Вероника Трифонова

Ограниченная территория

Часть 1

Глава 1

Я открываю глаза. Вокруг одна чёртова темнота, в которой полыхают красные круги — мутное следствие воспалённых век.

Значит, ещё нет семи. Надо же — я проснулась ночью всего раз за две недели. Раньше такое случалось чаще.

Ничего не видно. Но невелика беда — к своему сожалению я и так могу рассказать, не боясь ошибиться, где и что находится в этом проклятом месте. С удовольствием бы вышвырнула эту информацию куда подальше из головы, но, к большому сожалению, сомневаюсь, что это мне когда-то удастся.

Завтра уже три месяца, как мне снова и снова приходится просыпаться в этом аду. Нет, я не отмечаю каждый свой день пребывания здесь какими-нибудь пометками на стене или чем-то похожим. Всё проще — тут каждый день сообщают дату.

Завтра наступит мой очередной маленький юбилей.

Боль в груди страшная: будто ремень, перетянув рёбра, сдавил их так, что они поломались и вонзились острыми осколками внутрь. Но в следующий миг я поняла, что это остановилось моё дыхание — я не могу выдохнуть. Сделав над собой усилие, с трудом выпускаю воздух из лёгких. Больно так, будто по дыхательным путям прокатился раскалённый огонь.

Пожалуй, выдох получился слишком стремительным — грудная клетка ещё не оправилась до конца после всего. Мысленно ругая себя, я с куда большей осторожностью, по каплям, делаю вдох и вдруг слышу хриплый стон.

Неужели снова…

Сердце успевает подскочить к самому горлу прежде, чем осознаю, что хрип издаю я.

Тут сон окончательно покидает меня, сменяясь на ставшие уже обыденными чувства сожаления и глухого отчаяния, к которым в последний месяц начало примешиваться мрачное равнодушие. Последнее стало моей защитой и проклятьем одновременно. Если оставлять чувства обострёнными, то так здесь сойдёшь с ума. А если превратиться в безразличное дерево — быстро сдашься.

Постепенно ко мне возвращаются и привычные ощущения. Их много во всём теле, и их нельзя назвать приятными, но самых невыносимых — два. Первое — это режущая боль в правом локтевом сгибе, я потеряла счёт тому, сколько раз мне протыкали иглами вены, пуская туда различную гадость. Хотя мучениям подвергали обе мои руки, правая страдала в два раза чаще и поэтому ныла постоянно. Днём я просто переставала обращать на это внимание, но утром, вместе с перезагрузкой сознания, тянущее жжение вновь обострялось.

Второе — отвратительный привкус во рту, напоминающий горелый пластик с углём, который не убирает никакое проглатывание слюны.

Горечь, отдающую даже в нос, вызывающую тошноту, прогоняет лишь тщательная чистка зубов. Ещё при этом, конечно, нужно суметь дойти до раковины — когда каждый шаг рискуешь грохнуться в обморок от головокружения, а держаться не за что, задача становится затруднительной.

Однако я всегда с ней справляюсь. Не хочу доставлять удовольствие тому, кто за мной наблюдает.

Включается свет. Я рефлекторно зажмуриваю глаза, но те уже привыкли к такому, так что через мгновение я снова вижу примитивную обстановку ненавистной комнаты.

Везде ослепляющий белизной свет. Белое здесь всё — пол, стены, потолок, дверь напротив, постельное бельё на пластиковой больничной кровати. Слева — тумбочка без ящиков с установленным на ней монитором. Экран был сейчас выключен, и его тёмное пятно разительно контрастировало с окружающей обстановкой, хоть и органично в неё вписывалось. Рядом бесхозно змеились провода.

Ещё дальше, за тумбочкой, стоял прикрученный к стене пустой штатив.

Вспомнив недавно пережитый курс капельниц, я вздрогнула и посмотрела направо, в сторону «санитарного угла». Тот представлял собой отгороженный покрытыми кафелем стенами закуток, где почти вплотную друг к другу располагались унитаз, раковина и душевая с не закрывающейся дверцей — всё из нержавеющей стали. Туда вёл ничем не загороженный дверной проём. В первые дни пребывания здесь я считала это место единственным, где можно спрятаться от постоянного наблюдения. Но позже оказалось, что даже напротив проёма установлена камера.

«Я уважаю чужие интимные процедуры. Но также я должен видеть состояние каждого. Оно может измениться в любой момент. И если это случится во время мытья в душе, я обязан это увидеть, чтобы вовремя оказать помощь».

Из уст этого ублюдка слово «помощь» звучало особенно иронично.

«Как будто ты поймал нас всех, потому что в чём-то помочь решил, тварь».

Прогнав из головы ненавистный спокойный голос и вместе с ним — приступ злости, возникший при воспоминании, я села на кровати и машинально уставилась на прямоугольный циферблат над дверью. Сейчас на нём высвечивалась дата — 21 октября. Ниже стояло время — 7:02.

Чуть выше табло сверкал глазок встроенной в стену центральной камеры.

Если бы я могла разбить эту дрянь — давно было уже сделала это. Вот только мне нечем. Из личных вещей у меня есть только головка зубной щетки без ручки, паста, мыло, шампунь, гель для душа и полотенце — и ничего из этого не годится для осуществления данной затеи. Бутылки были не слишком тяжёлыми, да и заполненными всегда только наполовину, а их горлышко, чёрт побери, было слишком широким, чтобы пустить в камеру струю содержимого. Тюбики с зубной пастой каждый раз были очень маленькими. А учитывая расположение камеры, не мог быть полезным и трюк с накидыванием вещей.

До моих ушей донёсся знакомый хлопок. Посмотрев на пол рядом с дверью, я машинально отметила, что завтрак уже принесли. Каждое утро, в течение первых пяти минут восьмого, в нижней части двери открывается небольшое окошко, в которое въезжает автоматически управляемая платформа с едой. Оказавшись внутри комнаты, она делает резкий наклон, тем самым сбрасывая содержимоё на пол, и втягивается обратно. По той же схеме выдаются обед и ужин — в начале второго часа дня и в начале седьмого часа вечера. Я засекала время её движения. Ровно семь секунд — именно столько требуется, чтобы доставить в палату еду.

Если, конечно, у тебя нет показаний для парентерального питания. У меня бывало и такое.

Я мельком бросаю взгляд на пищу и бегло оцениваю продукты. Плотно закрытый контейнер с плотным квадратом омлета, целлофановый пакет, через который проглядывается бутерброд: кусок чёрного хлеба с намазанным на него сыром или маслом. Неподалёку от этого валятся пластиковая банка с крепко закрученной крышкой, внутри которой переливается напиток. Цвет у него тёмно-жёлтый или светло-коричневый — зависит от того, как посмотреть. Больше всего эта банка смахивала на ту, в которой приносят анализы. Когда я только попала сюда, то всерьёз подумала, что он заставляет меня принимать чью-то мочу — что это его ещё одна форма издевательства. На самом деле же это оказывался чай или яблочный сок. Учитывая два фактора — небрежность подачи еды и то, как этот гад заботится о собственной безопасности, — вся провизия доставлялась плотно закрытой, а в качестве упаковочного материала служили пластик, целлофан либо бумага.

Я снова поморщилась — вкус жжёной пластмассы во рту никуда не исчез. Пожалуй, сейчас мне есть точно не хочется — да и продукты не станут вкуснее, если смешать их с едкой золой.

Кое-как я добралась до раковины и выполнила все необходимые гигиенические процедуры. Отвратительный привкус стал слабее, но тошнота ещё не прекратилась. Я уперлась руками в металлические края раковины и сделала пару глубоких вдохов. Отлично, уже лучше. Остальная слабость пройдёт только к обеду, — это уж я знаю на практике.

Подняв дрожащую руку, я убрала с мокрого лба прядь прилипших к нему чёрных волос и почувствовала, как локоть вновь отозвался мучительной болью. Включив холодную воду, сунула его под кран и держала примерно минуту. Под водой цепь огромных сине-фиолетовых с красным синяков, слившаяся в одно чернильное месиво, выглядит причудливым сине-красным узором. Считая про себя секунды, я воображала, что с каждой пройденной секундой кошмарные следы издевательств становятся всё бледнее, стекая в прозрачную воду вместе с моими слезами.

Ещё раз прополоскав рот, я зачерпнула в ладони холодную воду и плеснула себе на лицо. От того, что мои руки тряслись, я немного не рассчитала, и большая часть брызг попала прямо на белую футболку. Посередине моей груди образовалось мокрое пятно.

Выругавшись, я закрыла краны и пошла обратно к кровати. Голова шла кругом, а запах жжения, казалось, теперь перебрался в мой нос, сливаясь с ещё более худшим — запахом обработанной хлоркой медицинской палаты, образуя единый аромат сущего ада.

Путь до постели казался вечностью. Добравшись, наконец, до неё, я тут же упала и закрыла глаза, чувствуя, как в ушах стучит кровь. Мне нужно успокоиться и ещё немного поспать. Только так я смогу нормально позавтракать.

Странно, но перед тем, как заснуть, я слышу голос папы.

«Катюшка! А ну-ка слезь с трактора, упадёшь к чёртовой матери!»

Кажется, тогда мне было года четыре.

Вдруг, неожиданно для самой себя, я хихикнула — то ли наяву, то ли уже во сне.

«Нет, папа. На самом деле ты употребил тогда менее приличное выражение».

Глава 2

— Папа, у меня всё отлично. И у Антона тоже. Я передам ему твоё приглашение, но не знаю пока, сможем ли мы приехать на выходные.

— Катюха, опять что ли работы много? Да перестань! Хватит перерабатывать. В субботу и воскресенье без вас точно найдётся, кому мыть пробирки, ха-ха-ха!

Вздохнув, я в очередной раз перехватила рукой запотевшую трубку служебного телефона и глянула направо в окно, где половину обзора закрывал проступающий угол стены здания. Конечно, я могла бы в очередной раз напомнить папе, что в лаборатории нормальной и патологической физиологии человека, где я работаю в должности ведущего научного сотрудника, почти везде используют несколько иное оборудование, но в этом не было смысла — всё это он прекрасно знает. Просто каждый раз шутить надо мной доставляет ему особенное удовольствие. Хотя здесь может так же играть роль менталитет обычного жителя маленького городка Красногорска, большую часть жизни работающего агрономом в колхозе соседней деревни Поздняково. Жизнь такого обычного труженика и рабочего, как мой отец Семён Ляпунов, как правило, проста и безгранично далека от понимания тонких проблем всего выходящего за рамки самоотверженного и добросовестного труда во благо производства урожая и собственного заработка. «Нормальная работа» и «что-то там вы себе придумали» — вот разграничительная черта всех профессий для моего отца.

— И пробирки, пап, и электрокардиографы. Но ты только не обижайся, если не выйдет. Понимаешь, мы с Антоном в эти выходные решили…

— Ой, ой, ой, Катюха, всё. Не говори мне такое личное, вы ж супруги. Одно скажу — надеюсь, в ваших планах может быть найдётся время навестить стаааарого дядю Семёна…

— Пап, ну это уже шантаж. Мы были у тебя в прошлые выходные. Понимаю, у вас с… Устиньей важное… ммм… открытие, и я вас поздравляю. Спасибо, что пригласили, но извини, пап, мы с Антоном запланировали этот поход ещё два месяца назад, специально выбрали время — знаешь, как это было сложно. Папа, ты только не обижайся! Мы обязательно приедем. Быть может, в следующую субботу.

В трубку донёсся тяжёлый стон.

— Аааа… ты уже всё называешь открытием. Я никогда не привыкну к твоим словам, доча.

— Папа, я одиннадцать лет в НИИ работаю, плюс три года аспирантуры. Ты мог бы.

— Ой, Катюха, не умничай. Умная, как обычно. Ладно… Кстати, эти оболтусы случайно едут не с вами?

— Ты про Марго и Тима? Да, скорей всего.

— Ясно. Так если они передумают, то, может, придут к нам? Они почти члены нашей семьи.

— Вряд ли передумают, папа.

— Н-да, жалко. Ну Лёвка и Тихон с семьёй точно будут.

— Вот как? Мило. А кстати, дядя Лёва уже отдал тебе газонокосилку? — спросила я и тихонько хихикнула. Мой папа и его коллега, главный инженер колхоза Лев Вердин, всегда были закадычными друзьями, периодически берущими друг у друга в долг всё, что только придумают. Если они и ругались, то как раз из-за того, что один долго не отдавал другому очередную «взятую напрокат» вещь. Папа всегда утверждал, что виноват в основном был дядя Лёва, но я-то не раз слышала, как сам он дома периодически бурчал на хозяина, просящего свои вещи назад. «И зачем Лёвке так срочно микроволновка? Сам-то через неделю в Москву на два дня сматывается, нет бы, мне оставил, дома всё греть куда проще. Да, нашу я сам сломал. Ну и что? Куплю потом. Нет, с ним в Москву не поеду. К нам завезут скоро, подождём. Через пару месяцев — да это нормально! Может, Лёвка и снова про свою забудет!»

Но, не считая этого, приятелями они былине разлей вода. Сам дядя Лёва жил также в Красногорске, недалеко от нас, а его старший сын Тимофей с детства и по сей день является нашим с Антоном лучшим другом. Младший, Тихон, проживает в том же Поздняково вместе с женой и трехлетним сынишкой.

— Катюха, это наш с Устиньей план! Я-то давно догадываюсь, что Лёвка газонокосилку сломал. И теперь точно никуда не денется — подарит её нам на праздник, ха-ха-ха!

— Пап, Устинья бы до такого не додумалась. План точно был только твоим.

— Эх, раскусила, доча! Ладно, признаю. Ну что же, хоть ты и пытаешься удрать, но мы всё равно ждём и тебя, и Антона.

— Папа…

— Катюха, Ленок у тебя? Она говорила, к тебе сегодня зайдёт. Передавай ей привет. И бери с неё пример. Лена не отказывается ехать ко мне. Вот кому достанется больше всего наследства!

— Ну… — я начала было шуточно возмущаться, но отец, захохотав, уже отключился.

Я, закатив глаза, положила трубку на рычаг. Прикрыв глаза на пару секунд, я вновь их открыла, а затем пошевелила мышкой компьютера. Экран тут же загорелся, и на нём возникло письмо — то самое, которое я дописывала перед самым звонком отца. И почему, чёрт возьми, мой мобильный час назад ни с того ни с сего сломался? Из-за этого я в начале разговора с папашей ещё с минуту выслушивала возмущения на тему «Катя, ты ещё и скрываешься от меня!» Уверена, он звонил ещё и моему мужу. Или звонит прямо сейчас.

И кстати, надо будет заехать сегодня в ремонт…

Я вновь подняла глаза на экран. Следующие полчаса я потратила на комбинацию результатов, полученных при выполненном нашей командой исследовании. «Фенотипическое разнообразие кардиомиоцитов» — так оно называлось. Задача состояла в том, чтобы выявить среди нормальных фенотипов патологические, соотнести их с таблицей соответствующих заболеваний сердца и совместно с генетиками и клиническими фармакологами разработать планы дальнейших исследований и схемы проведения лечебно-профилактической работы в рамках указанных патологий. На основании этого нужно будет обозначить подопытную группу — те патологические фенотипы и связанные с ними заболевания, с которыми будут проводиться эксперименты с помощью недавно разработанных фармакологических препаратов, то естьпроверять их эффективность в лечении заболеваний. Это мы будем проводить вместе с ещё одной лабораторией нашего отдела физиологии и биохимии — собственно лабораторией биохимического анализа, уполномоченной в проведении исследований в области клинической и экспериментальной фармакологии. Данная функция появилась у них шесть лет назад после того, как директор НИИ патологии человека открыл собственную фармакологическую компанию, а заодно клинику. Разумеется, наш институт сразу же превратился в основную базу проведения исследований и клинических испытаний, а пациенты больницы — в первых испытуемых-добровольцев.

Когда я сверялась с надписями под изображениями микропрепаратов, в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я вполголоса, не отрываясь от снимков.

— Ещё раз привет. Ты занята? Я не вовремя? — раздался знакомый женский голос.

Повернувшись на звук, я увидела свою сестру Лену, наполовину зашедшую в кабинет. Держась за ручку двери, она так и не решалась затащить своё сбитое тело целиком в помещение.

— Да заходи, — махнув рукой, я повернулась к экрану и спешно нажала на значок сохранения текста.

Моя сестра, открыв-таки дверь, обошла стоявший слева возле неё чёрный кожаный диван и, прикрыв створку, ненадолго задержала свой взгляд на длинном деревянном шкафе-горке у противоположной от моего места стены. Если что и могло её там заинтересовать, то явно не ряды разноцветных папок и скоросшивателей, а копия картины Станислава Жуковского «Интерьер комнаты» — уютной комнатки с окном, которая до ностальгии сильно походила на внутреннюю обстановку нашего дома в деревне.

Надо же — вспомнила о фармакологии, и Ленка тут как тут. Моя старшая сестра как раз трудится провизором в вышеупомянутой фармакологической компании с названием «Филин» — в честь фамилии основателя, Павла Филина. Их здание, как и здание больницы, расположено рядом с корпусами НИИ, но, несмотря на близкое соседство, на работе мы с Леной видимся нечасто. И сегодня был один из тех редких дней, когда она пришла навестить наш отдел в связи со служебными делами.

— Ну и как фармацевтический анализ? — поинтересовалась я.

— Нормально. Все лекарственные средства, поступившие к нам в понедельник, мы оценили по необходимым параметрам.

— Это хорошо. Значит, ты на сегодня свободна?

Лена кивнула, подошла к моему столу и уселась на кресло напротив стола, предназначенное для посетителей. Затем схватила с края стола синюю кружку с недопитым мною утром кофе и сделала большой глоток. Выругавшись, что напиток ожидаемо холодный, она вернула кружку на прежнее место и принялась поправлять белый халат, надетый поверх чёрного трикотажного платья.

Внешне мы с сестрой очень похожи. Только то, что она старше меня на двенадцать лет (в этом году ей исполнилось сорок восемь, а мне — тридцать шесть) и обладает более объёмной фигурой (что, впрочем, ей идёт), может помочь сейчас нас различить. Ещё у нас разные прически: волосы Лены сейчас по длине достигают углов лопаток, а мои после недавней стрижки буквально на два сантиметра ниже мочек ушей. Но если взять её фото примерно пятнадцати-двадцатилетней давности, то даже наши родные затруднятся так сразу сказать, какую именно дочь Семёна Ляпунова они видят на снимке. У нас обеих высокий рост (метр восемьдесят — у меня и на сантиметр ниже — у сестры), прямые чёрные волосы, пухлые щёки и большие карие глаза. «У тебя взгляд милого плюшевого мишки», — так любит говорить Антон. Цвет волос и глаз достались нам от отца, а рост и выразительные черты лица («изящные, словно кукольные», — говорили наши родственники) — от мамы. Помимо сестры, у меня ещё есть два старших брата.

— Лена, папа сегодня звонил. Приглашал меня с Антоном на «очень важное событие».

— А, — сестра хитро прищурилась, но, видимо, распознав в моём голосе презрение, тут же сменила выражение лица на сочувственное. — Ты всё-таки отказалась приехать?

— Знаю я, что за событие, — я закатила глаза. — Папа объявляет всей семье про свои новые отношения с женщиной из деревни Поздняково. Речкина Устинья. Сорок шесть лет. Воспитательница в детском саду и мать семнадцатилетнего подростка Савелия от первого брака.

— Они уже год как встречаются, — осторожно пояснила Лена. — Это и так не было секретом. Просто сейчас папа хочет рассказать об этом открыто.

— Очередной повод закатить торжество, всё в стиле нашего папы, — хмыкнула я. — Не будет ничего страшного, если я и мой муж его пропустим.

Лена, слишком уж понимающе посмотрев на меня, отвернулась и выдержала длинную паузу. Затем, наконец, сказала:

— Катя… мне кажется… ты до сих пор не можешь смириться с тем, что папа нашёл кого-то… после смерти мамы.

— Неправда, — я, стараясь говорить беспристрастно (уж это мне в случае чего всегда удавалось), покачала головой. — Мамы нет уже семь лет. Папа имеет право быть счастливым. Жизнь продолжается. И мы с Антоном правда не можем приехать.

— Оставь свою нейтральную рациональность, — отмахнулась сестра. — Ты постоянно её включаешь. Стараешься мыслить логично, в итоге разумом думаешь одно, а сердцем — другое.

— Иногда отбрасывать эмоции необходимо. Иначе ты не увидишь важные пути решения, — парировала я.

— Ладно, Катя. Не буду пытаться тебя проломить. Только скажу — во втором браке нет ничего… предосудительного. Бывает ведь так, что первый супруг… умирает. Ну или не буквально, а в плане чувств.

— Это ты про свою ситуацию? — уточнила я. Со своим первым мужем, электриком Иваном Илаевым сестра развелась десять лет назад. Итогом совместного проживания длиною в пятнадцать лет для Лены стали двое детей — сын Егор и дочь Лиза, двухкомнатная квартира и фамилия, оставленная на всю дальнейшую жизнь.

— Да хоть бы и про свою. У нас с Ваней такая любовь была! Ты маленькая тогда была, не помнишь. А потом что? Всё. Чувства ушли, остались одни упреки и претензии. Да ещё он и налево стал бегать, а не пытаться что-то решать. И вот. Олежку-то я спустя всего два года встретила. Ну это ты помнишь…

— Ага.

— Полюбила. Теперь и Ева у меня есть благодаря этому, уже в школу вот осенью пойдёт. Так что…

— Лена, просто твой Ваня был, уж прости, полный козёл. От него бы любая ушла. Это даже не обсуждается. А насчёт присутствия на отцовском празднике я своего решения не меняю. Кстати, радуйся, — ты поедешь, вот папа тебе и больше наследства оставит. Не смотри на меня так, это его слова.

Сестра расхохоталась.

— Он так сказал? Ну нет, пожалуй, от газонокосилки я, если что, откажусь.

— А зря! — я засмеялась в ответ.

— Да и ладно. Может быть, Грише или Саше что-то из техники перепадёт. Гриша со своими-то точно едет. А с Сашей пока не говорила.

— Едет. Я у него вчера спрашивала, — ответила я. Григорий — брат-близнец Лены, а Александр — самый первый ребёнок моих родителей, старше двойняшек на полтора года. Наши братья также уже давно обзавелись собственными семьями.

— Ладно, — сестра встала. — Если переменишь своё решение — дай мне знать.

— Уже уходишь?

— Да. Мне надо ещё к Грише заехать. Я обещала ему посидеть с внучкой.

— О, ну тогда конечно. Кстати, если ты к ним отправляешься, — я открыла нижний ящик стола, достала оттуда белый пакет и протянула его Лене. — Передай Жене с Артемом, пожалуйста. Это от нас с Антоном. Для Есени собрали. Хотели им подарить, да всё никак не выходило.

Женей звали мою племянницу, двадцатитрехлетнюю дочь брата Гриши. Артёмом — её мужа, а Есенией — их маленькую дочку, которой на днях исполнилось восемь месяцев.

— Хорошо, Катя. Да, то, что тебя не будет у папы, никто не удивится. Ты ведь вечно занятая, — под мой утвердительный кивок Лена взяла пакет. — Кстати, Женька молодец, что соблюла нашу семейную традицию. Хотя она и отпирается, что имя для дочки ей просто понравилось.

— Может, и совпадение, — ухмыльнулась я. По странным стечениям обстоятельств, многие имена в нашем роду начинались на букву «Е». — Но, — я встала, чтобы обойти стол и обнять сестру на прощание, — уж кто-кто, но ты, Лена, поддержала эту традицию на все сто процентов.

Глава 3

Спустя пару часов я, поднявшись на третий этаж, наконец-то подошла к кабинету, на двери которого висела табличка с именем, знакомым до боли. Тихо поворачивая ручку двери, я чувствую, как сердце радостно сжимается от предвкушения желанной встречи.

И вот он — сидит за рабочим столом, склонившись над чем-то, что, я уверена, является новым увлекательным рабочим проектом. Стол его был расположен рядом с окном, так что муж был лицом к нему и спиной ко мне, так что я видела лишь его спину, плечи и затылок с копной густых тёмно-каштановых волос. Халат он уже снял, оставшись в серых карго и чёрной футболке-поло, что так ему шла. Несмотря на официальность здешнего места работы, строгого дресс-кода в НИИ не было. «Главное, халат и соблюдение стерильности в соответствующих зонах. А так хоть в трусах ходите», — шутливо пересказывал Антон всем подчинённым слова Петра Владимировича Гаврилюка, заведующего отделом. Конечно, и главный, и мой муж немного преувеличивали — в нижнем бельё я за все годы работы здесь никого так и не встретила. Но свободной форме одежды и я, и Антон были искренне рады — как заведующему лабораторией и его заместителю, нам больше, чем остальным сотрудникам, приходилось работать в собственных кабинетах (составление отчетности, комбинация данных и прочие формальности). Собственно, и работы, где бы приходилось полностью облачаться в медицинскую одежду, у нас практически не было. В связи со всем этим отсутствие необходимости соблюдать строгий стиль одежды (который мы оба не особенно любим) было отличным подарком судьбы.

— Привет, — подошла я сзади и обняла его. — Я вижу, кто-то ещё весь в делах? Пора бы уже заканчивать. Конец рабочего дня на носу.

— Сейчас, сейчас, милая, почти закончил, — сказал Антон, не отрывая взгляда от экрана компьютера. Свободную левую ладонь он положил на моё правое предплечье.

— Антимикробные пептиды? — наклонившись, я прочитала название статьи, которую читал муж, и понимающе улыбнулась. — Если открыть больше их видов, то это поможет…

— Создать новые антибиотики, — снова, как и всегда, закончил Антон. — В наши времена антибиотикорезистентности это будет как нельзя кстати. Думаю, в ближайшие три месяца нам стоит начать эту работу совместно с отделом иммунологии.

Закрыв вкладку со статьей, он наконец-то повернулся ко мне. Уже в который раз за двадцать три года, что знаю Антона Бирюченко, я увидела его лицо. Было время, когда оно принадлежало и пятнадцатилетнему мальчишке, звезде школьной футбольной команды и мечтой всех девчонок, в которого я когда-то влюбилась, и молодому аспиранту МГУ, за которого я, выпускница того же вуза и тоже биологического факультета, вышла замуж. Теперь же обладатель этих красивых черт был взрослым мужчиной тридцати восьми лет, сидящим сейчас передо мной. За прошедшие годы Антон обзавёлся несколькими морщинками, самыми заметными были мягкие полукруги вокруг уголков рта и озорные черточки под глазами — я всегда объясняю это следствием того, что мой муж очень весёлый и улыбчивый человек. Что касается волос, то на висках же у него появились седые проблески.

Но в остальном Антон не изменился: всё та же непослушная копна волос, которая укладывается в прическу только благодаря долгим стараниям; густые брови; большие, так напоминающие мои собственные, карие глаза с неугасающим огоньком любопытства и доброго света. Благодаря своему размеру они единственные выбивались из симметричного соответствия его правильных, небольших черт лица: аккуратного носа, выступающих скул и заострённого подбородка. Даже маленькая округлая бородка, которая, огибая губы, превращалась в усы, была идеальным продолжением линий.

— Любимая биофизика вместе с твоим новым увлечением — иммунологией. Кстати, ему исполнилось два года.

— Что ты так улыбаешься? — спросил Антон, но в глазах его уже вспыхнули понимающие искорки, а губы тронула ответная тёплая улыбка.

Поднявшись со стула и оказавшись вровень со мной, муж притянул меня к себе и нежно поцеловал в губы. Я почувствовала приятное щекотание.

— Сейчас пойдём, — он ласково убрал с моего лба упавшую прядь волос.

— Это самая непослушная часть моей прически, — я невольно улыбнулась и хихикнула, ощущая, как по телу прокатилась волна тепла — будто только что вошла под струи горячего душа. — Она всегда падает. Даже когда у меня длинные волосы.

— У тебя замечательные волосы. А эта особенность тебе очень идёт. И напоминает о твоей внутренней ранимости. Иногда ты кажется очень жесткой. Я, конечно, знаю тебя, и то, что ты добрейший человек и никогда никого не обидишь. А если вдруг и обидишь случайно, то сразу раскаешься и побежишь угощать печенькой. Но все-то этого не знают. А со стороны вообще пугает. В такие моменты я прямо забываю о своей милой Катюше!

— Ой, да брось ты, — увидев в его глазах смех, я хотела шутливо ткнуть его в бок, но не успела — схватив прядь моих волос, он приложил ту к моей верхней губе наподобие усов: — Суровый, суровый начальник.

— Если ты про случай с придурками-работниками, сломавшими электротермометр, то кто-то должен был это сделать, — фыркнула я. — А так я только твой зам, причём меня повысили до этой должности всего два месяца назад. Ты у нас больше начальник, — я помотала головой, сбрасывая «усы». — Главнее тебя в этом НИИ всего три человека.

— Но я не такой уж и страшный шеф.

— Антон, ты самый лучший начальник! В меру страшный, в меру заботливый, терпеливый, а главное — мудрый, — я подмигнула ему.

— Милая, ты мне льстишь, но мне это нравится, — засмеялся муж. — И знаешь, — Антон лукаво посмотрел на меня: такой взгляд у него появлялся, когда он хотел сказать что-то понятное лишь нам обоим. — В свете сегодняшних новостей нам обоим придётся стать более грозными. Причём тренироваться надо уже с сегодня.

Обняв меня ещё раз, муж пошёл к шкафу.

— О чём ты говоришь? — пробормотала я, подходя к его столу. — Кстати, давай пока выключу компьютер. Ты там сохранил всё, что надо? На всякий случай уточняю.

— Да, всё нормально, выключай. Ай, ладно, без куртки до машины дойду. Там вроде тепло. В ней я совсем сжарюсь.

— Верно, середина мая на улице. Сейчас там плюс двадцать один. Так что ты хотел сказать?

Усевшись за стол, я заметила на рабочем столе монитора незакрытую вкладку с документом и тут же кликнула на неё. Антон очень ответственный, и если он сказал, что всё в порядке, значит, ему можно доверять. Но лучше всё-таки ещё раз нажму на значок «сохранить».

— Как — что? А ты сообщения в диалоге не видела?

— Да у меня телефон сегодня сломался. Забыла сказать…

Мельком изучив текст, я в самом его верху, под заголовком, увидела фото. Впрочем, и заголовок представлял собой фамилию и инициалы изображённого на нём молодого коротко стриженого брюнета.

— Ох…

Я быстро пробежалась по строкам. Никакой новой либо шокирующей информации там вроде бы не было. Впрочем, ужасало само событие, в связи с которым эта статья, как и многие предыдущие, вообще появилась.

— Ты тоже думаешь о том, что с ним могло быть? — сочувственно проговорила я, повернувшись к Антону и посмотрев на него. Тот грустно опустил взгляд.

— Да. Я всё ещё надеюсь, его найдут. Этот парень был классным.

Я кивнула, вздохнув. Хотя Эдик Котов был младшим лаборантом в биохимии, мы с Антоном, бывало, общались с ним. Началось это с того, что молодой человек выручил нас, когда у машины Антона прокололось колесо, да ещё запасного, как назло, не оказалось. К слову, у каждого из нас есть личный автомобиль, но в НИИ мы с мужем, в связи с совпадающим графиком работы, обычно предпочитаем добираться на чьём-то одном. Котов, который оказался тогда на парковке, быстро как нашёл нужное колесо, так и поставил. На следующий день мы отблагодарили парня, позвав его на ужин. Так он стал нашим тем самым приятелем, с которым можно остановиться поговорить при встрече, попить чай в столовой и помочь каким-либо советом. А ещё Эдик отлично разбирался в сортах и качестве колбасы и сыра, и поэтому весь наш отдел знал секретные места столицы, откуда эти продукты можно добывать в лучшем виде и по доступной цене. Да и сам он, вежливый, отзывчивый и бесконфликтный, за год работы в лаборатории успел заслужить симпатию многих. Так что, когда первого мая он вдруг бесследно исчез, многие, в том числе и мы, были потрясены.

— Полиция так ничего и не выяснила, — озвучила я давно всем известный факт. — Жил один, не был богат, в отношениях не состоял. Подозреваемого вычислить трудно.

Я замолчала, не желая придумывать и озвучивать возможные несчастья, которые могли постичь бедного лаборанта. Отогнав от себя мысль, что тело Эдика с проломленным черепом доваривается сейчас в каком-нибудь канализационном люке, я вновь повернулась к монитору, закрыла документ и выключила компьютер. Несколько секунд на экране светился серый филин с хищными жёлтыми глазами — заставка в виде логотипа НИИ (ранее он принадлежал фармакологической компании, главное здание которой располагалось по соседству с основным корпусом исследовательского института и больницей, и лишь пару лет назад официально стал и нашим). Затем его сменил матовый чёрный фон.

В кабинете на несколько секунд стало тихо. Затем Антон произнёс:

— Кажется, в последний раз Эдика видели с Валей Мальковым.

Я, переведя глаза с тёмного монитора на серую поверхность стола, покачала головой.

— Ты подозреваешь Валю? Серьёзно? Нет, это исключено. Он не такой. Настолько я его знаю, он вообще не похож на того, кто может напасть на человека. И Эдик пропал вообще не на территории НИИ, а в своём районе, в Южном Бутово — это другой конец Москвы.

— Почему ты его так оправдываешь? И когда ты успела его получше узнать, раз говоришь, что он может, а что — нет?

— Так-так, — развернувшись, я иронично посмотрела на мужа. — Кто-то у нас тут явно ревнивый.

— Причём тут это, — Антон попытался сделать равнодушный вид, но данный акт был с треском провален. — Просто он всегда казался мне мутным типом.

— Он всего лишь… не слишком общительный, — я постаралась не улыбнуться. — Ну, ещё своеобразный.

— Но с тобой разговаривает. Да весь отдел замечает, что ты ему нравишься, — на этот раз Антон проявил больше актёрского мастерства, так что данная реплика прозвучала у него вполне правдоподобно шутливо.

— Валя… Мальков не так часто меня видит. Он ведь тоже из биохимии и, кстати, редко покидает лабораторию. Ну вот, ты заставляешь меня оправдываться, — хихикнула я, встала, подошла к Антону и обняла его. — И плевать, кому я там нравлюсь. Главное, что мне нравишься ты.

Я поцеловала мужа в губы.

— И не мечтай, что когда-нибудь от меня избавишься.

Муж виновато и растроганно улыбнулся.

— Я знаю, Кать. Иногда я бываю чертовски ревнивым.

— Это точно, — хмыкнула я и провела рукой по его волосам, затем хлопнула по плечу. — Идем. Нам ещё собираться к завтрашнему путешествию. И заехать сейчас в сервисный центр — мой телефон срочно нуждается в починке.

— Можно показать его Тиму. Он точно разберётся, что с ним. Потом починит — завтра-послезавтра тебе всё равно можно обойтись без мобильника.

— Знаю, но так будет дольше. Я лучше сдам его в ремонт сегодня и получу на день-два пораньше. И мне неудобно лишний раз загружать нашего друга работой.

— Хм. Как знаешь, — Антон пожал плечами и открыл дверь кабинета, пропуская меня вперёд. — Но может, если всё будет хорошо, в понедельник Тим тоже будет здесь.

— В смысле? — я остановилась, глядя, как муж закрывает дверь.

Повернувшись ко мне, Антон ответил:

— Катюш, очень плохо, что в связи с поломкой телефона ты лишилась доступа ко всей информации. И к нашему диалогу с Марго и Тимом.

И, улыбнувшись, добавил:

— Они хотят устроиться к нам в НИИ.

* * *

Если бы папа знал, где я, он бы точно нашёл способ вытащить меня отсюда — или хотя бы сделал всё возможное. Ворвался бы сюда на тракторе, снёс бы все чёртовы замки и двери с их магнитными кодами, собрал бы всех своих приятелей с города Красногорска и деревни Поздняково. И по всем этим причинам то, что он не найдёт меня и даже не станет этого делать, лишь к лучшему. Я бы никогда не пожелала ему попасть сюда, и чтобы с ним творили то же, что и со мной. Со всеми нами. И тем более — чтобы это случилось при неудачной попытке моего спасения.

Отец у меня боевой. Мне часто говорили, что я в него. Но почему тогда за три месяца я не смогла сделать ничего, чтоб отсюда выбраться? Все попытки оканчивались ничем. Этот психопат издевался надо мной, всё время демонстрируя, что он умнее меня. Каждый раз, когда я думала, что на верном пути, это оказывалось его очередной ловушкой и способом позабавиться надо мной. Продемонстрировать мне это место как олицетворение всего, на что он способен. Похвастаться своими гнусными трудами.

Под дверь снова сбрасывают еду. Значит, пришло время обеда.

За три месяца этот звук стал для меня самым ненавистным в мире — и одновременно я каждый раз ждала его, при этом злясь на себя. Пищевой инстинкт. Рефлекс, как у собаки Павлова. Люди так похожи на животных — но в его философии они практически им равны.

Я по привычке ощупываю безымянный палец правой руки и понимаю, что привыкаю к этому ощущению. След от обручального кольца тоже успел исчезнуть. Он пытается забрать у меня всё. И даже воспоминания. Лишить меня личности, сделать послушной игрушкой, восковой куклой…

Я с силой сжала кулак. Ни за что не позволю ему этого сделать.

Глава 4

В тот день мы шли дольше обычного. Путь до конечной точки — поля, с одной стороны которого было широкое озеро, а с другой — лес, вдоль которого тянулись опоры линий электропередач, занял вместо семи часов все девять. Для разнообразия мы немного отклонились от привычного маршрута, и Антон, обнаружив разрушенную скалу у ручья, предложил остановиться, чтобы собрать образцы горных пород — это было ещё одним его увлечением. В то же время Марго пришла в голову идея набрать родниковой воды, а так как дополнительных бутылок не оказалось ни у кого, она сообщила Тиму, что так и быть, он может допить тайно открытую им ещё утром бутылку пива.

— Зай, как ты догадалась? Я же себе спецом купил убойно мятную жвачку! — послышался за моей спиной знакомый баритон друга.

Я обернулась. Тимофей — мужчина плотного телосложения, с тёмно-русыми буйно вьющимися кудрявыми волосами и с неизменно отросшей щетиной, сейчас стоял в паре метров от меня. Подняв брови и вопросительно прищурившись, он глядел на стоявшую напротив жену, а в его голубых глазах плясали бешеные черти. В исполнении Тима этот взгляд был особенно смешным — из всех его кривляний это, я думаю, удавалось у друга лучше всего. Даже в походе он нацепил на себя синюю рабочую одежду, в которой работал в мастерской, когда чинил очередной неисправный механизм. Сейчас куртка его была расстегнута, и из-под неё была видна хлопковая тёмно-синяя футболка.

— По твоим постоянным отлучкам, да ещё вместе с рюкзаком, — со смехом, сопровождаемым качанием головой, звонко ответила ему Марго. Голос у неё был высокий и очень приятный на слух. Заметив, что я наблюдаю за ними, она улыбнулась, и подмигнула мне. Я в знак одобрения кивнула ей и постаралась незаметно от Тима показать ей на пальцах знак «окей».

Тридцатитрёхлетняя Маргарита, была самой маленькой в нашем неподражаемом квартетекак по возрасту, так и по росту. Худенькая фигурка, светлые волосы (забранные сегодня в высокий хвост), карие глаза, веснушки и слегка вздернутый нос — весь её облик был отражением храброго, весёлого и озорного характера. Чем-то она даже напоминала лисичку — вот только отнюдь не являлась хитрой.

Помимо остатков пива, Тиму пришлось допивать также и газировку. Вопрос, зачем он взял в поход двухлитровую «пепси» дополнительно к необходимым воде, чаю и, понятное дело, алкоголю, ему можно было не задавать. Ведь каждый, кто длительно общался с Тимофеем Вердиным, знал ответ: если ему захотелось чего-то вкусненького, и он не может получить это в ближайшие «да, мать его, день или даже два», то настроение его будет испорчено. Ну, как испорчено — ворчливость у Тима появится точно. Больше всего он любил шашлык и любые другие блюда из мяса: «только не из дерьмового, и чтобы побольше»; а кроме того, пиво и картофельные чипсы, из-за чего к его крупной, мощной фигуре приставали порою лишние килограммы. Иногда из-за его пристрастий страдали и мы трое. Например, как тогда, на ручье — газировку пришлось допивать мне, Марго и Антону, которого пришлось спешно оторвать от изучения камней.

— Тим, о боже, завязывай уже с этой пакостью, — простонал муж, отрываясь от бутылки с таким видом, будто только что выпил концентрированную лимонную кислоту. — Или хотя бы пей без нас. При всей нашей любви к тебе не думаю, что кто-то хочет заработать гастрит.

— Тоха, друг, если я буду бухать без вас, то во-первых, я быстро сопьюсь, а во-вторых, вы обидитесь, — расхохотался Тим. — Смотри, осторожней с советами — а то до привала ничего у нас из бухла не останется.

— Мы тебя не будем тащить, — в тон ему ответил Антон. — Да, Катя? — муж подмигнул мне.

— Конечно, — мгновенно поняла я намёк. — Мне хватило в тот раз, когда ты выскочил из машины в одних трусах и носках, заорал про сушняк и кинулся к ближайшей луже.

Этот интересный случай действительно был два года назад, когда мы вчетвером вернулись в Москву с дня рождения его младшего брата.

— Катюха, да не было этого! — попытался оправдать себя Тим под громкий смех остальных. Сам, впрочем, при этом улыбаясь. — Я ничего такого не помню!

— Да? Тогда тебя, наверное, надо было в этой луже и оставить. А кстати, ты хотя бы запомнил, как до этого за столом, когда Люся с Андреем поцеловались, ты начал всем хвастаться, как они тебя возбудили, и кричал про большую грудь твоей жены?

— Ещё и образно всё это руками показывал, — смеясь, ответила Марго. — Не, иногда сама не понимаю — как живу с таким придурком? Пожалуй, я была бы не против, если бы тебя изолировали куда-нибудь подальше от меня и всех нормальных людей.

— Да ладно, конфетка, всем было весело. Катюха смеялась, а ты вообще от ржача упала под стол, — ответил явно довольный собой Тим.

— Минутку, а где тогда был я? — нахмурился Антон. — Почему я не помню этого зрелища?

— Друг, тебе бухать много нельзя. Тебе, как обычно, малой дозы хватало — после неё ты сразу спать завалился, а мы продолжили веселиться.

— А, точно. Между прочим, ещё я просил тебя следить за гостями, — с иронией произнёс Антон.

— Друг, ну ты точно был пьян. Я ещё удивился этому, но, честно, пытался держаться, как мог.

— Ой, сказочник! Ты же первый и побежал всем наливать ещё, — заметила Марго.

— Ладно, сдаюсь. Но кстати, хорошо, что мы это вспомнили. А знаете, почему?

— Нееееет, — простонал Антон, поняв ответ.

— Дааа! — торжествующе воскликнул Тим, хватая свою жену за левую руку и поднимая ту вверх вместе со своей. Марго сориентировалась — по быстроте её реакции не уступали мужу — но всё же выронила находящуюся в правой ладони бутылку с уже набранной водой обратно в ручей.

— Нет, Тим, нет. Даже не мечтай. Вердин, я задницу тебе оторву, ты понял?!

Смотря на высокую, стройную фигуру мужа, который ловко карабкался сейчас по камням в спортивных штанах и белой футболке, через которую уже проступал пот, к своему лучшему другу, я, смеясь и качая головой, шла к ним и вспоминала, сколько лет эти двое уже присутствуют в моей жизни.

Мы трое выросли в одном городке, закончили одну школу и позже, в Москве, даже один вуз — правда, в разное время. Тим Вердин, сын друга моего папы, был одноклассником Антонаи, как уже понятно, тем ещё засранцем и хулиганом. Это я, конечно, образно — несмотря на недостатки (да и у кого их нет), Тим очень хороший человек и замечательный друг, на которого всегда можно положиться. Ещё он целеустремлённый, находчивый и совсем не глупый — наиболее красноречиво это выразит то, что в школе, несмотря на дурное поведение, оценки у него были почти все выше четвёрки. В последующем у Тима также, естественно, не возникло проблем ни с поступлением на инженерный факультет, ни с его успешным окончанием.

С ним я начала общаться даже раньше, чем с Антоном, хоть сперва и по причине, связанной с последним. В детстве, бывая у папы на работе в колхозе, изредка замечала там шумного кудрявого темноволосого мальчика, сына дяди Лёвы, однако не заговаривала с ним, так что наше реальное знакомство произошло несколькими годами позже.

Тим не только изучал коллективное хозяйство, принципы работы механизмов и расчетов, но и помогал выполнять посильную работу. «Пусть лучше здесь полезному учится, чем, как обычно, ранетки тырит с огородов и падает с заборов», — объяснял дядя Лёва. Но если раннее обучение мастерскому и инженерному делу пошло Тиму на пользу в плане получения навыков и самоопределения в жизни, то в остальном он не изменился, периодически заставляя отца хвататься за голову. Заключал спор со школьным трудовиком и даже директором на бутылку виски, убеждая в своей правоте; дважды при «заимствовании» папиных Жигулей попадался органам правопорядка — в связи с отсутствием прав, а во второй раз ещё и подвыпившим; однажды вообще случайно разыграл самого мэра Красногорска. Вот список самых «выдающихся» достижений Тима только за его семнадцать лет проживания в городке. В течение этого времени дядя Лёва и его жена тётя Маша, повар детского сада, приобрели практически все навыки дипломатии, неустанно совершенствуя их в улаживании очередных щекотливых ситуаций, в которые попадал старший сын. Ходили шутки, что второго, родившегося на десять лет позже первого, они назвали Тихоном в надежде на «магию говорящего имени». К слову, она сработала: в отличие от брата, Тихон Вердин всегда был и оставался примерным. Хотя, скорей всего, дело было в наиболее объяснимых факторах — таких, как разность процессов генетического наследования особенностей (в частности, центральной нервной системы) и более строгого воспитания.

При всём при этом Тима любили и уважали как взрослые, так и сверстники. Весёлый, добрый, готовый помочь и починить что угодно, он был душой любой компании и никогда не испытывал недостатка в приятелях. Одним из его лучших друзей был одноклассник Антон Бирюченко.

За что мне всегда нравилась моя школа, помимо высокого для областного учебного заведения уровня подготовки — это отсутствие классового неравенства. В том, что дети чиновников учились вместе с отпрысками обычных деревенский жителей соседнего Поздняково, не было ничего необычного. Странным можно было счесть лишь факт, что сын главы администрации стал близким приятелем одного из самых внушительных балбесов школы. Хоть и сам по себе Антон был совсем не скучным и достаточно подвижным, на фоне друга прилежный ученик и спортсмен выглядел как образец спокойствия и правильности. Последняястараниями Тима постоянно проверялась на прочность и, бывало, нещадно терпела поражения. Тим по сей день с гордостью утверждает, что «этот чувак научился развлекаться, как следует» только благодаря его урокам. Под всем этим он имел в виду вечеринки с употреблением алкоголя, кальяном и даже баловство травкой. В Москве, когда оба уже стали студентами, была парочка случаев, где Антона выставляли из ночного клуба вместе с его не в меру весёлым дружком. Они проживали в одном общежитии, и когда по ироничному совпадению туда же через пару лет заселилась я, то жизнь моя вплоть до третьего курса состояла из опасений и постоянных разруливаний ситуаций, чтобы Тима, а заодно с ним Антона не выселили за нарушение режима. То, что этого не произошло за те два года, что ребята были без моего присмотра, можно было объяснить только невероятным чудом. Тогда же, в студенческие годы, Антон впервые обратил на меня внимание, как на девушку — случилось это в конце моего третьего и его пятого курса. После этого Тим торжественно поклялся, что не станет больше называть меня Ассоль — с этой героиней он в шутку сравнивал меня всякий раз, как речь заходила об Антоне. О моих к нему чувствах он узнал первым и, пожалуй, единственным — случайно, встретив меня, тринадцатилетнюю, у раздевалок после очередного футбольного матча с игрой Антона в качестве нападающего, на игры которого я исправно посещала. Сейчас я со смехом вспоминаю, как глупо всё выглядело, но подойти и просто так познакомиться с мальчиком, который и так нравился многим девчонкам, казалось ужасно позорным. Да ещё Антон был старше на два года — такая разница в возрасте кажется небольшой, но в подростковом возрасте она весьма ощутима. Я страдала и злилась на себя за всё это, считая, что такое присуще только восторженным дурам, коей я в определённой степени и являлась. И когда Тим, столкнувшись тогда со мной, в своей обычной смешливой манере намекнул, что понимает, из-за кого я стала так интересоваться школьным футболом, я не выдержала и расплакалась. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я всегда была сдержанной — и вот, пожалуйста. Жалкое, должно быть, я представляла зрелище: малолетка в полосатых колготках, блузке и чёрном сарафанчике, с так и не снятой шапкой-ушанкой, которая будучи на размер больше спадала чуть ли ни до бровей, ревёт из-за влюбленности в мальчика, да ещё перед его лучшим другом, который наверняка растрезвонит об этом всем! Но вместо издевательств Тим неожиданно обнял меня, а потом проводил меня до дома и впоследствии никому ничего не сказал.

Так началась наша дружба. До этого у меня уже были две подружки, и мы неплохо проводили время, но с Тимом общение было другим, каким-то по-особенному весёлым. Учитывая его авантюрные замашки, это было логично. Я никогда не забуду, как он пытался отвлечь меня от безответной любви к Антону. Помимо стандартных фраз вроде «да плюнь на него, он на самом деле придурок», он устраивал безумные приключения. Больше всего мне запомнились два случая. Первый — как однажды он потащил меня ночью на крышу пятиэтажки, где впервые угостил травкой, и мы до утра там хихикали, глядя на звёзды в виде кукурузных хлопьев, подмигивающие нам, и месяц, который казался до невозможности смешным куском сыра. Мне тогда было пятнадцать, и мне сильно повезло, что подруга Таня тогда смогла прикрыть меня перед родителями, сказав, что сутки я была у неё. Второйраз мы с Тимом стащили из дома весь алкогольный запас моего папы (потомвыяснилось, что это была его малая часть — и хорошо, иначе мы бы упились до реанимации).

Я знала обо всех проделках Тима и, как могла, покрывала его перед его родителями и учителями. Со временем я даже научилась уговаривать его не совершать какую-либо очередную глупость — хотя предугадать его ходы было крайне трудно. Он, в свою очередь, всегда был готов меня защищать и поддерживать. Спустя годы нашей дружбы я могу с уверенностью сказать: если кто-то знает нас почти также хорошо, как Антон и Марго, то только мы друг друга сами.

* * *

Когда мы все, наконец, расположились на берегу озера, развели костёр и управились с приготовлением еды, было семь часов вечера.

— Ну что? Давайте же поскорее выпьем за то, что мы снова вместе! — Тим, сидя на раскладном стуле, отсалютовал поднятым пластиковым стаканчиком, в который только что щедро плеснул самогона.

— И мы с Тимом рады присоединиться к вам по работе, — поддержала тост Марго, сидевшая рядом с мужем на таком же стуле. Причём подняла она стакан с таким видом, будто это был бокал из венецианского хрусталя, а она сама — на приёме у чрезвычайно важной персоны.

— И чтобы в отделе Катюхи с Антоном постоянно приходилось чинить оборудование и мы чаще виделись! — Тим в ажиотаже взмахнул стаканом так, что едва не пролил часть содержимого.

— Да сплюнь! — в тон ему ответил Антон. Мы дружно чокнулись стаканами, после чего выпили.

В нос резко ударил запах спирта, а его горечь так обожгла изнутри, что из глаз потекли слезы, и я спешно схватила из предусмотрительно поставленной на колени тарелки кусок шашлыка. При этом я умудрилась дернуться так неловко, что тарелка вместе со всем содержимым полетела на землю.

— Кать, осторожно! Ё-моё, ты что, уже? Да брось, мы только начали! Или это не я один выпивал в дороге?

Под возгласы Тима я, жуя взятый за секунду до падения кусочек жареного на костре свиного мяса, принялась собирать с земли разбросанную зелень, помидоры и куски хлеба. Антон, опустившись рядом со мной на колени, принялся мне помогать.

— Ох, нет, это я от радости за наше оборудование, — простонала я, отставляя тарелку с запачканной едой в сторону и присаживаясь рядом с импровизированным столом в виде клеенчатой скатерти, чтобы взять другую и снова наполнить.

— Не волнуйся, теперь оно в надежных руках. Разве мы с Маргошей когда-то кого-то подводили?

Он посмотрел на жену, и оба они дружно замотали головами в знак отрицания.

— Мы просто офигенские инженерные техники, — улыбнулась Марго. — Если верить всем, на кого мы когда-то работали. Особенно я. А что? — она посмотрела на хмыкнувшего Тима. — Я же говорю — это не я сказала!

— О, так кого же ты вспомнила, малышка? Уж не того ли лысого Васю из сервиса? Ха-ха, да он просто сделал скидку на твой женский пол — увидел, как ты так эротично ползаешь у него под машиной в своей зелёной майке, вся перепачканная маслом. В ней у тебя так эротично сиськи торчат, что у любого поднимется!

— Вот ведь посмотрите на него, а. Хоть когда-нибудь этот человек думает о чём-то другом? — указала на него Марго, снимая с себя джинсовую куртку. Хвост она свой успела снять, и сейчас её волнистые, постриженные лесенкой волосы спадали на плечи.

— Кто бы говорил, детка. Жарко тебе вдруг стало? — невинно поинтересовался Тим.

— Да. Сгораю от стыда, находясь рядом с тобою. Как обычно.

— И не только от него, да? — подмигнул ей муж.

Мы с Антоном, слушая очередной их типичный диалог, способный смутить любого «неподготовленного» постороннего, с улыбкой переглянулись. Все десять лет брака эти двое только и делали, что развлекались и подкалывали друг друга, не стесняясь никого в своём упражнении в остроумии. Они познакомились в банке, на одной из непродолжительных работ Тима — тогда он служил в качестве инженера офисного оборудования. Не прошло и недели после его трудоустройства, как он повстречал там свою коллегу — очаровательную молодую блондинку Маргариту Хватунову, ловко управлявшуюся с абсолютно любой техникой. Всегда, когда я представляла себе эту встречу, то думала, что в тот момент, скорей всего, в небе над Москвой прогремел гром, ударила ослепительная молния, и во всём городе перестало работать электричество, уйдя в тот момент к двум столкнувшимся ураганам.

Но это, конечно, всего лишь мои фантазии. На самом деле Марго и Тим начали общение совсем не с дружбы. Тим, поражённый фактом, что женщина-инженер действительно существовала, да ещё и работу выполняла лучше него, возмущённо принялся доказывать всем вокруг, кто тут главный специалист, и это уже не понравилось Маргарите. После нескольких взаимных подстав и выяснений отношений эти двое, наконец, поняли, что созданы друг для друга. Марго оказалась под стать своему избраннику: такой же шумной, весёлой и сумасшедшей. При этом она была доброй и очень отзывчивой; в ней отсутствовали такие качества, как язвительность и стервозность. Обладая лёгким, душевным характером, она легко находила общий язык с людьми, в том числе быстро подружилась с нами.

Тим обожал свою жену, она платила ему тем же. Желая проводить друг с другом как можно больше времени, супруги старались теперь всегда работать вместе. Их союз был похож на бурю, цунами и извергающийся вулкан. Благодаря обоюдному отменному чувству юмора и жажде приключений им вдвоём никогда не было скучно. Хоть возраст всё-таки сделал Тима с Марго более сдержанными, они по-прежнему не теряли боевого запала и неустанно подначивали друг друга.

— Ребята, может, скажете уже, если не секрет, что вдруг привлекло вас в нашем НИИ? Кроме нас, конечно. Тим, вы ведь вроде неплохо работали на медицинском заводе? — спросил Антон, мягко отвлекая парочку от увлекательной супружеской перепалки.

— Друг, — переведя взгляд на Антона, откликнулся Тим. — Ну как тебе сказать. Завод почти перестал нам платить. Зарплата стала совсем дерьмовой. Пора что-то менять. С Маргошей открыли каталог вакансий — а там, бац, и ваше НИИ. Что же вы раньше не подсказали, что техники у вас настолько востребованы?

— Не знаю, мы как-то не задумывались над этим, — пожал плечами мой муж.

— Завтра у нас собеседование. Если всё будет нормально, нас примут на работу, — сказала Марго. — Официально мы будем числиться в НИИ, но вдобавок возьмем совместительские ставки в прилегающей к нему частной клинике и будем работать в двух этих организациях.

— У нас же всё будет нормально? — подмигнул Антону Тим.

— Ты что, сразу хочешь сослаться на знакомство со мной? — Антон закатил глаза.

— Ну почему сразу, — примирительно уточнил Тим. — Только если будут проблемы. Друг, ты же не подведёшь? Я знаю, ты будешь счастлив видеть мою довольную морду чаще, чем прежде, и ты, Катя, тоже. Вы оба не пожалеете!

Тим уставился на меня, пытаясь сделать самый умоляющий взгляд на свете. Я, не выдержав, улыбнулась и рассмеялась.

— Конечно, Тим, мы будем рады тебя видеть. И тебя, и Марго. Я покажу нашу столовую. Помнишь, как я приносила оттуда вкусные пончики? Будешь теперь их есть, сколько захочешь.

— О, Катерина, ты самый клёвый человек в мире! Тоха, я всегда тебе это говорил, когда ты её не замечал. Вот, учись у неё, как надо встречать друзей, — довольно расхохотавшись, Тим повернул свой стул к озеру, над которым уже вовсю разливался закат. На другом берегу подернутого рябью синего зеркала, у самой кромки воды, летела стая чаек. Зачерпывая воду в клювы, они, крича, поднимались всё выше — мимо раскинувших зелёные ветви берёз и изумрудных иголок сосен к полыхающему огненным заревом небу.

— Не беспокойся — если что, он застрянет в нашей столовой, — тихо прошептала я Марго на ухо, и мы обе беззвучно расхохотались, после чего она тоже направилась к мужу.

— А вид-то какой, — раздался голос Тима. — Красота, аж глаз не оторвать! Вот почему стоит выбираться на природу.

— Ты прав, дружище, — согласился Антон.

Стоя рядом со мной, он одним махом прикончил свой недопитый стакан самогона.

— Алкоголь усиливает выработку дофамина, но также повышает кортизол и блокирует жиросжигающие процессы в организме, — задумчиво пробормотал Антон, посмотрев сначала в пустой стакан, а затем на меня.

— А ещё нарушает синтез аминокислот, вследствие чего в организме запускаются процессы катаболизма, — дополнила я, затем хихикнула, прижалась к нему и прошептала: — Но я пока под воздействием фактора внутреннего подкрепления.

— Эй, господа учёные! Может, объясните простым смертным свои матерные термины? — крикнул Тим.

— Всё очень просто, — ответила я. Взявшись с Антоном за руки, мы подошли к нему со спины. — Сейчас я на стадии испытания удовольствия.

— От самогона? Ну, ещё бы! Я его так постоянно испытываю!

— И поэтому мешки под глазами здоровские заработал, — не преминул заметить мой муж.

— Да это фигня. Я все равно не собираюсь попадать на обложку журнала для взрослых, — Тим снова заржал.

— Зря ты это сказал, дорогой. Я же сейчас начну представлять тебя на ней! — Марго, успевшая уже принести второй стул и сесть на него рядом с супругом, ткнула того локтем в бок.

— Тим, там бы все твои недостатки легко исправили фотошопом, — не удержалась я. И прежде, чем кто-то успел ещё что-то сказать, продолжила: — А вообще… дело не только в алкоголе. Честно… я ощущаю удовольствие, потому что вы рядом. Вы все.

Я встретилась взглядом с Антоном. Тот, улыбнувшись, одобрительно кивнул мне и едва заметно подмигнул, а Тим и Марго даже встали со стульев и повернулись ко мне. На лицах обоих Вердиных была такая торжественная серьёзность, что на моих губах невольно заиграла лёгкая улыбка, и я, собравшись, поскорее продолжила говорить: — Знаете, я благодарна судьбе за то, что она свела меня с вами. За то, что у меня такой замечательный муж, как ты, Антон. И вы, самые лучшие в мире придурки, которые не менее лучшие друзья.

— Для бухнувшей ты неплохо подобрала слова, Катюха, — одобряюще сказал Тим. — Ладно, мы тебя тоже любим. Я даже не обижаюсь на то, что ты иногда называешь меня противным.

Он шагнул мне навстречу — почти одновременно с ним по бокам это же сделали Антон и Марго. Мы дружно все обнялись.

— За это надо выпить! — со смехом сказал Антон сразу после того, как мы отпустили друг друга. — Я все устрою!

— Ого! Само начальство в кои-то веки пошло вразнос! Тоха, я верил в тебя! Наливай, да побольше! — торжествующе орал Тим, одной рукой притягивая к себе Марго, а другой — меня. — Ну что, оторвёмся как следует!

— Осторожно, тут стулья! — крикнула я, оттаскивая развеселившегося друга, а заодно и Марго от препятствий.

— Ребятки, держите стаканы! — Антон, держа в каждой руке по два стакана, подходил к нам. Под мышкой он держал ещё не открытую бутылку водки.

Испуская весёлые возгласы, мы вновь наполнили стаканы и дружно чокнулись. Четыре прозрачных, наполненных жидкостью усеченных пластиковых конуса соединились между собой, расплескивая содержимое вокруг.

* * *

Тот вечер запомнился ещё тем, что Тим и Антон нырнули-таки в это озеро, хоть мы с Марго дружно пытались их отговорить. Кто из наших мужчин предложил окунуться в холодную, не прогретую ещё майским солнцем воду, не нужно даже уточнять.

— Ну, вы и дураки! — кричала с берега Марго, уворачиваясь от брызг, которые постоянно направлял на неё Тим. Антон, впрочем, тоже в этом участвовал. — Там все-таки ещё холодно!

— Детка, да тут офигенно! Сама проверь!

— Ну, вот ещё. Ой, дурень, ты хоть одежду бы снял!

— Прям здесь и сейчас?

Я, сонно раскинувшись в кресле со стаканчиком виски, только наблюдала за ними. По телу расходилась приятная слабость. «Если бы Марго, несмотря на свою кажущуюся бесшабашность, не обладала голосом разума, — пронеслась в моей голове вялая мысль, — эта парочка уже давно бы самоубилась».

Сквозь сон этой ночью я снова слышала крики чаек — пронзительные и хриплые, они проносились над полем и, отскакивая от озерной глади воды, отдавались тревожным эхом в далеких уголках леса. Мне казалось, что я вместе с ними, кружась над белой паровой дымкой и застывшими верхушками берёз, поднимаюсь в бледное небо. Ощущение невесомости было захватывающим, но я, тем не менее, чувствовала исходящую, казалось, из ниоткуда, тревогу. Что-то было не так: в этом пейзаже холодных сине-зелёных красок, в этом тумане, который, поднимаясь всё выше от озера, касался меня влажными, холодными пальцами рук.

Все окружающие меня до этого шумы вдруг исчезли — осталась одна сосущая пустота. Холодная и тревожная синяя яма Сарлакка, готовая переварить тебя, расщепить на атомы и молекулы, превратить в такую же равнодушную часть себя самой.

Моя пропитанная туманом и потом одежда полностью взмокла и прилипла к телу. Дыхание сбилось и стало поверхностным. Кислород в лёгких медленно заканчивался.

Тут я почувствовала, как кто-то гладит меня по щеке. Это определённо не было похоже на прикосновение неведомого чудовища, но от страха я всё-таки дернулась.

— Милая, просыпайся, — послышался голос моего мужа. — Уже утро.

Я медленно открыла глаза. Дурной сон мгновенно исчез, растаял, оставив на выскользнувшей из его власти жертве лишь липкие клочья тумана в виде воспоминаний и страха, которые вскоре исчезнут — высохнут при дневном свете реальности. Конечно же, я никуда не летела, а находилась в палатке. Голова немного побаливала, учитывая вчерашнее, в этом не было ничего удивительного.

— Катюша, ты проспала дольше всех. Мы решили тебя не будить и уже почти всё собрали. Это, кстати, тебе, — Антон, в своём уютном сером спортивном костюме и хлопчатобумажной футболке ему в тон, с растрёпанными пуще прежнего волосами, подсел ко мне, поставив рядом со мной тарелку с нарезкой из помидоров, огурцов и кусочков мяса, а также кружку дымящегося чая.

— Спасибо, — я с благодарностью посмотрела на него и отхлебнула из кружки термоса горячую жидкость. Тепло, а также запахи мёда, ромашки и мяты медленно и приятно окутывали, возвращая к жизни.

Муж поцеловал меня в щёку.

— Ешь. У тебя есть десять минут, пока Тим ищет в озере свою футболку, — он усмехнулся, но тут же сморщился.

— Ты как себя чувствуешь? Лично у меня голова раскалывается. Если что, таблетки рядом с тобой — я уже принял. Ну ладно, — улыбнулся Антон, — пойду пока помогу Марго собрать палатку. Люблю тебя.

— И я тебя.

Проводив мужа взглядом, я крепче обхватила руками кружку. В поле моего зрения попался полиэтиленовый пакет с аккуратно уложенными туда Антоном камнями. Я улыбнулась. В этот момент мне было невероятно уютно — и дело было не только в чае и шерстяном свитере.

Обратный путь прошёл так же хорошо, как и всё остальное. Туман, если он и был утром, испарился под действием солнца, которое светило жарче, чем вчера. Луга и леса радовали глаз зеленью, а небо сияло лазурью. Всюду чувствовалось приближение лета.

Когда мы почти миновали небольшие скалистые горы, я вдруг вспомнила об отце и о том, как он, должно быть, сейчас отмечает свой небольшой праздник в кругу тех наших родных, что смогли прийти.

Посмотрев на идущих впереди и беззаботно болтающих Марго и Тима, я осторожно прикоснулась к руке Антона и тихо сказала:

— Как думаешь… мой папа сейчас не сильно расстраивается из-за нашего отсутствия?

Муж задумчиво проводил взглядом одинокое кучерявое облако, плывущее по голубой небесной лазури, и покачал головой:

— Я тоже задавался этим вопросом. Но, думаю, мы оба знаем ответ.

Я смущенно улыбнулась.

— Поворчит и перестанет. Знаю. Однако хотелось бы всё равно навестить его, — вспомнив о причине, по которой папа нас всех приглашал, я вздохнула, прикрыв на секунду глаза и покачав головой. — Давай сделаем это на неделе — сразу, как только получится?

Антон притянул меня к себе. Его карие глаза при этом — добрые и самые милые на свете — оказались вровень с моими.

— Конечно. Знаешь, Кать, этим ты мне и нравишься. Несмотря ни на что, ты никогда не забываешь о других.

Больше ничего не было нужно. Этим Антон прекрасно обозначил, что всё понимает. В благодарность я запечатлела на его губах поцелуй.

— Даже не думай сегодня готовить ужин, — рассмеявшись, сказала я. — Сегодня моя очередь.

Солнце светило всё ярче. Спускаясь за Марго и Тимом по нагретым камням, ступнями я даже через подошву обуви чувствовала их тепло, а в левой руке — тепло ладони своего мужа, я ощущала счастье — простое человеческое счастье.

Тревожный сон был забыт.

Глава 5

Тепло и солнечный свет прорезает жуткий скрежет, вырывая меня из радостного сна в постоянный, продолжающийся кошмар. Какое-то время я даже не хочу открывать глаза, желая подольше остаться в том месте, в том времени — счастливом и солнечном теплом майском дне, когда всё было хорошо.

Но скрип повторяется и окончательно вырывает меня из воспоминаний. От горя и гнева мне хочется плакать и бить всё вокруг.

Иллюзия весеннего дня и тепла рассыпается, как мозаика, а фигуры Тима, Марго и Антона, кажущиеся мгновение назад такими реальными, расплываются, медленно теряя очертания, исчезают во тьме. Не в силах снова видеть то, как они покидают меня, я зажмуриваюсь ещё крепче, но это не помогает. Изображения, воспроизводимые благодаря нейронным связям гиппокампа и зрительной коры, намного сильнее тех, что поступают по зрительному проводящему пути в момент непосредственного действия изображений на анализаторы, и уж точно не зависят от состояния глаз. Мысли, подобно нитям из липкого, тугого удушающего комка, мгновенно превращаются в вихри, опутывая собою головной мозг и стягивая его в путы.

Приобретённый условный рефлекс, ничего необычного.

«Я всегда надеялся, что меня кто-нибудь поймёт. Они не смогли. Но, может быть, ты?»

«После всего, что ты сделал??»

Скрежет раздаётся за моей дверью. Визжащий, пробирающий душу, скребущий её изнутри ржавыми, кровавыми когтями. Каждый раз, как в первый, он заставляет содрогаться всё тело.

Я всё ещё не открываю глаза, но понимаю, что свет в помещении включен. Наверное, то, что я не проснулась от его включения, можно объяснить достаточно крепким сном — точнее, нахождением в фазе самого глубокого дельта-сна. Но факт, что я ещё и продолжила спать при свете, уже не удивил — хотя ещё четыре месяца назад я бы ни за что не поверила, что смогу спать с включённым электричеством. Даже работающий телевизор вызывал у меня бессонницу и поэтому нередко становился предметом наших разногласий с Антоном, любителем засыпать под его бормотание.

Сегодня двадцать второе октября. Три месяца моего пребывания здесь, и время проверки. А это значит, что около часа мне снова предстоит провести в компании одной из несчастных, претерпевая стандартную программу обследований.

В пересохшем рту снова почувствовался знакомый горький привкус, но сейчас некогда было думать об этом. С замиранием сердца я прислушивалась, ожидая, когда издающая кошмарные звуки остановится перед входом в мою палату. Вот уже, помимо скрипа, можно было различить неопределённое позвякивание, а сразу за этим — почувствовать присутствие кого-то за дверью.

Ощущение слишком жуткое, и мне приходится успокаивать себя, что это не он. Этот ублюдок редко приходит вместе с ними, а дата дополнительного, «расширенного» осмотра, который он всегда проводит сам («ты ведь понимаешь, что в твоём случае это значит»), должна наступить на неделю позже.

Просто так, для разговора (точнее, по его словам, у него ничего не бывает просто так), он сейчас тем более не зайдёт.

Пять секунд. Именно столько продлилась тишина за дверью. Именно это время уходит на изучение экрана с видеотрансляцией, прикрепленного к стене перед входом — удостовериться, что я не готовлюсь к нападению. В противном случае сюда закачают усыпляющий газ. В первый месяц заточения мне довелось пару раз испытать это на собственном примере. Если поначалу мои побеги забавляли этого урода, то потом начали надоедать, да и он, к тому времени узнав всё раньше меня, стал беспокоиться за моё состояние — ведь каждая попытка неизбежно сопровождалась получением травм, а он не хотел, чтобы я серьёзно покалечилась. Это было не в его интересах. Как и избавляться от меня раньше времени.

Химик, таковы его цели…

Дурацкое прозвище, придуманное Тимом, но, по сути, оно было верным.

«А когда он мне всё рассказал, я и сама перестала собой рисковать».

Дверь с тихим шорохом отъезжает в сторону. И вот уже скрежет колёс раздаётся в каких-то двух метрах от меня. Тут же, за ним — звук возвращающейся на место двери.

Я слышу, как тележка, душераздирающе скрипя, движется по направлению ко мне. Но только теперь сквозь эти могильные звуки можно отчётливо разобрать шаркающие шаги того, кто её катил. Даже несмотря на то, что их обувью, как и для всех, кроме него, служили обычные белые чешки.

После того, что Химик сделал с беднягами, они вряд ли когда-нибудь смогут в ходьбе полностью отрывать ноги от пола.

Мне никогда не привыкнуть к такому звуковому сопровождению — как будто за тобой едет гроб на колесиках, подталкиваемый жутким выходцем с того света. Но ещё меньше, чем слышать, мне хочется видеть лицо кого-либо из них. Поэтому я оставляю глаза закрытыми, радуясь, что в перечень осмотра не входит изучение глазного дна. Если есть лишняя возможность избежать разглядывания одного из них — ею лучше воспользоваться.

Стараясь дышать ровно, я делаю глубокие вдохи, стараясь прогнать запах и вкус горелого пластика. Получается плохо и остаётся только надеяться, что меня не стошнит. Основной минус местной «диспансеризации» — в её раннем начале, так что даже не успеваешь почистить зубы, чтобы перебить гадкий привкус.

Справа от меня звякали инструменты. Их шуму вторило напряжённое хриплое дыхание, перебиваемоеедва слышными стонами. Судя по тембру голоса, сегодня была женщина.

