегда работают в полусогнутом положении, вследствие чего у них ненормально развиты мускулы спины и плеч. Они напоминают собою существа доисторического периода: у всех – волосатые груди, невероятной силы длинные руки и низкие брови, нависшие над маленькими, жестокими и злыми глазами. В каюте находятся представители всех цивилизованных белых рас, но за исключением незначительной разницы в цвете волос и кожи все они очень похожи друг на друга.

Занавес поднимается при сильном шуме. Янки сидит на переднем плане и кажется от этого еще могучее, огромнее, упрямее и самоувереннее, чем окружающие его люди. Последние уважают в нем силу, но это – уважение невольное, внушаемое страхом.

Кроме того, он представляется им совершеннейшим образцом их среды, являющим наивысшую степень развития личности.

Голоса

– Эй, ви, тай випить!

– На, смочи глотку!

– Прозит!

– Пьян, как лорд, будь ты проклят!

– Вот это ловко!

– Будь здоров!

– Отдай бутылку, разрази тебя дьявол!

– Вишь, нализался!

– Слышь, лягушатник: ты откуда?

– Из Турени.

– Как свистну тебя по морде!

– Машинист Дженкинс? Сволочь!

– Фараоны его сцапали, а я дал тягу!

– Я польше люплю пиво, колова не полит!

– Шлюха она, говорю тебе. Она меня обобрала, пока я спал!

– К дьяволу вас всех!

– Повтори, что ты сказал!

Движение. Противники готовы броситься в драку. Их разнимают.

– Не сметь здесь драться!

– Уж погоди у меня!

– Еще посмотрим, кто кого!

– Голландская морда!

– Ладно! Вечером на палубе поговорим!

– Держу за голландца.

– Уж он ему всыплет по первое число!

– Без драки, ребята. Здесь все товарищи.

Кто-то запевает.

Смоет пиво все сомненья,

В нем утеха и забвенье!

Любит пиво всяк:

Воин и моряк!

Янки (сделав вид, что он только что заметил окружающее его столпотворение, угрожающе поворачивается и говорит голосом, в котором звучат презрение и приказ). Эй, вы, там, заткни глотку! Что ты врешь? Какое там пиво? К дьяволу пиво! Пиво для баб и голландцев. Мне чего-нибудь такого, чтоб жгло. Эй, вы, там: дайте-ка мне кто-нибудь хлебнуть!

Несколько рук с готовностью протягивают ему бутылки. Янки берет одну из них, запрокидывает голову, делает огромный глоток и продолжает держать бутылку в руке, вызывающе глядя на ее владельца. Тот волей-неволей торопится признать грабеж, угрюмо проворчав: «Правильно, Янки: хлебни еще разок!»

Янки презрительно поворачивается к толпе спиной. Минутное молчание. Затем раздаются голоса.

– Мы, кажется, огибаем Сэнди-Хук.

– Начинает покачивать.

– Шесть дней в аду, а потом – Саутгемптон.

– Шорт возьми, хоть бы кто-нибудь стоял за мене перфую фахту.

– Что, тошнит уже, дубовая голова?

– Выпей и забудь!

– Что у тебя в бутылке?

– Джин.

– Это для негров.

– Абсент? Это яд. Сдохнешь от него, лягушатник.

– Виски, вот это пойло для меня!

– Где Падди?

– Спит, падаль!

– Эй, Падди, спой нам песню про виски!

Все поворачиваются к старому, высохшему ирландцу. Он страшно пьян и дремлет на передней койке. Лицом он сильно напоминает шимпанзе. Горечь и терпеливое отчаяние этой обезьяны видны в его маленьких глазах.

Голоса

– Спой песню. Эй, ты, Карузо из Типперери!

– Он совсем одряхлел!

– Даже пить больше не может!

– Да, он перепился.

Падди (мигая старческими глазами, безуспешно старается встать, держась за брусья). Для песни я никогда не бываю слишком пьян. Вот околею, тогда и перестану петь. (С меланхолическим презрением в голосе.) Хотите «Джонни, виски»? Желаете эту песенку, а? Странно петь ее для таких богом проклятых уродов, как вы? Ну, да все равно! (Начинает тонким, жалобным, гнусавым голосом.)

В этой жизни виски – все.

Виски, Джонни, виски!

Все подхватывают припев.

Батька мой от виски сдох!

Виски, Джонни, виски!

Батька мой от виски сдох!

Виски, Джонни, живо!

Янки (поворачивается к нему с презрительной усмешкой). К дьяволу! К черту эти старые матросские песни! От них падалью воняет, понимаешь? И ты тоже падаль, ты, старый колдун, – только ты еще не знаешь этого. Дай нам отдохнуть. Тише там! Хватит глотку драть! (С циничной усмешкой.) Не видите разве, что я пытаюсь думать?

Все (повторяют последнее слово с той же циничной усмешкой). Думать!

Это слово, сказанное хором, резко отдает металлом, как будто произносят не глотки, а издают граммофонные трубы. Затем раздается взрыв грубого, жесткого, лающего смеха.

Голоса

– Брось башку ломать, Янки.

– Голова заболит, ей-богу!

– Зачем думать, когда можно пить!

– Ха-ха-ха!

– Пей, не думай!

– Пей, не думай!

– Пей, не думай!

Все хором подхватывают эти слова, стуча сапогами по полу и ударяя кулаками по нарам.

Янки (глотнув из бутылки, довольно добродушно). Ладно! Только не орите. Я вас с первого раза понял.

Шум утихает. Кто-то очень пьяным, приторно-нежным тенорком затягивает:

Далеко, за океаном, –

Там моя Канада!

Там меня давно девчонка

Ждет в краю родимом.

Янки (зло и презрительно). Замолчи, вшивый пес! Где ты наслушался такой дряни? Дом? К дьяволу дом! Я тебе покажу – дом! Я тебе голову сверну! Дом! В преисподнюю с твоим домом! Здесь твой дом! Понял? И на кой черт тебе дом? (С гордостью.) Я удрал из дому еще ребенком. И рад, что удрал. Дома я знал только порку, вот и все! Но – можете прозакладать свои души – с тех пор меня никто не бил. Может, кто из вас хочет попробовать? А? Не думаю! (Более миролюбивым, но все еще полным презрения тоном.) Девчонка ждет его, а? У! Дьявол! Вздор какой! Девки никого не ждут. Они вас за грош продадут. Шлюхи они все, понял? Бить их надо. К дьяволу их! Шлюхи, вот они что!

Лонг (пьяный, как стелька, вскакивает на скамью и яростно жестикулирует, держа в одной руке бутылку). Слушайте, товарищи! Янки прав. Он говорит, что это вонючее корыто – наш дом. Он говорит, что дом, это – ад. Он прав. Да, это ад! И мы живем в этом аду, товарищи, и наверняка в нем издохнем. (С нарастающим возбуждением.) А кто в этом виноват, я вас спрашиваю? Не мы! Мы не для того родились. Все люди родятся свободными и равными! Это, ребята, сказано даже в их подлой Библии. Но какое им дело до Библии, – этим жирным, ленивым свиньям, едущим в первом классе? Это они виноваты во всем. Это они довели нас до того, что мы превратились в наемных рабов, задыхающихся, обливающихся потом и жрущих угольную пыль в брюхе этого проклятого парохода! Это они во всем виноваты – проклятый класс капиталистов!

По мере того, как Лонг говорит, поднимается негодующий ропот, и в конце концов его прерывают бурей свистков, воем, мяуканьем и резким, лающим смехом.

Голоса

– Заткни глотку!

– Сядь!

– Закройся!

– Дурак набитый!

Янки (встает и смотрит на Лонга). Замолчи, пока я тебе шею не свернул!

Лонг быстро исчезает, а Янки продолжает с бесконечным презрением.

Библия? Класс капиталистов? К черту эту брехню социалистов и Армии Спасения! Встань на перекрестке и ври, сколько влезет. Найми зал, если угодно. Придите ко мне все страждущие, ха-ха-ха! Прямым сообщением в объятия Иисуса! Да пошел ты к черту! Я много слыхал таких, как вы. Врете вы все! Хотите знать мое мнение? Никуда вы не годитесь. Вы – шваль! Кишки у вас больно тонкие, вот что! Желтые трусы вы, вот что! Трусы, да! Что общего у нас с этими отбросами в первом классе? Мы во сто крат лучше их, разве не так? Да, да! Любой из нас одной рукой сотрет их всех. Поставь-ка кого-нибудь из них сюда хоть на одну вахту, – что с ним будет? Да, его на носилках унесут! Ничего ровно эта падаль не стоит. Они – мертвый груз. Кто заставляет двигаться эту старую посуду? Разве не мы, ребята? Значит, мы на месте, не так ли? Да, значит мы на месте, а они нет! Да, так-то!

Громкий ропот одобрения.

А то, что здесь ад, так это ты врешь! Душа в пятки ушла у тебя, вот что! Здесь работа для мужчины, понял? Здесь нужен настоящий мужчина. Он двигает корабль. Рохлям здесь не место. А ты – рохля, понял? Ты – желтый. Да!

Голоса (горделиво).

– Правильно!

– Это работа для мужчины!

– Ври, Лонг! С вранья пошлины не берут!

– И всегда-то он чушь порет!

– К дьяволу его!

– Янки прав! Это мы двигаем судно!

– Ей-поху! Янки ферно кофорит!

– На кой нам черт слюни распускать!

– Речи, вишь, говорит!

– Вон его!

– Трус!

– За борт его!

– Я ему морду разобью!

Все угрожающе толпятся вокруг Лонга.

Янки (добродушно-презрительным голосом). Эй вы, легче! Оставьте его в покое. Он даже кулака не стоит. Пей, ребята! Вот так – чья бы то ни была бутылка.

Долго тянет из бутылки. Все пьют с ним. В одно мгновенье в толпе снова вспыхивают прежние веселые и беспечные крики, добродушное похлопыванье друг друга по спине и громкий говор.

Падди (сидевший все это время не шевелясь и мигая старческими глазами, вдруг кричит голосом, полным долго накоплявшейся в нем горечи). Мы, говоришь ты, двигаем этот пароход? Так, что ли? Мы, говоришь ты, здесь на своем месте? Так? Ну, а если так, то сжалься, Господь, над нами!

Сидя, он раскачивается взад и вперед, и его голос поднимается до высоких жалостных нот. Все смотрят на него с удивлением, но внимательно.

О, если бы вернулись дни моей юности! Те дни, когда были славные корабли-клипера с мачтами до самого неба! На этих судах плавали смелые матросы, дети самого океана – словно само море носило их в чреве своем. О, где эти люди с белой, чистой кожей, с ясными глазами, стройные, как сосны, с могучей грудью? Какие это были смелые и храбрые моряки! Мы ходили далеко, очень далеко, мы огибали мыс Горн. Ранним утром, при крепком ветре, мы ставили все паруса и беззаботно пели веселые песни. Земля скоро исчезала из виду, но мы только смеялись и никогда не оглядывались назад. Мы жили только настоящим. Мы были свободным, независимым племенем. Я думаю, что только рабы думают о том дне, который прошел, или о том, что придет, и принесет им старость, как мне. (С необыкновенным возбуждением.) О, если бы опять нестись к югу, разрезая безбрежное море! Муссон надувает паруса. И днем и ночью, когда пена на гребнях волн горит огнем, а небо сверкает звездами. Или в полнолуние, когда судно плывет сквозь серый полумрак, когда на нем ни звука, когда все объято сладкой дремой, и можно подумать, что это корабль-привидение, Летучий Голландец, никогда не заглядывающий ни в один порт… А дни… когда теплое солнышко сверкает над огромной палубой, согревает кровь, а ветер, бороздящий блестящую зелень океана, вливается, как крепкое вино, в грудь!.. Работа? Да, тяжелая была у нас работа! Но кто на нее жаловался? Мы трудились на свежем воздухе. От нас требовались ловкость и уменье. А кончился трудовой день, отстоял собачью вахту, закуришь трубочку – и начинается жизнь! И вдруг – земля! Видишь горы Южной Америки, купающие свои белые вершины в зареве заходящего солнца.

Его восторг внезапно спадает, и он продолжает голосом, в котором слышны горечь и досада.