«Виолетта, так её зовут».

Её холодные пальцы вцепились в моё правое плечо, а следом я почувствовала, как на нём стягивается жгут. Я замерла в предвкушении облегчения, которое вскоре пришло в виде разлившегося рядом восхитительного запаха спирта. Хоть на несколько мгновений он перебьёт у меня в носоглотке горькое жжение.

И ведь оно вовсе не результат постороннего вмешательства и не показатель серьёзных отклонений — просто индивидуальная особенность в рамках нормы. Это тоже нужно перетерпеть. Если повезёт, в течение месяца симптом исчезнет.

В руку впилась игла.

Ощущение такое, будто локоть раздувают изнутри водой, а вспухший синяк вспыхивает острой болью. Ничего, это всего лишь забор крови. Бывало гораздо хуже. Словно в подтверждение мыслей, места, с которых не так давно сошли самые глубокие синяки — следы драки и падений при последней попытки побега два месяца назад — неприятно заныли. Следом мучительно отозвался шрам на груди.

«Хорошо, обошлось без трепанации черепа».

Второй укол — и я чувствую, как правая рука немеет. Ощущение такое, будто в вены закачали свинец. А потом начали с силой выдергивать их заживо.

Я прикусила нижнюю губу и сквозь зубы медленно, со свистом выпустила из себя воздух. Голова начала кружиться.

«Я провёл тебе курс уколов и избавил твой организм от токсинов и следов вредного воздействия. Сделал всё возможное, чтобы предотвратить последствия. Новый курс — это совершенно другое. Чередование иммуномодуляторов и витаминов пойдёт тебе на пользу и подготовит почву для… остального».

«Остальное» должно было случиться, по его словам, не раньше через как минимум полгода. Как максимум, через семь месяцев.

Ты ведь не все.

Я содрогнулась.

«За это время мы узнаем друг друга получше. Я думаю, это скрасит твои последние месяцы жизни. Ты поймёшь, со мной не так уж и плохо».

Резиновый жгут с глухим стуком ударился о твёрдый металл.

Он называет меня особенной, не такой, как все. И я ему верю. Мне есть, с кем сравнить. Ведь я была снаружи своей прямоугольной тюрьмы и видела многое.

То, что хотела бы забыть.

Запах спирта выветрился, и рот снова наполнился едким прогорклым привкусом. Рядом всё также звякали инструменты, перемежаемые натужным хрипом обречённой. Локтевой сгиб нестерпимо жгло. Голова кружилась.

Не в силах сдержать очередной рвотный позыв, я склонилась над левой стороной кровати. После того, как я слишком быстро села, часть слюней и желчи выплеснулась мне прямо на грудь. Теперь мне ещё и сменят одежду…

Я мысленно представила свой костюм: штаны, футболка, бельё и носки — всё белого цвета. В голове вновь зазвучали слова Химика:

«Тебе определённо нужна более элегантная одежда. Но не сейчас и не в ближайшее время. Когда ты придёшь в обычное состояние, я обязательно позабочусь о твоём внешнем виде».

Когда я приду в обычное состояние.

Глава 6

Столовая нашего корпуса НИИ располагалась на первом этаже и представляла собой прямоугольное помещение, оформленное в сине-белых тонах. Благодаря длинной стене с широкими окнами, едва прикрываемыми сверху полукружиями тканевых жалюзей с чередующимися кобальтовыми и светлыми участками, оно было залито светом. Сразу по левую сторону от входа стояли раздаточные столы и касса, а всё пространство напротив них заполняли чинно стоявшие в ряд столики, к которым по обе стороны были приставлены по два стула с округлыми железными спинками. На каждом, помимо держателя салфеток и солонки, стояли небольшие синие вазочки с такими же крохотными искусственными букетиками, а на самой дальней стене висел циферблат с обрамлением в виде филина.

Сейчас, в обеденное время, в комнате приёма пищи находилось немало народа. Кое-кто из сотрудников брал еду из дома и питался в комнате отдыха, либо своём кабинете, но всё же большинство предпочитало собираться здесь.

Когда я вошла сюда, стрелки часов показывали без пяти час. Ещё на подходе к столовой нос мой уловил аппетитные ароматы свежеприготовленных блюд, среди которых я с удовольствием различила любимую рыбу — горбушу (здесь её всегда готовили под морковной шубой) и ни с чем не сравнимый кофейный аромат. Да, у нас готовили настоящий кофе — не хуже, чем в приличных городских кофейнях, чему я и мои коллеги несказанно были рады.

Едва я успела встать в очередь, как меня сзади весело окликнули. Я обернулась. Конечно, это была Марго, ворвавшаяся в помещение красочным буйным вихрем: на ней были джинсы (данный вид ткани — постоянный атрибут её стиля), просторный свитшот цвета летнего луга и накинутый поверх шеи цветастый шарф. Через плечо у Марго была перекинута оливковая спортивная сумка.

— Привет! — жизнерадостно поздоровалась она и в два прыжка оказалась рядом со мной, на ходу проворно прихватив поднос и столовые приборы.

— Марго! Надо же! Рада тебя видеть.

— Вот это мы удачно встретились! У тебя тоже сейчас перерыв?

— Да, — кивнула я, доставая с полочки чашечку с винегретом. — Только что закончила занятия с ординаторами.

— Классно, — взгляд Марго пробегался по выставленным салатам. — А я вот сейчас починила в биохимии термостат и решила перекусить. У меня с собой пирожки есть тут, — она похлопала по своей сумке. — Взяла, чтобы кого-нибудь угостить, если вдруг. Но сегодня подходящего случая не было. А самой кушать где попало как-то неудобно, потому я спустилась сюда. Есть я могу хоть где, но здесь мы всего второй день работаем, поэтому поначалу… — Марго пожала плечами.

— Ничего, скоро вы с Тимом привыкните к местным правилам, — я уже хотела спросить, не придёт ли он сейчас тоже сюда на обед, но увидев, как Марго деловито заставляет свой белый поднос тарелками с едой, которая вся в совокупности сильно превысит для неё норму суточного потребления калорий, сочла его ненужным.

— Антона с нами не будет? — уточнила подруга.

— Нет, он сейчас очень занят. Важная встреча с главой отдела, — я с улыбкой представила, как муж сейчас увлечённо рассказывает нашему шефу, заведующему отделом, о планах своего нового исследования. — Как Тим?

— Оо, он… осваивается. Как обычно, всё разглядывает. Сказал час назад, что освободился и к обеду придёт. Он в корпусе иммунологии, так что ждать его быстро не стоит.

— Понятно, — усмехнулась я. Отдел иммунологии был в НИИ третьим по размеру — после нашего и неврологического, а располагался в отдельно стоящем двухэтажном здании, попасть в которое от нас можно было через переход, ведущий в главный корпус.

С полными подносами мы, расплатившись на кассе, двинулись в сторону столиков. Как назло, все были почти полностью заняты. Проходя мимо коллег и знакомых, здороваясь с ними, я с досадой отмечала, что свободным попадалось разве лишь одно место из четырёх, а это нам не подходило. Чёрт возьми, сегодня что, сюда идут вообще со всего НИИ? Нет, так не бывает. Должен же найтись подходящий столик! В противном случае нам придётся временно сесть порознь и ждать.

С лёгким беспокойством и раздражением я продолжила оглядывать зал. И тут в конце, в правом углу дальней стены, увидела то, что искала. Хотя тот столик не был пустым, но более приёмлемого варианта сейчас не может и быть.

— Туда, — я кивком указала путь, и мы обе пошли к столу, за которым на стуле в углу одиноко сидел черноволосый мужчина в халате.

Когда мы приблизились, он, заметив нас, оторвался от супа, который до этого аккуратно хлебал, и отложил в сторону кусок белого хлеба. Я увидела, как при взгляде на меня в его глазах появляется тепло, а губы трогает смущенная улыбка. Он медленно кивает мне в знак приветствия.

— Екатерина Семёновна, добрый день, — его тенор звучит вежливо и обходительно. — Я полагаю, вы заметили, что сегодня в столовой трудно найти место для приёма пищи?

Попытка шутить. Снова неловкая улыбка.

— То есть простите, я не совсем это хотел сказать. Конечно, я рад, если вы присоединитесь ко мне…

— Валя, всё в порядке, — успокоила я вконец смутившегося парня. — Да, если ты не против, мы с удовольствиемприсоедимся. Знакомься, — поставив поднос, я повернулась к Марго, которая одновременно со мной сделала то же самое (с более слышимым грохотом). — Это Валентин, работает в нашем отделе. Он старший лаборант в биохимической лаборатории, где ты, кстати, сегодня побывала. Или вы, может, уже там виделись?

Марго посмотрела на меня. На какой-то миг её лицо приобрело задумчивое выражение. В следующую секунду она отрицательно помотала головой и вновь обратила внимание на нового знакомого.

— Очень приятно. Вердина Маргарита. Новый инженерный техник НИИ и подруга Кати, — она посмотрела на Валю, улыбнулась и протянула руку. Её карие глаза засветились искренней приветливостью. — Можно просто Марго. На всякий случай прошу нас извинить за столь безобразное вторжение к вам и за то, что будем присутствовать тут ещё несколько минут.

В ярко-голубых глазах Вали появилось веселье. Он улыбнулся.

— Ничего. Я рад пообедать в обществе таких приятных дам.

Мы сели напротив него. Но прежде, чем кто-то успел притронуться к еде, Марго, открыв свою сумку, извлекла из неё целлофановый пакет, в котором оказался пластиковый контейнер.

— Угощайтесь, если кто-то захочет, — распаковав его и поставив в центр на стол, весело и располагающе сказала она. — К вам это тоже относится, — Марго подмигнула Вале. Тот с вежливой улыбкой кивнул в ответ.

Валентин был худого, но крепкого телосложения; всегда гладко выбрит и коротко подстрижен. Его выступающий вперёд подбородок был чересчур крупным, нос — длинным, а кожа — слишком светлой для брюнета, из-за чего цвета его глаз и волос казались особенно насыщенными. В прошлом году, в конце июня, он отметил тридцатилетие — и его следующий день рождения был не за горами. Работал Валя в НИИ уже три года и успел дослужиться до старшего лаборанта. Этот молодой человек отличался замечательным воспитанием: всегда и со всеми оставался спокойным, вежливым и учтивым. Но притом являлся классическим интровертом: больше всего на свете любящий биохимию и свои опыты он целиком погружался в науку и растворялся в ней, забывая о реальном мире и настоящих людях. Валя мог начать или поддержать общение, но только по необходимости, по делу, либо из чувства такта. На большее сближение он ни с кем не шёл. Впрочем, здесь, среди учёных, подобные ему люди не были такой уж редкостью. О жизни Вали вне стен НИИ, соответственно, почти ничего не известно — лишь тот факт, что он проживает с матерью где-то рядом с Воробьевыми горами.

— Как у вас… дела? — осторожно спросила я Валю, втыкая вилку в горбушу.

Тот пожал плечами.

— Вроде нормально. Работаем потихоньку.

Несмотря на светский тон, за столом в сгустившемся между нами воздухе буквально кожей ощущалась тягость от невысказанного вслух, но незримо присутствующего отголоска несчастья.

Мы оба понимали, о чём идёт речь, и оба не решались упомянуть это прямо, боясь тревожить друг друга. Боясь, что от этого свет и безмятежность дня окажется всего лишь иллюзией.

Я знала, что Валю допрашивали в полиции, как свидетеля — последнего, кто видел Котова живым. И знала о существовании вероятности, что из свидетеля Валя легко мог превратиться в подозреваемого.

Если этого уже не произошло.

Напротив меня Валя молча доедал суп-лапшу.

Машинально кладя себе в рот кусочки блюда, я наблюдала, как по мере каждого взмаха ложки убывает жидкость в его тарелке. Вот её уже совсем не осталось. Звяканье ложки о пустое дно — и чаша отодвигается в сторону, уступая место блюдцу, наполненному рисом с мясом и овощами.

Я перевела взгляд на лицо Вали. Его жевательные мышцы ритмично работали, глаза следили за вилкой, с помощью которой он периодически клал себе в рот еду. Слишком сосредоточенный взгляд для человека, который наслаждается любимой пищей. Под глазами залегли тени. Между бровей заметна была глубокая морщина.

Марго слева от меня иногда принималась что-то говорить. Хмыкая и кивая в ответ, я, не вслушиваясь, продолжала думать, глядя то на Валю, то в собственную тарелку. Рыбу с гарниром я уже доела, однако вкус как этого блюда, так и другого — салата, никак не мог отвлечь меня от собственных терзаний.

Валя наверняка страдает. Переживает и за коллегу, и из-за того, что некоторые размышляют о его причастности. Что, если кто-то ему уже открыто высказывал свои подозрения? Или того хуже — это произошло в полиции? Может, все его сторонятся? А ведь у него даже нет друзей, чтобы с кем-нибудь поделиться. Его некому поддержать, некому выслушать. Насколько близкие отношения у Валентина с мамой? Может ли он открыть душу родительнице? А если она больна и Валя предпочитает не беспокоить её своими проблемами?

Мне хотелось помочь ему. Сказать, что я всегда готова его выслушать. Заверить, что всё будет хорошо, что всё обязательно выяснится и разрешится.

Но я не знала, как начать с ним этот разговор, и стоит ли вообще.

Никогда я ещё не была в такой ситуации.

— Екатерина Семёновна… Простите, но мне кажется… У вас всё в порядке? — Валя участливо и обеспокоено посмотрел на меня.

— Что? Ах, да, — поспешно заверила я, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. — Просто задумалась…

Собственно, почему бы и не сейчас?

— О Котове.

И тут же пожалела о своих словах. Наверное, его уже с этим достали. Сейчас подумает, что я ещё одна любопытная, которая хочет расспросить, как именно он пропал — а потом сделать свои выводы, которые будут, возможно, не в его пользу. А ведь в моих планах вовсе нет желания кидать в Валю очередной камень.

Валентин нахмурился, отчего морщинка между его бровями прочертилась ещё сильнее.

— Валя, прости. Тебя, наверное, с этой темой уже достали. Я не собиралась расспрашивать тебя насчёт Котова. Просто… я беспокоюсь за него. Как и ты. Он был очень хорошим человеком, и мне бы хотелось, чтобы всё это оказалось недоразумением и он нашёлся живым и невредимым. Я думаю, многие этого хотят и ждут. Антон вот… с тех пор, как Эдик пропал, всё время ищет новости о нём. Несколько раз в день. Ничего не пропускает. И я тоже…

Я замолчала. Сказать что-то вроде «мы не подозреваем тебя» было не в моих силах — как ни крути, просто так эта фраза казалась слишком неподобающей. Даже если с моей стороны это было бы искренним.

Валя грустно улыбнулся.

— Всё в порядке, Екатерина Семёновна. Вы правы. Нам его не хватает. Будем вместе надеяться на лучшее.

В этом весь Валя. Беззлобный, не обидчивый, тактичный. Никогда не скажет лишнего и не покажет, если кто-то причинил ему неудобство.

— У нас в отделе сотрудник пропал без вести, — пояснила я недоумевающей, но не менее тактичной и ни разу не перебившей нас Марго. — У них, в лаборатории биохимии. Три недели назад.

— О… Это печально. Ужасно, наверное, — она опустила глаза.

— Да… Пока не нашли.

Поговорив ещё немного о Котове, мы покончили с обедом и принялись за чай с десертом. Я наблюдала, как Валя не спеша ест пирожок. У меня было ощущение, что Валя специально медлил с едой, чтобы получить повод остаться с нами подольше.

Точнее — со мной.

Мне стало неуютно. К теории о том, что я могу ему нравиться в романтическом плане, я старалась серьёзно не относиться, да и вообще об этом не думать. Тем более проверять эту теорию путём эксперимента, у которого даже не было цели. Даже если предположить, что всё правда — Валя ведь не дурак и сам должен понимать, что это ни к чему не приведёт.

Марго уже вовсю говорила с ним на различные нейтральные темы. Время от времени она смеялась, и Валя сам с ней неподдельно хихикал. Да, Марго способна растормошить кого угодно. Наверное, Валя нужна именно такая подруга — с ней он не будет чувствовать себя потерянным.

— Однако! Уже без пятнадцати два. Где, чёрт возьми, Тим? — воскликнула Марго, посмотрев на настенные часы. — Ох, не потерялся бы ещё этот дуралей!

— Нет, на него это не похоже. Он везде сориентируется, где бы ни оказался. Без мыла в задницу залезет, ты же его знаешь. Скорей всего, он ещё занят. Или… изучает местные достопримечательности.

В голове тут же возникла картина, как Тим в холле главного корпуса дотошно изучает гравюры с надписями на латыни и огромную статую филина на пьедестале, приставая ко всем с вопросами, как давно она здесь, как часто об неё запинаются и насколько некультурные термины употребляют в таких случаях местные светила науки.

— Думаю, с ним всё в порядке, — я быстро спрятала улыбку. — Но на всякий случай могу пойти его поискать. А то представь, сколько нам придётся доедать, — я кивком указала на нетронутые тарелки с едой на подносе Марго.

— Да, всю неделю из спортзала придётся не вылезать. Хоть в контейнеры перекладывай. И зачем только суп я взяла?

Мы понимали: если Тима действительно задержало любопытство, это не могло случиться надолго — в плане обещаний он был надёжен. Более вероятно, что ему дали срочную дополнительную работу.

— Сейчас я ему позвоню, — Марго вынула телефон.

Я, вставшая вместе с ней из-за стола, хотела было добавить, что Тим, возможно, и сам вскоре напишет о причине долгой задержки, но, едва открыв рот, увидела, как друг собственной персоной подходит к нашему столу. Вид у Тима был усталый, но довольный. Сегодня на нём были комбинезон на лямках и чёрная футболка. Судя по влажным каплям на лице и прилипшим ко лбу кудрям, он буквально только что умылся. Его щёки и лоб полыхали здоровым румянцем.

— Вот вы где, — кивнув нам обеим, Тим приосанился и посмотрел на Валю: — Разрешите к вам присоединиться?

Плюхнувшись после получения согласия на соседний стул, он заявил:

— Прошу простить за опоздание. Всё из-за, мать его, биохимического анализатора. Только в иммунологии работу всю выполнил, как оказалось, у них ещё и он не запускается после замены системной жидкости, которую накануне меняли.

— Дай угадаю. Сработала система контроля утечки? — Марго хитро улыбнулась.

— Она самая. Капля попала на датчик перелива.

— Так ведь это быстро решаемо!

— Ага. Но лаборант оказалась слишком болтливой и любопытной. Ух, ведьма! Спрашивала, как это произошло, какой механизм, как этого избежать, а потом ещё начала уговаривать посмотреть другие анализаторы. Короче, я как от неё избавился, — сразу к вам. Ну ещё немного на бюсты памятников засмотрелся в переходе. Точнее, читал их биографии с достижениями. Кстати, «ледяная анатомия» Пирогова — интересная штука! А там ещё рядом с ними музей медицинских инструментов. Вообще, знаете, тут удивительно! Как в мавзолее или музее. Даже круче. Тут всюду дух науки и интеллекта! Всё это место пропитано знаниями и умом!

— Ешь уже, умом, — Марго пододвинула к мужу поднос с едой, предварительно убрав с него свои пустые тарелки.

Тот с аппетитом накинулся на предложенный обед.

— Словом, тут всё завораживает. А сколько мы ещё тут не видели! — Тим откусил кусок хлеба и ещё раз оглядел поднос. — А что, пончиков сегодня нет? Жаль.

— Милый, кстати, познакомься. Этот симпатичный парень слева от тебя сегодня любезно согласился составить нам компанию, чему мы очень рады. Его зовут Валентин, и он лаборант в биохимии.

— Можно просто Валя, — пробормотал тот, глядя на Марго с явным расположением. — Признаюсь, я не люблю официальности. И… можно на «ты».

— Тогда хорошо, что ты встретил именно нас! Мы как раз те чуваки, кто тоже их не любит, — подруга помахала ему рукой. — А это, кстати, мой муж, Тим. Такой же инженер, как и я. Почти такой же, — с нажимом произнеся первое слово, Марго перевела взгляд на своего мужа, ожидая реакции, но он, не обращая внимания, увлечённо поглощал борщ, одновременно расправляясь с хлебом.

— А ещё он очень любит поесть, — иронично покачав головой, констатировала Маргарита.

Я рассмеялась.

— О, пирожки, — в подтверждение слов жены заметил Тим контейнер на середине стола. — С чем сегодня? Надеюсь, ты больше не покупала ту дерьмовую начинку возле нашего дома?

— Нет, нет, дорогой. Не повторяю прошлых ошибок. Всё только своё.

— Тогда отлично. Да, Валентин, рад знакомству. Не мог сразу ответить — интенсивно жевал. Рот был забит. Но сейчас всё в порядке, — он протянул Вале руку, и тот её пожал. Другой рукой Тим тут же положил перед ним один из пирожков.

— Кажется, этот с брусникой. Как раз к чаю. Ешь, не стесняйся.

— Он уже съел два с капустой, — гордо похвасталась Марго.

— Спасибо, они очень вкусные, — похвалил её выпечку Валя, отпивая глоток из стакана.

— Так, Валя. А я смотрю, у тебя чай почти закончится. Кать, у тебя тоже! Пойду-ка я вам налью ещё, да и себе заодно.

Собрав наши стаканы, Марго бодро встала со своего места. Наклонившись к Тиму, она порывисто чмокнула его в щёку, после чего удалилась.

— Какая же в этих джинсах у неё классная… кхм, я ем, — увидев, как я корчу гримасы и отчаянно махаю руками, показывая на Валю, Тим вовремя осекся и вместо продолжения фразы зачерпнул ещё ложку картофельное пюре.

Я выдохнула. Позор на этот раз отменяется. Хоть Тим и говорил это, понизив голос, Валя бы мог услышать. Тот продолжал пить чай и делать вид, что ничего не случилось, но всё-таки мне показалось, что глаза его улыбались.

Чтоб не расхохотаться, я сделала глубокий вдох, и принялась допивать из трубочки остатки апельсинового сока в коробке.

— Вот, это вам, — Марго, вернувшись, поставила в центр стола два дымящихся стакана. — Сейчас за своим схожу.

— Стой, не поворачивайся! Дай я хотя бы зажмурюсь. А то во второй раз по мне всё будет заметно. Я же из-за стола так не встану, — сказал Тим.

Смысл дошёл до меня сразу. От смеха я тут же подавилась соком и принялась кашлять.

Марго принялась хлопать меня по спине.

— Валя, не обращай на него внимания. У него иногда просто рот не закрывается, — услышала я сквозь приступы собственного кашля голос подруги.

— А у кого-то, когда надо… (шик, а следом — смешливый хрюк). Да, Валя. Мне определённо не хватает интеллигентности. Но, работая в таком месте, я её со временем приобрету.

— Ха-ха! Очень смешная шутка. Тридцать восемь лет, а ума нет. Горбатого только могила исправит!

— За годы с тобой его значительно прибавилось. Помнишь, я и с травой завязал!

— Опять твои подкаты.

— Крошка, ты когда злишься, такая… офигенная. Катюша, как ты там?

— Вот ведь идиот. Ты почти отправил её на тот свет, а теперь спрашиваешь!

— Да брось. От моих шуток ещё никто не умирал!

Не слушая дальше, что они говорят, я взяла первый попавшийся стакан и осторожно отпила из него. Горячий напиток пролился в горло раскалённой смолой.

— Ох, ничего себе…

Сквозь заложившую уши вату я услышала пиликанье телефона, а следом — звук зуммера. Айфон.

Я автоматически застыла. Нет, это не мой. Да и вообще, мой сейчас в ремонте, а пока я пользуюсь одолженным мне Тимом «Нокиа», у которого другой звук.

Кашлянув ещё пару раз, я вдруг обнаружила вокруг себя тишину. Вытерев застилающие глаза слезы, я увидела, что Марго и Тим, забыв про свою увлекательную беседу, сгрудились за спиной у Вали. Все трое завороженно смотрели на экран его телефона, который тот держал перед собой длинными, тонкими пальцами.

— Эй, вы чего? — спросила я.

Никто не ответил. Они определённо что-то читали: глаза их тревожно скользили то в левую, то в правую сторону от дисплея.

Наконец Валя оторвался от чтения и посмотрел на меня. Лицо его — как, впрочем, и у моих друзей за его спиной, — было серьёзным.

— Котов нашёлся, — объявил он. — Его обнаружили мёртвым в заброшенной хижине в Терехово.

Глава 7

— Зачем он сделал это? — недоуменно протянул Антон.

Дело было в шесть часов вечера перед входом в корпус отдела физиологии и биохимии. Мы с Антоном только что закончили обсуждать смерть Эдика Котова с Гаврилюком и с заведующим лабораторией биохимического анализа, Цихом Андреем Петровичем, и теперь стояли одни. Вокруг нас всюду толпились сотрудники: несмотря на время (почти все в НИИ работают до шести вечера), они вовсе не торопились разъезжаться по домам. По большей части здесь собрались женщины: охая, поправляя свои причёски и белые халаты, они передавали друг другу новость: младший лаборант биохимии сегодня в обед был найден погибшим в старом доме умирающей московской деревни. В глухомани без цивилизации, с видом на «Москву-сити». Именно это место выбрал бедный парень для того, чтобы свести счёты с жизнью.

— Не знаю… — ответила я, наблюдая, как ветерок покачивает листья растущей у крыльца молодой берёзы. Отблески вечернего солнца на окне падали на дерево так, что по нему перебегали золотые блики. — Ты помнишь, как в последний раз мы видели его незадолго до пропажи? Кажется, это было до майских праздников, в пятницу. Разве он выглядел подавленным или каким-то ещё? Лично я ничего не заметила, а ты?

Антон посмотрел куда-то вверх и нахмурился, вспоминая.

— Нет, и я тоже ничего. Мы же в тот день с ними говорили. Мне показалось, он вообще был весёлым. Рассказывал о планах на выходные, смеялся, шутил. Тогда он не был похож на человека, у которого серьёзные проблемы. Потом, конечно, прошло ещё три недели. Может быть, это развивалось у него постепенно?

— За все три недели его никто не видел, — покачала я головой. — Что бы у Эдика ни произошло, это случилось вскоре после того, как мы попрощались.

— Свидетели точно не могут сказать, сколько он там прожил. Тот дом стоит на отшибе. Этот факт значительно сокращал вероятность случайного попадания в поле зрения соседей чего-то происходящего в нем, либо рядом с ним.

— А может, у него была скрытая депрессия? — растерянно пробормотала я. — Хотя… я не знаю, что должно произойти, чтоб человек покончил с собой… так страшно.

Меня передернуло. Наверное, для большего понимания таких вещей стоит освежить знания по психологии и психиатрии.

Муж успокаивающе обнял меня.

— Я тоже. Что-то ведь возбудило в нём такую аутоагрессию. Если бы нам только было известно больше подробностей, то можно бы было судить…

Едва Антон закончил фразу, как тут я заметила слева, метрах в пяти от нас, группу людей, в центре которой стояла и что-то говорила полная средних лет женщина в очках и с ежиком рыжих волос на голове. На ней были халат, бирюзовое платье и чёрные туфли на небольшом каблуке.

— Антон, смотри, — я указала на неё. — Это же Анна Крыжовникова, доцент из лаборатории нейронаук. Она специализируется на изучении поведения. Наверное, пришла сюда высказать мнение о Котове. Небось, диагноз уже ему поставила.

— Пойдём подойдём, — решительно сказал муж и потянул меня в направлении новообразованного «кружка слушателей».

Когда мы подошли вплотную, я заметила, что в числе окруживших учёную людей находятся также Гаврилюк и Цих. Оба руководителя внимательно слушали, что она говорит.

— Острое психотическое состояние может развиться за несколько дней. Возможно, у парня случился психоз с последующим нарушением сознания по типу депрессивного онейроида. При развитии этого заболевания больной проходит несколько стадий. Сначала становится чересчур чувствительным и тревожным — ему кажется, что все относятся к нему как-то враждебно, подозрительно, замышляют недоброе. Затем вокруг него меняется картина мира — начинает казаться, что он в незнакомом месте, вокругзвери, а сам оних повелитель. Постепенно больной полностью теряет ориентировку в месте и собственной личности. Длиться такое состояние может несколько недель, и если его не лечить, то такой человек может стать опасным для себя и окружающих.

— То есть вы полагаете, у Эдика развилось психическое заболевание, поэтому он ушёл из дома и где-то скитался, а после — покончил с собой? — уточнил Антон.

Крыжовникова, поправив очки, серьёзно посмотрела на него:

— Это наиболее вероятная версия, эээ… Антон Сергеевич. Пока что полицейские исключают криминал.

— Уже исключили, — мрачно сказал Цих. — А ещё хочу сообщить, что я уже опросил всех сотрудников в своей лаборатории — никто не замечал у Котова признаков наркомании либо алкоголизма.

«Сказал, как отрезал» — это было как раз про Андрея Петровича. Доктор биологических наук и доцент обладал цепким умом и прямолинейным характером. Внешне он походил на безликую серую тень. В свои сорок пять Цих сохранил стройную, поджарую фигуру, любовь к клетчатым серым рубашкам и пепельно-светлые волосы, разделённые на прямой пробор. Его маленькие водянистые глаза закрывали прямоугольные стекла очков, над которыми едва были заметны бесцветные брови. А бледная, рыхлая и дряблая кожа лица вызывала ассоциации со шляпкой старого несъедобного гриба.

— А причина не обязательно может быть экзогенная, — пояснила доцент. — Иногда это случается без видимых причин, в силу эндогенных сбоев. Парень как раз находился в таком возрасте, когда такие заболевания чаще всего манифестируют.

— Э… понятно. Спасибо, — шумно выдохнул Гаврилюк, поправляя галстук на огромной шее. Сегодня на нём красовался чёрный костюм с белой рубашкой, а в руках он неизменно держал коричневый кожаный портфель. Скоро нашему шефу должно будет исполниться пятьдесят пять. Он был очень грузным и наполовину лысым — изрядную плешь на темени окружали местами поседевшие чёрные волосы, аналогичные которым составляли его усы.

— Я бы хотел принять профилактические меры, чтобы больше такого не повторялось, — продолжал он своим густым басом. — Я хочу, чтобы в моем отделе все ещё раз прошли диагностические тесты.

— Пётр Владимирович, тогда их надо провести всем сотрудникам НИИ. А также клиники и фармации, — развела руками Анна. — Скажите об этом Филину. Может, он с вами согласится.

Я услышала у себя за спиной чей-то смех.

— Но я бы на вашем месте бы не судила так однозначно. Как психиатр, проработавший в стационаре больше двадцати лет, я скажу, что тесты — не всегда достоверный критерий психического здоровья. Это раз. А два: то, что склонность или латентные признаки заболевания не всегда можно обнаружить при неимении проявлений.

Я не без интереса и предвкушения дальнейшего наблюдала, как пухлое лицо нашего начальника раздувается на глазах, как воздушный шарик, становясь ещё огромнее. Менялось в размерах и объёмное тело — грудь, обтянутая белой рубашкой, на глазах превращалась в богатырский торс, а пиджак вот-вот, казалось, лопнет. Я невольно вспомнила похожий момент в начале фильма «Гарри Поттер и Узник Азкабана» и с трудом удержалась от хохота: сходство Гаврилюка с тётушкой Мардж стремительно увеличивалось. Карие глаза выпучились, из второго подбородка проступил третий, а усы гневно вздыбились.

Кто-то неожиданно коснулся меня сзади, и я подпрыгнула.

— Тише, это я, — послышался голос Тима.

Мы с Антоном (очевидно, друг потревожил и его) повернулись. Я заметила, что с губ мужа всё ещё не сошла улыбка — он тоже развеселился от произошедшего.

— Я-то думал, что за поклонение птичкам? Местные мне объяснили, что сова — символ мудрости и всё такое, но когда она на полном серьёзе посоветовала обратиться к филину, я чуть не упал. Подумал, может, храм ещё какой есть? Ну как египтяне кошкам поклонялись…

— Филин — фамилия директора, — я не могла понять, шутит ли сейчас Тим, но на всякий случай решила провести ему краткий экскурс. — Да, Павел Филин, основатель НИИ, провёл параллели своей фамилии с «птицей мудрости», и, кстати, получилось органично. А после смерти Филина-старшего всё перешло к его сыну. Частные предприятия — фармкомпания и клиника — по наследству, а НИИ посредством решения в РАМН, где у Филиных весьма влиятельные позиции. В свое время, до организации НИИ, Павел Матвеевич занимал там высокий пост.

— Давно ты здесь стоишь? — поинтересовался у друга Антон, когда я закончила.

За нашими спинами слышались гневные вопли Гаврилюка.

— У нас есть такая возможность, Анна Геннадьевна!

— Тогда тут некому будет служить! Знаете, в народе ходят мнения, что учёные все с особенностями мышления, и у нас в неврологии это…

— Нет. Примерно с тех пор, как эта милая рыжая дама начала рассуждать о причинах заболевания. Между прочим, было интересно.

— Она любит ораторствовать, — кивнула я. — Вообще, в отделе неврологии таких немало.

— Потому Гаврилюк не особенно любит их сотрудников. Хотя, — Антон быстро посмотрел по сторонам и, понизив голос, сообщил: — Их многие в НИИ не жалуют. Считают, в этом отделе работают одни выскочки, которые ассоциируют себя чуть ли ни с богами. Неврология, нейрохирургия и психиатрия — вот, что входит в их специализацию и полное название.

— Мда… Может, это приближенность к мозгу на них так влияет? Ну, знаете, главный орган и всё такое… хотя с этим можно поспорить, — Тим хихикнул. — Ладно, ещё мозг неизведанный, полный тайн. И у них оттого чувство избранности, что изучаешь великое…

— Такие там тоже есть. Но эта история идёт корнями в изначальную расстановку приоритетов. Когда Павел Филин, будучи в РАМН, добился создания НИИ, то решил, что основные научные проекты нового института должны быть направлены на изучение центральной нервной системы. Львиная доля финансирования и ресурсов уходила туда. Через несколько лет существования они так далеко продвинулись вперёд, что их впору стало бы отделять как самостоятельный институт. Павел Филин годы потратил на создание у НИИ безупречной репутации, но особенно это касалось неврологов. Денег он тоже не жалел — у них у первых появлялось новейшее оборудование, открывались лаборатории. Они раньше всех получили новое здание: причём не в три этажа, как у нас, а в семь — и по квадратам гораздо больше. Работать там считается престижным, туда даже технички стремятся в первую очередь. А учёные, даже начинающие, постоянно публикуются, в том числе в престижных зарубежных научных изданиях, быстро пишут и защищают диссертации. Не место, а просто мечта.

Мой муж, хоть и не принадлежал к «избранному» отделу, любил выступить перед кем-то не меньше, и получалось это у него не хуже. Ещё больше он любил рассказывать истории. А уж если Антон видел, что кто-то всерьёз заинтересован, то приобретал дополнительное воодушевление, и если его не остановить, вещать он мог очень долго, в красках и с нужной интонацией описывая все события. Иногда я даже думала, что из Антона бы вышел неплохой учитель истории.

Моего внимания хватило дослушать рассказ мужа до места, где он принялся перечислять наиболее важные открытия, сделанные неврологами. Потом я начала отвлекаться, слушая то обрывки спора Гаврилюка с Анной Геннадьевной (который, судя по всему, заканчивался), то комментарии рядом стоящих людей.

Обратив внимание на Тима, я заметила, что тот буквально разделяет моё настроение: время от времени кивает, борясь то с зевотой, то с желанием закатить глаза. Поймав мой взгляд, он округлил глаза, чуть сдвинул брови и покачал головой. Я, выпятив губы вперёд, скривила их в ухмылке, одновременно подняв брови и опустив глаза.

— …Предрассудки тоже имеют место быть. А так там, конечно, можно встретить нормальных людей и немало, — закончил Антон.

— Я понял, — энергично кивнул Тим, отчего его кудри на голове тряхнулись. — Если я что-то там не так починю или окажусь не в силах помочь этим… исключительным образованным людям, мне просто трындец.

— Я этого не говорил. Но лучше будь осторожен, дружище, — улыбнулся Антон. — Знаете, что? Пойдёмте отсюда.

Я взяла мужа под руку, и мы двинулись в сторону крыльца.

— Всё совсем не так плохо. Я знаю много хороших людей, которые именно из отдела неврологии, — шепнула я Тиму по дороге.

— Круто, — он притворно выдохнул. — А то я уже хотел спросить — может, у них это вирус какой. Вдруг там опасно долго находиться?

— Насчёт вируса не подскажу — но если так, то знай: у некоторых людей просто хороший иммунный ответ.

Миновав двери, мы вошли в вестибюль.

— Тим, а ты, кстати, как оказался здесь? Ничего не хотел? — поинтересовался Антон.

— Хотел, о да! — охотно ответил Тим. — Хотел тебе, мой друг, похвастаться, как моя Маргоша сегодня познакомилась с Тем Самым Валей и очень хорошо общалась. На прощание она даже клюнула его в щёку, а я не ревновал. Представляешь, не ревновал!

Мой муж испустил стон.

— Если бы Марго нравилась Вале, ты бы говорил по-другому.

— А может, она уже ему сегодня понравилась? Только представь — вдруг Валя сию минуту разрабатывает план, как увести у мужа уже не Катю, а Марго? Тоха, мы вас спасли! Можешь быть спокоен. Вот что я хотел сказать, — продолжал дурачиться Тим.

— Так-так, — протянула я, останавливаясь и переводя взгляд то на одного, то на другого. — Вы, значит, и это между собой обсуждаете? И как давно?

— Ну, — Тим задумчиво посмотрел на потолок, а затем на меня. — С тех пор, как вы двое начали встречаться, мы постоянно обсуждаем твоих поклонников, Катюха.

— Вот как? — я подняла бровь. — Не знала, что я настолько популярна. И как много их было?

— Не представляешь, скольких неподходящих я без твоего ведома отгонял мухобойкой. Думаешь, я подрался на третьем курсе с тем придурком Комаровым действительно из-за свистнутого торта? Чёрта с два — торт был дерьмо, и Алёшка в этом быстро убедился в сортире.

Мы с мужем засмеялась.

— Да, я помню, как потом коменда его там застала, — с хохотом от нахлынувших воспоминаний сказал Антон.

— Вообще! У него потом была кликуха «Повелитель толчка».

— Ха-ха-ха! Ты, кстати, сам её ему придумал.

— Я? Ну возможно. С годами начинаешь забывать свои достижения…

Увлеченные диалогом, Антон и Тим не заметили, как сзади них мимо прошли две женщины — молодая блондинка с заплетёнными в косу длинными волосами и худенькая кудрявая шатенка лет сорока. В них я узнала аспирантку Настю Свинцову, проходящую здесь стажировку, а заодно подрабатывающую лаборанткой, и её научного руководителя, Эльвиру Степановну Белецкую, коллегу Вали и Эдика. Лица обеих были бледными, а Эльвиру Степановну, судя по виду и тому, что Анастасия поддерживала её под локоть, ещё и мутило. Даже находясь в трех метрах от них, я почувствовала смесь запахов валерьянки и нашатыря.

— Ё-моё! Кажется, я узнаю этот запах, — Тим повел носом. — Прям квартира моей бабушки-кошатницы!

— Это, кажется, сотрудница нашего отдела и её аспирантка, — Антон, обернувшись, посмотрел им вслед. — Наверное, им стало нехорошо. Судя по направлению, идут в туалет…

— Хм, — Тим проводил их задумчивым взглядом. — У кого-то слишком богатое воображение или фотографии с места преступления стали уже доступны?

Антон неопределённо покачал головой. Некоторое время мы трое молчали. Несмотря на неоспоримость произошедшего и объяснения Анны Геннадьевны, принять это было слишком жутко. В голове не укладывалось, что весёлый и молодой парень, у которого впереди была вся жизнь, полная сил и надежд, в какой-то момент принимает фатальное решение.

— Главное, он не просто повесился или утопился, — вздохнул Антон. — Сделать такое… Это похоже на ярость.

Я понимала, что муж хочет говорить об этом с кем-то, говорить вслух… и понимала, что он не решается высказать описание самоубийства. Мне и самой не хотелось, чтобы кто-то озвучивал вслух тошнотворные подробности. С момента прочтения статьи в течение дальнейших часов я старалась гнать свои представления прочь. Но сейчас в моей памяти вновь всплыли чёрные, как послеожоговый струп, буквы, складывающиеся в жуткий смысл.

«Он вскрыл себе запястья и вырвал руками вены. А затем, истекая кровью, разорвал руками кожу на шее и выдрал себе гортань».

Всё вокруг было в крови.

Мне было жаль Котова. Но уже ничего не сделать.

— Может, нам как-то стоит помочь с похоронами? — грустно задала я вслух вопрос.

— Конечно, — поддержал меня Тим. Антон тоже кивнул.

И тут я заметила, как к нам подошёл Гаврилюк. Выглядел он спокойней, чем несколько минут назад во дворе, но всё ещё со следами недавнего «раздувания»: с покрытого потом лица не сошёл оттенок утренней зари; плечи так же вздымались вверх, а грудь — вперёд.

— Надо же — учёные ненормальные! Да в невро они все там сами с приветом. И с манией величия. Считают себя богами! — продолжал он возмущаться себе под нос. Увидев нас, он осекся.

— Ааа, ещё раз… здравствуйте. Чего домой не идёте? Рабочий день уже того… закончен. Нечего тут больше обсуждать этого бедолагу. Случается же у людей такое… К сожалению, его не вернёшь. Надо… эээ… жить дальше, работать. Верно ведь?

Мы все кивнули.

— Вот… А насчёт похорон — это ты, Катя, хорошо предложила. Надо собраться отделом, скинуться… В общем, завтра обсудим. Я пошёл… Хорошего вечера.

И он двинулся в сторону лестницы, продолжая что-то себе говорить.

— Это ваш заведующий? — удивлённо вытаращив глаза, спросил Тим, едва Пётр Владимирович скрылся из виду. — Знаете, а он был прав, когда предлагал проверить у всех психику. Но только я его не пойму — зачем палить самого себя?

Мы с Антоном улыбнулись.

— Гаврилюк хорош, как руководитель и научный работник. Но как человек очень своеобразен, и… да, он невероятный параноик, — цокнул языком мой муж и покачал головой.

— Окей, ну что ж — счастья вашему параноику, в жизни личной и публичной. Кстати… Я ему по фамилии сейчас классную кликуху придумал, — заговорщицки произнёс Тим.

— Я на тебя когда-нибудь точно намордник надену, — простонал Антон.

Глава 8

Я редко думала о маньяках. Иногда, встречая новости о пропадающих людях, орудующих в Москве серийных убийцах и громких делах, я вздрагивала от ужаса и мысли о том, на что способны некоторые представители человеческого рода. Такие безжалостные факты заставляли меня принимать существование психопатов как должное — но я не зацикливалась на этой теме, считая, что в мире гораздо больше добра и хороших людей. Об этом я и старалась думать, воспринимая зло лишь как то, о чём надо помнить, чтобы остерегаться.

Однажды у меня с папой на этот счёт состоялся серьёзный разговор. Произошёл он холодным августовским вечером перед моим отъездом в Москву. Мне было семнадцать, я только поступила в университет и в связи с этим должна была покинуть родной городок. Эта беседа запомнилась тем, что подобные у меня раньше в основном были с мамой: она, всегда тревожась за меня, с самого детства объясняла мне правила безопасного поведения в обществе и с незнакомыми людьми; все наказы, подстерегающие опасности и меры их профилактики я к подростковому возрасту знала наизусть. Порою папа считал, что мама бывает излишне настойчивой с опекой, и, честно сказать, я была с ним согласна. Разумеется, отец не меньше неё желал, чтобы со мной ничего не случилось. Просто его подход был несколько иным — он активно и с энтузиазмом (не всегда уместным) учил меня навыкам самозащиты. И так было во всех аспектах воспитания: если с мамой я наряжалась, выбирала одежду, делала уроки, читала книги, вышивала, вязала и шила, а так же готовила и убиралась по дому, то папа отвечал за моё познание жизни колхоза, природы, походы на рыбалку, в поле и в лес. Когда ещё были живы бабушка с дедушкой — родители отца, мы частенько гостили у них в доме в Поздняково, и там меня научили всему: ухаживать за скотом, топить печь и работать на огороде (последнее мы, впрочем, и так нередко делали всей семьёй). Мама прививала мне любовь к книгам и учебе, воспитывала во мне терпимость, умение прощать, проявлять сострадательность, а папа старался сделать всё, чтобы его дочь выросла стойкой, храброй и находчивой в любой ситуации

Дело было в самих характерах родителей. Отец мой вырос в Поздняково. Типичный уроженец сельской местности, он был простым, непосредственным и приземлённым человеком: прямолинейным в суждениях, работящим, по-свойски душевным весельчаком. А ещё очень храбрым и сильным — учитывая то, как он любил пошутить, не всегда думая о словах, эти качества были ему очень кстати. Мне всегда нравилось умение папы находить счастье в самых обычных вещах: еде, хорошей погоде, общении с близкими и просто возможности жить. Его искренность и общительность притягивали к нему людей, а если обыкновение говорить то, что он что думает, оборачивалось неудобными ситуациями, то другой папин талант — умение сводить все в шутку — с лихвой компенсировал такой недостаток. Само собой, у него не обходилось без сигарет и крепких словечек, благодаря чему смутить меня трудно.

С мамой он познакомился однажды осенью на сборах урожая. Женщина, в которую он быстро влюбился, оказалась по профессии швеей и проживала в Красногорске в квартире блочного дома — куда папа и переехал после женитьбы на ней.

Мама была спокойной, уравновешенной и миролюбивой. С работы в ателье она ушла, когда появились дети. После рождения моих братьев и сестры — Саши, а затем Гриши с Леной — мама стала домохозяйкой и посвятила всю дальнейшую жизнь содержанию дома и воспитанию детей. Это она делала в лучших культурных традициях: знакомила с поэзией и классической литературой, попутно заводя разговоры о персонажах и устраивая их обсуждения (что позже помогало в написании сочинений по литературе), во время поездок в Москву водила в театры и музеи, рассказывала о знаменитых людях. Мама больше всех гордилась тем, что её младшая дочь училась в музыкальной школе и закончила её по классу фортепиано. Она всегда была готова выслушать и помочь дельным советом, никого не осуждала и не шла на поводу у чужих мнений, а ещё умела вдохновлять, учила принимать себя и слушать свои желания. Я считаю, что многом благодаря маме мы, четверо её детей, смогли успешно реализовать себя во взрослой жизни, а главное — стать счастливыми.

Я всегда гордилась своей семьёй, своими родителями — за то, что вырастили нас в любви и заботе. За то, что научили нас защищать друг друга и уважать, и за существование в душе оплота уверенности — в этом мире есть место, где тебя в любое время примут, выслушают и поймут. Хотя мамы уже нет в живых — виной тому стало последствие её гипертонической болезни, которой она страдала много лет, но в душе я ощущаю, что незримо она с нами. Как воспоминания. Как любовь, которая навсегда оставляет следы. А ещё у нас остался отец.

Я родилась значительно позже сестры и братьев и была незапланированным ребёнком — но, несмотря на это, родительской любви и внимания мне досталось сполна. И, скорей всего, чуточку больше — ведь Саша, Гриша и Лена росли втроём, а к тому времени, как мне исполнилось пять, они все покинули отчий дом, оставив меня расти в положении единственного ребёнка в семье. «Твои трое» и «Катя» — так говорил дядя Лёва, когда речь заходила про воспоминания о детстведетей моего папы. Я выросла с чувством полной защищенности, да и сама умела постоять за себя — поэтому, когда папа перед моим отъездом в Москву вдруг начал рассказывать мне о возможных опасностях, я очень удивилась.

— Папа, да всё нормально будет. Я уже не маленькая, я справлюсь. И ты, если что, отправляешь туда четвёртого ребёнка. С тремя первыми всё было ведь хорошо? Вот и насчёт меня вам с мамой не о чем беспокоиться.

— Ох, Катька! — отец, сидя со мной на кухне за столом, накрытым клеёнкой в клеточку, хлопнул себя по лбу. — Всё-таки Сашка парень, а Гриша с твоей сестрой держались вместе. Ты же…

— Пап, ну ты же всегда говорил, что уверен во мне, — жалобно произнесла я, притворно надувшись и откинув с плеч длинные (на тот момент до пояса) чёрные волосы.

— Да, в тебе я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в других! В Москве много непорядочных, лживых людей. Они будут предлагать тебе всякие непристойности, могут обидеть…

— Пап, я использую захват, который мы с тобой учили, — смеясь, ответила я.

— Ой, Катя… А если их будет много?? А если…

— Папа, всё будет хорошо, не страдай паранойей, — я встала, обняла его и поцеловала в покрытую щетиной щёку.

— Мама то же самоемне говорит, — вздохнул он. — Даже она смирилась. А я…

Я сомкнула объятия ещё крепче.

— Ладно, — голос его потеплел, в нём послышались слёзы. — Мы будем тебя навещать. Хорошо, хоть Тим там будет за тобой присматривать.

Я согласно кивнула, решив не высказывать то, что уже тогда понимала: самой мне присматривать за Тимом придётся не меньше. У папы с моим другом сложились идеальные отношения: отец его просто обожал, а Тим, в свою очередь, считал дядю Сему «клёвым мужиком».

— Мне так непривычно понимать, что ты выросла! — охнул отец. — Моя самая маленькая дочь теперь тоже меня покидает… Казалось, ты только что была малышкой, играла в куклы, бегала в деревне по полю и путалась под ногами… А сейчас закончила школу и уезжаешь.

— Пап, я тебя очень люблю. И ведь я буду вас навещать. Всё будет хорошо!

Я понимала отца. Понимала, как ему было трудно отпустить во взрослую жизнь последнего ребёнка. И, думаю, папа заранее осознавал, что я не вернусь в Красногорск — они с мамой всегда говорили, что я «достойна большего». Так и вышло. И я всегда считала, что у истории той юной и наивной девочки Кати был счастливый финал. Почти девятнадцать лет, минувшие с момента того разговора на кухне, я прожила самой обычной жизнью. Со мной не случалось ничего экстраординарного. Студенческие годы, аспирантура, совмещаемая с должностью ассистента кафедры биологии в медицинском университете, затем счастливое замужество, защита кандидатской и работа в НИИ… Нашу с Антоном жизнь омрачало разве что невозможность иметь общих детей из-за генетической несовместимости, но мы давно с этим смирились. Одно время он даже предлагал вариант воспользоваться материалом донора, но я это категорически отвергла. Огорчал ли меня выбор никогда не быть матерью? Возможно, в глубине души — немного. Но, в конце концов, на нас род не прерывался — у Антона были ещё младшие братья, а мои старшие «сибсы» уже успели подарить отцу внуков. Несмотря на эти проблемы, я всё равно была счастлива. Мы были счастливы.

Кто знал, что всё так изменится?

Папа, может быть, ты?

Из всех способов отправить тебе послание, мне доступен только мысленный. Смешно, но у меня даже нет принадлежностей для письма. Максимум, что мне дают изредка — это научные журналы и книги в мягкой обложке. Его любимые, пап. Я стараюсь об этом не думать — ведь некоторые из них нравятся мне. Но всё равно, это не самоеплохое в сравнении с другими изданиями, что он мне приносил — сборниками своих трудов.

У меня тут много свободного времени, папочка. Большую его часть я провожу в размышлениях. Поначалу это было тяжело, но я уже привыкла. Всё снова и снова я пытаюсь придумать план спасения, и каждый раз это напоминает мне фазы жизненного цикла клетки. Иногда он не движется дальше интерфазы — это период клеточного роста, при котором клетка, подготавливаясь к делению, активно синтезирует матричную РНК, белки и другие компоненты. А если начинается-таки получаться что-то дельное, то оно проходит лишь до профазы митоза — когда конденсация хромосом внутри ядра давно завершена, а веретено деления сформировано. Но только совокупность представления своих действий с готовностью сил вовсе не ведёт к их миграции в точку осуществления. Я знаю, куда двигаться, — но этот путь никуда не ведёт, и как найти другой, я пока не имею понятия. А это значит, всё нужно продумывать заново.

Я постоянно говорю с вами всеми. С тобой, с мамой, с остальными. Даже с Гаврилюком, нашим начальником. Теперь я жалею, что иногда посмеивалась над ним… Мысленно, папа — чаще всего так. Лишь изредка — ночью, в темноте, либо находясь в душе, — я позволяю себе перейти на шёпот: когда мысли превращаются в слова, в них становится больше жизни. Кто-то посчитал бы это признаком сумасшествия, но я-то знаю, что всё ровно наоборот — только благодаря этим разговорам я всё ещё не сошла с ума. А говорить вслух, слыша свой голос, кто мог бы подумать, что такое обычное дело стоит ценить, словно воздух? Общаясь друг с другом каждый день, люди представить себе не могут, каково это — лишиться такой возможности, оставшись один на один с собой, в месте, где из собеседников — только психопат, навещающий тебя пару раз в месяц.

Мне остаются лишь обращения к вам. Они что-то вроде письма, личного послания, поэтому возможные ответы я могу только представить. Но каждый раз, как я думаю о каком-то конкретном человеке, я мысленно вижу его перед собой. Кого-то — более чётко, а кого-то — размыто. Тебя, папа, я сейчас представляю так, будто ты действительно сидишь рядом со мной на кровати. Держишь меня за руку, ласково и сочувственно улыбаешься, и свет от твоей улыбки отражается в карих глазах, которые так похожие на мои. У тебя стало больше седых волос и морщин, но ты всё в той же белой в синюю клетку рубашке и жилетке кремового цвета — последнем подарке мамы.

Ты говорил тогда, что на всё есть своя причина. Почему же тогда, папа, происходит всё это? Для чего оно вообще должно быть?

Я надеюсь, ты нашёл в себе силы жить дальше — после того, как ты узнал, что случилось со мной. Я верю, что у тебя сейчас всё хорошо. Сейчас ночь, и я могу сказать тебе вслух, что я очень сильно тебя люблю. Хочется верить, что сквозь ночь и расстояние эти слова долетят до тебя в твой сон, в подсознание, в душу. Слова твоей дочери, всё той же маленькой Катюши.

Ты дал мне всё, что смог, но то, чего ты боялся, случилось. Пусть даже через девятнадцать лет.

Отпуская меня в чужой город, ты высказывал опасения, но всё же, не мог знать наверняка, что с твоим ребёнком случится плохое.

Но как быть в ситуации, если ты знаешь это и всё равно не можешь помешать?

В моей ситуации, папа.

Часть 2

Глава 9

Май подошёл к концу, незаметно сменившись июнем. Всё больше становилось солнечных дней, а яркие краски бело-розовых яблонь и солнечных одуванчиков сменились на сиреневое изобилие и летящий изо всех щелей тополиный пух. На улицах столицы всё чаще встречались шумные компании детей и подростков, ушедших на трехмесячные каникулы. Тут и там слышался весёлый гам — люди радовались наступившему лету и хорошей погоде.

Что до нашего НИИ, то отдых всем здесь ещё только снился. Сезон отпусков, как правило, приходился на июль-август, а на первый месяц лета выпадала интенсивная работа, связанная не в последнюю очередь с сессией ординаторов и аспирантов, а у сотрудников, совмещающих должность со ставками преподавателей вузов, — ещё и со студенческой.

Третий этап итоговой аттестации ординаторов-выпускников, представляющий собой экзамен по патологии, должен был состояться двадцать третьего июня. Так что накануне, двадцать второго, им была назначена консультация, проводить которую поставили меня. И поэтому с трех часов дня я сидела за преподавательским столом в небольшой учебной аудитории главного корпуса, отвечая на вопросы без пяти минут (точнее, без двадцати четырёх часов) специалистов — группы численностью в восемь человек. Надев по такому случаю белую блузку с высоким воротником и чёрные брюки, теперь я изнывала от духоты, стоявшей в помещении, несмотря на открытые окна. Кондиционер здесь был сломан, и я жалела, что соседнюю аудиторию — большую по размеруи с наличием холодного механического воздуха — сегодня заняли. Впрочем, данные обстоятельства не являлись чем-то необычным: всего лишь досадные атрибуты учебно-рабочего процесса в тёплое время года, поэтому все, в том числе я, демонстрировали смиренное терпение — даже через час после начала консультации.

— Итак, мы с вами разобрали гетеротопные аритмии. Главное, не забудьте, что они возникают вне синоатриального узла. Иван Дмитриевич, я ответила на ваш вопрос?

— Да, — благодарно кивнул сидящий на первой парте русоволосый парень в очках.

— Хорошо. Кто что ещё хочет спросить?

— Екатерина Семёновна, можно уточнить насчёт мутагенов. Лекарства тоже к ним относятся?

— Смотря какие, Роза Руслановна, — я посмотрела на темноволосую кудрявую девушку с румяными щеками. — Некоторые — да. Как и вирусы.

— А интерфероны ведь антимутагены?

— Интерфероны, аминокислоты, такие как аргинин, гистидин, метионин. Запомните это все. А ещё витамины А, С, К, фолиевая кислота, ферменты и антиокислители: ионол, соли селена.

— Простите… — подал голос полный лысый парень в очках и бордовой рубашке. — Екатерина Семёновна, можно ли… уточнить про воспаление?

— Что конкретно про него? Сергей Семёнович, за два года мы столько раз касались этой темы, что вы все сможете рассказать её от и до, разбуди вас посреди ночи, — я невольно улыбнулась.

— Ааа, да это… Острая фаза. Ещё раз повторить, — поправив очки, Серёжа Зайцев посмотрел на меня с надеждой. За всё время, что мне приходилось вести у этой группы, этот парень не демонстрировал выдающихся способностей, но тем не менее был очень старательным, чем мне и нравился.

Я кивнула.

— Ну хорошо. Острая фаза. Ответ, основные биологические эффекты, белки. Записывайте все.

Когда я перечисляла основные биологические эффекты острой фазы, дверь аудитории приоткрылась, и я увидела, как в образовавшемся проёме появляется кучерявая голова Тима. Друг, заметив мой взгляд, широко улыбнулся, поднял руку и приветственно ей замахал. Я жестом попросила его подождать. Когда тот, смешно выпучив глаза и закивав, скрылся, я вновь повернулась к ординаторам, и рассказала всю тему до конца.

— Если ни у кого больше вопросов нет, тогда увидимся завтра на экзамене. Всем удачи, и помните — шпаргалки брать с собой бессмысленно. У председателя комиссии очень цепкий взгляд на такие вещи.

Как только за дверью скрылся последний человек, я, вытирая лоб взятой из сумки влажной салфеткой, увидела Тима, шествующего ко мне с самым важным видом.

— Ну здравствуй, — улыбнулась я. — Что ты тут изображаешь?

— Вы про что, Екатерина Семёновна? — притворно удивился он. — Я всего лишь хотел сообщить вам, что пришёл сдавать экзамен, и можете быть уверены — ни один, даже самый проницательный глава комиссии, не сможет уличить меня в имении шпаргалкой. Думаете, у меня опыта нет? Ошибаетесь, женщина. Я МГУ закончил. Пусть и не с красным дипломом, но и без красной задницы, по которой мне постоянно бы поддавали за списывание!

— Да ладно тебе, — я, убрав салфетку от лица, прищурилась и посмотрела на него. — Тим, ты и так был одним из лучших на курсе, а если бы тебя действительно били, то задница данного цвета была бы тебе обеспеченаза поведение.

— Как знаете, Екатерина Семёновна, — друг с важным донельзя видом поднял голову, изображая гордость. — Синяки я себе точно набил — под цвет диплома.

Я бросила салфетку в него и расхохоталась. Тим, увернувшись, тоже засмеялся, довольный собой.

— Ё-моё, у вас пекло, как в бане! — он прошёл в сторону раскрытого окна, выглянул в него, затем с ошалелым взглядом повернулся ко мне. — Нет, эту планету уже ничего не спасёт.

— Перестань, до глобального потепления ещё есть время, — я обошла стол, подобрала салфетку, выкинула её в мусорное ведро рядом с дверью и направилась обратно. — А вообще, ты прав. Жара невыносимая. На улице тридцать два градуса.

— Ага… а ты всё работаешь. Антоха сказал, ты сегодня трудишься в поте лица … оно и видно, — он указал на мусорную корзину, в которую недавно отправился влажный платок.

— Ох, Тим, лучше ты мне посочувствуй, — я устало села на стул, подперев голову руками. — На работе занятость полная. С утра в лаборатории, с обеда тут… Я даже не перекусывала. Надо сейчас зайти хоть чаю попить…

— Так я тебе и сочувствую! Потому и пришёл кое с чем, — расстегнув портфель, он принялся в нём копаться. — Это — для начала.

Передо мной появилась шоколадка.

— Спасибо, — я устало взяла плитку в руки и приятно удивилась. — Ого, та самая, с изюмом и кокосом! Где ты её нашёл? Это не Антон передал?

— Как ни странно — в буфете главного. Только заметил — сразу взял. Она единственная, которую ты трескаешь и не ноешь, что потолстеешь, — хихикнул друг.

— Вообще-то ною. Но от неё действительно не могу отказаться. Она очень… вкусная!

Тим вручая мне ещё и бутылку.

— Катюха, это просто вода — для спиртного сейчас не время.

— Да, я вижу, — с удовольствием сделав глоток, я раскрыла шоколадку. — Тим, ты большой молодец.

— Пустяки, — отмахнулся тот. — Ешь быстрее, а то растает. А вот у Антохи самого дела не лучше. Еле нашёл время со мной поговорить! Придётся мне, видимо, идти сегодня с Марго в филармонию…

— Чего?? — от удивления я чуть не выронила протянутую другу плитку. Тим, планирующий посетить культурное мероприятие, выглядел более чем необычно. — Тим, с тобой всё… мм…

— Хочешь спросить — не стукнулся ли я башкой об стену? — захохотал тот, беря угощение. — Нет, пока всё нормально, клянусь огородом твоего папы.

— Пока? Смотри мне, а то папе не понравится остаться без урожая.

— В общем, отдал мне билеты чувак из лаборатории сна, когда я там протестировал электроэнцефалограф. Сказал, что хотел пойти сегодня с девушкой, но выяснилось — не сможет.

— Вот как. Ясно. Надеюсь, ты не сказал, что этим он отлично выполняет свою работу? Название лаборатории соответствует воздействию на тебя классической музыки.

— Нет. Всего лишь согласился, что Чайковский благотворно воздействует на сознание. Но вообще, я сразу подумал про вас. Антохе такое нравится, а ты его жена, ещё и музыкальную школу закончила, значит — в теме. Ого! — Тим, достав телефон, посмотрел на экран. — Кого-то только упомяни… Антон вызывает! — сообщил друг. — По работе. Ничего интересного, но всё равно интересно! — он убрал телефон. — Ну что ж, надо идти. Он будет ждать в лаборатории.

— Тим, подожди, — я встала. — Я пойду с тобой.

Лицо его просияло.

— Ну тогда собирайся, Катюша! Может, вместе мы хоть ненадолго оторвём от работы Антохину задницу. Должен же человек хоть иногда устраивать себе перерыв. Вы оба просто загоняющие себя лошади!

После того, как я закрыла аудиторию и сдала ключ, мы спустились на первый этаж и двинулись в сторону наземного перехода в корпус отделафизиологии и биохимии.

— У меня, может, и найдётся вечером время. Но я не пойду одна.

— Я так и думал — надо было сказать Антону, что ты пойдёшь с Валей. Тогда он точно бы время нашёл. Кстати, сообщить это ещё не поздно!

— Да ну тебя! — я закатила глаза. — И ты туда же!

— Ну а вдруг не только Антоха любитель консерваторий? Я бы предложил Вальке чисто для интереса.

— Так предложи. У него, кстати, мама есть. Вот и сходят вдвоём.

— Думаешь? — Тим оценивающе посмотрел на меня. — А что? Пожалуй, попробую. Но при одном условии.

— Каком?

— Если Валёк спросит — ты не скажешь ему, что сегодня свободна.

И, увернувшись от моего тычка, Тим громко рассмеялся.

* * *

Дойдя до галереи с портретами учёных, мы стали свидетелями небольшого происшествия: в идущего впереди нас полного мужчину в твидовом костюме со всего размаху врезалась худенькая белокурая девушка. По всей видимости, она шла навстречу и каким-то образом не заметила впереди человека.

— Вы в порядке? Всё хорошо? — спросил, поднимая её, здоровяк.

Голубая джинсовая кепка, отлетевшая с головы девушки, приземлилась прямо к моим ногам. Подняв украшенный стразами головной убор, я шагнула к пострадавшей.

— Вот, держите.

Лицо его хозяйки показалось мне смутно знакомым. Одетая в белую футболку и джинсы с жилеткой (данный комплект вполне пришёлся бы по духу Марго), она была хороша собой. Длинные волосы цвета платины, красиво спадающие книзу крупными локонами, пухлые губы, нежная бело-розовая кожа и длинные чёрные ресницы, густыми рядами обрамляющие бездонные синие глаза.

Глаза, на дне которых плескалось что-то… непонятное. Сначала, когда девушка протянула дрожащую руку за кепкой, мне показалось, что это был страх. Но уже через секунду он сменился на нечто другое. Растерянность? Ярость? Равнодушие? Ощущение было такое, что все эти чувства одновременно смешались в ней в виде коктейля, плавающего под заледеневшей гладью двух больших лазурных озёр.

Мне отчего-то стало не по себе.

— Простите! Извините! Неля! А я тебя везде ищу! — прервал мои раздумья знакомый скрипучий мужской голос.

Заглянув за плечо девушки, которую по-прежнему поддерживал под руки случайный прохожий, я заметила спешившего к нам Андрея Петровича Циха. Халат его развевался на бегу. Одной рукой он придерживал готовые слететь с носа очки, а другой — активно махал, привлекая наше внимание.

— Простите… здравствуйте ещё раз, Екатерина Семёновна, Олег Евгеньевич…

Так значит, полный мужчина перед нами — это новый кардиолог клиники по фамилии Евсюков. Я слышала о нём вскользь, но лично до сегодняшнего дня не встречала. Но Нелю я по-прежнему не могла вспомнить.

— Всё в порядке, я её заберу. Я собирался с ней поговорить. Неля, пойдём…

Цих взял подопечную за локоть, но та неожиданно проявила агрессию. Не успел никто ахнуть, как Неля мгновенно врезала доктору наук локтем в живот. Судя по всему, удар был довольно сильным: небольшой, но острый локоть девушки вонзился доценту аккурат в солнечное сплетение. Согнувшись от боли, он не заметил, как драчунья стремительным шагом направилась прочь, в сторону главного корпуса.

— Неля… постой… погоди… — прохрипел Андрей Петрович и, по-прежнему не разгибаясь, поковылял за ней.

Мы, остолбенев, глядели им вслед.

— Ну чисто Ума Турман, — Тим, как всегда, первым обрёл дар речи.

Я посмотрела на него и заметила, как он поправляет на отвороте кармана футболки небольшой позолоченный значок в виде герба Красногорска (изображение серебряной колонны на красном трехгорье с растущими по бокам от неё деревьями) — недавний подарок Марго.

— Знаете, Чёрная Мамба. В фильме «Убить Билла» — друг изобразил руками фехтование и удары. — Все его видели.

— Чего это на неё нашло? — Олег Евгеньевич судорожно поправил пиджак. — На них… Она даже не видела, куда шла! Глаза, как у робота или зомби… Я это… даже не успел сказать Андрею Петровичу, что к нему шёл…

Растерянно потоптавшись на месте, кардиолог с по-прежнему недоуменным выражением лица сделал нам ладонью что-то вроде прощального жеста, развернулся и удалился.

Я, подняв брови, посмотрела на Тима. Тот, моргнув, кашлянул и покачал головой.

— Я её знаю. Эта девчонка на складе работает. И как-то раз я поинтересовался, не мешает ли ей такая прическа работать. Тогда она, походу, была в хорошем настроении. А то представляешь, каких бы я люлей отхватил!

— Да уж, — охнула я. — Опять пострадаешь за недержание языка.

Отогнав от себя непонятную тревожность, я мягко, но уверенно коснулась его плеча, направляя в сторону нашего дальнейшего пути.

— На самом деле я догадываюсь, чего она так, — не без ироничного веселья произнёс Тим, когда мы двинулись вновь.

— Даже боюсь услышать твои предположения.

— Да спит она с этим Цихом, — с видом умудрённого опытом мудреца заявил друг. — Любовники они, а сейчас поругались.

— О как. Кто тебе такое сказал?

— Об этом судачат везде, Катюха, ты не поверишь. Даже ты с Валей теперь не тема номер один.

— И давно ты стал бабкой, собирающей сплетни? — поинтересовалась я. — Тим, бросай, тебе это не идёт.

— Сам не знаю. Старею, наверное.

— Ага, песок сыпется.

Дойдя до лестницы, мы дружно, не сговариваясь, поднялись на второй этаж и направились налево по коридору.

— Я вижу, ты уже выучил быстрый ход в нашу лабораторию?

— Да, через второй этаж мимо твоего кабинета, Катюха.

Когда мы дошли до его двери, Тим на мгновение задержался. Взглянув на табличку, он задумчиво посмотрел на меня.

— Мне не даёт покоя одна мысль. Почему, если сложить вместе все твои инициалы, получится «БЕС»?

Я закатила глаза.

— Тим, это старый прикол. Ему уже лет двенадцать. Хотя нет, больше — это ж был один из твоих аргументов, когда ты объяснял, почему мне стоит обращать внимание на других парней.

— Да, мне это больно было видеть. Из-за существования лохматого футболиста Катюша вновь и вновь ударялась в страшную драму.

— Ага… но тогда я была подростком. Буйство дофамина и эндорфина, — улыбнулась я, сама понимая, что объяснение вышло натянутым. Я даже не задумывалась о том, что было бы, если мы с Антоном в итоге не сошлись. Осталась бы я одна или вышла бы за кого-то другого? Но на один вопрос я так и не нахожу в себе ответа: смогла ли бы я сейчас в любом случае спокойно общаться с ним?

Тим улыбнулся, но предпочёл промолчать. Хоть друг, бывало, и подтрунивал надо мной, он всегда понимал меня достаточно хорошо, чтобы знать, где нужно поддержать или не говорить ничего.

Открыв дверь пожарной лестницы и поднявшись ещё на два пролёта, мы оказались на площадке, откуда выходили две двери. Тим, не раздумывая, толкнул ближайшую.

— А про этот ход вообще мало кому известно, — подметила я. — Хотя через уборную редко кто предпочитает ходить.

— Кать, обычные пути не так интересны. Всегда хочется оригинальности.

— Точно. Я могла бы не спрашивать, — улыбнулась я.

Мы надели бахилы и накинули снятые с вешалки халаты, после чего Тим снова достал телефон.

— Марго скоро будет. Она поможет мне с диагностикой. Этот прибор лучше смотреть не одному.

Следом за Тимом я вышла в коридор с бело-голубыми стенами, где пол был выложен кафельными плитами. Справа и слева виднелись белые пластиковые двери с табличками. Хотя отделения нормальной и патологической физиологии официально входили в одну лабораторию, условное разделение всё равно существовало. Если «патологии», где преимущественно трудилась я, было отведено всё левое крыло первого и второго этажа, то «норма», непосредственное место работы Антона, занимала половину третьего этажа. В правой половине второго и третьего этажей нашего корпуса располагалась уже лаборатория биохимического анализа.

В середине коридора, свернув за угол, мы оказались в отсеке. В конце его было окно, а слева на стене — всего одна дверь без надписи. В неё мы и вошли.

Прямоугольное помещение средних размеров служило своеобразной помесью склада и диагностической комнаты — именно сюда доставляли всё новое оборудование. В центре комнаты рядом с похожим на большой серо-белый тетрис с креплением прибором гемодиализа сидел на небольшом табурете Антон и что-то смотрел в телефоне. За ним стоял «художественный беспорядок»: обрывки сорванного скотча разных размеров и приставленная к стене большая картонная коробка. Увидев нас, мой супруг тут же оторвался от экрана и поднялся на ноги.

— Так, кто-нибудь, подскажите, во сколько сегодня снег обещают? — Тим завертелся в поисках невидимой сводки прогноза погоды. — Катюха, не слышала? Смотри — твой муж действительно оторвался от работы и сидит в телефончике! Хотя подожди, тут всё не может быть так просто. А не статьи ли научные там у тебя?

— Угадал, друг. Они самые. Снега сегодня не будет.

Антон подошёл ко мне и обнял.

— Привет, — муж поцеловал меня в висок. — Как проходит твой день?

— Так же, как и у тебя, дорогой. День, полный забот и труда. Меня ещё ждёт написание статьи и готовые образцы кардиомиоцитов. Но сейчас Тиму удалось меня отвлечь! — сказав последнее предложение громко и нараспев, я, широко раскинув руки, обвила ими шею Антона.

— Смотри-ка, Тоха, вот и тебя отвлёк. Привёл, так сказать, отвлекающий фактор. Катюш, ты расчёску ему не принесла? Видишь, что работа сегодня с ним сделала? Стал ещё лохматее обычного! Покрасить и сойдёт за профессора из «Назад в будущее»!

— И что тебе моя прическа так покоя не дают? Наверное, ты втайне завидуешь. Не стоит, всё исправимо. Хочешь, посоветую классный шампунь — и твои кудри перестанут походить на взрыв на макаронной фабрике?

— Ну уж нет. Я что, зря с утра столько времени трачу на их завивание? Марго меня даже с ванной выгоняет! Орет, что я таскаю у неё бигуди. А ещё лак, чтоб добиться нужного эффекта!

Мы с мужем рассмеялись.

— А что вы думали? Нас с братом мама учила. Встаём ни свет ни заря и дружно втроем идём накручивать кудри!

— Ладно, мы с Катей поняли, что тебе подарить на следующий день рождения, — подмигнул другу Антон. Тим, изобразив сумасшедший восторг за гранью актёрской игры, поднял вверх большой палец и повернулся к серо-белому «пациенту».

— Я так понимаю, это наш красавчик?

— Да. С ним я и работаю. Он вообще только что из ремонта вернулся — месяц назад увозили. Техник из «МедЭйр» уверяет, что с ним всё в порядке, но ты же знаешь — я предпочитаю всё уточнять. Поэтому проведи просто контрольную проверку.

— Ясно, — энергично кивнул Тим. — Ты просто законченный перфекционист. Но осторожность — это похвально, а ещё похвальнее, что ты считаешь меня лучше этих типов из фирмы. Ладно. Где сопроводительные документы?

Антон указал на железный столик слева от Тима, где лежала папка. Когда наш друг занялся изучением бумаг, муж наклонился ко мне и тихо прошептал:

— Хорошо, Гаврилюк не слышал его. Про завивку. Зная шефа, он ведь поверил бы и просто этого не пережил.

Мы тихо прыснули, а потом, одновременно притянувшись друг к другу, поцеловались. Я почувствовала, как волосы Антона щекочут мне лоб. Отчего-то это ощущение было очень приятным.

— А я бы была не против это увидеть, — хихикнула я.

— Это было бы как в случае с нашей классной.

— Светланой Ивановной? По географии?

— Да. Это в восьмом классе было. Он руку тогда обжег, но перед всеми стал делать вид, что это симптом страшной заразной болезни, и добавил, что к нему в гости родственник из Африки заглянул с тем же самым. Я-то сразу понял прикол, но некоторые действительно готовы были прыгнуть на люстру. А когда он напугал ещё классную, и та поверила… Короче, он потом справку от врача приносил, что нет ничего серьёзного. А его родители доказывали, что никто из их родных и друзей не посещал субтропический континент.

— Да… весело. Но Светлана Ивановна, настолько помню, сама была очень наивной и мнительной. Надо же вообще было в такое поверить!

— Так он специально для неё всё продумал, в этом суть.

— О чём вы там шушукаетесь? Уж не обо мне ли? А если так — надеюсь, о том, сколько часов я завиваюсь?

Отстранившись от мужа, я увидела, что наш приятель весело сморит на нас, держа в руках бумаги.

— Нет, друг, — поспешно ответил, улыбаясь, Антон. — О том, как ты разыгрывал нашу классуху.

— О, это было времена, — лицо Тима оживилось. — Какой именно случай ты сейчас вспомнил? Если про таракана — это не так интересно. Но точно не про бомбочку и трудовика — а то бы вы сейчас ржали и катались по полу.

— Она, наверное, отмечала, когда ты школу закончил. Да нет — все учителя отмечали!

— Ну не знаю, все, не все… Директор чуть ли ни рыдал.

— От радости.

Я услышала звук открывающейся двери, а затем — голос Марго:

— Всем привет!

Обернувшись, я увидела Маргариту. В накинутом поверх рабочего костюма болотного цвета белом халате и забранными в пучок волосами она улыбалась своей постоянной улыбкой — тёплой и несколько озорной. В правом руке Марго держала объёмную сумку, по-видимому, с инструментами. Поставив её на пол, она быстро обнялась со мной, кивнула Антону, а затем бросилась к Тиму.

— Хорошо выглядишь, товарищ, — ободрительно сказала Марго, разомкнув объятия и посмотрев на своего мужа. — Я так понимаю, отравление не состоялось? Он с утра сегодня ворчал, что я кормила его пиццей из нелюбимого магазина, — пояснила она нам.

— Потому что у них не бывает ничего хорошего, — парировал Тим. — Там куча дерьма, ещё и просроченного.

— Но на вкус тебе понравилось!

— Детка, просто я был голодный. Я съел бы всё, что нашёл, даже собственную футболку.

— Вот этого не надо. Они лучше выглядят на тебе, чем в тебе.

— Кстати, малышка! Я тоже самоевсегда тебе говорю про…

Антон кашлянул.

— Так, ребят… мм… я очень ценю, что вы пришли. Но ещё больше буду ценить, если мы всё-таки справимся вон с тем большим агрегатом.

Марго с Тимом на секунду застыли. Затем переглянулись и дружно захохотали.

— Ой, да… прекратите! Я вообще не… Ай! Кончайте валять дурака! Ну детский сад, ей богу!

Тим, позволив себе посмеяться ещё секунд пять, быстро прокашлялся и первым взял себя в руки.

— Прости, Антоха. Исправляюсь. Сейчас всё будет. Ну что, зай, разберёмся наконец вон с этим клиентом? — указав жене на аппарат, Тим с целеустремлённым видом подошёл к сумке Марго с инструментами, поднял её и перенёс к табуретке, на которой недавно сидел мой муж. Расстегнув замок, он принялся изучать содержимоеторбы и комментировать, попутно выкладывая на сиденье нужные.

— Не беспокойся, дорогой. Сегодня я приготовлю твою любимую пиццу с салями, — с улыбкой и примирительной теплотой в голосе сказала Марго, присев рядом с Тимом и тихонько поддев его локоть своим. Он повернулся к ней. Лица его я разглядеть не могла, но не сомневалась, что друг сейчас довольно улыбается, а может, и подмигивает.

Переведя взгляд на внутреннее содержимое рабочей сумки Марго, я заметила на горке небольших инструментов сложенный вдвое листок.

— Только что прибывший из ремонта, — Тим, поднявшись, дотронулся ладонью до аппарата. — Наверное, ты как новенький, приятель. Но твой человек всё равно о тебе беспокоится. Ладно, красавчик, терпи — ещё немного придётся с тобой повозиться. Так, сейчас принесу ещё свой рюкзак.

Похлопав серый бок, Тим отошел, чтобы вернуться с ранцем и снова оглядел сумку Марго.

— Детка, зачем тебе столько одинаковых наборов гаечных ключей? Не таскай лишние тяжести, я же тебе говорил. Закончим — половину заберу у тебя.

Марго ничего не ответила, но я успела заметить её восхищённое, полное любви выражение лица, когда она вновь посмотрела на Тима.

Пока Вердины готовились выполнять работу, я, порывшись в своём ридикюле, извлекла из её недр остатки шоколада и протянула мужу.

— Держи, кэп.

Это прозвище Антон получил ещё в старших классах на футболе, а стараниями Тима оно позже перекинулось в студенческую жизнь. Сейчас оно прочно всеми забыто и стало лишь нашим — наверное, у каждой пары есть такие особенные выражения, непонятные окружающим, но имеющие особый, тёплый смысл только для невероятно близких друг другу людей.

— К сожалению, воды сейчас предложить не могу.

— Ничего. О, это же с кокосом. Я тоже её люблю!

— Знаю. Только не испачкай халат.

Я ещё раз обняла мужа и прислонилась к нему. Как всё-таки мы оба любили такие моменты: находить счастье везде, во всех ситуациях, а главное — наслаждаться временем, проведённым вдвоём. Даже если из-за работы оно, бывало, составляло меньше пяти минут.

— Сейчас я повторю старый заезженный прикол, — промурлыкал Антон, отправляя в рот последний кусочек лакомства. — Знаешь, дорогая, в нашей жизни можно бесконечно смотреть на три вещи: огонь, воду и как Тим с Марго в очередной раз что-нибудь мутят. Где бы они ни были. Где бы ни были мы все.

— Ну если о нашей жизни, то, пожалуй, понятия «огонь» и «вода» можно расширить. Заменить на природу, костёр и бесчисленное разнообразие горных пород, — заманчиво прошептала я возвышенным тоном, заглянув Антону в глаза. — А ещё микро — и макроорганизмы. Ты не думай, что я этого не учла.

— Милая, ты, как обычно, точна в описаниях и сравнениях.

Он приблизился ко мне. Его губы нежно прикоснулись к моим, и я почувствовала вкус шоколада.

Вдруг раздался взрыв.

— Твою ж мать! — послышался резкий возглас Тима, а сразу за этим — грохот.

Мы отпрянули друг от друга и обернулись в сторону шума. От прибора гемодиализа валил дым. Тим и Марго стояли сбоку от него на расстоянии около метра, причём Тим обнимал жену так, словно от чего-то, прикрывая, оттаскивал. Судя по этому, а так же по беспокойному выражению на их лицах, они только что отпрыгнули. Сумка Марго с инструментами, которую кто-то успел поставить на табурет, упала с него, и часть содержимого вывалилась наружу, разбросавшись по полу.

— Что произошло? — нахмурился Антон.

Я почувствовала, как в комнате запахло едким дымом.

— Кажется, неисправность блока гидравлики. Измеритель давления сейчас охренеть как подпрыгнул. Защита тоже вся не работала. Я такого ещё не видел. Марго, ты видела?

Маргарита, которую Тим только что отпустил, отрицательно помотала головой. Должно быть, друг удивлён, раз даже назвал жену по имени, хотя обычно предпочитал этому милые прозвища.

— К тому же неполадки с разъемными соединениями, а это значит — подача управляющих напряжений тоже нарушена. Могло дойти до того, что здорово шибануло бы током! — разгоняя дым перед собой руками, Тим посмотрел на Антона. — В какой подворотне тебе его ремонтировали? Знаешь, это больше похоже на заводской брак. С такими условиями он не прослужил бы тебе так долго.

Мой супруг выглядел растерянным.

— Не знаю…

С настороженным лицом Антон медленно, но уверенно прошёл между Тимом и Марго и приблизился к аппарату. От едкого дыма он начал кашлять. Я спешно открыла нараспашку дверь, а потом, выскочив в коридор, прошла пару метров налево, к окну, и распахнула его створку. Когда я вернулась в диагностическую, то обнаружила, что муж, прикрывая ладонью нос и рот, по-прежнему изучает сломанное детище, словно надеясь услышать от того жалобы, которые всё объяснят. Тим и Марго глядели то друг на друга, то на Антона; в лицах их виднелась насторожённость и… что-то ещё, чего мой мозг по какой-то причине отказывался понимать и осознавать. Но прежде, чем мои размышления на эту тему успели развиться дальше, Антон вдруг отступил, повернулся к нам и грустно вздохнул.

— Точно. Это не мой. Тим, ты абсолютно прав. Наверное, произошла какая-то ошибка доставки. Я позвоню им, — достав телефон, он вышел за дверь.

— Мда… — покачал головой Тим.

— Ладно, надо начинать убираться, — Марго, моргнув большими карими глазами, отвернулась и наклонилась, принявшись за дело. В её движениях наблюдалась неестественная скованность, будто подруга вдруг превратилась в деревянную куклу без всяких суставов.

Стоя напротив Тима, я поймала его взгляд. Там была тревога. Сначала я даже подумала, что мне показалось — но всё-таки нет: он смотрел на меня с неподдельным беспокойством. Это продлилось пару-тройку секунд, после чего Тим, слегка улыбнувшись мне, присоединился к своей жене.

Желая помочь им, я подошла ближе, присела и принялась складывать выпавшие из сумки инструменты.

— Ребят… да ладно! Всё в порядке. Просто какой-то растяпа всё перепутал. Сейчас Антон вернёт то, что ему принадлежит, и будет дальше изучать биоматериал подопытных добровольцев.

— У меня тут только одно замечание, — отозвалась Марго. — Где мы раньше были? Если бы мы работали тут, Антону не пришлось бы обращаться в «МедЭйр». С местными техниками у вас и правда был дефицит.

— Они были, но техосмотр серьёзных аппаратов и сложные случаи все предпочитали поручать той фирме. Вообще-то она неплохая. Но вот…

— Но вот и у них произошёл косяк, — констатировал Тим.

В процессе дальнейшей уборки я обнаружила бумажный листок. Неудачно придавленный тяжёлым гаечным ключом он раскрылся ровно посередине. Подняв его, я начала пытаться разгладить и заметила, что на листе изображен какой-то чертёж. Сначала я подумала, что это план починки какого-нибудь прибора, но после поняла, что это схема строения корпусов НИИ, прилегающего к ней здания клиники, а также главного корпуса фармкомпании «Филин». Пожав плечами, я сложила лист и аккуратно положила в сумку — туда, где он находился до падения.

— Я обо всём договорился, — объявил Антон, входя в помещение. Я обернулась. — Завтра лично поеду к ним, удостоверюсь, что забираю точно свой аппарат. А сегодня вечером они увезут этот. Фух, — муж с облегчением убрал мобильник в карман. — Ну и денёк.

— Да, жарковатый. Причём не из-за бани и шашлыков, — проговорил Тим у меня за спиной. — Кстати, про это. Как вам предложение скататься на выходных к Тишке? Я ему обещал забор помочь строить, ну а там дальше и отдохнуть можно.

— Точно, дружище, — лицо Антона повеселело. — Ты сейчас снова сделал мою жизнь разнообразнее. Но мне надо посоветоваться с женой.

Я усмехнулась.

— Да я тоже не против. Но с одним условием — если мне больше не придётся вытаскивать Тима из лужи, — обернувшись к нему, я выразительно на него посмотрела.

— Катерина, я сам с неё выползу! Обещаю! А если нет — ничего не случится, если я в ней посплю, — заверил приятель, для убедительности выставив перед собой правую ладонь, в другой он держал отвертку.

— Я, если что, тоже не буду мешать тебе наслаждаться свежей водичкой, — заявила Марго. — Ползай себе, как червяк несчастный.

— Дорогая, ты не права. Я очень счастливый!

— Мы с Антоном сильно развлекаться с алкоголем не будем. В понедельник конференция Филина, хотелось бы послушать её без головной боли, — сказала я, подумав, что шансов выпить много у моего мужа и так почти нет, учитывая, что он довольно быстро отключается даже от небольшой дозы.

— Да. А мне уже нравится это лето! Каждые выходные что-то происходит. Дорогая, ты ведь помнишь, что скоро Тот Самый День?

Я застонала.

— Конечно. Гаврилюк аж с вечера прошлого Того Дня всем намекал к нему готовиться.

— Что за день такой? — поинтересовалась Марго.

— День рождения нашего замечательного начальника, руководителя отдела Гаврилюка Петра Владимировича, — вздохнула я.

— А. Я постоянно забываю, как его зовут.

— Так вспомни, как я его называю! — подсказал Тим.

— Ах, это…

— Так, любимые. Хватит ползать по полу. Вставайте! — Антон взмахнул вытянутыми руками.

— Хочешь сказать, мы ещё не напились? — спросил Тим. — Да ладно, братан. Нам тут ещё нужно кое-что завершить.

— Если недолго — завершайте и пойдёмте ко мне в кабинет. Попьём хоть нормально чаю.

— Вы слышали, что он сказал? — торжествующе выкрикнул Тим, поднимаясь на ноги одновременно со своей женой. Он посмотрел на меня. — Что, Катюха, не можешь подняться с места? Я понимаю. Сам быстрее подпрыгнул, чтоб задница к полу не приросла от шока!

— Главное, чтобы она не потянула тебя обратно, — ввернула Марго.

— Зайка, я наоборот готов прыгать от счастья! — он схватил Маргариту за плечи и радостно потряс.

— Ай, Тим, у меня голова закружится! — заорала она, но, впрочем, тоже улыбалась.

— Прости, детка. Катя, давай поднимайся! Мы снова это сделали! — он протянул руку, и я, ухватившись за неё, встала. — Вот что бы, Антон, ты без нас делал?

— Чах над своими приборами, — заученно ответил мой муж, со смехом наблюдая за намииз дверей.

— И ведь сам же всегда признает! Идемте скорее, а то этот ботан передумает. Кто-нибудь, посмотрите прогноз погоды на вечер — снег или град-таки будет!

Выйдя из диагностической, мы направились по коридору. Проблема с неисправным аппаратом была практически решена и уже, казалось, наполовину забыта. Для Тима это было неудивительно — его умению отвлекаться от проблем и выбрасывать из головы всё лишнее можно было только позавидовать. Он уже вовсю делился планами, где и какие машинки купит для трехлетнего племянника Ярика, сына Тихона. Марго тоже, обладающая быстрой отходчивостью, присоединилась к обсуждению. Что до моего мужа — в голове у него всегда царило слишком много идей и планов: как грандиозных, так и попроще, занимающих там всё свободное место и не оставляющих шанса посторонним размышлениям.

Вот только меня не покидало чувство, будто что-то неправильно. Казалось, всё хорошо. Почему же моё беспокойство не исчезало?

Глава 10

В течение следующих трёх дней мне, впрочем, тоже было на что отвлечься. Пятница целиком и полностью оказалась посвящена итоговой аттестации ординаторов всех специальностей, подготовка по которым проходила в нашем НИИ. А в выходные мы всё-таки съездили в Красногорск и Поздняково. Как ни странно, всё обошлось без позорных происшествий. В первый день приезда, субботу, мы плотно занимались помощью по хозяйству нашим родственникам. Тим и Марго остановились у его брата, а мы с Антоном — в домике моего папы: хоть он и жил в городке, в нашей старой квартире, его отчий дом в Поздняково, доставшийся в наследство от родителей, всё так же служил ему, да и нам всем «дачей».

Несмотря на это, все работы проходили у нас коллективно. В то время, как Антон вместе с Тимом и Тихоном занимались облагораживанием внутреннего дворика последнего, я, Марго и жена Тихона Саша готовили еду и поочерёдно следили за Яриком — бойким и любопытным малышом, таким же темноволосым и кучерявым, как его отец и дядя.

— И в кого он такой подвижный? Явно не в меня и Тихона. Видимо, в брата моего мужа. Ох, и натерпимся мы же тогда с ним! — в шутку говорила Саша — стройная длинноволосая шатенка. Будучи домохозяйкой в деревне, выглядела она как традиционная славянская красавица: косы, платки и длинные сарафаны в пол были неизменными атрибутами ее имиджа.

К слову, сам Тим очень любил играть с племянником. Сегодняшний день не стал исключением: наблюдая, как во время перерыва он с весёлыми возгласами носится по двору со своим племянником, мы только улыбались. Лишь когда большой и маленький мальчики стали развлекаться с водяными пистолетами, все, кроме моего мужа, предпочли дружно ретироваться, чтоб не попасть под обстрел. Антон начал радостно дурачиться с ними вместе, и кончилось это тем, что они с Тимом начали охотиться друг на друга. Я смотрела на это с весельем, к которому примешивалась нотка грусти: вспоминает ли муж сейчас о том, что у нас никогда не будет детей? Даже если это так, он никогда не расскажет — всегда шутит, что в плане развлечений и создания проблем ему хватит одного Тима. А я скорее думаю, что друг для Антона как младший брат — несмотря на то, что Тим на три месяца старше. Но относительно своего родного брата Тимофей не раз подчеркивал важность своего старшинства. «Так что никто не сможет дать мне пенделя» — хвастался он. Но при любом раскладе Тихон бы всё равно не смог этого сделать, будучи по характеру абсолютной противоположностью брата. Внешне они, наоборот, были похожи: двадцативосьмилетний Тиша представлял собой молодую версию Тима, только с зелёными глазами и более худой фигурой (насчёт последнего Тим любил постоянно шутить, что с возрастом это поправимо). Ещё он почти всегда ходил гладко выбритым, чего о его брате можно было сказать крайне редко. Несмотря на различие характеров и десятилетнюю разницу в возрасте, братья очень любили друг друга и были дружны так, насколько это было возможно.

После того, как у Тихона Вердина появился новый забор, мы отправились полоть и поливать огород моего папы, чем и прозанимались до самого вечера.

На следующий день после относительно приличных посиделок Тим и Марго вместе с моим отцом отправились в Красногорск. Вердины — навещать родителей Тима, а папа, как я предполагала, — к своей новой женщине. Ехать с ним я отказалась, сообщив, что мне хочется больше времени провести в деревне, чтоб подышать свежим воздухом. Отца это вроде убедило.

— Конечно, оставайся, доча! А то в вашей Москве загазованной можно в противогазах ходить! Был я там, сам нюхал… К четырём я вернусь.

— Ага… и в деревне тополей мало.

Антон тоже поехал с ними. Близких родственников у него в Красногорске не осталось: родители умерли, младшие братья тоже разъехались: более старший, Женя, врач-дерматовенеролог, жил в Питере, а самый младший, Алёша, перебрался на север, оставшись в качестве разнорабочего в Воркуте. Но в городке всё ещё жили старые приятели моего мужа, с которыми он хотел увидеться.

— Ты точно не хочешь с нами, хомячок? — Антон, прощаясь со мной перед отъездом, ласково провёл пальцами по моей щеке. Мы оба стояли у крыльца бревенчатого одноэтажного папиного дома: я видела, как небольшой ветерок легонько колышет пряди волос моего мужа, и чувствовала, как мои собственные — тоже.

Хомячок — это уже моё тайное прозвище, и получила я его благодаря пухлым щекам. Кто-то счёл бы такое обидным, но мне оно нравилось — я понимала, что ни мой муж, ни Тим, временами тоже приводящий такие сравнения, не хотят меня задеть. Но если бы кто и поставил себе цель сделать именно это, у негодяя ничего бы не вышло даже в детском саду, так как сама я никогда не комплексовала по поводу своих щёк, даже наоборот — мне нравилось, что их округлые формы сочетались с такими же линиями глаз, бровей, губ и подбородка.

— Точно, милый. Пока вас не будет, я приберусь в доме и что-нибудь приготовлю.

— Хорошо. Привезти тебе кофе? Говорят, в Красногорске напротив нашей школы открылась кофейня с пончиками, и они тоже очень вкусные. Наверное, лучше, чем в нашей столовой.

— Принеси, — засмеялась я. — Буду ждать.

— Ты в порядке? — Антон обхватил руками моё лицо и заботливо посмотрел мне в глаза. — А то мне показалось, ты чем-то расстроена.

— Немного. Я думала, Лена приедет, но она уехала в командировку. А ещё, — вдруг выпалила я, но тут же замолчала. Внезапный энтузиазм поделиться с Антоном переживаниями, похожий на внезапный набег волны на берег, также быстро отхлынул. Поэтому я молча покачала головой и застенчиво улыбнулась.

— Ничего. Просто я уже скучаю.

— Я тоже, дорогая.

Антон поцеловал меня в лоб и начал уходить. Я потрепала мужа по руке и схватилась за неё, делая вид, что не желаю отпускать (играть мне и не пришлось). В конце концов, он скрылся за калиткой и прежде, чем удалиться к машине, помахал мне. Я ответила ему тем же, чувствуя, как всё внутри наполняется грустью.

После того, как все уехали, я собралась заняться делами, но, решив дать себе небольшую передышку, села на деревянное крыльцо и стала глядеть на растущие у калитки подсолнухи. Их было много, целые заросли. В раннем детстве я любила, восторженно пища, бродить среди них, раскачивая стебли, и мама, ругаясь (только для вида — она не сердилась по-настоящему), звала меня и пыталась вытащить. Но я всегда упорно настаивала на том, чтобы мне не помогали находить дорогу: ощущение, что я сама нашла выход из лабиринта, наполняло меня огромным воодушевлением, гордостью и, казалось, чрезвычайно важным достижением. Кто их садил? Или они всегда росли там сами по себе? Я уже не помню.

Сейчас качающиеся жёлтые солнышки навевали тоску, напоминая о чувстве потери и о том, что я так и не сказала Антону вслух.

* * *

Часть дня я потратила на различные домашние хлопоты. Приготовить я решила тушеную картошку с грибами, которые нашла у папы в банке на верхней полке холодильника. Смешала их я только с половиной порции картошки, оставив Антону часть без шампиньонов — он вообще не любил грибы, в то время как остальные просто обожали. Мой муж никогда не жаловался на приготовленную мною еду, однако, как истинный учёный, был большим привередой, а в кулинарных делах и вовсе демонстрировал большую избирательность. Поэтому дома он обычно сам и готовил: всё, что ему хочется и как ему хочется, в нужных пропорциях. Надо отдать ему должное: получалось действительно вкусно. Сделав ещё окрошку и салат из огурцов и помидоров, янаконец присела в кресло, которое когда-то любила мама, и взяла с рядом стоящей тумбочки свою незаконченную работу.

Пока что это было белое шерстяное полотно на спицах, с тянувшейся от него похожей на пуповину нитью, которая соединяла его с «родителем» — клубком. Со временем ему предстояло превратиться в мужской свитер.

Такой Антону должен понравиться. По крайней мере, на этот раз на нём не будет никаких изображений. Я усмехнулась, вспомнив подаренный когда-то мужу на Новый год свитшот с большим футбольным мячом посредине груди.

«Тим, когда меня увидел, полчаса ржал! Но это потому, что он дурак. Не понимает стиля!»

«И правда не понимает… Но вот что скажу по секрету: теперь можешь и ты над ним поржать. Ему я связала с плюшевым мишкой. Я завтра прямо во время застолья на него и надену».

Да, Антон, услышав об этом, буквально стонал от смеха…

Мои воспоминания прервал звук приближающихся автомобилей. Сердце затопила радость. Делала петлю за петлей, я с нетерпением вслушивалась в звуки. Вот машины остановились за домом — заглохли моторы — скрип калитки — и на вымощенной досками дорожке послышались шаги, а следом — голоса.

— Детка, я понял, что ты хочешь погонять на мопеде. Мне и самому понравилось. Ветерок, скорость! Только задницу немного жмёт.

— Нечего злоупотреблять фастфудом. Скоро ты вообще её в сиденье не вместишь!

— Малышка, ты же знаешь, я тебя люблю. Но когда ты приносишь что-нибудь из ТОГО магазина…

— Тим, я тебя тоже, но в те разы у меня не было выбора, и потом, не всё там плохое!

— Короче, оболтусы. Я вам щас картошки из подпола достану — жрите, сколько хотите! — не выдержав, вклинился в типичный супружеский диалог Вердиных мой отец. — И доче с зятем. Катюха! Выходи!

Я охнула, отложила вязание и пошла на зов. Всё-таки с папой в одиночестве долго не отдохнёшь.

Выйдя на веранду-прихожую, я вдруг подумала: а что, если он не один? Вдохнув поглубже, я открыла дверь и с облегчением заметила у крыльца только Тима, Марго и папу, который стоял на два шага впереди них.

Несмотря на то, что отцу было семьдесят два года, выглядел он лет на десять моложе. Густые и абсолютно седые волосы, глаза — такие же карие, как мои, не потерявшие былого задора, с россыпью морщин вокруг, а кожа лица и сильные руки — загорелые от частого пребывания на солнце. Помимо этого, он обладал плотным, коренастым телосложением и средним для мужчины ростом: сейчас было заметно, что папа где-то на пять сантиметров ниже меня и Тима, но примерно на семь-восемь выше Марго.

— Антон ещё не приехал? — удивилась я. — Вы вроде вместе все договаривались вернуться.

— Ха! Этот тормоз опаздывает. То есть твой муж, Катюха, прошу прощения. Мы когда по нашим сельским гравийным дорогам фигачили, его на мотике несколько раз обогнали! — похвастался Тим.

— Ты специально останавливался, а потом его обгонял, придурок! — Марго, помотав головой, закатив глаза.

— Конечно. Пусть знает, что наша посудина круче «Фольксвагена Тигуана»!

— Тебе лишь бы повыпендриваться. Завидуй молча! Нас и так на въезде из-за этого чуть не поймал гаишник.

— А я его и не боялся. Главное — я взял права. А то не хотелось бы, как в тот раз, потом доказывать…

— Это когда ты мопед угнал у Славина? — хихикнула я.

— Не угнал, а позаимствовал! Ванька всё равно набухался и дрых, а ещё был мне денег должен — я его потом простил.

— Три раза заимствовал.

— Да, Тимоха. Мы с отцом твоим потом разбирались, — зацокал языком мой папа. — Хорошо, хоть в аварии не попадал.

Я ухмыльнулась, но промолчала. Подробности давних московских приключений моего друга папе сейчас знать не обязательно.

— Ну, я побежала, — Маргарита счастливо махнула нам рукой. — Надо успеть покататься, пока кое-кто окончательно не продавил сиденье.

— Зато у кого-то сидит — загляденье. Ах, кто-то сейчас получит по этому самому месту!

Марго, с визгом и смехом увернувшись от шлепка мужа, побежала к калитке. Захлопнув её за собой, она помахала мне рукой, после чего прытко ретировалась.

— Это ты неплохо заметил, — одобрил папа. — Я тоже на той неделе сделал, как ты в тот раз посоветовал — сказал Устинье, какой у неё классный «подсвечник». То есть ты понял, о чём я…

Мой папа и Тим расхохотались, довольные собой. Я поджала губы и постаралась сохранить непринуждённый вид.

— Катя, пошли-ка в подпол. У меня для тебя там кое-что есть. Тебе точно понравится.

— Что, пап? Картошка? Не спорю, но, может, лучше после еды? Она, кстати, уже готова.

— Не только. И я не про морковку, свеклу и лук, — предвосхитил папа все мои следующие вопросы, увидев, что я уже открыла рот. — И ты, катастрофа, тоже с нами, — махнул он Тиму. — Нам ещё овощи поднимать!

Пройдя мимо раскидистого вишневого дерева, мы подошли к деревянному сараю, стоявшему в конце двора. Папа толкнул старую дверь, и та со скрипом открылась.

Внутри было темно, и витал знакомый запах пыли и дерева. Я щёлкнула выключателем. Старая, подвешенная к потолку на проводе лампа озарила маленькое помещение с тянущимися вдоль стен полками и заброшенными рабочими столами, на которых возвышались, покрытые пылью, рабочие инструменты. На самих стенах чего только не висело: пилы, мотки верёвок, засохшие берёзовые веники, нитки с нанизанными на них грибами и много другого барахла.

— Ух, давненько я тут не был! — сказал, оглядываясь, Тим. — О, вижу тут старую добрую ручную дрель.

— Конечно, сынок. Она переживёт ещё твоих внуков!

Пройдя к центру грязного дощатого пола, папа дернул незаметное на первый взгляд железное кольцо и тем самым откинул крышку подпола.

— Но сначала туда. Так, молодежь, включите свет!

Тим, протянув руку к ближайшей к нему стене, выполнил просьбу, а я хихикнула. Учитывая, что мы оба миновали тридцатипятилетие, к озвученной отцом категории отнести нас было нельзя даже с натяжкой, но, кажется, папа будет называть так нас и в сорок, и в шестьдесят.

— Пап, зачем ты туда полез? Я же сказала, картошку…

— Да погоди ты, доча. Я за вареньем к чаю, я быстро.

Ещё одна особенность папы — позвать за одним, а по пути вспомнить про другое.

— Ща, скажу, когда забирать у меня, — отец скрылся внутри.

— Интересно, — Тим задумчиво оглядел полки. — Может, мне ещё тут поискать эту фотку? Не удивлюсь, если она окажется в самом неожиданном месте. И я не про то место, которое всегда имею в виду, — спешно заверил друг.

— Какую фотку?

— Да понимаешь, Катюха, хотим мы с Тишкой замутить коллаж к годовщине наших родителей. Сегодня утром договорились. А у меня как раз клёвая фотка была — лет десять назад, когда ездили на Воргольские скалы, щёлкнул там маму с батей на фоне классного вида. В тот момент ещё закат такой был красивый. Представляешь, как я это запомнил!

Я понимающе улыбнулась. То, что Тим неравнодушен к живописным вещам в природе и её явлениях, знали немногие, но я была в их числе.

— Думал, она в моей старой комнате, но туда я вот ездил — всё перерыл, не нашёл. Дома, естественно, её тоже нет.

Тут из открытого подпола доносились громкие причитания папы насчёт того, что у нас слишком много банок с вареньем, и предположения, куда бы он их дел, причём не все были самыми приличными.

— А грибов ещё насолили! Мы тут что, атомную войну переживать собираемся? Тима, иди сюда, забирай варенье. Катюха, ты тоже — малиновое. Отнесите в дом пока. Я ещё за грибами слажу.

Закатив глаза, я подошла вместе с Тимом к проёму в полу и взяла покрытую пылью банку с тёмно-бордовым содержимым.

— Три банки? — Тим ошалело глядел вниз, на моего папу, держа в одной руке литровую банку клубничного варенья, а в другой — смородинового. — К чаю? — посмотрев на меня, он поднял одну бровь, а затем снова крикнул в яму. — Дядя Сёма, мы так не уедем домой — к стульям приклеимся со штанами вместе!

— Остряк, — папа захохотал. — Что не влезет — в другой раз съедим. Надо же это добро куда-то девать! О, вам с собой ещё сейчас дам. Да вы идите, идите! Сам справлюсь. Потом возвращайтесь!

— Папа, мы с Антоном сильно не едим… — начала я, но отец уже скрылся. Я закрыла глаза, улыбнулась в знак сокрушения и посмотрела на Тима. — Придётся, видимо, теперь отдуваться тебе.

— Что значит «теперь»? Я и так варенье ем больше всех из вас.

— Вот и… хорошо. Только не садись после него на мопед. А то Марго будет возмущаться не только раздавленному сиденью, но и наличию на нём твоих штанов, — подойдя к сделавшему притворно-отчаянное лицо другу, я одобрительно похлопала его по груди свободной рукой и улыбнулась. — Ну я же шучу.

В ответ тот изменил в своей мимике всего лишь две вещи: выпятил губы вперёд и опустил их уголки вниз, после чего деланно-понимающе закивал.

Когда мы зашли в дом и поставили на кухонный стол банки (Тим тут же начал восхищаться «картошечкой»), я вытерла их тряпкой, затем достала три столовые ложки и три вазочки.

— Ну как, ты передал привет от меня и Антона родителям? Кстати, фотографию я могла бы поискать в своей квартире в Красногорске… может, заехать сегодня по пути домой. Если нужна будет ещё какая-то помощь в вашем деле — я только с удовольствием.

— Хорошо… Кать, я знаю, почему ты не поехала в Красногорск.

Я остановилась, сжимая в руке синюю вазочку. Этого утверждения от друга я ожидала меньше всего — сейчас и когда-либо.

— Тим, это ты к чему?

— К тому, — вздохнул он. Обернувшись, я увидела, что Тим смотрит на меня сочувствующим взглядом и, опустив глаза, покачала головой.

— Да ладно тебе, Катерина, — примирительно сказал приятель. — Я вообще-то никогда тебя ни в чем не осуждал, да и не буду. Только если ты вдруг тоже не полюбишь продуктовый, в который ходит Марго.

Я, улыбнувшись на мгновение, вновь погрустнела. Тим всегда отличался проницательностью, и порою это меня смущало, а иногда и бесило.

— Ты опять всё понимаешь… Ладно. Да. Признаю. Я не поехала в город, потому что боялась — вдруг папа потащит меня к Устинье. Вот, — я нервно сцепила пальцы в замок и стиснула зубы. — Я даже Антону не решаюсь сказать это вслух. И с сестрой об этом толком не поговорила, потому что… Чёрт, даже на этой кухне уже, кажется, её шторы! Знаю, это звучит эгоистично, по-детски. Самой от себя стыдно, но ничего не могу поделать. Понимаю, что папа имеет право на счастье, но в душе… Тим, я никогда не хотела, чтобы он был с кем-то, кроме мамы. Даже если её уже нет.

На кухне повисла тишина. Я чувствовала себя так, будто где-то в моей душе с грохотом обрушилась груда камней, оставив после себя сейчас только гулкое это.

— Катюш… Антон тоже обо всём догадался. Если что. Он понимал, что ты сама не расскажешь. Всё ждал, когда ты будешь готова. Да… Тоха всегда тянет кота за хвост.

— Поэтому решил поговорить ты?

— Лучше сразу вырвать занозу и не ждать осложнений, чем осторожно тянуть и вырезать по кусочкам, — он склонил голову набок и внимательно посмотрел на меня. — Кать, неужели ты об этом сейчас пожалела? Если что, хорошо — буду очень плохим.

Грустное выражение кота, который просит сметанку, вышло у друга настолько смешным, что злость было испытывать попросту невозможно.

— Нет, — честно ответила я. — Ты прав — мне надо было высказать это вслух. Да, я всё понимаю — то, что люди вступают во вторые и третьи, и последующие браки, это нормально. Это я знаю, и это я уже слышала, — произнесла я эти предложения таким тоном, чтобы у Тима не возникло желания сказать мне похожее. — Дело во мне.

Но тот пожал плечами.

— Катя, ты имеешь право чувствовать то, что пожелаешь. Зачем этого стесняться? Я вот никогда себя не смущаюсь.

— Ага, — кивнула я, развеселившись. — Это точно.

— Помнишь хотя бы клуб возле общаги? Где мы с Антохой там постоянно чудили?

— О да. Особенно ты. И после универа я вас тоже оттуда забирала.

— Отличные были времена… Так вот — что бы я там ни творил, я каждый раз приходил туда снова. Даже после того, как хорошенько сцепился с местным блатным… Да. Мне было пофиг, что обо мне подумают… как и везде. Потому что оно того не стоит.

Улыбнувшись, я подумала про себя, что до Тима в этом плане мне далеко, но по сути он в чём-то прав.

— Ты такая, какая есть. Между прочим, очень крутая. И я не стану убеждать тебя, что мооожет быть там, со врееменем ты смиришься с той ситуацией. Возможно, оно и действительно окажется так. Ну, а если нет — я всегда готов отмазать тебя от семейных посиделок и позвать бухать.

Я рассмеялась.

— То есть, как получится. Но я буду стараться. А если что, загримируюсь под тебя — напялю парик и пойду к твоему папе.

— Скорей уж Марго попросить. Ты даже в парике будешь слишком на меня не похож, — поддержала я шутку Тима. Шагнув к нему, я обняла его.

— Ладно тебе, Катя, — пробормотал тот, обнимая меня в ответ. — Я просто сказал, как думаю.

— И это как раз то, что сейчас нужно, — ответила я, не убирая подбородка с его плеча.

Когда мы вернулись в сарай, папа уже вылез из погреба. Поодаль я заметила стоявшие в ряд банки; сам отец же возился с какой-то коробкой.

— О, как вовремя вы вернулись, — он поднял на нас счастливый, с оттенком маниакальности взгляд. — Доча, сейчас ты вообще офигеешь, что я для тебя нашёл.

— Надеюсь, не мои детские сочинения, — вполголоса прошептала я Тиму. Тот сделал панически-стыдливое лицо.

— Я разбирал тут коробки с вашими кассетами — помните, на видике у нас смотрели? И увидел кое-что в одной.

— Ну, всё! — он отошёл в сторону. — Катька, заглядывай.

Заинтересовавшись, я подошла к картонному ящику, посмотрела внутрь и ахнула.

— Неужели… Они нашлись!

Внутри был целый комплект книг о Гарри Поттере в том самом, «правильном» переводе от издательства «Росмэн», утерянный, как я думала, безвозвратно около десяти лет назад.

Я взяла верхний том с оранжевой обложкой. Дары Смерти… Помню, как ждала её выхода — а потом читала, не отрываясь. В верхнем левом углу в месте соединения переплёта с обложкой разрыв — это я однажды едва её не выронила.

Сердце затопила волна радости. Передав книгу Тиму, я крепко обняла отца и чмокнула его в щёку.

— Папа, спасибо, спасибо, что ты их нашёл! — и, не удержавшись, запрыгала на месте.

— Охренеть, — медленно произнёс Тим.

Повернувшись к нему, я заметила, что он с ошалелым видом держит в руке белый прямоугольник. Когда он развернул его к нам, я поняла, что это фотография. Причём, судя по изображению на ней, та самая, которую он искал.

— Вот это да! Она была в книге! Чёрт побери, я же говорил, что с нашей неразберихой фотка может быть в этом сарае!

Друг счастливо, победно захохотал. А в следующий миг мы с ним, как придурки, начали прыгать вместе.

Наш отъезд был запланирован на семь часов вечера. Собрав заранее сумки и погрузив их в багажники, а также на заднее сиденье, мы напоследок сели пить чай. К нам присоединились и Тихон с семьёй, пришедшие нас провожать, и Ярик, увидевший вазы с вареньем, тут же, деловито вооружившись ложкой, стал пробовать каждое на вкус.

Я вышла из-за стола первой. Допив чай вприкуску с привезённым Антоном пончиком и немного послушав, как папа, Тим и Марго разговаривают о параметрах мотоциклов и среднестатистических легковых автомобилей (суть беседы заключалась в их сравнении), я вышла во двор с маленьким пакетиком в руках. Небольшой путь мой лежал за дом, где росли кусты смородины, ромашка и мята, которые я хотела набрать для приготовления чая.

Когда я начала аккуратно срывать молодые листики, я услышала звук открывающейся двери и чьи-то шаги, после чего раздался торопливый голос Тима:

— Я не могу сейчас долго говорить. Предупреждал ведь — на этих выходных я в деревне с родными. Пока стою один. У меня сейчас тридцать секунд, даже меньше.

Я насторожилась. Судя по тому, насколько громче стал звучать голос Тима, он подошёл к краю дома. Если друг сейчас заглянет за угол — увидит меня.

— Пришлю. Нет, меня не заподозрили. Точно. Понятно. Понял. Ничего не терял.

Послышался его нетерпеливый стон — мой друг явно не горел желанием продолжать сейчас этот странный диалог.

— Как будет — сообщу. Спасибо. Хорошего вечера.

Наступила небольшая пауза, после чего Тим недовольно проговорил:

— Как будто в трусы я это должен себе запихать.

Я затаила дыхание. Только услышав звук удаляющихся шагов и снова хлопок входной двери, я позволила себе перевести дыхание. Этот разговор был малосодержательный, но тем не менее Тим не хотел, чтобы его слышали.

Что всё это могло означать?

Глава 11

«Ты понимаешь, что это неправильно — но остановиться уже не можешь».

Эти слова снова и снова всплывают в моей голове, приходя порою в самые неожиданные часы: в моменты осмотров, во время его приходов и перед сном, когда сознание моё от царства Морфея отделяет лишь тонкая, прозрачная грань. Иногда у меня возникают фаталистические мысли, что это высказывание было своего рода предсказанием, хотя оно в действительности таким и не являлось. Порою я пыталась применить его к себе. Но чаще всего — к Химику. Понимает ли он, насколько жесток? Или считает свои дела вполне обыденными — всего лишь одним из аспектов работы?

Я вспомнила его сосредоточенные глаза и то, как они блестели каждый раз, когда он склонялся надо мной. Горящий в их глубине безумный серебристый огонь, который вовсе не излучал тепла, скорее походил на холодный платиновый свет фонаря и обжигал, словно сухой лёд. Смертельно опасное вещество, спокойно содержащееся в живом существе и не причиняющее ему никакого вреда. Наоборот, оно чувствовало себя в нём, как рыба в океане. Одна природа, взаимодополнение другой. Симбиоты. Холодные, безжалостные изображения тепла.

Нет, пожалуй, нет. То, что он совершает, для него не равно выполнению обычной работы. И даже любимой. Всё это чуточку больше. Нет, даже не чуточку, а большую, огромную каплю.

Здесь — его собственный мир. Мир, где он один король, властелин и Бог. А все мы — его безвольные игрушки.

«Но не ты. Ты — особенная».

«Я думал, что ты поймёшь… Когда-нибудь ты поймёшь… Со мной не так уж и плохо».

Эта сволочь не появлялась уже три недели — вплоть до сегодняшнего утра, когда то, чего я боялась, всё-таки свершилось. Всё это время я невольно задавалась вопросом, где он? У него появились какие-то важные дела и он в лучшем случае просто приглядывает за мной со своего монитора, как за крысой в клетке? А может, его нашли и уничтожили? Последняя мысль внушала смешанные чувства. Если Химика больше нет, сможет ли кто-то найти это место? Унеси он этот секрет в могилу, всех здесь наверняка просто убьют. То же самоебудет, если ему придётся бежать.

В голове вновь всплыло воспоминание о том дне. «Специальная экскурсия» — такое издевательское название он дал ему, когда связал мне за спиной руки, затянул глаза повязкой и куда-то вывел. Дело было после моей очередной попытки побега — накануне я накинулась на него с голыми руками.

Этот ублюдок отбился от меня с такой небрежностью, будто скидывал надоедливого котёнка, а затем вколол мне снотворное. Я боялась, что на этот раз его терпение лопнуло и меня могло ждать нечто похуже. Поэтому, когда на следующий день Химик пришёл и с удовлетворением в голове сообщил, что хочет мне что-то показать, я приготовилась к очередному кошмару. То, что выродок убьёт меня на первой же неделе плена, перед этим ничего не осуществив, мне как-то не верилось — однако приступить к этому самому «осуществлению» именно сейчас он как раз мог.

Я помню, сначала мы шли по гладкому полу. Затем куда-то свернули и оказались на лестнице, которая вела вниз. У меня, ещё толком не отошедшей от действия транквилизатора, дико кружилась голова, и тошнило, и если бы он не придерживал меня, я бы, наверное, упала.

Этот странный путь занял не больше пяти минут. Когда мы, наконец, куда-то спустились, я почувствовала запах сырой земли. У меня мелькнула мысль, что меня выведут на улицу, но мёртвый, затхлый запах подземелья становился лишь более спертым. Всё это не сулило ничего хорошего. Если бы не моё полусонное состояние — не думаю, что удержалась бы от плача или даже истерики.

Прежде, чем услышать впереди движение, я почувствовала, что к подвальному амбре примешалось что-то ещё. Новый запах не был похож ни на один из тех, что можно встретить в подземелье.

Запах жареного мяса.

Внезапно я разобрала потрескивание огня и ещё какие-то звуки. Они напоминали…

Тут я поняла, что. Мне захотелось бежать отсюда что есть сил, кричать и рыдать — только бы никогда не снимать со своих глаз повязку, чтоб не увидеть того страшного зрелища, что я сейчас ярко представила.

Без всякого предупреждения он резко сорвал ткань с моей головы. Я зажмурила глаза, но было поздно — за ту секунду, что я промедлила, в сознании ослепляющей вспышкой явственно успела запечатлеться жуткая картина.

Я увидела сооружение, больше всего напоминающее кирпичную доменную печь — вот только гораздо больше. Вход в её жерло, обрамлённый металлом, охраняли такие же ворота, открытые створки которых были похожи на крылья ворон, вьющихся над падалью.

А в середине жерла было человеческое лицо.

Вывернутое так, будто атлантозатылочный сустав наполовину оторвался от позвоночника, оно смотрело прямо на нас лопнувшими, пустыми глазницами, из которых текла чёрная жижа. Кожи вокруг практически не осталось — коричневая, как корочка пережаренного хлеба, она лохмотьями сползала с костей, обнажая почерневший череп. Но больше всего выделялся рот — точнее, то, что от него осталось. Огромная чёрная воронка, навсегда застывшая в крике; казалось, она до сих пор изо всех сил взывала о помощи, пытаясь захватить хоть немного несуществующего кислорода из углекислого ада огня. Из этой воронки шёл свистящий, всасывающий хрип — такой мог издавать только выходец с того света.

— Он уже мёртв. Пневмоцистная пневмония, площадь поражения легочной ткани составляла восемьдесят процентов. Частое и типичное осложнение синдрома приобретенного иммунодефицита, — спокойно растягивая слова, как будто мы пили коктейль на пляже, сказал Химик. В речи его слышались нотки нескрываемой гордости. — Конечно, он ещё успеет мне послужить. Всё, что нужно для образцов, я у него взял.

Из моих закрытых глаз катились слёзы. Я чувствовала, как они неприятно щиплют щёки. Скатываются на губы. Тошнота сделалась ещё сильнее.

Он щёлкнул чем-то, по звуку напоминающим зажигалку.

— Механизм включения печи встроен в мои часы. Я включил его незадолго до нашего прихода, так что этот товарищ, считай, любезно дожидался нас. Тут есть несколько режимов, так сказать, прожарки. Я выбрал не самую сильную — прах этого симпатяги ты бы, боюсь, не так оценила.

Он театрально вздохнул.

— Хотя я и при жизни не назвал бы его таковым. Но если хочешь, могу раздобыть его фотографию, возможно, ты посчитаешь иначе.

Повернувшись в его сторону, я, сморгнув слёзы, приоткрыла глаза. Сквозь пляшущие на размытой плёнке обзора блики я увидела, как этот урод довольно вертит левым запястьем.

— Вообще, хорошие часики. Соединены со всеми местными системами и двумя панелями управления. Сигналы поступают прямо на них. А ещё это дистанционное устройство связи. Мне не нужно подходить к общим коммуникаторам, чтобы транслировать свой голос. Я делаю это не так часто, но обещаю, — он протянул руку к моим волосам. Я попыталась одернуться, но не смогла. — Настанет время, когда ты сможешь меня услышать.

Химик погладил меня по волосам. Почему-то он хотел уложить мне их так, чтобы они спадали на лоб. Дотронувшись до моей щеки, он ласково, как любимый мужчина, вытер слезу, аккуратно поднёс палец к своему рту и попробовал.

— Солёная. Одна из удивительных жидкостей человеческого организма. В своё время мне нравилось её изучать, в слезе есть полезные вещества. Особенно меня интересовали природные бактерицидные и антивирусные свойства в структуре — за счёт лизоцима.

Он медленно проглотил слюну вместе с моей слезой, причмокивая, как вкушающий мамино молоко младенец. Меня трясло от отвращения.

— Но мне ещё нравится художественное их описание. Моё любимоепроизведение искусства — картина фламандского художника Рогир ван дер Вейдена «Снятие с креста». Великолепное чувственное исполнения. Преданный образ матери.

Едва заметно всхлипнув, я закусила нижнюю губу. Рот наполнил солоноватый вкус. Запах обугленного человеческого мяса сделался невыносимым.

Последнее, что ощутила я, теряя сознание (кроме сожаления, что меня не стошнило на него), неадекватный внутренний хохот. Человек с извращённой фантазией, мучая и убивая людей, восторгается чем-то божественным.

Когда неделями позже меня стал мучить привкус угля и горелого пластика, я боялась, что со временем он превратится в запах обгорелого тела. К счастью, этого не случилось, но преследующие меня кошмарные флэшбэки каждый раз вызывали рвоту. Это (как, впрочем, и последствия операции с наркозом, а также вдыхание воздушной взвеси снотворного) было настолько логичным объяснением, что ничего другого я бы не заподозрила ещё долго.

Извращённые вкусовые обманы восприятия начали отступать — так же постепенно, как и пришли. Пока они не исчезли полностью, а только ослабли — но мне и от этого стало легче. Являлось ли такое в моей ситуации нормой? Или роль всё-таки сыграли побочные эффекты лекарств? Увы, узнать мне не у кого. Поэтому, при наступившем небольшом улучшении состояния мои опасения потерять сознания стали меньше.

Однако сегодня утром это произошло. Я упала, даже не дойдя до умывальника. Чудом было то, что каким-то образом мне повезло не расшибить голову ни о раковину, ни о кафельный пол — благодаря рефлексу самосохранения я успела вытянуть вперёд правую руку.

Когда я очнулась на полу, меня первым делом охватил дикий страх, а также сильная боль в правом локте и правом колене. Пошатываясь и не обращая внимания на звон в ушах, я кое-как села и первым делом начала искать признаки внутреннего кровотечения. Чувствуя, как от страха и боли, не имеющей никакого отношения к физической, сжимается сердце и перехватывает горло, я просидела так ещё с полминуты. Затем осторожно поднялась, дошла до кровати, улеглась на неё и, не выдержав, зарыдала от бессилия. Мельком я заметила, что ещё и содрала костяшки пальцев, но это беспокоило меня сейчас меньше всего. Осознание собственной беспомощности вновь навалилось на меня, как снежный ком, придавив своей бескомпромиссной ледяной силой.

Это чертовски несправедливо. Мне не выбраться отсюда живой. Причём ладно, если бы я была одна. Вместе со мной из-за одержимого конченого психопата пострадает и другой ни в чем не повинный человек.

Слёзы лились, как громадная река Миссисипи. Я в ярости и бессилии колотила собственную подушку, воя, как раненый зверь. Поэтому я не услышала ни звука открывающейся двери, ни шагов.

Конечно, это был он. Значит, его путь ко мне занял около десяти минут.

Испытывая к нему глубочайшую ненависть, я инстинктивно ударила его по руке. Принялась бить дальше. Хотела наброситься на него, укусить. Перегрызть ему горло.

— Стой! — крикнул Химик, хватая меня за запястья. — Тебя нужно срочно осмотреть и убедиться, что ты в порядке.

Я замерла. Ах да, конечно. Я ведь нужна ему живой — иначе эксперимент сорвётся.

Я посмотрела в его ненавистные глаза. Сейчас они выражали беспокойство. Но оно не имело ничего общего с простым человеческим участием.

Ничего. Когда-нибудь я точно тебя убью. Тебе не удастся осуществить свой гнусный план.

Данные осмотра, к моему огромному облегчению, не выявили ничего патологического — падение, если не считать ушибов, прошло бесследно.

— Тебе стоит увеличить кислородотерапию, — с умным видом сообщил Химик, поправляя на штативе капельницу с глюкозой, которую он только что мне установил. На раны, которые я получила, он уже наклеил бактерицидный пластырь. — И дозировку витамина D.

— Это не заменит мне настоящего пребывания на воздухе, — огрызнулась я в ответ. — И настоящего солнца. Ты же видишь, я плохо переношу своё состояние. А что будет дальше? Не думаю, что тебе нужна моя смерть… без всех результатов.

— Этого не случится. Твоё физиологическое состояние абсолютно нормально — но не все переносят его… без осложнений, — он аккуратно проверил датчик привезённого аппарата, затем вернул на место.

— Ага. Ты забыл напомнить, что мало кому выпадает возможность переносить это в закрытой конуре без возможности выйти на улицу, где твои единственные собеседники — псих и его молчаливые зомби!

Иногда мне было трудно удержаться от соблазна его доводить. Но, к сожалению, это редко кончалось успехом — этот урод был непробиваемым, как скала. Во всяком случае, внешне он ничего не демонстрировал.

На лице ублюдка появилась ухмылка.

— Я сделаю так, как сочту нужным. И в нужный момент, Катя, мы с тобой придём к совместному успеху. Не знаю, как ты, а я этого жду с нетерпением.

— Не боишься, что я покончу с собой? — выпалила я. Чистый блеф, но, может, он сработает?

Химик остановился и медленно покачал головой.

— Нет. Твоя беда такая же, как у большинства людей, — ты даже ради великих целей не умеешь отказываться от привязанностей.

С выражением ребячливой радости на лице он, похлопав меня по руке, ушёл. Я осталась лежать в тишине, чувствуя, как к горлу вновь подступает комок.

Он был прав. Он был чертовски прав. И от этого всё было ещё хуже.

Глава 12

— Тебе не кажется, что Тим в последнее время ведёт себя странно? — тихо спросила я Антона. Держа мужа под руку, я вместе с ним стояла в большом конференц-зале, недалеко от дубовых входных дверей. Огромный, он всё же не занимал и четверти площади главного корпуса НИИ патологии человека — сверкающего снаружи благодаря зеркальным панелям десятиэтажного здания, растянувшегося на сотни квадратных метров. Помимо помещений, отведённых под административно-управленческий отдел и кабинетов начальства, в нём находились залы для самых различных видов выступлений, комнаты приёма с гостиничным крылом, куда селили коллег-учёных, прибывших из других городов и стран, три музея, а также внушительная, на три этажа, библиотека.

Зал на втором этаже, выдержанный в бело-красно-бордовых тонах, где мы сейчас находились, считался самым большим из всех и был предназначен для масштабных мероприятий, а нынешняя конференция, посвящённая новым открытиям в области неврологии, таковой и являлась. После выступления первых четырех докладчиков наступил перерыв, на котором всех гостей и желающих пригласили в столовую на нулевом этаже. Мы с Антоном только что оттуда вернулись, но возвращаться на места нам пока не хотелось. Многие кресла также сейчас пустовали, отчего тёмно-красных пятен в обстановке значительно прибавилось. Некоторые сливались между собой, напоминая реки крови, бордовым потоком стекающие на ковровое покрытие.

Да. Если цвет кресел и ковра в зале вызывает у меня такие ассоциации, то либо мне пора в отпуск, либо моё настроение хуже, чем я думаю.

— Что? — Антон ответил не сразу — очевидно, он вертел головой в поисках чего-то или кого-то: наверное, хотел удостовериться, что к нему не подойдёт больше поговорить никто из приятелей или коллег. — Тим? Ведёт себя странно? — он улыбнулся. — Что ты имеешь в виду? Вроде он никогда и не был нормальным. Не говори, что заметила это только сейчас, — муж испустил смешок и лукаво посмотрел на меня.

— Да. Но я не про его обычную дурковатость — в этом плане я согласна с тобой. Понимаешь, — я на секунду задумалась, как бы подобрать слова так, чтобы они прозвучали аргументировано, — мне кажется, он во что-то ввязался. Ну ты же понимаешь, это вполне в его духе. Вчера, перед тем, как мы уехали, я случайно подслушала, как Тим с кем-то говорил.

— О чём именно? Что он такого сказал?

— Кажется… о том, что он что-то куда-то пришлёт. Это что-то должно ему прийти. И ещё — что его пока ни в чем не заподозрили, — я перевела дух. — А ещё он не хотел, чтобы его кто-то подслушивал. Антон, я за него беспокоюсь. Вдруг он снова решил заняться чем-то… незаконным?

Мой муж помолчал, обдумывая информацию.

— Не знаю… Не думаю, что Тим бы стал поступать так сейчас. Ему уже не двадцать лет и не двадцать пять. Он поумнел. И потом, сейчас у него есть Марго.

— Она может ничего не знать. Или, что хуже, он и её втянул. И вообще… Я вспомнила случаи, когда в течение этого месяца Тим вызывал у меня необъяснимые странные чувства.

— Милая, может… ты восприняла всё слишком серьёзно? — Антон заботливо посмотрел на меня. — Тим необязательно имел в виду краденые вещи или поставку чего-нибудь… я не знаю, — он развёл руки в стороны, затем наклонился ко мне и, понизив голос, проговорил: — Он даже в общаге не продавал ту травку. Другое дело — мог поделиться, но ведь исключительно по дружбе.

— Я понимаю, — судорожно вздохнула я. — Но Тим, к слову, ещё угонял транспорт… ладно, это тоже было по глупости. Антон, мне тоже хочется верить, что он бы не стал сейчас вытворять подобное. Понимаешь, просто когда речь идёт о Тиме, — я покачала головой, — лучше перестраховаться. Я считаю, мы должны с ним поговорить. Чисто на всякий случай. Вполне возможно, речь шла о чём-то обычном. Антон, просто я не хочу, чтоб он снова во что-то ввязывался! Ему несколько раз повезло избежать уголовки только по счастливой случайности! Чего стоила только та стычка в клубе с сыном полковника! А если бы его поймали с травой прямо перед выпуском? Хорошо, я успела унести всё прямо перед ментами!

— Ага, ты потом на него здорово орала, — Антон улыбнулся воспоминанию. — Даже я удивился, что ты так умеешь! Так не могли даже его предки — ну это он сам мне потом сказал. Твоё влияние на этого мощного песика без упряжки вызывало уважение. Честно признаться — именно тогда ты мне и понравилась, — муж смущенно улыбнулся.

— Да ладно тебе — это был первый и единственный раз, — я нервно засмеялась, чувствуя, как в груди медленно расширяется тёплый светящийся шар. — Просто я здорово за него испугалась. Ну и бежать мимо людей в форме с карманами, полными психостимуляторов, было, знаешь ли, тоже не слишком круто. Хотя Тим бы со мной не согласился.

Мы оба расхохотались.

— Кстати, ты не помнишь, кто тогда вызвал стражей порядка? — спросил муж.

— Нет. Такие подробности вообще вылетели из головы.

— Да… Были времена… Возможно, сейчас ты и права, — признал Антон. — Нам стоит с ним побеседовать. Я тоже не хотел бы, чтоб Тим во что-то втянулся.

Едва мы закончили разговор, к нам подошла высокая светловолосая женщина лет сорока. Стрижка каре очень ей шла, а длинное чёрное платье умело скрывало крепко сбитую фигуру.

— Катя! Привет! — она раскрыла объятия. В нос мне ударил аромат дорогих духов. — Антон, добрый день!

— Даша, рада тебя видеть, — я улыбнулась ей. Дарья Степанова была научным сотрудником НИИ физико-химической биологии имени Белозерского. Мы хорошо общались и часто встречались на конференциях. Хотя её специализацией являлась именно биология человека, а я по большей части работала с патофизиологией, нам всегда было, что обсудить.

— Катюша, мы от вас сидели в столовой всего через стол! Хотела подойти, но вы потом так быстро ушли…

Антон с иронией многозначительно посмотрел на меня. В его насмешливом взгляде буквально читалась фраза, которую он (я была более чем уверена) хотел бы сейчас сказать.

«Наверное, потому, что никакой красной рыбы в столовой уже не осталось».

Стрельнув в ответ глазами, я сжала губы в нитку и быстро повернулась к приятельнице.

— Рассказывай. Ты получила патент на своё новое изобретение?

— О возможности ещё одного пути воздействия на механизм macro-re-entry? Нет, пока только заявку отправила. А как твоя зарубежная статья?

Пока мы говорили, перерыв плавно подходил к концу. Довольные люди, насладившись сытным обедом, встречами с коллегами и получением от них свежих научных (и не только) новостей, проходя мимо нас, медленно рассаживались на свои места, ожидая продолжения конференции.

— Ох, ну нам тоже надо садиться, — Даша махнула рукой. — Рада была вас увидеть. Если что, я в первом ряду.

После того, как мы с Антоном тоже уселись на свои кресла, на сцене, освещённой маленькими, но мощными лампами по бокам навесного потолка в форме облака, из-за стола справа поднялся ведущий. Им был старший научный сотрудник отдела неврологии, кандидат медицинских наук Василий Елизарович Ковалевский. Худой и длинный, с ростом под два метра, в своём чёрном костюме он был похож на столб, а его блестящая лысая голова, казалось, вот-вот упрется в потолок.

— Что-то его лысина уж сильно сверкает. Такое чувство, что он натер её мёдом твоего папы, — вполголоса сказал Антон, пока Ковалевский вновь приветствовал всех и перечислял докладчиков следующей половины конференции.

Я улыбнулась. Вчера папа, несмотря на наши протесты, положил нам ещё и мед, и Тим утром в нашем общем диалоге предложил отдать лишние банки ему — разыграть одного знакомого, страдающего проблемой потери волос на голове.

— Итак, тема следующего доклада — ««Нервное волокно: новые возможности нейротрофического фактора». Докладчик — Михаил Павлович Филин, доктор медицинских наук, лауреат Нобелевской премии. Главный научный сотрудник отдела неврологии, по совместительству глава этого отдела, а так же директор нашего НИИ патологии человека!

Зал взорвался аплодисментами, когда на сцене появилась фигура мужчины в серебристом костюме — костюме, который стоил больше, чем наша с Антоном двухкомнатная квартира в новостройке Коммунарки, приобретённая четыре года назад.

Сыну прежнего директора НИИ, перенявшего после отца пост около шести лет назад, не так давно исполнилось сорок, но выглядел он лет от силы на тридцать с небольшим. А в своих постоянных интервью и на глянцевых фото журналов (от всех видов научных до некоторых светских) и того меньше. Внешне МиФи (этим произведённым от сокращения имени и фамилии прозвищем его часто называли как сотрудники НИИ, так и журналисты) и сам был глянцевым до приторности. Все его костюмы, сшитые на заказ у известных модельеров, умелым кроем выгодно подчеркивали мускулы — спортивную форму молодой доктор наук и наследник денежной империи явно старался поддерживать. Лицо Михаила было красивым, породистым, словно выточенным из камня талантливым скульптором — ни единой неправильной черты. Даже волосы, однозначно подстриженные в самой лучшей парикмахерской, были не просто тёмно-русыми, а с медово-карамельным оттенком, словно на них когда-то просыпалась золотая пыль. Если добавить к этому портрету завораживающий блеск голубых глаз, а также такие данные, как превосходно поставленный тенор с приятными, успокаивающими интонациями, эрудицию и прекрасные манеры воспитания, создастся полное впечатление, что ты имеешь дело не с обычным мужчиной, а каким-то неземным созданием. О том, что это не совсем так, напоминала лишь одна деталь внешности, которая немного выбивалась из общего ряда: между его идеально ровными белыми зубами были большие промежутки. Поэтому, когда МиФи улыбался или смеялся, он жутко напоминал крокодила, и мне от этого становилось как-то не по себе — так же, как и от его вежливой бесстрастности. Но сам он, видимо, считал это своеобразной фишкой — иначе давно бы избавился от данной проблемы, пролечившись у ортодонта.

Но одного отрицать было точно нельзя: Филин-младший был очень умён. Получивший высшее образование как в России, так и в Европе, он в свои годы достиг уже небывалых высот, самой значимой из которых стала Нобелевская премия, присужденная ему в прошлом году за открытие в области нейрофармакологии. Многие пророчат ему славу таких великих учёных, как Ньютон, Эйнштейн, Менделеев и Ломоносов, и, к слову, абсолютно не зря. Несмотря на это, те же самые люди высказывали сомнения относительно назначения молодого Филина на пост руководителя трёх крупных организаций после того, как одним декабрьским вечером страшная автомобильная катастрофа унесла жизни Павла Матвеевича и его дочери Виктории, старшей сестры Михаила (которую соответственно называли ВиФи). Но опасения были напрасными. Да и сам Филин, как впоследствии оказалось, мало участвовал в руководящих вопросах, предоставив это оставленному в должности папиному заместителю Даниле Ивановичу Звягину. Время своё он предпочитал проводить за исследованиями, написанием статей и выступлениями на различных мировых конференциях, параллельно руководя отделом неврологии.

— Здравствуйте, мои уважаемые коллеги, а также не менее уважаемые гости нашего научно-исследовательского института! — приятно улыбаясь сомкнутыми губами, проговорил Михаил в микрофон. — К сожалению, я не смог присутствовать на сегодняшнем открытии конференции и поэтому выражаю огромную благодарность моему заместителю в отделе неврологии, Дашкову Максиму Юрьевичу, заведующему лабораторией изучения нейродегенеративных процессов, который любезно согласился произнести вступительную речь. Но вот я здесь, и рад поздороваться с вами лично.

Все снова зааплодировали. Он глубоко вздохнул и посерьёзнел.

— Когда-то известный американский учёный-невролог и нейрофизиолог Оливер Сакс сказал: «Неврология должна совершить огромный прыжок — от механистической модели к личностной, обращённой на себя модели мозга и разума», — благоговейно произнёс директор. — Он говорил, что если такое случится, это будет самая значительная революция нашего времени. А также отмечал: признаки того, что это может произойти, уже есть.

Сделав эффектную театральную паузу, Филин продолжил:

— От себя и своих коллег я хочу сделать заверение: мы активно стремимся к этому моменту. Все вместе: в активном сотрудничестве с другими крупными научными институтами и кафедрами ведущих мировых вузов. Мы — мировое научное сообщество, объединившееся ради достижения великих целей. Благодаря нашему упорному труду и вызывающей уважение самоотдаче во имя новых животрепещущих открытий мы шаг за шагом подводим мир к наступлению новой эры в неврологии!

Речь Михаила была внятной, чувственной. Настолько красивой и правильно поставленной, что не проникнуться ею было невозможно. Его слова были пронизаны искренностью и чистой, как кристалл, верой. Сейчас он походил на могущественного, преисполненного силы полководца, уверенного в победе и правильности предстоящего сражения. Готового вести за собой толпы многотысячной толпы, подобно Данко, освящая дорогу пламенным сердцем, пылающим огнём пылкой любви к своему делу. Я буквально представляла, как сердце каждого в этом зале бьется сейчас в такт его словам и также стремится вырваться из груди, чтоб дотянуться до горящего собрата, присоединить свое тепло.

— Уже завтра я вновь улетаю обмениваться опытом с нашими австралийскими коллегами из Мельбурна. А пока что я счастлив первым сообщить вам о завершении большого исследования, посвящённого изучению возможностей регенерации нервных волокон, и его результат, который — я не преувеличиваю — уже сейчас способен осуществить большой сдвиг вперёд в таких отраслях медицины, как неврология и нейрохирургия.

Филин обратил внимание на экран с названием презентации.

— Пять лет назад я лично спланировал, а затем возглавил этот проект. Под моим началом также работала группа людей из моего отдела, — он перечислил несколько имен и фамилий. — Пять лет нашей тщательной, кропотливой работы, и вот мы наконец-то пожинаем плоды, — лицо Филина светилось от гордости. — Ладно, хорошо. Чтоб вы не сгорали от нетерпения, я забегу вперёд и кратко расскажу суть: нам удалось значительно модифицировать фактор роста, трофики и защиты миелинового волокна BDNF, который локализуется наолигодендроцитах. Для облегчения работы с ним нам удалось искусственно его уменьшить, а затем благодаря ряду испытаний — увеличить его продолжительность жизни. А кроме того, усилить его влияние на белок trkB, который стимулирует рост миелина, нашего известного изолирующего вещества нервной ткани. И на основе всего этого в скором времени мы планируем выпустить новый лекарственный препарат, который поможет миллионам и миллиардам пациентов во всём мире.

Все зааплодировали.

— Но есть ещё кое-что. То, в чем хочу признаться вам здесь и сейчас, — лицо докладчика сделалось грустным. — О необходимости этого исследовании я задумался пять лет назад — именно когда в моей жизни произошли… трагические события.

В зале наступила тишина.

— Я полагаю, все слышали об автомобильной аварии, в которой погибли мой отец, Павел Филин, и моя сестра Вика.

На лице его отразилась глубокая печаль, коей был наполнен и голос, а глаза заблестели.

— Говорят, он сам был тогда за рулем, — прошептала, наклонившись ко мне, какая-то полная женщина с короткой рыжей стрижкой, сидевшая справа, — очевидно, изнывала от желания прокомментировать сказанное выступающим. — И что до сих пор считает себя виноватым. Конечно, это было не так — но Ми такой добрый и сопереживательный! Я думаю, он уверен, что всё равно должен был всех как-то спасти.

Понятно. Значит, моя соседка — из наших сотрудников.

— Сам я, как это говорится, легко отделался: пара царапин, перелом ключицы и лёгкое сотрясение мозга, — продолжал тем временем Филин. — Никого не удивит, какие мысли я обдумывал, лёжа в палате, и позже, проходя курсы реабилитации: что, если бы я получил более серьёзные травмы? Что чувствуют люди, оказавшись на таком месте и больше не имеющие возможности жить полноценной жизнью — прежней жизнью? Да, бесспорно, такие мысли меня посещали. Это и положило начало плану по разработке вещества, способного усилить нервную регенерацию.

Его бархатный голос убаюкивал, но не усыплял: вкрадчивыми, «гладящими» интонациями Михаил словно отключал мозг от всего лишнего, давая нужной информации беспрепятственно в него проходить.

— Я начал этот проект не как единственный руководитель, — он снова сделал паузу. — Но, к большому сожалению, этого замечательного человека, который стоял со мной у его истоков, не стало.

По залу прокатились небольшой шум.

— Конечно, я имею в виду Илону. Илону Правкину, одну из лучших сотрудниц нашего НИИ и мою покойную ныне супругу. Я знаю, многие из присутствующих здесь в зале помнят её как выдающегося сотрудника и удивительную женщину. Она сделала немало научных достижений и могла бы стоять сейчас здесь, рядом со мной.

Все снова затихли.

— Илона надеялась, что результаты исследования принесут людям пользу во всём мире, однако… не успела даже приступить к работе, в которой была очень заинтересована. Но я закончил проект. Ради неё. Ради нас всех. Мне только жаль, что она уже этого не увидит.