Э, да что пользы толковать?! Это все равно что шепот мертвеца. (К Янки, с укором.) Вот в наши дни мужчина на корабле был на своем месте, а не теперь. Тогда судно было частью моря, а человек – частью судна, и все трое составляли одно целое. (Укоризненно-злобным тоном.) Эх, Янки! Вот где ты нашел себе место: в этом черном дыму, который поганит океан и палубу; среди этих проклятых машин, которые стучат, все трясут и расшатывают; в этом погребе без луча света, без капли чистого воздуха; в этой дыре, где легкие засоряются угольной пылью, где у людей разбиты спины и сердца; здесь ты нашел себе место, в этой адовой кочегарке, где мы набиваем ненасытную утробу печей, отдавая им, вместе с углем, и нашу жизнь, где мы крепко заперты в темной клетке, как вонючие обезьяны в зверинце! (С жестким смехом.) Хо-хо-хо! Черти!.. И быть здесь, значит, по-твоему, быть на своем месте? Человеку из плоти и крови быть колесиком этих проклятых машин – это тебе по душе?

Янки (все время слушает с презрительной усмешкой на губах, а затем лающим голосом говорит). Конечно, мне это не по душе. Но что же из того?

Падди (обращаясь как бы к самому себе, с глубокой горечью в голосе). Мое время ушло. Но если бы огромная волна, горящая в лучах солнца, смыла меня за борт, я все еще грезил бы о тех днях, которые ушли!

Янки. Ты совсем помешался, старый пес.

Он вскакивает на ноги и угрожающе направляется к Падди, но вдруг останавливается, как бы борясь с невидимым врагом: его руки опускаются, и он презрительно продолжает.

Успокойся! Что с тебя взять? Чердак у тебя не в порядке, – вот ты и несешь ерунду, как сорока… Все, что ты болтаешь – вздор! Прошлое – хорошо, но оно умерло, понял? Ты уже больше не на месте, вот что! Ты ничего не понимаешь. Ты слишком стар. (С отвращением.) Ты бы хоть раз встал из гроба и подышал бы свежим воздухом. Или ты и этого уже не можешь? Посмотрел бы ты хоть раз, что стало с миром с тех пор, как ты околел. (Яростно, с быстро растущим возбуждением.) Ну, да, я говорю то, что думаю, дуй тебя горой! Нет, любезный, уже теперь дай мне поговорить. Эй, ты, старый, паршивый колдун! Эй, вы, ребята! Послушайте-ка теперь меня: я тоже должен вам кое-что сказать, поняли? Я – на месте, а он – нет. Он – труп, а я – живой. Слушайте меня, ребята! Ну, да: я – часть машины. А почему же нет, черт вас подери! Ведь машины движутся, не так ли? Ведь машины – это скорость, не так ли? Ведь они режут и рвут пространство насквозь! Двадцать пять узлов в час! Вот это ход! Вот это новое – это наше! Вот это значит быть на месте!.. А этот паршивец слишком стар. У него в голове туман. Нет, вы послушайте меня! Все эти бредни о днях и ночах, вся эта чушь о звездах и луне, вся эта брехня о солнце, ветре и свежем воздухе, – все это пьяный вздор. Он закурил трубку прошлого. Он стар и уж больше не на месте! Это верно. А я молод. Я – сила! Я двигаюсь! А это самое главное, от чего разлетается прахом его безумный бред. Наша сила взрывает все, бьет без промаха, стирает все с лица земли. У нас – машины, уголь, дым и все прочее… Он не может дышать и глотать угольную пыль, а я могу, поняли? Для меня это – свежий воздух. Для меня это – пища. Я – новый человек, поняли? Он говорит, что кочегарка – это ад? Верно. Но только настоящий мужчина и может работать в аду. Ад – это мой любимый климат: здесь я наедаюсь до отвала, здесь я жирею! Это я разжигаю этот ад! Это я заставляю его реветь! Это я заставляю его двигаться! Да, без меня все станет! Все застынет, поняли? И шум, и дым, и машины, двигающие миром, все станет! Я в центре и в корне всего, вы поняли меня? Дальше меня нет ничего! Я – конец всему! Я – начало всего! Все, что движется, приводится кем-нибудь в движение. Начну я двигаться – и все движется. Я – то новое, что убивает старое. Я то, что пылает в угле: я – пар и машинное масло; я – тот шум, что вы слышите в них; я – дым, я – экспресс, я – пароход, я – фабричный гудок! Я – то, что превращает золото в деньги! Я – то, что превращает железо в сталь! А сталь – это самое главное! И я – сталь! Да, я – сталь, сталь, сталь! Я – мускулы стали! Я – сила стали!

В такт своим словам он бьет кулаком по стальным брусьям. Все в бешеном самохвальстве тоже стучат кулаками. Сквозь оглушительный металлический стон резко продолжает звучать голос Янки.

Ты говоришь, что мы рабы? Врешь! Мы правим всем. Эта богатая сволочь думает, что она что-нибудь значит, но она ровно ничего не стоит. Она не на месте. А мы, ребята, мы – в самом движении. Мы – в корне всего, мы – все!

Падди, который с самого начала речи Янки прикладывается к бутылке, сидит сначала с испуганным видом, но потом впадает в состояние полного равнодушия и лишь прислушивается к его словам с некоторым любопытством. Янки, заметив, что губы старика беззвучно движутся, заставляет громким криком стихнуть бушующий вокруг него рев.

Эй, вы, ребята, потише на одну минутку! Старый леший хочет что-то сказать.

Падди (откидывает назад голову и разражается насмешливым хохотом). Хо-хо-хо-хо!

Янки (поднимая сжатые в кулаки руки). На кого ты лаешь, старый хрыч?

Падди (начинает петь с бесконечным добродушием в голосе).

Никто обо мне не заботится –

Не забочусь и я ни о ком…

Янки (так же добродушно прерывает Падди хлопком по голой спине, который отдается, как выстрел). Вот это правильно! Теперь ты сказал кое-что умное. Плюнь на всех! Ни о ком не думай. Это – дело. На черта тебе чужие заботы? Я могу сам о себе позаботиться, понял?

Среди стальных стен глухою дробью бьет восемь склянок, словно огромный гонг звенит в самом сердце парохода. Все машинально вскакивают и молча проходят гуськом в дверь в глубине сцены, подобно тому как арестанты в каторжной тюрьме идут на работу.

Янки (хлопая Падди по спине). Вот и наша вахта, старая балалайка! (Насмешливо.) Пожалуйте в ад! Поешь-ка угольной пыли. Испей-ка немного жары. Так надо, понял? Делай вид, будто тебе нравится, или околевай.

Падди (с веселым вызовом в глазах). К черту вас всех! Не стану я на вахту! Пусть меня штрафуют, будь они прокляты! Я не такой раб, как вы. Я посижу здесь спокойно, буду себе пить, думать и мечтать!

Янки (с презрением). Думать и мечтать!? Далеко это тебя приведет! Думать? Что общего имеет мысль с нашей работой? Мы двигаем, не так ли? Скорость – это мы? А ты – это туман. Но мы пробиваемся сквозь туман, делая двадцать пять узлов в час! (С укоризной поворачивается к нему спиной.) Тьфу, даже тошнит от тебя! Да, мы не на месте.

Большими шагами уходит в дверь. Падди что-то напевает про себя, сонно мигая глазами.

Сцена вторая

На следующий день, в море. Часть палубы, где отдыхают пассажиры.

Мильдред Дэглас и ее тетка лежат на шезлонгах.

Мильдред – девушка лет двадцати, худенькая, хрупкого сложения, с красивым бледным лицом, которое портит презрительное выражение собственного превосходства. Она беспокойна, нервна, вечно недовольна и измучена своим малокровием. Вся в белом.

Тетка – гордая и полная grande-dame[3]. Великолепный образец своего типа, вплоть до двойного подбородка и лорнета. Одета с большими претензиями, как бы из опасения, что ее лицо недостаточно определяет ее высокое положение в обществе.

Впечатление, требующееся от этой сцены: прекрасный, полный движения океан вокруг, облитая солнцем палуба и свежий морской ветерок. А на этом фоне – не гармонирующие с его естественностью, малоподвижные фигуры. Тетка напоминает огромный кусок серого теста, слегка тронутого краской, а у племянницы такой вид, будто вся сила ее иссякла еще до ее появления на свет.

Мильдред (поднимает голову и говорит с напускной мечтательностью). Как красиво эти клубы черного дыма тянутся по небу. Ну, разве это не очаровательно?

Тетка. Я ненавижу всякий дым.

Мильдред. Моя прабабушка курила трубку, простую глиняную трубку.

Тетка (содрогаясь). Как это вульгарно!

Мильдред. Она – слишком отдаленная от наших дней родственница, чтобы быть вульгарной. Время скрашивает даже трубку.

Тетка (скучающим тоном, но на самом деле с сильным раздражением). Неужели этому тебя учили в университете: разыгрывать при каждом удобном случае вампира и откапывать старые кости? Почему бы тебе не оставить в покое прах твоей прабабушки?

Мильдред (мечтательно). Прабабушки, которая, с трубкой в зубах, пускает теперь кольца дыма в раю?

Тетка (со злостью). Да, ты настоящий вампир! Ты очень сильно начинаешь его напоминать, милая моя!

Мильдред (бесстрастно). Я ненавижу вас, тетя. (Критически оглядывает ее.) А знаете ли вы, что вы мне напоминаете? Холодный пирог на клеенке кухонного стола. (Закрывает глаза.)

Тетка (с горьким смехом). Спасибо за откровенность, дорогая! Но раз я должна быть твоей компаньонкой, то не лучше ли нам, хоть для вида, установить нечто вроде вооруженного перемирия? Я ничего не имею против твоего позерства и эксцентричности, но, во всяком случае, ты должна соблюдать приличия.

Мильдред (тягучим тоном). Китайские церемонии?

Тетка (продолжает, как бы не расслышав). После того как ты разочаровалась в благотворительности, воображаю, как ненавидят тебя бедняки Ист-Сайда! По твоей милости они почувствовали себя еще несчастнее. После того как тебе приелись добрые дела в Нью-Йорке, ты пустилась теперь по трущобам всего мира. Надеюсь, что Уайтчепел сумеет пощекотать твои нервы. Но только не проси меня сопровождать тебя туда. Я сказала твоему отцу, что отказываюсь от этого. Я ненавижу уродство во всех его видах. Мы наймем целую армию сыщиков, и ты сможешь изучить все, что тебе разрешат.

Мильдред (протестуя с почти естественной искренностью). Пожалуйста, не смейтесь над моей попыткой узнать, как живет другая половина человечества. Признайте хоть тут, что это не рисовка. Мне так хотелось бы помочь им, быть хоть чем-нибудь полезной миру. Моя ли тут вина, если я не знаю, как это сделать? Я хотела бы быть искренней и соприкоснуться где-нибудь с самой жизнью! (С горечью усталости.) Но я боюсь, что во мне нет для этого ни силы, ни уменья. Все это иссякло в нашем роде еще до моего рождения. У моего дедушки были доменные печи, которые жгли пожаром небо, плавили сталь и ковали миллионы; затем следует мой отец, продолжавший это дело производства миллионов, и в самом хвосте этого процесса нахожусь я – несчастная девушка. Я – словно какой-то отброс от этой закалки стали получающихся от этого миллионов. Я унаследовала побочный продукт от производства богатства, но ни капли той энергии, ни капли той силы стали, которая это богатство создала. Я – порождение золота, и проклятие лежит на мне! (Смеется невеселым смехом.)

Тетка (на которую слова Мильдред не произвели никакого впечатления). Ты, видно, бьешь сегодня на искренность? Это тебе, право, не к лицу: разве только как новая поза. Оставайся искусственной – вот мой совет. В этом тоже есть своего рода искренность. Признайся, что ты предпочитаешь быть фальшивой.

Мильдред (скучающим, но несколько возбужденным тоном). Да, я думаю, что вы правы, тетя. Простите меня за глупую вспышку. Смешно, наверно, когда леопард жалуется на свои пятна. (Насмешливо.) Мурлыкай, крошка-леопард. Мурлыкай, царапайся, убивай, терзай добычу, упивайся свежей кровью и будь счастлив, – но оставайся в джунглях, где твои пятна помогают тебе оставаться незаметным. В клетке они обращают на себя внимание.

Тетка. Не понимаю, о чем ты говоришь.

Мильдред. Было бы слишком грубо говорить вам о чем-нибудь понятном. Будем просто болтать. (Смотрит на часы на руке.) Ну, вот, скоро они должны прийти за мной. Это даст мне новое ощущение, тетушка.

Тетка (проявляя беспокойство). Неужели ты, в самом деле, решила пойти туда? Там грязь и невыносимая жара…

Мильдред. Мой дедушка начал свою карьеру закальщиком на литейном заводе. Я должна была бы унаследовать его способность переносить жару. Интересно будет убедиться, оправдается ли моя теория.

Тетка. А разве не требуется разрешение капитана или какого-нибудь начальства для посещения кочегарки?

Мильдред (с торжествующей улыбкой). Есть разрешение капитана и главного механика! Конечно, сначала они отказали наотрез! Видно, им не хотелось, чтобы я видела, как живет и работает другая половина человеческого рода. Пришлось сказать, что мой отец – председатель правления стального треста и что управляющий этой пароходной линии сам разрешил мне этот визит.

Тетка. Но ведь это неправда!

Мильдред. Каким наивным становится человек на старости лет! Я повторила им, что имею разрешение, и даже добавила, что управляющий дал мне письмо к капитану, но что я будто потеряла его. Они испугались: а вдруг я говорю правду! (Возбужденно.) И вот я спущусь в кочегарку! Помощник механика проводит меня туда. (Смотрит на часы.) Уже пора. А вот и он, кажется.

Входит помощник механика – здоровый, красивый мужчина лет тридцати пяти. Он останавливается перед дамами и прикладывает руку к козырьку. Он, видимо, чувствует себя неловко.

Помощник механика. Мисс Дэглас?

Мильдред. Да. (Сбрасывает плед и встает.) Мы можем идти?

Помощник механика. Одну минутку, сударыня. Я жду второго помощника механика. Он пойдет с нами.

Мильдред (с презрительной усмешкой). Вы сами, значит, боитесь взять на себя ответственность?

Помощник механика (с натянутой улыбкой). Двое сильнее одного. (Чувствуя неловкость, переводит глаза на море и вдруг выпаливает.) А славная сегодня погодка!

Мильдред (иронически). Неужели?

Помощник механика. Да, теплый ветерок…

Мильдред. А я зябну.

Помощник механика. Но солнце сильно греет.

Мильдред. Для меня недостаточно. Я терпеть не могу природу.

Помощник механика (натянуто улыбаясь). Зато там, куда вы направляетесь, вам будет очень жарко.

Мильдред. Вы хотите сказать – у чертовой матери?

Помощник механика (ошеломленный ее грубым выражением, пытается обратить дело в шутку). Ха-ха! Нет, я говорю о кочегарке.

Мильдред. Мой дедушка был закальщиком и играл с кипящею сталью.

Помощник механика (окончательно растерявшись). Неужели?.. Гм… Простите меня, сударыня, уж не собираетесь ли вы идти в этом платье?

Мильдред. А почему бы нет?

Помощник механика. Вы измажете его копотью и маслом, будьте уверены.

Мильдред. Меня это мало занимает. У меня много белых платьев.

Помощник механика. Я мог бы вам дать старое пальто…

Мильдред. У меня, наверное, пятьдесят таких платьев, и это я выброшу в море, когда вернусь. Там оно дочиста отмоется, не правда ли?

Помощник механика (упрямо). Придется подыматься по грязным лестницам и идти по темным коридорам.

Мильдред. Я пойду в этом платье.

Помощник механика. В таком случае извините… Конечно, меня это не касается. Я только хотел вас предостеречь…

Мильдред. Предостеречь? Как трогательно!

Помощник механика (смотрит вниз и говорит со вздохом облегчения). А вот и второй помощник. Он ждет нас внизу. Будьте добры следовать за мною…

Мильдред. Ступайте вперед, а я пойду за вами.

Помощник механика уходит. Мильдред обращается с насмешливой улыбкой к тетке.

Олух, но красивый и мужественный.

Тетка (укоризненно). Позерка!

Мильдред. Берегитесь, тетушка: он говорит, что надо будет идти по темным коридорам…

Тетка (тем же тоном). Позерка!

Мильдред (сердито закусывая губы). Вы правы. О, если бы мои миллионы не были так целомудренны!

Тетка. Да, я не сомневаюсь, что ради новой красивой позы ты была бы готова втоптать имя Дэгласов в грязь.

Мильдред. Откуда оно и вышло… Прощайте, тетя. Не молитесь только слишком усердно, чтобы я упала в пылающую печь.

Тетка. Комедиантка!

Мильдред (злобно). Старая ведьма! (Ударяет ее по лицу и уходит, весело смеясь.)

Тетка (в бешенстве визжит ей вслед). Комедиантка!

Сцена третья

Кочегарка. В глубине помещения смутно выделяются огромные чрева печей и котлов. Высоко над головою электрическая лампочка скудно освещает насыщенный угольною пылью тяжелый воздух, с трудом позволяя различать движущиеся в нем тени. Ряд людей, обнаженных до пояса, стоит перед дверцами топок. Они то и дело нагибаются и, не глядя по сторонам, загребают уголь лопатами, которые кажутся как бы частью их тел. Когда они открывают, с помощью тех же лопат, дверцы печей, из их круглых отверстий вырываются снопы ослепительного света и огня, причем ярко вырисовываются сгорбленные фигуры рабочих похожих на прикованных к топкам горилл. Кочегары работают ритмическими движениями, двигаясь на месте, как на оси, захватывая уголь из груд позади них и кидая его в пылающие пасти печей. Громоподобный и пронзительный грохот открывающихся и закрывающихся топок, скрежещущее звяканье стальных лопат и шум падающего угля оглушают непривычное ухо своим адским диссонансом. Но вместе с тем в работе чувствуется порядок, ритм, механическое повторение одних и тех же звуков, и над всем этим дьявольским гулом, над языками пламени, бросающего в воздух залпы своей освобожденной энергии, и над ревом огня в печах – раздается монотонная и беспрерывная пульсация машин.

При поднятии занавеса дверцы печей закрыты. Рабочие отдыхают. Один или двое из них сгребают рассыпавшийся уголь в более удобные кучи. Остальные стоят, утомленно опираясь на лопаты, и видны смутно.

Падди (откуда-то жалобным голосом). Когда же кончится эта проклятая вахта? У меня ноет спина. Я разбит и без сил.

Янки (с укоризной). Право, от тебя тошнит! Чего ты не ляжешь и не околеешь? Вечно хнычешь!.. Да ведь это пустяки. Я чувствую себя превосходно! Все это для меня – как хлеб и вода.

Откуда-то из мрака над головами слышен свисток – долгий, тонкий и резкий. Янки ругается, но без особенной злобы.

Опять этот проклятый механик щелкает своим кнутом. Думает, что мы бездельничаем.

Падди (злобно). Разрази его Бог!

Янки. Вставай, ребята! Игра начинается. Она проголодалась. Дайте ей еды! Сыпьте ей корм в брюхо! Ну-ка, ребята, все разом! Открывай!

При последнем слове Янки рабочие, повторяя его движения и готовясь занять удобную позицию, ударами лопат открывают, с оглушительным звоном, каждый свою печь. Раскаленный свет обливает их плечи, когда они нагибаются, чтобы взять угля. Ручейки черного пота бороздят их спины, которые становятся похожими на географические карты. Их напряженные руки кажутся в полуосвещенной кочегарке грудами мускулов.

Янки (считая нараспев и загребая без труда уголь). Раз – два – три!..

Его голос, покрывая адский шум, звучит как поощряющий клич командира в бою.

Вот это работа! Задай ей корму, ребята! Вместе, братцы, все за раз! Швыряй ей в брюхо! Пусть жрет вдоволь. Сыпь ей в хайло! Дай ей поработать челюстями! Сыпь ей в брюхо! Чувствуете, как она двигается, как пышит дымом? Скорость – вот ее имя! Задай ей угля, ребята! Он для нее, что вино. Пей досыта, малютка! Посмотрим, когда ты, наконец, лопнешь. Забирай поглубже, ребята. Дружней, дружней!..

Последнее слово служит рабочим как бы сигналом. Янки ударяет лопатою в дверцу и запирает ее. Все следуют его примеру. Впечатление получается такое, будто один огненный глаз за другим потухают в ряде последовательных ударов.

Падди (ворчит). У меня разбита спина. Ох, приходит мой конец!

Пауза. Затем снова безжалостный свисток – откуда-то из мрака над их головами. Со всех сторон слышны проклятия людей.

Янки (грозя кулаком по направлению кверху, говорит с презрением). Эй, вы там, полегче! Кто здесь командует? Вы или я? Когда я буду готов, тогда мы и будем работать. И не раньше, поняли? Когда я буду готов, – только тогда, ясно?

Голоса (одобрительно)

– Правильно!

– Покажи ему, Янки!

– Янки его не боится!

– Молодец Янки!

– Пошли его к дьяволу!

– Скажи ему, что он сволочь!

– Тюремщик поганый!

Янки (презрительно). Кишка у него тонка. Трус он, понимаете? Все механики – трусы. К дьяволу его! Шевелись, ребята. Мы отдохнули. Берись за лопаты! Задай ей корму! Задай ей перцу! Это не для механика с его свистком. Он не на месте. А вот мы – как раз. Надо кормить малютку. Ну, ребята, валяй!

Одним ударом он откидывает дверцу. Все следуют его примеру. В эту минуту входят первый и второй помощники механика; они появляются из тени слева, с Мильдред посредине между ними. Страшно побледнев, она тщетно пытается двинуться вперед и, кажется, вот-вот рухнет на землю; она вся дрожит от страха, несмотря на невыносимую жару; наконец, сделав над собой усилие, она отделяется от своих спутников и приближается к рабочим. Она оказывается как раз позади Янки. Все это происходит очень быстро, за спинами кочегаров.

Янки. Разом, ребята!

Он поворачивается, чтобы набрать угля, в тот самый момент, когда снова раздается звук свистка, приводящий его в бешеную ярость. В то время как рабочие, сделав пол-оборота, чтобы последовать его примеру, застывают при виде Мильдред в ее белом платье, Янки не поворачивается настолько, чтобы ее увидеть: его голова запрокинута назад, и он смотрит вверх, как бы пытаясь сквозь мрак разглядеть человека со свистком. Он размахивает над головою лопатой и, ударяя себя, подобно разъяренной горилле, другою рукою в грудь, громко кричит.

Заткни свою свистульку! Сойди сюда, жалкий трус в блестящих пуговицах! Сойди сюда, и я мозги из тебя вышибу! У, вшивый, вонючий пес, гнусный ублюдок! Ты будешь мне свистеть? Я тебе покажу свистеть! Я тебе череп в куски разнесу! Я тебе перекушу твое подлое горло. Я тебе спину сломаю, сволочь вшивая, жаба болотная, сукин…

Вдруг он соображает, что все на что-то смотрят позади него. Инстинктивно, как зверь, он поворачивается, с оскаленной, как у собаки, пастью и с животным хрипом в горле готовится к прыжку. Его губы оттянуты назад, оставляя открытыми зубы, а узкие глаза сверкают бешенством. Он замечает Мильдред – белое видение в ослепительном свете печей – и глядит на нее, застыв на месте. Она слушала его брань, парализованная ужасом; все ее существо как бы надломилось при соприкосновении с этим незнакомым ей, ничем не прикрытым, бесстыдным зверством. В то время как она смотрит на его страшные гориллоподобные черты, взгляд которых сверлит его череп, она испускает заглушенный крик и в ужасе отступает, закрыв лицо руками. Это движение выводит Янки из оцепенения. Его рот раскрывается, взор блуждает.

Мильдред (почти в обмороке, говорит прерывающимся голосом обоим механикам, которые поддерживают ее с двух сторон). Уведите меня! Уведите меня!.. О, какой мерзкий зверь!..