Он едва заметно выдохнул.

— И я выражаю ей благодарность. Мысли о ней вселяли в меня уверенность на тех этапах, когда у нашей команды возникали сомнения в успехе. Илона словно была рядом и поддерживала нас.

С проникновенным взглядом он, казалось, обращался к каждому лично. Помолчав немного, выравнивая дыхание, Филин сказал:

— Поэтому сегодняшний триумф я посвящаю ей.

Зал вновь взорвался аплодисментами.

Все торжественно встали, негласно чтя память погибшей коллеги.

После того, как лекция МиФи закончилась, на смену ему пришёл следующий докладчик — врач нейрохирургического отделения нашей клиники. А затем и ещё один — из неврологии. Когда выступление последнего закончилось, конференция была завершена. Поднявшись с кресел, мы с Антоном вышли из ряда и готовы были уже смешаться с толпой, но тут он вдруг окликнул меня, показывая куда-то назад. Посмотрев туда, я заметила, что у самой стены, метрах в пяти от нас стоит беседующая с каким-то брюнетом Марго. На ней были джинсы и чёрная кофточка с серебряной брошью, а волосы волнами спускались по плечам. Парень же был в тёмно-синей толстовке и серых штанах. Стоя друг напротив друга, оба чуть ли не прислонялись к стене, стараясь спрятаться от потока идущих к выходу людей.

— Наверное, она заходила послушать конференцию, — я пожала плечами. — Пойдём поздороваемся. Заодно и про Тима спросим.

— Катюш, подожди. Ты же не хочешь прямо…

— Нет, конечно! Сначала мы должны поговорить с ним самим.

— Прямо сегодня? Сейчас?

— Ну а чего ждать? Пока он наделает глупостей?

Столпотворение оказалось сильнее, чем показалось на первый взгляд, но отступать было поздно. Лавируя между столпившимися у входа людьми, как тромболитические ферменты в кровяном сгустке, мы достигли болтающей парочки. Увидев нас, Марго весело помахала рукой. Мужчина, говоривший с ней, обернулся, и я тут же узнала Валю.

— О… здравствуйте, — он неловко поприветствовал нас по именам. Я быстро покосилась на мужа. Возможно, мне показалось, но от этой встречи он явно не испытывал удовольствия. Быстро сориентировавшись, я выпалила:

— Рады вас видеть. Простите за прерванное общение. Но мы очень спешим и сейчас уйдём. Марго… у нас к тебе только вопрос: ты не знаешь, где сейчас Тим?

— Тим? — удивлённо переспросила она, моргнув большими карими глазами. — Вроде с другим инженером в больнице. С этим, как его… Димой Логачёвым. Их туда вызвали. А что такое?

— Ничего, просто… — ситуация казалась мне всё более и более неудобной. — Просто я не могу до него дозвониться. У нас с утра в лаборатории с электрокимографом что-то случилось. Хотелось бы проверить его.

— Так я сейчас могу! У меня пока нет работы.

— Да… это я знаю, — я мысленно отругала себя за непродуманность повода. Придётся выкручиваться на ходу. — Просто его очень хотел видеть Белоконь, наш старший лаборант. Я думаю, дело даже не в приборе, а в том, что они договорились сегодня посидеть где-нибудь выпить.

— Ах, вот оно что, — на лице подруги появилось понимающее выражение. — Если Тим так хочет наклюкаться, то пусть идут в паб. А электрокимограф я на всякий случай осмотрю. Недаром же с мужем на медтехника проходила переподготовку. Это чтоб у них не было соблазна накатить прямо на рабочем месте — а то у этого дурака и на такое мозгов хватало.

Я перевела дух. Как хорошо, что Митя утром действительно рассуждал про замену прибора, а ещё— что я вспомнила про его приятельские отношения с Тимом. Правда, не знаю, развились ли они до того, чтобы приглашать друг друга уничтожать бутылки со спиртным. После разговора Тима надо будет как-то попросить подтвердить это.

— Аа… вам насколько срочно? Просто я хотела сейчас ещё сходить в столовую, а потом уже… Но, если что, я могу и сейчас.

— Нет-нет, — поспешно заверила я её. — Иди, конечно, поешь.

— А вы уже были там?

— Ага. Еда сегодня отменная. Но красной рыбы, увы, дефицит.

— Если что, Марго, я советую плов, — сказал Антон. — Он просто выше всяких похвал.

— О, хорошо. Спасибо, — улыбнулась подруга.

— Постойте! — вдруг выкрикнул Валя, который на протяжении всего разговора стоял рядом как истукан. — Я просто… я хотел сказать вам, в общем, ну, — он запнулся. — Приходите ко мне на день рождения. Если получится.

Помявшись, Валентин вручил мне и Антону небольшие картонные открытки-приглашения.

— Меня он тоже позвал. И я согласилась, — улыбнувшись, похвасталась Марго.

Я раскрыла прямоугольник.

— Первого июля?

— Вообще, у меня тридцатого июня. Но в пятницу никак не получается… мама только в выходные сможет приехать.

— И тут не указано место, — безапелляционно сказал Антон, закрывая открытку.

— Место… Это потому что мы, возможно, объединимся с нашим начальником. Знаете, у Петра Владимировича ведь первого.

Фух. А я уж было подумала — Валя забыл.

— Ну, если так — хорошо. Мы постараемся прийти, — я посмотрела на Антона. Тот, едва заметно поджав губы, согласно кивнул.

— Буду рад, — просто ответил Валентин.

Когда мы вышли в коридор и начали спускаться по лестнице, Антон повернулся ко мне:

— Ну Мальков даёт! Я даже обалдел. Думаешь, Гаврилюк согласится разделить своё торжество с… ним?

Я промолчала. Мне и самой это казалось сомнительным: скорей всего, бедный Валя будет дружно всеми проигнорирован. Максимум, кто о нём вспомнит — два-три человека. Но жалеть его сейчас вслух при Антоне я не решилась. Если он снова начнёт включать Отелло, это приведёт лишь к ссоре.

— А как ты придумывала оправдания перед Марго — меня даже повеселило.

— А что мне было делать? Сказать ей «знаешь, твой муж, наверное, вляпался в криминал»? — сказала я, доставая телефон.

— Зря мы вообще к ней подошли. Надо было сразу звонить Тиму.

— Да, милый. Но это уже случилось, — раздражённо согласилась я, впрочем, признавая своё поражение. — Поэтому я звоню нашему другу сейчас. Чёрт! — выругалась я, услышав череду длинных гудков. — Не берет. Ладно, пошли в отдел.

До конца дня Тим так и не поднимал трубку. Марго, быстро справившаяся с небольшими поломками электрокимографа, казалась абсолютно спокойной. На мой якобы «между прочим» вопрос, где её муж, она сообщила, что беспокоиться не о чем: сегодня у него допоздна какие-то «важные дела». В чем именно они заключались, подруга сказала, что не знает, но, судя по тому, как она держалась, я решила тоже не поднимать паники.

Если Маргарита, более чем имеющая представление о своём супруге, не испытывала тревоги, то следует ей довериться — в случае чего она первая выражала бы беспокойство.

Но всё-таки определённые мысли у меня оставались. Ими я решила поделиться с Антоном, когда мы оба вечером в темноте уже лежали в кровати, перед тем, как муж уже намеревался включить телевизор.

— Постой, — я мягко перехватила его руку с пультом. Антон посмотрел мне в глаза и медленно, заманчиво улыбнулся, а затем обнял и поцеловал. От него шёл восхитительный запах чистого тела и мужского геля для душа, а волосы были влажными.

— Я, кажется, понял, — промурлыкал он. — Кто-то хочет ещё продолжения?

Я, шутливо и смущённо улыбнувшись, ласково чмокнув его в губы, придвинулась к спинке кровати и поправила спавшую с плеча бретельку майки.

— Не так быстро. Я просто хотела тебе вот что сказать… Я тут всё думала о Марго.

— А, — разочарованно протянул Антон. — Ты опять про это.

— Я подумала: что, если она всё-таки знает про Тима и чем он занимается?

Муж ободряюще коснулся моего плеча.

— Значит, тем более всё в порядке! Марго не позволила бы ему ввязаться в грязные дела, ты же знаешь.

— Ну да, — с сомнением пробормотала я. — Но нельзя исключать того, что он может ей чего-то не договаривать. Или уверять, что делает одно, а на самом деле…

— Дорогая, — Антон придвинулся ко мне и поправил мне волосы, упавшие на лоб. — Мне очень нравится присущее тебе качество заботиться обо всех, но поверь — сейчас в этом нет необходимости. Мы узнаем всё, только когда поговорим с Тимом, а для этого нужно дождаться его появления. И то, Катюш, — будь готова, что он нам ничего не расскажет. А может, всё окажется каким-нибудь сущим пустяком: к примеру, они с Марго просто начали плести и продавать рыболовные сети.

В другой момент, представив себе друзей за таким занятием, я бы засмеялась, но сейчас едва улыбнулась.

— Если честно, никогда не замечала у Тима особого интереса к рыбалке. Он если со своим отцом или моим ходил, то только за компанию. А сетями он бы не стал даже заниматься — считал такой способ отлова негуманным.

Почему-то мне вдруг перехотелось спать, а постель показалась невообразимо душной. Я переползла через Антона и оказалась на коврике. В темноте очертания нашей маленькой спальни едва можно было разобрать, но сейчас я в этом не нуждалась. Два шага вперёд — и я, одергивая шторку, уже поворачивала ручку балконной двери.

Меня резко окатила ночная прохлада. Я машинально обхватила руками плечи, чувствуя, как по моим голым ногам пробежался ветерок. Подойдя к перилам, я глянула вниз на крошечную, освещённую фонарями дорожку асфальта, за которой от нашего дома до противоположного простиралась полоса зелёных насаждений. С высоты девятого этажа всё это казалось совсем маленьким.

Вокруг раскинулось тёмно-синее июньское небо. Оно напоминало огромный платок, расписанный талантливым художником широкими мазками гуаши самых разных оттенков, ни один из которых не повторялся. От кобальтового и маренго до василькового. От тёмных до светлых. Невесомую ткань украшали маленькие светящиеся бусинки звёзд.

Я вдохнула свежий воздух. Холод неожиданно отступил. На смену ему пришло умиротворение и чувство невероятного покоя. Теперь я молча стояла и слушала тишину, наслаждаясь отсутствием в голове каких бы то ни было мыслей.

За моей спиной послышался звук открывающейся двери, а следом — тихие шаги. На мои плечи мягко легло что-то тёплое, а затем я почувствовала нежное прикосновение рук и тут же оказалась в объятиях.

— Хомячок, ну прости, если чем-то обидел. Клянусь, я не хотел, — прошептал муж.

— Всё в порядке, — ответила я. — Просто мне стало немного жарко, и я вышла сюда. Гляди. Тут так здорово!

Я знала, что Антон также смотрел сейчас на небо. На противоположное здание, в окнах которого почти не горели огни. На размытый акварельный свет фонарей внизу и их желтовато-топлёные отсветы, едва способные разогнать темноту в нефритовых кустах и растениях. Я понимала, что он сейчас тоже наслаждается этим.

— Ладно… Тебе стоит вернуться домой. У тебя голова ещё не просохла.

Мне не хотелось, чтобы Антон уходил, но чтобы он заболел, не хотелось ещё больше.

— Ерунда. Главное, здесь нет сильного ветра.

Он прижался ко мне — так, что я почувствовала щекой его колючую щетину.

— Я думаю — нам стоило купить квартиру на этаже повыше. Ближе к звёздам. К бесконечному. Как мы с тобой, — Антон посмотрел на меня. Сейчас я видела, как блестят его карие глаза, словно россыпь светящихся небесных огоньков переселилась в них. — А может быть, убежим от всех? Уедем туда, где нас не найдут. Будто мы для всех исчезли. Куда-нибудь, и только вдвоём. Я хотел бы сделать это с тобой.

Ещё раз лукавый взгляд. Муж поцеловал меня в висок и сжал ещё крепче.

Он выше меня. И сильнее. Мне это нравится. А ещё очень целеустремлённый и, главное — неисправимый романтик. Мечтатель. Как и я. Когда мы вместе, все неприятности растворяются в воздухе.

Почему-то я сейчас пожалела о том, что Антон давно бросил играть в футбол. А через секунду — рассмеялась от нелепости пришедшей в голову мысли.

— Давай, кэп. Я не против. Давай сбежим от мира хотя бы сегодня ночью.

От его поцелуев в шею телу стало невыносимо жарко. Я откинула голову вверх. Глядя в синий бархат звёздного неба, было легко представить, как мы растворяемся в нем, становясь его частью — частью вселенной, оставляя вдалеке все земные проблемы. В этот миг ничего больше не существовало. Только я и Антон. И синяя манящая бесконечность.

Глава 13

Я уже четыре месяца не видела неба. Иногда оно является мне во снах — тех самых, фантастически-гротескных, с оттенками печальной тоски. И там оно похоже на космос: манящий, таинственный и безжалостно-равнодушный индиговый свет с миллиардами звёздных планет, путь до которых составлял световые годы.

Я думала, что не принимать всё будет просто. Но чем дальше, тем с этим сложнее.

Какое оно сейчас, ноябрьское небо? Иссиня холодное, морозно-стальное? А может, хмурое, укрытое, словно ватой, снежными тучами? Сейчас, в восемь утра, на улице ещё темно. Я вспомнила, как школьницей не хотела просыпаться осенью рано утром. Тяжело было вылезать из теплой уютной постели, осознавая, что через несколько минут выйдешь навстречу темноте и холоду, а иногда и колкому ветру, который норовил обморозить щёки. Помню ненавистный звон жёлтого будильника в форме слона на прикроватном столике — он достался мне то ли от Саши, то ли от Гриши. Кто-то из братьев в своё время умудрился его расколотить, так что вдоль циферблата шла большая, в форме молнии, трещина. Иногда у меня возникал соблазн завершить начатое ими, вот только я знала, что это всё равно бессмысленно.

Помню запах горячих оладий, ворчание уходящего на работу отца и неизменные напутствия мамы: «Катюша, ешь быстрее, а то опоздаешь».

К слову, к первому уроку я за всю учебу в школе опоздала два или три раза. Серьёзно, таких ситуаций я особо не помню. На ум приходит лишь один из них, в третьем классе — тогда я забыла свою работу по труду (поделку «осенний лес» в крышке от картонной коробки). Спешно вернувшись за ней домой, я понеслась на первый урок с расстёгнутой курткой и развязанным шарфом.

Я не могу больше ничего игнорировать. До этого момента мне было легче не думать об этом. Но не теперь, когда всё стало совсем очевидным.

Сегодня мне снились опустевшие зерновые поля. Именно такими в Поздняково они становились в августе, после сбора урожая. Вместо спелых колосьев оставалось лишь жёлтое море соломы. Обычно это вызывало у меня чувство щемящей грусти. Я знала: скоро вслед за ними пожелтеют, загораясь багряными и оранжевыми кострами, и кромки окружающих поля лесов. Осень, воспетая классиками, возможно, по-своему хороша, но у меня, помимо сбора урожая, ассоциировалась лишь с холодом, умиранием природы и началом погружения мира во тьму. Так что из всех времён года я больше любила весну и лето.

Сон снова напомнил о папе. Пробудившись в пять утра от того, что мне стало трудно дышать, я так больше не заснула. От боли в душе меня выкручивало наизнанку. Я думала о том, как отец пережил эту осень. Представляла, как он собирал не слишком богатый из-за прохладного лета урожай, зная, что я больше за ним не приеду. Его пустой, отрешённый вид и слёзы, теряющиеся в отросшей за много недель бороде. То, как он убирает огород, стараясь с каждым взмахом лопаты отвлечься от мыслей, что делает это без нас.

Конечно, я верю, что папу не оставили одного. Этой осенью все приехали ему помогать. Саша, чьё лицо приобрело ещё более серьёзный и мрачный вид. Гриша, в чёрных волосах которого прибавилось седых волосков. Лена, постаревшая за это лето на целых пять лет, от которой ни на шаг не отходил её новый муж Игорь. Жены братьев, Оля и Ира, изо всех сил старающиеся угодить по хозяйству. Помогающая им Устинья. А также все мои племянники и её сын Савелий. Их жизнь, наверное, мало изменилась, но в гнетущей, подавленной обстановке взрослых, которые стремятся делать вид, что всё нормально, они чувствуют себя выбитыми из колеи.

Мне больше нельзя было услышать звонкую песню дождевых каплей, вдохнуть свежий воздух после недавно прошедшей грозы, а также почувствовать падение на свои плечи мягких снежинок. Я не застала розово-золотистых сентябрьских закатов, подсвечивающих сизые края облаков. Была лишена возможности идти сквозь нежно-голубую дымку октябрьских вечеров, слушая под ногами хруст опавших листьев и прохладный шёпот осени, а по утрам — вдыхая запах свежего кофе, смотреть в окна и наблюдать, как из-за далекого горизонта поднимается яркое огромное солнце. Из любого окна — все они в нашей квартире выходили на восточную сторону. Там, где сейчас я, одна пустота. Глухая могила, похоронившая заживо меня и многих других. Мы и так все потенциальные мертвецы — это всего лишь вопрос времени.

Сейчас я понимаю, что даже в нелюбимой мною осени были свои прекрасные моменты.

Интересно, как мои родственники поступили с квартирой? Уже продали её, стремясь поскорее забыть случившееся? Быть может, сдают? Или жилплощадь до сих пор просто пустует, как мёртвый памятник, как дом с привидениями? Затхлое, нежилое помещение, в котором царит идеальный неестественный порядок и нет никаких людей?

Если бы не это, я давно была бы мертва. Я смирилась с тем, что этого со мной никогда не произойдёт. Так бы и вышло. В других обстоятельствах так бы и вышло.

В обычных, а не трагических.

Он говорит, что я для него значу больше, чем остальные. Ему важно, чтоб я следила за внешним видом. По этой причине мне позволены привилегии: использование для данной цели колюще-режущих предметов не раз в месяц (как, с его слов, положено другим пленникам), а раз в неделю. Но, как и все, я начала получать их «после сорока дней адаптации и снижения общей аффективности» — то есть с первого сентября. Всё это длительная и тягостная процедура: перед тем, как положить максимально защищенные от острых углов пилку и ножницы обратно в лоток и поставить тот на платформу, я каждый раз показываю лично ему на камеру. Химик никогда не допустит, чтобы у меня было оружие против него.

За стеной справа снова слышны женские крики. Я помню точное время, когда впервые услышала их: позавчера утром, ровно в семь часов и одну минуту. Я знаю, почему это произошло именно тогда, шестьдесят секунд понадобилось бедняге, чтоб отойти от шока и понять, что она находится в сущем аду.

Мне её жаль, но я ничем не могу помочь. Остаётся только надеяться, что участь, уготованная ей, окажется не слишком мучительной и смерть заберёт её быстрее, чем над ней успеют вдоволь поиздеваться.

За эти два дня она кричала ещё четыре раза: вчера и позавчера — в обед и вечером. Я чувствовала себя так, будто нахожусь рядом, и душа моя изнывала от боли. Я плакала и зажимала руками уши, но очередной её крик нельзя было предугадать. Тогда я шла в санузел, где включала воду, и сидела на душевом поддоне столько времени, сколько могла выдержать, стараясь при этом непредставлять, какие ужасы творят с несчастной прямо за этой стенкой. Такое поведение отчасти походило на трусость и малодушие, и мне было стыдно. Но той частью коры головного мозга, отвечающей за рациональное мышление, я понимала, что сделать что-то для этой женщины мне не представлялось возможным.

Помимо ужаса и чувства жалости к ней, я испытывала… нет, не облегчение. Чувство, сродное тому, что испытывают друг к другу ученики на уроке особо злого и несправедливого учителя. «Мы в сущем кошмаре, но терпим его вместе, и коллективный дух нас бодрит». Правда, в данной ситуации связь эта была односторонней — о моём существовании соседка по несчастью пока что могла только подозревать. Иногда мне хотелось ей что-нибудь крикнуть, но каждый раз эта идея теряла смысл, едва я решалась открыть рот. И мне оставалось вновь и вновь слушать тишину, надеясь, что с женщиной пока всё хорошо. Я хотела, чтоб к ней не притрагивались как можно дольше, и понимала, что теперь моё душевное состояние будет зависеть, в том числе и от того, что происходит за стеной.

Этот ублюдок был прав. Избавиться от привязанности к кому-то — не в моей власти. Сложнее для меня только её не приобретать.

Теперь я была не одна.

Но я и так не одна!

Снова шевеление. А сразу за ним — слабый, но уже различимый толчок.

Я взглянула на контейнеры с завтраком у двери. Уже долгое время я не притрагивалась к ним раньше, чем через три часа, зная, что вид еды лишь усугубит моё плохое самочувствие. Однако сейчас я подумала, что справлюсь.

Подойдя к двери, я сразу же разглядела обёрнутую пищевой плёнкой пластиковую подложку, в которой покоилось филе слабосолёной форели. От одного вида некогда любимого лакомства на меня накатила дурнота. Глубоко выдохнув, я медленно отошла к кровати и села на неё, стараясь прийти в себя.

Всё больше не будет как прежде. Теперь мне придётся это принять.

То, чего я так долго боялась признать, стало для меня, наконец, очевиднее, чем когда-либо.

Я не могу видеть, как меняется внешний мир в связи со сменой времён года и погодных условий. Но за одной последовательностью изменений наблюдать мне всё-таки суждено.

Той, которая происходит уже внутри меня.

Я посмотрела на свою белую комбинацию одежды. Теперь штаны и футболка отнюдь не болтались на мне свободно, но пока что я в них влезала.

Положив ладонь на округлившийся живот, я вновь почувствовала изнутри небольшой толчок. Вновь, как в первый раз неделю назад, я с восторгом и страхом подумала, что это — самоенеобычное ощущение в моей жизни.

Глава 14

От разнообразия кухонной утвари уже разбегались глаза, однако ни один из представленных на сайте вариантов кофеварки не подходил на роль достойного презента начальнику. Вздохнув, я перехватила телефон поудобнее и открыла сайт следующего магазина. Взору моего вновь предстали модели, цвета которых варьировались от чёрного до металлически-серого.

Проигнорировав варианты с низкими ценами, я сразу перешла к тем, стоимость которых начиналась от пятнадцати тысяч рублей. Не спеша я водила пальцем по сенсорному экрану, тщательно рассматривая агрегаты и читая характеристики понравившихся. Надеюсь, тут я что-нибудь выберу.

Послышала грохот. Оторвавшись от экрана, я увидела, что наша младшая лаборантка Зина уронила чайник. На моё предложение помощи кудрявая светловолосая девушка спешно заверила меня, что всё в порядке, подобрала упавшую посудину и принялась вытирать лужу. Её коллега по званию, худая темноволосая Оксана со стрижкой каре, сидя за обеденным столом, выуживала из целлофанового мешка ленты для упаковки подарков и сортировала их по цветам. Третья сотрудница, Майя, сидела на кресле у окна и, пододвинув к себе журнальный столик, сосредоточенно рисовала плакат. Тёмно-русые волосы то и дело падали ей на лицо.

Увиденное помогало мне поднять командный дух и почувствовать атмосферу грядущего праздника — всё, на что мне сейчас нужно было настроиться. Именно поэтому я вместо того, чтобы пойти к себе кабинет, решила заняться выбором подарка Гаврилюку в комнате отдыха среди остальных. Может, роль сыграло и то, что одной мне сейчас было скучно.

Через несколько минут я, удовлетворённая поиском, сделала скрины с фото и описанием трёх кофемашин и отправила их Антону. Я знала, что спокойно могла бы определиться с вариантом и без него — тем более что он сам был бы не против моего единоличного решения, так как тоже ничего не смыслил в устройствах для приготовления древнего арабского напитка. Но я, помимо простого уважения к мнению мужа, всю супружескую жизнь свято придерживалась правила «последнее слово — за главой семьи». Даже если это самоеслово ему подсказала я. Главное здесь — дать понять, что он принял решение самостоятельно. Сегодня к тому же Антон нуждался в поддержке больше обычного. С утра он побывал на лечении зуба у стоматолога. Всё прошло отлично, но после у мужа разболелась голова.

— Эта бормафына — кофмар, — пожаловался он, зайдя в наш малый конференц-зал на первом этаже, где вот-вот должно было начаться неофициальное заседание сотрудников отдела по поводу обсуждения вопросов, касающихся дня рождения начальника. Из-за распухшей щеки речь Антона была шепелявой. Как его заверил доктор — отёк спадет через несколько часов.

— Пифк такой пфотивный, ефкий, как комаф. Прям в голофу отфало.

— Молчи уже, — улыбнулась я. — Если что, я буду говорить за нас двоих.

Собрание длилось от силы час, но в форме настолько жаркой дискуссии, что все участники порядком утомились. Кроме разве что главного энтузиаста, коим выступал наш неизменный массовик-затейник: старший научный сотрудник физиологии Ефим Кудряшов. Маленький полноватый мужичок тридцати пяти лет носился вокруг стола, за которым висели доска и проектор. Активно жестикулируя руками (в одной из которых был открытый маркер, так что подходить к нему ближе чем на метр никто не решался), он тараторил и тараторил.

— Ребята, коллеги! Давайте разделимся и купим Петру Владимировичу два подарка. Один — это что-нибудь ценное, а второй — просто приятности. Допустим, еду и алкоголь. Знаете, сейчас такие корзины продаются, уже с готовыми наборами всего. Есть чисто мясные наборы: с колбасой, нарезкой. Кстати, отличный мужской вариант. Я считаю, это лучше, чем фрукты и сладости. И коньячок под закуску!

— Отлично, Фима, отлично. Лично я за, — поднял руку наш рыжеволосый старший лаборант Митя Белоконь. — К тому же конфеты мы в прошлом году дарили.

— Коллеги, сейчас юбилей! Подарки должны быть соответствующие. Так, у кого-нибудь ещё есть предложения, возражения насчёт «съедобной» части презента? Нет? Отлично.

Подойдя к интерактивной доске, которую уже разделяла на две части нарисованная синяя вертикальная черта, Кудряшов подписал оба столбца.

— Нас как раз две лаборатории. «Физиологи» и «биохимики». Так, — он снова повернулся к нам. — Теперь давайте решим, кто займётся первым подарком.

— Мы можем. Валька! Эй, Валька! Иди сюда! — раздался с левого края ряда крик Сашки Иванца, одного из лаборантов — молодого представителя «биохимиков». Я увидела, как Валя, молча поднявшись со стула у самой стены в противоположной стороне, вежливо и внимательно посмотрел на сослуживца.

— У тебя ж мама занимается чем-то, связанным с мероприятиями?

— У неё своё агенство по организации детских праздников, — на бесстрастном лице Валентина промелькнула небольшая улыбка. — С подарками она тоже сталкивается. Если необходимо, мы можем вместе с ней выбрать нужные продукты и составить корзину.

Я мысленно похвалила парня. А он молодец — быстро ориентируется в ситуациях!

— Главное, чтобы мамаша не положила по ошибке туда его памперсы, — послышался сзади чей-то шёпот, а потом сдавленное хихиканье двух мужчин. Я искренне порадовалась тому, что Валя в силу расстояния не мог услышать этих умников.

— Спасибо, Валечек. Алкоголь, так и быть, я куплю.

— Отлично! — продолжал тем временем энтузиаст Ефим. — Значит, биохимики, занимаетесь этим подарком. Осталось определиться со вторым.

«Определение» заняло ещё минут двадцать. После нескольких разнообразных вариантов — от кресла (и чтоб он сидел в нём своей шефской задницей) до банковского золота список сократился до двух: кофемашины (идея Белоконя) и картины — работы одного из современных художников (с таким предложением, как ни странно, вдруг выступил молчаливый Валя). Методом голосования мы выбрали первое.

— Замечательный выбор! — радостно вскинул руки Кудряшов, едва не заехав при этом маркером по стене. — Практичный! Я сам болел за него. Шеф обожает кофе! Ээ… Валь, картину тогда в следующий раз.

— Валя у нас поклонник живописи, — опекающим тоном сообщила сидящая рядом с ним «биохимик» Настя Свинцова — пухленькая двадцатисемилетняя девушка с длинной светлой косой. — Больше, чем Андрей Петрович. Когда я — вот недавно — впервые пошла в Третьяковку и случайно встретила его там, он провёл меня по всем залам и рассказал про все картины. Все! Представляете!

— Валя, тебе там гидом надо работать! — хохотнул Сашка Иванец.

Валентин сидел со смущенной улыбкой и некоторой растерянностью. Но голубые глаза его блестели ярче прежнего.

— Ещё я это к тому, что у Вали тоже скоро день рождения. Вот и намёк, что подарить, — закончила Анастасия.

Я услышала, как Антон рядом со мной хмыкнул.

— Ээ… да. Пора назначать ответственных за сбор денег! Физиологи — я предлагаю нашего руководителя лаборатории, Бирюченко Антона Сергеевича. Антон, давай! Скажи своё слово! Ты что-то вообще сегодня молчишь!

Муж, наградив меня жалостливо-смиренным взглядом, начал вставать со стула.

— Да, мы согласны! — громко крикнула я, поднимаясь одновременно с ним. Не забывая улыбаться коллегам, я незаметно потянула Антона за рукав, призывая к молчанию. — И деньги соберём и кофеварку купим! Деньги можете начинать хоть сегодня сдавать мне.

Муж, тоже улыбаясь, насколько с его щекой это было возможно, энергично закивал головой.

— Всё. Начальство согласно. Бирюченко оба в деле! Ребята, коллеги-физиологи! Сдаём по тысяче Екатерине Семёновне. Вот насчёт биохимиков…

Кудряшов задумался, поднеся руку к лицу и даже не заметив, как оставил маркером на губе синий след.

— Андрей Петрович сейчас не пришёл. По главенству не получится. Разве что следующий по рангу…

— Ладно, давайте я, — поднял руку Иванец. — Но если начальник потом захочет — дело его, — хмыкнул он.

Мы с Антоном тоже обменялись понимающими взглядами. Цих терпеть не мог организации каких-либо поздравлений. Но того, что он может хоть что-то не контролировать в коллективе, ему не нравилось больше.

Вынырнув из воспоминаний, я закрыла сайт с каталогом и отложила телефон в сторону. Затем, довольно потянувшись на диване, оглядела комнату отдыха. Та представляла собой помещение в белых тонах, по функциональности похожее на смесь гостиной и кухни. Светлые обои в цветочек, линолеум цвета серого ненастного неба и занимающее верхнюю половину дальней стены окно с воздушными полупрозрачными шторами. Белая входная дверь, белые столы, табуретки, холодильник и кухонный гарнитур. Только диван, на котором сидела я, и кресло, где мучилась с плакатом Майя, были нежно-телесного цвета.

Я услышала звук пришедшего на мобильник сообщения. Наверное, это Антон — одобрил уже какой-то вариант. Но, взглянув на дисплей, я увидела имя Тима.

«Привет! Антоха сказал, ты меня всюду ищешь и типа хочешь поговорить. Что у вас ещё произошло?»

Я принялась печатать в ответ:

«Есть одно дело. Вообще мы оба хотим спросить тебя кое о чём. Наедине».

«Заинтриговала)) всё, бегу, сейчас буду. А можно узнать заранее, кто из вас более добрый сегодня? К кому обратиться для защиты от другого?)»

«Увидишь. Оба будем в моем кабинете».

Едва я закрыла переписку, как дверь отворилась, и на пороге показался мой муж.

— Антон? Тебе уже лучше? — заботливо спросила я.

Тот в ответ дружелюбно, вполне не скованно улыбнулся.

— Пойдёт. Привет всем ещё раз! Я вижу, сооружение плаката в самом разгаре?

— Угу, — хмыкнула Майя.

— Да, сейчас вяжу бантики для оформления, — откликнулась Оксана.

— Антон Сергеевич, Екатерина Семёновна, вы не напишете, пожалуйста, пожелания на плакате? — предложила Зина. — Мы тут подумали — будет здорово, если все сотрудники оставят на нём поздравления и распишутся. Тогда вам первым эта честь выпала!

— Эээ… ну хорошо, девчонки.

— О, а давайте тогда в коридоре повесим на стенд! Там удобнее будет. Петра Владимировича сегодня как раз нет. Удобно будет всем подходить.

Мы с Антоном выполнили то, что от нас требовалось, и торжественно передали эстафету девчонкам. Те, дружно обсуждая варианты, тоже принялись за дело.

— Дорогой, хотела тебе сказать, что Тим сейчас придёт с нами поговорить.

— Катюша… ээ… не сейчас.

— Чёрт, — признала я свой просчёт. — Думала, ты будешь не занят. Но уже поздно отменять, он вот-вот будет.

Антон развёл руками.

— Вообще я забежал сюда за зефирками — у меня в кабинете там гость, а к чаю только дубовые пряники.

— Ох, милый, ты мог бы попросить принести их меня.

— Нет, — Антон коснулся моей руки. — Ты ведь не секретарша. И кстати, насчёт кофеварок — мне нравится вариант без чёрного цвета. Подожди-ка.

Муж быстро юркнул в комнату и через несколько секунд вернулся оттуда с пакетом, внутри которого виднелись белые и розовые шарики.

— Я побежал. Начнёшь тогда без меня говорить с Тимом? — понизив голос, он прошептал: — И вот ещё что. Когда я сегодня с ним переписывался, я сказал, что беседовать хочешь ты, потому что у меня тогда щека не прошла. Подумал — вдруг побочный эффект продержится дольше обещанного? Со мной такое бывало. И тогда, во-первых, моё присутствие бы было непродуктивным, а во-вторых — представляешь, как бы он ржал! Кликуха «старуха Шапокляк» или какая-то ещё мне бы была обеспечена на долгое время.

Всё-таки иногда в душе Антона просыпался непосредственный ребёнок. И мне это нравилось.

— Хорошо, кэп, — я примирительно улыбнулась. — Что я, в первый раз, что ли, буду выводить Тима на чистую воду? Кстати, мне надо тоже взять немного зефирок. Или хотя бы печенья.

Девушки, всё так же стоявшие возле плаката, видимо, решили посмотреть примеры поздравлений в Интернете. Судя по хохоту, найденные результаты явно их веселили.

Антон поцеловал меня.

— Хомячок, я в тебе уверен. Сам постараюсь подойти, как смогу.

Помахав всем, муж стремительно удалился по коридору в сторону «быстрого» хода на третий этаж.

Не успела я проводить его взглядом, как дверь, ведущая на лестницу, отворилась, и я увидела своего старого доброго и бесконечно проблемного друга, которой, прижимая к уху мобильник, стремительно в него что-то кричал.

— Детка, ты хорошо посмотрела? Там его нет? Звонок не слышно? Отключился, значит. Твою мать, вот чёрт! Может, он в твоём рюкзаке, где ты его бросила? Ладно, перезвони. Буду ждать.

С тревогой на лице Тим убрал телефон, но, увидев нас всех, оживился.

— Здравствуйте, дамы! Что за несанкционированный сбор? О, а это что за простынь? Стихи на ней пишите? Цензурные, нет? Да? Ну тогда неинтересно.

Лаборантки весело хохотали — идиотские шутки Тима им явно понравились.

— Надеюсь, вы не предложите написать что-то мне? А то я, знаете, за себя не ручаюсь! — продолжал выпендриваться он.

Несмотря на то, что друг казался таким же беспечным, как и всегда, по неким неуловимым признакам я замечала, что это всего лишь демонстрация потрясающего самообладания, а его поведение — что-то сродни автопилоту. Другие этого разглядеть не могли, но я, слишком давно зная Тима, сейчас не сомневалась: он здорово напряжён.

— Тим! — громко крикнула я. Надо отвлечь его, пока он, чего доброго, не стал предлагать свои не очень приличные варианты стишков.

— Катюха! — помахал тот. — Тебе отдельный привет!

Как только он ко мне подошёл, его телефон загудел. Тим быстро просмотрел сообщение, затем с видимым облегчением вскрикнул и вскинул вверх руку:

— Да! Она нашла его! Нашла! Я оказался прав, чёрт побери. Моя любимая женушка всегда кидает вещи хрен знает где, а потом вместе ищем. И я уже подумываю придумать на основании этого новую ролевую игру.

— Ты потерял чей-то телефон?

— Ага. Свой старый, запасной.

— И так переживал?

— Конечно! А что? Там вообще-то фотки мои были. В нижнем бельё, — сделав выпученные глаза, он таинственным голосом прошептал: — А ещё — без.

Лаборантки покатились со смеху. Тим довольно заржал вместе с ними. Я, покачав головой, невольно рассмеялась тоже.

— Вообще, это мы Гаврилюку поздравления пишем на юбилей. Кстати, потом надо такой же плакат для Вали сделать — они именинники с разницей в один день. И подарок ему выбрать.

— Так-так, — Тим начал озираться. — А Антоха далеко?

Я стукнула его ручкой. Тот захихикал.

— Дурацкий подкол. Ладно уж, пойдём, — всё ещё улыбаясь, я взяла друга под локоть и потащила его в сторону своего кабинета.

— Не скучайте! — Тим с важным видом попрощался с девчонками. Посмотрев с извиняющимся выражением лица на их восторженно-весёлые лица, я могла бы поклясться, что теперь мой друг станет их новым кумиром. Или, по крайней мере, предметом для обсуждений.

— Подарите Вальку самогонный аппарат, — посоветовал Тим. — Пусть чел химичит не только у себя в лаборатории. Да и результат полезен будет.

— Ох, Тим, — я закатила глаза, открывая дверь своего кабинета под его хохотание.

— Катюш, ты вроде хотела со мной о чём-то поговорить? — напомнил он, как только мы зашли внутрь.

Я сделала глубокий вдох.

— Да. О тебе самом, — и, видя, как друг в удивлении поднял брови, не дала ему опомниться: — Скажи честно. Ты в последнее время не связывался ни с каким криминалом?

Лицо Тима сделалось ещё более изумлённым. Однако в этот момент ему снова пришло сообщение.

— Сейчас. Это срочно, — открыв его, он принялся быстро печатать. Выругавшись, Тим убрал мобильник и спешно поправил на груди значок.

— Подожди, ты говорила… с чем?

— С противозаконным. Тим, в последнее время мне кажется, что ты что-то от нас всех скрываешь. Позавчера, в деревне, я случайно услышала твой разговор. Прости, это произошло не специально. В общем, там ты говорил, что тебе должно что-то прийти и ты эту вещь куда-то отправишь.

Друг вновь взглянул на загудевший телефон. В лице его появилось обеспокоенность.

— И ещё всё это непонятное поведение, — я почувствовала, что вспотела, потому что в кабинете вдруг стало жарко. — Я говорила уже об этом с Антоном. Прежде чем ты скажешь или подумаешь, что это не наше дело, я отвечу — ещё как наше. Тим, мы твои друзья и не собираемся позволять тебе ввязываться непонятно в какое дерьмо! Я не позволю! Ты только скажи, с чем имеешь дело, и мы придумаем, как тебе помочь отделаться. Если будет нужно, мы готовы зайти очень далеко, чтоб только спасти тебя. И Марго — она, думаю, тоже.

Друг посмотрел на меня каким-то другим, задумчивым взглядом. Затем медленно покачал головой.

— Катька… Милая, успокойся. Всё в порядке. Это не то, что ты подозреваешь. Ничего такого. И вытаскивать меня ни откуда не нужно.

Но меня было так просто не убедить.

— Тим, чёртова твоя задница! Ничего у тебя не в порядке! Я разве не вижу? Хочешь ты того или нет, но тебе придётся мне всё рассказать. Клянусь, я в любом случае не стану тебя осуждать. Хотя я вообще-то не делала этого даже в подростковом возрасте.

Я прикоснулась к его плечу и проникновенно посмотрела в глаза.

— Пожалуйста. Мы очень за тебя волнуемся.

Тим вдруг улыбнулся.

— Катюха, ты прямо мои слова повторяешь. Ну да ладно, я всегда знал, что мы на одной волне.

— Хотя бы не только конопляной? А то ты так говорил про приходы от косяков…

— Конечно, не только, — он склонил голову. — Но я не могу рассказать всего. Всё не так просто, и длится это очень давно. Тут даже не от меня всё зависит, а от начальства.

— От какого? Тим, ты, можно сказать, по жизни фрилансер!

Он моргнул, мотнул головой и уставился в сторону.

— Хорошо. Если всё так, то… я объясню. Но не здесь и сейчас. Сегодня вечером. Пока что просто заверю тебя — ничем противозаконным я не занимаюсь. Вот только предупреждаю — правда вам с Антоном вряд ли понравится. Такие себе знания. Но, если вы всё же хотите — ждите нас с Марго в гости. К нам сегодня лучше не надо — в квартире просто кошмар.

— Она что, тоже в курсе твоих… что б ты там ни творил??

— Более чем, Катюха. И даже больше, — вздохнул Тим и посмотрел на меня внезапно искренним, глубоким и серьёзным взглядом. — Не только вы боитесь за меня — знаете, с нашей стороны это взаимно.

В этот момент загудел уже мой айфон. Сообщение было от Антона.

«Катя, ты уже встретила Тима? Идите срочно оба сюда. Дело серьёзное».

Глава 15

Войдя в кабинет Антона, мы обнаружили его сидящим за столом и нервно постукивающим по нему ручкой. Рядом с ним лежал открытый пакет с зефиром.

— Дорогой, что случилось? — тревожно спросила я.

— Зефир оказался полным фуфлом? — не преминул пошутить Тим. — Ладно, Антоха, не отвечай — просто пошли меня в задницу.

Муж встал.

— Друг, ты, как всегда, умеешь разрядить обстановку. Я даже не стану кричать «кыш из моего кабинета!», как сделал бы в другой раз.

— Учитывая, что сам меня и позвал.

— И так постоянно — зовёшь куда-то тебя, а потом жалеешь.

— Да брось! Без этого твоя жизнь была бы скучной, как разглядывание содержимого твоих чемоданов с образцами горных пород.

— И минералов, Тим. Кому как…

— Дружище, твоё хобби опасно. На камнях там холодных сидишь — точно себе когда-нибудь всё застудишь, и потом ничего не поднимется.

Мой супруг отреагировал самым характерным для него образом — закатил глаза.

— А вдруг всё перерастет в одержимость? Хватать будешь на улице каждый камушек, — Тим изобразил, как поднимает что-то с земли и делает по-идиотски круглые глаза: — Ух тыыы! Булыжник номер сто пятьдесят! Цвет ноль целых и один процент темнее, чем просто чёрный!

Мы засмеялись.

— Ну ладно, ребята, — вновь посерьёзнел Антон. — На самом деле нам будет сейчас не до шуток. Я хочу вам кое-что рассказать. Ко мне только что приходил Всеволод. Знаете, мой приятель из «МедЭйр», сидит там на пульте охраны склада. Так вот. Помните, я отдавал туда в починку аппарат для гемодиализа, а потом мне по ошибке привезли сломанный?

— Да, — настороженно сказала я. Тим кивнул.

— Оказалось, это не было ошибкой, — мрачно подытожил мой муж. Мне показалось, в его последних словах проскользнула дрожь.

Секунду я просто ничего не понимала. Что это всё означало?

— В «МедЭйр» новые и отремонтированные аппараты хранятся на одном складе — с учетом того, что на последних висит табличка с названием фирмы или больницы, которая отдавала прибор в починку, либо ФИО определённого владельца, — быстро произнеся предложение, Антон судорожно выдохнул и с волнением продолжил говорить ещё быстрее. — Когда на склад приезжают грузовые машины, больше одной в отсек одновременно не запускают, таковы правила, Севка лично спускается туда и вместе с местными работниками сверяет списки аппаратов, которые увозят, чтобы вдруг не прихватили ничего лишнего. Сначала ещё за пультом он ждёт, пока внешние двери полностью закроются, а потом уже и идёт. В тот момент видеонаблюдение никто не ведёт, но запись не останавливается. И вот сегодня утром Сева от скуки выборочно открывал файлы и включал на перемотку одну плёнку за другой. Буквально на второй кое-что привлекло его внимание.

За время повествования Антон успел уже обойти стол и встать прямо перед нами.

— Когда приехал грузовик с логотипом филина, из него выскочили несколько человек. Все они позже начали ходить по залу, разговаривать между собой и работниками склада, потом утаскивали аппараты — всё, как обычно. Но внимание привлекла одна светловолосая девушка, наша комплектовщик-приёмщик. Севка встречал её раньше, но в тот день обратил внимание, что она как будто сама не своя. Движения какие-то… неестественные, лицо без всякой мимики. Более того, на видео в один момент заметно, как она отдалилась от всех и пошла за грузовик. В руках в это время у неё была какая-то белая полоска, а… возвратилась оттуда она уже без этой вещи. Она ходила туда, где стояли бракованные аппараты, и приклеила моё имя на один из них! До этого, должно быть, незаметно оторвала его от коробки с реальным моим прибором.

Я застыла на месте. От полученной информации у меня перехватило дыхание.

— Понимаете, что происходит? — голос Антона звенел. — Если бы я не попросил вас в четверг этот аппарат заранее проверить, я просто приступил бы к работе с ним… и наверняка погиб бы!

Самоенастоящее спланированное убийство.

— Нет, но…, — севшим голосом прошептала я. — Зачем? Кому…

— Хорошо, что ещё наш грузовик приехал именно тот, что с логотипом, а не обычный, без опознавательных знаков, которые в последнее время предпочитает начальство, — произнес Антон, быстрым порывистым движением отводя со лба назад пряди волос. — Иначе Сева не обратил бы внимания, а мы бы ничего не узнали.

Мысли отказывались мне подчиняться, тело не могло шевельнуть ни одним мускулом. По моим сосудам будто пустили ледяной парализующий яд. Ведь не может такого быть — просто не может, чтоб на моего мужа кто-то осуществил покушение.

— Неля! — внезапно озарило меня. — Она работает у нас на складе и, наверное, выехала в «МедЭйр»! Мы же как раз видели её в четверг! Тим, помнишь? Чёрт, она ведь и мне тогда показалось какой-то странной… Тим, почему ты молчишь? Скажи, что ты обо всём этом думаешь!

Из ледяного ступора меня бросило в кипящий океан безумия и страха. Сейчас мне нужна была любая деревяшка, за которую можно ухватиться, ощущение некой опоры — иллюзия, что если даже дрейфуешь по швыряющим тебя волнам, всё может быть под контролем.

— Я думаю, это всё напрямую связано с тем, о чём, Катя, я вскользь тебе упомянул внизу. Антоха, ей я уже сказал, что всё вам вечером объясню. А Нелька, эта силиконовая красотка, сегодня вышла с больничного и сейчас находится в столовой главного корпуса. Марго её пасёт. Но насчёт того случая… она может действительно ничего не помнить.

— Что? Почему? Откуда ты это…? Почему тебя заинтересовало… И откуда Марго… — начал поражаться уже Антон. Что до меня, то мой мозг, казалось, тихо согласился ничему не удивляться и воспринимать всё просто, как оно происходит.

— Дурдом какой-то! Ну всё. Если Неля в столовой — пойду, поймаю девицу, хорошенько допрошу и узнаю, на кого она работает, вряд ли решение убить меня было её собственным.

С этими словами Антон направился в коридор — он прошёл мимо меня так быстро, что я успела только лишь к нему прикоснуться. А через мгновение последовала за ним.

— Тогда об этом надо предупредить мою детку, — сказал за моей спиной Тим.

Я обернулась и увидела, как друг, быстро перебежав на другую сторону стола, пошарил рукой под столешницей, затем деловито что-то сдернул и сунул в карман.

— Компом теперь даже добровольно воспользуюсь, — сообщил Тим. Прищурившись, он с каким-то обеспокоенным интересом посмотрел на мои круглые от удивления глаза и помчался обратно к нам. Когда друг поравнялся со мной, то, схватив меня за руку, увлёк в коридор, к готовящемуся запереть дверь Антону.

Быстро, как только могли, мы добежали до главного корпуса и по лестнице спустились на цокольный этаж. Едва мы вошли в коридор, ведущий к столовой, на нас налетела Марго. Увидев меня и Антона, она заметно растерялась.

— Зай, всё в норме, они в курсе, — спешно сообщил Тим. — Ну почти. И у нас новая информация начнёт куклы. Всё хуже, чем мы думали. Кстати, где она?

— Я только выбежала предупредить, что Неля идёт сюда! — взволнованно сказала Марго. — И она какая-то… странная.

Даже в такой ситуации я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Дать Неле как нельзя точную кличку «кукла» — как это в стиле Тима!

Марго, шагнув к своему мужу, прижалась к нему. В подтверждение её слов в конце коридора показалась фигура, по мере приближения становившаяся всё более узнаваемой — точеная фигура, кепка, длинные белокурые волосы.

— Сейчас и решим все вопросы, — Антон выступил вперёд.

Несмотря на то, что супруг мой в случае чего обладал достаточно хорошей физической подготовкой, при виде этой девушки и мыслях о характере предстоящего с ней разговора меня снова охватило беспокойство. Как и в тот раз, мне казалось, что с Нелей что-то было не так. Хотелось немедленно оттащить от неё Антона и своих друзей. Меня нисколько не удивило то, что Марго назвала её странной.

Но вмешиваться уже было поздно — муж остановил её. Та подчинилась так резко, что я невольно отпрянула назад.

Девушка подняла голову. На Антона уставилась пара огромных синих глаз.

Совершенно пустых.

— Здравствуйте, Неля. Думаю, вы помните, кто я. Мне очень хотелось бы с вами поговорить, причём прямо сейчас. Пойдёмте, пожалуйста, с нами.

Краем глаза я заметила, что из столовой вышел ещё какой-то мужчина — но он пока был достаточно далеко от нас.

Девица оставалась неподвижной, но в её взгляде будто промелькнул какой-то разряд. За те две секунды, что она стояла вот так, сердце моё успело подпрыгнуть до самого горла.

А затем Неля резко побежала вперёд.

— Стой! — заорал Антон, хватая её за джинсовую курточку, но та сбросила вещь, словно змея — кожу. Однако уйти ей не удалось всё равно — мой муж, в два прыжка догнав Нелю, крепко обхватил ту за туловище. Она принялась яростно вырываться.

— Что происходит? — заорал тот мужчина, что до этого выходил из столовой. Обернувшись на секунду, я увидела, что он вовсю бежит к нам, — а за ним следом и кто-то другой.

Всё складывалось как нельзя хуже. Теперь идея просто так поймать и допросить Нелю казалась мне не очень хорошей.

На помощь Антону кинулся Тим. В тот же момент девка с размаху ударила моего мужа кулаком в щёку. Я ахнула от ужаса.

Подбежавший плотный темноволосый мужчина с бородкой, в котором я узнала ещё одного инженера — медицинского техника Диму Логачёва, тоже принялся утихомиривать молча, но изо всех сил рвущуюся и размахивающую руками комплектовщицу. На мой взгляд, ситуация становилась совсем ненормальной. Любой адекватный человек на данном месте уже давно перестал бы вырываться, но Неля, наоборот, разошлась не на шутку. Это походило на какой-то припадок, и всё это мне совсем не нравилось.

— …..! — послышался знакомый голос, и я увидела Циха, нервно приглаживающего свои разделённые на пробор светлые волосы. Его обычно маленькие глазки, теперь значительно прибавившиеся в размере, нервно бегали из стороны в сторону, а руки шарились в карманах халата.

Антон, пошатываясь, медленно отошёл в сторону, и я тут же бросилась к нему. Тим и Логачёв, судя по всему, побеждали, хоть им и приходилось постоянно при этом уклоняться от раскачивающейся вперёд и назад головы девушки. И всё же это было странным — что за нечеловеческая сила взялась у девчонки, если её с трудом могли скрутить трое крепких мужчин?

Вдруг в какой-то момент Неле удалось освободить левую руку. Я видела, что она взмахнула ею в сторону Логачёва. А затем — раньше, чем услышала его хрип, заметила, как по шее техника вниз начинают стекать ярко-красные и жидкие, как разбавленная гуашь, ручейки крови.

Судорожно трясущимися руками Дима ухватился за торчащий из шеи острый предмет. Ладони его моментально испачкались кровью. Отняв правую, Логачёв секунды две наблюдал, как с дрожащих пальцев стекают кровавые ручейки. А затем обратил на нас совершенно детский, искренне изумлённый взгляд — так смотрит маленький ребёнок, впервые увидевший снег, и с этим же выражением лица начал медленно падать.

— О боже, — стоявшая ближе всех к нему Марго попыталась ухватить его так, чтобы он не ударился головой об пол, а затем наклонилась к нему.

В то же время Тим окончательно одержал победу над Нелей, скрутив руки ей за спину и прижав к полу своим весом. Моё сознание автоматически зафиксировало факт, что девушка не успокоилась даже сейчас — она то и дело норовила удариться головой об пол.

На эпилепсию это не похоже…

Рука Антона чуть дернулась в моей. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть меня из краткого оцепенения в реальность.

— Я вызову помощь, — решительно сказала я так, чтобы слышали все, в то время как муж мой тоже пошёл к упавшему Логачёву.

Я подбежала к лифту и нажала кнопку, одновременно доставая телефон. Ладони мои вспотели так, что аппарат едва не выскользнул. Для того, чтобы поймать связь, мне нужно было доехать хотя бы до первого.

Внутри меня всю трясло.

— Он жив! У него, кажется, задета сонная артерия! — прокричал Антон, вместе с Марго склоняясь над раненым.

— Дайте пройти! Разойдитесь! — закричал Цих. С развевающимся халатом он стремглав пронёсся к Тиму и прижатой к полу Неле. Последнее, что я увидела перед тем, как забежать в открытые двери лифта — шприц, зажатый в кулаке заведующего лабораторией биохимии. Игла на конце его сверкала в свете лампы.

* * *

Вновь возле столовой я, сопровождая компанию врачей с носилками и всем оборудованием, оказалась примерно через пятнадцать-двадцать минут. За это время Антон, как выяснилось, не отходил от раненого, наблюдая за его состоянием. Ему помогал молодой врач из клиники, тоже оказавшийся в этот момент в столовой и знающий методы пальцевого прижатия артерий для остановки кровотечения. Марго и Тим взяли на себя обязанности психологической поддержки всех присутствующих, а также очевидцев, попутно иногда по очереди подменяя Антона на посту наблюдателя за состоянием Логачёва. Андрей Петрович тоже ещё не ушёл. Нервно бегая из стороны в сторону, он то и дело поглядывал на дверь неподалеку от места происшествия — туда, как я поняла, временно поместили нейтрализованную седативным средством работницу склада.

Медики, оценив состояние Димы как тяжёлое, спешно погрузили его на каталку, завезли в лифт и уехали. Врач, помогавший моему мужу и друзьям, отправился с ними, а мы четверо — Цих, молодой специалист, плюс санитар и медбрат реанимационного отделения клиники — остались на месте происшествия. В центре коридора блестела ярко-алая лужа крови, на которую все старались не смотреть и вообще держаться подальше, так что в итоге мы отступили от того отрезка коридора метров на пять. Медики не спеша расспрашивали всех присутствующих, как и что именно здесь произошло.

— Вы не волнуйтесь, я Неле вколол хорошую дозу аминазина, — заверил Цих после того, как все, поочерёдно дополняя друг друга, завершили рассказ о произошедших событиях. — Она ещё долго продрыхнет.

— Необходимо определить её в поднадзорную палату, — строго сказал один из санитаров — крепкий голубоглазый дядька в синем хирургическом костюме. — Я уже связался с психоневрологией, сейчас придут и упакуют.

— Вы случайно не знаете, у данной… женщины были какие-то заболевания по части… ээ… — начал тянуть медбрат — молодой, худой и высокий парень в костюме аналогичного цвета.

— Психиатрии? — подсказал Цих. — Не знаю… Я уточню.

Он вытер блестящий от пота лоб, едва не сбив при этом свои прямоугольные очки. Его и так бледная дряблая кожа теперь по цвету, казалось, сравнялась с мелом.

— Я полагаю, нам нужно остаться здесь до прибытия полиции, — сказал Антон. Супруг мой выглядел немногим лучше Циха — лицо раскраснелось, глаза лихорадочно блестели. Я перевела взгляд на Марго и Тима. Последнему пожизненная стрессоустойчивость не изменила и сейчас — выглядел он вполне обычно, разве что более серьёзно. Маргарита старалась подражать мужу, однако её выдавали застывший вид, побледневшее лицо и широко распахнутые глаза. Да и мой вид, должно быть, со стороны казался не лучше, к тому же я то и дело нервно сжимала в кулак и разжимала похолодевшие, липкие от пота ладони.

Антон, стоявший напротив, посмотрел на меня и постарался ободряюще улыбнуться. Я, собрав волю в кулак, ответила ему тем же — и почувствовала, что мне стало действительно легче. Оказывается, я только сейчас осознала, как сильно была напряжена. Мне снова захотелось подбежать к Антону, обнять его, уткнувшись лицом в его грудь, и почувствовать, как он успокаивающе гладит меня по голове.

Но я сдержала себя. Не сейчас. Это подождёт. Сначала нужно во всём разобраться.

— Вот чёрт. Никогда не любил этих ребят. У меня на них только один рефлекс — сматываться, — усмехнулся Тим.

Я увидела, как на лице Марго появилась нервная улыбка, и отчасти позавидовала ей — благодаря тому, что она стояла рядом со своим мужем, у неё была возможность прислоняться к его плечу.

— А мне кажется, наоборот, полиция бы сейчас не помешала, — Антон многозначительно посмотрел на друга. — Ты понимаешь, о чём я.

Тим округлил глаза, поднял брови и сокрушительно помотал головой:

— Если бы в этом случае всё было так просто — ничего бы вообще не происходило.

Я знала, что его фраза показалась мужу такой же не слишком понятной, как мне и стоявшим рядом медработникам. Но также понимала, что таковой она оказалась из-за присутствия последних.

В наступившей секундной тишине все явственно услышали звук прибывшего лифта — а затем, посмотрев в ту сторону, увидели, как из него показались трое людей в колпаках и хирургических костюмах. С собой они несли сложенные носилки — те, что легко трансформируются в каталку.

Мы все направились в их сторону, но Андрей Петрович, который буквально бежал к врачам, оказался возле них первым.

— Вы заберёте её? — налетел он на них. — Она там, за дверью.

Пока Андрей Петрович, как безумный, размахивая руками, общался с медиками, Тим, обогнув всех, подошёл к той самой двери. Тихонько приоткрыл и осторожно заглянул внутрь — а затем и зашёл сам. Марго, последовав за ним, осталась стоять снаружи. На её лице читалась тревога.

Пользуясь секундами временной передышки, я наконец-то подошла к своему мужу. Он, казалось, тоже этого ждал — сделав шаг мне навстречу, А заключил меня в объятия. Так мы и стояли молча, пытаясь успокоиться присутствием друг друга. Я слышала, как где-то рядом в его груди бьется сердце, и его ритмичный, даже чуть ускоренный стук, придавал мне сил.

Видимо, поэтому мне только сейчас пришла в голову запоздалая мысль о том, что поведение Циха во всей этой ситуации было каким-то странным. Взять хотя бы то, что у него непостижимым образом с собой оказался шприц с сильнодействующим нейролептикам. Всегда ли он таскает его наготове?

— Открывайте! — послышался его грубый окрик. Затем — скрип двери. Тишина, а потом голос Тима, прозвучавший в жутком безмолвии как никогда громко:

— Вашу мать. Я думаю, вы должны это увидеть.

Я, оторвавшись от мужа, обернулась и увидела, как медики начинают заходить в открытую дверь. И почти сразу же услышала, как Марго вскрикнула.

Меня вновь охватило волнение. Не сговариваясь, мы с Антоном тут же пошли вслед за остальными — в комнату, из которой тем временем доносились всё новые возгласы.

Я и мой муж зашли последними. Пробравшись через столпотворение медиков, мы приблизились прямо к Марго и Тиму. Едва заглянув за плечо друга, я все увидела. Зрелище поразило меня настолько, что окружающее пространство на некоторое время поплыло у меня перед глазами, сливаясь в один красный кровавый круг с множеством расплющенных тут и там тёмных брызг. К горлу подступила тошнота — лишь огромным усилием я удержалась от рвоты.

Когда транс прошёл, картина вроде бы вновь собралась воедино. Но вот только детали по-прежнему отказывались вписываться в неё, оставаясь чужеродными, инфернальными обломками атмосферы некогда чистой, почти пустой комнаты с белыми стенами.

Теперь на них повсюду виднелись кровавые тошнотворные ошмётки самых разных размеров: от крупных пятен до микроскопических брызг. Некоторые следы выглядели смазанными, словно в них кто-то впечатывался головой.

А внизу, в углу под ними, с раскинутыми в стороны руками лежала Неля. Точнее, то, что от неё осталось. Открытые глаза, когда-то два синих озера, превратились в жуткие багровые пятна, похожие на чёрные чернильные дыры. Вместо лба — кровавая каша. А светлые волосы, кепка на которых отсутствовала, сейчас заливала ярко-алая жидкость.

Глава 16

Рабочий день сегодня закончился раньше обычного — люди просто не могли сосредоточиться ни на чем, кроме произошедшего в подвальном этаже главного корпуса. У кого-то это произошло чисто фактически, но те, кто мог позволить себе уйти, оставив дела на другой день, явно так и поступили. Немало было и тех, кто использовал освободившееся время для того, чтобы, собравшись со своими коллегами по двое, трое и больше людей, обсуждать произошедшее, выдвигая различимые теории (учитывая, что большинство сотрудников являлись учёными — в фантазии, а также количестве гипотез недостатков не возникало). Такие «закрытые кружки» по интересам встречались повсюду. Шёпот, пугливый и тихий, похожий на кошку, крадущуюся тайком к столу, чтобы стащить кусок колбасы, стелился повсюду; проникал во все закоулки, в каждый угол, кабинет и помещение, заставляя всякого живого человека содрогнуться от произошедшего бессмысленного, а что главное, непонятного насилия.

Несмотря на то, что весть о случившемся моментально разнеслась по всему НИИ, в постоянных пересказах она искажалась всё новыми версиями, в результате чего становилась всё меньше похожей на правду.

— Да Нелька бухала, я всегда говорил! Знаю её я этот больничный! Вот и допилась до чёртиков — кукуха поехала! — такой разговор я услышала лично, проходя в коридоре мимо двух мужиков — одного крупного, а другого поменьше (не исключено, что они тоже были работниками на складе).

— Не, на наркоте сидела. У неё зрачки постоянно были — во!

— А может тоже умственно-отсталой была? Туда ведь Петьку с Олегом устроили, на склад. А они оба с психинтерната, который наш директор курирует! Он и посодействовал им.

— Да не, Неля точно была нормальной…

В связи с тем, что всё произошло в послеобеденное время, когда в столовой почти не было народа, единственным очевидцами события оставались лишь Цих и мы четверо. Ещё Логачёв — но он, учитывая тяжёлое состояние, ничего никому рассказать не мог.

— К сожалению, Дмитрий Андреевич впал в гипоксическую кому, — сообщил нам заведующий отделением анестезиологии и реанимации нашей клиники — грузный пожилой седовласый профессор Александр Олегович Северин. — Так случилось вследствие большой кровопотери. Сейчас мы делаем всё возможное. Прогноз пока сказать трудно, но будем надеяться на лучшее.

После беседы со следователем в одном из крохотных пустых неиспользуемых кабинетиков (в который предварительно принесли табуретки) того злосчастного коридора и посещения реанимации, ни я, ни Антон, не захотели больше ни с кем сталкиваться и отвечать на чьи-либо вопросы. Тим и Марго поняли нас без слов — в этом я была уверена. Друзья молча отвели нас по улице на парковку, где усадили на заднее сиденье красной «Тойоты Камри», принадлежавшей Маргарите. Как и в нашей паре, у Вердиных было два автомобиля, один из которых поочерёдно пытался играть роль «семейного». Именно пытался, потому что Тим никогда не мог спокойно ехать, когда за рулем была его жена. Ворчание вперемешку с шутками и комментариями насчёт того, как, кого и где нужно было обогнать, где свернуть и чем именно она могла нравиться другим водителям (разумеется, о рамках приличия речи тут не было) — вот что, помимо таких же едких в тон ответов супруги, раздавалось всю поездку от Тимофея. Если за рулём был сам Тим, Марго вела себя гораздо терпимее — разве что жаловалась на «недостаточно высокую скорость».

— И это она говорит мне! Понимаете — мне! Человеку, которого несколько раз штрафовали за превышение и даже отбирали права! — бурчал Тим. Впрочем, по нему было видно, что он явно восхищен своей спутницей жизни. Скорость они действительно любили оба — так же сильно, как ненавидели московские пробки. Именно поэтому Антон никогда не соглашался ездить с ними ни в Красногорск, ни ещё куда-либо за город на одной машине.

Однако сегодня мы ехали молча. Может, ещё и потому, что за руль автомобиля Марго уселся Тим. У меня это, как ни странно, вызывало досаду. Сейчас бы я не отказалась от его привычных высказываний недовольств и комментариев. Даже вроде того, что друг ляпнул в прошлый раз («тот стрёмный водила пропустил тебя, детка, потому что увидел твой зачетный вырез меж сисек!»). Чего угодно, любую дрянь — лишь бы он не молчал. Только теперь я по-настоящему поняла, как же это здорово отвлекало в стрессовых ситуациях и помогало не воспринимать всё слишком серьёзно.

Но Тим сейчас явно был занят обдумыванием чего-то важного. Один раз я увидела, как он переглянулся с Марго — взгляды и едва заметные кивки, которыми они обменялись, говорили о некоем консенсусе. Наверное, супруги заранее договорились, как и о чём будут с нами беседовать. У меня на основании сегодняшнего наблюдения за Тимом уже имелись кое-какие догадки, и тем не менее я пока отказывалась это признавать. Всё казалось слишком фантастическим и нереальным, как будто мы герои голливудского экшена, так похожего на те, которыми всегда засматривался мой друг. И сегодняшний ужас только усиливал подобные ощущения. Что касается Антона, то он, человек тоже далеко не глупый, успел даже тихо озвучить мне свою догадку. Но я только попросила подождать до нашего приезда домой.

Судя по маршруту, туда, в Коммунарку, мы и направлялись — Тим, как обещал, вёз всех к нам с Антоном домой.

Когда мы остановились в пробке перед светофором, Тим, обернувшись так, чтобы окинуть взглядом всех пассажиров, нарочито-весёлым тоном спросил:

— Ну и чего сидим, притихли?

Антон издал звук, который можно было трактовать и как недовольство, и как усмешку.

— Настраиваемся на худшее.

Тим шумно вздохнул.

— Настраиваться нужно не так, а с помощью душевных обезболивающих.

— Где-то я это слышал… Только не говори, что снова собираешь траву! — подскочил вдруг мой муж.

— Которую ты тоже у меня таскал, ай-ай. Нет. Да расслабься, Антоха! Ни коноплёй, ни дурманом по сей день не балуюсь. Впрочем, что мы об этом? Выпьем же лучше сейчас хороо-шего такого спиртного! Я точно знаю, дружище, у тебя оно есть.

— Посреди рабочей недели? — застонал Антон. — Не думаю, что это хорошая идея.

Спустя тридцать с лишним минут, мы все сидели в нашей гостиной — просторной комнате, окна которой выходили на общий со спальней балкон. Всю стену справа от двери занимала горка из тёмного дерева, а слева стояло кресло и диванный уголок (всё — в коричнево-бежевых тонах), перед которыми высился стеклянный журнальный столик. Только сейчас вместо вазы в его центре стояла увесистая бутылка с жидкостью апельсинового цвета — бурбона «Джим Бим», вынутого Антоном из бара.

— О! Батареи чугунные! С такими я, помню, в общаге два этажа затопил! — сказал, подходя к балконной двери, Тим.

— Вы уж простите. Здесь немного беспорядок, — муж обвёл рукой гостиную.

— Братан, не парься. У нас такой же, — Тимофей, наклонившись к угловой части дивана у балкона, сгреб сложенные там вещи. Я, шагнув вперёд, спешно забрала их. Передача прошла неудачно — часть предметов упала на пол.

— Ё-моё, Антоха! Ты что, носишь семейники? — положив охапку свежепостиранного белья на кресло, я обернулась и обнаружила, что друг разглядывает на покрытом кофейного цвета паласом полу упавшие вещи. — Да брось. Они ж неудобные. С ним всё вываливается наружу!

Муж, уже почти покинувший комнату для того, чтобы взять посуду с кухни, в дверях посмотрел на Тима и, покачав головой, на прощанье показал ему кулак. Тот расплылся в широченной улыбке.

— Так, любимый, давай ты потом поделишься опытом, — одернула своего благоверного Марго.

— А это что? — Тим поднял с пола три небольших журнала. — Этот по кардиологии… и этот. А вот по антибиотикам…

— Дай сюда, — подойдя к нему, я выхватила их из его рук. — Это мы с Антоном читаем.

— Перед сном, что ли? Для расслабухи? — развеселился друг. — Обычно люди на ночь читают не то! Ну вы даёте. Учёные, одним словом. Что одна, что второй. И как вы друг с другом живёте?

У Тима был такой вид, что нельзя было, глядя сейчас на него, не улыбнуться.

— Ладно, ребят, — быстро собрав с дивана остальные лишние вещи, я убрала их на кресло и объявила: — Площадка для приземления задниц свободна.

Когда мы, наконец, все расселись по местам и Антон притащил с кухни всё, что теоретически годилось под закуску, Тим лично наполнил четыре полулитровых стакана, и мы дружно их разобрали. А затем, чокнувшись, выпили.

— На самом деле всё началось довольно давно, — начал друг после того, как одним глотком опустошил половину стакана и откусил половину печенья. Откинувшись на спинку крайнего углового сиденья, он выглядел так важно, будто восседал на троне.

— Мне было двадцать шесть, и я вёл себя далеко не так примерно, как сейчас.

Антон, вовсю пытающийся перебить привкус спиртового во рту двумя или тремя ломтиками сыра, хмыкнул.

— Что? Правда. Сейчас я просто белый и пушистый котёнок!

— Ладно, ладно, — Антон, улыбнувшись, поднял вверх раскрытые ладони. — Пусть будет так. Продолжай.

— Это случилось, когда ты, дружище, связал себя с Катериной узами брака и бросил меня одного, — притворно-обиженно заявил Тим. — Я начал творить всякую фигню…

— Как и обычно, — пожала плечами я.

— Не совсем. Обычно я её творил, но всегда останавливался. Или меня останавливали. Всегда, знаешь, находился кто-то, вовремя вправляющий мне мозги. Но тогда вот как-то выпал такой период… Ладно, признаю, я и сам вам ничего тогда не рассказывал про свои приключения, чтобы не доставлять в те моменты лишних хлопот. Вы были так заняты друг другом! Может, и утрата вашего контроля мне ещё в голову ударила. В общем, пока вы с Антохой познавали вкус семейной жизни, я только и делал, что беспредельничал. Не буду описывать всё — скажу только, что апофеозом стала драка в ночном клубе с сыном полковника ФСБ. Об этом как раз вы узнали. Единственное, на чём перед вами спалился и за это ещё раз сорян.

— Ещё бы, — вставил Антон. — Мы так переживали, думали — ты не выкрутишься.

— Конечно, я был без понятия, кто этот стрёмный чел. Стою я за углом, пьяный, забиваю косяк, никому не мешаю — и вдруг чьи-то вопли. Я говорил, что сначала подумал — торкнуло. А потом выглядываю на танцпол и вижу, как тот упырь какую-то девку колотит, а потом верх с неё сдернул прямо с лифоном. Ну я и подумал, что он ведёт себя как-то стрёмно. Короче вот… Это-то вы все слышали. Но что было потом…

Друг сделал ещё один глоток из стакана.

— На следующий день дрыхну я, значит, без задних ног у себя на хате. И тут грохот в дверь. Да такой, что мёртвого подымет. Я сполз с дивана, в одних трусах побежал, открыл спросонья, не подумав, и вдруг влетают здоровенные ребята, бросают меня на пол, связывают руки, потом тащат на стул в комнате, привязывают к нему… Я даже пикнуть не успел. Ну, чисто боевик! Сначала снова решил, что сплю ещё или таращит…

Марго, сидевшая в угловом углублении дивана, ухмыльнулась краем рта. Я была уверена — она слышит сейчас всю историю далеко не в первый раз. Но, возможно, услышала подруга её именно первой — и, наверное, знала до сегодняшнего дня единственной.