Она теряет сознание, и ее спутники торопливо ее уносят, исчезая во мгле, в глубине сцены. Слышно, как за ними захлопывается железная дверь. Ярость и бешенство снова охватывают Янки. Он чувствует, что его гордость уязвлена, что он оскорблен до глубины души. Он кричит диким голосом.

Янки. Будь ты проклята!..

Он швыряет изо всех сил лопату в только что закрывшуюся дверь. Лопата со звоном ударяется о сталь и с грохотом падает вниз на стальной пол. Сверху снова раздается долгий, раздражающий и настойчивый свисток.

Сцена четвертая

Помещение кочегаров. Очередная смена их, в которой Янки – старший, только кончила свою вахту и пообедала. Их лица и тела блестят после воды и мыла, но вокруг глаз, которых мытье на скорую руку не коснулось, остался ободок угольной пыли, придающий их чертам зловещее выражение. Янки же не мыл ни лица, ни тела. Он резко выделяется среди других своей закопченой и полной задумчивости фигурой, сидя впереди, точно копия роденовского «Мыслителя». Остальные курят трубки и смотрят на Янки, частью опасаясь с его стороны нового припадка бешенства, частью же забавляясь его настроением.

Голоса

– Он ничего еще не ел.

– Что с ним такое?

– Ей-богу, шеловек толшен кушать…

– Янки кормит печь, а себя забывает.

– Он даже не умывался.

– Он забыл.

– Гей, Янки, ты забыл помыться?

Янки (угрюмо). Ничего не забыл. К черту мытье!

Голоса

– Смотри, грязь так пристанет, что потом и не отмоешь.

– Она тебе под кожу въестся.

– Наживешь себе чесотку!

– Останутся пятна, как у леопарда…

– Как у плешивого негра…

– Ступай помойся, Янки!

– Ложись спать, Янки!

– Иди мыться, Янки!

– Иди помойся!

– Иди помойся!

Янки (укоризненно). Тише, ребята! Оставьте меня в покое. Не видите разве, что я пытаюсь думать?

Все (повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Думать!

Это слово звучит у них как приведенный в сотрясение металл; кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Янки (вскакивает на ноги и вызывающе смотрит на людей). Ну да, – думать! Думать, – так я и сказал! Что из того?

Все молчат, пораженные его непонятной вспышкой при шутке, которую они повторяют не впервые. Янки снова садится, принимая прежнюю позу роденовского «Мыслителя».

Голоса

– Оставьте его в покое.

– Он зол, как пес.

– Еще бы ему не злиться!

Падди (хитро подмигивая остальным). Я-то знаю, почему он зол. Сразу видно. Я вам говорю: Янки влюблен.

Все (повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Влюблен!

Это слово звучит у них как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Янки (презрительно огрызаясь). К дьяволу любовь! Ненависть, вот что главное! Я ненавижу, – вы поняли?

Падди (философски). Нужно быть мудрецом, чтобы отличать одно от другого. (С возрастающей горькой иронией.) А я вам все-таки говорю, что это любовь. Что другое, кроме любви, могло заставить такую очаровательную даму, одетую в белое, как королева, спуститься по грязным лестницам в кочегарку?

Со всех сторон слышен злобный ропот.

Лонг (вскакивает на скамью и говорит с яростью в голосе). Это оскорбление! Она смеет нас оскорблять, эта развратная сука!.. И эти подлые механики! Какое право имеют они выставлять нас напоказ, словно мы вонючие мартышки в зверинце! Разве мы давали согласие на то, чтобы оскорбляли наше достоинство честных тружеников? Разве это написано в нашем судовом договоре?.. Но я знаю, в чем здесь дело. Я спросил у одного из лакеев, которые прислуживают пассажирам на палубе, и тот сказал мне. Ее отец – подлый капиталист, гнусный миллионер. Его мерзкого золота хватит, чтобы потопить это отвратительное судно! Половина всей подлой стали в мире – дело его рук. И это подлое корыто тоже ему принадлежит. И вы и я, товарищи, мы все – его рабы! Капитан, его помощники и механики – они тоже его рабы. А это – его подлая дочь: значит, мы и ее рабы. Она распоряжается на пароходе, и когда ей хочется посмотреть на нас, обезьян в клетке, ее ведут в зверинец!

Со всех сторон слышен ропот ярости.

Янки (мигает глазами и дико озирается). Послушай, ты не врешь? Это правда, что ты говоришь?

Лонг. Чистая правда. Мне сказал об этом сукин сын лакей, который ей прислуживает. Я вас спрашиваю, товарищи, неужели мы это так оставим? Неужели мы будем, как собаки, терпеть оскорбления? Нет такого права! Мы должны обратиться к суду. Есть закон.

Янки (с энергичным презрением в голосе). Закон?.. Чепуха!

Все (повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Чепуха!

Эти слова звучат как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего смеха.

Лонг (чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног, делает последнюю, отчаянную попытку). Как граждане-избиратели, мы можем заставить наше подлое правительство…

Янки (с энергичным презрением в голосе). Правительство?.. Сволочь!

Все (повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Сволочь!

Эти слова звучат как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего хохота.

Лонг (истерично). Мы все свободны и равны в глазах Бога!..

Янки. Пусть к черту убирается Бог.

Все (повторяя последнее слово с циничной насмешкой). Бог!

Это слово звучит как приведенный в сотрясение металл. Кажется, будто глотки кочегаров – граммофонные трубы. Следует взрыв жесткого, лающего смеха.

Янки (с уничтожающим сарказмом). Эх ты, гниль. Ступай вон! Иди в Армию Спасения!

Все.

– Садись, болван!

– Замолчи, осел!

– Дурак проклятый!

– Болтун!

– Ишь, стряпчий какой нашелся. Законник!

Лонг исчезает.

Падди (продолжает начатую нить своих мыслей, как будто ее никогда и не прерывали). И вот она стояла там, позади нас, а помощник механика показывал ей на нас пальцем, совсем как проводник в зверинце: «Уважаемая публика! В этой клетке вы видите гориллу, подобной которой не сыскать даже в дебрях Африки. Мы жарим этих обезьян в их собственном соку, и, убей меня бог, некоторым из них это даже нравится. Они называют это: быть на своем месте!» (Смотрит исподлобья и с укоризной на Янки.)

Янки (испускает неопределенный звук, напоминающий рычание зверя). О!

Падди. А Янки начал ругаться и повернулся к ней, чтобы размозжить ей череп лопатой… Она посмотрела на него, а он на нее…

Янки (медленно). Она была вся в белом. Я подумал, что это привидение. Право!

Падди (с убийственным сарказмом). Нет: любовь с первого взгляда, – вот что это было. О, если бы вы видели, как ее нежная, бледная мордочка скорчилась от ужаса, как она закрыла лицо руками, чтобы не глядеть на него. Право, она словно увидела огромную волосатую обезьяну, сбежавшую из зверинца!

Янки (уязвленный, с яростным хрипом в горле). О!

Падди. Нежно влюбленный Янки поднял лопату, чтобы раздробить ей череп, но она, увы, уже скрылась! (По его лицу расплывается нечто вроде улыбки.) Ах, это было так трогательно, уверяю вас! На всем лежал отпечаток приятного уюта – можно сказать: домашний очаг в кочегарке.

Все разражаются громким хохотом.

Янки (смотрит на него угрожающе). Эй ты, там, заткни глотку, понял?

Падди (не обращая на него внимания, поворачивается к остальным). А она как схватится за рукав помощника механика, как бы прося у него защиты. (Стараясь подражать женскому голосу.) Ах, мой душка механик, поцелуй меня! Здесь так темно, а у моего папаши на Уолл-стрит куча денег! Покрепче прижми меня к себе, мой ангел, я так боюсь темноты, а мамаша моя на палубе строит глазки капитану!

Новый взрыв хохота.

Янки (угрожающе). Слушай, ты, старый колдун, ты, кажется, смеешься надо мною, а?

Падди. И не думаю смеяться. Я и сам хотел бы, чтобы ты ей проломил череп.

Янки (с дикой злобой). Я и проломлю ей череп! Проломлю, вот увидите! (Подходит к Падди и медленно говорит.) Послушай: так она меня и назвала – волосатой обезьяной?

Падди. Она посмотрела на тебя именно с таким выражением, хотя и не сказала этого слова.

Янки (зловеще улыбаясь). Волосатая обезьяна, да? Ну, конечно. Это верно, что она посмотрела на меня с таким выражением… Волосатая обезьяна! Это я-то, да? (Впадает внезапно в ярость, как будто Мильдред еще была перед ним.) Ах ты, бледнощекая дрянь! Ах ты, худосочная паскуда! Я тебе покажу, кто обезьяна! (Поворачивается к остальным и говорит голосом, в котором слышатся ноты тяжелого сомнения.) Понимаете, ребята, я только что стал ругать механика за его свистки, – вы слышали? – как вдруг вижу, что все вы на что-то смотрите; мне показалось, что кто-то хочет ударить меня сзади, и я повернулся, чтобы переломить ему лопатой спину. А она стоит тут, и свет падает на нее. Я так испугался, что вы меня в ту минуту одним пальцем могли бы с ног свалить, право. Я подумал, что это привидение. Она была вся в белом, словно в саване… Ведь вы все видели ее… Кто же может меня упрекнуть? А когда я пришел в себя, когда понял, что это просто девка, и увидел, как она смотрит на меня, тогда действительно – Падди прав – тогда меня и разобрало! Я никому не позволю издеваться надо мной! И я пустил в нее лопатой, но она уже удрала. (С бешенством.) Жаль, что не попал в нее. С удовольствием раскроил бы ей голову!

Лонг. И угодил бы на виселицу или на электрический стул… А эта подлая сука не стоит этого.

Янки. Плевать хочу на виселицу! Зато я бы с ней рассчитался. Вы думаете, я позволю ей так обходиться со мною? Вы меня еще не знаете. Еще никто не посмел меня оскорбить и уйти с целой головой – ни мужчина, ни баба… Но я еще доберусь до нее. Может быть, она еще раз придет.

Голоса. Нет, дудки, Янки: ты ее так напугал, что она целый год расти не будет.

Янки. Я ее напугал? Какого дьявола ей меня бояться? К черту? Разве она не такая же, как и я? Волосатая обезьяна, а? (С прежним самоуверенным хвастовством.) Я еще покажу ей, кто из нас лучше, если она сама этого не понимает. Я – на месте, а она нет, вот что! Я – живой, а она – падаль. Двадцать пять узлов в час – это я! Пароход везет ее, но я двигаю этот пароход. Она только груз. Да! (Вдруг его снова охватывает смущение.) А как она потешно выглядела, черт меня подери! Видели вы ее руки? Бледные и худые. Кости просвечивают. А лицо – белое, как у покойницы. А глаза – словно она увидела привидение. Это меня-то? Еще бы: ведь я – волосатая обезьяна! Привидение, да?.. Посмотрите-ка на эту ручку! (Он протягивает правую руку, сгибает ее в локте, и на руке вздуваются огромные бицепсы.) Я мог бы взять ее одним мизинцем и разломить пополам. (Снова понижает тон.) Послушайте, кто она такая? Что она такое? Откуда она взялась? Кто ее сделал? Как она осмелилась так смотреть на меня? Я ее не понимаю! Это для меня что-то новое… Для чего создана такая баба, а? Она не на месте, понимаете? (С возрастающей злобой.) Но я знаю одно. Ладно, ладно! Вы можете пари держать на последнюю рубаху: я все-таки с ней рассчитаюсь. Я ей покажу! Она думает, что я… Она думает, что вертит шарманку, а я буду плясать на цепочке… Я с ней посчитаюсь! Пусть только она еще раз сойдет сюда, и я брошу ее в печь! Пусть помогает двигать пароход. Она бы не дрожала тогда! (Улыбается, оскалив рот, страшной улыбкой.)

Падди. Нет, она уже больше не придет. С нее достаточно одного раза, уверяю тебя. Теперь, я так полагаю, она лежит в постели, и десяток докторов и сиделок возятся вокруг нее. Они пичкают ее лекарствами, чтобы выгнать из нее испуг, который ты в нее вогнал.

Янки (растерянно). Ты думаешь, что она из-за меня заболела? Только оттого, что на меня взглянула, а?.. Волосатая обезьяна, а? (С неописуемой яростью.) Я ей покажу! Я с ней рассчитаюсь! Она на колени станет и будет просить у меня прощения, или я ей морду набок сворочу. (Грозит кулаком кверху и ударяет себя другой рукой в грудь.) Я тебя найду! Я доберусь до тебя, слышишь! Я отплачу тебе, будь ты проклята!.. (Бросается к дверям.)

Голоса

– Держи его!

– Его пристрелят!

– Он убьет ее!

– Вяжите его!

– Держите его: он взбесился!

– Вот черт! Силища-то какая!

– Вали его!

– Берегись, убьет!

– Хватай его за ноги!

Все группой наваливаются на Янки и после долгой борьбы прижимают его к полу.

Падди (один не принимавший участия в свалке). Держи его, пока он не остыл. (Укоризненно.) Эх, Янки, такой большой ты и такой дурень! Ну стоит ли обращать внимание на то, что скажет о тебе эта сука или подобные ей, без капли красной крови в жилах?

Янки (кричит в бешенстве из-под кучи навалившихся на него тел). Она меня оскорбила! Она посмела меня оскорбить! Но я с ней рассчитаюсь! Я найду ее! Слазьте с меня, ребята! Что вы навалились на меня! Дайте встать! Я ей покажу, кто обезьяна!

Сцена пятая

Три недели спустя. На углу Пятой авеню и одной из Пятидесятых улиц. Прекрасное воскресное утро, еще усиливающее блеск чистого, нарядного и широкого проспекта. Снопы мягкого солнечного света; легкий, приятный ветерок. В глубине сцены – два огромных зеркальных окна: на углу – ювелирного магазина, а рядом с ним – магазина меховых вещей. В обоих предметы невиданной роскоши, порождающие танталовы муки. Витрина ювелира сверкает бриллиантами, изумрудами, рубинами и жемчугом, украшающими тиары, короны, браслеты и ожерелья. На каждой драгоценности висит громадный ярлык с обозначением баснословной цены. То же самое в окне меховщика, где пышные шкуры и головы всевозможных зверей скалят на прохожих зубы. Общее впечатление заднего плана – великолепие, изуродованное и опошленное торгашеством и резко дисгармонирующее с ласкающим светом на самой улице.

Янки и Лонг направляются, вызывающе посматривая кругом, с правой стороны сцены налево. Лонг в штатском; в воротничке его рубахи – маленький темный галстук, а на голове – каскетка. Янки в тех же грязных коленкоровых штанах. На нем кочегарское кепи с черным острым козырьком, надетое набекрень. Он уж несколько дней не брился, и вокруг его диких, озлобленных глаз – как и у Лонга, но в меньшей степени, – ободок угольной копоти. Оба колеблются, останавливаются, покачиваясь, на углу и глядят вокруг себя с выражением напускного презрения.

Лонг (с ораторским жестом). Ну вот, мы здесь. Пятая Авеню. Их, так сказать, частная собственность. (С горечью.) Мы вторгаемся на чужую территорию. Пролетарии, не топчите траву!

Янки (тупо). Что ты врешь, я не вижу никакой травы. (Смотрит на тротуар.) А как чистенько, а? Прямо хоть садись на панель яичницу есть. (Внимательно осматривается.) А где же все эти накрахмаленные франты, о которых ты говоришь, и женщины – ее отродье?

Лонг. В церкви, будь они прокляты! Просят Христа дать им еще больше денег.

Янки. В церкви? Я когда-то тоже ходил в церковь, ребенком. Отец и мать заставляли. Сами они никогда не ходили. У них по воскресеньям всегда голова трещала с похмелья. (Слабо усмехается.) Ну и дрались же они! В субботу вечером, как только слегка хлебнут, такие, бывало, матчи устраивают, что куда до них боксерам в цирке! Не осталось в целости ни одной ножки ни в столах, ни в стульях. А перестанут друг с дружкой драться, так оба на меня набросятся ни за что, ни про что. Вот тогда-то я и научился терпеливо переносить побои. (С хвастливой удалью.) Я – осколок гранитной скалы, понимаешь?

Лонг. А твой старик тоже был моряком?

Янки. Нет. Работал грузчиком. Я сбежал, когда моя старуха околела от белой горячки. Тогда я пошел в кочегары. Вот это значит быть на месте. Остальное ничего не стоит. (Снова оглядывается кругом.) Я никогда ничего такого не видел. Ведь я вырос на берегах Бруклина. (Глубоко вбирает воздух в легкие.) А здесь, право, недурно!..

Лонг. Недурно? Я думаю! Ведь мы за все это платим своей кровью и потом, если хочешь знать!

Янки (с внезапным отвращением). А ну их к дьяволу! Я не вижу никого из ее породы. Меня тошнит от всего этого. Все это не на месте. Послушай, нет ли тут поблизости пивной? Пойдем, хлопнем, а? Здесь все так чисто, нарядно и тихо, что мне рвать хочется.

Лонг. Подожди – увидишь.

Янки. Я никого не жду. Я должен двигаться. Скажи, пожалуйста, зачем ты меня сюда привел? Смеешься надо мною, что ли?

Лонг. Ведь ты хочешь с нею посчитаться, так? Ты все время твердишь об этом с тех пор, как она тебя оскорбила.

Янки (бешено). Ну да, хочу! Разве я не пытался добраться до нее в порту? Разве я не прокрался на сходни и не ждал ее? Я хотел ей плюнуть прямо в ее бледную морду. Прямо в глаза! Мы тогда были бы квиты, понял? Но черта с два доберешься до нее! Там стояла целая армия шпиков и ищеек. Они моментально меня выставили. Я так ее и не видел. Но помяни мое слово: я еще рассчитаюсь с нею. (С яростью.) Вшивая шлюха! Она думает, что это ей так сойдет!.. Шалишь, я тебе покажу! Я найду способ!

Лонг (с отвращением, поскольку он решается его выказать). Для того-то я и привел тебя сюда. Но ты смотришь на дело неправильно. Ты говоришь так, как будто весь вопрос в твоих личных счетах с этой подлой бабой. А я хочу тебя убедить, что она всего лишь представительница своего класса. Я хочу разбудить в тебе классовую сознательность. Тогда ты поймешь, что не с ней, а со всем ее классом надо бороться. Их целая шайка, ослепи их дьявол!

Янки (воинственно плюет на руки). Чем их больше, тем веселее! Подавай их всех сюда! Только бы мне развернуться. Тащи сюда всю кучу!

Лонг. Ты их всех увидишь, – потерпи минутку, – когда они выйдут из церкви. (Поворачивается и замечает витрины обоих магазинов.) Разрази меня гром! Глянь-ка сюда!

Оба идут вглубь и смотрят в окно ювелира.

Лонг (впадая в ярость). Ты взгляни только на эту мерзость! Посмотри на эту мерзость! Посмотри на эти подлые цены – любая штука стоит больше, чем вся наша команда получает за десять рейсов, обливаясь кровью и потом в кромешном аду. А эти сволочи-капиталисты покупают на заработанные нами деньги блестящие висюльки. Любая из них могла бы прокормить голодающую семью целый год.

Янки. Брось сырость разводить! К дьяволу голодающую семью! Того и гляди, ты сейчас пойдешь собирать на голодающих. (С наивным восхищением.) А знаешь, эти вещички, право, красивы. Вот если бы заложить такую штучку: какую уйму денег дадут. (Снова впадает в тоскливое настроение и отворачивается.) К дьяволу! На кой черт они годятся? Они так же, как и она, – не на месте. (Делает жест, как бы предавая витрину ювелира вечному забвению.) Все это выеденного яйца не стоит, понял?

Лонг (перешедший к окну меховщика, говорит возмущенно). И это тоже ничего не стоит, – все эти беззащитные и безвредные животные, убитые для того, чтобы она и ей подобные могли согревать свои подлые носы.

Янки (пристально смотрит на что-то в глубине окна, обнаруживая вдруг непонятное волнение). Глянь-ка сюда! Посмотри на это! Обезьяний мех – две тысячи монет! (С ошеломленным видом.) Неужели это действительно обезьяний мех? Какого дьявола…

Лонг (с горечью). Будь уверен – самый настоящий. (Со злобным юмором.) За шкуру волосатой обезьяны они этих денег не заплатят, хотя бы ты им отдал в придачу и голову, и тело, и душу.

Янки (сжимает кулаки и бледнеет; его охватывает ярость, как будто обезьянья шкура в окне выставлена единственно с целью его оскорбить). Прямо мне в лицо плюют! Сволочь! Я ей покажу!

Лонг (волнуясь). Служба кончилась. Вот они выходят, подлые свиньи. (Смотрит на Янки, голова которого уходит в плечи, словно он чувствует какую-то неловкость.) Спокойно, товарищ! Возьми себя в руки. Помни: сила сама себя губит. Насилие – не наше орудие. Мы должны добиваться наших прав мирным путем – объединением голосов пролетариев всего мира.

Янки (с бесконечным презрением). К дьяволу голосование! Голосование – забава, понял? Это занятие для баб! Пусть они и голосуют.

Лонг (еще более встревоженный). Спокойствие, товарищ! Относись ко всему с должным презрением. Наблюдай за этими отвратительными паразитами, но сдерживай себя.

Янки (раздраженно). Пошел прочь от меня! Ты – трус, вот ты кто. Сила – это я! Кулаки мои готовы когда угодно!

Толпа выходит из церкви справа, двигаясь медленно и торжественно: все держат головы прямо, не оглядываясь по сторонам, и разговаривают бесстрастными, гнусавыми голосами. Женщины – с накрашенными губами, напудренные и нарумяненные, крикливо одетые во множество тряпок. Мужчины – в визитках и цилиндрах, с палками и моноклями. Процессия ярких марионеток, – тем не менее она скрывает в себе что-то неумолимо страшное в своем механическом небытии.

Голоса

– Ах, как он хорош, наш преподобный Каиафа! Он такой искренний!

– О чем была проповедь? Я все время спал…

– О социалистах, дорогой, и о том ложном учении, которое они распространяют.

– Надо устроить благотворительный базар…

– И пусть каждый пожертвует один процент от своего подоходного налога.

– Ах, какая оригинальная идея!

– А выручка пойдет на ремонт алтаря…

– Нет, это уже делали несколько раз.

Янки (смотрит то на одного, то на другого, оскорбительно фыркая им в лицо). Гм!.. Гм!..

Но те не обращают на него внимания, далеко обходя то место, где он стоит.

Лонг (сильно испугавшись). Брось, говорю тебе!

Янки (злобно). Пошел прочь! Проваливай к своей бабушке, если боишься. (Делает наглое лицо и, намеренно столкнувшись с одним из мужчин, смотрит на него вызывающе.) Ты чего толкаешься? Думаешь, вся земля твоя?

Джентльмен (холодно и высокомерно). Пар-дон!

Он даже не посмотрел на Янки и проходит мимо, как будто даже и не заметил его. Янки ошеломлен.

Лонг (быстро подбегает к Янки и хватает его за рукав). Послушай! Уйдем отсюда! Я вовсе не это думал. Сейчас сюда слетятся сволочи-фараоны!

Янки (в бешенстве толкает Лонга, который растягивается во весь рост). Пошел к дьяволу!

Лонг (встает на ноги и кричит пронзительным голосом). Я лучше уйду! Я этого не ожидал. И что бы ни случилось, помни, вина не моя! (Исчезает влево.)

Янки. А ну тебя к дьяволу! (Он приближается к одной из дам со злобной гримасой и подмигивает ей.) Алло, душка! Как ты поживаешь? Не занята сегодня ночью? Я знаю один старый котел там, в доках, где мы могли бы поспать до утра!

Дама проходит мимо Янки, даже не взглянув на него и нисколько не изменив своей важной походки. Янки обращается к остальным, вкладывая в интонацию своей речи всю силу своего презрения.