— А потом, когда я совершенно от всего офигел, ко мне подошёл этот… полковник. Старый уже, седой весь, но лощеный такой, импозантный, тьфу! А ряха, — Тим развёл ладони в стороны, показывая, — здоровенная, как задница! Я потом так его Ряхой и звал. Ну значит, подходит он, весь такой властный, крутой. А у меня почему-то и страха не было. Я так, понимаете, подумал спокойно — убьёт, так убьёт. Чего теперь. Жаль только, яблоки мамке в саду помочь собрать не успею.

Он порисовался, продемонстрировал силу. Вообще, у него с этим было не очень. Банально и скучно — я чуть не зевнул.

Друг непринужденно взял с тарелки здоровенный ломоть сыра и с наслаждением отправил его в рот. Пожевав немного, он продолжил:

— И вот начал Ряха объяснять. Типа, что это его сыну я вчера репу начистил. А я и сказал, — подумал уже, чего терять — что деточка его долбанный общественный мусор, а сам он — хреновый отец, и стал ждать конца. Но тут Ряха, однако, признался, что я прав. И что Егор — так звали того ушлепка — получил по заслугам. Но и меня он из принципа всё равно не отпустит. Короче, развязали меня, и Ряха сказал — подумает, что со мной делать, а если я попробую сбежать из города или страны, будет хуже. Я ещё уточнил, будут ли поездки в Красногорск считаться побегом, а он так шары к потолку запрокинул, прям как Антоха, я чуть не расхохотался. Еле сдержался — а то было бы совсем не вовремя.

Несмотря на серьёзность рассказываемого, в этом месте я почувствовала, как мои губы тронула улыбка. Даже перед страхом смерти Тим оставался собой. Повернувшись к Антону, я заметила, что и он развеселился. Марго слева от меня тоже хихикала.

— Вот когда они ушли — только тогда меня от всего здорово сплющило. Накрыло вообще по полной. Потом я, конечно, оклемался и начал жить дальше. Стал более осторожным. Правда, всего на недельку. А после опять потихоньку начал расслабляться, косячить… Дело с той дракой было в октябре, и до декабря меня никто не беспокоил. Я уж было решил, что всё, прокатило окончательно. Что Ряха на меня забил — мало ли у него других дел. Но утром двадцать седьмого, прям в мою днюху, он мне позвонил. Поздравил сначала, вот вежливый! Потом сказал, что вечером, в пять, за мной приедет машина. Так и случилось. Привезли меня, значит, в крутой ресторан, где ждал Ряха. Там он и сообщил всё — после того, как снова поздравил, конечно. Сказал, что сразу после новогодних каникул я должен буду устроиться в центральный банк на должность инженера офисного оборудования. Так звучало прикрытие — на деле я должен был сделать там совершенно другое.

Боковым зрением я заметила, как Антон уронил на колени кусок хлеба.

— Что? — охнул он. — Серьёзно? Ты хочешь сказать, что полковник ФСБ нанял тебя в качестве агента? В качестве клоуна ещё куда ни шло…

— Антоха, в том и прикол. Такого, как я, никто не заподозрит!

— Ему даже не приходится что-то играть — херней он страдает всегда натурально, — утвердительно закивала Марго.

— Простой и открытый полный придурок! — захохотал Тим. — Всё так и есть.

— Но всё-таки, — никак не могла понять я. — Этот Ряха наверняка раскопал о тебе всё дерьмо. Тим, не хочу тебя обидеть, но после изучения твоего послужного списка… для такого стороннего наблюдателя, как он, ты бы не произвёл впечатления человека, на которого можно положиться. Почему же он всё равно доверил тебе какую-то миссию? Кстати, а в чем она заключалась?

— Эх, Катька, если б ты знала, кого ещё набирают на такие дела и с каким прошлым! Я среди них далеко не самый негодный негодяй. Впрочем, ладно. Я и ещё один агент должны были найти и уличить среди служащих банка преступников, которые путём воровства переводили государственные деньги в оффшоры. Если бы я отказался, меня бы ждала тюрьма. Но в итоге всё даже показалось прикольным. Не скажу, что всё было легко, просто и быстро, однако с задачей я справился и даже блестяще.

— Подожди. Я помню эту твою работу, — в голове моей всплыли события одиннадцатилетней давности. — Это там вы познакомились с Марго!

— Да, свою зайку я встретил именно там, — подмигнув мне, Тим повернулся к жене и ущипнул ту за мягкое место, отчего она взвизгнула и едва не пролила остатки бурбона.

— Дурак! — Марго шутливо толкнула его в плечо. — Да, тогда я и повстречала это проклятье. Год, как я перебралась в Москву из Архангельска. Думала, всё хорошо, подвохов не будет — и на тебе!

— Только не говори, что была вторым агентом.

— Нет, нет! — помотала головой подруга. — Я вообще там просто работала инженером, ничего не знала… пока не пришёл этот Джеймс Бонд, ё-моё. Мне бы он тоже об этом ничего не рассказал — но детективом я оказалась получше него!

— Как сказать, — скептически зацокал языком Тим. — Может, я сам захотел, чтобы ты всё узнала?

— Нет, я тебе тогда ещё не нравилась, а только бесила.

— Детка, как тебе знать, в какой именно момент ты заставила меня поменять отношение? Да я запал на тебя, когда ты своей задницей…

— Короче, это понятно, — прервала я их. — Сначала вы враждовали, потом взаимно влюбились, Марго обо всём узнала, Тим выполнил задание и рассчитался таким образом с Ряхой.

— И в последнем я тоже ему помогала, — довольно вставила Маргарита.

— Малышка, ты была великолепна! Особенно когда от воров удирали на мотике, чтобы нас они не заметили!

— Вот тогда я думала, ты в меня и влюбился. Я-то уж точно…

— Хорошо, — нетерпеливо вздохнула я. — История вашего знакомства обросла новыми подробностями и прибавила красок. Тим, то, что ты рассказал, меня удивило. Но, если честно, в твоей биографии это смотрится весьма органично. А потом ты… О, боже! — охнула я, чувствуя, как в душу вместе с пониманием проникает страх. — Сейчас… наше НИИ… сюда ты пришёл тоже не просто так? Ты что, продолжил? Снова? И что у нас…

Перед глазами вновь появилось окровавленное тело Нели с жуткими, напоминающими кляксы, глазами. Затем — дым от взорвавшегося аппарата гемодиализа, повисший в воздухе диагностической комнаты.

«Она как будто сама не своя… Она ходила туда, где стояли бракованные аппараты, и приклеила моё имя на один из них».

Неля, пытавшаяся зачем-то убить Антона. Неестественные движения, с которыми она передвигалась по складу. Так говорил Славик, и это же в тот день видела я — с Тимом в переходе, где Неля налетела на незнакомца и ударила Циха.

И сегодня. Перед тем, как её схватили и она едва не убила Логачёва, выдернув ручку из его кармана и вонзив в его шею.

А потом покончила с собой.

Покончила ли? Я вспомнила, как неистово Неля дергалась во все стороны, когда с ней не могли справиться трое. Кстати, почему действие аминазина на неё так быстро закончилось?

Я сделала из стакана большой глоток. Горячая жидкость, казалось, заструилась сразу по венам.

— Поверить не могу… В голове не укладывается, — пока я молчала, муж наоборот обрёл дар речи. — Тим, не знаю, как почему тебе снова пришло в голову играть в агента, но… Хотя… Ё-моё, господи! После того раза это у тебя вообще какой? Второй? Или нет??

— Антоха, спокойно, — Тим, поставив пустой стакан на стол, выставил перед собой ладони. — Ты немного не угадал. Это всего лишь третий. Точнее, четвёртый, но одно дело пару лет назад вообще яйца выеденного не стоило, так что я его не считаю.

— Офонареть, — простонал муж. — Тим, я от тебя всякое ожидал, но чтоб такое! Чёрт, — схватившись за голову, он с ошалевшим видом сполз по стенке дивана. — Ты реально непредсказуем!

— Во мне много граней, да, да, знаю, — довольно улыбнулся Тим, наливая себе из бутылки ещё. Я, обнаружив, что мой стакан на три четверти опустел, подставила его одновременно с Марго. У моего супруга, как я заметила, ещё с первой дозы было отпито едва ли два глотка — всегда трудно переносивший алкоголь, он знал своё количество.

— Друзья, ещё по одной! — Тим поднял стакан. Мы снова чокнулись и выпили.

— Что я хочу сказать? Да, потом я добровольно начал сотрудничать со спецами. Потому что, вашу мать, мне это понравилось! Понимаете — это прям то, что мне нужно. Работа с долей риска, требующая творческого подхода и аналитического мышления. Я никогда не смог бы устроиться в органы, так вот — волей судьбы мне выпала альтернатива.

— Он и меня в это втянул, — улыбнулась Марго и хлопнула Тима по руке. — Да ладно, шучу. Мне тоже понравилось.

— То есть вы… вместе везде… ну, шпионили. Или как сказать, — поражённо пролепетала я. Хотя чему, собственно, было удивляться? Марго, как настоящая верная жена, поддерживала мужа во всём. И тот факт, что для этого она тоже стала агентом спецслужбы, учитывая присущий супруге Тима дух авантюризма, становится объяснимым.

— Это так, — Марго энергично кивнула головой, отчего её светлые локоны слегка подпрыгнули. — Хорошее и праведное дело должно быть семейным.

Она хитро посмотрела на Тима, и тот состроил таинственную и одновременно заигрывающую физиономию.

— Конечно. И это дело к тому же требует обязательной слежки жены за мужем — а то наворотит ещё где фигни, да, детка? — он подмигнул ей. Марго шутливо хлопнула его в бок.

— Ну, вы даёте! Ну, вы оба даёте! — сдавленно сказал Антон. Повернувшись к нему, я увидела, как он от избытка эмоций сделал слишком большой глоток и моментально закашлялся. Я тут же протянула ему взятый из вазочки пряник и похлопала по спине.

— Спасибо, милая. Я просто… поражён! Ими! Вами! — он обратил взор на наших друзей. — Тим, я помню, конечно, что ты все фильмы про Бонда пересмотрел, но…

— А ещё все серии Южного парка. Кстати, вместе с тобой!

— Да ну тебя… Ты ещё все хиты Красной плесени выучил. И кучу подобной фигни. На тебя это всё повлияло, а на меня — нет.

— Я б не сказал, — иронично прищурился Тим. — Ты, как Стэн, постоянно мораль читаешь.

— Ой, ладно!

Друг с хохотом бросил в него печенькой. Антон увернулся, но в свою очередь запустил в Тима пряником. Тот, уклоняясь, чуть не свалился с дивана, едва не уронив стакан; если бы там ещё что-то было, оно бы пролилось.

— Эй! Хватит! Не устраиваете тут печеньи бои! — спешно раскинув руками, крикнула я двум развеселившимся и начинающим пьянеть друзьям. — Я не хочу, чтоб от нашего ковра разило потом, как от бродяги.

— Катюха, где ты встречала бродяг, которые могут себе позволить «Джим Бим»? — ещё больше развеселился Тимофей. Очередное печенье в виде «рыбки», запущенное моим мужем, тотчас прилетело ему аккурат в лоб. Я невольно поймала себя на мысли, что сейчас как раз бы хотела сделать то же самое.

— Ай! Ну вот. Лохматый меня убил. Ничего, сейчас отомщу!

— Трупы не мстят! — заржал Антон за моей спиной.

Я решительно сгребла со стола все вазочки и упаковки (немного не рассчитав с первого раза координацию — уже сказывалось действие алкоголя), где ещё оставались «боевые снаряды», и убрала их себе за спину.

— Так, всё, мальчики! Потом повеселитесь. Нападете — высыплю это вам обоим на головы. А ты, — я с грозным видом повернулась к мужу, — будешь здесь убираться!

— Катюшка, ты опять воспиталку включила, — охнул Тим, картинно вздыхая. — Антоха, я ж говорил — надо в супермаркет было заехать и взять ещё кучу всего! Эх. Но сначала вот что…

Друг внезапно достал откуда-то ещё одно печенье и быстро запустил им в противника. Судя по воплю Антона, «месть» удалась. Марго со смехом кинулась на него, но, разумеется, не успела и повалилась на своего мужа, причём чуть не упала на стол. Глядя на их дурачества, мне тоже стало смешно, но я быстро взяла себя в руки: до конца откровенного разговора с обоими Вердиными было ещё далеко, а основноетак и не выяснено.

— Да подождите вы все! — крикнула я. — Мы же не побл… не… тьфу, не просто побухать собрались!

Тим, захохотавший от моей заплетающей речи, едва не сбил с толку мою попытку вернуть всё в первоначальное русло. Решив твёрдо взять себя в руки (да и кто-то сейчас должен был это сделать), я продолжила:

— Простите, но дело сейчас серьёзное.

Все притихли. Я почувствовала себя увереннее.

— Тим, мы всё ещё хотим знать. Ты так и не ответил. Что происходит в нашем НИИ?

Тим и Марго, стряхивая с себя крошки, уселись на места. Посерьёзнев, друг взглянул на меня.

— Честно говоря, Кать, мы и сами толком не знаем. Это нам как раз предстоит выяснить.

— За месяц работы мы не сильно продвинулись, — сообщила Марго.

— Чёрта с два! — высказался Антон. — Не знаю, что у нас за фигня, но меня всё-таки пытались убить. По-вашему, почему? Или… или может… это ошибка?

В голосе мужа я уловила умоляющие ноты. Их звон отдавался в моей душе синхронным эхом. Я понимала, что мы оба, цепляясь за призрачную надежду, сейчас надеемся получить опровержение этого факта — несмотря на то, что всё указывает на его подтверждение.

Тим мрачно помотал головой.

— Могу наверняка утверждать лишь одно — Неля находилась под воздействием вещества, подавляющего волю и, как побочный эффект, вызывающего приступы сильной агрессии. Кому и с помощью чего понадобилось вводить её в такой транс и тем более заставлять убивать тебя, Тоха, — на эти вопросы пока у нас нет ответа.

Марго вдруг посмотрела на Тима и открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но затем быстро его закрыла и с виноватым видом посмотрела на нас. По выражению лица друга я заметила, как у него внутри мечутся сомнения — он явно принимал решение.

— Ребят, простите. Пока мы не можем рассказать вам всего. Большая часть вообще прям секретна, мы подписали кучу всяких документов. А если ещё вы станете вести себя как-то недостоверно… Слушайте, я сам был против — считал, вы должны знать хотя бы то, что вас касается. Он даже говорил об этом с Ряхой. Но зая меня вразумила.

— Я повторила ему важность ситуации. Мы не может подвергнуть дело риску. Наблюдать и не предупреждать вас — всё, что мы могли.

— Только сегодня, когда ситуация стала касаться вас напрямую, да ещё Катюха меня почти рассекретила, шеф позволил раскрыть вам часть инфы. Кстати, завтра вам в связи с этим придётся тоже поехать подписать кое-что.

— Ладно, чёрт с вами, не оправдывайтесь, — разрешил Антон. — Просто объясните, какого хрена у нас происходит? И при чём тут я? Насколько всё опасно? Примерно хотя бы скажите, в чем ваше задание?

— Дорогой, не волнуйся так, — я повернулась к мужу и погладила того по плечу. — Сейчас они всё расскажут. Да? — я посмотрела на виноватые лица друзей.

В глазах Тима проскользнуло секундное замешательство.

— Хорошо. Тогда лучше начать эту историю сначала. Ну что, снова нальём?

Когда стаканы снова были наполнены, друг завёл рассказ.

— Это случилось в конце апреля. Сижу я, значит, дома, перебираю запасы травы… ладно, ладно, шучу! — заметив моё вытянувшееся лицо, замахал руками Тим. — Давно с таким завязал. Просто, как сейчас помню — сижу, попиваю пивко, закусываю пиццей, сушеным кальмарчиком. Мысли такие: прям жизнь удалась! Любимая, правда, пару раз заявила, что я потолстею, но это так, мелочи… И тут мне снова позвонил Ряха. Сказал, что для нас с Маргошей есть задание, в котором мы будем особенно заинтересованны.

Друг сделал ещё один шумный глоток.

— Мы, конечно, поехали к нему. Не представляешь, какова была наша степень офигевания, когда он обозначил место действия. Фармкомпания и НИИ патологии человека как основная база проведениях их клинических испытаний! Я сразу подумал: вот те на! Признаюсь честно, потом я ещё испугался за вас. Место вашей работы и в разработке у ФСБ! Охренеть! Ну, мы, значит, не стали медлить и тут же кинулись изучать все материалы. Так мы узнали, что НИИ попало в после зрения шефов ещё в прошлом году. Там фигурировало несколько происшествий, и самоепоследнее на тот момент — странное дело супругов Беляевых, — Тим глубоко вздохнул. — Катюш, может, дашь мне печеньку, дорогая?

Получив требуемое, он продолжил говорить:

— Муж и жена, оба в возрасте под полтинник, представители социального класса так называемого «выше среднего», внезапно пропали. Однажды после выходных просто взяли и не явились на работу! После продолжительных поисков в подмосковном лесу недалеко от Зеленограда обнаружили их тачку. С активированным противоугонным комплексом и без кого-либо внутри. Ни повреждений, ни следов борьбы. Как будто Беляевы просто вылезли посреди леса, ушли за грибочками и не вернулись. Вот только, судя по данным с камер видеонаблюдения, странное время они для этого выбрали — час ночи.

Поисковые группы вместе с собаками обчесали там всю округу, даже водолазов в озёра пустили — не нашли их в результате ни живых, ни мёртвых. Но кое-что потом выяснилось.

— Это что? — спросил Антон, не выдержав «мхатовской» паузы Тима.

— В салоне тачки обнаружились следы крови обоих супругов. Слишком незаметные и малые по количеству. Эксперты потом решили, что это могло быть носовое кровотечение.

— У обоих сразу… — задумалась я. — Первое, что приходит на ум, они могли во что-то впечататься. Но учитывая…

— Да-да. Наши все тоже так подумали, ещё и по местам локализации капель. Но это ещё не всё. В крови у каждого обнаружили специфическое химическое соединение. Был проведён обширный сравнительный анализ, и в результате в лаборатории пришли к выводу, что данное вещество — метаболит другого, схожего по структуре с исходным. Долбанная химия… сколько пришлось изучать! Даже чутка проникся вами, учёными… Вот. А компонент этот часто входит в состав снотворных, производимых фармацевтической компанией «Филин». Которая проводит клинические испытания в НИИ патологии человека.

— Была найдена информация, что Беляевы два месяца назад участвовали как добровольцы в исследовании, которое проводило это самоеНИИ, — дополнила Марго. — Кажется, выявление иммуностатуса или что-то типа того…

— Составление иммунограммы, — подсказала я. — Это оценка состояния иммунной системы организма.

— Короче, да, эта хрень, — кивнул Тим.

— Я так понял, вас смутило именно то, что в их крови нашли не официально выпущенное в продажу снотворное, а нечто схожее?

— Эксперты сказали — похоже на недоработку, — пожала плечами Марго.

— Боссы взяли список всех двухсот участников исследования. Не прошло и трёх месяцев, как труп ещё одного нашли в подворотне со следами ограбления. На всякий случай его решили проверить, и опа — снова то же вещество. Но самоенепонятное произошло потом: две новые гибели, теперь уже участников другого исследования, в том же НИИ. Два суицида.

Я почувствовала, как внутри, несмотря на согревающий эффект алкоголя, всё застывает. Мне показалось, что комната поплыла перед глазами. Повернувшись к Антону, я заметила в его блестящих карих глазах такое же понимание.

— Пропажи, смерти и самоубийства, связанные с НИИ, были и до Беляевых, но только среди пациентов, и выглядели не так очевидно. Всё собиралось годами, по крупицам. А тут… Правда, знаете что? У двух последних самоубийц в крови того самого компонента снотворного обнаружено не было. Представляете, что мы подумали, когда узнали о пропаже, а потом суициде лаборанта Котова из вашего отдела?

Я замерла.

— В его крови тоже ничего не было. Кроме того, он не был ни пациентом, ни подопытным, ни даже тайно подопытным пациентом — а просто сотрудником. Конечно, нам казалось логичным связать его дело с предыдущими… но зацепок почти не было. Теперь Неля. Почти эффект Вертера, массовые самоубийства! Но больше всего странного в тех махинациях с подменой аппарата.

— Когда он сломался, нас тоже это сначала насторожило, — призналась Марго. — Такие уж мы стали, выработали «подозревательный» рефлекс — побочный эффект нашей работы, — подруга хихикнула, но быстро сделалась обратно серьёзной. — В любом случае за Нелей мы стали следить. Тим сказал, что в день, когда привезли аппарат, вы видели приёмщицу в странном виде.

— Тогда я не был уверен, что всё это связано. Знаете, что ещё я забыл упомянуть? Помните день, когда нашли труп Котова? Тогда у вас во дворе выступила психиатричка с сольной программой. Я её заслушался — особенно когда она стала рассказывать про то, как после психоза человек может впасть в состояние, где он перестаёт ориентироваться в своей личности, во всём, а в итоге становится опасен для всех.

Внезапно в моей голове забрезжил свет. Я поняла, куда клонит Тим. Вслед за этим пришёл запоздалый, пусть и притуплённый алкоголем стыд. Как же я сама забыла слова доцента Крыжовниковой? И почему вообще не подумала, что Неля может быть душевнобольной?

— Постой, — мне в голову пришло смутное воспоминание. — Когда ты в тот раз идиотничал насчёт названия «Филин» — ты прикидывался?

— Что? — удивился Тим. — А, да, немного поидиотничал… В общем, после того, как прибор Антохи взорвался, мы насторожились, но так связывать сразу не стали. Катюха, я до того привык всё скрывать, что касаемо этого дела, что даже тебе тогда не признался в своих мыслях насчёт Куклы — отвертелся, что она просто спит с Цихом. Кстати, это так и есть, если на то пошло…

— Да плевать, с кем она спала, — сказала я. — Потом вы всё же решили взять её на заметку?

— Да, — ответил Тим. — После того, как Ряха проконсультировался с парочкой психиатров-наркологов, и те подтвердили — есть вещества, которые вызывают изменения сознания вместе с увеличением агрессии. Собственно, это не новость. Мы решили перестраховаться: вдруг Кукла — потенциальная самоубийца? Может, мы, наконец, подберёмся поближе к разгадке этих смертей? Вот, правда, в покушение на Антоху мы верить не стали — решили, что надумали. А потом ты, дружище, и сам нас вызвал. Тогда я и понял, зачем кто-то сделал Нелю такой…

— Этой версии мы точно не предполагали, — вздрогнула Марго и обхватила себя за плечи так, будто ей стало холодно. — Мы обсуждали — может, это потому ты что-то знаешь, чего не следует? Хотя Тим устанавливал в твоём кабинете жучок…

— Вот что было под столом Антона, — осенило меня.

— Это я на всякий случай — перестраховаться после взрыва прибора. Любая инфа не лишняя. Как говорится, не доверяй, но проверяй!

— Данное высказывание обычно имеется в виду без «не», — заметила я.

— Придурок! — возмутился муж. — Ты меня ещё и прослушивал. Мало ли что я мог… да ко мне вообще-то и Катя заходит!

— В такие моменты я бы слушать не стал, — заверил Тим и хитро подмигнул. — Дружище, в подобных делах я в тебе уверен! Даже несмотря на то, сколько ты времени, наверное, провёл на камнях. Чёрт, да я долбаный оптимист!

— Да иди ты в жопу, Вердин. Ты не оптимист, ты дебил!

— Не оптимист? Не пугай меня так! А ещё, если я буду чувствовать себя правым до конца жизни, тебе это не понравится!

Заметив, что муж в срочном порядке ищет любой предмет, чтоб запустить им в хохочущего друга, я быстро сказала:

— Так, стоп. Значит, вы решили, что с Нелей что-то не так?

— Да, причём я даже вспомнил один из симптомов. Сам видел, как Ряха консультировался с психиатром, и запомнил, как тот говорил: после расстройства сознания, когда чел чего-нибудь наворотит, обычно наступает амнезия. А, может, ещё и под гипнозом Кукла была. Вот так ей и внушили подменить ту подпись.

— Как она появилась сегодня в НИИ, я стала за ней следить, — пояснила Марго. — Но я толком во всём этом не разбираюсь. Она казалась сонливой… или механической… Мы оба не знали, что с ней не так. У неё действительно был официальный больничный по диагнозу ОРВИ. Честно говоря, ребят, — я немного чувствую себя виноватой. Ну в том, что с ней… случилось. Я должна была распознать всё и предупредить, что она…

— Милая, ты же как раз предупредила, — заметил Тим.

— Я… я только сказала, что она странная! А надо было… — вид у подруги сделался совсем несчастный. Помотав головой, она залпом выпила содержимоестакана.

— Марго, ты же не врач, — я постаралась тоже её успокоить. — Да и доктор, я думаю, в такой ситуации не сразу бы что-то понял: на расстоянии, не общаясь с ней.

— Да. Вроде и понимаю, что вы правы… Спасибо, что поддерживаете меня, — горько улыбнулась Марго. — А вы… молодцы. Катя, ты сразу побежала за всеми.

— Даже не понимаю, как в такой панике я всех нашла и привела, — призналась я. — На самом деле ты тоже отлично сориентировалась, когда Дима упал. Причём первая. А потом классно… отгоняла остальных.

Марго с благодарностью и облегчением в глазах кивнула.

— Я только хотел это сказать, — начал Тим.

— И ты, Тим, тоже. Вообще все. И, конечно, ты, мой герой и спасатель, — повернувшись к Антону, я мягко поцеловала его в щёку. На пару мгновений задержав свой взгляд на его глазах, я с неохотой отпустила мужа.

— Так что — полиция не станет во всём разбираться? — пробормотал Антон, держа свою руку на моем плече. — В том, что случилось с Нелей?

Тим громко фыркнул, частично разбрызгав только что оказавшийся у него во рту алкоголь.

— Я же на это намекал. Вы просто не знаете, какая у НИИ «крыша». Зам Филина по управленческим вопросам уже приказал ментам быстро замять это дело и не придавать огласке.

— Возможно, ты прав, — я кивнула. — У нас всегда придерживались политики сохранения сора в избе.

— Вы скоро узнаете так называемую «официальную версию» всего: девчонку объявят психически неуравновешенной. У Нели, кстати, было хроническое заболевание по гинекологии, от которого она год безуспешно лечилась. Обезболивающие горстями жрала. Вот, дескать, психика и не выдержала. Напала на людей, поранила Димку, а потом и себя прикончила. На все несостыковки закроют глаза. Думаете, кому-то чего-то надо? Будь так, нас бы в НИИ вообще не было.

— Когда на это задание посылали именно вас с Марго, наверное, рассчитывали на идеальное прикрытие, — резюмировала я.

— Точно. Мы ваши друзья, и ноль подозрений, — Тим хлопнул себя ладонями по коленям. — Даже «легенды», ну, вымышленные биографии не пришлось сочинять. А то и такое бывало…

— Понятно, — вздохнула я. — Короче, как я поняла — суть в том, что некие личности в нашем НИИ занимаются незаконными испытаниями препаратов на людях. Остальное мне тоже пока непонятно, но ладно. А вам нужно вычислить их и найти компромат?

— Типа того, — Марго повела ладонью вправо-влево.

— Я вот что думаю, — медленно протянул Антон. — Может быть, кто-то из преступников вас заподозрил? Точнее, всех нас. Подумал, что мы агенты, все четверо. На каком-то основании они решили, что я у нас главный, и потому решили меня устранить.

— Дружище, вы и в самом деле теперь, как агенты. Вот так оно и бывает, так и бывает… Ладно, Антоха. Если это послужит для тебя слабым утешением — я признаю, что главным тебя бы посчитали совершенно оправданно.

— Нет, Тим. Спасибо за попытку, но меня это не утешит, — помолчав, муж добавил, — я так понимаю, в связи со всеми действиями Нели на складе «МедЭйр» тоже никакого разбирательства возбудить не удастся?

Ответ он прочёл на лицах друзей, с сокрушительным видом смотревших в разные стороны.

— Всё не так просто, — Марго, наконец, просмотрела на нас. — Если всей чехардой занимается верхушка, поймать и посадить их не так-то просто. Мы не первые внедрённые агенты. Хотя среди именно служащих, первые. На исследования теперь постоянно ходят наши коллеги. Но пока ничего… Ребята, мы с Тимом не хотели вас в это втягивать. И дело не только в неразглашении. Мы боялись, что не сможем, работая с вами, скрывать всё от вас — так и случилось.

— Ряха тоже это понимал, — ввернул Тим.

— Да. И всё же… Это я. Я постоянно твердила Тиму, что вмешивать вас — это неправильно, что незнание информации вас обезопасит. Но в итоге это оказалось неважным.

— Надеюсь, вы не станете сейчас за всё извиняться? — не выдержав, иронично спросила я и подняла бровь. — Нет, только не начинайте. Пожалуйста! Всё нормально. То есть нет, конечно… Но мы всё поняли и постараемся это пережить.

На самом деле я совсем не чувствовала спокойствия. Внутри меня, скрытые под внешней гладью воды, бились тревожные волны океана, готовые расплескаться, как паника. Твёрдые камни, которые они с собой приносили, складывались в ужасные слова.

Если Антона пытались убить… Если нас, правда, считают агентами… Что, если будут новые попытки?

Меня бросило в жар. Голова закружилась. Как сквозь далекую бурю, похожую на плотно закрывающую уши шапку-ушанку, которую я носила в детстве, до меня доносился нервный смех мужа:

— И вы, значит… вы противостоите большой корпорации? На страже, что ли, великого зла?

Через пелену мне подумалось, что эти слова звучат как-то несправедливо по отношению к Тиму. Но в то же время я понимала, что у Антона истерика, смешанная с опьянением. Я и сама была к ней близка.

— Так что же нам теперь делать? Уволиться, что ли? Бежать? Пересидим у моего папы в подвале! — я вяло махнула рукой и тоже расхохоталась — последнее заявление вдруг показалась мне невероятно смешным. — Милый, едем скорее! Спальники можно не брать! Залезем в мешки из-под картошки… ой, ха-ха-ха!

— Так, спокуха! Я никому никуда ехать не разрешаю! — услышала я громкий голос Тима. — Пустите самого пьяного… А, нафиг…

Звук отодвигаемого стола, шаги — и вот я уже чувствую, как сильная рука друга, обхватывая меня за талию, поднимает с дивана. Другой рукой Тимофей также подхватил и Антона.

— Котаны, ну-ка прекратите унывать! Всё будет хорошо! Давайте щас лучше сыграем в игру: встанем на спинку дивана. Кто башкой об потолок не стукнется, тот и выиграл!

— Это будет только Марго, — глухо сказала я, утыкаясь в плечо Антона.

— Ладно. Тоха, помнишь нашу самую тупую игру у ручья? Марго тогда кричала, что мы идиоты!

— Я только тебе кричала, потому что ты один в итоге в неё играл. Отличился, блин! — услышала я за спиной голос подруги. — Нажраться и для прикола справить нужду в родник! Ну ты вообще! Надо было тебя туда же и скинуть.

— Детка, я рад, что ты заценила. Короче, дружище! Сейчас, если продолжишь хандрить, я сделаю то же самоес твоего балкона!

Я почему-то представила, как Тим повторяет эту угрозу неведомым злодеям из НИИ, а Марго на него орет, и буквально зарыдала от смеха.

— Антон, те придурки не знают, с кем связались, — сквозь слёзы и смех выговорила я. — Да ты посмотри на него! На них! Ой, я не могу…

— И между прочим, серьёзно не знают! — отозвалась Марго где-то поблизости. — Мы уж постараемся их уделать, да, Тим? Что мы, не справлялись ни с кем?

Я, чувствуя, как сотрясается тело, молча вытирала слёзы о рукав рубашки Антона. Он притянул меня к себе. И тут же, одновременно с этим, нас обнял Тим. А затем и Марго.

Минуту или две мы так стояли молча. И я ощущала, как рядом с теплом тел мужа и друзей и их дыханием моё собственное постепенно выравнивается, а волны страха, становясь всё слабее, отступают.

Потом Тим и Марго отпустили нас, но мы с Антоном всё так же остались стоять, прижавшись друг к другу.

— Я так понимаю теперь, мне стоит на тебя рассчитывать как никогда? — уже спокойно сказал Антон своему давнему школьному другу, который, несмотря на то, какой новый статус приобрёл сейчас в глазах мужа, всё же оставался им.

— Непременно, — ответил Тим. — И не преувеличивай мою значимость. У меня на телефоне до сих пор стоит рингтон «Max Don’t have sex with your ex».

Он сделал несколько танцевальных движений.

— Йоу, наш красногорский клуб и дискач, девяносто шестой год. Помнишь, мы тех придурков поколотили, которые твой блатной пиджачок с пейджером хотели отжать? Конечно, не берусь утверждать, что твои учёные такие же примитивные, но точно знаю — попробовать стоит.

— Ты, как и всегда, вселил в меня уверенность, — простонал муж. — Что-то у меня сейчас жесть как голова разболелась.

— Поправляйся, Антоха. У меня прям в кармане таблетка — дать тебе? — предложила Марго.

Когда супруг, взяв предложенное обезболивающее и наказав мне следить за «этим ссыкуном», пошёл за водой на кухню, а Марго, попросив меня о том же и чуть не врезавшись в косяк, отправилась в ванную, я посмотрела на Тима и вновь захихикала.

— Катюха, тебя ещё не отпустило? Ну хватит уже, — примирительно прищуриваясь, сказал друг. — Или у меня старая новая кликуха такая смешная?

— Нет, дело не в ней. Всё в порядке. Почти. Позволь мне просто сказать одну вещь. Блин! Тим! Ты совершенно не похож на секретного агента! Марго — да, допустим, а ты — нет.

— Знаю, — друг склонил голову и тепло улыбнулся. — Нормальные агенты другие. Подкачанные, выбритые, вообще модельной внешности и в чёрных костюмах. А ещё в понтовитых солнцезащитных очках — их, так и быть, могу нацепить…

— Ага. И не грозятся пробить потолок башкой и сделать другие тупые дела! — менее приличные «угрозы» Тима я решила не называть.

— Нет, конечно. Но стоит заметить — в итоге этого все боятся!

— И не выпрыгивают в одном бельё из машины!

— Ну это уж как получится.

— А ещё у тебя взрыв на макаронной фабрике! — выпалила я.

— Точно. Ну что, всё? Полегчало?

— Чёрт возьми, да! Ещё как!

Лицо Тима оставалось серьёзным, но глаза вовсю смеялись. В следующий миг мы, не сговариваясь, одновременно расхохотались.

Глава 17

Суета всего отдела по поводу дня рождения Гаврилюка закончилась только с его наступлением. После нескольких проведённых в хлопотах дней подарки, наконец, были куплены, поздравительные плакаты написаны, речи отрепетированы, а место выбрано и украшено. Последнее произошло благодаря Вале: начальник, расщедрившись на душевную доброту (наверняка не без просьб некоторых коллег, в том числе моей), согласился отметить сдвоенный день рождения вместе со своим подчинённым на семейной даче Мальковых в Зелёных Холмах. Что касалось организации праздника и презентов для Валентина, то всё это происходило куда скромнее, чем для руководителя отдела, — даже несмотря на то, что у Вали была не круглая дата. Скинувшись, мы купили ему недорогую картину в раме — триптих с изображением белой лилии в нежных пастельных тонах, а также коробку конфет и вручили данные презенты прошедшему имениннику сразу после масштабного поздравления Гаврилюка, которое напоминало целый цирк. В основном из-за Фимы Кудряшова: во время вступительной части и трапезы наш активист как мог оправдывал своё призвание: сыпал громкими речами, хлопал, взрывал хлопушки и командовал, как безумный. А когда Антон, выйдя вперёд, принялся говорить торжественную речь, настырный пухляк, не дождавшись, пока он её закончит, выскочил и завернул философскую речь, ссылаясь на исследования, что кофе считается напитком долгожителей, а это значит — мы дарим ему кофемашину не просто так, а с соответствующими пожеланиями.

— Одолжить вам бутылку минералки? — шепнула стоявшая рядом Майя. — Отсюда ещё достанете!

По случаю праздника лаборантка облачилась в платье-футляр салатового цвета, а свои тёмно-русые волосы выпрямила до состояния идеального шёлка. На мой взгляд — не слишком подходящий образ для отдыха на природе.

— Идея неплохая, но не стоит, — в тон ей ответила я, заправляя за уши свои отросшие до середины шеи волосы. — Уверена, позже Антон справится сам.

Это точно. Вновь постарается вежливо (слишком вежливо) донести до Ефима, что его дар организатора праздников, безусловно, полезный и все его ценят, но всё же с недостатком выскочки нужно немного поработать над собой. Вновь Кудряшов покивает, и вновь как об стенку горох. Я вздохнула. Может, действительно стоит последовать совету Майи и отучить Ефима от неприличия посредством приобретения отрицательного условного рефлекса?

Дачный участок, где в субботу после полудня собрались почти все сотрудники отдела физиологии и биохимии вместе с другими приглашёнными, был весьма обширен, а сам деревянный и одноэтажный дом довольно приличный. Рядом с его высоким крыльцом с навесом, к которому по обеим сторонам вели ступеньки, и внешним фасадом радовали глаз яркими красками шикарные ухоженные клумбы с множеством видов цветов. Пышные цветущие пионы (их было больше всего), лимонно-жёлтые бархатцы, нежно-розовые бегонии, симпатичные пёстрые вербены, голубые кудрявые гортензии, а также другие. Как-то раз Валя вроде упоминал, что его мать любила разводить цветы. Я даже вспомнила, когда именно он это сказал: год назад, когда мы все собрались на его тридцатилетний юбилей в ресторане «Savva».

— Мама мечтает о собственном саде. Пока у нас на даче только несколько клумб, но мы уже сейчас размышляем, как будем превращать большую часть территории в оранжерею. Можно сделать теплицы с поддержанием в них оптимального климата и состава почвы. С некоторыми видами цветов именно так, а другие, более неприхотливые, оставить снаружи, в клумбах. А ещё выкопать дорожки и посадить растения там — что-то вроде живого лабиринта, только низкого.

Когда Валя об этом рассказывал, его лицо выражало такие тёплые и нежные чувства, какие только могли быть у любящего сына. Я, из вежливости стараясь казаться заинтересованной, слушала его речи, но на деле потихоньку стала испытывать скуку. Моё воображение, поневоле стараясь меня развлечь, начало подсовывать мне варианты картин на тему, как бы мои близкие люди отреагировали на предложение построить такую оранжерею у них дома, представься такая возможность. Насчёт Антона односложной версии не имелось: с одной стороны, подобное могло показаться близким к его духу романтика и коллекционера. От того, что он смог бы звать меня на вечерние прогулки в дивное, наполненное красотой и волшебными цветущими ароматами место, и постоянно дарить мне букеты, муж был бы в восторге. Но с другой — Антон, будучи занудой в практических вопросах, осознавал бы необходимость ухода за этим царством флоры и то, во сколько это нам обойдётся, даже если нанять садовника.

Относительно реакций Лены, Гриши, Саши и их домочадцев я тоже не могла так сразу сказать. А вот насчёт Тима и моего папы всё более чем очевидно. Предложи Марго, моя мама или Устинья создать цветочный сад — громкие возмущения и искреннее непонимание «на кой чёрт нужен этот требующий дофига вложений бесполезный рассадник», явно были бы им обеспечены. Впрочем, Марго, хоть ей и нравились цветы, подобноедаже бы не пришло в голову. Да и вообще, если на то пошло — Вердиных в принципе вообще было невозможно представить ухаживающими за растениями: это что-то из области фантастики.

— Валечка! Мне нужна твоя помощь! — вырвал меня из раздумий и воспоминаний женский голос. — Возьми, пожалуйста, тарелки с хот-догами и разложи по столам!

— Иду, мама! — раздался ответный крик Валентина.

Я вновь посмотрела перед собой на участок свободного пространство, которому в будущем была уготовлена судьба цветника. Совсем недавно там стояло два длинных стола, полученные путём соединения нескольких маленьких, за которые и усадили гостей. После того, как все поели, было решено, согласно плану, устроить подобие фуршета. В результате этого «составные части» импровизированных огромных столов вновь получили свободу и были расставлены по отдельности, чтобы присутствующие на празднике смогли подходить, наливать и брать с них всё, что захотелось.

По левую сторону, у забора, росли деревья груши и вишни, сейчас щедро украшенные разноцветными шариками. Чуть впереди располагались кусты жимолости — на их обкиданных серпантином ветках уже различались маленькие фиолетовые ягодки. А в углу, где стояла деревянная баня, на стенах по бокам от двери висели поздравительные плакаты: один — для Петра Владимировича, другой, поменьше — для Вали. Последний мы с Марго спешно рисовали у меня в кабинете в последний вечер перед торжеством, используя все подручные средства, какие только могли найти, при этом сегодня получив в шутку от Тима прозвище «валепоклонницы». Я понимала, что им двигало вовсе не зло, а типичный для него инстинкт брякнуть любую дурь любой ценой просто потому что. Однако в душе мстительно понадеялась — возможно, обыкновение ревновать свою жену к умному и галантному молодому брюнету теперь наконец-то присуще не только Антону. Теперь все шуточки друга относительно меня и Вали нарвутся на мои равносильные ответные. Сам Тим сейчас, кстати, и ещё несколько мужчин стоят неподалёку от бани возле мангала — все они неформально считались ответственными за приготовление мяса на огне. Друг с самого прибытия сюда постоянно был занят какой-то помощью. От этого мне было только легче — значит, не придётся удерживать его от глупостей. Пока что. Не хватало ещё только позора перед начальством и мамой Вали. Антон был со мной солидарен — как он сказал, «развращать учёные умы этот придурок начнёт хотя бы попозже». Впрочем, у меня всё равно возникло подозрение, что наши жарящие сейчас вместе с Тимом шашлык коллеги уже наслушались от него интересного.

Дом Валентина и его матери стоял на самом краю поселения, и сразу за низким дощатым забором начиналась открытая местность: широкое поле, а за ним — холмы, окружённые редкими деревьями. Далее, после линии электропередач, тянулся густой зелёный лес. Чем-то это место было похоже на то, у озера, где мы обычно останавливаемся, когда ходим в поход, но по необъяснимым причинам казалось менее приветливым. Но скорей всего, по одной и банальной: оно являлось незнакомым. Туда, на поле, можно было попасть сразу через калитку в саду, пройдя немного по ведущей от неё тропинке.

Стоял тёплый и ясный летний день — хотя после вчерашнего ливня, который накрыл столицу и по большей части её область и продолжался всю ночь, многие опасались срыва нормального дачного отдыха. Как ни странно, сейчас, после происшествия у столовой главного корпуса, многие стали ждать возможности отвлечься и расслабиться сильнее обычного. Повлиял, видимо, стресс и напряженная обстановка в НИИ. За эти дни я давно перестала обращать внимания на слухи, а тем немногим, кто осмеливался откровенно расспросить меня обо всём, я отвечала кратко и односложно, давая понять, что не желаю обсуждать произошедшее. Логачёв так и не пришёл в сознание. Тим, успевший сдружиться с техником, переживал больше всех нас. Но каждый раз, как только мы приходили к Диме в реанимацию, слышали неизменный ответ врача — в разных вариациях, но с одной сутью:

— Состояние стабильно тяжёлое. Посещения пока запрещены.

Дело о попытке убийства и самоубийства, как и предсказывал Тим, замяли на корню. Но больше, чем это, и даже, чем состояние Логачёва, меня волновало другое: я боялась за Антона. Страх того, что некто предпримет новую попытку покушения на жизнь моего мужа, преследовал меня постоянно. Опутывая своими чёрными липкими руками, он вызывал беспокойство и паранойю. Я не могла сосредоточиться на работе. Не могла, покупая в магазине кофемашину, не представлять, что возможно сейчас, в этот самый момент, моему мужу на работе приносят новое неисправное устройство. А главное, я не могла поделиться с Антоном своими страшными мыслями — наверняка он испытывал примерно всё тоже, и усугублять его душевное состояние, добавляя ко всему собственный негатив, совсем не хотелось. Кончилось тем, что вчера мне приснился кошмар: неизвестные люди без лица и в чёрных костюмах, от которых буквально веяло холодом, сжигали моего мужа заживо в каком-то жутком и тёмном месте. Проснувшись от собственного крика, я залилась слезами, и Антон потом долго успокаивал меня, прижимая к себе.

— Может, нам стоит лучше уволиться? — всхлипывала я, пытаясь совладать с трясущимся телом и сделать из принесённой мужем кружки горячего чая хотя бы глоток. — Я… я постоянно думаю о том, что может случиться… и не говори, что ты — нет. Знаю, Тим сказал тогда… Но я не могу, чёрт возьми, делать вид, что ничего не происходит! Ждать постоянно… непонятно откуда… неведомой хрени! Мы работали в этом сраном НИИ столько лет… не для того, чтобы так всё закончилось!

— Дорогая, я знаю, — муж гладил меня по голове. — Я с тобой согласен. Ты права — конечно, мне тоже страшно. Не буду от тебя это скрывать — признаюсь честно. Насчёт уволиться или перевестись… Вообще, эта мысль приходила мне в голову. Вот только Тим и Марго. Понимаю, это сейчас прозвучит тупо, но у меня почему-то возникает чувство, что если мы уйдём — значит мы их… кидаем, что ли? Я знаю, что им тоже грозит опасность и что они, в отличие от нас, выбрали такую жизнь сами. Но всё же. После того, что мы узнали… всё подписали и где побывали, у тебя не появилось чувство, что мы четверо теперь неразрывно связаны? Ещё более чем всегда?

Я вздохнула, утирая слёзы. На душе было горько. Я осознавала, что во время речи Антона мысленно соглашалась с каждым его словом. Помимо мужа и ещё Лены, тоже работающей в нашей фармакологической компании, я беспокоилась за Тима и Марго. И мне так же не хотелось оставлять их в этой странной клоаке.

— Да, — очередная слеза упала мне на грудь и обожгла кожу. — Но и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты же знаешь, я… люблю тебя. Всегда любила. Всю жизнь.

Глаза вновь защипало, а к горлу подступили новые рыдания.

— Не случится, — Антон обнял меня сильнее и поцеловал в макушку. — Обещаю, хомячок. И пусть гораздо позже, Давай… давай просто думать, что мы такие же агенты на задании, как и наши друзья. Ну чисто как в кино всё… Блин, Тим агент… я к этому не привыкну. Он намного ответственнее, чем кажется.

Я улыбнулась сквозь слёзы. Как обычно — при наступлении какой-то сложной ситуации, муж пытается перевести всё в игру или выдумать абстракцию, что мы — мистические существа параллельного мира, которые могут победить всех и всё.

— Я тоже люблю тебя. Знаю, что осознал свои чувства к тебе гораздо позже, чем ты ко мне, но это не значит, что они менее сильные. Но в том, что я долго не замечал тебя — только моя вина. Наверное, всё моё внимание было зациклено на футбольном мяче. Я всё-таки был таким дураком! Не зря всегда думал: нормальный бы с Тимом не подружился!

Несмотря на страх и печаль, муж всё же заставил меня засмеяться.

— Тогда я тоже ненормальная. Мы все, кто связался с ним, именно такие. Даже сейчас. Что может быть невменяемее, чем оставаться в месте, где тебя могут убить? Тем более — устраиваться туда на работу. Тим и Марго правда ведь постоянно рискуют. Интересно, а им платят за это зарплату? Или как там говорят — гонорар?

Я сделала большой глоток чая, который до этого не разлился лишь чудом.

— Тим вполне может работать и за идею. А дурью маяться — совершенно бесплатно, — муж забрал у меня чашку. — Ты думаешь, я за тебя не боюсь? Об увольнении поэтому я тоже подумывал — но не знал, как тебе сказать, чтоб не пугать. Вот как теперь получилось — мы просто пугаем друг друга.

Я услышала, что Антон засмеялся.

— Если мы уйдём с работы, Марго и Тим, конечно, не сочтут это за предательство, но…

— Но мы оба чертовски высокоморальны и просто казним себя сами.

— Так и есть, — вздохнула я. — Они нам как родные. А родных бросать в беде не положено. Даже если они могут за себя постоять.

— Хорошо, что ты об этом упомянула. Мы ведь тоже не совсем беспомощные. К тому же я буду осторожен. И ты тоже. Кто бы ни были эти злодеи — им с большей вероятностью нужно, чтобы всё походило на несчастный случай. На явное убийство они не пойдут. А там посмотрим, что будет. Катюша, давай… давай пока просто жить дальше.

Он вновь пригладил мои волосы. Как всё-таки Антон любил это делать!

А я любила его.

— Я тут подумал… Когда мы всё это переживём, нам в старости, по крайней мере, будет, что вспомнить.

Лёгкий вздох над моим ухом свидетельствовал о его ободряющей и выражающей бесконечную любовь улыбке. Закрыв глаза, я почувствовала, как уголки моих губ поразительно легко тоже поднялись вверх. Я была уверена, что Антон это понял так же, как и я, уловив мельчайшее движение воздуха.

После этого разговора мы с мужем, обнявшись, быстро заснули. Больше ни в ту ночь, ни в эту кошмары меня не беспокоили — хотя и нельзя сказать, что дальнейший мой сон был полностью спокойным. То же самоеможно было говорить и о моём настроении. В том числе сегодняшнем — я так и не могла до конца полностью раствориться в атмосфере праздника.

Подумав, что стоять у крыльца и заниматься самонакручиванием, пока все чем-то заняты, — не лучшее дело, я развернулась и направилась в дом. Возможно, кому-нибудь чем-нибудь нужно помочь.

Я поднялась по ступенькам, вошла в дверь — и едва не столкнулась с направляющимся к выходу Марго и Валей. Оба несли в руках по два блюдца: У первой на них были булочки-синнабоны, как я узнала, собственного «фирменного» изготовления; а у второго — хот-доги.

— Оу. Вам придержать дверь?

Подождав, пока рассыпавшаяся в благодарностях парочка пройдёт, я зашла в дом и оказалась в помещении, служившем одновременно и прихожей, и кухней. В правой его части тянулся длинный кухонный стол, заставленный продуктами. За ним стояла дама и разворачивала пакет с очередной порцией закусок.

— Здравствуйте. Вам нужно чем-нибудь помочь?

Мама Вали, Инна Алексеевна Малькова, была примерно ровесницей Гаврилюка, а по росту на полголовы ниже меня. Её фигура была чуть располневшей, но всё же более-менее сохранившейся, а чёрное деловое платье ещё и визуально стройнило. В ушах у Инны Алексеевны сверкали золотые серьги-кольца. Идеально уложенные, короткие (отросшие чуть ниже ушей) волосы были покрашены в платиновый блонд. Такую прическу явно не могли соорудить в дешёвой парикмахерской. Дорогим и качественным смотрелся также и макияж нейтральных тонов. Морщин у женщины тоже было мало, что, помимо хорошей пудры и тонального крема, говорило о профессиональном уходе за кожей и салонах красоты. За прямоугольными очками в чёрной оправе скрывались ярко-голубые, несмотря на возраст, глаза — такие же, как у её единственного сына. У меня промелькнула мысль, что такая леди совсем не вписывается в антураж дачи — гораздо органичнее она смотрелась бы, как в прошлом году, в дорогом ресторане. И сервисом заниматься самой ей тоже не шло — подобных людей всегда окружают официанты.

— Мне неудобно вас о чём-то просить, Екатерина Семёновна. Вы и ваш муж, а ещё эта чудесная девушка Маргарита и так, я слышала, настояли на организации праздника для моего мальчика, — голос у женщины был мелодичный и звонкий — нехарактерный для человека «в годах».

Мне вдруг подумалось, что в молодости Инна Алексеевна могла похвастаться сногсшибательной красотой. Но замужем, насколько я понимала, мать Вали никогда не была. Родив сына от какого-то обеспеченного любовника, она до самой его смерти получала от него деньги.

— Ну… — я не нашлась, что ответить. — В общем, да. Но это обычное дело — Валя наш коллега, и мы все его уважаем, — произнеся последнее слово, я отогнала воспоминания о «памперсах» и постоянно недовольном при виде старшего лаборанта биохимии Антоне.

— Я рада, что мальчик мой не теряется в обществе. Вы знаете, на самом деле он у меня очень ранимый, хоть этого и не показывает. Скрытный — не хочет, чтоб кто-то лез к нему в душу — даже я, его мать. Не любит внимание. Ему комфортно в тени. Иногда дело в этом даже доходит до крайности… Но он бескорыстный. Честный.

— Да, Валя хороший, — улыбнулась я.

— Он тоже прекрасно о вас отзывался. Сынок делится со мной немногим, но вас он хвалит постоянно.

Я почувствовала ещё большую неловкость. Чёрт — того и гляди, мать Вали начнёт играть роль сватьи. Только этого не хватало.

— Ээм… я рада. Простите, мне сейчас ещё нужно… найти мужа и поговорить с ним там об одном… Давайте я помогу вам разложить по тарелкам вот это, — указала я на пакет.

— Ах! Хот-доги. Это наше с Валечкой любимоеблюдо, мы его постоянно готовим. Попробуйте обязательно. А супруга мы вашего, кажется, больше не увидим.

— Что?!

Дама нервно рассмеялась.

— Дорогая Екатерина Семёновна, я неправильно выразилась. Мальчики в футбол поиграть решили, на поле за нашим участком — там ворота стоят, местные детишки частенько играют. Я как рассказала им — Антон Сергеевич весь загорелся идеей. С Александром Михайловичем и другим парнем, рыжим таким — Митей, кажется, — собрались и пошли.

Я выдохнула. Понятно. Мой супруг решил вспомнить футбольное прошлое, а заодно с ним — Сашка Иванец и Митя Белоконь. Пожалуй, это неплохо — Антону нужно было расслабиться.

— О, тогда понятно. Пусть развлекаются.

Когда я поставила последние тарелки на один из столиков, двое, сидевшие за ним на принесённых стульях, крякнули.

— Ещё жратва? Я точно не встану, — охнул полный немолодой обладатель «пивного живота», в коем я признала приятеля нашего шефа — профессора из отдела иммунологии Василия Щёткина. Кажется, сегодня он ещё вместе Тимом и другими мужчинами занимался приготовлением шашлыка.

— Василий Степанович, зачем вы так выражаетесь? Вы же учёный! — сделала ему замечание собеседница — непосредственная коллега Вали по лаборатории Настя Свинцова, девушка с длинной светлой косой. Одета для отдыха на природе она была более подобающе, чем Майя или мама Вали: кеды, чёрные джинсовые капри и такого же цвета рубашка на пуговицах.

— Это там я доктор наук, а на улице — дядя Вася! — хохотнул дядька.

Так, ясно. Судя по красной морде «дяди Васи», он уже успел прилично выпить.

— Переедание действительно вредно для организма, — согласилась с ним я.

— Так… ик… придётся же вот новое пробовать! Жадность! Понимаю. Но ничего с собой не могу поделать, таков принцип жизни: пришёл на днюху — нажрись от пуза!

В этом его тело тоже говорило само за себя.

— Ты, Настенька, не думай. Я на научные темы сегодня во как наговорился! Тут один шибко умный ходил — задрал! Хвастался, какой у его статей — ик — индекс цитирования. Во письку поднял! Да у меня в два, нет, в три раза выше!

От таких выражений Анастасия покраснела, но меня, закалённую годами общения с Тимом, было не смутить. Интересно, как девчонка-ромашка ещё не сбежала куда подальше? Возможно, она просто сидит с Щёткиным из вежливости, но ведь всё имеет предел.

— Настя, говорят, тут в футбол играют. А вы почему не идёте смотреть?

— Не знаю. Я просто присела — у меня от шампанского голова всегда кружится. Сейчас пройдёт.

— Вот слабая молодёжь пошла! — возмутился академик. — Я в твоём возрасте знаешь, как самогонку глушил?

— Может, поговорим о другом? — поспешно пискнула Настя.

— Да о чём? Опять о маньяке, которого поймали под Питером? Или снова про Циха? Ха! Кстати, я был уверен, что милейший Андрей Петрович не приедет сегодня. После того, что вычудила на днях его любовница, он ходил чернее тучи!

— Василий Степанович, зачем вы так. Наш начальник женатый человек и жену свою любит, а ещё дети есть.

— Деточка, ты такая наивная. Думаешь, если мужик хочет красивую бабу, его смутит наличие законной супруги? Ха! Да все знали про их с Нелькой роман. Хотя… не удивлюсь, если он её и пришил. Может, надоедливая стала. Вот и вколол чего, что у неё кукуха улетела! А вы ведь, — внезапно вспомнил он про моё присутствие, — Вы ведь жена Антона Бирюченко! Вы же там были! Правду сказали — Андрюха на месте вкатил ей чего?

— Аминазин. Он пытался её остановить.

— Точно? На вашем месте я бы не был так уверен, что это — ик — антипсихотик. Чего он вообще со шприцем за ней бегал? Ага! То-то и оно.

Я не могла не согласиться с профессором, что это подозрительно, но вслух, чтобы не продолжать тему, этого говорить не стала. У Марго и Тима пока не было определённых версий. Цих мог оказаться как причастным, так и совпадением — пока ни того, ни другого доказать было нельзя. По крайней мере, результаты вскрытия тела Нели подтвердили введение именно аминазина. Каких-то других подозрительных веществ, включая то самое, схожее с основным компонентом снотворного компании «Филин», как сказал Тим, тоже не было обнаружено.

— Приехал сегодня в обед — глазки в пол. «Ах, Петр Владимирович, с днём рождения вас», туда-сюда… Такой вид, будто не на юбилей к начальству приехал, а в платный туалет просочился без денег, и поскорей — сделать дело, пока не выгнали!

— Цих был сегодня? — запоздало удивилась я.

— Ага. Я же говорю — недолго. Его вообще мало кто видел. Хозяйка с сыном встретили у ворот, Петька с Аленкой, ну и ваш муж, Антон Сергеевич. Потрепались они, и Андрюха уехал.

— Василий Степанович, не обижайтесь, но мне кажется, вы просто субъективно его недолюбливаете, — отважилась возмутиться праведная Настя. — Мне Андрей Петрович всегда казался замечательным руководителем и умным специалистом.

— Настенька, я уже понял — ты из той самой сказки. Добрейшей души идеал, красна девица. Такой чистейшей душе из — ик — мира, где добро обязательно побеждает зло — которое тоже всегда очевидное, не понять, какими говнистыми в нашей неоднозначной реальности бывают некоторые люди. Ваш милейший Андрюша из их числа. До этого момента я вообще не встречал тех, кто его «долюбливают». Так ведь, Екатерина… ээ…

— Семёновна.

— Да. Но — ик — знайте — вам и пошло бы «великая». Я полагаю, ваша супружеская чета тоже не горит к Циху большой любовью.

— Не знаю. Скорее, нам просто на него всё равно, — ответила я чистую правду.

Когда Настя, отважившись, наконец, сослаться на необходимость зайти в дом, ушла, я тоже попрощалась с начавшим уже заваливаться на стул доктором наук и, лавируя между столиками, направилась к калитке, по бокам от которой почему-то с обратной стороны высились вишнёвые деревья. Людей на дворовой лужайке и впрямь осталось мало — можно было пересчитать по пальцам одной руки. Значит, все ушли развлекаться на поляну.

Но не успела я дойти до тропинки, ведущей к выходу, как калитка распахнулась и во двор ввалилась — другого слова не найти — Марго. Вид у подруги был весьма потрёпанный: хвост растрепался, на футболке бирюзового цвета всюду виднелись тёмные пятна пыли. Джинсы тоже запачкались, а под левым глазом красовалась свежая царапина.

— Офигеть! — вырвалось у меня. — Кто это тебя так?

— Уф, — выдохнула она с самым счастливым видом. — Это мы там в футбол играли.

— Тобой, что ли?

— Нет, но я несколько раз тоже повалялась на травке, да ещё и в грязи. Вчерашний дождик и здесь прошёл, последствия его некоторые до сих пор не высохли.

— Если здесь тоже хлестал такой ливень — неудивительно, — кивнула я.

— Ух, мужики сейчас офигели! Я, конечно, у себя в Красноборске в основном по волейболу была, но в футбол с местными сельскими пацанами тоже могла зарубиться, и старые навыки вспомнились! Эй… Кать, ты чего?

Я поймала себя на том, что стою и улыбаюсь. Каждый раз, когда слышу название села в Архангельской области, где выросла Марго (к слову, не так часто), я поражаюсь фокусам судьбы. Девушка, выросшая далеко от Москвы, в итоге нашла друзей и свою любовь, чей родной город у всех троих имел настолько созвучное название с её родным селом.

— Ничего. Просто снова услышала прикольное совпадение.

— А, ты про город? — тоже улыбнулась Марго. — Точно. Как говорится, случайности не случайны. Ладно. В общем, всё было клёво, пока не пришёл мой муженёк, — Марго указала на царапину под глазом. — Это он с мячом неудачно развлекся. После того, как включился в игру с твоим и оба начали выяснять, кто большее позорище. И мне пощады не дал, как и сказал, вот ведь падла!

Я засмеялась.

— Сейчас зайду в дом — и за колонками. Музон они там хотят.

— Слушай! — окликнула я уже направившуюся к названному месту подругу. — Давай я пока схожу за колонками. Они же у вас в машине? Всё равно собиралась на поле.

Марго обернулась.

— О! Хорошо. Только сразу предупреждаю: не подходи к игрокам близко. Там такое мочилово, что в голову мячом запустят и не заметят.

Как убедилась я несколькими минутами позже, «мочилово» и в самом деле было отменное. Играла большая часть мужского состава гостей, а женщины и те, что не играли, наблюдали за происходящим на поле с самым безумным видом: пьяные и весёлые, все довольно кричали, визжали и комментировали игру. Наши лаборантки Зина и Майя и их коллега из биохимии Люся прыгали у самого края, как настоящая группа поддержки.

Когда Марго убежала возиться с аппаратурой, я, разглядев последний ряд, чуть поодаль от остальных заметила Валю. Он вроде бы улыбался и хлопал со всеми, но лицо его было отстранённым, а взгляд то и дело бросался куда-то вдаль — словно он пытался высмотреть вдалеке что-то или кого-то.

Гаврилюк тоже предпочел быть болельщиком. Выпив явно не менее приятеля-иммунолога, дрыхнувшего сейчас во дворе, наш босс вовсю кричал и размахивал кулаками, прыгая так высоко, насколько собственный вес позволял ему отрываться от земли. Обойдя его грузную фигуру, я, наконец, заметила на поле Антона. Заняв позицию вратаря у небольших ворот с правой стороны, он внимательно смотрел на приближение нападающих. Моё сердце замерло на мгновение от накативших воспоминаний. Всё, как много лет назад: те же растрепанные тёмные волосы и тот же сосредоточенный взгляд. Вот только вместо формы — чёрные джинсы и льняная рубашка с закатанными рукавами.

Но вот атаку, кажется, отразили защитники, и муж позволил себе на несколько секунд повернуть голову в сторону зрителей. Я поняла, что он заметил меня, по его улыбке и приветственному взмаху рукой. Обрадовавшись, в ответ я повторила его движения и запрыгала не хуже начальника.

Тут мяч ударил Антона прямо в щёку.

— Ай! — вскрикнул он, развернулся и не заметил, как Тим, захватив отскочивший мяч, пнул его точно в ворота.

— Ничего, дружище, жить будешь! А я говорил, что сейчас тебя обыграю — ты уже подзабыл навыки!

Я не расслышала, что ответил Антон, потому что над полем вдруг разнеслась знакомая песня «Max Don’t have sex with your ex».

— О, классный музон пошёл! — довольно заорал друг. — Антоха, давай, смотри за мячом! Хотя, я ж твой соперник сейчас. И зачем тогда советую?

— Не знаю. Из жалости, что ли?

— Ну ты даёшь! Нашёл жалкого! Не смеши мои подковы! Гай Юлий Цезарь рулит! — с этим кличем Тим побежал в игру.

Неожиданно мне на душе стало легко. Беспокойство, терзавшее меня несколько дней, отступило, позволив мне в полной мере наслаждаться настоящим моментом. Солнечная погода, которую не портила даже прохлада и непросохшие лужи, всеобщее веселье от возможности провести один день вдали от работы и повседневных проблем, наблюдая за такими же счастливыми друзьями и близкими, вкусная еда и выпивка — всё это было со мной здесь и сейчас. И ни о чём другом думать не хотелось.

— Медляк! — услышала я торжествующий крик Марго, и динамиков колонок полилась песня «Алешка» в исполнении группы «Руки вверх».

Все отреагировали стонами, охами, смехом и причитаниями.

— Тим, это твой телефон? Что у тебя за ретро-плей-лист? — крикнул с ворот Антон. На счастливое лицо его падало солнце. Небрежным движением муж смахнул со лба упавшие волосы — жест, знакомый мне до дрожи внутри.

— Что у тебя следующее? Тополиный пух?

— Нет! Твой любимый «Бумбокс — Вахтёрам»! — отозвался друг. — А с этой песни Маргоха тащится!

Я улыбнулась. Конечно, сейчас бы Тим не озвучил, что в своё время тоже заслушивался ею, каждый раз торжественно-печально объявляя, что песня напоминает ему меня с Антоном.

Когда матч, наконец, закончился, а довольные и уставшие «футболисты» без сил пошли переодеваться, наступил уже вечер, а пиршество каким-то загадочным образом плавно перебралось со двора на поляну. Музыку, гремевшую уже несколько часов, не выключал никто. Теперь к колонкам был подсоединён мобильный уже Мити Белоконя, а сам он, стоя рядом с бутылкой пивчанского в руке и где-то добытой кепке, довольно принимал заказы на любимые композиции каждого. Вкусы у каждого были предсказуемо дифференциальны.

— Митька, поставь Круга!

— А потом вот эту: «А я всё летала».

— Фигня это! Лучше КИНО ничего нет.

Всё, что осталось из еды и питья, было перетащено на поляну, где поставили три стола. На крайних два свалили алкоголь и закуски, а третий, в центре, оставили под торт, торжественное внесение которого должно было вот-вот начаться. Я вновь подумала о роскошном двухэтажном сооружении из бисквита, дожидающегося своего часа в холодильнике, и мне стало чуточку грустно. Конечно, главный атрибут любого дня рождения будет официально считаться общим для двух именинников, но по факту он всё же принадлежит Гаврилюку, и покупался он для него. А может, это мне никогда не понять «двойных» дней рождения? Когда в детстве мама с папой каждый год устраивали совместное торжество для родившихся в один день Гриши и Лены, мне, совсем маленькой, такое казалось несправедливым. В моей наивной детской головке это выглядело как обделение: дескать, родители просто не захотели выделять каждому по дню на собственный праздник. Даже после того, как определение слова «двойняшки» стало доступно моему пониманию, я долгие годы не могла ещё всего принять и понять. Чёрт, неужели с тех пор я действительно не изменилась?

По крайней мере, про Валю сегодня никто не забыл — не этого ли мы хотели? Да и у него действительно был не юбилей. Хотя даже в прошлом году торжество, устроенное начальником, было роскошнее празднования тридцатилетия Валентина. Что поделать — разные люди, разные статусы и разный уровень коммуникабельности. Если у нашего шефа полно друзей и приятелей, то со стороны старшего лаборанта биохимии всегда присутствовала лишь мама — и только на нынешнем празднике прибавились ещё Тим и Марго.

Оглядевшись в поисках Антона, который должен был уже переодеться и прийти сюда, я начала бродить среди коллег. Довольно быстро я достигла успеха. Сначала я услышала голос мужа, а потом — почти сразу увидела его с собеседником, коим оказался Тим. Оба друга увлечённо беседовали.

— А я ему и говорю — установлю запасной генератор. Ты представляешь, подумал, что трубку бросил — и добавил этому придирку: в заднице у тебя! А он, Тоха, трубку не бросил, вот в чем прикол. Я просто такой…

Тим выкатил глаза, открыл рот, и они с Антоном согнулись пополам от смеха.

— Да там много можно рассказывать. У жены его вообще руки с одного места растут… О! Катюха! — друг заметил меня. — Хотя чему удивляюсь — тебя уже сто раз видел.

— Вот именно. Я вижу, развлекаетесь?

— Как обычно — Тим рассказывает про свои трудовые приключения, — махнул рукой муж. Друг в ответ с довольной миной кивнул головой, на мой взгляд, слишком сильно.

— Милый, а ты… вы не переодевались? — спросила я, заметив, что на них всё та же одежда, в которой они играли в футбол.

— Катюха, быстрая сушилка в доме мамы Валька просто класс! Запихнул туда вещи — вжух, несколько минут — всё готово! Никакого пота и прочего дерьма, — Тим посмотрел на Антона, и оба хлопнули друга друга по ладоням.

— Это я нашёл.

— А я узнал, что это.

— Мы красавчики!

— Да, да, — мой муж ответил на деловитое рукопожатие друга. — Вещи-то постираются. В отличие от этого, — он указал на красную вмятину на щеке от мяча. — Кое-кто решил сегодня всех убить, — Антон бросил сердитый взгляд на Тима. — Дорогая, хорошо, что хоть ты не играла — этот идиот метил в своих. Вообще не пойму, как он ещё забил два гола и не снес ворота.

— Второй раз — почти снёс! — похвастался Тим. — Это называется — я сегодня в ударе.

— Как и всегда, — хмыкнула я. Подойдя к мужу, я осмотрела след на его щеке от удара, а затем быстро, едва касаясь губами, поцеловала его туда.

— Ох… у тебя щека ледяная. Так понимаю, ты всё сделал правильно? Приложил холод?

— Естественно, — Антон приподнял меня за плечи. — Не буду же я завтра ходить на работе с печатью от этого идиота.

— Если что — я тебя тоже могу поцеловать, сладкий мальчик, — Тим притворно выпятил губы и шагнул к другу.

— Ещё чего! Да уйди ты! — Антон принялся махать на него рукой, в то время как я начала смеяться.

Тут наше внимание отвлекло появление на поляне огромного белоснежно-кремового торта, поднос с которым поддерживал с одного бока наш доцент Слава Смирнов, а с другого — заместитель Циха Григорий Игоревич Тяганов. Все дружно захлопали в ладоши.

— Ну что! — завопил Ефим Кудряшов, едва торт поставили на приготовленное место, и мы все столпились вокруг. — С днём рождения вас ещё раз, наш замечательный Пётр Владимирович!

Я заметила, что на лбу активиста красуется здоровенный синяк — видимо, тоже последствие игры в футбол.

— Спасибо! Спасибо вам всем! — в порыве чувств закричал наш начальник. Встав перед тортом, он притянул к себе свою худощавую жену Алену, обладательницу медно-рыжих волос, характером настолько скромную и тихую, настолько буйным и говорливым мог быть её супруг. В другой руке шеф держал бокал. — Я рад, я счастлив, что мы сегодня собрались здесь, в этом прекрасном месте, которое любезно предоставил наш второй именинник — Валентин Мальков. И его мама, уважаемая Инна Алексеевна. Вот кого мы должны благодарить в первую очередь — без них бы нашего дня не было!

После взрыва посвящённых Мальковым аплодисментов он продолжил: — Также хочу поблагодарить всех и каждого из вас за вклад в организацию для меня и Вали этого чудесного праздника. Мне нравится, что мы такая настоящая команда. Несмотря на то, что у нас две лаборатории, всех нас объединяет один отдел. Все мы с вами коллеги и замечательные коллеги. Особенно хочу выделить руководителей лабораторий — моих самых важных помощников. Тех, кто поддерживает дружественное взаимодействие как сотрудников физиологии и биохимии между собой, так и каждый внутри своего направления отдельно. Это Антон Бирюченко и Андрей Цих!

Все вновь зааплодировали. Гаврилюк жестом пригласил моего мужа к себе. Антон, смущённо мне улыбнувшись, подошёл к боссу и закивал всем.

— К сожалению, Андрей Петрович был вынужден рано уехать, поэтому его сейчас нет. Но от этого его вклад в работу не уменьшается! — едва совладав с восторженным дыханием, он набрал в грудь ещё больше воздуха и выпалил: — И, конечно, отдельное спасибо моей семье и моим уважаемым друзьям. Без вас моя жизнь не была наполнена такой любвью.

Гаврилюк расчувствовался так, что на глазах у него даже выступили слёзы.

Издав похожий на всхлип звук, он сказал: — Так выпьем же за всех нас!

— Ура! — отозвались все.

— Браво!

— За вас, Пётр Владимирович!

— За Валю!

* * *

После произнесения тоста и выполнения общего фото (на котором многие получились с отметинами от недавнего футбола) Антон, наклонившись ко мне, сказал:

— Катюша, я отойду ненадолго. Вон туда, — он кивком показал вперёд, в сторону холмов, за которыми начинался лес. — Видишь вон те штуки? Понимаешь, о чём я?