Господи помилуй, что за рожи! Вы бы лучше закрылись, а то лошади из-за вас взбесятся! Посмотрите-ка на эту рыжую: точь-в-точь как пароходная труба – белая и красная… И какая нарядная! Совсем как покойники, приготовленные для погребения. Пошли прочь! От вас глазам больно. Вы – не на месте, поняли? Взгляните-ка на меня! Не смеете, а? Я – на месте, поняли? (Указывает на строящийся небоскреб и продолжает хвастливым голосом.) Видали вон эту громадину? Видали этот стальной остов? Сталь – это я! Вы думаете, вы – живые? Вы – падаль! Вы думаете, что чего-нибудь стоите? Врете! Я – в корне всего! Я – подъемная машина, втаскивающая наверх рельсы! Я – железо, и пар, и дым, и все остальное! И все это движется, все поднимается на двадцать пять этажей вверх, и я – на вершине всего и в начале всего: я движение! Вы дохлые, вы не двигаетесь. Вы волчки, которые я завожу, чтобы посмотреть, как вы вертитесь. Вы – отбросы, поняли? Вы – помои, зола, которую мы выкидываем за борт. Ну, что вы скажете?

Видя, что толпа его по-прежнему не замечает, он впадает в еще большую ярость.

Сволочи! Свиньи! Шлюхи! Суки!

Он поворачивается к мужчинам и с умыслом сталкивается с ними, но тех это нисколько не выводит из равновесия; скорее наоборот: после каждого столкновения Янки сам отскакивает от них. Он рычит, как зверь.

Прочь с дороги! Пошла вон, слякоть! Смотри, куда ступаешь: ослепла, что ли? Убирайтесь отсюда! Давай драться, а? Почему не хочешь драться? Надевай перчатки! Не будь трусом, эй ты! Лучше дерись, а то я тебе шею сверну!

Но джентльмены и леди по-прежнему остаются невозмутимыми и отвечают ему поочередно с напускною, механической вежливостью:

– Пар-дон! Пар-дон!

Вдруг у окна меховщика раздается возглас одной из женщин, и все перебегают к витрине.

Женщина (в экстазе, задыхаясь от восхищения). Обезьяний мех!!!

Все (повторяют за нею хором, тоном преувеличенного восторга). Обезьяний мех!!!

Янки (в безумной ярости, словно он получил удар в лицо, откидывает голову назад резким броском). Теперь я вижу тебя, тварь в белом! Я вижу тебя, бледная потаскуха! Волосатая обезьяна, да? Я тебе покажу волосатую обезьяну!

Он нагибается и хватается за каменную тумбу на углу, пытаясь вырвать ее и швырнуть в толпу. Но камень не поддается, и он подбегает к фонарю, стараясь выдернуть его из земли. В эту минуту слышится сигнал приближающегося автобуса. Жирный джентльмен в цилиндре и гетрах выбегает из-за угла и жалобно кричит.

Жирный джентльмен. Автобус, автобус, остановись здесь!

На всем бегу джентльмен налетает на Янки, который теряет равновесие и падает.

Янки (смакуя предстоящую драку, поднимается на ноги с радостным рычанием). Наконец-то! Автобус? Тебе надо автобус? Погоди-ка, вот я тебя прокачу сейчас на автобусе!

Он откидывает правую руку и изо всех сил ударяет джентльмена по жирному лицу. Но тот остается на месте, будто ничего не случилось.

Жирный джентльмен. Пар-дон! (Затем, с легким раздражением в голосе.) Я из-за вас упустил автобус. (Он бьет в ладоши и пронзительно кричит.) Полисмен! полисмен!

Со всех сторон раздаются свистки, и целый отряд полицейских окружает Янки. Он пытается сопротивляться, но его сбивают с ног дубинками. Кучка людей у выставки магазина даже не шевелится и не замечает происшествия. С оглушительным звоном подъезжает арестантская карета, гремя гонгом.

Сцена шестая

На следующий день, ночью. Ряд тюремных клеток на острове Блакнеле[4]. Они расположены в глубине сцены, по диагонали, начинаясь с авансцены справа и кончаясь в глубине, слева. Клетки не сооружены в действительности, а лишь исчезают из глаз зрителей в далекой перспективе. Одинокая электрическая лампочка свисает с низкого потолка узкого коридора, и, проливая скудный свет сквозь стальные прутья клеток, открывает взору часть их внутреннего устройства. Янки сидит на нарах, за своей решеткой, в той же позе «Мыслителя». Лицо его покрыто рубцами и кровоподтеками, а вокруг головы – бинт, пропитанный кровью.

Янки (как бы внезапно пробуждаясь, протягивает вперед руку и трясет прутья клетки; потом он останавливается и удивленно говорит самому себе). Сталь? Это – зверинец, надо полагать.

Взрыв резкого, лающего хохота из невидимых глоток, сидящих в клетках, проносится от одного конца сцены до другого и замолкает.

Голоса (насмешливо).

– Зверинец? Это я слышу впервые. Но, будь ты проклят, название вполне подходящее для этого клоповника.

– Кто этот болван, который там скулит?

– Это тот, дубинноголовый… Он свихнулся, потому что фараоны выбили ему мозги из башки.

Янки (тупо). Не иначе как мне это приснилось. Я думал, что я в клетке зверинца, – но обезьяны ведь не говорят?

Слышится насмешливый хохот.

Голоса.

– Уж будь спокоен, что ты в клетке!

– В курятнике…

– В свинарнике…

– В собачьей конуре…

– В хлеву…

Грубый смех. Пауза.

– Эй ты, кто ты такой? Только не ври!

– Расскажи свою печальную повесть. Чем промышляешь?

– За что тебя сцапали?

Янки (тупо). Я был кочегаром на пароходе. (Внезапно начинает с бешенством трясти прутья клетки.) Я – волосатая обезьяна, понимаете? И я вам всем морду раскровяню, если вы будете надо мной смеяться!

Голоса.

– Ого! Вот так фрукт!

– Плюнет, так от пола отпрыгнет!

Смех.

– Бросьте, ребята, он парень ничего. Не правда ли, эй, ты?

– Как он сказал? Он – обезьяна?

Янки (вызывающе). Ну да, обезьяна! А вы все разве не обезьяны?

Тишина. Затем слышно, как кто-то, далеко в коридоре, гремит прутьями клетки.

Голос (с бешеной яростью). Я тебе покажу, кто обезьяна, – сволочь ты этакая!

Голоса

– Тс! Тихо!

– Не шуметь!

– Смирно!

– Хотите сторожей поднять?

Янки (презрительно). Сторожей? Сторожей зверинца?

Гневные голоса со всех сторон.

Голос (умиротворяюще). Э, да плюньте вы на него! У него чердак не в порядке. Ему мозги вышибли… Эй, ты, послушай, мы ждем: расскажи, как ты сюда попал? Или тебе неохота рассказывать?

Янки. Конечно, я вам расскажу. Почему нет? Только вы меня не поймете. Никто меня не понимает, кроме меня самого. Я начал было рассказывать судье, а он меня оборвал: тридцать дней, – говорит, – на досуге все обдумаешь. Обдумаю? Дьяволы! Я уже сколько недель только и делаю, что думаю.

Пауза.

Я хотел кое с кем рассчитаться – меня оскорбили.

Голоса (цинично).

– Старая песня! Бьюсь об заклад, твоя девчонка тебе, наверно…

– Изменила, а?

– Это на них похоже…

– А тому, другому, ты наклал?..

Янки (с отвращением). Да бросьте вы чепуху пороть! Оно верно, что тут замешана юбка, но это не то, что вы думаете. Это баба совсем другого сорта. Она была вся в белом – и пришла в кочегарку. Я думал, это – привидение, право.

Пауза.

Голоса (шепотом).

– Он еще не очухался.

– Пусть бредит. Забавно слушать.

Янки (не обращая внимания на их замечания, продолжает рыться в своих мыслях). Руки у нее были худые и бледные, как будто не настоящие, а нарисованные мелом. От меня до нее был миллион верст – двадцать пять узлов в час. Она была как дохлая мышь в зубах у кошки. Право! Она была не на месте. Ее место – в окне игрушечного магазина или в мусорном ящике. Ей-богу! (Загорается злобой.) Но, поверите, ребята, она все же осмелилась меня оскорбить! Она посмотрела на меня, как на зверя, удравшего из зверинца. Дьяволы, надо было вам видеть ее глаза!

Он бешено трясет прутья клетки.

Но я с ней расправлюсь! Не найду ее, так с ее шайкой рассчитаюсь! Я теперь знаю, где их можно найти! Я ей покажу, кто на месте, а кто – нет!

Голоса (серьезно и насмешливо).

– Вот это правильно!

– Задай ей перцу!

– Кто она такая, эта баба?

Янки. Не знаю. Одна из тех дохлятин, что ездят в первом классе. Отец ее, говорят, миллионер Дэглас.

Голоса.

– Дэглас? Да это председатель Стального треста, бьюсь об заклад!

– Верно. Я видел его рожу в газетах.

– От него деньгами за версту воняет.

Голос. Эй, парень, послушай меня! Если хочешь свести счеты с этой бабой, ступай к «Ирме». Тогда будет дело.

Янки. К «Ирме»? Это что еще за потаскуха такая? Смеешься надо мной?

Голос. Ты разве не слыхал про союз «Индустриальных Рабочих Мира», про И. Р. М.?

Янки. Нет. А что это такое?

Голос. Это банда отчаянных головорезов. Я сегодня как раз читал о них в газете. Один из сторожей дал мне номер. Там длинная статья о них. Речь в сенате одного идиота – сенатора Квина.

Голос этот раздается из соседней с Янки клеткой, и он слышит шорох разворачиваемой газеты.

Я посмотрю, достаточно ли света, и прочитаю тебе. Вот слушай! (Читает.) «В нашей стране существует организация, являющаяся вечной угрозой нашей Республике. Она таит в себе опасность для самой жизни нашего американского Орла, подобно заговору Катилины против Орла древнего Рима…»

Голоса (с презрением).

– К черту его!

– Скажи ему, пусть он насыпет соли на хвост своему орлу.

Голос (читает). «Я говорю о той дьявольской шайке негодяев, убийц, головорезов и каторжников, которые позорят имя честного рабочего одним своим названием: «Индустриальные Рабочие Мира». «Индустриальные Разрушители Мира» – вот как они должны бы по-настоящему называться».

Янки (с мстительным удовлетворением). Разрушители? Вот это мне нравится. Это – на месте. Я за них.

Голос. Тс… (Читает.) «Эта сатанинская организация – злокачественный нарыв на теле нашей демократии…»

Голоса

– К дьяволу демократию!

– Освистать его, ребята! Разом!

Свист и шиканье.

Голос (читает). «Подобно Катону, я обращаюсь к Сенату и говорю: «Эта организация И. Р. М. должна быть уничтожена, ибо она представляет собою кинжал, направленный в спину величайшей нации в мире, где все родятся свободными и равными, где наши славные предки обеспечили законами каждому человеку счастье, где понятия о правде, чести, свободе, справедливости и братстве всасываются с молоком матери, так как идеи эти навеки запечатлены в славной конституции Соединенных Штатов».

Страшный взрыв свистков, шиканья, кошачьего визга, собачьего лая и грубого смеха.

Голоса (с иронией и укоризной).

– Да здравствует четвертое июня!

– Свобода!

– Справедливость!

– Честь!

– Братство!

Все (с глубоким презрением). К дьяволу!

Голос. Ну-ка, ребята, давайте облаем этого сенатора Квина. Все вместе: раз, два, три!

Оглушительный взрыв собачьего лая.

Сторож (издали). Эй, вы, там, тихо! Не то я вас пожарной кишкой угощу!

Шум затихает.

Янки (свирепея все больше, как настоящий зверь в клетке). Хотел бы я этого сенатора захватить в лапы хоть на одну минуту! Я бы научил его правде!

Голос. Тс!.. Тут еще говорится о проделках этой «Ирмы». (Читает.) «Они куют заговор, с огнем в одной руке и с динамитом в другой. Чтобы достичь своей цели, они не останавливаются ни перед убийством, ни перед насилием над беззащитными женщинами. Они готовы разрушить общество до основания и посадить отщепенцев его на места правителей; они готовы нарушить Богом положенные законы, перевернуть мир вверх дном и превратить нашу прекрасную цивилизацию в развалины и хаос, среди которых человек, этот венец творения, снова превратится в обезьяну». (Обращаясь к Янки.) Эй, ты: это, кажется, по твоему адресу – об обезьянах-то?