Горящий, полный энтузиазма взгляд мужа говорил сам за себя.

— Ох, — покачала я головой. — Ты и здесь это нашёл.

— Их надо обследовать. Я не могу уйти, не сделав это, — лицо Антона приняло совсем уж заговорщицкое выражение. — Говорят, тут можно найти редкие виды минеральных пород.

— Да? А мне кажется, ты там просто измажешься в грязи, — хмыкнула я, уже понимая, что сражение проиграно. В погоне за новыми образцами для своей коллекции мужа не останавливали ни снег, ни ветер, ни жаркий зной — тем более какая-то возможность испачкаться.

— Сгоняю туда сейчас, до наступления темноты, — не успела я опомниться, как он быстро чмокнул меня в губы, обнял и побежал в сторону указанного места. С улыбкой, качая головой, я, скрестив руки на груди, наблюдала, как фигура Антона удаляется всё дальше и дальше. Остановившись рядом с огромным каменным выступом одного из валунов, он легко на него забрался и уже с него, обернувшись, отправил мне воздушный поцелуй. Я ответила ему тем же и помахала, мысленно желая удачи. В конце концов, как не порадоваться за любимого человека, который скоро, не исключено, получит предмет, который принесёт ему счастье? Даже если этот предмет будет очередным камнем в его коллекции.

Когда муж скрылся за холмом, я повернулась обратно к поляне. Уже смеркалось. В воздухе начал разливаться неприятный холод. Поёжившись, я застегнула молнию на своей чёрной ветровке.

Народ разбрелся по полю кто куда. Тут и там я видела коллег и знакомых: разбившись кто по парам, кто по тройкам, они ходили, разговаривая о чём-то своём. Ребята одной такой небольшой группы, в которой я заметила Зину, вообще пришли сюда с покрывалом. Остановившись, наконец, на месте, они расстелили его на земле и принялись ставить на него тарелки с едой. Я усмехнулась про себя: продолжись застолье на ночь, все бы наверняка постепенно перебрались к холмам, а затем — к лесу.

Недалеко от себя я заметила Валю, который, стоя в привычном для него одиночестве, сжимал что-то в руке. Помимо меня, сейчас он был второй человек-одиночка на этой поляне.

Мне захотелось к нему подойти — просто так.

— Привет, — сказала я. В глазах Вали зажглось удивление — но всё же через секунду выражение его лица сделалось благосклонным.

— Добрый вечер, Екатерина Семёновна, — ровным спокойным, как и всегда, голосом ответил лаборант.

— Не помешаю?

— Что вы, нет, — Валя поднял руку с находившимся там предметом, и я увидела, что это хот-дог. — Я рад заговорить с каждым гостем этого праздника — а с вами в особенности.

— О, — слегка смутилась я. — Не стоит преувеличивать мою значимость. Ты тоже организатор — это ведь твоя дача. Тебе понравился праздник?

— Спасибо, всё было замечательно, — глаза Вали блеснули. — Я бы сказал — даже очень.

Он явно хотел сказать что-то ещё, но тут на нас сбоку неожиданно налетел Слава Смирнов.

— О боже, ребята, простите, — выдохнул он, пока мы с Валей помогли ему встать и занять твёрдую позицию на ногах. — У вас нет обезболивающего? Голова раскалывается. Наверное, приступ мигрени. У меня она постоянно. Сосуды — ни к чёрту!

Валя, перехватив кулинарное изделие другой рукой, быстро достал из кармана спортивной куртки блистер и протянул его просившему.

— Кроме сосудистой теории возникновения мигрени, есть ещё и нейронная, Слава, — во мне снова проснулся физиолог. — Помнишь? Повышенная возбудимость коры головного мозга, а так же ствола — всё ведёт к нарушению контроля над тройничным нервом, то есть над его болевыми нейронами.

— Да, да, припоминаю. Я больше сторонник сосудистой, — снова поднеся руку к виску, он поморщился от боли. — Воды нет запить? Ладно, пойду у тех попрошу, — указал он на компанию Зины.

Когда Смирнов ушёл, я задумчиво посмотрела в сторону холмов, вновь повернулась к Вале и пожала плечами.

— Спасибо тебе за компанию, но мне пора. Пойду в сторону леса, поищу тра́вы для чая.

Повернувшись, я отправилась к холмам. Пока Антон отдаётся там своему хобби, я аналогично поступлю со своим — а затем вместе уйдём. Но едва я сделала несколько шагов, как в спину мне прилетел нервный оклик:

— Екатерина Семёновна, постойте!

— Что такое? — с досадой остановившись, я обернулась.

Валя, сжимая развёрнутый хот-дог обеими ладонями, стоял с таким видом, будто вся его решимость что-то сказать вышла из него, как воздух из резинового шарика. Дёрнувшись, он покачал головой.

— Я… я просто… хочу ещё раз поблагодарить вас. И, если что… я был бы рад предоставить вам дачу и на празднование… вашего дня рождения, — Валентин смущенно умолк, но затем добавил:

— Ваш муж и друзья тоже могут на это рассчитывать.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Я учту твоё предложение. Дело ещё в том, что все мы не «летние» именинники.

Это уж точно. Я и мой с мужем родились в марте, а Марго и Тим — в декабре.

— Да… Ах, и ещё — приятного тебе аппетита. Кстати, они действительно вкусные.

Лицо его просияло. Я уже начала разворачиваться, чтобы пойти, куда хотела, но тут что-то привлекло моё внимание. Компания, где были Зина и Слава, больше не казалась беззаботной. Поднявшись на ноги, все четверо с интересом смотрели куда-то влево и вверх и комментировали с удивлёнными возгласами. Мне показалось, в них проскользнуло что-то про грозу.

Поглядев туда же, я не обнаружила ничего, достойного такого внимания. Пожав плечами, я пошла вперёд.

— Катя, ты куда?!

— Екатерина Семёновна, стойте!

Теперь кричали Слава и Зина. Испытывая искреннее непонимание вперемешку с раздражением, я обернулась. Да что, чёрт возьми, им всем от меня надо?

Посмотрев в их сторону, я с удивлением обнаружила, что к ним бегут Тим и Митя. Валя уже стоял между Славой и другим парнем, племянником Гаврилюка. Даже отсюда было заметно, как интенсивно двигались его челюсти, пытаясь прожевать откушенный кусок.

Другие, кто был на поляне, тоже начали обращать на них внимание.

Смирнов быстро сказал что-то Вале, и тот, не отрывая взгляда от чего-то сверху, помчался от них влево — в сторону, как я начинала понимать, где находилось нечто мне неведомое.

Инстинктивно я вновь посмотрела туда — и, разумеется, без толку. Обычный пейзаж: три открывающихся взору холма с неровным, покрытым мхом каменным рельефом, в зазорах между которыми проглядывала чернеющая каёмка леса. Между ближайшей ко мне горой и соседней, пониже, был просто голый, местами усыпанный камнями с проросшей через них травой зазор. Между второй и третьей — более узкий, наполовину занятый берёзой. Над всем этим висело грязно-голубое небо, в котором всё больше сгущались лиловые, похожие на кляксы облака. Появившиеся звёзды едва можно было разглядеть.

Картина смахивала на творчество какого-нибудь мрачного художника — разве что он вряд ли бы стал изображать на ней вереницу мертвенно-бетонных опор ЛЭП, вдоль которой тянулись длинные толстые провода. Ровные ряды, признаки человеческого вмешательства в первозданную природу…

Стоп.

Сердце моё замерло, а затем заколотилось быстрее, словно у бегуна на марафоне перед линией финиша. Медленно, глядя вверх, я сделала ещё два шага — вперёд и вправо. И, наконец, смогла заметить то, о чём все кричали.

Когда я стояла на прежнем месте, дерево закрывало мне обзор. Но сейчас я без всяких препятствий увидела слева возвышающуюся, как мёртвый истукан, опору. И то, что один из её проводов был оборван. Конец его терялся где-то за вторым валуном, наверняка скрываясь в траве.

Лазить там бы явно было опасно. Почему это раньше никто не заметил?

И тут во мне вспыхнула волна ужаса — такого, что на мгновение ослепил меня и едва не сбил с ног. Но всё же, если сравнить его с потенциалом действия, что в физиологии является распространением волны возбуждения по живой клетке, это была лишь стадия подъема. Самый пик его наступил тогда, когда сбоку у первого холма показался Антон.

Даже в таком состоянии — со сдавленным горлом, приросшая к месту, я заметила, что лицо мужа светится от счастья. Должно быть, он нашёл то, что искал.

Дальше всё произошло, как в замедленной съёмке.

Одновременно с тем, как где-то позади меня стал выкрикивать отчаянные предупреждения Тим, мой муж шагнул с камня прямо на землю. Казалось, все системы моего организма в этот момент остановились и перестали работать: целую вечность я, не чувствуя вокруг ничего, наблюдала, как его ноги — сначала одна, а затем вторая, разгибаются в коленях, выпрямляются и наступают прямо на землю, перенося с собой всё его тело. На землю, которая может оказаться смертельно опасной. Затем сделал ещё один шаг…

Я готова была поклясться, что сразу Антон не понял, что произошло. Всё это время — от начала спуска до последнего шага он, не отрываясь, смотрел на меня. Антон увидел меня, узнал — и взгляд его, как обычно, был наполнен любовью и счастьем. На лице мужа играла тёплая улыбка — такая, что появляется у любящего мужчины всякий раз, когда он спешит к любимой женщине и хочет поскорей рядом с ней оказаться.

Это продолжалось невероятно долгую секунду. Всего одну секунду или даже меньше — пока не наступила следующая.

На лице Антона даже не успело появиться беспокойство, которое могло вызвать предупреждение Тима, а также ужас, ледяным холодом стоявший в моих выкатившихся глазах, и сорвавшийся с моих губ теперь уже бессмысленный окрик. А может, он вообще не успел увидеть или услышать что-либо из этого.

Всё его тело дернулось от разряда высоковольтного электричества. Не было ни вспышки, ни молний — ничего. Просто резкий и быстрый удар поразил Антона изнутри, как страшная неведомая сила. Ещё миг — и он упал.

Мне показалось, что в этот меня ток ударил вместе с ним и меня. Иначе как объяснить, что в ушах зазвенело, из лёгких разом вышибло воздух, а реальность вокруг, пошатнувшись, вдруг стала расплываться, как пейзаж за залитым дождём окном?

Всё кончилось так же резко, как началось. Я обнаружила, что стою, не шевелясь, на одном месте, и громко дышу. Вот только в мышцы будто вкачали свинец, а вдыхаемый мною холодный воздух, попадая внутрь, почему-то превращался в раскалённый. Слуховое восприятие, вернувшееся в тот же момент, обрушило на меня какофонию размазанных звуков. Крики, вопли, что-то ещё — всё это было громким, но не имело сейчас никакого значения.

По венам внутри заструился, подобно магнезии, жар. Всё не было прежним, не было реальным. Реальным в этом изменившемся мире было одно: лежавший на земле Антон — и то, что я заметила, как он, дергаясь, шевелится. У меня перехватило дыхание. Он жив! Я должна его вытащить!

Скованность тут же спала. Ноги сами понесли меня к проёму между холмами, где лежал мой муж. Не выдержав, я перешла на бег. Трава под моими туфлями скользила, сердце, разрывающееся от боли, было готово выпрыгнуть из груди, а мысли, подобно мыслям больного лихорадкой, вспыхивали огнём. Конечно, Антон не мог умереть. Как можно было такое подумать? Этого просто не может быть! Он выжил, и сейчас я это увижу! А потом придумаю способ ему помочь. Надо найти, за что ему дать ухватиться, или достать как-то ещё…

Кто-то, подбежавший ко мне со спины, схватил меня так, что чуть не сбил с ног. Заревев от злости, я принялась отчаянно вырваться.

— Катя, не нужно, остановись! — краем сознания я определила по голосу, что это был Тим.

— Пусти! — закричала я, пытаясь выкрутиться из его захвата с такой силой, на какую только была способна.

— Мы должны убрать его оттуда!!

— Катюша, слишком поздно…

— Нет!!! — заорала я так, что чуть не сорвала голос. — Это не так, я видела! Он жив!

Боль, злость и страх неизвестности придавали мне сил. Как Тим не может понять — я нужна прямо сейчас своему мужу? Почему не пускает меня к нему, заставляя зря терять время?!

Я со всхлипом рванулась ещё и, наконец, освободилась. По инерции пролетев вперёд, едва не упала, но в последний момент, взмахнув руками, выровняла каким-то чудом равновесие и вновь побежала к Антону. Ничего, скоро Тим увидит, как был не прав, что зря задерживал…

Громко выкрикивая имя мужа, я всё приближалась к нему. Чувствуя, как по щекам катятся слёзы, я смотрела на лежавшего на земле Антона и мысленно умоляла его держаться. Словно телепат, я раз за разом пыталась внушить ему, что всё будет хорошо, я скоро буду рядом — главное, чтобы он только этого дождался. И даже представляла, что Антон сейчас, вопреки всем законам реального мира, это понимает и соглашается. Ведь он не может уйти, не может оставить меня, так же, как и я не позволю ему это сделать…

Но тут, когда бежать до цели оставалось не так уж много, на меня налетели и буквально сгребли в охапку так, что теперь я точно повалилась на траву — вместе с тем, кто это сделал.

Из моего горла вырвался вой раненого зверя. Я рвалась так, будто от этого зависела моя жизнь, не обращая внимания ни боль в ушибленных коленях, ни на то, что слёзы начали полностью застилать мне глаза. Душу разрывало до физической боли.

— Катя, ему уже не помочь. Всё кончено! Пожалуйста, стой! Там опасно!

Голос Тима был непривычно встревоженным и резким. Но всё же я ему не верила. Не верила этой подавленности в его тоне. Он врёт, он всё врёт, он просто не видел, как Антон ещё шевелился, он не так понял…

Крича, задыхаясь и плача, я не оставляла попыток выбраться и билась так, как никогда в жизни. Но хватка друга на этот раз оказалась сильнее — к тому же собственные силы медленно, капля за каплей, меня покидали. Казалось, что из меня вытекает вся кровь — покидает мой организм через разорванное надвое сердце. И если бы это привело меня сейчас к смерти, я была бы даже рада.

Тим прижал меня к себе ещё крепче. Скуля и рыдая до судорог, я обессилено склонилась вперёд и, наверное, упала бы лицом в землю, если бы друг не перехватил меня так, что я оказалась у него на груди.

Меня колотило. Больше я не пыталась сопротивляться, да и если захотела бы, не смогла. Как и кричать — голос был сорван до хрипоты. Голова была готова взорваться. Сотрясаясь от рыданий, я вцепилась руками в Тима, как в единственное, что сохраняло целостность в этом рухнувшем мире кошмара, на который мне больше не хотелось смотреть.

Словно прочитав мои мысли, друг обнял меня ещё сильнее.

Такой неистовой боли, пронзающей душу и тело, я не могла себе даже представить. Однако сейчас испытывала еёи не понимала, почему до сих пор жива. Перед глазами расплывались круги. Вокруг что-то происходило, какая-то суета, но всё это не имело для меня смысла.

Происходящее никак не могло быть настоящим. Всего лишь видение, дурной сон…

Сон. Я снова была в том жутком сне и снова видела несчастье, постигшее моего мужа.

Но дважды чудес не случается. И на этот раз никакого пробуждения не будет.

Часть 3

Глава 18

Ты так далеко от меня — от моего нынешнего места, в подвале. Как будто между нами расстояние в несколько световых лет.

Мне хочется верить, что есть некое место, где мы всё ещё можем встретиться. Пусть не в этом мире, но на его грани с другим — некой невидимой черте, похожей на сон в белоснежной дымке. Сон ведь чем-то напоминает смерть. В обоих случаях мы погружаемся в небытие, как в дальний космический полёт с неизвестными конечными координатами, и видим там необыкновенные вещи — кто-то приятные, а кто-то не очень. Путешествуем между жизнями и пространством, перемещаемся вне расстояния и времени в любой уголок Вселенной, но не уходим, рассыпаясь на микроскопические частицы, потому что знаем: где-то есть те, кто нас любит. Память и чувства — любые, настоящие или прошлые, навсегда, подобно незримой нити, тянутся к тем, кому были предназначены, а след этой волшебной энергии, похожий на звёздную пыль, навеки оседает в душе своего создателя.

В моих снах — в тех, что похожи на белое облако, я вижу, как ты отдаляешься всё дальше, растворяясь в туманной пелене. И грустный твой, прощальный — почти как тогда — взгляд пронзает мне душу острым ножом. Ещё я замечаю в нём вину и сожаление о том, что ты вынужден меня оставить. Жалость и любовь. Ко мне. В этот момент я всегда плачу. Мне хочется закричать.

Не надо, пожалуйста, Антон. Во всём этом нет твоей вины. Её нет ни в чем. Ты совершенно святой — в отличие от меня. Это мне нужно оправдываться перед тобой. Иногда, когда я об этом думаю, я представляю твою реакцию — и это буквально раздавливает меня. Ведь ты такой добрый и замечательный, что и в этом бы, наверное, меня понимал и жалел. Но только мне всё равно не легче.

С того страшного вечера на даче Мальковых минуло уже почти пять месяцев, и всё это время я снова и снова, с наступлением каждого нового дня, пыталась учиться жить без тебя. Если бы ты знал, как до сих пор мне это даётся непросто… Даже здесь. Даже несмотря на всё, что случилось.

Это так тяжело — заново учиться всему. Дышать, ходить, двигаться. Засыпать без тебя. Но вставать по утрам ещё хуже — каждый раз открывать глаза и смотреть на мир, в котором тебя больше нет. Произносить слова, несмотря на сдавливающий горло тугой ком. Когда я была дома — готовить еду и понимать, что её получилось слишком много на одного человека — потому что так и не отвыкла рассчитывать порции на двоих. Существовать лишь наполовину, чувствуя рядом вместо тебя лишь звенящую чёрную тишину. Воспоминания, от которых никуда не деться. Тёплые и счастливые когда-то, теперь они разъедали кислотной горечью душу, которая металась, издавая тихое, рыдающее шипение. Разорванный надвое живой организм, разбившийся осколок когда-то единого целого. Больше его никогда не сшить и не склеить.

Я никогда не переставала ждать, что ты найдёшь способ связаться со мной. Понимаю, это звучит как бред сумасшедшего. Любой скажет, что это невозможно, что человека нельзя воскресить из мёртвых — и будет прав. Но кто сказал, что я имею в виду это?

Просто я искала тебя везде. В закате июльского солнца, в каплях дождя, в дуновении ветра, который ласково смахивал со лба мои волосы, — так же, как ты, и, казалось, с такой же любовью. Иногда я и представляла, что это ты стал ветром. И пусть я была не в себе — но как же мне хотелось снова ощутить тебя рядом! Как же больно смириться с тем, что теперь ты лишь память. Сон, которому никогда не стать явью.

Но ещё ты навсегда часть меня.

В начале своего плена я, признаюсь, завидовала твоей смерти. Серьёзно, Антон. Когда этот урод мучил меня и издевался, я, понимая, что это будет длиться днями, месяцами, а если очень не повезёт (то есть — не скончаюсь за это время) — годами, представляла, что оказываюсь на той поляне, за теми холмами, вместе с тобой. Держа тебя за руку, я тоже делаю шаг на землю и умираю в течение нескольких секунд. И больше ничего нет — лишь ты и я. Для нас всё было бы законченоили, наоборот, оно бы стало началом чего-то иного? Кто знает. Но одно можно говорить точно: если бы я не осталась жива, я бы не попала сюда, обреченная на медленное гниение заживо.

Примерно месяц я так и думала. Что там — у меня даже были мысли покончить с собой, чтобы лишить Химика удовольствия использовать меня в качестве любимой игрушки и наслаждаться этим как очередным доказательством собственной власти. Тогда мне вспомнился разговор с нашими друзьями насчёт использования секретными агентами закреплённых во рту капсул с ядом: то, как все были рады их отсутствию при выполнении этой миссии. Только попав сюда, я пожалела об этом. Правда, ненадолго. После его намека, что я «останусь здесь после смерти», мне оставалось лишь грезить о способах, при которых не останется тела — в моих условиях воспользоваться такими возможностями исключались.

Хотя, Антон, ты же знаешь — всё равно в любом случае у меня вряд ли хватило бы духу свести счёты с жизнью, причём неважно каким образом. В этом мне точно нужна посторонняя милосердная помощь (тут приходит на ум Вождь из известного романа Кена Кизи). Впасть в вегетативное состояние — участь хуже, чем умереть.

Может, я здесь и выживу, может — нет. Если нет — то, по крайней мере, буду свободна.

А ещё — снова встречусь с тобой, кэп.

Глава 19

Я устало покрутила в ладонях почти пустую бутылку виски и попыталась сфокусировать взгляд на этикетке. Изображение расплывалось. Было ли тому виной выпитое содержимое или опухшие от постоянных слёз глаза, уже не имело значения. Пустота внутри ёмкости была такой же, как внутри меня. Содержимого больше нет. Нет больше смысла, нет наполнения. Его просто выпили, вытянули, опустошили до дна. Теперь это мало представляющая ценность вещь, которую можно выбросить. Или разбить.

Всё то же, что и моя жизнь.

Всхлипнув, я допила остатки тёмно-коричневой жидкости и поставила бутылку на пол. За сутки это уже вторая — и, разумеется, толк от неё, как от первой. Никакой.

Отупевшие от эмоциональной боли рецепторы отказывались полностью воспринимать алкоголь. Отказывались помочь мне лишиться сознания. Это бесило меня, раздражало. Почему, чёрт побери, мне снова нельзя заснуть?!

Голова всё же кружилась. В висках пульсировало, но глухо — так кувалда ударяет по бетонной стене, обитой несколькими толстыми слоями поролона.

Вчерашний день прошёл в полузабытьи. Всё смешалось в один хаотичный ком. Алкоголь, всевозможные настойки. Слова, объятия друзей и папы. То, как я плакала, не желая ехать домой. Ночь, проведённая в бреду на диване в гостиной моего дома под пледом, которым меня накрыл Тим и который напоминал тяжёлый, вдавливающий металлический пласт. И тяжёлое, раздирающее изнутри до крови чувство — несравнимоедаже с тем, если бы меня будто ударили по голове чем-то тяжёлым. Оно скручивало и кололо, заставляя вновь и вновь задыхаться и испытывать боль.

Через два часа должны состояться похороны моего мужа. Я до сих пор не могла в это поверить и принять. Несмотря на то, что то время и та дата с каждой секундой становились ближе, происходящее не делалось реальнее. Наоборот, оно ускользало, как песок сквозь пальцы. И даже факт того, что мне сейчас предстояло пойти на кладбище, не мог меня убедить.

Как не могли ни врачи, ни сотрудники ритуальных услуг, ни кто-либо ещё.

Но сколько бы людей меня ни окружало вчера и сегодня — родных и посторонних — ещё никогда в жизни я не чувствовала себя столь одинокой.

Встав с дивана, я медленно подошла к старому маминому трюмо и глянула на своё отражение. Чёрный шарф, чёрное платье. Чёрные волосы — гладкие, идеально уложенные и блестевшие до неприличия. Бледное лицо с покрасневшими глазами, белки которых опутаны сетью лопнувших капилляров.

На ум мне пришло дурацкое сравнение с Мортишей Аддамс.

Даже не усмехнувшись, я, как на автопилоте, взяла помаду с коричневым оттенком и принялась наносить её на губы.

— Катюша? — услышала я робкий голос отца. — Доченька, можно ненадолго к тебе, я тут…

Не отрываясь от занятия, я замечала, как с приближающимися шагами сзади меня появляется отражение папы. У меня смутно проскользнула мысль о том, как непривычно видеть его в смокинге и галстуке, но через секунду ушла, уступив место равнодушию.

— Ты… хорошо, что ты… В общем, хотел сказать — с тобой следователь хочет поговорить.

— Что?

Рука моя дрогнула, и я чуть не провела помадой мимо губ.

— С тобой… О Боже, ты что, целую бутылку прикончила?? Как же сегодня ты будешь…

— Папа, всё нормально, — отчеканила я, попытавшись сделать тон настолько каменным, насколько позволял севший голос, заметив, что отец в ужасе потянулся ко мне. — Мне всё равно он не помогает. Так что там? Когда?

Конечно. Ещё одна из формальностей, которую все обязаны соблюсти.

— Ну… Вообще сегодня. Сказал, что хочет говорить именно с тобой.

Вздохнув, я запрокинула голову назад, шмыгнула носом и постаралась удержать слёзы.

— Н-нет, — мой голос дрожал. — Не сейчас. Мы должны хотя бы после… И не можем куда-то ехать ещё…

— Катюша, доченька, успокойся. Конечно, мы с ним договоримся.

— Пап, я могу…

— Если что, если сегодня он вдруг нарисуется в Красногорске, я обещаю, запру его в трактор, и он не выйдет до конца церемонии, — отец одобряющие погладил меня по плечу. Я всхлипнула, почувствовав, как с глаз упали слёзы. Затем через силу улыбнулась — по ощущению, вышло так, будто я старалась растянуть толстый ремень.

— В этом я тебе помогу. Будет нужно — сама закрою его где угодно, чтобы у тебя потом не было лишних проблем.

Оглядываясь в поисках платков, я подумала о том, что Антон не хотел бы на своей прощальной церемонии лишних конфликтов. Но, с другой стороны, чтоб в неё кто-то вмешивался — тоже.

Если уж на то пошло, он вообще не хотел умирать.

Чёрная дыра внутри меня снова дала знать о себе мучительным чувством высасывания и опустошения всего, что ещё два дня назад имело важный смысл. Боль в очередной раз пронзила меня, едва не заставив согнуться. Сделав длинный глубокий вдох, я мысленно посчитала до десяти и сжала в ладони найденную, наконец, пачку бумажных платков.

Вынув оттуда два, я подошла к столику, где стояла моя раскрытая сумочка, бросила туда упаковку и защёлкнула замок. Затем повернулась к отцу.

— Встретимся в прихожей через пять минут, пап.

Вот так. Необходимо покончить со всеми формальностями.

В полдень на Красногорском кладбище собралось много народа. Несмотря на солнце, было не по-летнему холодно, и большинство пришли в куртках. Казалось, вместе с уходом Антона поникла даже погода, а огромная звезда, вокруг которой вращалась наша планета, внезапно потеряла способность дарить тепло.

Я лишилась даже такого тепла.

Время шло медленно, а происходящее походило на жуткий сон, сюжет которого сжигал до костей.

Согласно ему, мне предстояло, застыв, подобно восковой фигуре в музее, сидеть в центре толпы, окружившей гроб, у самого его изголовья и смотреть на такое знакомое, но ставшее бледным до неузнаваемости лицо, черты которого до ужаса напоминали Антона. Но, несмотря на сходство, это всё-таки был не мой муж — не тот, каким я его всегда знала. Всего лишь оболочка, в которой больше не было души. Пустой манекен — всё, что осталось от того, кого я любила и знала с тринадцати лет. Лента на лбу, дорогой чёрный костюм с роскошной белой рубашкой и букет роз: молочного цвета лепестки с кончиками такими багровыми, будто их макнули в кровь.

Взор вновь закрыла пелена тумана. Судорожно сжав в руке платок, я почувствовала, как Марго, с самого начала церемонии сидящая рядом и обнимающая меня, сомкнула руки сильнее. Сейчас это помогло мне справиться с собой. Я прикусила нижнюю губу и уставилась на бордовую обивку гроба, стараясь смириться с тем, что в последний раз люди запомнят Антона в «официальном костюме» — одежде, которую он не особенно и любил.

— Катюш, ты же сама знала — на торжественных мероприятиях ему нравилось выглядеть красиво, — твердили мне вчера в один голос папа, мои братья Саша и Гриша, а также приехавший из Питера брат Антона Женя (второй брат, Лёша, из Воркуты приехать не смог), когда мы решали, в чем будет погребён мой муж. Утирая слёзы, я соглашалась с этим, добавив только, что этим он «соблюдал приличия, этикет и дресс-код». Я не стала обижаться на Сашу за неуместное сравнивание «торжественного мероприятия» с похоронами, понимая, что некорректное выражение брат использовал совсем не со зла. Но общая мысль до меня дошла, и её я не могла не принять: Антон вряд ли бы позволил себе явиться на выступление с важным докладом в майке и джинсах. Также и здесь. И это мне сейчас, чтобы успокоиться, вновь пришлось напомнить себе.

Начались прощальные речи — громкие и одновременно нудные высказывания коллег с нашего отдела и других сотрудников НИИ. Все они, как один, восхваляли Антона и перечисляли его научные достижения, твердили о невосполнимой утрате и горько сетовали на его «слишком ранний уход». Я едва в это вслушивалась. Не было даже ни сил, ни желания поднимать голову и распознавать, кто именно и что говорит. Лишь невидимый счётчик в сознании машинально отмечал знакомые голоса. Гаврилюк, Белоконь, Кудряшов, лаборанты, кто-то ещё… Все эти люди не являлись Антону родными. Коллеги, приятели — после всего произошедшего их жизни останутся такими, как прежде. Не пройдёт недели — а то и меньше — как лёгкая скорбь их развеется, словно туман, а потрясение, вызванное внезапной гибелью сотрудника, затмят обыденные проблемы. Никому больше не будет дела до того, что Антон Бирюченко жил когда-то на этом свете, говорил с ними, смеялся. Что с того, что он оставил после себя множество публикаций? Они принадлежали науке. Достояния мирового научного сообщества, плетущего огромную нейронную сеть прогресса. Какое это отношение имело к Антону, как к человеку? Да, все будут знать его имя. Но это не то же самое, что знать его самого. Всего лишь ещё одно имя в истории, чёрным шрифтом по белому фону. Или наоборот, неважно. Имя на мёртвом листе. То, которое ничего не будет значить для тех, кто не был близко знаком с обладателем.

«А возможно, — раздался в голове страшный голос, — кто-то из них как раз пожелал Антону смерти и отправил его в зону действующего напряжения».

Меня пробрала дрожь. От чувства, что убийца мужа может сейчас находиться здесь, скрывая за маской грусти удовлетворение от проделанной работы, мне стало совсем нехорошо. С трудом я поборола тошноту.

Папа, который сидел слева от меня, встал, чтобы произнести свою речь. От того, что его место временно опустело, к горлу вновь подступили рыдания, и я ближе прижалась к Марго. Но когда отец стал говорить, мне всё-таки не удалось их сдержать. В отличие от формальных фраз посторонних людей, слова тех, кто больше всего знал моего мужа, как прекрасного человека, били точно в цель и ранили каленым железом. По этой же причине я еле как дослушала выступление Жени Бирюченко и Тима. Отличный зять, брат, друг… Слова искренние, пропитанные правдой. Той, от которой некуда было деться.

Когда все желающие высказались, к гробу потянулась длинная вереница прощающихся. Они подходили к телу умершего, касались его, поправляли одеяло, клали цветы. Многие затем говорили слова утешения мне. Среди тех, кто пожелал выразить соболезнования, я узнала нашу школьную учительницу биологии, свою одноклассницу и школьную подружку Таню, друга Антона из «МедЭйр» Всеволода, а ещё его университетского приятеля Олега. Были и те, кого я знала только в лицо, а нескольких и вовсе не вспомнила.

Оказывается, лишь после смерти можно понять, как много людей сопровождало тебя на протяжении жизни.

— Дорогая, ты не… пойдёшь? — тихо и участливо прошептала Марго, указывая на гроб. Я покачала головой. Мысль о том, что мне придётся касаться безжизненных рук и холодного лба, казалась просто пугающей. Своего настоящего мужа я запомнила совершенно другим — весёлым, энергичным и полным жизни. Кожа его всегда была тёплой, руки дарили мне объятия, а на мои прикосновения он реагировал живо, с любовью. Тело, что находилось в гробу, им уже не являлось.

Но до того, как крышку закроют, кое-что нужно было сделать.

Встав, я сделала шаг вперёд. В который раз смахнув слёзы, вгляделась как следует в букеты. Отыскав тот самый, первоначальный, я выдернула его и тут же уронила. Кроваво-кремовые розы упали на землю. Если кто-то что и подумал — мне было всё равно.

В составе траурной процессии мы двинулись к вырытой яме, которой суждено было стать Антону местом вечного сна. Там, за той же оградкой, по левую сторону в ряду покоились его родители и дедушка. Вверху над семейной могилой раскинулись изумрудные сосновые ветви. Я вспомнила, как всего несколько лет назад присутствовала с мужем на похоронах его матери, и держала его за руку. Почему же ему суждено было встретиться с нею так рано? Ужасная, несправедливая ошибка…

А главное — не случайная.

Я вздохнула, почувствовав, как в лёгкие проникает сырой кладбищенский воздух. Об этом сейчас думать не время.

Крепко держась за руки Марго и папы, я подошла к краю могилы. Холод пробирал так, что от платья, ветровки и колготок не было никакого толку — но меня уже ничего не волновало. Ничего, кроме разворачивающейся передо мной сцены.

Сотрудники ритуальных услуг — крепкие парни в чёрном — принялись на ремнях опускать гроб в вырытую прямоугольную яму. Когда он с глухим стуком, наконец, ударился о дно, мне показалось, что это моё собственное сердце, перевернувшись, врезалось в рёбра и получило сильный ушиб.

Марго и отец отпустили мои руки почти одновременно. При этом подруга погладила меня по плечу, а папа ласково потрепал по спине. Я понимала, чего они хотят.

Шаг, другой — и вот я у холмика земли. Наклоняясь, беру её небольшую часть и подхожу к краю пока ещё не засыпанной могилы.

Всёмоё тело резко превратилось в чугунное — непонятно откуда взявшаяся сила вдруг навалилась на меня с такой невероятной тяжестью, что на мгновение я даже подумала, что падаю. Но нет. Когда наваждение прошло, я обнаружила, что стою и смотрю в яму, где виднелась бордовая крышка гроба.

Вот и всё. Всему в этом грёбаном мире приходит конец.

Я взмахнула рукой, наблюдая, как мелкие комья земли летят прочь, чтобы через мгновение со стуком разбиться о дерево — вместе с моими желаниями и верой в счастливое будущее.

Казалось, я сама лежала там, внизу, в темноте. И это меня закапывали сейчас — меня, прежнюю. Счастливую, любящую и любимую жену. Ту, которая понятия не имела, что может лишиться второй половинки души так рано, внезапно и очень жестоко.

И, чёрт, я хотела остаться там вместе с ней. Почему я всё ещё здесь?

Едва не споткнувшись, я отступила назад, где меня тут же схватила и вновь обняла Марго. Я поняла, что снова плачу.

Совсем рядом раздались шаги и позвякивание. Открыв глаза, я заметила, что к нам идёт Тим. В одной руке у него была бутылка, а в другой — вставленные друг в друга пластиковые стаканы. Когда друг подошёл близко, папа забрал у него это всё, а Марго, мягко отстранившись, позволила своему мужу обнять меня тоже.

— Милая, как ты? — заботливо и немного растерянно спросил он.

— Нормально… насколько возможно, — глухо пробормотала я.

Почувствовав, как Тим махает правой рукой, я поняла, что он, скорей всего, делает какие-то жесты Марго и моему отцу. Сзади послышался звук открывания бутылки, а затем — громкий плеск, с каким жидкость ударяется о пластиковую ёмкость.

— Ничего. Главное сейчас — держись. Мы с тобой.

Я почувствовала прилив благодарности к другу. Сегодня он полдня, наравне с Женей, Сашей, Тихоном и его женой, занимался организацией похорон и поминок. Ещё Тим являлся главным ответственным за доставку еды, питья и спиртных напитков непосредственно сюда, и всеобщим координатором. Но, кроме того, именно ему я была обязана тем, что вообще смогла здесь присутствовать. Если бы не Тим, у меня бы той ночью были все шансы попасть в психбольницу.

— Вообще, спасибо всем вам. Столько всего пришлось сделать за короткий срок…

— Не стоит, Катюша, — друг отпустил меня, но ненадолго задержав руку на моем плече. — Антон был и моим другом. Почти что братом.

В голосе Тима слышалась горечь. И я отлично понимала, что он тоже, как и я, переживает потерю.

— Он как-то, шутя, говорил мне, что если умрёт молодым, то все хотя бы запомнят его в самом расцвете сил. Лучше так, чем дряхлым стариком, который ходит под себя.

Несмотря на слёзы и раздирающее душу горе, я улыбнулась и кивнула.

— Да, он мог такое сказать.

Слова, употреблённые по отношению к Антону в прошедшем времени, неприятно царапнули желудок. Нет, к этому я пока не готова привыкнуть.

— Он ещё и угорал, что хочет, если что, прощальную песню «Беспечный ангел». Ну «этот парень был из тех…»Мы даже представить тогда не могли, что всё так и будет, — друг покачал головой.

В этот момент к нам подошли Марго, папа и мои братья. В руках все держали заполненные наполовину тёмно-бордовой жидкостью пластиковые стаканы. Соблюдая осторожность, папа протянул один Тиму, а Саша — мне. Я с признательностью кивнула брату. В ответ он подарил мне тёплую улыбку. Пятидесятилетний нынче мужчина крепким телосложением и чертами лица очень походил на папу, но в то же время являлся единственным из четырёх детей, кто унаследовал мамины голубые глаза и русые волосы.

Директор своей небольшой клининговой компании, он приехал поддержать меня вместе с женой Олей и пятнадцатилетней дочкой Настей, моей племянницей.

Второй мой брат, сорокавосьмилетний Гриша, стоявший сейчас рядом с ним, был такой же кареглазый и черноволосый, как я и Лена. Будучи не менее любящим старшим братом, он, отпросившись на день со службы, прибыл из Москвы сегодня в полдень, взяв с собой лишь тринадцатилетнего сына Мирона. Его жена Ира приехать не смогла. Так же, как дочь Евгения и зять, несколько месяцев назад ставшие родителями. Лена, уехавшая в командировку, к сожалению, тоже отсутствовала.

— Почтим же ещё раз память Антона, — Тим благоговейным жестом поднял стакан. — Лучшего друга у меня и быть не могло. Не спорю, он казался серьёзнее меня, но был просто более сдержанным. Шутник, прирожденный лидер. Мы все знаем, каким был Антоха, и таким его запомним навечно. Выпьем же за него.

— Дело говоришь, Тимоха, — одобрительно сказал папа. Марго согласно кивнула.

Не чокаясь, каждый опрокинул свою порцию виски. Я всхлипнула. Ещё совсем недавно, но уже в прошлой жизни Антон также был рядом с нами, веселился, притворно злился на подколы Тима и, слыша его дурацкие шутки, закатывал глаза. Всего какие-то два дня, разделившие всю жизнь на «до» и «после».

Мне казалось, что Антон где-то рядом. Вдруг он действительно сейчас стоит тут, невидимый, и смотрит на нас с доброй улыбкой? Может, даже позади меня?

Неосознанное, иррациональное желание увидеть мужа стало вдруг так велико, что я даже обернулась. Разумеется, рядом никого не было. Одна пустота. Если загробная жизнь и существовала, то Антон, наверное, уже отправился в рай.

Где-то высоко в небе запели птицы. По моей щеке скатилась очередная слеза.

— Смотрите! Толпа уже вся отступила. Дядя Сёма, нам нужно идти, подарить, наконец, Антохе наши веники, — сказал Тим, имея в виду себя, меня и Марго. Помахав моим братьям, он двинулся в сторону оградки, под одну из сосен — туда, где ждали своего часа коробки с искусственными цветами и венками. После того, как Марго, подойдя, взяла меня за руку, мы обе отправились следом за ним.

Каждый из нас взял по одной композиции. Мне достались живые белые розы. Их сладкий запах напомнил мне о первом свидании с Антоном в летнем кафе, и сердце в который раз горько сжалось.

Холмика и деревянного креста почти не было видно за многочисленными венками и цветочными композициями. Тим оказался прав: народу возле могилы и впрямь осталось немного — многие уже двинулись к выходу, готовясь с минуты на минуту отправиться на поминки. Когда мы подошли, по другую сторону находилось всего три человека. Друзья предложили мне положить розы последней — поверх множества громоздких венков и букетов. Оставив на могиле Антона и свои еловые венки́, Марго и Тим по очереди обняли меня.

— Милая, мы подождём тебя тут, — Марго кивнула в сторону рядом с оградкой, после чего оба двинулись в указанное место.

Больше у могилы никого не осталось. Я, крепче сжав цветы, судорожно выдохнула и шагнула вперёд. В этот момент человек в серой толстовке и надетым на голову капюшоном, который до этого стоял за огромным загромождением из венков, вышел оттуда. Вздрогнув, я чуть не выронила букет.

— Валя?! — вырвалось у меня. Капец, у этого парня просто талант внезапно выскакивать из неожиданных мест как чёрт из табакерки! Впервые за сегодняшний день я испытала досаду — хотя думала, что в силу эмоциональной опустошенности такое вряд ли будет возможно. Настолько мне не хотелось, чтобы рядом сейчас кто-то присутствовал. И почему он вообще прятался?

— Простите, Екатерина Семёновна, — стаскивая с головы капюшон, произнёс Валентин. Лицо его было серьёзным, мрачным и бледным. В синих глазах стояла печаль. — Я, к сожалению, не смог присутствовать на основной части. Прибыл недавно, минут десять назад. Извините, действительно не хотел вас напугать и мешать вам… Я уже ухожу.

— Ничего… — прошептала я и попыталась махнуть рукой, но получилось плохо — меня вдруг охватила странная слабость.

— Я… простите, мне неловко это говорить. Я соболезную вашему горю. Думаю… Может… Не знаю.

Голос вконец растерявшегося Вали, став окончательно подавленным, умолк.

Наверное, стоило что-то ему сказать, но мышцы рта отказались мне повиноваться. Во рту пересохло, и ещё почему-то появился солёный привкус. Может, весь алкоголь, что я сегодня выпила, решил подействовать именно сейчас?

С трудом сделав кивок, я наклонилась, чтоб положить розы на могилу Антона, поверх синтетических ёлочных веток, а когда выпрямилась, лаборант уже ушёл.

Голова пошла кругом. Задерживаться здесь, пытаясь осознать, что там, внизу, теперь лежит мой муж, мне не хотелось больше ни секунды. Мысли, ударяясь друг о друга, сбивались и путались. Валя в толстовке… Скрывался, как обычно, от всех… Перед глазами промелькнули кадры со дня рождения. Вот он смущается, получая подарки. Вот смотрит, как все играют в футбол. Наблюдает…

Я была уже рядом с оградкой.

Валя, который говорил со мной на том самом поле и ел хот-дог перед тем, как…

Во всём виновата просто гроза?

Как бы не так.

Взрыв аппарата гемодиализа.

«Они решили, что я главный… И потому захотели меня устранить».

Всплывшая в памяти фраза моего мужа была похожа на вспыхнувшую галлюцинацию, прозвучавшую с громким и страшным эхом. Пространство вокруг начало стремительно темнеть, и последнее, что я видела — бросившихся ко мне Марго и Тима.

* * *

— Я говорила, что не надо было нам далеко отходить! Вот нафиг я тебя послушала!

— Маргоша, я думал, ей захочется сделать это одной. Помилуй дурака старого.

Моего лица коснулось что-то холодное и мягкое. Кое-как открыв глаза, я увидела перед собой встревоженное лицо Марго. В её карих глазах плескалась тревога — которая через мгновение после того, как я очнулась, сменилась на облегчение. Я поняла, что это она обтерла моё лицо холодной водой.

— Катюша, дыши, милая. Всё будет хорошо, — раздался совсем рядом голос Тима. Окончательно придя в себя, я поняла, что друг придерживает меня, в то время как я полулежу на траве. — Ты нас напугала. Сможешь идти? Потерпи немного — и мы перейдём в другое, более тепло место. А то на земле как-то холодно.

— Я… да, смогу, — с помощью друзей я кое-как поднялась на ноги, но Тим всё ещё продолжал меня придерживать. — Кажется, я… мне надо…

— Кать, если ты не можешь ехать сейчас на поминки — давай мы отвезём тебя домой, — с сочувственным выражением лица Марго заправила мне за ухо прядь волос.

— Никто не станет тебя осуждать. И Антон бы не стал.

— Серьёзно, Катя. Без нас там, если что, справятся. Твой папа, мой и Женька с Тишкой. Хотя малого из этого списка можно убрать, он там ничего особо не решает…

Малого… Слово, подобно спичке от коробка, вспыхнуло в моей голове.

— Вы видели Валю? — внезапно вспомнила я. — Сейчас?

— Валю? — Марго, с беспокойством посмотрев на мужа, перевела взгляд на меня и пробормотала: — Ну да. Вроде проходил мимо. Мы больше смотрели на тебя.

— Он… он… мне надо с вами поговорить, — лихорадочно облизнув губы, прошептала я. — И ещё меня ищет следователь…

Марго вновь глянула на своего супруга, причём с видом, как будто хотела сказать «ты же понимал, что это будет». Я была уверена, что тот ответил ей подтверждением.

— Дорогая, мы поняли, куда ты клонишь. Мы обязательно это обсудим, обещаю, но не сейчас. Хотя бы не сегодня. Тебе нужно…

— Он тоже обещал мне, — покачала я головой, чувствуя, как к глазам вновь подступают слёзы. — Обещал, что с ним ничего не случится. И не сдержал обещание…

Я подняла глаза на Тима, понимая, что близка к истерике. Необходимо было держать себя в руках — но сил почти не осталось.

— Почему он так поступил? — всхлипнула я. — Почему вообще…?

— Катя, Антон не хотел этого, — свободной рукой друг приобнял меня. — Не меньше, чем ты. Не меньше, чем мы все.

Мне удалось подавить рыдания, но слёзы текли рекой. Боль вновь разрывала меня — совсем как в ту ночь, когда Тим и Марго привезли меня с дачи Мальковых к отцу и Тиму пришлось остаться со мной ещё и на весь следующий день — Марго взяла на себя обязательство выйти на работу.

И сейчас я опять позволила друзьям себя увести.

Глава 20

На поминки в итоге я так и не отправилась. Хоть я и была твёрдо настроена быть сильной, от представлений сидения за столом, глядя на фото улыбающегося Антона с чёрной лентой в углу, и слушания речей о нём в прошедшем временимне, к своему стыду, снова делалось плохо. Тим с Марготоже единогласно были настроены отправить меня отдыхать.

Оказавшись к обеду в квартире, где прожила семнадцать лет жизни, я отправилась в свою бывшую комнату и легла на кровать, надеясь, что посплю часа два, а затем-таки найду в себе силы отправиться в арендованное на сегодня кафе, где проходили поминки. Едва моя голова коснулась подушки, я провалилась в чёрный тяжёлый сон без сновидений. А когда проснулась от непонятного стука, в окно лился утренний свет.

— Катюша, доча! — послышался звук отворяющейся двери. — Ты уже не спишь?

Я слабо простонала. Папа, как всегда, в своём репертуаре. Разбудить, чтобы спросить, проснулась ли я.

— Бедное дитя мое, — вздохнул отец, подходя к моей кровати и садясь на её край с удручённым видом. — Вставай, иди кушать. Марго там завтрак приготовила.

— Она… уже тут?

— Они с Тимом приехали в семь. Мальчики мои — братья твои, в Москву вернулись вчера, у них там сегодня срочные дела — а ребятки остались. У Лёвки ночевали. Катюш, они вчера в ресторан приехали под конец — подождали, пока Гриша сюда не приедет. И то уходить не хотели. А сегодня вот с утра здесь. Мы все по очереди к тебе заходили. Сашка тоже вчера вечером заглянул.

— Пап, я… спасибо вам за заботу, правда. Но я не… со мной всё в порядке. Ладно, почти, — сколько бы я ни пыталась придать этим словам правдоподобности, они всё равно звучали фальшиво.

— Ох, — отец слишком уж внимательно посмотрел на меня. Совсем как в детстве, когда я болела гриппом или ангиной. — Ничего. В твоей ситуации это неудивительно.

— Папа, хватит, — неожиданно раздражённо произнесла я. Почему он снова напоминает про всё?

— Хорошо, Кать. Извини. Я, в общем, почему ещё тебя разбудил… Помнишь про следователя?

Невольный стон, который у меня вырвался, говорил, видимо, сам за себя.

— Да… Придёт он сегодня, в одиннадцать. Знаешь, прикол какой? Тимка сказал — мент этот вчера сюда заявился. Хотел, доча, с тобой потрындеть. Дозвониться до тебя не смог. Кстати, телефон твой нашли — он сломался.

— Опять, — равнодушно констатировала я.

— Ничего, Тима обещал починить… Так вот, он вчера следака этого выставил. Сказал, у тебя после похорон шок и стресс, позволить говорить с тобой он не может. Мне это рассказывал — злился прям. Думаю, настоял бы мент на своём — точно бы его разнес.

Я слабо улыбнулась.

— Это на него похоже… Только снова могли быть проблемы.

— Ой, доча, права ты. Тимоха с полицией — отдельная тема. Я вижу — он тоже страдает, хоть явно старается не показывать. Антоха был его другом со школы… Они напоминали меня и Лёвку, — покачав головой, он добавил, — Прости ещё раз.

— Не извиняйся, пап. Я всё понимаю.

— Вот… Ладно, доченька. Мне пора на работу — а то сожрут вместе с трактором. И так задержался, как мог.

— Спасибо, папа, — отец обнял меня, я ответила ему тем же. — Люблю тебя.

— И я тебя, доча.

В одиннадцать я, умывшись, переодевшись и кое-как позавтракав, сидела на диванчике за кухонным столом. Слева от меня расположился Тим, а дальше, у края — Марго. Напротив нас же, на табурете восседал следователь. Относительно молодой (от силы ему можно было дать тридцать, никак не больше), он обладал узким лицом с точеными чертами, бледной, гладко выбритой кожей и чёрными шелковистыми волосами, разделёнными на ровный пробор. Прическа явно была сделана с помощью недешевого геля-фиксатора. Рубашка из синего шёлка плотно облегала натренированную фигуру и изумительно сочеталась с укладкой. Я мысленно предположила, что для молодых коллег женского пола майор Стрельцов Игорь Иванович, как он представился, является воплощением героя-красавца из сериалов про отважных полицейских.

Перед собой молодой человек положил чёрную кожаную папку. Глядя на нас, он принялся не спеша её развязывать.

— Я хочу тоже выразить вам соболезнования, Екатерина Семёновна, — начал вещать он. Голос у молодого майора тоже оказался приятным — эдакий юношеский тенор. — Вчера мы получили предварительные результаты расследования. И на их основании предполагаем, что смерть вашего мужа, Антона Бирюченко, не носила криминальный характер. Единственные, кому можно предъявить обвинения — владельцы данной ЛЭП. Можно заказать экспертизы, которые уточнят, соблюдались ли при её установке нормы и правила безопасности. Если выявят нарушения — конечно, их привлекут к уголовной ответственности. А ещё — я признаю, не сильно в этом разбираюсь, но, насколько слышал, на случай обрыва кабеля у них должны быть установлены защитные системы.

— Позвольте добавить, — вмешался Тим. — Я вообще инженер в других областях, но в электрике немного разбираюсь. Вы сейчас имели в виду датчики, при которых после замыкания подача тока прекращается. Но при их неисправности этого может не произойти, что и случилось. Исправность подобных сетей в пригородных посёлках и деревнях везде оставляет желать лучшего. Не говоря о технических проверках. Искать ответственного «в верхах» можно долго.

— Так и есть. Что ж… накануне в Зелёных Холмах действительно была гроза. Провод сорвало, такое бывает. Мы осмотрели место смерти Антона Сергеевича сразу, как там всё обезвредили. До конца не просохшая земля. Там были лужи, которые находились под электричеством.

— Причём площадь поражения у такой лужи метров восемь, — заметил Тим, едва заметно покосившись на меня.

— То, что Бирюченко погиб только на обратном пути, а не сразу, как он туда только полез, объясняется тем, что изначально он мог сразу забраться на камень и пропустить тем самым опасные участки земли, — вздохнул Стрельцов.

— Так и было, — тихо сказала я, вспомнив, как Антон забрался на валун. — Но я считаю, его убили.

Я почувствовала, как вздрогнул Тим. Услышала, как тихо ахнула Марго. И боковым зрением увидела, как друзья переглянулись между собой.

Следователь заинтересованно подался вперёд.

— Екатерина Семёновна, это серьёзное заявление. Почему вы так думаете? У вас есть конкретные подозрения на кого-то?

Сильно сжав голову руками, я наклонилась и шумно вздохнула. Сказать майору правду? Но тогда придётся объяснять всё, в том числе упоминать о задании Марго и Тима, чего я точно не могла сделать. Словно прочитав мои мысли, Тим под столом на короткий миг сжал мою ладонь своей.

— Не то чтобы… Просто… Кто-то ведь мог отправить Антона туда. Тот, кто мог заметить там провод и никому не сказать, — я шмыгнула носом. Он ведь… это было его увлечение. Собирал коллекцию из образцов горных пород и минералов. Об этом знали все.

Внутри вскипела горькая ярость. Как же теперь я ненавидела эти чемоданы и камешки! Незаметно я постаралась вытереть уголки глаз. Тим снова взял меня за руку — на этот раз мягко, но уверенно. Сжав его крепкую ладонь, я с неимоверным трудом взяла себя в руки.

— Там было дерево, которое загораживало обзор, — сказала Марго. — Я вам говорила об этом позавчера.

— Помню, Маргарита Анатольевна. Остальные свидетели утверждают то же самое — или просто твердят, что ничего не видели.

— Те холмы, правда, были далеко. Мы до этого во дворе отмечали, а на поляну вышли в футбол поиграть.

— Мы это видели. От места вашей игры до гор и столбов ЛЭП ещё метров десять-пятнадцать. Да и примерное время смерти Антона Сергеевича — около десяти вечера. На улице темнеет, видимость ухудшается.

— Валя, — прошептала я, помотав головой.

— Валя? — переспросил парень. — Вы имеете в виду Валентина Малькова, хозяина дачи?

Я кивнула, не зная, как сформулировать мысль. Но к счастью, молодой следователь продемонстрировал догадливость, чем навёл на мысль, что продвижению его карьеры способствуют отнюдь не красивые орехового оттенка глаза.

— Я так понял, вы намекаете на Валентина и его мать? Мне ясен ход ваших рассуждений, Екатерина Семёновна: Мальковы, как владельцы дачи, проживающие там, должны были первыми заметить аварию. Но это ещё не всё. Как вы верно подметили, про увлечение вашего мужа знали все, в том числе Валентин. И опять он, как местный житель, главный подозреваемый!

— Мать Вали как-то странно выразилась! — вскричала я, вспомнив. — Что-то вроде «ваш муж больше не вернётся»… Потом оказалось, она имела в виду другое…

— И последнее, — сцепив пальцы в замок, майор вытянул их и в упор посмотрел на меня. — Многие ваши коллеги предполагают, что вы давно нравитесь Валентину как женщина.

Я почувствовала раздражение — и одновременно отчаянный ужас.

— Это обычные слухи, — поспешил ответить Тим. — Знаете, как в коллективах бывает — фигню несут про любого. Подозревают в любовных связях, тайных романах…

— Знаю, Тимофей Львович. Но всё-таки, Екатерина Семёновна, позвольте услышать ваш ответ.

Я вздохнула.

— Согласна с Тимом. Лично я поддерживала с Валей только формальные отношения. Каких-либо однозначных шагов он в мою сторону не делал.

— Но почему вы сразу назвали его?

— Уважаемый… ээ… следователь, — перебил нас Тим. — Может, у меня воображение разыгралось, но складывается чувство, что вы сейчас Кате хотите приписать тайные отношения с Валей. А потом ещё вывернуть, что это она мужа на смерть отправила, чтоб соединиться с любовником.

Моё сердце сжалось от ожидания возможного последствия Тиме за столь дерзкий выпад. Однако парень вполне миролюбиво ответил:

— Каких только версий не бывает. Но в любом случае сразу скажу: даже если кто-то — Валентин или ещё кто — знал про лужу и провод и специально отправил туда Антона Сергеевича, этого уже никто не докажет. Только если… Екатерина Семёновна, ваш супруг не сказал вам случайно, кто подсказал ему про холмы?

Я помотала головой.

— Впрочем, это бы всё равно не помогло… И мы не можем ничего предъявить Мальковым. Даже то, что они могли знать про кабель, потому что и мать, и сын утверждают, что ночевали в московской квартире, а в посёлок прибыли рано утром. Въезд со стороны улиц, не леса — сорванный кабель там невозможно было заметить. То, чего они видели или не видели — нельзя доказать. Про остальных — так же. Да и если предположить, что некто заинтересованный на самом деле сообщил вашему мужу про место, и это услышали — подозреваемый легко отвертится, что он ничего не знал, и предъявить ему будет нечего. В связи с этим предупреждаю — дело, скорей всего, будет закрыто, а смерть Бирюченко пойдет как несчастный случай. Ещё раз сочувствую вам. Но, может быть, раз вам, кроме Мальковых, некого подозревать — так оно и есть?

Поднявшись, он протянул мне визитку.

— Если появится, что ещё сказать — звоните.

Как только мы проводили его до прихожей, я, закрыв за ним дверь, повернулась к друзьям.

— Ну что…

— Постой, — Тим, подойдя к глазку, заглянул в него, и, удостоверившись, что Стрельцов ушёл, сказал:

— Вот теперь можно говорить.

Марго едва заметно покачала головой.

— До сих пор не переношу ментов. Как вспомню их морды протокольные, брр! Кстати, детка, я уже и забыл твоё отчество!

— Ага… А тебе вообще официальное обращение не идёт.

— Ладно, — дрожавшим голосом сказала я. Друзья моментально пресекли диалог. В прихожей воцарилась тишина. — Ладно. Пусть он говорит так. Но вы-то, агенты ноль-ноль-семь! Вы точно знаете, что с Антоном всё… не было случайно. Не бывает таких совпадений! И Валя… Он ещё и на кладбище себя странно вел. То есть он всегда застенчив, но вчера…

Я закрыла глаза от бессилия.

— Просто скажите. Я знаю, у вас не может не быть списка возможных подозреваемых. Скажите только одно: Валя туда входит?

Тим, встав рядом с Марго, многозначительно посмотрел на неё. Затем оба — на меня.

— Не будем врать тебе, Катя, — тихо сказала подруга. — Да.

— Но вовсе не по причине того, нравишься ты ему или нет, — вставил Тим. — Мы следили за ним ещё до смерти Антона.

Меня охватило необъяснимоечувство. Оно напоминало подавленность, только в разы хуже. Когда настолько хочется выть и кричать, но ты понимаешь, что это бессмысленно, и вся невыплеснувшаяся энергия уходит вовнутрь, придавливая изнутри вместе с комом проблем.

А их сейчас хватало. Помимо всего прочего, майор только что заставил меня заново пережить обстоятельства того вечера. Если изначально я думала, что смогу рассуждать о том, кто мог намеренно лишить моего мужа жизни — теперь оказалось, что нет. У меня вновь закружилась голова. Казалось, не то, что говорить, даже сохранять вертикальное положение требовало неимоверных усилий.

— Хорошо, — выдавила я. — Понятно.

И прежде, чем друзья успели сказать что-то ещё, я, стараясь не шататься при ходьбе, чтоб снова не упасть и не вызвать у всех панику, отправилась в свою комнату.

Глава 21

Все следующие дни до воскресенья я вставала с кровати, только чтоб сходить в туалет либо умыться. На остальное не оставалось ни сил, ни желания. Даже на то, чтобы принимать пищу. Это было похоже на состояние анабиоза — настолько приближено к нему, насколько в него вообще может впасть человек. Отвернувшись к стене, я сворачивалась в клубок и спала, либо просто смотрела в стены, в потолок, по сторонам, иногда принимаясь плакать. Когда становилось совсем невыносимо и требовалось срочно забыться, я доставала из-под кровати бутылку коньяка и глотала его прямо из горла, чувствуя, как горький вкус спирта пытается прижечь огромную кровоточащую рану внутри, подобно тому, как в Средние века лечили увечья. Эффект был примерно такой же: мнимоевременное облегчение и дальнейшие негативные последствия в виде похмелья с тошнотой, головной болью, а главное — никуда не уходящей пугающей пустотой, на месте которой ещё недавно был любимый муж и наше взаимное счастье. Я до сих пор не могла и не хотела принять, что этого больше не будет. Каждый раз я просыпалась с надеждой, что всё произошедшее за эти дни — не более, чем дурной сон, и сейчас я окажусь в своей спальне, рядом с Антоном, который, как обычно, обнимет меня, поцелует и посмеётся над тем, какой бред мне приснился. А потом мы вместе пойдём пить кофе и собираться на работу, радуясь новому дню.

Так было всегда — все годы брака и четыре года до свадьбы. И больше не будет. Из-за какой-то глупой, совершенно глупейшей случайности, которая забрала у меня мужа. В таком свете казалось уже не столь важным, подсказал кто Антону отправиться в смертельно опасное место или нет. Главным казалось одно — он ушёл туда, откуда больше не вернулся.

После смерти мамы семь лет назад мне тоже было трудно. Но когда люди умирают от болезни, это воспринимается более спокойно — хоть сама утрата и не менее болезненна. Другое дело — когда ещё минуту назад здоровый молодой человек на твоих глазах просто так становится трупом. Можно было кричать, обвиняя судьбу в несправедливости, бить стены, мебель, и задавать всему миру вопрос: «Почему? Почему вы отняли его у меня так нелепо и быстро?» Но ответов и оправданий я никогда не дождусь.

Хотелось спрятаться от всех, даже от себя, чтоб только ничего не чувствовать. Иногда — обычно в моменты после пробуждения от кошмаров и других снов об Антоне — моя кровать казалась мне слишком просторным и открытым местом, и тогда я отправлялась спать в ванную. После ночей, проведённых на дне белой эмалированной ёмкости в позе зародыша, у меня болела спина, да и всё тело, но это было не так уж важно. Гораздо хуже оказывались мысленные возвращения в тот вечер. Вновь и вновь сознание воспроизводило сцену, где тело Антона дернулось от высоковольтного разряда, и я, с трудом дыша от боли, каждый раз терзала себя: может, это я виновата, что отпустила его туда? Заметь я вовремя оборванный провод, он бы не погиб. Сразу же после этого я чувствовала горькую запоздалую злость: почему и другие ничего не видели? Почему в компании, где были Зина и Слава, не предупредили Антона раньше? Они ведь первыми разглядели кабель. Всего на секунду, до его рокового шага — и ничего бы не случилось.

Тим и Марго бывали здесь каждый через день. Помимо того, что один из них мог зайти и просто посидеть рядом, они ещё каждый день приносили мне еду, заставляя кушать буквально с ложки. Проглатывать пищу я заставляла себя с трудом — только из уважения к тому, кто это делал. Во время завтрака по причине совместного жительства это всегда оказывался мой папа. Я знала, что он и друзья, когда бывали здесь, постоянно перешёптывались между собой, с тревогой обсуждая меня. Выходя в ванную, я замечала, как при моем появлении они тут же обрывали разговор, а их косые взгляды продолжала чувствовать, даже поворачиваясь к ним спиной.

В воскресенье вновь приехали Саша и Гриша. Тогда я впервые с момента похорон вышла из дома, чтобы снова вернуться на кладбище: со дня смерти Антона прошло девять дней. Розы, оставленные мною, уже завяли, но глиняный холмик земли был ещё свежим и рыхлым. Людей пришло значительно меньше, чем на похороны, зато они в основном были близкие. Там же, за столиком в беседке, мы и устроили небольшие поминки, где я наконец-то заставила себя поесть самостоятельно. Правда, немного — всего один блин и одну конфету. Но с чего-то нужно было начинать.

Людское общество, от которого я успела немного отвыкнуть, как показалось, дало мне небольшую толику сил. Однако вернувшись домой, я снова почувствовала желание замкнуться одной в своей комнате и не выходить из неё неопределённое время.

Кровать отозвалась знакомым скрипом. Растянувшись на ней, я уставилась в окно. Всё-таки удивительно: я съехала с этого помещения девятнадцать лет назад, но за прошедшие годы, что комнатка пустовала, она почти не изменилась. По крайней мере, мебель. Всё тот же небольшой шкаф в пространстве между окном и кроватью, а перед окном — старый письменный стол со стулом. Даже настольная лампа осталась старой — тяжёлая, с изогнутой ножкой и бронзового цвета подставкой. Образец конца девяностых, появившийся у меня в старших классах. Вот только шторы на окне сменились, да и тополь, выросший выше нашего пятого этажа, который при сильном ветре будил меня ударами ветвей в стекло, срубили. Пианино тоже давно продали, а от плакатов, когда-то висевших на шкафу, остались только едва заметные следы скотча.

После того, как я переехала в Москву, мама сделала из моей комнаты помесь хранилища и гостевой. Я знала, что в углу за изголовьем кровати стоят две большие картонные коробки — склад всех уцелевших вещей моей юности. Помню, как из любопытства заглядывала туда два или три года назад. Игрушек было немного: все более или менее приличные давно были розданы племянникам, а большинство выкинуты.

Сохранились игры с приставки «Денди», рабочий плеер с кассетами, два тамагочи, тетрис, растянутые пружинки-радуги, коробка с вкладышами от жвачек «Love is», старый ридикюль с бусами и заколками, коробка с фишками, а также потрёпанный плюшевый заяц, который мне на семилетие привезла из Москвы Лена. Ещё, помимо этого, там были кипы моих школьных дневников и тетрадей за разные классы, включая музыкальную школу.

Из коридора доносились голоса Саши и Гриши — братья о чём-то спорили. Мне было всё равно, о чём. Я перевела взгляд на потолок, где висела такая знакомая люстра с плафоном из трёх рожков, а затем повернулась на бок, вспоминая о том, как много лет назад, на этой самой кровати, я тоже страдала по Антону. Только тогда — от безответной любви к нему, а сейчас — из-за его смерти.

Тогда всё можно было изменить. Сейчас — нет.

Я услышала, как дверь отворилась. На секунду в комнату ворвался обрывок фразы Гриши, в шутку посылающего брата. Затем звук шагов, и всё стихло.

— Катюша, — узнала я голос Марго. — Мы… пришли забрать тебя домой.

Я не ответила. Через пару мгновений оба, подойдя, присели ко мне на кровать — та скрипнула под их весом.

А потом почувствовала, что меня гладят по плечу.

— Поезжайте без меня, — пробормотала я. — Здесь тоже мой дом. Со мной всё будет нормально.

— Милая, ты права, — раздался голос Тима. — Но там мы сможем быть ближе к тебе. Насчёт работы сама знаешь: когда ты выкинула с гроба цветы Гаврилюка, тот даже не крякнул. Наоборот, дал тебе длительный отгул. Если хочешь, он его продлит. А сейчас тебе нужны мы.

С горечью я повернулась. Как только моё лицо встретилось с их лицами, друзья оба помогли мне подняться и сесть на кровати.

— Я… не знаю, смогу ли вернуться в квартиру, — прошептала я, чувствуя, что к глазам подступают слёзы. — Как буду там находиться. Там всё будет напоминать о нём.

— Мы можем пока предложить тебе жить у нас, — сказала Марго, гладя меня по спине. — Но рано или поздно тебе всё равно придётся там побывать.

— Марго права, — кивнул тоже обнимающий меня Тим. — Бегать — это не выход. Поэтому существует и другое предложение — мы можем пока пожить у тебя.

Сморгнув слёзы, я вытерла глаза, шмыгнула носом и покачала головой.

— Спасибо, ребята. Но мне не хочется создавать вам ещё одни неудобства.

— Вы с Антохой купили хату не для того, чтоб ты избегала там находиться. Даже знай он, что с ним что-то случится — он не счёл бы это для тебя веской причиной скитаться и бомжевать. Смотри, тот свет от возмущения перевернёт, — заявил Тим.

Всё ещё плача, я невольно улыбнулась.

— Ещё представь, сколько лишних километров ты намотаешь, когда станешь ездить на работу отсюда и с работы — сюда. Сразу предвосхищение твоего возможного безумного плана!

— Всё-то ты угадал.

— Давай так: сегодня переночуем у тебя, — предложила Марго, приглаживая мои волосы. — А дальше — посмотрим. Останемся на такой срок, какой захочешь. Но если совсем будет невмоготу, тогда… Ладно, тогда и будем разбираться. Но я думаю, всё будет хорошо. Идёт?

Протянув свободную левую руку, она сжала своей ладонью мои.

Кивнув, я положила голову на плечо Тима, понимая, что уже завтра заверю друзей, что смогу оставаться одной. За эти дни они и так много сделали для меня, неловко было бы и дальше обременять их собой, своим состоянием и горем. К тому же я понимала, что сейчас должна сделать определённый шаг — начать учиться жить дальше. Навсегда от себя и от мира впрямь не сбежишь, где бы ты ни был.

И всё же от осознания, что рядом те, кому небезразлична моя судьба, на душе становилось легче. От того, что Марго и Тим были здесь, обнимали меня и говорили со мной, внутри у меня начала появляться уверенность, похожая на островок суши посреди океана: затопленный волнами боли, он вновь восстал из глубин. Пусть не такой, как и прежде, но уцелевший и непобедимый.

* * *

В итоге всё же вышло так, что ночь я провела в квартире Марго и Тима в Теплом Стане, на восьмом этаже многоквартирного дома, а к себе поехала на следующий день, твёрдо намеренная готовиться к выходу на работу — так я сказала друзьям. Произнести вслух то, что мне нужно ещё разобрать вещи Антона, я не смогла. Однако и Тим, и Марго поняли это по моему виду без слов.

— Милая, тебе точно не нужна помощь? — мягко спросил Тим, когда мы все трое сидели на кухне.

— Спасибо, но… да. Точно, — постаралась я кивнуть головой как можно увереннее.

— Хорошо. Подвезти тебя?

Я опустила голову. Бежевый «Фольксваген Тигуан» Антона, на котором мы прибыли на дачу Мальковых, был пригнан Гришей на своё место на парковке у нашего дома ещё на прошлой неделе. Моя собственная «Ауди А4 Б8» цвета металлик, приобретённая в своё время даже подержанной за немалый кредит, сейчас находилась там же. Теперь я стала хозяйкой обеих машин. Что я буду делать с «немкой» Антона? Наверное, придётся продать. Вряд ли кто-то из его братьев согласится забрать его себе…

— Хотя зачем спрашивать? Ты слишком культурная, опять ещё станешь нести «не хочу вам навязываться» и прочую хрень. Давай, собирайся с нами, — велел Тим. — Отговорки не принимаются.

Пришлось мне подчиниться. Так что меньше чем через полчаса, мы уже стояли у моего подъезда.

— Да, чуть не забыла, — едва мы вышли из машины, Марго, сидевшая до этого на заднем сиденье, полезла обратно и достала хозяйственную сумку, внутри которой я услышала характерное постукивание. Подойдя, она вручила её мне, обняла и прошептала: — От нас на всякий случай. Там вино и ещё одна штука покрепче. «Гленливет» — шотландский виски.

— Спасибо, — с невесёлой ухмылкой поблагодарила я.

— Катюха, не раскисай, — Тим тоже заключил меня в объятья, а затем похлопал по плечу. — Если что, свисти. Шучу, денег не будет. Лучше просто набери, напиши или крикни — услышим.

— Хорошо. Только в последнем случае сомневаюсь, что услышите. Мой крик не как в «Одиночестве любви» у группы Винтаж, — почему-то вспомнила я старый известный хит.

— О! Зай, ты слышала? Катька уже прикалывается. Значит, всё идёт путём! — обрадованно завопил Тим под энергичные кивки своей жены.

Когда друзья уехали, я повернулась к тёмно-коричневой подъездной двери. С тех пор, как я вышла из неё с Антоном в последний раз, прошло десять дней, но мне казалось, это было вечность назад. Очень давно, может быть, в прошлой жизни я шла с мужем по этому самому подъезду, ехала в этом лифте, стояла у двери нашей квартиры… И так же, как и сейчас, проворачивала в замке ключ — только в обратную сторону.

Вот я и дома.

Воздух в помещении казался затхлым, и можно было подумать, что здесь давно никто не бывал. Хотя сюда дважды заглядывала Марго: в первый раз она приезжала за документами, а во второй, меньше недели назад, за вещами.

Раздевшись, я прошла на кухню, налила в кружку воды и залпом её выпила. Затем, после минутного раздумья, отправилась в прихожую за переданным Марго пакетом. Лишь после нескольких бокалов вина я, отважившись, отправилась в нашу спальню. Хотя теперь мне придётся учиться говорить — «свою».