Янки (испуская яростное рычание). Я его понял! Так они взрывают, а? Все вверх дном переворачивают, да? Послушай, одолжи-ка мне газету!

Голос. Получи, да спрячь под тюфяк.

Янки (протягивая руку). Спасибо. Я читаю неважно, но кое-как разберу. (Садится. Его рука с газетой свисает вниз, и он снова сидит в позе «Мыслителя».)

Пауза. Из коридора доносится легкий храп нескольких человек. Внезапно Янки, с бешеным хрипом в горле, вскакивает на ноги, как будто страшная мысль вдруг овладела его умом.

Ну да, конечно, это ее отец – председатель Стального треста. Это он производит половину стали в мире… А я считал, что в этом деле я на месте… Я думал, что делаю сталь я, а меня, оказывается, запрятали за стальную решетку, чтобы мне могли плевать в лицо! Дьяволы! (Трясет прутья клетки с такой силой, что вся она дрожит.) Это он сделал эти клетки. Сталь! Она здесь не на месте. Клетки, прутья, запоры, замки, – вот для чего им нужна сталь! Чтобы запереть меня. Но я вырвусь! Я – огонь! Я – огонь, который плавит сталь! Я буду пламенем, неугасимым, всепожирающим и жарким, как ад, пламенем, которое прорывается пожаром среди ночи!

При последних словах он снова трясет дверцу клетки, издающую стальной звук в аккомпанемент его бурной речи. Ухватившись затем обеими руками за один из прутьев, он упирается обеими ногами в клетку, так что тело его оказывается в положении, параллельном полу, – наподобие лазящей обезьяны, – и резко откидывается всем корпусом назад. Прут гнется, как тростник, под напором его неодолимой силы. Как раз в эту минуту входит тюремный сторож, волоча за собой пожарную кишку.

Сторож (сердито). Я вам покажу, бродяги, как мешать мне спать! (Замечает Янки.) А, это ты? Белая горячка, а? Я тебя вылечу. Тебе мерещатся белые слоны? Я их сейчас утоплю. (Видит согнутый прут.) Ого, дьявол! Только сумасшедший способен на это.

Янки (сверкая на него глазами). Или волосатая обезьяна, сволочь! Берегись! Я сейчас до тебя доберусь. (Схватывается за второй прут.)

Сторож (перепугавшись насмерть, кричит налево). Пускай воду, Бен!.. Полную струю!.. Зови остальных, живо, и тащи смирительную рубаху!..

Занавес падает. В тот момент, когда он скрывает Янки, видно, как струя воды с шипением ударяется о клетку, в которой тот стоит.

Сцена седьмая

Около месяца спустя. Отдел И. Р. М. в порту. На сцене видна комната бельэтажа и часть улицы, залитой лунным светом; в глубине – нагромождение теней-зданий. В комнате, напоминающей школьное общежитие и служащей местом для собраний и читальней, стоит конторка и высокий табурет; посредине – стол с газетами и грудой брошюр; вокруг стола – стулья. Вся обстановка производит впечатление дешевой и будничной, без намека на какую-либо таинственность. Секретарь Отдела, сидя на высоком табурете, занимается отчетностью. На лбу у него зеленый козырек, бросающий резкую тень на его лицо. Восемь или девять человек грузчиков и рабочих расположились вокруг стола. Двое играют в шашки. Один пишет письмо. Большинство курит трубки. Огромный плакат на стене, в глубине: «Индустриальные Рабочие Мира». Отдел № 57».

Янки входит из глубины улицы. Он одет, как и в сцене пятой. Подвигается тихо и осмотрительно. Доходит по улице до места напротив двери, идет дальше на цыпочках, прислушивается. Тишина сильно на него действует. Он стучится осторожно, как бы пробуя угадать пароль. Напрягает слух. Никто не отвечает. Снова стучится громче. Никто не отвечает. Нетерпеливо стучится еще сильнее.

Секретарь (поворачиваясь на табурете). Что за дьявольщина: кто-то стучится. (Кричит.) Почему вы не входите?

Все присутствующие в комнате смотрят с удивлением друг на друга. Янки медленно открывает дверь, с опаской, как бы остерегаясь засады. Он оглядывается в поисках таинственности, и поражен будничностью обстановки и людей. Ему кажется, что он попал не туда, но, заметив на стене плакат, чувствует облегчение.

Янки. Алло!

Люди (сдержанно). Алло!

Янки (немного осмелев). А я уже боялся, что не туда попал.

Секретарь (бросив на него подозрительный взгляд). Может быть, действительно не туда. Вы член организации?

Янки. Не-е, нет еще. Затем и пришел. Хочу записаться.

Секретарь. Это нетрудно. Чем вы занимаетесь? Грузчик?

Янки. Не-е. Кочегар – на пассажирских.

Секретарь (с видимым удовлетворением). Добро пожаловать. Рад услышать, что вы, наконец, просыпаетесь. Не можем похвастать, чтобы много было у нас вашего брата.

Янки. Да, это верно: они трупы.

Секретарь. Ну что ж, вы можете помочь им воскреснуть. Как вас зовут? Я приготовлю для вас карточку.

Янки (растерянно). Как зовут?.. Дайте вспомнить.

Секретарь (резко). Вы не знаете своего имени?

Янки. Как не знать, – знаю! Да только меня столько лет звали просто Янки, что… Да, вспомнил: Боб, Боб Смит.

Секретарь (записывает). Роберт Смит! (Заполняет карточку.) Получите. Стоит пятьдесят центов.

Янки. Всего? Один полтинник? Это пустяки. (Подает деньги.)

Секретарь (бросает монеты в ящик). Спасибо. Располагайтесь как дома. Представляться каждому у нас не требуется. На столе найдете литературу. Возьмите несколько брошюр, для раздачи на пароходе. Это может принести пользу. Сейте доброе семя, но будьте осторожны. Поймают вас – прогонят с работы. А безработных членов у нас и так достаточно. Нам нужны люди, которые могли бы работать для нас, держась на своих местах.

Янки. Так, так, понимаю. (Все еще продолжает стоять, чувствуя неловкость и смущение.)

Секретарь (оглядывая его с любопытством). Зачем вы стучались? Думали, что у нас негр в ливрее у дверей?

Янки. Не-е… Думал, что заперто и что вы захотите сперва взглянуть на меня сквозь «глазок».

Секретарь (снова становится подозрительным, но затем делает над собою усилие и беспечно смеется). Вы что думали: мы тут в кости играем? Эта дверь никогда не запирается. И кто это вбил вам в голову такую мысль?

Янки (подмигивая с видом человека, знающего, что все это притворство – часть секретного ритуала). Мало ли здесь ищеек, что ли?

Секретарь (резко). Какое дело до нас ищейкам? Мы не нарушаем законов.

Янки (все так же подмигивая). Конечно! Еще бы вы стали нарушать законы. Ну, конечно! Мы тоже кое-что понимаем.

Секретарь. Вы, видно, понимаете много такого, чего никто из нас не понимает.

Янки (все так же, подмигивая). Ну, да ладно! (Слегка озлобляясь при виде подозрительных взглядов, которые на него бросают со всех сторон.) Брось дурака валять! Незачем меня пытать. Не видите что ли, что я на месте? Еще бы! Я самый настоящий! Я буду с вами до конца. Я для вас всю работу сделаю. Вот почему я пришел к вам.

Секретарь (очень холодно, с тайным желанием выпытать побольше). Вы правильно рассуждаете. Только уверены ли вы, что знаете, к какому делу вы пристали? Правда, оно должно быть всем ясно, но все же некоторые могут составить себе о нем ложное понятие. (Резко.) Как вы представляете себе цели «Ирмы»?

Янки. О, я знаю все!

Секретарь (ядовито). Не удостоите ли вы, в таком случае, поделиться с нами вашими драгоценными сведениями?

Янки (хитро). Я достаточно знаю для того, чтобы не говорить раньше времени. (Снова озлобляясь.) Эй вы, послушайте-ка! Я вас вижу насквозь. Я – самый настоящий. Я понимаю, что вы должны опасаться чужих. Конечно, я мог бы оказаться шпионом: вы это думаете, что ли? Тогда забудьте об этом! Я на месте, поняли? Спросите любого в доках, и вам скажут, кто такой Янки.

Секретарь. Никто с вами не спорит.

Янки. Когда я буду посвящен, тогда я вам покажу, чего я сто́ю.

Секретарь (с изумлением). Посвящен? Во что? У нас нет никакого посвящения.

Янки (разочарованно). Никакого пароля или секретного знака?

Секретарь. Вы, кажется, воображаете, что попали в шайку Черной Руки, а?

Янки (не понимая иронии). К дьяволу шайку Черной Руки! Это банда паршивых итальянцев, – я их знаю… Нет! Но ведь здесь союз настоящих мужчин?

Секретарь. Совершенно верно. Вот поэтому мы и стоим на двух ногах, и все у нас открыто, без всяких секретов.

Янки (пораженный и восхищенный). Вы хотите сказать, что всегда и во всем вы ведете открытую игру?

Секретарь. Правильно. Вы попали в точку.

Янки. В таком случае вы молодцы, ей-богу!

Секретарь (резко). Скажите, что толкнуло вас присоединиться к нашей организации? Выкладывайте прямо.

Янки. Вы меня спрашиваете? Ладно, я тоже не трус. Вот моя рука. Вы хотите все взорвать, так? Я – тоже. Я – на месте.

Секретарь (с притворной наивностью). Вы хотите изменить существующий строй, но как: законным прямым действием или динамитом?

Янки. Вот именно – динамитом! Стереть все с лица земли: сталь, клетки, тюрьмы, фабрики, пароходы, Стальной трест и всех, кто там хороводит…

Секретарь. Та-ак! Вот какие у вас идеи! И какую же роль вы наметили себе в этом деле разрушения, которое вы предлагаете?

Он незаметно подает знак людям, после чего те потихоньку, один за другим, становятся позади Янки.

Янки (смело). Какую? Я буду заодно с вами. Я вам покажу, чего я сто́ю. Возьмем, например, эту сволочь – миллионера Дэгласа…

Секретарь. Председателя Стального треста, вы хотите сказать? Вы что же, собираетесь его убить?

Янки. Не-е! Это ни к чему не приведет. Я хочу взорвать все его заводы и фабрики, где он производит свою сталь. Вот чего я добиваюсь. Взорвать всю сталь, да так, чтобы ее до луны подбросило. И тогда все будет хорошо. (С оттенком хвастовства.) И все это я сделаю один. Я вам докажу. Только объясните мне, где его фабрики и как туда добраться. Дайте мне студень[5], а уж остальное я сделаю. Мне начхать, если меня поймают, – лишь бы это дело оборудовать. Я готов на всю жизнь на каторгу пойти, но зато посмеюсь им в лицо. (Как бы говоря самому себе.) И ей я напишу и скажу ей, что это сделал я – волосатая обезьяна. Тогда мы будем квиты.

Секретарь (отступает на шаг от Янки). Все это очень, очень интересно.

Подает знак. Люди, все здоровенные парни, набрасываются сзади на Янки и, прежде чем тот успевает опомниться, хватают его за руки. Но он так поражен, что даже не сопротивляется. Его обыскивают.

Один. Ни револьвера, ни ножа. Набить ему морду как следует, и выбросить.

Секретарь. Нет, не стоит. Могут быть неприятности. Он слишком глуп. (Подходит близко к Янки и смеется ему в лицо.) Хо-хо! Ей-богу, это самая лучшая шутка, которую они когда-либо сыграли с нами. Эй ты, скоморох! Кто тебя послал? Сыскная контора Бернса или Пинкертона? Впрочем, нет, ты такой олух, что, бьюсь об заклад, ты служишь в охранке… Слушай, грязный шпик, подлый провокатор: ступай назад к тем, кто тебя сюда командировал за плату Иуды, и скажи им, что они зря тратят деньги на таких ослов… Кого ты думал здесь схватить? Ты так глуп, что даже и простуду не мог бы схватить… Мы никого не боимся! Мы именно такие, как мы говорим о себе в нашей декларации, и мы дадим твоему хозяину экземпляр, если он попросит. А что касается тебя…

Он смотрит с укоризненным презрением на Янки, который впал тем временем в состояние полного отупения.