Я специально решила начать с самой «сложной» психологически комнаты — пока был запал, необходимо было со всем покончить.

Как ни странно, поначалу всё шло относительно легко. Джинсы, толстовки, футболки, костюм — всё это я с напускным холодом и спокойствием складывала и утрамбовывала в сумки, стараясь не обращать внимания на то, что некоторые вещи до сих пор хранили запах его одеколона.

Без жалости к себе. Вот так.

После повседневной одежды, белья и обуви в ход пошла зимняя. Куртка, пуховик, свитера с высоким горлом… На них его запаха не было. Постиранные после зимы и убранные в дальние уголки шкафа, они каждый год дожидались своего часа — нового наступления холодов, когда хозяин их снова наденет. Но в этом году они останутся бесхозными.

Когда дело дошло до бордового шарфа, который Антон приобрел в Осло во время нашей командировки в Норвегии, я поняла, что мои нервы сдают. Положив шарф и оставшийся завязанный пакет с хранившейся там тёплой вещью, я побежала на кухню, где, рыдая, допила остатки вина. Открыв вторую бутылку — уже виски, я сразу прихватила её с собой и стала дальше возиться с наследством мужа, периодически отпивая прямо из горла. Вскоре к имеющимся сумкам и коробкам прибавились ещё несколько: его средства гигиены, портфели и всякий хлам, что Антон хранил годами, считая нужным. Убирая в отдельный ящик чемоданы с образцами минералов и горных пород, я плакала, чувствуя одновременно нежность и злость. Испытывая сильно желание разломать всю коллекцию на месте, я всё же бережно убрала её и даже сделала сверху отдельную подпись.

Понимая, что уже пьяна, я, высморкавшись, подобралась к комоду и начала выдвигать ящики один за другим, осматривая и сортируя содержимое. Когда я заглянула в последний, новая волна боли — сильнее, чем все предыдущие за сегодня — ударила, разлившись по всем сосудам моего организма. С трясущимися руками я достала старый магнитофон Антона «Phillips», который подарил ему отец. Несколько лет назад, в начале двухтысячных, он считался очень крутым — чуть ли не самой лучшей в стране моделью. Я помнила, как Антон привёз его в общагу и как радостный Тим периодически «заимствовал» магнитофон у друга для проведения тусовок — порою без разрешения, и Антон, если узнавал, потом на него орал. Там, сбоку, осталась царапина — однажды Тим уронил на него тумбочку и потом умолял меня не выдавать его. Тогда я впервые убедилась на практике, каким крепким был корпус магнитофона. Большинство его собратьев сломались бы под весом шестидесятикиллограммового деревянного сооружения, да ещё и рухнувшего с размаху — а этот едва пострадал.

По щеке скатилась слеза. Теперь я начала жалеть, что решилась разбирать вещи мужа одна. Но было поздно что-то менять.

За магнитофоном обнаружился старый по виду фотоальбом. Решив, что хуже уже не будет, я достала его, присела с ним на кровать и раскрыла. По мере того, как я листала картонные страницы, передо мной мелькал калейдоскоп фотографий, на которых мой муж был запечатлён в разные периоды жизни. Детских фото попалось не так много. Вот Антон, счастливый мальчуган-дошкольник, сидит с родителями перед именинным тортом. На губах у всех сверкают улыбки, а перед мальчиком горят свечи — пять или шесть. Вот он первоклассник, гордо сжимающий в одной руке букет, а в другой — руку мамы. В молодости моя покойная свекровь Алевтина Марковна носила стижку-боб и классические костюмы. Но с сыном, как и всегда, имела неизменные сходства в виде больших светло-карих глаз, густых волос каштанового оттенка, аккуратных черт лица и доброй улыбки… Далее шли фотографии, запечатлевшие его в более старших классах, в футбольной форме, с командой, дома с братьями и родителями. Потом — выпускник и студент. Снова выпускник, только уже вуза. Наша с ним свадьба. Снимки, на которых мы молодые счастливые муж и жена, полные надежд на долгую совместную жизнь.

В горле встал ком. Грудь сдавило. Всхлипнув, я перевернула страницы дальше и наткнулась на фото Антона и Тима, сделанное примерно через год после того, как мы поженились — значит там им лет по двадцать семь. Мой муж тогда обладал более худым лицом и фигурой, а у Тима вовсе не было видимых отличий от нынешнего себя: то же крупное телосложение, небритость с подобием бородки, которую он так и не научился делать, и буйно вьющиеся волосы. Оба — в спектральных очках. Вроде это было на развлекательной программе какой-то ярмарки; праздничная обстановка на заднем фоне тоже указывала на это. На первом фото друзья, довольно улыбаясь, просто сидели вместе и смотрели в камеру, а на других — отчаянно кривлялись. Помимо выражений лиц, менялось и расположение их самих. Где-то они, согнув руки в локтях, «по братски» соединяют ладони в один общий кулак. В другом месте делают вид, что борются. Ещё в одном — смеются, сгибаясь пополам так, что казалось, будто вот-вот окажутся на полу.

На неподвижное, навечно застывшее в улыбке лицо Антона упала прозрачная капля. Миг — и другая такая же закрыла собой запечатлённый за его спиной воздушный шарик. Изображение начало расплываться перед глазами.

Мои плечи вздрагивали. Отложив альбом, я быстро начала ощупывать пространство кровати вокруг себя: где-то здесь я оставила очередной платок. Когда я его нашла, то оказалось, он лежал на шуршащем пакете. Непонятно зачем, я потянула его к себе и разорвала. На коленях у меня оказалось мягкое шерстяное изделие.

Взяв его и вытянув перед собой, я моментально узнала, что это. Свитер, который я когда-то связала Антону из синих, красных, белых и чёрных шерстяных нитей. Синие составляли основу. Остальные ушли на изображение футбольного мяча в середине груди — того, что смотрел сейчас прямо на меня, напоминая о том, как в тот роковой день, во время игры, муж повернулся ко мне с абсолютно счастливым лицом. Незадолго до смерти он был счастлив.

И тут, без всякого предупреждения, на меня обрушилась горькая правда: Антон действительно мёртв. Его больше нет.

Только теперь я полностью поняла, что до этого момента не могла до конца воспринимать это реальным. Несмотря на то, что видела его гибель и присутствовала на похоронах, сидя рядом с гробом и смотря на его тело, какая-то часть моей души отказывалась принимать увиденное, неистово пытаясь убедить меня в том, что это какая-то ошибка. Сон, изменение сознания, идиотский спектакль — всё, что угодно, но Антон не мог умереть на самом деле. Даже сегодня, разбирая вещи, я мечтала, что вот сейчас мой муж зайдёт, как обычно, в спальню, глянет на меня с тёплой и родной улыбкой, и скажет: Хомячок, неужели ты поверила всем? Я ведь обещал, что со мной ничего не случится. Как же я мог бы тебя оставить?

Но нет… Никогда в жизни мне уже не увидеть его красивые карие глаза, которые смотрели на меня с любовью. Никогда больше Антон не придёт, не обнимет меня, не заговорит со мной, не успокоит ласковыми словами. Потому что он мёртв, и его тело лежит в земле.

Боль, снова проткнувшая меня от окончательного и внезапного осознания, была почти такой же, как в момент, когда на моих глазах муж упал на землю, поражённый током. Завыв в полный голос, я упала на кровать, прижимая к лицу свитер.

— Ты… не смог… выполнить… обещание, — еле как выговорила я в тёплую мягкую шерсть. — Почему ты не смог…?

Рыдая и катаясь по кровати, я не замечала счёт времени. Мне казалось, эта боль никогда не кончится. И если бы я умерла от неё, то была бы лишь рада. И когда я, наконец, совсем выбилась из сил, темнота, обступившая меня вокруг, как исцеляющее море, показалась настоящим спасением.

Глава 22

Мне не раз приходилось со стороны наблюдать за развитием жизни. Рост и деление клеток под микроскопом, их компьютерное моделирование и фиксация изменений под воздействием различных факторов, изучение преформизма и эпигенеза, тщательное зарисовывание стадий развития зародыша — всё это так или иначе сопровождало меня во время учебы и работы. Для людей, чья профессиональная стезя входит в область изучения естественных наук, такое не является чем-то диковинным. Первоначальный студенческий интерес — тот самый, заставляющий затаить дыхание от восторга при виде зарождения нового микро-либо макроорганизма, — постепенно сменяется на чувство удовлетворения от проделанной работы и предвкушение возможного нового открытия, от которого радостно екает сердце. Начинаешь шире смотреть на процесс, собирая его детали в одно целое. Индукция, как она есть. Хотя в науке важны каждые мелочи, порою их обесценивают. Слаженный, отработанный и равнодушный механизм, пропускающий их, как конвейер. Как счетная машинка — банкноты. Разве может бездушная техника разглядывать или чувствовать? А ведь большая часть учёных со временем начинают представлять собой именно такие аппараты.

Наверное, это неправильно.

Я поймала себя на мысли, что рассуждаю сейчас в точности, как Химик. Он-то уж точно не относился к вышеперечисленной категории последователей науки и тем болееих осуждал. Сохранивший первозданное любопытство, он обладал тонким чутьем и невероятной внимательностью, при этом он был гораздо, гораздо опаснее равнодушных.

«Я всегда надеялся, что меня кто-нибудь поймёт. Они не смогли. Но, может быть, ты?»

Сколько бы мне ни приходилось быть наблюдателем зарождения и появления жизни, раньше я никогда не являлась непосредственным участником такого естественного биологического процесса. И все изменения, что происходили сейчас в моем организме, не могли не вызывать особого, трепетного удивления. Причём не с точки зрения учёного, специалиста, а с совершенно обычной — той, которая появляется у всех будущих матерей.

Больше меня по утрам не тошнило. В особенности я рада была исчезновению мерзкого привкуса пережженного пластика. Аппетит, наоборот, усилился: если в первом триместре меня воротило от еды, то теперь я со скоростью света уничтожала всё, что падало с подноса, и каждый раз было мало. Ощущая постоянный голод, я с нетерпением ждала очередной подачи пищи, в промежутках заполняя желудок водой (что не особо помогало). Больше всего я мечтала о жирных, огромных гамбургерах. Мысли о фастфуде и желание наесться вдоволь сводили с ума так, что не передать словами. Я не могла нормально спать и готова была лезть на стену. Отчасти это смешило: оказывается, в моей ситуации могут настолько заботить отвлеченные вещи. Порою я даже на полном серьёзе хотела попросить Химика съездить в «Макдональдс», и представив, как это будет выглядеть, начинала хохотать и одновременно плакать. Помимо постоянной потребности в еде, у меня появилась чрезмерная чувствительность груди: заметно прибавившая в объёме, она болела даже от соприкосновения с тканью футболки. Прикасаться же к ней стало едва выносимо, так что переодевание и мытьё в душе сделались моими весьма нелюбимыми занятиями.

Но главным было другое. Изо дня в день, неделю за неделей я отмечала, как увеличивается живот, а движения ребёнка в нём становятся сильнее и отчётливее. Я даже могла определить режим сна и бодрствования своего дитя (которые, конечно же, не совпадали с моими), а ещё часы повышенной активности. Последние приходились на вечер и ранее утро. В первом случае я долго не могла заснуть, а во втором — просыпалась. Существовал, впрочем, и третий случай — после приёмов пищи. Но этот являлся самым физиологичным, так как был связан с повышением сахара в моей крови.

Будучи тётей шести племянников и одной внучатой племянницы, я имела представление о детях и долгое время полагала, что этими знаниями со стороны всё и ограничится. Восемь лет я жила с мыслью, что собственных отпрысков у меня не будет, и даже с этим смирилась. Поэтому сейчас своё положение я находила необычным вдвойне. Не только от осознания факта, что я на самом деле жду ребёнка. Было удивительно осознавать, что твоё собственное тело стало субстратом для построения совершенно нового организма, который живёт и развивается в тебе. Уже не просто существует условно, а всячески проявляет себя и даёт о себе знать. Представлять, как выглядит ребёнок сейчас, было больно, но всё-таки радостно. Эти чувства я сравнивала с обнаружением свежего зелёного ростка среди выжженной на многие километры земли. В холодно-белой безысходности камеры, видавшей немало издевательств, среди всего творящегося кошмара во мне, ничего не подозревая, росла новая жизнь. Сформированный, но ещё крошечный, ростом не больше тридцати сантиметров, мой ребёнок уже умел целенаправленно двигать ручками, просыпаться и засыпать. Но то, что он мог слышать звуки и улавливать моё настроение, вызывало у меня сильное беспокойство. Чувствует ли он то же, что и я, когда за стеной в очередной раз раздаются крики боли? Замирает ли его маленькое сердце от страха и злости так же, как и мое? При мыслях об этом меня раздирала боль. Мне искренне не хотелось учить ребёнка ещё до рождения испытывать столь сильные негативные эмоции. Поэтому, слыша, как женщина опять начинает кричать, я мысленно успокаивала не себя, а своего ребёнка, гладя при этом живот и тихо сглатывая слёзы. Привыкнуть к тому, что творится, было нельзя. Бездействовать, зная, что не в силах помочь той, кто за стенкой, тоже было ужасно. Даже поговорить с ней — сказать, что она здесь не одна, и поддержать своим присутствием не представлялось возможным, и я ненавидела Химика всё сильнее.

Зато с ребёнком я говорить могла. Делать я это старалась и вслух — шёпотом, чаще всего в темноте. Я постоянно говорила своему крохе о том, как люблю его, и раз за разом убеждала, что с нами всё будет хорошо и я ни за что не позволю, чтобы с ним что-то случилось. Сама же я понимала: если этот урод Химик действительно попробует воплотить свой мерзкий план в реальности, я сделаю всё, чтобы уничтожить этого ублюдка. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь.

Материнские чувства, знакомые раньше лишь понаслышке и которые я начала испытывать к ребёнку, пугали меня своей силой и поражали одновременно. На самом деле, оставалось лишь удивляться, насколько быстро я, ещё недавно старавшаяся отбросить даже мысли о существовании беременности, приняла его. Я, испытавшая вместо счастья шок и истерику с дальнейшей депрессией, когда узнала о своём положении, теперь стыдилась этой реакции. Ещё недавно я думала, что смогу остаться к нему равнодушной, но теперь лихорадочно вспоминаю все колыбельные, что когда-либо знала. Обещала себе, что буду воспринимать его всего лишь как плод, без всякой личной привязанности, но постоянно с замиранием сердца и нежностью жду, когда он снова толкнётся. Размышляю, будет ли он похож на меня, и если да — то чем.

Думаю о его дальнейшей судьбе. Трясусь, представляя его рождение в этом аду. Думаю о том, как мне не хочется отдавать его больному уроду. О том, что должна спасти его. Спасти нас.

На самом деле я привязалась к ребёнку раньше, чем думала — ещё когда упала, потеряв от дурноты сознание, и страшно боялась, что могла его потерять. Но этого не произошло. Ни тогда, ни раньше: этот псих с точностью рассчитал дозы иммуномодуляторов, чтобы не вызвать отторжение плода.

Я и сейчас постоянно за него тревожусь. Здесь, в подземелье, мы с ребёнком одни, и ближе него у меня никого рядом нет.

Меня явно нельзя назвать лучшей матерью (неужели слово «мать» теперь применимо ко мне?), но если я буду бездействовать, то стану худшей. Нет, просто отвратительной. Той, что не защитила дитя, позволив извергу его забрать.

Это означало, что без новых вылазок не обойтись.

От этой мысли лёгкие сжались, а желудок болезненно скрутился. С силой я закусила нижнюю губу, и тут же ощутила во рту привкус железа. Странная и несправедливая вещь — выбор. Болезненный и жестокий, он протыкал мою душу огромными острыми иглами. Чтобы дать себе и ребёнку шанс на спасение, мне придётся им рискнуть: ведь при самовольной отлучке с палаты существует вероятность получения травм. Данный опыт я получила ещё в первое время пребывания здесь. Почему и до последнего отвергала повторение его снова — боязнь повредить того, кто живёт во мне.

Но теперь…

Ребёнок снова толкнулся. Я тяжело вздохнула и обняла руками живот, невольно пытаясь защитить сына или дочь от своего страха и тягостного чувства в душе. Если решение, которое я принимаю, окончательное — следует перестраховаться и дождаться более позднего срока, чтобы в случае чего повысить шансы малыша на выживание. В том числе вне тела матери.

А ведь уже тридцатое декабря. Послезавтра Новый год.

Больше, чем сам праздник, я всегда любила его ожидание и подготовку к нему. Непосредственный момент — наступление полуночи — был радостным, но кратковременным, как вспыхнувший фейерверк. Однако и его я впервые в жизни я встречу в неволе. Без ёлки, веселья, а главное — близких.

«Год начинается с темноты и кончается темнотой. Тьма есть начало всего», — именно так недавно сказал Химик.

Следующая мысль пронзила меня, как ледяное копье.

«Возможно, наступающий год станет последним, который я застану в своей жизни».

Глава 23

На работу в НИИ я явилась к девяти. Полчаса перед выходом из дома пришлось потратить на тщательное замазывание перед зеркалом кругов под глазами. В шесть утра, когда проснулась — а точнее, очнулась, я ещё час пролежала в кровати почти без движения. Тогда у меня действительно не было уверенности в том, что смогу сегодня куда-то идти. Я даже подумывала продлить свой вынужденный отгул. Но постепенно, по мере пробуждения, ко мне приходило другое решение, и к половине восьмого я окончательно осознала: находиться в квартире ещё день, мучая себя воспоминаниями и сходя с ума, не выход. Гораздо полезней будет отвлечься. Поэтому я, выпив сразу две таблетки обезболивающего, накрасилась, оделась и перед тем, как выйти, постаралась оценить себя в зеркале прихожей. На первый взгляд всё было нормально. В связи с аномально холодным июлем, на мне был длинный плащ цвета незабудки, бордовый шарф и серая шапка. Никто из коллег не узнает и не поймёт, что две последние вещи принадлежали Антону.

В отделе я, придя в кабинет, села за стол и включила компьютер. Работу лучше всего начать с проверки почты. Насколько я помнила, уже должен был прийти ответ от редакции журнала «Клиническая патофизиология» насчёт публикации в нём моей научной статьи — они обещали прислать его после пятого июля, а сегодня было уже одиннадцатое.

Едва рабочий экран загорелся, в дверь раздался стук.

— Войдите, — ровным тоном ответила я, но внутри поднялось раздражение. Почему меня уже начинают беспокоить?

Это оказался Гаврилюк: как всегда полный, в своём необъятном халате. Вид у него был удручённый.

— Я получил твоё сообщение, Катя, что ты сегодня выйдешь на работу. Видел тебя в окно кабинета. Да…

— Если вы хотите сказать, что должна была сначала показаться у вас — извините, — бесцветным тоном произнесла я. — Я действительно собиралась сейчас идти к вам после проверки почты.

— Нет, нет, всё в порядке, — спешно заверил начальник. — Я просто хотел сказать — с возвращением. Нам всем не хватало такого сотрудника, как ты. Честно сказать, на той неделе лаборатория вообще осталась без руководства, и…

Я со вздохом кивнула. В отсутствие главного и ведущего научных сотрудников это было действительно так.

— Не подумай, что я виню. Конечно, нет, такое происшествие… — Пётр Владимирович откашлялся. — Ещё раз прости за напоминание. Дело в том, что я хочу сказать вот что.

Пройдя мимо моего стола, он уселся на небольшой кожаный диванчик слева от двери и взглянул на меня в упор.

— В связи с тем, что Антона… с тем, что случилось — я хочу временно назначить тебя исполняющей обязанности заведующего лабораторией. Мы потеряли предыдущего. И ты, как его непосредственный зам, а также квалифицированный ответственный работник, являешься основным кандидатом на должность. Почему сказал «временно» — чтобы ИО перевести в настоящего заведующего, потребуется время, да. Сразу не обещаю, сама понимаешь всю бюрократию.

Чёрт побери. Я совсем не думала о том, что лаборатории теперь нужен новый руководитель. Просто из головы вылетело.

— Знаю, ты кандидат наук, а не доктор, но… Антон был в той же степени. Хотя я уверен, за ним бы не заржавело. Он уже работал над докторской. Был талантливым парнем. К сожалению, судьба несправедлива, никто не мог такого предугадать… Но в плане исполнительности и интеллекта вы друг друга стоили. Ты будешь достойной заменой ему. Антон ещё будет гордиться тобой, там, — начальник поднял голову к потолку.

Это я и сама знала. Муж бы точно хотел, чтобы кто-то продолжил его дело. Особенно если это была бы я.

— Ну так как, ты согласна? По твоему лицу я вижу, что да.

И, получив моё подтверждение, Пётр Владимирович воскликнул:

— Отлично! Необходимые бумаги сейчас оформим. Кстати, тебе как удобней — остаться в своём кабинете или перейти в бывший Антона? Я могу тебе его предоставить.

Я представила, как сижу в кресле Антона, пользуясь мышью компьютера, и мои отпечатки пальцев постепенно заменяют его — если они сохранились.

— Спасибо за предложение. Я пока останусь тут, — ответила я.

* * *

Как бы то ни было, в кабинет мужа мне всё равно придётся зайти — забрать его личные вещи. Но не сегодня. Вчерашнее далось мне слишком тяжело, и мне нужно будет накопить новых моральных сил, чтобы совершить подобное снова.

В обед я с тяжёлым сердцем отправилась в столовую. Выбрав самый дальний столик, я уселась туда, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Проходя вдоль ряда, я кожей ощущала, как люди смотрят на меня, оглядываясь вслед.

Удовольствия от получения пищи не было — лишь чувство необходимости.

Тыкая вилкой в пресные на вкус макароны, я не испытывала ничего, кроме подавленности и тоски. Поэтому, так и не доев порцию, я отправилась к себе, по дороге пытаясь разобраться в чувствах. Люди вокруг по-прежнему куда-то спешили, занятые своими делами. Казалось невероятным, что жизнь продолжается — вот так просто. Я словно оказалась вне времени — сторонним наблюдателем за его обыденным ходом, сама при этом застрявшая только в одном миге. Даже то, что и я начала работать, есть в столовой, ходить по коридорам НИИ, делая вид, что всё хорошо, походило на иллюзию — так наверняка вело себя моё астральное тело, спроецированное в реальный мир.

«Конечно, без тебя теперь всё не так. И мир не тот. Он более серый, без красок и смысла».

На втором этаже я, перед тем как возвратиться в кабинет, решила посетить санузел. Тот располагался рядом с лестницей, ведущей на третий этаж. Извечный путь к кабинету Антона, который теперь останется болезненно-тёплым воспоминанием.

Помещение, стены и пол которого были отделаны голубым кафелем, изначально проектировалось как совмещённая душевая и туалет для сотрудников. Позже, когда решился вопрос о ненадобности в данном месте душа, отведённая под него часть превратилась в импровизированную кладовую, а скорее — в чулан, где уборщицы хранили ведра, швабры, тряпки и чистящие средства. С помощью стены из гипсокартона комнату разделили на две неравномерные половины, но в чулан можно было попасть лишь через туалет — пройдя в небольшую дверь, проделанную в левой части перегородки. Это создавало определённые неудобства: для человека, решившего справить нужду и закрывшегося в туалете, существовал риск столкнуться с тем, кто не успел выйти из чулана. В связи с этим создалось правило: тому, кто использовал кладовую, было необходимо оставлять дверь открытой. Однако казусы, хоть изредка, но случались. Вот и сегодня без этого не обошлось. Покончив со своими делами, я услышала за стенкой постукивание. Странно — сейчас не время для уборки. Мысленно выругавшись, я решила не сталкиваться с неизвестным визитёром и тихо ретироваться, не создавая неудобства ни себе, ни ему.

Поэтому я начала тихо, шаг за шагом, отступать к двери. Сейчас я прикоснусь к дверной ручке, поверну её, быстро выйду и с облегчением выдохну…

Громкий, резкий звук удара, внезапно раздавшийся из-за гипсокартоновой стены, заставил меня подпрыгнуть. Сердце на мгновение замерло вместе с телом, но я тут же стряхнула оцепенение. Что бы там ни произошло — скорей всего, это пустяковое. Или даже комичное: незадачливый инкогнито, поняв, что в помещении не один, тоже смутился и решил затаиться, но случайно уронил швабру или ведро.

Чуть не рассмеявшись от логичного объяснения того, что меня напугало, я повернулась обратно к двери — и тут громкий удар раздался снова.

Облегчение вмиг сменилось настороженностью. Что происходит? Может, человеку за стенкой нужна помощь?

Звук опять повторился.

— Эй! — крикнула я. — У вас всё в порядке?

Ответом послужила тишина. Однако вскоре стало понятно, что она не была абсолютной. Прислушавшись, я различила непонятный едва уловимый скрежет.

Мне стало жутко. В голове сразу всплыли все дурацкие страшилки о призраках и чудовищах, подстерегающих жертв в укромных уголках. Впрочем, я тут же одернула себя. Что за бред? Представляю, как ржал бы Тим, поделись я сейчас с ним такими мыслями. Ещё и пугал бы потом при всяком удобном случае, от души веселясь.

Однако удар, громче предыдущих, окончательно поверг меня в страх.

— Кто здесь? — крикнула я, чувствуя, как дрожит мой голос.

Меня окутала липкая паника. Возможно, более разумной идеей было бы сейчас просто бежать отсюда, но всё же мысль, что кто-то за стенкой мог оказаться в беде, была сильнее. Поэтому я, решительно взяв себя в руки, подошла к ведущей в чулан двери и распахнула её.

В лицо моментально хлынул поток ледяного воздуха. Обведя глазами унылые ряды различных швабр и других атрибутов для уборки, я посмотрела направо и увидела колыхающуюся душевую шторку, огораживающую давно используемый не по назначению поддон. Кто бы здесь ни находился — сейчас он явно был в том закутке, больше негде.

В подтверждение своей догадки мне показалось, что за драпировкой виднеется какое-то шевеление.

— Я сейчас подойду! — пообещала я, на самом деле делая шаги в сторону старого душа.

Ответом мне был тот же скрежет. Но здесь он звучал гораздо сильнее и громче, отчего по коже побежали мурашки, а на спине выступил пот. Сердце учащённо билось. Я испытывала сильное желание оказаться как можно дальше отсюда. По той же непонятной причине захотелось на всякий случай взять одну из швабр, чтобы в случае чего чувствовать себя безопаснее.

Ещё два шага, один… Я протянула руку к занавеске.

Послышался непонятный вой. Там, за ней, что-то двигалось. Что-то… или кто-то. И оно знало о моем приближении, причём от меня же самой.

Может, ещё не поздно уйти?

Наплевав на здравый смысл, я всё же наклонилась, чтоб осторожно и бесшумно подобрать ближайшую ко мне швабру. И только потом, собрав в кулак всю свою волю, отодвинула занавеску.

От обрушившегося на мои уши резкого грохота я заорала. Подняв древко повыше, я приготовилась давать отпор противнику, но через секунду осознала, что стою, смотря в открытое окно. Здесь было пусто — лишь створка от ветра двигалась туда-сюда. Кто-то не запер её, и она периодически ударялась о стену, издавая при этом скрежет.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как отступает страх, и только сейчас поняла, как напугалась. А главное, чего? Какого-то сквозняка. Да ещё настолько. До чего стыдно…

Я закрыла окно, повернулась — и вновь закричала, внезапно обнаруживпозади себя человеческую фигуру.

— Екатерина Семёновна, это я, простите! Не хотела вас напугать! — залепетала худая темноволосая девушка. — Просто шла мимо, услышала крик…

Конечно. Майя. Моё вновь бешено запрыгавшее сердце начало успокаиваться.

— Ничего, — стараясь дышать ровнее, ответила я. — Всё в порядке.

Выходя вслед за девушкой, я чувствовала, как к щекам приливает жар. Что будет говорить отдел, и в частности лаборатория физиологии, о своём новом руководителе? «Боится щёлканья замков, стучания оконных рам и дверей, словом — любого шороха. Психически нестабильна».

А главное, я понимала: у меня нет оснований с этим не согласиться.

Может, я слишком рано вышла на работу?

Глава 24

— Серьёзно! Я испугалась даже идиотского окна! Окна, понимаете? — я старалась говорить чуть громче обычного, чтобы мой голос не потерялся на фоне очередной зажигательной композиции, льющейся из динамиков.

— Дорогая, не вини себя. Иногда даже окна опасны. Не увернулся от рамы — и всё, прилетит так, что ходи оставшуюся жизнь дебилом! — заметил сидящий напротив Тим. — Шутки насчёт меня и рамы заранее объявляю неактуальными! — он ткнул указательным пальцем в сидящую рядом со мной Марго, которая закатила глаза. — Детка, на тебе жучок! — внезапно вскрикнул друг, подпрыгнув и указав пальцем на шею своей жены, но когда та схватилась за горло, довольно захохотал: — Шучу. Я же всех хорошо проверял. Это я так, снять напряжение…

— Не надейся, что я прямо поверила твой выходке, — сказала Марго, однако свою банку с коктейлем взяла с явным облегчением. Это было особенностью данного заведения — подавать выпивку в стеклянных литровых и пол-литровых банках с ручками.

Все мы располагались за небольшим столиком с высокими стульями. Сегодня, в вечер вторника, народу в баре «Papa`s» на Никольской улице было не так много — но всё же достаточно для того, чтобы слиться с толпой и приглушенно-цветными тонами обстановки. «Хочешь посекретничать — дуй туда, где много народа», — всегда говорил Тим, и я была с ним согласна. Но сейчас мы трое выбрали шумный бар не только поэтому. Как решили друзья — людное место было необходимо прежде всего мне, и я возражать не стала, так как сама думала также.

— Майя, наверное, потом у виска крутила…

— Кать, ну и что? — рассудительно произнесла Марго, приглаживая мне на затылке волосы. — На твоём месте не каждый вообще бы смог… вернутся к работе довольно быстро.

— Знаю, — я уткнулась в литровую банку с тёмным глинтвейном и принялась помешивать красную жидкость соломинкой. — Просто мне не хочется выглядеть перед всеми… несобранной. Не хочется… подвести Антона. Он… он был отличным руководителем для всех нас, и я должна стать… ну, по крайней мере, не сильно хуже.

— Катюш, Антоха тебя, кстати, хвалил, — заявил Тим, в то время как Марго обняла меня за плечи. — Да-да. Признавался, что ты местами ответственнее него. Я говорил, что это нормально — что просто он хорошо прикидывался, а на деле устраивал перерывы, чтобы в танчики со мной порубиться.

Я грустно улыбнулась. Чёрт, а ведь ещё у Антона было исследование по антимикробным пептидам, которое он не успел завершить. Им надо будет тоже не забыть теперь заняться. Как всё-таки многое он не успел… Мы не успели…

Я уставилась на столешницу из светлого дерева и, чтобы не думать о горе, решила поскорее перейти к делу.

— Окно — это ещё не всё, — покачала я головой. — Сегодня я шла к парковке — и… у меня было чувство, что кто-то за мной наблюдает.

Тим посмотрел на меня, пожалуй, слишком внимательно.

— Не знаю, — растерялась я. — Знаете, такое бывает, когда ощущаешь на себе чей-то взгляд. Не видишь, а всё равно понимаешь, что тебя изучают, как под микроскопом.

— Даа, подруга, — протянул Тим, соединив ладони и вытянув руки вперёд на столе. — Я всегда думал — ваши научно-исследовательские дела способны свести с ума.

— Тим, ты прекрасно знаешь, о чём я, — меня охватило раздражение, тут же сменившееся опустошенностью. — Те, кто… Считают нас агентами. Если они недавно… убрали Антона, то теперь они могут следить за мной? Ведь так?

Тим опустил глаза. Я повернулась к Марго и увидела, как та виновато заморгала большими глазами.

— Катюш, успокойся, — ласково ответила она. — Может быть абсолютно всё, но… То, про что ты рассказала сегодня, всего лишь следствие твоей обострившейся восприимчивости ко всему. Прости.

Я повернулась к Тиму и по его лицу прочитала молчаливое согласие с женой. Вздохнув, я в знак поражения опустила глаза и вновь потянулась к коктейлю. Как же теперь я сформулирую свою просьбу?

— Ничего страшного. Это нормально, — попытался успокоить меня Тим. — Понимаю. Небось думаешь, реально следят или кукуха поехала. Если хочешь знать мои соображения — тебе пока как раз ничего не грозит.

— Это почему? — полюбопытствовала я.

— Пойми. Если Антона считали нашей главой и смерть его реально подстроили, то следующий шаг негодяев — подобраться к тебе. Но только, чтоб выведать всё, что ты знаешь. Я думаю, этот кто-то захочет с тобой сблизиться. Или кого-то для этого подошлёт.

— Здесь есть логика, — согласилась Марго. — Ты, как жена, была к нему ближе всех. И сейчас осталась одна. То есть нет, конечно, — подруга вновь обняла меня. — Но с точки зрения нашего преступника — да.

— Напугана, подавлена и особенно уязвима, — подтвердил Тим. — Скоро к тебе попробуют втереться в доверие.

Не выдержав, я хмыкнула.

— Очень смешно! Если учесть, что ничего не знаю. Но предположим, я бы что-нибудь смогла предоставить. После этого меня всё равно ведь убьют? Так оно бывает?

— Нуу… — Тим обменялся с Марго взглядом, затем виновато посмотрел на меня. — Не исключено. Но этого не случится, потому что мы поймаем их раньше.

Я печально усмехнулась.

— Сам знаю — звучит самоуверенно, — попытался оправдаться друг. — Но я не… мы не можем потерять ещё и тебя.

— Я помогу вам, — наконец высказала я решение, принятое ещё в момент возвращения в кабинет после столкновения с Майей в уборной.

На несколько секунд повисла тишина, разбавляемая лишь битом и визгами веселящейся на танцполе толпы.

— Тим, это не просьба. Марго, поймите. Я уже в деле. Мы все вместе — с момента, как вы рассказали всё мне и Антону. Обо мне знает ваше начальство. Это моего… моего мужа не стало, — последнюю фразу я заставила себя выговорить с трудом, но решительный тон не убавила. — Это ко мне будут подбираться враги. Кто, как не я, сможет вычислить их и остановить? А ещё я не хочу так жить — пассивно ожидать нападения, боясь всего вокруг, даже собственной тени!

Закончив пылкую речь, я с нетерпением уставилась на Тима. Вид у того был ошеломлённый и одновременно сочувствующий. Друг снова посмотрел на свою жену, и едва заметно поднял брови. Когда я повернулась к Марго, та постаралась быстро сделать невозмутимый вид, но я всё же успела застать, как та отчаянно качала головой.

— Катя… Как бы тебе это сказать, — начал подбирать слова Тим, что само по себе было редким явлением, так как он обычно нёс всё, что вздумает. — Речь идёт о твоём… психологическом состоянии. Я знаю, тебе тяжело. Но ты не отошла от всего — и сразу бросаешься на передовую. Психолог знакомая говорила про такие реакции, — друг вздохнул. — Это пассивный суицид.

Не найдя сразу слов для ответа, я удивлённо посмотрела на Марго. Но та молчала, опустив голову. Ей и её мужу, видимо, казалось одно.

— Да всё нормально у меня с психическим состоянием! — возмутилась я. — То есть дело не в нём. Признайтесь сами — если у них возникнет интерес ко мне, без меня вам не обойтись. Нужно быть приманкой — буду. Не говорите опять, что хотели меня не втягивать. Как такое возможно, если всё сходится на мне?

Друзья молчали. И тут Тим к моему удивлению улыбнулся.

— Детка, ты помнишь? — он обратился к Марго. — Помнишь, как втирала мне в банке ту же фигню? «Я тут всё знаю, без меня не обойтись!»

— О, да. И ты быстро понял, что отговаривать бесполезно!

— Походу здесь тот же случай, — подытожил Тим.

— Катя права. Как бы мы этого ни хотели — к ней правда могут подобраться, а нам придётся наблюдать.

— Знаю. Просто Катюха…

Тим прервал фразу, явно не решаясь сказать что-то вслух. Но затем-таки повернулся ко мне.

— Опрометчивый поступок, — проворчал он.

— Мне ты сказал точно так же, — отозвалась Марго.

— Да, но ты была просто невыносимой авантюристкой. Далеко не та же причина, что у Кати.

Он многозначительно посмотрел на жену. Я поняла, что дома, в моё отсутствие, друг с жаром будет описывать супруге моё вызывающее опасение душевное состояние с энтузиазмом лучшего товарища и диванного психолога. Мне не хотелось злиться на Тима за это — но я всё-таки злилась.

— Ладно, — махнул он рукой. — Запретить я тебе не могу — ведь ты не моя жена.

— Классная формулировочка, — я, несмотря на уныние, засмеялась.

— Своей запрещать он тоже не в силах, — немедленно ввернула Марго.

— Окей. Вы меня победили, — Тим поднял вверх ладони. — Что теперь будем делать? А, знаю. Список подозреваемых. Секретарь, листок, пожалуйста.

Марго слева от меня тихо выругалась, а затем, как я поняла по звукам, принялась рыться в сумке. Вскоре на столе появился бордовый блокнот на кольцах с отрывными листами. Тим взял его, раскрыл и занёс свою ручку над чистойстраницей.

— Итак, место действия — НИИ патологии человека. Проблема — незаконные клинические испытания препаратов (он поставил знак вопроса). Цель — найти людей, ответственных за это занятие. Условная кличка гада или организации — «Химик». Знаю, банально, но мы привыкли. Был вариант ещё назвать «Фармацевт», но он показался муторным. Так, ладно. Подозреваемые…

Скорчив притворно-задумчивое лицо, друг выразительно взглянул на поднесённую к глазам ручку, после чего принялся чертить на листе что-то, похожее на генеалогическое древо. Но когда он повернул лист ко мне, я поняла, что это скорее иерархия.

— Начинаем по логике с директора всей лавочки — Михаила Филина, — Тим указал на имя в самом верху листа, от которого вниз шли несколько стрелок. — Богатый человек, уважаемый учёный, меценат приютов и интернатов, смазливый красавчик… и один из главных подозреваемых.

— Звучит достоверно. Но разве тогда он не должен быть основным?

— Подумай, Катюха. Филин не такое уж сильно участвует в руководстве отцовскими предприятиями. Всем заправляет, — друг указал на стрелку, ведущую ещё к одному имени, — правая рука папаши, а теперь сына. Знакомьтесь заново — Звягин Данила Иванович, заместитель Михайло, фактический директор НИИ.

— Точно, — я на мгновение прикрыла воспалённые усталые глаза. — Я поняла, что преступников, скорей всего, целая банда.

— Вопрос, кто ею руководит, — вмешалась Марго. — Не исключено, что идея принадлежит только Звягину. Филин может вообще не подозревать ни о чём.

Я призадумалась, воспоминая МиФи, его порою наивный взгляд, мечтательность, мягкий характер и отрешенность учёного. А затем — более собранного и делового Звягина. Пожалуй, это могло быть правдой. Но сбрасывать директора со счетов всё равно нельзя.

— Следующий, — продолжал указывать Тим, — как я понял, всеми любимый Цих Андрей Петрович.

— Он? — поразилась я и чуть не рассмеялась снова. — Тим, ну нет. Нет у него столько власти. Те двое — да, но он…

— Кать, мы провели огромную работу и с тяжёлым трудом сделали список из четырёх человек, которые могут быть в большей степени причастны, — объяснила Марго. — Пока что так. Если Филин и Звягин…

— Лучше бы Рулин, — не преминул выступить Тим.

— … скорее похожи на руководителей, то вторые — скорее на исполнителей. Как раз потому что, как ты заметила, у первых полномочий больше.

— Но не исключено, что биохимики вовсе не пешки, — хмыкнул Тим. — Почему — сейчас поясню. Все улики указывают на их лабораторию, а ещё тайный подвал, который мы обнаружили, берет начало оттуда.

От новых сведений и алкоголя у меня вспухла голова. Прищурившись, я наклонилась, чтобы разобрать имя четвёртого подозреваемого, и тяжело вздохнула.

— Он и здесь тоже?

— Валя? — спросил Тим. — Ага.

Я помотала головой и испустила нервный смешок.

— Он точно не может быть главой. То, что он при делах, меня не удивляет. Но в другом… Максимум исполнитель. Валя просто лаборант, хоть и старший.

При этих словах во мне опять поднялась боль вперемешку с обидой. Я же всегда к нему хорошо относилась… Неужели он правда преступник и смог не только причинить мне зло, отправив Антона на место гибели, но и способствовать смерти других? Что, если Мальков виноват и в несчастье, случившемся с Эдиком Котовым? Нет, хочется надеяться на обратное.

— Насчёт незначительности Вали ты сильно ошибаешься, — сказал Тим. — На самом деле у парня в НИИ весьма высокое положение.

— У кого, у Вали? — удивилась я ещё больше. — С чего бы? С каких это пор?

— С рождения, можно сказать, — вздохнул друг. — На самом деле Валя — внебрачный сын Павла Филина. Я понимаю, ты не знала. Никто не знал. Чувак и его мама предпочитали это не афишировать. Нам шеф и то не сразу сказал!

— Офигеть, — вырвалось у меня. — Так он брат Михаила, имеющий свою долю наследства!

— Угу. У вашего Павла Матвеевича было трое детей. ВиФи и МиФи. Как Ниф-Ниф и Наф-Наф. Но мало кто знал про Нуф-Нуфа.

— Но зачем Валя скрывал происхождение? Почему вёл себя, как обычный сотрудник? Стеснялся богатства? Или родства с Филиными? — не переставала поражаться я. — Жил, как обычный человек… Не демонстрировал…

— Как Саша из сериалов «Универ» и «СашаТаня», — хихикнула Марго.

— Точно! — я вспомнила эти несуразные ситкомы, который часто крутили по телеканалу ТНТ.

— Может, у Вали примерно те же особенности, — предположила подруга. — Тим, помнишь, мы обсуждали?

— Ага, — буркнул друг. — Я смотрел его сто лет назад, когда ящик меня ещё не выбесил тупыми шоу, новостями и всей говённой чушью, что там показывают.

— Ого. Тим, ты же кинофанат! — удивилась я.

— Да, но фильмы и просто телепередачи по телеку — разные вещи, — вздохнул он.

— В общем, Валю родила одна из случайных любовниц Павла Филина, — сказала Марго. — Отец официально признал его, перечислял деньги, но в круг семьи его, судя по всему, не включил. На мероприятиях младшего сына тоже никогда с ним не было.

— Странно. Отец сам не хотел с ним сближаться? Жена его, мать старших детей, насколько помню, умерла, когда те были маленькими, и против общения с Валей точно быть не могла. Другой жены у Филина не было. Может, и брат с сестрой его не приняли?

— Мы выяснили, что с Михаилом Валя сейчас поддерживает отношения, — сообщил Тим. — Но насколько близкие — пока непонятно. Главное, чтоб не особенно слишком, — он расхохотался собственной шутке.

— Может, дело было в отце и сестре, — предположила я. — И с братом он мог сойтись только после их смерти. Кстати, это отчасти объясняет, почему Валя сам не говорил о родственниках — обида. Я помню Викторию Павловну, старшую сестру Ми, она заведовала отделом кадров. Характер у неё был, мягко говоря… неуживчивый. Да что там — её все в НИИ терпеть не могли, только вслух не признавались. Хотя о мёртвых, конечно, плохо не говорят, — поправилась я.

В памяти всплыло женское лицо с извечными презрительно поджатыми губами и недовольным взглядом, обрамлённое волосами золотисто-карамельного оттенка — такого же, как у её брата, но более светлыми.

— Или причины были другими, — мрачно сказал Тим, допивая свой коктейль. — Тьфу, на вкус как дешевая газировка.

— Ну а чего ты хотел? — философски поинтересовалась Марго. — Это не твой любимый вискарик. Нам завтра на работу.

— Мама Вали может быть замешана во всём? — спросила я.

— Хороший вопрос, — Тим подался вперёд. — Конечно, он в поведении мамкин сын, но пока бабка вне подозрений. Может, она и впрямь не при чём.

— Ладно, — кивнула я. — Я вас поняла. Что ж. Если Валя — подозреваемый, это сильно упрощает задачу.

— Ты что, хочешь… — начала Марго.

— Подружиться с ним. Я ведь ему, так сказать, нравлюсь, — усмехнулась я. — Думаю, с этим проблем не возникнет. Ну что, Тим, научишь меня завиваться?

— Катя… — друг, даже не улыбнувшись, в упор взглянул мне в глаза.

— Всё в порядке. Я буду осторожна.

— Ты ведь понимаешь, что Мальков может быть опасен?

— Тим, я всё понимаю, — я посмотрела на Тима в ответ, замечая, как в его голубых глазах плескается глубоко скрытая тревога. — Как я могу кого-то недооценивать? После того, что произошло… с Антоном? Прямо на моих глазах?

Воздух вдруг вновь улетучился из лёгких, а полумрак вокруг сделался гуще.

— «Перемен! Мы ждём перемен!» — громко подпевали музыкальной композиции отдыхающие. Но вопли их стали тише, будто кто-то убавил звук.

— Я знаю, — Тим опустил глаза. — Прости нас. Просто мы слишком боимся за тебя, Катя.

— Понимаю, — я быстро сморгнула подступившие слёзы. — Но вы меня поймите тоже — я не отступлюсь. Все мы будем вместе, так или иначе.

Некоторое время мы молча сидели, слушая следующую композицию (Пропаганда — «Яй-я»). У них что сегодня, ретро-вечеринка? Внутри иглой кольнуло воспоминание об Антоне, который тоже предпочитал в основном современную музыку… Я оглядела стол. Банки из-под коктейлей у всех уже стояли пустые, а заказывать новые никто из нас не спешил. Наконец я обратилась к Марго:

— Ты ведь поэтому за Валей постоянно ходила?

Ответом был утвердительный кивок подруги.

— Теперь я беру эту миссию на себя. Мне кажется, всё должно получиться. Я хорошо подумала. А если кто-то ещё начнёт бегать за мной — с ним я тоже подружусь, а потом возьму за причинное место.

Друзья рассмеялись вместе со мной.

— Это я понимаю — серьёзный подход к делу! — прокомментировал Тим. Вырвав исписанный листок из блокнота, он сгрёб его и смял. — Надо будет ещё порвать и смыть в унитаз… Но с Валей сильно-то не играй, Катюха. Виновен он или нет — мы разницы в его поведении не увидим. Ведь он и так за тобой хвостиком.

— Надеюсь, дело не дойдёт до его соблазнения, — попыталась пошутить я, но из-за этого, наоборот, почувствовала себя хуже. Стало тошно от мысли, что я, пусть и не всерьёз, затронула тему возможности отношений с другим мужчиной — и это после того, как со смерти Антона прошло всего чуть больше недели. В памяти опять всплыли папа и Устинья. Я никогда не думала, что окажусь на его месте, тоже потеряю вторую половину. Неужели и я когда-нибудь смогу заменить Антона кем-то?

Я тяжело вздохнула. Нет, это невозможно. Мои чувства к нему всё равно живы. Вот только разделить их со мной он больше не сможет, и я буду существовать за двоих. Вечно одна. Остались лишь память и старые фото.

Марго прильнула к моему плечу, а Тим грустно опустил взгляд. Друзья, без сомнения, чувствовали моё состояние.

— Может немного тряхнём стариной? — наконец предложил Тим, кивнув в сторону танцпола. — Антоха бы точно возмущался, если б узнал, что мы тут сидели, как последние старперы!

Представив это, я не смогла удержаться от улыбки.

— Давайте же, вылезайте, пойдёмте! Пофиг на отстойную музыку. Надо будет — ещё и сами споём!

Перед тем, как встать, я притронулась к бордовому шарфу на шее, который так и не сняла на входе с верхней одеждой.

«Я не знаю, как жить без тебя, милый, — мысленно подумала я. — Но точно знаю, что должна найти разлучивших нас негодяев».

Глава 25

Я должна добраться до панели управления.

Должна.

Постоянно, снова и снова, я повторяла эту мантру как заклинание. Ночами, в своих снах, я постоянно плутала в извилистых коридорах, большинство которых упирались в закрытые двери. Всякий раз в этом случае мне казалось, что сзади за мной кто-то гонится и вот-вот схватит. Отовсюду раздавались шаркающие звуки и тихий надсадный смех. Я знала, кому он принадлежит, и кровь в жилах стыла от страха за своего ребёнка — за то, что Химик может с ним сделать. Прикрывая руками живот, я бежала всё дальше — то быстро, то медленно, крадясь вдоль обшарпанных стен, из-за которых глухо доносились раздирающие душу крики людей. Иногда мне удавалось добежать до конца лабиринта, коим являлась ведущая прямо деревянная дверь, покрытая светло-голубой краской. Но вбегая туда, я понимала, что стою в тёмном помещении, а в его центре, возле раскалённой печи, стоит Химик. Оборачиваясь, он смотрит на меня и смеётся, а в жерле печи за его спиной виднеется очередной обугленный череп. Я просыпалась в поту, и запах человеческого мяса, вновь воскресая в памяти, долго не давал мне заснуть.

Январь перевалил за вторую половину, а срок моей беременности стал составлять двадцать восемь недель. Акушерский — тот, что считается от первого дня последней менструации. Эмбриональный — от даты зачатия, был на две недели меньше. Мне не требовались ни выписки из медицинской карты, ни комментарии этого ублюдка, чтобы знать это, так как прекрасно помнила обе даты. Вторую — потому что такое забыть невозможно. А первую — из-за того, что она наступила ровно через неделю после смерти Антона, восьмого июля. Тогда я, утопая в собственном горе, сутками лежала на кровати в старой комнате родной квартиры, и в день, когда пошли месячные, напилась пуще прежнего, снова заснув в ванной комнате. Хоть мне было прекрасно известно о невозможности иметь детей от своего мужа, я почему-то вновь ощутила удар. Биолог, в критической ситуации уверовавший в магию, способную обойти законы своей же профессии — как это можно расценить? Но лишь тогда я в полной мере признала, как нам не повезло. Будь у меня ребёнок от Антона — с ним было бы проще перенести боль от потери мужа. Частица его как воплощение нашей любви навсегда бы осталась со мной. Но, увы, реальность лишила меня даже такого утешения.

Я вспомнила свой разговор с Леной на кухне отца на следующий день после её возвращения из командировки. В разговоре со мной сестра намекала, что теперь у меня есть шанс встретить другого мужчину, от которого наконец-то получится родить. Но я и слышать ничего не хотела. Тогда мы немного повздорили… Наверное, она до сих пор жалеет об этом, понимая, что больше не видела меня живой. Я тоже. Понимаю, что Лена не хотела меня обидеть, и мне ужасно представлять, что всю оставшуюся жизнь сестра будет страдать от чувства вины передо мной, зная, что не сможет попросить прощения лично.

Двадцать второго января в шесть — пятьдесят девять я уже не сплю. Лёжа с закрытыми глазами, я терпеливо выжидаю, машинально отмечая каждое ожидаемоесобытие. Простынь подо мной сложена в аккуратный квадрат, готовый к тому, чтобы его забрали.

Вот включился свет. Скрип тележки за дверью. Шаркающие шаги. Вот они остановились. Пауза — после чего дверь открылась и снова закрылась. Приближение стонов, хрипов, знакомоезвяканье…

«Ты понимаешь, что это неправильно — но остановиться уже не можешь».

Тим, я понимаю тебя. Но если бы ты увидел меня сейчас, ты бы понял тоже: у меня нет выбора. Нет больше правильного и неправильного. Лишь действие и бездействие.

С закрытыми глазами я лежу и терплю. Прикосновение холодных рук не нравится ни мне, ни ребёнку. Чувствуя моё волнение от предстоящих действий, он беспокойно шевелится. Мысленно я вновь пытаюсь успокоить его — так же, как делала в прошедшие дни, и особенно, накануне вечером, — объясняя, что нам нужно попробовать выбраться. При этом я ненавидела саму себя. Что, если с ним что-то случится, а я даже думать об этом себе запрещаю, потому что иначе ни на что не решусь?

«Потерпи, моя крошка».

Я едва сдерживаю дрожь, когда обреченная прикасается к моему животу. Но ребёнок, не умея притворяться, вздрагивая всем телом, выражает этим чувства за нас двоих.

Руки, холодные, как лёд, продолжали безжалостно меня ощупывать. Кажется, сейчас это не Виолетта. Нина. У неё имеется характерное покашливание.

Какая, впрочем, разница?

Когда осмотр закончился, я, прислушиваясь, стала ждать, когда узница сложит все инструменты и покатит тележку к выходу. Наконец, стоны и кашель надо мной стихли, начав отдаляться вместе с шаркающим звуком шагов и характерным скрипом.

Пора.

Нервы были напряжены до предела. Чувствуя, как горло сдавливает от страха, я медленно открыла глаза.

Взору предстала спина в белом халате, собранные в пучок седые волосы и белый чепчик. Странной, неестественной походкой женщина двигалась к выходу так, словно приросла к полу. Её спина извивалась. В угловатых резких движениях было нечто жуткое. Так люди не ходят…

Взяв сложенную простынь, я тихо встала, бесшумно пошла за Ниной. Как давно я этого не делала — а ведь всё просто. Встать у неё за спиной и идти следом.

Дыхание моё замерло, когда я перешагнула порог камеры. Ладони мои плотно прижимали к носу и рту слоеный квадрат белой ткани. Миг — и вот я снаружи.

Я видела это место раньше (если точнее, пять месяцев назад), но никогда не исследовала полностью. Широкий коридор, похожий на те, что были в нашей больнице от НИИ, кафель, холодный свет ламп, некоторые из которых не горели, из-за чего создавалось ощущение полутьмы. Повсюду виднелись двери, сбоку от которых располагались видеоэкраны и кнопочные панели. Несмотря на то, что место точно не являлось заброшенным — именно таким оно почему-то и казалось.

Сзади раздался уже шесть месяцев знакомый мне характерный звук закрытия двери в палату. Я вздрогнула. Что он скажет, узнав, что я опять выскочила?

Мне стало жарко. Держась левой рукой за живот, я следовала за Ниной — точнее, так когда-то её звали. Та, толкая перед собой тележку, медленно, в силу походки, двигалась к двери следующей палаты, крайней от меня. Именно там находилась женщина, крики которой мучили меня уже два месяца. В последнее время они стали более редкими. Это вызывало во мне двойственные чувства: с одной стороны, облегчение, так как слышать их было невыносимо больно и страшно. С другой — усиливающееся ощущение безысходности, которое, всё сильнее исходило от неё, просачиваясь через стену. Вряд ли её стали калечить меньше. Просто она, как и я, привыкает к кошмару, понимая, что из него не выбраться.

Спина в белом халате, вильнув подобно змее, в последний раз, остановилась у двери, скрывая от моего взора видеоэкран — так что пленницу на нём я разглядеть не могла. Временами я представляла, как она выглядит. Возраста примерно того же, что я (плюс-минус три года), худая фигура, бледная, в синяках кожа, спутанные тёмно-русые волосы и лихорадочно блестящие глаза. Как она попала сюда? Была похищена против воли, перед этим так же, как я, доверившись психопату, который искусно разыграл жертву обстоятельств, а на деле оказался монстром? Но в любом случае, я понимала: в отличие от меня, особых условий у неё нет.

Если только этот урод не решит задействовать её в следующем проекте…

«Наукой изучено, что дети, зачатые естественным путём и с помощью экстракорпорального оплодотворения, различаются по множеству факторов, незаметных для обычных людей, но совершенно очевидны учёным. Следовательно, те и другие по-разному переносят воздействие вредных факторов на системы организма. Я буду первым в истории человечества, изучившим это настолько глобально. Но пока что не это главное. Сейчас у меня другая цель и другая работа. Твой плод — мой первый образец in vivo. Если наш с тобой пробный эксперимент будет удачным, я увеличу количество испытуемых, которые будут оплодотворены уже двумя способами».

Иногда он говорил медленно, плавно и вдумчиво — а иногда жестко, как будто отрезал.

«Мне жаль, что ты не можешь понять, настолько важна для меня, Катя. Наш союз был продиктован самой Вселенной… Я лишь надеюсь — однажды ты это поймёшь».

Множество несчастных, искалеченных матерей и детей…

Как в первый раз, когда я это услышала, к горлу подступила тошнота.

Чёртов псих…

Дверь тихо отъехала в сторону. Вместе с этим я быстро отпрыгнула влево, за стену, подавив импульсивное желание ворваться в палату, сбить с ног Нину, схватить томившуюся там пленницу и бежать вместе с ней на выход. Но так было нельзя. Во-первых, я сама не знала, где он. А во-вторых, несмотря на мои подозрения, все факты указывали на то, что эта женщина — не очередной образец-инкубатор. В случае, если нас поймают, ей придётся совсем несладко, в отличие от меня из-за моего «королевского» положения. Тем более я вряд ли успею выскользнуть до закрытия двери, если этот ненормальный всё-таки решит пустить газ в её палату, от которого невозможно спрятаться.

Подождав, пока закроется дверь, я выждала ещё пять секунд и начала медленно отступать вправо — до тех пор, пока не оказалась в центре полутёмного коридора. Только тогда я огляделась.

Сколько у меня времени? Как скоро Химик взглянет на монитор и поймёт, что я вновь решила погулять? Решится ли он теперь отравить меня в коридоре газом?

Нет, надеюсь, что нет. Он не должен. Ребёнок нужен ему…

А если всё-таки — спасет ли меня импровизированная маска?

Сзади, через несколько метров — тупик. Впереди — неизвестность. Точнее нет, не совсем. Но мне в любом случае надо туда.

Вот и конец главного коридора. Дальше, по бокам от голой стены, от него ведут левое и правое ответвления. При болезненном воспоминании желудок мой сжался, а ноги сами повернули налево. Я знала, что находится в той стороне, и не хотела туда идти, но всё же видение шланга, по которому текла алая кровь, вновь встало перед глазами. Может, в этот раз не поздно ещё кого-то спасти?

Однако, свернув в коридор, освещённый чуть больше главного, я вскоре наткнулась на запертую металлическую дверь. Та была выкрашена в серый цвет, а в верхней её части было окно, с другой стороны забранное проволокой в виде габионной сетки.

Разглядеть что-то за ней, либо услышать не представлялось возможным.

В отчаянии я чуть не ударила по двери руками. Конечно — в тот раз она была открыта специально для меня. Этот псих потом сам признался, что рад был устроить мне экскурсию, да ещё с благодарностью добавил, что моё искреннее любопытство и активное участие в ней избавило его от роли полноценного гида.

Вспомнив его издевательскую улыбку, я передернулась от отвращения и спешно вернулась в главный коридор. К счастью, там пока никого не было. Нервно посмотрев в сторону ряда запертых палат, где была и моя собственная, я отправилась в правый коридор.

Там, в отличие от левого, также царил полумрак. А ещё — холод. Чем дальше я шла, тем сильнее он становился, и я радовалась тому, что на мне сейчас толстовка с длинными рукавами, любезно принесённая Химиком месяц назад вместе с новой, большего размера футболкой — в старую я уже еле вмещалась. Правда, новые вещи всё также были однообразно-белого цвета. Я знала, что этот цвет долго ещё не будет вызывать у меня хороших ассоциаций.

Я шла плавно, совсем бесшумно. Ребёнок, видимо, с помощью некой интуитивной связи, понял намерения матери и тоже притих. В окружающей тишине было слышно лишь моё собственное дыхание, казавшееся теперь слишком громким. Газа до сих пор не было, но простынь на всякий случай отнимать от лица не хотелось. Ладони стали холодными. По телу прокатывалась дрожь. Физиологическая реакция, призванная для согревания организма, или страх? Здесь, в пустом и узком проходе с бледно-розовыми стенами, бояться пока было нечего, но кто знает, что ждёт меня в его конце?

Может быть, кто-то из них?

На лбу выступит пот. Нет, он не такой дурак. Он бы не стал пускать сюда существо, подобное тому, что напало тогда на нас с Марго. Или стал бы?

В этот момент мне захотелось верить в то, что Химик дорожит нами не только на словах и не станет пускать на верную смерть вышедших из палаты. Глупо ведь уничтожать собственные труды.

Неожиданно мне, несмотря на серьёзность ситуации, пришла в голову идиотская мысль о том, что это место идеально подошло бы для установки новогодней ёлки. От абсурдности идеи я начала смеяться. Представить только — Химик с радостью семилетнего ребёнка на лице в предвкушении Нового года любовно наряжает зелёную красавицу, мурлыкая под нос «В лесу родилась ёлочка» или «Джингл-беллз», а вокруг него водят жутковатые хороводы местные подчинённые, на головах которых, как и у него самого, красуются рождественские колпаки. Потом все, быть может, дружно отправились развешивать везде мишуру…

Да уж. Ну и фантазия. Впрочем, новогодние праздники кончились две недели назад — кто теперь докажет, что здесь этого действительно не было?

Чувствуя, как мой ребёнок снова начал толкаться, я подошла к последней стене и заметила, что та несколько отличалась от других. Кому-то это могло показаться не так, но последние полгода мне только и приходилось убивать время, изучая голые стены, так что я, помимо воли, научилась в них разбираться. Меня вновь разобрал смех. Специалист по изучению стен — надо же, как серьёзно звучит!

Однако это было так. Стена не была полностью гладкой — в центре её виднелась небольшая выпуклость. Не зная, на что я рассчитываю, подняла руку и нажала ладонью в самый её центр.

В следующий миг я ахнула и отступила, увидев, что часть стены начала отъезжать прямо на меня. Прямоугольная створка, открывшись, остановилась, явив скрытую за ней панель с многочисленными чёрными кнопками.

Вот так просто. Ни секретного кода, ни постукивания вокруг да около…

Тиму и Марго бы понравилось.

Не веря своей удаче, я подошла ближе, с выпрыгивающим из горла сердцем принявшись изучать угольного цвета квадраты. Строение панели смахивало на обычную компьютерную клавиатуру, только надписей не было почти ни на одной кнопке — кроме большой, в форме перевёрнутой «Г», находящейся на месте «Enter». На ней белой краской был выведен маленький значок микрофона.

В этот момент я почувствовала в утробе пинок — сильнее, чем обычно. Вскрикнув, я схватилась левой рукой за живот, отняв от носа платок, а правой, недолго думая, нажала кнопку. Тут же в самом низу загорелся круг из зелёных точек.

Я не была уверена, что это лучшая идея. Честно говоря, я вообще ни в чем не была уверена — особенно в том, кто и где меня сможет услышать. Но за неимением лучшего должна была попытаться. Кончик моего носа сделался холодным: без защиты простыни лицо, мокрое от пота, замерзало невероятно быстро.

Тело дрожало. Ребёнок внутри живота активно шевелился.

Набрав в грудь побольше воздуха, я, удерживая кнопку, наклонилась к светящемуся шару и произнесла:

— Здесь есть кто-нибудь?

Глава 26

— Пока он по-прежнему в коме. Но состояние стабильное. Все показатели в норме.

Нежное сопрано симпатичной черноволосой медсестры в чепчике и халате, с непринужденной лёгкостью перекрывающее противный писк монитора, определённо не могло не успокаивать.

Я с грустью посмотрела поверх головы Тима на неподвижное лицо с закрытыми глазами. Тёмные волосы и борода техника Димы Логачёва резко контрастировали с бледностью его кожи и белизной подушки, на которой он лежал в окружении многочисленных приборов и трубок. Несмотря на оказываемоелечение в одной из лучших клиник страны, мужчина, к сожалению, не спешил идти на поправку. Справа от меня послышался тяжёлый вздох: обернувшись и встретившись взглядом с Марго, я увидела в её глазах печаль. Мы обе думали об одном и том же.

— Жаль, он не Терминатор, — пробормотал Тим. Сидя на стуле сбоку от кровати уже пять минут, он старался казаться невозмутимым, но на лице его всё-таки проступало беспокойство.

— Да уж…

Я обернулась, увидев за спиной медсестры только что вошедшего сюда мужчину. На нем, как и на нас, был накинут белый халат. Ненадолго задержавшись на пороге, он начал медленно двигаться в нашу сторону.

— Нет-нет, больше трёх посетителей сразу нельзя! — вскрикнула повернувшаяся на звук шагов медсестра, которую звали Алена, и тут же осеклась. — Ой, простите, Михаил Павлович.

— Ничего, — успокаивающим и одновременно властным тоном сказал молодой директор. — Рад видеть, что в нашей организации столь замечательные сотрудники, как вы. Правила нужно соблюдать. Это похвально.

Девушка, растерявшись, покраснела от смущения и гордости.

— К сожалению, я сам ненадолго вынужден их нарушить. Ни за что не осмелился бы на это, не будь ситуация столь чрезвычайной. Не успел я неделю назад вернуться из Австралии, как на следующий день пришлось срочно улетать в новую командировку. Но вот я здесь и теперь могу лично уделить внимание некоторым ситуациям и сотрудникам, что в них попали.

Филин, как всегда, демонстрировал блестящую форму — если не считать щетины недельной давности. Впрочем, та ему шла. Тёмная, карамельно-медовая — точь-в-точь, как его волосы. Ещё, кажется, он загорел. Но выражение лица его было участливым, а голубые глаза блестели искренним состраданием.

— Я только что говорил с Александром Олеговичем насчёт состояния Димы, — пояснил ей Михаил, — но решил ещё проведать его лично. Знаю, в таком состоянии ему от этого никакой пользы, но я не мог просто так уйти… Особенно после того, как мне сообщили, что и вы здесь, Екатерина Семёновна.

Он обратил на меня свой взгляд. Выпрямив голову, я учтиво кивнула и в свою очередь поздоровалась с ним.

— Я так и не выразил вам лично свои соболезнования по поводу утраты супруга. Позвольте же сделать это сейчас.

— Спасибо, — я на мгновение опустила глаза. — Но всё в порядке. Вы ведь прислали письмо.

— Иногда текст не в силах заменить живые слова. Тем более — настоящее общение. Я тоже потерял жену и представляю, что вы сейчас испытываете. Это действительно тяжело.

В голосе его слышалась печаль. Вздохнув, я промолчала.

— Екатерина Семёновна, Антон был талантливым замечательным учёным и человеком. К сожалению, на похоронах я тоже не смог присутствовать, только перечислил необходимую сумму. И это ещё не всё. Если вам что-нибудь нужно — вы всегда сможете рассчитывать на мою помощь. Не только финансовую.

— Спасибо… но пока что у меня нет в этом необходимости, — заверила я, испытывая небольшое замешательство.

— Хорошо. Но если она возникнет — дайте знать, — кивнул Филин и дёрнулся было, чтоб направиться к выходу, но на полпути передумал и, вновь посмотрев на меня, добавил, — поздравляю с повышением. Возможно, с моей стороны некорректно так говорить в связи с его трагическими обстоятельствами, но вы уж меня простите. Я лишь хочу сказать — из вас получится замечательный руководитель.

Губы его разошлись в лёгкой улыбке. Я автоматически кивнула ему в знак признательности, вспоминая вчерашнее краткое собрание перед сотрудниками лаборатории физиологии, где Гаврилюк официально объявил меня своим заместителем. Сама я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сказала в знак приветствия пару предложений. Чистая формальность — все и так давно меня знали. То, что я теперь буду вместо Антона, тоже не новость.

Но, несмотря на обыденность мероприятия, я не чувствовала себя спокойно и была рада, что оно не заняло много времени. Хоть Тим и назвал список подозреваемых, мысли о том, что кто-то ещё в НИИ мог желать нам зла, не покидали. Что, если один из моих подчинённых — сообщник негодяя, рассказавший тому об увлечении Антона? Ведь где, как ни в моем отделе, об этом в НИИ знали в первую очередь?

Директор, попрощавшись, ушёл. Алена тоже вышла — вероятно, пошла его провожать. Я же подошла обратно к друзьям.

Когда они посмотрели на меня, я, поджав губы, помотала головой.

— Кто знает? — только и смогла выговорить я, Согласно Правилу, при котором обстоятельства дела нельзя обсуждать на работе. Обойдя кровать, я села на стоявший там стул.

— Надо было предложить ему прокатиться сегодня вечером в Красногорск вместе с вещами, — хмыкнул Тим. — Во сколько там отбытие, в семь?

— Да, — удручённо подтвердила я. Друг дяди Лёвы и моего папы, дальнобойщик Максим, должен прибыть сегодня со своим приятелем, чтобы забрать и увезти коробки с вещами Антона. Этого я, честно признаться, ждала с нетерпением. Оставленные в коридоре, они представляли собой бесхозную груду, которую приходилось обходить, рискуя споткнуться, но ещё хуже было смотреть на неё. Очередное напоминание о том, что случилось — как будто их без того мало.

Отныне коробкам суждено стать добавлением к хламу в гараже двоюродного дяди Антона. Станет ли он когда-нибудь их разбирать? Может тогда он захочет взять что-то себе? Или они с женой сразу, не глядя, сдадут «наследство» в церковь или приют?

Главное — сказать им, чтоб сохранили драные ящики с минералами. С такой логикой я по идее могла бы вообще оставить их в квартире, да только уверена, что не выдержу.

— Для начальника, у которого на предприятии недавно двое сотрудников погибли, а третий при смерти, он слишком спокоен, — сказала Марго. — Обычное наблюдение, — ответила она на тут же раздавшееся шиканье своего мужа.

— Я понимаю, о чём ты. Но вообще, я никогда не видела МиФи нервным. Флегматик в большом процентном соотношении, — я пожала плечами. — Да и не будь у него самообладания — на таком высоком посту пришлось бы сложно.

— Так он полностью сам и не управляет, — заметил Тим.

— Я услышала, как он говорил про жену и про её смерть. Ты случайно не помнишь — не был ли он тогда таким же… мм… пофигистом? — осторожно поинтересовалась Марго.

— Ээ… нет. Вроде да, он тоже держался невозмутимо. Может, был более мрачным. Честно, не помню…

— Скрытный, как наш Валёк, — прокомментировал Тим, поднимаясь со стула. — Они же родственники. Иногда братья разные, как мы с Тишкой, а иногда — очень похожи. Хотя мы родные, а они — наполовину. О, кажется, я забежал на территорию твоей профессии. Кстати, с Валей сегодня всё в силе?

— Да, — поморщилась я. — Сейчас пойду.

Вчера, после собрания, Валя зашёл ко мне, чтобы лично поздравить с назначением и подарил торт. Помня собственное задание, я разговорилась с ним, поделившись своей настоящей проблемой: предстоящим походом в бывший кабинет мужа. Как ни странно, Мальков ради поддержки вызвался составить мне компанию. Друзья, узнав об этом, сомневались, стоит ли мне совершать столь личное дело — забирать вещи Антона с рабочего места — в присутствии потенциального врага. Но я заверила их, что всё в порядкеи справлюсь.

— Смотри на его поведение. Подмечай всё, что кажется тебе подозрительным. Не переживай, если тоже думаешь, что читать между строк не твоё — анализировать ничего не нужно. Твой нынешний настрой всё сделает за тебя, — снова начал инструктировать меня Тим.

— Вот уж спасибо за «тоже»… Ладно, — вздохнула я и, понизив голос до шёпота, произнесла, — в любом случае всё фиксируется.

Брошь в виде банта, которую я сегодня получила от друга шесть часов назад, представляла собой не просто украшение, в неё была вмонтирована камера. Такими же устройствами пользовались сами Марго и Тим: тоже брошь, только серебряная, в виде птицы — у первой и значок с гербом Красногорска — у второго.

Узнав истинное значение этих аксессуаров, я, конечно, была удивлена.

— Я думала, ты носишь значок, потому что тебе его подарила Марго. На ярого патриота ты не особо похож, — сказала я утром Тиму.

— Как сказать, Катюха. Если не ору всем вокруг, что вырос в Зажопинске — считай, уже патриот, — с хихиканьем ответил друг. — Шучу, на самом деле я люблю наш родной город. Ты, кстати, висюльку свою каждый день не носи, а то спалишься.

Но веселье весельем, а в корпусе меня действительно ждал Валя Мальков. И до встречи с ним мне хотелось убедиться, что я разобралась в работе скрытой камеры окончательно. От этого зависел успех задания — а значит, наша безопасность и возможность найти убийцу Антона. Точнее…

— Готова? — спросил Тим.

— Что? А, конечно.

Оторвавшись от мыслей, я увидела, что он и Марго смотрят на меня так заботливо, что мне стало неловко.

— Главное, не забудь правило: на брошку надейся, а на себя — ещё больше. Ты, а не она, отвечаешь за то, как повернуться и как не спалиться. Но, в случае чего, резервная копия информацииобязательно должна присутствовать тут, — он постучал по голове.

Последнее вышло так забавно, что я улыбнулась, кивая.