Эх, да что с тобой разговаривать! Ты – безмозглая обезьяна!

Янки (которого это слово выводит из его апатии, делает тщетную попытку вырваться). Что ты сказал, бродяга паршивый?

Секретарь. Выбросьте его вон, товарищи!

Несмотря на сопротивление Янки, его выбрасывают с шумом и треском. Сопровождаемый несколькими здоровыми пинками, он растягивается во всю длину посередине улицы, на булыжнике. С рычанием зверя он поднимается на ноги и собирается штурмовать дверь, но внезапно останавливается под наплывом противоречивых мыслей. Он опускается на мостовую и принимает позу «Мыслителя», поскольку это удобно, сидя на земле.

Янки (с горечью). И эти птицы тоже не верят тому, что я – на месте. Ну и к дьяволу их! Все равно они ничего не стоят. Того же поля ягоды, что Армия Спасения и миссионеры: кишка тонка! Сбавьте мне один час в день работы, и я буду доволен! Дайте мне еще один доллар в день – и вы осчастливите меня! Дай мне, Господи, три раза в день поесть, свой огород с цветной капустой, равноправие, бабу, ораву щенков, паршивое голосование – и я готов в ногах у тебя валяться… А ну их к дьяволу! К чему это? Это только для брюха. Кофе со сдобными булочками – это не то, что я ищу. То, что мне надо, – в корне всего. Это нельзя схватить и нельзя остановить. Это движется, и все движется. Это станет, и все станет. Это вроде меня теперь: перестал тикать… разбитый будильник… Я был сталью и владел миром. Теперь я больше не сталь, и мир овладел мною… А ну их к дьяволу! Ничего не понимаю. Все не так.

Он поднимает лицо к луне и делает горько-насмешливую мину подобно гримасничающей обезьяне.

Эй ты там, человек на луне! У тебя вид мудреца: дай мне ответ, а? Дай мне точную справку, прямо от начальства: куда мне теперь идти, а?

Полицейский (вынырнув из полумрака, направляется к Янки, но, услышав его последние слова, останавливается и говорит ему с ехидным юмором). Ступай-ка лучше своей дорогой, любезный, а не то я сволоку тебя в участок.

Янки (смотрит на него с горечью и разражается резким, жестким смехом). Вот именно! Запри меня! Посади меня в клетку! Другого ответа для меня нет. Валяй, сажай меня в клетку!

Полицейский. А что ты такое сделал?

Янки. Что я сделал? Я совершил преступление, достаточное для того, чтобы на всю жизнь попасть на каторгу. Понимаешь – я родился! Ну да! Разве это не преступление? Запиши в книжку. Я смел родиться, понял?

Полицейский (шутливо). Сжалься, Господи, над его матерью!.. (Деловым тоном.) Мне некогда с тобой бобы разводить. Ты пьян как стелька. Я бы тебя свел в участок, да неохота так далеко тащиться. Проходи дальше, или я освежу тебя дубинкой. Проваливай! (Ставит Янки на ноги.)

Янки (глухим, насмешливым голосом). Послушай, куда мне идти отсюда?

Полицейский (равнодушно толкая его, отвечает так же насмешливо). К чертовой матери!

Сцена восьмая

Сумерки следующего дня. Павильон обезьян в зверинце. Пятно серого, но довольно яркого света падает на переднюю клетку, так что видно все внутри. Остальные клетки остаются в темноте, но их присутствие чувствуется, так как оттуда несутся резкие, оглушительные крики обезьян. На передней клетке – огромными буквами выведено слово «Горилла». Гигантское животное сидит на скамье в позе «Мыслителя». Янки входит слева. Поднимается громкий хор обезьяньей болтовни. Горилла лишь поворачивает глаза в сторону вошедшего, но не двигается.

Янки (с горьким, жестким смехом). Это что – приветствие одному из своих? Добро, мол, пожаловать в нашу столицу. Ребята все в сборе, а?

При первых же звуках его голоса крики смолкают и воцаряется полная внимания тишина. Янки подходит к клетке гориллы, облокачивается на барьер и смотрит на животное. Последнее, оставаясь неподвижным, в свою очередь смотрит на него. Молчаливая пауза. Затем Янки начинает говорить дружеским, доверчивым голосом, несколько насмешливо, но все же с выражением грубоватого сочувствия.

Послушай-ка: ну и вид у тебя, должен сказать! Много встречал я отчаянных парней, которых прозвали «Гориллами», но ты – первая настоящая. Какая грудь! какие плечи! И лапы – тоже! Бьюсь об заклад, что одним кулаком ты кому угодно скулу свернешь.

Все это он произносит с искренним восхищением. Горилла, видимо, понимает его: она встает во весь рост, выпячивает грудь и бьет по ней кулаком. Янки сочувственно улыбается.

Ну да! я понимаю тебя! Ты вызываешь весь свет на бой. Тебе ясно, что я хочу сказать, хотя точно моих слов ты не разбираешь. (Голос его звучит горечью.) Еще бы тебе не понять! Разве мы оба не члены одного и того же «Клуба Волосатых Обезьян».

Человек и животное смотрят друг на друга. Пауза. Янки продолжает медленно с прежнею горечью.

Так вот что ей почудилось, когда она увидела меня. Это – ты, значит. Ей показалось, что я бежал из клетки и мог убить ее. Конечно, она это подумала. Но она не знала, что я тоже в клетке, похуже твоей, пожалуй. У тебя все же есть надежда когда-нибудь освободиться, а у меня… (Мысли в его мозгу начинают путаться.) А ну ее к дьяволу! Это все не то, не правда ли? (Пауза.) Ты, верно, хочешь знать, зачем я сюда пришел? Очень просто: я грел всю ночь скамью в парке. Видел, как взошло солнце. Это было красиво: оно было красное, зеленое и розовое. Я смотрел на небоскребы и на корабли, что приходили и отходили: все – сталь. Солнце было теплое, а ветер такой приятный. Славно было, право! Теперь я понял, что Падди говорил правду. Только я никак не мог слиться с этим, понимаешь? Никак не мог быть на месте. Это – выше меня. И я думал, думал, думал, а потом решил посмотреть, что ты собою представляешь. Я ждал, пока все уйдут… Скажи, как тебе нравится сидеть все время в клетке и терпеть всю эту толпу – этих бледных потаскушек и тех обормотов, которые на них женятся? И видеть, что они смеются над тобою и пугаются твоего вида – будь они прокляты!

Он ударяет кулаком по барьеру. Горилла тоже гремит прутьями клетки и рычит. Все обезьяны поднимают во тьме сердитый говор. Янки продолжает взволнованно.

Я понимаю! Вот так оно и меня за живое взяло. Но ты счастливее меня. Ты – не на месте среди них, и ты это знаешь. А мне бы следовало быть на месте среди них, но я не могу. Но знаешь что я тебе скажу? Иногда мне кажется, что они не на месте там, где я, да! Поняла меня? Эх, думать так трудно!

С болезненным выражением на лице он проводит рукою по лбу. Горилла нетерпеливо рычит. Янки продолжает, роясь в своих мыслях.

Я, видишь ли, вот что хочу сказать. Ты можешь себе сидеть и грезить о прошлом – о зеленых лесах, о джунглях и о прочем таком. Тогда ты на месте, а они – нет. Тогда ты можешь смеяться над ними, не так ли? Ты – чемпион мира. А я – у меня нет прошлого, о котором стоило бы вспоминать, никакого будущего; у меня только то, что есть теперь, а это не то. Конечно, тебе лучше! Ты не можешь думать, не так ли? И говорить не можешь? А я и думаю, и говорю, и ничего из этого не выходит (Смеется.) Я не на земле, но и не на небе, понимаешь? Я в середине. Я пытаюсь разнять небо и землю, и мне достается с обеих сторон. Может быть, это и есть то, что они называют адом? А? Но вот ты – ты на месте! Да, да! Только ты одна на всем свете на своем месте, счастливица!

Горилла с гордостью рычит.

Вот поэтому они и тебя посадили в клетку, понимаешь?

Горилла рычит сердито.

Ну да! Ты меня поняла, а? Это так больно, и снаружи и внутри, – и только мы с тобою это чувствуем. Еще бы! Ведь мы – члены одного клуба.

Он смеется и вдруг яростно продолжает.

Какого дьявола! К черту их всех! Немного действия – это по-нашему. Это значит – быть на месте. Сбей их с ног и продолжай их бить, пока они не прикончат тебя пулей – сталью. Да, да! Хочешь со мною в компанию? Они тебя заперли в клетку. Хочешь с ними рассчитаться? Хочешь хоть раз развернуться как следует вместо того чтобы медленно околевать в клетке?

Горилла рычит утвердительно. Янки продолжает с бешеной восторженностью.

Я это знал! Ты – настоящая! Ты не выдашь до конца! Я и ты, мы – члены одного ордена. Мы устроим последний матч, да такой, что и зрители с ног полетят. Придется им впредь покрепче клетки делать, когда мы наше дело закончим.

Горилла рвет лапами прутья, рычит и прыгает с ноги на ногу. Янки вынимает из кармана пиджака «фомку», взламывает замок клетки и открывает дверцу настежь.

Помилование от господина губернатора! Выходи и пожми мне лапу! Я возьму тебя на прогулку по Пятой Авеню. Мы их сметем всех с лица земли и умрем при звуках музыки. Выходи, товарищ мой!

Горилла быстро выбирается из клетки, подходит к Янки и останавливается, глядя на него. Тот протягивает ей руку и говорит насмешливым голосом.

Пожми лапу – это таинственный знак нашего ордена!

Но что-то – возможно, насмешливый тон – приводит Гориллу в бешенство. Одним прыжком она обхватывает Янки и сжимает его в смертельном объятии. Слышен треск сломанных ребер, заглушенный крик Янки и его все еще насмешливый голос.

Эй ты, я не просил тебя целовать меня!

Горилла выпускает раздавленное тело, и оно падает наземь. Животное останавливается над ним, как бы размышляя, а затем поднимает человека, бросает его в клетку, захлопывает дверцу и исчезает во мраке. Со всех сторон несутся жалобные и испуганные крики обезьян. Тогда заметно, что Янки движется; он стонет, открывает глаза – и наступает глубокая тишина. Янки с болезненным усилием говорит.

У, дьявол! Ей бы со Збышкой померяться. Здорово она со мною расправилась. Теперь я кончен. Даже она не поверила, что я на месте. (Со страстным отчаянием.) М… м… проклятие! Куда мне деваться? Куда я гожусь? (Внезапно сдерживает себя.) К дьяволу! Не время хныкать теперь, понял? Не сдаваться до конца! Околей в своих сапогах!

Он схватывается за прутья клетки, делает страшное усилие и приподнимается. Смотрит кругом диким взглядом и заставляет себя улыбнуться.

А! Я в клетке! (Подражает отрывистому говору проводника в зверинце.) Леди и джентльмены! Попрошу перейти к этой клетке! Обратите внимание на одну и единственную… (Его голос слабеет.)…единственную и настоящую… волосатую обезьяну из джунглей…

Он бессильно опускается, падает и умирает. Мартышки снова кричат, жалобно и плаксиво.

Сноски

1

Так в издании 1925 года. В авторском тексте главный герой именуется так: Robert Smith, „Yank“. Слово „yank“, кроме презрительного названия американцев «янки», имеет и второе значение: «дергать рычаг, выдергивать». (Прим. ред.)

2

И. Р. М. – сокращенное название «Союза Индустриальных Рабочих Мира». (Примечание издания 1925 года.)

3

Grande-dame – светская женщина, знатная дама (франц.). (Прим. ред.)

4

Так в издании 1925 года. Вероятно, имеется в виду остров Блэквелл (ныне остров Рузвельта в Нью-Йорке), который в XIX веке был местом содержания городских преступников и сумасшедших. (Прим. ред.)

5

Так в издании 1925 года. (Прим. ред.)

Content

Юджин О’Нил
Волосатая обезьяна
Комедия древности и современности в восьми сценах

Действующие лица

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сноски