— Если что, Катюха, тебя мы прикроем, — Тим, заверив меня, повернулся к штативу с капельницей и принялся изучать его, в процессе зачем-то вынув пакет с лекарством, а затем вставив обратно.

— Эта штука напоминает капельный полив для огородов, — заметил друг, и посмотрел на неподвижно лежащего Логачёва. — Ничего, приятель. Хоть ты и не Арнольд, но тоже обязательно «I’l be back». Сделать тебе, что ли, такую табличку?

* * *

Когда я вернулась в корпус, у двери моего кабинета уже ждал Валя. Вымученно улыбнувшись ему в ответ на вежливое приветствие, я вместе с ним двинулась к лестнице чёрного хода. Путь по ступенькам и далее, к кабинету Антона, давался мне тяжело. Но в то же время хотелось поскорее покончить с этим. Сегодня почти все вещи моего мужа покинут места, в которых обитали вместе с хозяином несколько лет. Квартира, рабочее место… Я стиснула кулаки и вздохнула. Душевная боль слилась с той, что я причинила себе, впившись ногтями в кожу ладоней.

Вот и дверь с табличкой.

Скоро, наверное, её снимут, и от того, что это помещение когда-то принадлежало доценту Бирюченко, останутся одни воспоминания. Никогда я больше не поднимусь к нему в кабинет, не обниму, не спрошу совета…

— Постой пока здесь, — собравшись с духом, сказала я Вале. — Позову, когда… позову, в общем.

Тот молча и, как показалось, понимающе кивнул. Открыв ключом дверь, я вошла, сжимая наготове в руке коричневую полиэтиленовую хозяйственную сумку.

В нос ударила знакомая затхлость. Такой же воздух встречал меня дома, когда я впервые вернулась туда с похорон. На меня сразу накатили воспоминания. Антон, сидящий за столом в кресле. Я, ожидающая, пока он оденется, чтобы вместе уйти. Мы с Тимом, вбегающие сюда, пока он ест зефир…

Решительным шагом я принялась обходить кабинет, методично снимая с полок его личные вещи и, едва изучая, клала в сумку. Исключение я сделала лишь нашему совместному фото в рамке на столе, сделанному год назад на Патриарших прудах. Волосы у меня были тогда чуть длиннее плеч, а вихор на лбу Антона выделялся сильнее, чем последние несколько месяцев, когда он был живым. Мы весёлые, радостные, и счастливые сидим в тени зелёных деревьев, обнимая друг друга и не подозревая, что ждёт впереди…

Рука с зажатой в ней рамкой опустилась на стол. Почувствовав знакомоедавление в груди, я проглотила комок в горле. То ли от пыли, успевшей скопиться на рабочем столе, то ли от нахлынувших эмоций в глазах и в носу защипало. Я закашлялась.

— Простите. Мне кажется, вам нужна помощь, — послышался словно издалека голос Вали.

Меня охватило раздражение. В этот момент я готова была согласиться с Марго и Тимом: идея принять предложение лаборанта быть со мной здесь — в месте, где всё напоминало о погибшем муже, — была не такой уж хорошей. Но через пару мгновений я, пытающаяся незаметно утереть слёзы рукавом, увидела руку, протягивающую мне платок.

— Спасибо… здесь… пыли много, — пролепетала я, принимая сложенный бумажный прямоугольник и стараясь не оборачиваться.

— Понимаю, — отстранённо, но мягким голосом сказал Валя. — Давайте я вам помогу. Позволите? — с этими словами он наклонился к сумке, которую я поставила на пол у своих ног.

— Ох… да, сейчас, — снова взяв фото, я, не глядя, опустила его в недра хозяйственной торбы. — Спасибо, Валя.

— Сумка тяжелая, — заметил он с искренним участием. — Там, наверное, книги?

— Мм… да. Антон любил читать… И изучать всякие энциклопедии. С детства, — я на мгновение улыбнулась, вспомнив эту его привычку. Раздражение постепенно исчезало. — Его так захватывало изучение мира, всего живого… Словом — настоящий биолог.

Всё-таки говорить о муже в прошедшем времени для меня было странно. Это звучало чужеродно, как диалект неведомого племени.

— Он был хорошим человеком, — подтвердил Валя. — Екатерина Семёновна, не сочтите чересчур любопытным или бестактным, но что вы собираетесь делать с этими книгами?

Я пожала плечами.

— Изучу, просмотрю. Некоторые, может, заберу.

— Насколько я слышал, Антон Сергеевич вёл исследование, — негромко произнёс Валентин.

— Да. По изучению свойств антимикробных пептидов, — с тоской произнесла я, взглянув в сторону выключенного компьютера. Уже отсюда было видно — тот в отсутствие хозяина тоже покрылся слоем пыли. Мне ещё предстояло отмыть его перед тем, как заняться изучением данных и скачиванием их себе.

— Кстати, его я хочу продолжить. Вместо него, — я облизнула вдруг пересохшие губы и необъяснимо для себя вдруг решила признаться: — Не знаю, получится ли у меня что-то такое. Антон просто жил этой работой. С его умом и нестандартным мышлением он бы достиг в ней успехов. А я… — мой замутнённый подступающими слезами взгляд остановился на конструкции с серебряными шариками — игрушке «маятник Ньютона», одиноко стоявшей на подоконнике у принтера. — У меня не выйдет так хорошо, как вышло бы у него.

Да, пожалуй, правда — лучшее, что можно сказать.

— Я думаю, он хотел бы, чтобы вы не дали пропасть его трудам зря и завершили начатое им. В любом случае, — попытался обнадёжить меня Валя. В голосе старшего лаборанта биохимии, которого я отныне знаю и как брата Михаила Филина, звучали грусть и теплота.

А ведь он не такой нелюдимый, как кажется.

Я молча проглотила слюну и почувствовала, как с обоих глаз выкатились слёзы. Скатившись по щекам стремительно и стыдливо, они капнули, затерявшись во фланелевой ткани моей сиреневой кофты. Я промокнула лицо платком и, наконец, отважилась повернуться, чтобы взглянуть на Валю.

После чего испугалась.

На абсолютно непроницаемой маске лица взгляд его буквально горел, пронизывая насквозь. Такого я у него никогда не видела раньше.

— Спасибо за то, что пришёл, Валя, — вымолвила я. — И за твои слова.

Он моргнул. Костер в его глазах начал стремительно утихать. Секунда — и его как будто не было. Но тепло сохранялось.

— Не за что, — теперь вспыхнули щёки мужчины. — Всегда рад сделать что-то полезное и помочь другим. Позвольте мне принести вам чай… пока вы будете работать с компьютером. Я заметил, вам нравится зелёный. Ещё… ещё у меня есть пастила и печенье, курабье. Но… чтобы за этим сходить, мне придётся вас ненадолго покинуть.

Речь его была торопливой и сбивчивой — такая у человека бывает при страхе, что его вот-вот перебьют и отправят восвояси, посчитав не особенно ценным.

— Спасибо, — искренне ответила я. — Ничего. Я пока займусь делом. Всё хорошо.

Валя просиял, и его обычная непроницаемость лица уже не смогла этого скрыть.

— Простите, что оставляю вас. Сейчас приду.

Я, застыв на месте, смотрела ему вслед. Нет, невозможно было так притворяться — только если Мальков не гениальный актёр. В этот момент мне показалось, что он уж точно не похож на человека, вынашивающего коварные планы и тем более — исполняющего их. Хотя я знала, что психопаты умеют быть обаятельными, интуиция отказывалась замечать в поведении Вали подвох. Несмотря на голос разума, выкрикивающий в ухо очевидные аргументы, внутреннее чутьё подсказывало мне, что всё в порядке.

«Ты просто ему нравишься. Понятно, что он ведёт себя мило. Вовсе не потому, что хочет втереться в доверие. Видно, что парень добрый. Такой бы не смог отправить твоего мужа на смерть, потому что не захотел бы причинять тебе боль», — внушало оно, поглаживая, словно морская волна.

«Но что, если он как раз хотел устранить соперника, а заодно «главу» шпионской организации? Для преступников несведущи нормы морали. Лишь желание добиться своего любой ценой. Помни, за ним — вся мощь компании вместе со всеми возможностями. И кстати — на всякий случай не вздумай пить чай, который он принесёт. Он всё ещё подозреваемый!» — криком перебивал его здравый рассудок.

Чёрт побери, мне хотелось верить в первое. Но всё же второе я не могла игнорировать.

Как бы то ни было — передо мною стоит чёткая задача: подружиться с ним. Рассуждения нужно оставить на потом.

Негромко вздохнув, я окликнула Валю. Тот уже был в дверях, когда обернулся.

— Я хотела сказать — ты внимательный друг. И… зови меня просто Катей.

Если что и нужно было ему для счастья, то только это. На миг мне показалось, что Валя сейчас подпрыгнет и завизжит, однако выдержка не отказала ему даже в этот момент. Поэтому он лишь сдержанно улыбнулся.

— Хорошо. Понял, — ответил он, после чего скрылся за дверью. Я закрыла глаза. Мне представлялось, как Валя сейчас несётся по коридору вприпрыжку, размахивая руками от радости. Но, несмотря на комичность данной картины, я вовсе не испытывала веселья. Впервые с тех пор, как я столкнулась с деятельностью тайных агентов и сама стала им, ко мне пришло понимание: такая работа неизбежно выводит тебя на поле боя с собственной совестью.

Неожиданно напавшая слабость заставила меня опуститься на стул рядом с компьютером.

Снова одна.

Я солгала — «всё хорошо» не было. Чувство одиночества, похожее на коварного скользкого змея, теперь преследовало меня всюду. Дождавшись, пока я останусь наедине с собой, оно шло в атаку по полной, сдавливая в своих кольцах и норовя задушить. Наравне с мыслями об Антоне. О том, что его больше никогда не увижу. Вместо него — лишь память, тёплые речи и фото на могильном памятнике.

И так будет всю оставшуюся жизнь.

Глава 27

— «Зови меня просто Катей!» Блин, это уже перебор! — захохотал Тим, вырубая запись и тыкая пальцем в кнопку магнитолы. Из динамиков по салону машины затарахтел голос диктора «Дорожного радио».

— А что? Установила контакт, — вяло отозвалась я, едва повернувшись на звук голоса друга. Сегодня, пятничным вечером, направляясь с Марго и Тимом в Красногорск, мне вообще не хотелось разговаривать. Сидя на заднем сиденье тёмно-зелёного «Лэнд-Ровера» Тима (который он сам называл Лендер Ровный, а точнее просто Ровный), я всю дорогу смотрела в окно. Впрочем, конец пути был не скоро: пока что мы подъезжали к Спасскому мосту, крайней границе МКАД на северо-западе Москвы. И поток скопившихся впереди машин указывал на пробку, в которой мы застрянем при лучшем раскладе на десять минут. Вдобавок ещё и сильно хотелось спать. Всю эту неделю меня одолевала бессонница, из-за которой я ложилась в три-четыре утра, а утром, еле как поднимаясь в семь, чувствовала себя совершенно разбитой. Может, дело было в том, что мне всё ещё было трудно заставить себя пойти в спальню, зная, что кровать принадлежит теперь мне одной. Однако и в зале на диване было не лучше. Сегодня после работы я решила сдаться и пойти купить, наконец, снотворное. Только не производства компании «Филин» — после рассказа Тима желание пользоваться любыми препаратами своей фирмы, а особенно влияющими на ЦНС, отпало напрочь.

— Да ладно тебе, — раздался с переднего сиденья голос Марго. — Ты ж сам говорил — все средства хороши.

— В пределах разумного, — уточнил Тим. — Ты только там не спеши давать Вальку ложные надежды, хорошо? — обернулся он ко мне. — Без слова «надежды» то же самое, кстати.

— О боже, Тим, ты неисправим, — причитала Марго, пока я, надув щёки, от неожиданности ударилась виском о стекло.

— Ну вот. А я надеялся, ты хочешь сказать «О боже, какой мужчина!», а лучше спеть, — захохотал он под причитания Марго.

— Да… И ведь по башке тебя не стукнешь, потому что ты за рулем, — вздохнула я. — А то попадём все в аварию. Считай, тебе повезло.

— Ничего, можешь побить меня, когда приедем, — пообещал Тим. — Только, чур, девчонки, по очереди, не обе сразу! Маргоха тоже хотела, ещё когда мы за тобой выехали, — пояснил он, снова наклонившись ко мне.

— Потому что когда пошла в магазин, сказала тебе просто забрать меня, а не приветствовать фонтаном из лужи! — язвительно сказала подруга.

— Зай, ну я ж извинился. Сказал — не успел тормознуть, — сделав сочувственно-кающееся лицо, Тим не смог удержать его и расхохотался. — Но вид у тебя ржачный был!

— Дурак. Сам всё стирать будешь!

— Ребят… — я осеклась, вновь испытав горечь от осознания, что вклиниваться в типичные супружеские беседы друзей мне придётся теперь одной за двоих — за себя и за Антона. Прогнав печальные мысли, я продолжила: — Фиг с ним, с Валей.

Марго и Тим, замолчав, начали меня слушать.

— То есть хотела сказать… Он у меня на контроле. В понедельник мы договорились идти в библиотеку за справочником. Знаете, Валя действительно старается меня поддержать. И ещё, — я набрала в грудь больше воздуха. — Насчёт остальных подозреваемых. Циха и Филина я тоже могу взять на себя.

На секунду в машине воцарило молчание. Лишь диктор на радио, ведя какую-то программу, непрерывно трещал. Его голос почему-то напоминал мне стрекотание кузнечиков на огромном лугу.

Затем Тим, наконец, сказал:

— Ээ… Катюша. Не слишком ли ты много на себя берёшь? Это да, смело, похвально, но всё же…

Снова этот тон — будто говорит с сумасшедшей.

— Да послушай же, — стараясь говорить спокойно, терпеливо продолжила я. — У меня к ним доступа действительно больше, чем у вас. Цих мой непосредственный коллега, а Филин… ну он наш начальник. И брат Вали, с которым я подружусь. Он знает меня и знал Антона. И вообще — не одним вам по жизни экстрим испытывать, — пошутила я, впрочем, тут же начав опасаться, стоило ли.

— Кстати. Если ты сблизишься с Валей — может, выведешь его аккуратно на тему о брате и спросишь, почему он скрывает их родство? — спросила Марго.

— Мне кажется, он не то чтобы скрывает, — задумчиво произнесла я. — Просто не кричит об этом на каждом углу. А так — он ведь ни с кем не общается. Все три года работы у нас держится особняком. Никто не знает ещё и поэтому.

С улицы послышались гудки. Самые нервные ненавистники пробок успешно прошли тест на выявление. Я, передвинувшись на середину сиденья, наклонилась к пространству между передними креслами, и, понизив голос, сказала:

— Вас было двое на всё НИИ. Со мной дело пойдет лучше. Я буду прощупывать троих подозреваемых. У меня это выйдет быстрее.

— Ладно, — кивнул Тим. — Тогда нам двоим всего-то и остаётся, что выйти на шпионскую пенсию.

Я засмеялась, он и Марго — тоже.

— Основной у тебя всё-таки Валя. Другие — по обстоятельствам, — сказал друг, когда мы все успокоились. — Насчёт Филина и Рулина… то есть Звягина, нам надо проделать большую работу. С Вальком и Цихом уже закончили. Они более «мелкие» сотрудники. Даже Валёк, хоть и сын основателя. Эх, не повезло ему. И по наследству не так много досталось — почти всё отошло брату. Кстати, отличный предлог обозлиться, как считаете?

— Э… да, — промямлила я. — Возможно.

Марго пожала плечами и неопределённо мотнула головой.

Вскоре мы, преодолев пробку, двинулись дальше, а радио в машине благодаря уговорам Марго заменилось на музыкальные композиции с её флэшки. По мере того, как мы под трек ДДТ «Хиппаны» заезжали в Подмосковье, на смену новостройкам за окнами приходили леса, луга и частные поселения. Раньше мне нравилось разглядывать усыпанные цветочными коврами дикие поляны и бескрайние изумрудные моря колышущегося будущего урожая, простирающиеся до самых лесных полукружьев. Каждый раз эти пейзажи дарили умиротворение и осознание близости родного дома. Но сейчас я не могла на них смотреть — моё внимание неизбежно захватывали везде присутствующие опоры линий электропередач: неподвижные, высокие металлические, низкие деревянные и бетонные — но все одинаково смертельно опасные.

По-прежнему располагаясь в центре заднего сиденья, я, откинувшись на спинку, невидящим взглядом смотрела на мелькавшую, словно лента под иглой швейной машинки, асфальтированную дорогу, а на деле вспоминала Валю. Его пронзительный взгляд и трепетное отношение ко мне. Слухи о том, что парень в меня влюблён, скорее всего, были правдой. Несчастная любовь, отвержение семьи, одиночество, неуважение коллег… Могли ли эти обстоятельства толкнуть парня за черту?

— Слишком многое на него указывает, — подумала я и тут же заметила, что произнесла это вслух. — На Валю, — поспешно пояснила я обернувшимся друзьям. — Даже в книге или кино обычно тот, на кого больше всего улик, то есть очевидный подозреваемый, оказывается невиновным. Так было бы слишком просто.

— Не всегда, Катюха, — отозвался Тим. — Иногда это как раз тот человек, потому что зрителям уже запудрили мозг именно такой установкой. Все любят усложнять, разгадывать головоломки, путаются в своих же нитях и проигрывают. Потом оказывается, что ответ был на самом виду — прямо перед ними. Ты ещё правила ужастиков из «Криков» вспомни!

— Я тоже, если честно, сомневаюсь, что это Валя, — сказала Марго. — Но Тим в чём-то прав.

— Я не ослышался? Малышка, ты реально признала меня правым? О, смотрите, земляничная поляна! — Тим вдруг сбавил скорость, когда слева впереди в лесу показалась небольшая прогалина. — Помните, мы тут в прошлом году дофига собрали?

— О да, — довольно произнесла Марго. — Мы ещё говорили, когда оттуда вылезли, что больше никогда не будем её есть.

— Ага, обожрались на год вперёд! Вот, год уже прошёл.

— Ладно, понимаю, куда ты клонишь. Давай свернём. Кать, ты как?

— Да я не против, — честно призналась я. То, что от тягостных дум меня отвлекло столь обычное и невинное предложение, было неожиданно, но действительно здорово.

— Ура! Можно полчаса париться только о том, как бы ею не обожраться.

— И не испачкаться, — добавила Марго. — Ой, там колея ужасная, не заезжай туда, а то застрянем…

— Ха-ха! Какая поездка без застревания в какой-нибудь заднице? Представляю, вы с Катей тачку толкать будете. Замажетесь, как черти!

— Ты мне и так в этом помог, теперь закрепить на нас хочешь?

Рот мой сам собой расплылся в улыбке. На душе стало легче. Умение находить радости в мелочах, отвлекаясь от насущных проблем и смеясь над глупостями, — это ли ни счастье, которое стоит научиться находить каждому человеку?

В этом умении мне пришлось практиковаться все выходные. Особенно в моменты, когда уныние вливалось в меня, подобно чёрной застойной воде. Происходило это когда угодно: перед баней, во время похода за грибами, после ужина в квартире, когда отец и Тим, забрав с собой оставшиеся с обеда жареные крылышки, шли смотреть кино в гостиную. Тогда я отчасти чувствовала себя чужой — всем было весело, но только не мне. Наблюдая, как папа и друг хохочут, пялясь в телевизор, я, сидя в кресле возле окна, молча вязала свитер под капли барабанящего в стекло дождя. Для кого предназначалось будущее изделие цвета фуксии, мне и самой было неясно. Так бывает, когда главным становится процесс, а не результат. Раз я не в силах влиться в общее веселье — необходимо всё равно заняться чем-то, чтобы не думать о подозреваемых. От ряда петелек меня отвлекло один раз только появление в дверях Марго с двумя бутылками пива, одна из которых точно предназначалась Тиму.

Но мысли мои, как шерсть вокруг спиц, продолжали вертеться возле расследования, а лица четырёх подозреваемых поочерёдно вспыхивали в голове. Иногда к ним присоединялось лицо Антона.

— Доча, зря ты не любишь «Очень страшное кино», — в очередной раз хохоча после очередного прикола, крикнул папа, помахивая открытой бутылкой. — Обожаю этот момент: «Ну нафиг!»

— Что…? — я глянула на экран. Судя по действию на нем, Тим и папа не так давно приступили к просмотру второй части франшизы. — Пап, осторожно! — охнула я, проследив за направлением его руки: за ним на диване сидел мой большой старый мишка бежевого цвета, который мне в детстве подарил брат Саша и которому я дала имя в честь главного героя известной сказки. — Не хочу, чтоб Колобок пропитался твоим пивчанским.

— Ой, да. Прошу прощения…

Но я уже шла к дивану, чтобы забрать плюшевую игрушку. Семь лет назад, когда зал перестал быть по совместительству спальней родителей (они перебрались в бывшую комнату братьев), а моя комната превратилась в склад, мама перенесла Колобка сюда, обосновав, что «он слишком прилично выглядит для ссылки в коробку». И только сейчас я вдруг пожалела об этом.

Подняв мишку, я отнесла его к креслу и посадила на своё место, рядом с наполовину готовым свитером. Затем, пожелав всем спокойной ночи и не глядя ни на кого, я удалилась к себе. В своей комнатея быстро достала из упаковки две таблетки снотворного и проглотила их.

Но мгновенного сна от них, конечно же, не наступало. В ожидании забытья я, уткнувшись лицом в подушку, слушала, как завывающий ветер с силой бросает в окно дождевые капли. Сам того не зная, он отражал моё душевное состояние. На подушке тоже ощущалась сырость, но не от дождя.

Когда я открыла глаза в следующий раз, в комнате было уже светло. Чёрт побери, очередной день…

Тут кто-то без предупреждения бухнулся на мою кровать.

— Катя!

Ах да, конечно же, это папа.

— Доброе утро, папа, — я сонно перевернулась, прищурив глаза от струящегося из окна света. Он падал отцу на спину и освещал его фигуру, придавая ему сходство с небесным посланником. Отёкшие ноющие после минувшей ночи веки слушались с трудом. Ну и вид, наверное, у меня… Впрочем, учитывая мой вчерашний уход, да ещё и что я уснула в одежде — сейчас нет смысла притворяться, что всё хорошо.

Ну конечно, папа всё понимает. Очень уж явственно это было написано в его больших карих глазах. Отец тепло улыбнулся.

— Да, доброе… Я тебе там сырники пожарил, клубничное варенье открыл — всё, как ты любишь. Иди, ещё чаёк тебя ждёт.

— Ох, спасибо, — я, невольно тронутая заботой, откинула со лба волосы. — Ты опять меня тут застал и снова поесть зовёшь…

— Доча, я тебя с детства знаю. У тебя если плохое настроение было, ты в комнату свою убегала. Но за вкусняшками всегда выходила!

— Да? Ну хорошо. Я уже и забыла…

— Ага. Катюха, — вдруг папа, мгновенно посерьёзнев, придвинулся, положил свои руки на мои и посмотрел мне в глаза, намереваясь что-то сказать, но в последний момент отвёл взгляд. — Я знаю, каково это. Когда мамы не стало, я… Я не понимал, как жить. Долгое время. Быть может, несколько лет. Катя, это… Это нормально, что ты не представляешь, как жить без него. Но и такое проходит. Даже такое. Может быть… на всё есть своя причина. Та, которая объясняет, почему так случается и для чего.

Я молчала.

— Дочь, я всё вижу. У тебя мешки под глазами скоро будут, как у Тима. Хотя у того бухло сказалось. Ну да ладно.

— Иногда мне кажется… это никогда не кончится, — прошептала я. — И пустота внутри… У тебя она тоже была?

Когда папа вновь посмотрел на меня, его глаза блестели.

— Да. Но в такие моменты я просто шёл работать. Или на огород. А бывало, с Лёвкой сидели, говорили о жизни. В такие моменты друзья особенно важны.

— Двенадцать лет, — кое-как выдавила я, качая головой. — Столько мы жили в законном браке. До этого — четыре года встречались. И ещё семь лет я его ждала. И всё ради чего, пап? Чтобы всё полетело к чертям? Чтобы закончилось… вот так?

— Так бывает, доча. Иногда хочешь прожить с кем-то всю жизнь, но судьба выдаёт иное. Мы с Евой, твоей мамой, были дольше, чем ты с Антоном, — он вздохнул. — Да… всё произошло не так быстро, как с ним. Это да. Но результат — тот же самый.

Я сглотнула подступивший к горлу комок, понимая, что мы оба сейчас перенеслись на семь лет назад, видя тот самый больничный коридор и врача в белом халате, вышедшего сообщить печальную весть. Горе — но его причиной не был результат постороннего злого умысла.

— Всё было не зря, — сказал папа. — Годы, когда мы были счастливы, не должны быть выкинуты из жизни. Прошлое стоит помнить, но надо уметь отпускать, чтобы дать себе возможность смотреть в будущее. Как-то так. Нифига я прям круто сформулировал! Самому надо запомнить.

— Под будущим ты имеешь в виду другие отношения? — не удержавшись, спросила я.

Отец, собравшийся было вставать, вновь опустился на прежнее место.

— Я всегда догадывался: ты винишь меня в том, что я начал встречаться с Устиньей.

В другой раз я бы, возможно, отнекивалась, но сейчас молча опустила голову.

— И не отрицай, Катька. Я вижу.

— Ну можешь ругать меня, — я невесело ухмыльнулась краем рта.

— Зачем? То, что ты винишь меня, это понятно. Я просто хочу сказать… Такое тоже бывает. Жизнь, ведь она не стоит на месте. Кто знает? Может, со временем ты меня поймёшь.

Он обнял меня.

— Это не значит, что я не любил твою маму.

— Постараюсь понять, — сказала, кладя подбородок на его плечо. — Прости, что я временами… так думала. Хотя мне и тридцать шесть, иногда во мне просыпается ребёнок.

— Потому что ты самая мелкая, — хихикнул папа и отстраняясь, услышав дверной звонок. — Ой, забыл сказать! Ленка приехала! Она с командировки сегодня вернулась и сразу сюда. Сестре не терпится с тобой повидаться!

Однако это оказалась не Лена. Открыв дверь, я увидела на пороге знакомую фигуру: длинные каштановые волосы струились по плечам, обрамляя круглое лицо с большими карими глазами.

— Привет! — воскликнула моя подруга детства Таня Авдеева.

После непродолжительных приветствий я проводила её на кухню, в душе понадеявшись, что мне хватит внутренних сил уделить ей внимание.

— Узнала, что ты здесь. Вот, решила заскочить ненадолго, — Таня поставила на стол бутыль, судя по этикетке, с шампунем. — Офигенная! Знаешь, какой они новый состав разработали? Структуру волос восстанавливает по уникальной формуле, зацени, ты же в этом разбираешься. А ещё…

Я ухмыльнулась про себя. С молодости моя давняя подруга помешана на двух вещах: качественной косметике и здоровом образе жизни. А недавно, два года назад, она связалась с представителями бренда «Оливко», сумевшего соединить оба её интереса. Так что теперь Танюша, являясь распространителем данной продукции, самозабвенно вещала о её качестве любому, кто окажется рядом, причём действительно умудрялась хорошо продавать.

— Я просто так тебе оставлю. В качестве презента, — заявила Таня, закончив рекламировать товар. — Попробуешь, — она запихнула в рот булочку, приготовленную Марго. — О, кажется, знаю, кто стряпает эту вкуснотищу! Я видела, она приносила на… Жена Тима, которая такая, светлая. Они, кстати, клёвая пара.

— Ага… Когда ты в школе думала, что я с ним тайно встречаюсь, про нас тоже так говорила, — озвучила я внезапно пришедшее в голову воспоминание.

— А мне так и казалось. Что вы типа вместе, но ты не признаешься. Все эти ночевки, вылазки на крышу и фиг знает что ещё. Нет, я и не осуждала — думала, твоё личное дело, лишь бы не залетела, а то бы в школе пипец был! А ещё мне перед твоими родителями — я же вас прикрывала! — Татьяна расхохоталась, совсем прям как девочка-подросток, коей она уже двадцать лет не являлась.

— Ой, тьфу на тебя с этими глупостями! — я пожалела, что под рукой нет подушки, которой можно запустить в физиономию Таньки. — Придумаешь тоже! — Тут я оборвала смех, услышав звук открывающегося замка. — Наверное, Лена пришла.

На сей раз это действительно оказалась моя сестра. Буквально с порога заключив меня в объятия, она стала расспрашивать меня о состоянии, о делах и высказывать сожаления, что не смогла присутствовать на похоронах Антона.

— Мои тоже тогда все улетели в Турцию. Жаль, что так вышло, — сетовала она, когда мы шли на кухню.

— Ничего, всё нормально, — бормотала я в ответ, усаживаясь на своё место и наблюдая, как Ленка начинает болтать с Таней. Мы вместе попили чай. В разгар трапезы к нам заскочил попрощаться папа, сообщив, что убегает в гости. Подруга тоже не стала долго задерживаться: посидев с нами ещё немного и разрекламировав Лене «Оливко» (и тут не упустив своего), она засобиралась домой, к мужу и двум сыновьям.

— Так, мне ещё своих кормить надо. Катюша, подруге твоей и папе респект за готовку. Булочки и сырники просто огонь!

Когда Авдеева убежала, сидевшая напротив сестра вновь посмотрела на меня сочувственным взглядом.

— Кать, завтра я буду у вас. Надо поговорить с Цихом насчёт испытаний. Хочешь, я после зайду к тебе и мы вместе где-нибудь пообедаем?

В этот момент меня словно хлестнули плёткой. Как я могла выбросить из головы то, что Лена тоже связана с нашей компанией и ей, возможно, тоже угрожает опасность?

— З-зачем тебе к Циху? — выдавила я из себя. — То есть… какие испытания? Чего?

— Снотворного, — пояснила Лена. — Я как ведущий фармацевт должна знать… Кать, ты чего? Тебе плохо?

С тревогой в голосе она вгляделась в моё лицо. Только тогда я осознала, что у меня кружится голова, а тело внутри пробирает дрожь.

Чёрт побери, я знаю, что не должна разглашать свою тайну. Но как быть — вдруг Лену из-за родства со мной преступники тоже вписали в список вероятных агентов? Вдруг ей уготована участь Антона?

— Сестрёнка, да что с тобой? Ты побледнела.

— Нн-ничего. Всё в порядке, — я поспешно схватила вилку с подцепленным на неё сырником и откусила от того кусок. — Скажи… а ты часто теперь будешь у нас бывать? У тебя с Цихом сейчас… много дел?

— Да не особо, думаю. Завтра видно будет. У меня ещё со Звягиным куча дел на неделе в главном… Нет, ты мне точно не нравишься, — сестра покачала головой. — Может уложить тебя в постель?

— Спасибо, я уже взрослая, — пробормотала я. — Лена, у меня к тебе большая просьба: пожалуйста, будь осторожна в общении с ними! И вообще… Я очень тебя прошу! Только не говори им, что я так сказала. Вообще не говори обо мне.

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказала сестра. От видимого беспокойства её карие глаза потемнели ещё сильнее.

— И лучше нам пока не встречаться в пределах НИИ. Пойми, это сейчас небезопасно.

Взгляд Лены заметался по сторонам: она явно растерялась.

— Да, да…

— Лена, — резко и строго произнесла я так, что сестра от неожиданности подпрыгнула. — Я не чокнулась, и у меня не начинается припадок. Прекращай искать потенциальных санитаров.

— Да я и не… — виновато протянула она, но заметно расслабилась. — Я вовсе не считаю тебя свихнувшейся. Кать, твоё состояние сейчас такое…

Так, и Лена туда же. Я не стала с ней спорить.

В меня вдруг скользкой змеей вползло очередное подозрение, но, будучи внутренне сразу распознанным как невозможное, выскользнуло обратно, не причинив вреда. Моя сестра не могла быть заодно с преступниками, на что бы ни указывала логика. Даже если она, работая с ними, и делала что-то по их указаниям — она ничего не знала. Я прожила с Леной всю жизнь и точно могу утверждать, что она не способна намеренно совершать зло.

Сестра тем временем продолжала говорить. Я слушала её вполуха. Конечно, я была признательна ей за поддержку, но только вот эти слова и предложения в разных вариациях мне за последнее время довелось услышать ото всех столько, что они перестали нести новый смысл. Меня вновь охватила усталость, и я почувствовала острое желание остаться одной. Ничего, скоро оно осуществится. Марго и Тим куда-то ушли и вряд ли скоро вернутся. Папа тоже. Осталось лишь немного посидеть с Леной.

«Быть может, ты сейчас поддерживаешь меня откуда-нибудь?»

— Ой, Катюша, смотри! — сестра сунула мне под нос телефон, где красовалось фото малышки в цветастом комбинезоне и розовой шапочке. Сидя в так называемом «коконе», девочка радостно улыбалась, отчего её пухлые щёки оказались ещё пухлее. — Гриша сейчас прислал. Есеня такая уже большая! Ей девятнадцатого, через три дня, десять месяцев. Можем сходить к ним…

При виде ребёнка в горле у меня неожиданно встал комок, а к глазам подступили слёзы. На белой оборке чепчика внучатой племянницы я увидела бантик. Два месяца назад мы с Антоном сами выбрали эту вещь в качестве подарка, который я передала потом с Леной.

Но дело было не только в шапочке. Я и сама толком не могла сказать, в чем.

А может, не хотела.

— Я… Мне пока что нельзя, — ответила я голосом, похожим на сипение простуженного. Только не хватало опять расплакаться… Но в тот же миг я поняла, что вновь проиграла битву с собой. И не заметила, как сестра, убрав телефон, мягко взяла меня за руку.

— Катюша, ты… Прости, я понимаю, о чём ты думаешь.

— Вряд ли. Я сама не понимаю, — мрачно сказала я в такт упавшей на столешницу слезе. — Наверное, сейчас я нуждаюсь в одиночестве. Прости.

— Кать… ничего ещё не кончено. Имею в виду, что вы не могли иметь детей… Может, с кем-то теперь будет иначе.

— Да хватит об этом! — слишком резко даже для себя вскрикнула я и, выдернув руку, вскочила. — Я никогда не думала о подобном. И сейчас не думаю! Почему я вообще должна смотреть на… на произошедшее… с Антоном… с такой стороны?

— Катя, я просто… я не это хотела сказать, — поражённо начала Лена, но я её перебила.

— Я любила мужа. Меня всё устраивало. Не у всех смысл жизни — иметь детей. Понимаю, у тебя их трое, ты считаешь иначе. Но люди, чёрт возьми, не думают одинаково!

И не обращая внимания на ошеломлённое лицо сестры, я быстро развернулась и бросилась в ванную, где, открыв кран раковины, зачерпнула ледяной воды, умыла ею лицо и отрешённо уставилась в зеркало. На меня глянуло собственное замученное отражение: растрепанные чёрные волосы, бледное лицо с катившимися по нему каплями воды, стекающими на потрёпанную футболку. Страшнее всего были глаза: огромные и потемневшие, с синяками вокруг, они блестели и прожигали, казалось, насквозь.

«Ты когда на сильных эмоциях, у тебя взгляд — прямо как у маньячки», — говорил временами Антон.

— Только щёки хомячьи впечатление портят, — прошептала я себе под нос продолжение, но даже не улыбнулась. Отведя ладонью со лба мокрую прядь волос, я тяжело выдохнула.

Глава 28

Хоть я и разозлилась тогда, но в глубине души понимала — в чём-то сестра была права. Сейчас это убеждение стало только сильнее.

В тот холодный июль меня часто разрывали противоречивые чувства: стремление оказаться в гуще людей менялось на желание побыть одной, и наоборот. Но, как бы то ни было, я осталась несказанно благодарной всем, кто был со мной, несмотря на моё сопротивление и зачастую скверное настроение. Особенно Марго и Тиму, с которыми я проводила почти всё свободное время. Не обращая внимания на мой хмурый вид, они звали меня гулять. Однажды мы трое пошли в парк Горького, где Тим, хихикая, сунул мне в руки огромную сладкую вату, не слушая моих сопротивлений. И позже, отмывая руки и рот от липкой розовой субстанции в местном фонтане, я не могла не улыбаться. Как и потом, когда отговаривала друга плюхнуться туда же. Хотя я была почти уверена, что он сказал так нарочно, для веселья — возможную правдивость намерений исключать было нельзя. А ещё мы потом катались на аттракционах и купили гелиевые шары.

Но то, что намертво въелось мне в память, произошло на следующий день (как раз накануне подземного кошмара), во время похода с Марго в ГУМ, куда она потащила меня за вещами. В другом свете предстало мне это теперь — после услышанного вчера утром. Наш разговор, начатый на балкончике над фонтаном, продолжился, когда мы с заполненными пакетами вышли на улицу Красной площади.

— Ну да, я не утверждаю, что во всём права, — виновато пожимала я плечами, заправляя на шее кончик шарфа Антона, для этого пришлось временно перехватить коробки с новым платьем и свитером в одну руку. — Я больше не злюсь на неё, честно. Я и сама виню себя. Мне было так хреново, что долго не хотелось выходить из ванны, а потом до отъезда ни с кем не разговаривать, иначе я помирилась бы с Леной.

— Не стоит винить. Это лишнее, Катя, — ободрила меня Марго. — У братьев и сестёр всегда бывают разногласия. Тебе ли не знать! Даже мы с братом, бывало, спорили. Хотя редко. Вовка меня младше на три года, мне всегда эта разница казалась почему-то большой, типа — чего было с мелким делить, ха-ха… А насчёт сестры не переживай. С ней ты ещё поговоришь.

— Да, наверное, — я прищурилась от внезапного выглянувшего сквозь тучи солнца. День был едва ли тёплый — всего пятнадцать градусов, и я надела свитер из тонкой шерсти в крупную серо-чёрную полоску. Однако сейчас в нём стало чуточку жарко. — Знаешь… Может, это глупо, но мне показалось, что она имела в виду… Ай, ладно, неважно. Не хочу об этом ещё раз.

— Так. Перестань, — Марго покачала головой. — Я поняла, о чём ты. Никто не говорил, что Антон был каким-то… дефектным в этом плане. Вы оба были здоровыми. В отличие от меня.

— Ох, вот теперь ты перестань, — предупредила я. — Надо верить в лучшее. Современная медицина сейчас что только ни делает! Это я тебе говорю как сотрудник одного из ведущих НИИ страны. Всё будет хорошо.

— Спасибо за поддержку, дорогая. От этого мне, правда, легче. Мне с вами всегда легко, — призналась Марго. — Не перестаю радоваться, что встретила вас всех, таких дружных. Но вообще… Я ведь много лет лечусь, — погрустнела она. — Пока — безрезультатно. Хоть я и знаю причину диагноза, какой в этом толк… Если уж мы об этом заговорили, — подруга посмотрела на меня и печально улыбнулась. — Я всё-таки верю в лучшее. Знаешь, почему? Потому что иначе просто не может быть. И всё ещё так считаю, несмотря ни на что. Пытаюсь считать.

— Конечно, ты права. Иначе не может быть. Так думать и нужно, — заверила я. — Вот что, не отчаивайся. Давай-ка придумывай уже, как назовёшь ребёнка. Я точно знаю, что имя скоро понадобится. Точно-точно.

— Ох, Катя, если бы ты оказалась права, — улыбнулась Марго. — А я уже. То есть… Насчёт мальчика пока точных определений нет, а вот насчёт девочки никогда не сомневалась. У меня ведь тётя была, сестра мамы. Элина. Помнишь, я рассказывала — когда мне было три года, наш дом загорелся. Папа с братиком гулять ушёл, а мама, когда до моей кроватки добраться пыталась, сознание потеряла в дыму. Тётя тогда к нам по случайности в гости шла, огонь увидела, вот нас и вытащила. Сама долго болела потом, еле жива осталась… У меня всегда было осознание — если дочка родится, назову её только Элиной, не иначе, — в её голосе послышалась горечь. — Я потому и надеюсь…

— Назовёшь, — уверенно закивала я. — Редкое имя для того времени было, а теперь в самый раз будет. Как у моей сестры — она младшую назвала Евой, в честь мамы. Так что у меня наоборот теперь, имя готово только для мальчика.

Губы Марго тронула печальная, но тёплая и понимающая улыбка.

— Хорошее, — согласилась она.

— Но я сомневаюсь, что оно мне понадобится. Минимум, что я хочу завести через полгода-год — это собаку. А может быть, заведу сразу, как только мы завершим с нашим делом. Буду жить с ней, гулять, заботиться… Всё у нас будет замечательно. О, смотри, кофейня. Как насчёт выпить по стаканчику вкусного напитка?

* * *

Я сжимаю пустой пластиковый стакан изо всех сил, чувствуя жжение в горле вместе с приступом изжоги, который настиг меня в этот момент. Вода, которую я только что выпила едва ли не залпом, вряд ли поможет отвлечься от внутренней боли, но это лучше, чем ничего.

С тех пор, как охранник застукал меня у панели управления и вернул обратно в палату, прошло две недели, а самочувствие здорово ухудшилось. При наступлении последнего триместра беременности его «прелести» расцветали во всей красе. Ощутимо увеличившаяся матка давила на диафрагму и мочевой пузырь, отчего порою было трудно дышать и часто хотелось в туалет; в груди поселилось постоянное жжение, а во рту — кислый привкус и тошнота. Начали отекать и болеть ноги, а также поясница. Пытаясь справиться с этим, я чередовала хождение вокруг кровати с остановками, во время которых сначала тёрла себе кулаками область креста, а затем, уперевшись руками в кровать, глубоко дышала и старалась не думать, что Химик в этот момент, наблюдая за мной через камеру, злорадно хихикает.

Плюс ко всему время от времени у меня появлялись слабость и головокружение — совсем как в первом триместре. Но сейчас меня больше пугало не это, а начавшие учащаться приступы схваток Брэкстона-Хикса.

— Это не тренировочные. После двадцатой недели такое бывает, — говорил в своей обычной тягучей манере Химик, накрывая меня одеялом, в то время как я, лёжа на левом боку, тяжело дышала и гладила дрожащей рукой низ живота во время особенно интенсивного приступа. Было утро седьмого февраля. — Ты точно ещё не рожаешь.

Подойдя ближе и склонившись, он принялся гладить меня по голове.

— Не вздумай убегать от меня снова, — нежно промурлыкал он, точно любящий отец над колыбелью. — Вы мне оба нужны. Ты ведь не хочешь расстаться с ребёнком раньше срока? Я знаю, не хочешь. И мы оба не хотим его потерять. Нам ещё столько предстоит сделать.

Я чувствовала его горячее дыхание рядом со своим ухом.

— Будь умницей. Не пускай нашу работу насмарку, — прошептал он мне в прямо в ушную раковину и, поцеловав в щёку, отстранился. Я поняла, что он поднялся.

— Наступит день — и ты будешь полностью моей. И мы будем нами гордиться.

Когда Химик, наконец, вышел, я всё ещё лежала, не шевелясь, крепко прижимая ладонь к животу и еле дыша. Сжатая в комок — совсем как мой ребёнок внутри.

Дочка. Накануне он проговорился, что у меня будет девочка.

Я вновь посмотрела на сжатый в руке стакан, белеющий в темноте. Сегодня в нём была вода, а вовсе не кофе, как тогда.

Я помню наш разговор, Марго.

По щеке побежала слеза.

Марго, он совершенно замучил меня.

Тебя бы такое повергло в ужас. Ты всегда была слишком, слишком сострадательной. Ко всем. Слишком доброй.

Мне жаль, что так вышло.

Вытерев рукавом глаза, я зажмурила их и глубоко вдохнула, стараясь унять себя.

Я не знала, что так выйдет. Мне этого не хотелось. Но, увы, уже ничего не изменить. Всё, что я могу сейчас сделать…

Толчок внутри меня, казалось, был одобряющим.

— Убежать? — тихо прошептала я вслух. — Убить его?

Да… Но до этого…

Я поудобнее повернулась в кровати на спину и посмотрела на отчётливо выступающий живот.

Я думала об этом со вчерашнего дня. Сразу, как узнала пол ребёнка. О том, что у меня нет другого выбора имени для неё. Главное — не бояться её назвать. И не переставать верить, что однажды смогу сделать это уже официально.

Марго, надеюсь, я поступаю правильно. Сейчас это всё, что могу для тебя сделать… и всё, чем могу искупить вину.

Всхлипнув, я положила ладонь на живот и легонько погладила.

— Элиночка, мама тебя любит. И обязательно повторит тебе это ещё не раз. Когда с тобой увидится. И до этого тоже…

Кое-что ещё случилось седьмого февраля. Женщина за стеной умерла. Я больше никогда не слышала её криков.

Глава 29

— «Иммунитет в стиле ретро», Белоконева, две тысячи четвёртый год, — прокомментировал Валя, который, судя по звукам за моей спиной, только что достал данную книгу.

— Спасибо, — почти одновременно с ним я вытащила с полки труд Вилокса того же года. — «Новая надежда»… — прочитала я вслух, отходя от стеллажа с научной зарубежной литературой и поворачиваясь к Малькову.

— Я ещё книгу по тионинам нашёл, — Валя поднял на меня ясный спокойный взгляд, в котором читалась доброта. — Она вам… тебе пригодится?

— Растительные пептиды? Да, конечно, — кивнула я. — Складывай на столик…

Подойдя к находящемуся в центре секции низенькому журнальному столику орехового цвета, я положила том на скромно стоявшую возле цветка кипу журналов и книг, затем вернулась к стеллажу и начала медленно двигаться вдоль него, просматривая буквы английского алфавита, на которые начинались фамилии авторов. Где же эта «L»…

Хотя в последние годы с появлением интернета жизнь учёных относительно поиска необходимой литературы здорово облегчилась, всё же существовали источники, которые не всегда удавалось найти в электронном варианте, либо не всегда со всеми страницами. Поэтому я, составив список нужных мне материалов, отправилась в нашу местную библиотеку НИИ вместе с Валей, который ещё в пятницу вызвался мне помочь. В виду обширного разнообразия каталога библиотечного фонда, местные сотрудники предоставляли всем научным работникам возможность самостоятельно искать необходимую литературу в указанной картотеке секции. Такое занятие, как штудирование книг, действительно приносило мне удовольствие, так как, на мой взгляд, информация, выделенная из объёмного текста самостоятельно, запоминается и ценится куда больше, чем уже переработанная и «поднесённая на блюде».

— Антон сохранил всё, что у него было в компьютере. И ещё дома я нашла дубликат на флэшке. Так что научные журналы здесь можно не трогать — он сделал копии необходимых статей за последние двадцать лет.

Я задрала голову наверх, где оканчивался стеллаж и начинался деревянный ящик, похожий на тумбочку (может, ею он и являлся), который невесть как был поставлен на верхнюю полку. Затем усмехнулась про себя. Для женщины мой рост, конечно, выше среднего, но не настолько. Видимо, придётся искать стремянку.

— Я хочу обратить особое внимание на лонгитюдные исследования, — сказала я. — Рассортирую по степеням валидности, изучу. Сколько бы времени на это ни ушло.

— Конечно. Ты обязательно закончишь эту работу. Если что, всегда можешь рассчитывать на мою помощь, — обнадежил Валя. — Я знаю, что начальник, Андрей Петрович, очень интересуется иммунологией. Попрошу ещё что-нибудь у него.

— Заранее спасибо тебе, — поблагодарила я. — Не знаю, что и сделать тебе взамен…

— Нет, нет, ничего не надо. Мне только в радость помогать тебе… просто так.

— В любом случае, я тебе признательна. Прости, наверное, сейчас мне нужно найти стремянку.

Валя сделал быстрое движение глазами влево, моргнул и вновь взглянул на меня.

— Катя, я как раз хотел предложить вам… тебе отдохнуть. То есть нам. Не только сейчас, и-и… в ближайшее свободное время тоже, если х-хотите. Если вам одиноко…

Парень опять засмущался.

— Может, сходим как-нибудь… куда-нибудь в парк или… в-в ресторан? Нет, не подумайте… не подумай… чисто по-дружески, ничего такого, как коллеги. Если не хотите, я н-не… не буду настаивать и прошу извинить.

Момент был неловким. Прежде чем заговорить, я несколько секунд тоже собиралась с духом.

— Валя… эээ… Спасибо за приглашение, — выдавила я, постаравшись улыбнуться. — Наверное, да. Но не на этой неделе. Дела… Может, потом?

Лицо лаборанта, вспыхнувшее румянцем, выглядело одновременно смущённо-грустным и полным надежды.

— Конечно. Когда захотите. То есть если… Ой! Мама звонит! — перейдя на громкий шёпот, он вынул из кармана халата зудящую трубку. — Я сейчас…

Когда Валя отошёл за стеллаж, я, выдохнув, начала тихо отходить к полкам. Почувствовав спиной твёрдую поверхность, я прислонилась к стеллажу и закрыла глаза. Занесла же меня нелёгкая… И чего я от растерянности отказалась? Может, стоило пойти поужинать с парнем — авось бы он в чём-то раскрылся?

Конечно, если он не хитроумный убийца.

Вспомнив прикол Тима в машине про «не давать Вале надежду», я нервно хихикнула.

Плохой я «агент под прикрытием». Кто-то даже замуж за объект выходит, семью с ним заводит — вон в роль как вживается.

Нет, всё-таки мне не хотелось верить, что Валя — этот славный и добрый на вид парень — преступник. На злодея он походил не больше, чем моя сестра.

А ещё он хочет помочь мне с исследованием, над которым трудился Антон. Неужели всё это игра и он — Химик?

— Испытания закончатся завтра, я тебе говорил, — вдруг послышался откуда-то сбоку низкий мужской голос. Я вздрогнула и открыла глаза. Судя по всему, кто-то говорил по телефону прямо за стеллажом.

— Хорошо, заканчивай. Выбирай новую жертву, — медленно, растягивая слова, говорил мужчина. — Так, давай сейчас встретимся и всё обсудим. Ты не так далеко от меня, чтоб надрывать телефон, это лишняя мера. Фото образцов жду от тебя сейчас.

Я судорожно нащупала правой рукой на блузке брошь в форме банта, пытаясь вспомнить, точно ли включила запись перед встречей с Валей. Вроде да… Только вот какое качество у звукозаписывающего устройства? Сможет ли он зафиксировать отделённый толщей шкафа с книгами звук голоса так, чтобы потом на записи его можно было расслышать? Или всё, что будет записано — это бешеный стук моего собственного сердца, перекрывающий остальные звуки?

— Галлюцинации не помеха, — некто испустил тихий, похожий на шелест смешок. — А в остальном доверься мне. Филину можешь не сообщать, его завтра не будет. Я тебя прикрою. Ну пока…

Наступила тишина. Я силилась услышать ещё хоть что-то — хоть звук шагов говорящего — но напрасно. Как появился из ниоткуда, он также бесшумно туда и вернулся. Должно быть, походка этого человека была лёгкой, а ковровые покрытия, которые застилали все полы в библиотеке, заглушили шаги.

Я постаралась выровнять дыхание. Этот человек говорил про ещё одну жертву… кого он имел в виду? Кого-то из нас или из других сотрудников НИИ вроде Нели и Эдика Котова? И с кем он говорил? Выходит, действует всё-таки группировка и преступников как минимум двое?

Рядом вдруг послышался скрежет. Поначалу не поняв, откуда он раздаётся, я не сразу догадалась посмотреть наверх. А когда обнаружила, было поздно.

Деревянная тумбочка-ящик, опасно накренившись над краем шкафа, приготовилась падать вниз. Прямо на то место, где стояла я.

В голове молниеносно пронеслась мысль, что нужно скорее отпрыгнуть. Но моё тело словно окаменело: я не могла пошевелить ни единой мышцей. Изнутри сковал дикий страх. В ушах, будто заложенных несколькими слоями ваты, послышался гул.

«Избыток норадреналина», — подумала я, ожидая, что в следующую секунду мой череп пробьёт тяжёлая штуковина. Но вместо этого я почувствовала резкий рывок влево и, вскрикнув, под оглушительный грохот упала на пол. Точнее, на что-то мягкое. Ошеломлённо повернувшись и посмотрев вниз, я увидела бледное лицо Вали, с широко раскрытыми от ужаса и беспокойства глазами. И тут же осознала, что он, тяжело дыша, сжимает меня в объятиях. А потом — что и сама я здорово дрожу.

— Что… — прошептала я, приходя в себя и пытаясь подняться. Валя, несмотря на то, что упал спиной на пол и в целом ему досталось больше, принялся помогать мне вставать. Присев, я развернуласьдля осмотра места, где только что стояла, и у меня закружилась голова.

Массивная тумбочка рухнула прямо на пол. От удара она раскрылась, и книги, высыпавшиеся из неё, валялись всюду вперемешку с комьями земли из горшка — одна из них угодила на стол, опрокинув цветок. Некоторые фолианты были довольно увесистыми.

От осознания произошедшего меня затошнило. Если бы не Валя, в этих развалинах сейчас бы запросто мог валяться мой труп с проломленной головой. А если бы чудом осталась в живых — при такой травме мне вряд ли светило бы что-то хорошее.

— Ты в порядке? — спросил Валя, обнимая меня за дрожащие плечи.

Я еле заметно кивнула.

— Господи, еле успел добежать! — воскликнул он. — Хорошо, что уже сюда возвращался! Вы… Ты так стояла и смотрела! Как будто тебя заморозили!

Сжав зубы, я заставила себя отвернуться от разрушительного зрелища. Это далось непросто: мышцы шеи стали как деревянные. С таким же усилием наклонив голову, я мельком заметила сжимающую моё плечо руку Вали, в которой находился телефон.

— Я… — обнаружив, что во рту пересохло, я спешно сглотнула. — Я не знаю как, я не заметила…

— Ничего, — Валя крепче обнял меня за плечи. — Сейчас всё хорошо.

— Ты спас меня, — пробормотала я плохо слушающимся языком. — Ты прав. Если бы не ты… Спасибо, что…

— Да что тут… Не стоит… — неловко перебил Валя. — Я сделал, что должен был.

— Что здесь случилось? — громко спросил кто-то сзади и в следующий миг выскочил уже перед нами… ну конечно, я узнала его. Блестящие чёрные волосы, голубые глаза, лицо с «породистыми» чертами, стройная фигура. Сорок семь лет, хотя выглядит на десяток моложе. Перед нами стоял ни кто иной, как фактический управленец НИИ Звягин Данила Иванович. Он, уперев руки в бока и утратив обыденно важный вид, сейчас переводил насторожённый взгляд с нас с Валей на место разрухи и обратно.

— Здравствуйте, Данила Иванович, — стараясь придать голосу повседневное звучание, заговорила я. — Произошло небольшое ЧП — ящик со шкафа упал. Или это тумбочка? Если бы Валя меня не оттащил, он бы упал мне на голову. А больше ничего.

Нахмурившись, Звягин ещё раз оглядел место происшествия и снова обратился к нам:

— Даа… Надеюсь, вы целы? Всё обошлось? Может, помощь нужна?

— Так, что произошло? — послышался ещё один мужской возглас, и через мгновение рядом со Звягиным оказался Михаил Филин — в халате, под которым просматривался безукоризненно сидевший костюм. При взгляде на нас глаза директора расширились от удивления, а на лице проступило недоумение.

— Валя? Екатерина Семёновна?

Вид у нас, наверное, был дурацкий: лежим на ковре в обнимку перед двумя руководителями НИИ.

— На них упала тумбочка, но говорят, сами не пострадали, — Звягин махнул рукой в сторону беспорядка.

— О! Это ужасно. Тогда позвольте… — МиФи подошёл к нам. — Валентин, вы уже можете отпустить даму, — он подал мне руку, при этом лукаво улыбнулся. — Так, значит тумбочка? Как же такое произошло?

— Не знаю, — покачала я головой. — Я, наверное, задумалась… Случайно толкнула спиной стеллаж…

— О, — в задумчивом голосе Филина послышалось что-то похожее на понимание и… веселье. Когда он перевёл взгляд на своего брата, губы его дрогнули, как будто Ми хотел улыбнуться, а в глазах мелькнули искры — такие появляются у подростка, только что застукавшего сестру с бойфрендом и уже вдохновлённо придумывающего поддевки.

— Ну ладно. Ничего страшного, бывает. Главное, никто не пострадал.

— Если я что-то должна теперь библиотеке, давайте…

— Нет, что вы, — успокоил меня Филин. — Ни в коем случае. Об этом даже не думайте.

Ещё раз удостоверившись, что мы отделались только испугом, учёные помогли нам собрать из-под завалов найденную литературу, после чего поспешили по своим делам. На прощание Михаил попросил Валентина зайти к нему, но после того, как он проводит меня в кабинет «в целости и сохранности».

— Катя… Мало кто знает… Но Миша мой брат. Сводный, по отцу, — признался Валя, когда мы шли к выходу. — Мы с ним хорошие друзья. Но всё же я никогда не хотел, чтобы коллеги об этом узнали. Быть простым смертным гораздо комфортнее…

— Я никому не скажу, — пообещала я, улыбнувшись шутке, чтобы скрыть неотпускающий меня страх. И связан он был вовсе не с тем, что я едва не погибла. А с тем, что поняла: именно голос Звягина я слышала за стеллажом перед тем, как упала тумбочка.

И если не с Филиным — с кем он тогда говорил?

Глава 30

— Думаешь, он говорил с Валей? Может всё-таки с шефом его? — предположил Тим, кидая на стол поверх моей бубновой восьмёрки девятку той же масти. Сидя вечером на моей кухне за столом, мы увлечённо играли в «дурака» уже которую партию, заодно обсуждая произошедшее в библиотеке. Разумеется, после ужасаний Тима по поводу произошедшего, да и моим, честно говоря.

— Ты нас с Марго напугала, — обняв меня сегодня при встрече, сказал он. — Будь, пожалуйста, осторожнее. Надеюсь, это было совпадение, но всё же…

— Я знаю, что это похоже на случай с гемодиализом, — вздохнула я. — И с проводом тоже. Но что теперь… Я и так боюсь каждой тени. Не факт, что это Звягин толкнул стеллаж, он не мог видеть, что я стою прямо за ним. Давай лучше так не думать. Пожалуйста, — умоляюще произнесла я. — А то, ты понимаешь, у нас паранойя начнётся.

Друг нехотя согласился, но я понимала, что в глубине души он всё равно продолжает тревожиться.

Марго должна была подойти позже, так что дальнейший план действий мы пока не обсуждали. Но и не говорить о том, что уже имеем, мы не могли. Как и о том, что начальникам из ФСБ не удалось определить, кому именно звонил Звягин. А это означало только одно: ему было, что скрывать.

— Может, и с Цихом. Того ведь не было в это время в библиотеке, а Валя был. Но всё равно странно, — я отбросила отыгранные карты в сторону и положила очередную шестёрку. — Он сказал «давай сейчас встретимся и обсудим», «ты не так далеко, чтоб надрывать телефон»… И у Вали в руке был зажат телефон! Но если Звягин договаривался с ним, то им потом не удалось так быстро поговорить очно, потому что МиФи попросил своего брата проводить меня, а потом зайти к нему. Уф, — я потёрла лоб, наблюдая, как Тим с лёгкостью отбивает мой ход. — Он ещё после вопроса о падении стеллажа смотрел на нас с таким намёком! Будто подумал, что мы там…

— Придаётесь любви и разврату, — захихикал Тим. — Прям рядом с важными шишками в библиотеке, вот это жаришка! Представь, как Валькин брат сегодня разочаровался, когда узнал правду. «Я думал, ты нахлобучил Катюху у шкафа, а ты… Брат, как ты мог! Убираю шампанское обратно!».

— Да ну тебя, — отмахнулась я, беря из колоды очередную карту и просматривая её. Класс, козырный туз. — Наверное, всё НИИ об этом узнает. Главное, в тот момент у меня даже мысли не было про наши позы. До меня только дошло, что слышала за полками голос именно Звягина. Да и тумбочки испугалась… Ну и слухи, конечно, пойдут. «Не успевшая похоронить мужа ученая дама уже вовсю развлекается в библиотеке с лаборантом!»

— Ага, добрый парень быстро утешил молодую вдову. Опять страшная драма, кстати, типичные твои отношения…

— Хотя знаешь — плевать, — скривилась я. — Придумывать у нас всегда умели. Побуду пару месяцев героиней нелепых слухов, так что ж теперь?

Перехватив карточный веер в левую ладонь, правой я взяла лежавшую рядом вилку, вздохнула и занесла её над стоявшей справа от нас тарелкой, в которой лежали сморщенные зелёные стручки — острый маринованный перец цицак. Данную закуску я достала из холодильника ещё по нашему приходу, когда Тим по обыкновению поинтересовался, что «запрещённое» мы будем сегодня делать. — Ну что, ещё по одной?

Почувствовав во рту очередной огненный залп, вызвавший слёзы, я схватила с корзинки хлеб, откусила его и одновременно отпила чай из кружки.

— Катюха, это огнище, — простонал Тим, тоже отхлёбывая из своей кружки. — Круче, чем грибы.

— Ну смотря какие, — кашлянув, сказала я. — От тех, что давал твой папа, таращило прямо по жесткому.

Мы оба засмеялись.

— Это была очень запрещённая запрещуха! И отходняк суровый.

— Аа. Это когда после него ты ржал весь день, что твой коллега с медзавода средний палец сломал?

— Блин, Костян! — друг, смеясь всё больше, в ажиотаже ударил кулаком по столу. — Нет, с него я просто так угорал. Вот неудачно показал кому-то!

— Это ты так придумал.

— Да знаешь, не факт!

После того, как я, хрюкнув от смеха в кружку, едва не расплескала остатки чая, мы принялись играть дальше.

— Ну я как-то тоже этот самый палец чуть не сломала, сильно ушибла точно. Когда ты меня в школе играть в футбол учил… помнишь?

— Ага, — закивал головой Тим, бросая передо мной очередную карту. — Вот так! Теперь не отобьёшься.

Состроив ехидную физиономию, я непринужденно покрыла его карту тузом.

— Да ёшкин кот! Ну ладно, — он выкинул отбитые карты. — Я под грибами стихи писал. Или не под ними, не помню.

Я снова расхохоталась.

— Ты про те, которыми пытался Марго впечатлить? Ой, я не могу… Я потом тебе почти весь стих переписывала. Если бы ты прочитал ей с такими рифмами…

— «Титул», «титьки», что там было… — озадачился Тим. — А, она потом всё равно оригинальный нашла. Кинула в меня стрёмным игрушечным котом и сказала, что я придурок. А я как-то на первое апреля отпечатал его на футболке и ей подсунул, когда мы на работу опаздывали. Специально будильник на попозже завёл. Там всё не просто так — у неё футболка похожая была, потому Маргоха и не заметила! — вспоминал он, в то время как я, покатываясь со смеху, едва не легла на стол.

— Да, мы пытались устроить отношения друг друга, — подвела я итог, вытирая выступившие на глазах от смеха слёзы.

Тим, улыбнувшись мне, посерьёзнел и сосредоточился на своих картах.

Спустя несколько минут, ближе к концу новой игры, Тим посмотрел на наручные часы.

— Что-то фея эта опаздывает. То есть, блин, королева Марго. Где её черти носят? В наш чат общий и мне она не писала. Тебе тоже нет?

— Ах, ой! — спохватилась я. — Тим, у меня телефон снова сломался… Буквально вот перед возвращением домой.

Друг слегка приподнял брови.

— Юбилейный раз? Я же тебе говорил, так постоянно и будет, микросхемы от системной платы отходят. За всю эксплуатацию ты его часто кидала куда-нибудь. Давай гляну сегодня. Но вообще советую приобрести другой.

— Ладно, ладно. Я и сама уже понимаю. Держи, — я бросила сверху вальта червей.

— Валет… Валет, как Валёк. И на него чем-то похож, только волосы длинные, — проговорил Тим. — Кстати, сегодня немного поговорим про Илону Правкину.

— Погибшую жену Филина? Но зачем?

Тут мы оба замерли, услышав звук поворачивающегося в замке ключа. Мой условный рефлекс снова дал о себе знать — сердце екнуло от радости, предвкушая возвращение домой Антона. Так было всегда при его жизни и больше никогда не будет теперь. Со временем и это пройдёт — так же, как я забуду звук его шагов, прикосновения пальцев и запах одеколона…

Грустные мысли прервала ворвавшаяся на кухню Марго, воспользовавшаяся сегодня дубликатом ключей от нашей квартиры, которые на всякий случай она и Тим сделали после похорон моего мужа. Блузка с полосами белого цвета, а также всех оттенков розового и зелёного в сочетании с джинсами придавало ей сходство с красочным вихрем. Светлые локоны Маргариты, небрежно спадающие на плечи, были будто растрёпанны ветром, а веснушки на носу горели ярче обычного.

Обняв мужа за плечи и чмокнув его в щёку, она улыбнулась мне и помахала.

— Простите, немного опоздала. За транзисторами пришлось заехать. Вы тут не скучали?

— Нет, — отбив последнюю карту Тима, я с торжествующим видом кинула ему одну, после чего встала и подошла к нему. — И вот тебе на погоны. Всё, пошла за едой.

— Ну ё-мое, опять я остался в дураках, — простонал Тим, на что я, доставая с полки холодильника копчёную кету, услышала, как Марго говорит что-то вроде «не привыкать».

После того, как друзья вместе с рыбой, перцем и хлебом проглотили по тарелке борща и плова, я, убрав посуду, поставила чайник.

— Катюха, а ты-то чего одну рыбу хомячила? — поинтересовался Тим. — Мы случайно тебя не объели?

— Нет. Просто я не голодная. Когда мы с Валей вернулись в корпус, он мне отдал свой обед, и я до сих пор не могу от него отойти. Мама ему готовила. Я хотела отказаться, да он настоял…

— Класс. Жаль, я не девушка, которая нравится Вале. Или не сын его мамки. Такой сытный хавчик я б каждый день уплетал, — размечтался Тим.

— И толстел бы не по дням, а по часам, — заметила Марго. — Ну что его в моем хавчике не устраивает? — притворно возмутилась она, обращаясь ко мне. Я, состроив морду, повела плечами.

— Детка, не переживай. Там надо было бы двойную или тройную порцию просить. Просто Катюха ещё питается, как кролик, вот доза Вальки сегодня её и загрузила. А так — сам Валька худой, потому не думаю, что еды у него бывает прям много. Ну или у него глисты.

— Ой, как остроумно…

Заваривая чай и подавая его на стол, я думала о том, что за последние две с половиной недели этот вечер, пожалуй, был самым лучшим. Именно сегодня я впервые после смерти Антона почувствовала себя похожей на прежнюю, самую обычную женщину, которая ходит на работу, проводит время с мужем и друзьями, а по выходным навещает папу. Такой я и была два месяца назад, до того, как жизнь сделала меня героиней шпионского детектива, у которой друзья вдруг превратились в секретных агентов, место работы оказалось логовом мафии, а на неё саму объявлена охота. К сожалению, со всем этим теперь приходилось мириться.

— Катя? Ты слушаешь?

— А? — я отвлеклась от размышлений и посмотрела на сидящих напротив Марго и Тима. — Вы уже закончили?

— Да. Я только что про Валю сказал и Илону, — пояснил Тим. — Когда я просмотрел дело о её гибели, выяснилась интересная деталь.

— Какая?

Друг вздохнул.

— Пять лет назад жена Филина не справилась с управлением автомобиля на скользкой дороге, в итоге машина рухнула с обрыва, и она погибла. Тело её полностью сгорело. Ещё в салоне произошёл взрыв — в общем, опознали только по фрагментам ДНК-частиц, которые буквально удалось соскрести. Авария случилась вечером шестого июня, тогда хреначил дождь, дорога была скользкой, а поворот опасный — у следствия вопросов не возникло, дело было закрыто как несчастный случай.

— Хм. За полгода до этого погибли Павел Филин и его дочь, причём тоже в ДТП. И Михаил там же сам пострадал. Уж не думаешь ли ты, что это Валя решил убрать всю родню, чтобы получить деньги отца и на них творить… что он там делает?

— Нет, в случае с Филиными всё чисто. А вот с Илоной… В общем, я поговорил со специалистом — он привёл доказательства, что взрыва, который практически уничтожил тело, просто так там произойти не могло. Только, если чего дополнительно не подбросили.

— Ты намекаешь, что её могли убить? — охнула я. — Подсунуть бомбу? Если так, то разве муж не должен был стать первым подозреваемым?

— Нет, согласно надежным источникам, Филин в тот день безвылазно сидел в своем кабинете в здании фармакологической компании, — сообщила Марго.

— Киллеров никто не отменял. Особенно с его возможностями.

— Слушайте дальше, — призвал Тим. — Когда я почитал хронику событий того дня, то оказалось, последним её в живых видел Валя. С ним она общалась за несколько часов до смерти. По его показаниям, они просто болтали по-дружески. Хотя, может, Филин на самом деле тайком выбрался из кабинета и пришёл домой, а Валя там с женой его «болтает по-дружески»!

Я усмехнулась.

— Ладно тебе, Валя-то жив. Кстати, в случае с Котовым Мальков также видел его последним.

— С Антоном, по сути, он тоже был рядом, — добавила Марго. — И дача была его. Кстати, оборванный провод ЛЭП из наших подозреваемых могли заметить в тот день либо он, либо Цих. Который был в отношениях с Нелей и вообще начальник Малькова.

— Короче, все пути ведут в лабораторию биохимии, — подытожил Тим. — Кать, помнишь про тайный подвал…

— Чёрт! — вдруг вспомнила я. — Валя сказал, Цих увлекается иммунологией! Господи, какие мы дураки…

— Так чёрт или господи? Катюха, определись, на чьей ты стороне, — ввернул Тим.

— Те супруги, которые пропали в лесу под Звенигородом! У которых в крови нашли формулу снотворного! Они участвовали в исследовании НИИ иммунограммы! И Звенигород — не так далеко от Зелёных Холмов, где дача Вали и его мамы! Чёрт… Те, что покончили с собой — надо уточнить, в каком исследовании они участвовали. Вдруг тоже по иммунологии? Кстати! Тим, ты говорил, до тех супругов были ещё случаи… в каком году примерно они начались?

— В каком… вроде три года назад, — задумавшись, ответил друг.

— Именно тогда Валя начал работать в НИИ. Что, если после смерти отца он два года готовился к… к своим испытаниям на людях?

— Ого! Катюша, ты вроде ведь не хотела подозревать Валю? — удивился Тим.

— Не хотела. Но что ещё остаётся. Да и это пока только предположение. Возможно, Звягин заказчик, а исполнительЦих или Валя! Или они оба. Андрей Петрович не афишировал свои увлечения иммунологией. Интересно, почему? Те люди и его любовница могли погибнуть в результате экспериментов, связанных с этой отраслью медицины! Агрессия, аутоагрессия могли быть побочным эффектом, связанным с новым лекарством. Когда вещество опробовали на Неле, его, наверное, уже усовершенствовали, и потому Цих не думал, что у неё это тоже проявится, однако на всякий случай наблюдал за ней и носил с собой аминазин. В тот день, когда Неля напала на Логачёва и Цих подбежал к нам, вид у него был нервный, но не удивлённый! А ещё, — внутри у меня похолодело. — Помните её движения? Там, на складе, и потом, когда мы столкнулись с ней в переходе, они были неестественными, резкими, а лицо пустое…

— Катя, — серьёзно произнес Тим. — Признавайся, у тебя чай особый. С ингридиентом, ускоряющим мысли. Или так перец подействовал? Вот это у тебя щас разгон!

— Я надеюсь, это похвала, — сказала я, и продолжила, — препарат точно вызывал психические нарушения. Но что, если подопытные при этом впадали в некое состояние, похожее на транс при гипнозе, и тогда им можно было внушить всё, что угодно? Так Неля подменила подписи на приборах для гемодиализа, а Котов… Котов отправился в частный дом, где и покончил с собой! Наверное, после транса у них начиналось депрессивно-агрессивное состояние, исход которого всегда один — самоубийство. Не знаю, как точно оно называется, я не психиатр… Неля спала с Цихом, а Котова в последний раз видели с Валей. Может, Звягин втайне от Филина командует ими двумя?

— Следователь проверял сегодня их телефоны и не обнаружил ни скрытых номеров, ни входящих от Звягина, ни даже исходящих, — отозвалась Марго. — Если Звягин сегодня впрямь говорил с кем-то из них, то у того была другая сим-карта с другим телефоном. Они всё предусмотрели.

— Ладно, понятно. Насчёт мотива… Когда Цих подумал, что Антону что-то известно и мы под него копаем, он использовал Нелю для махинаций с аппаратом. Ввёл её в изменённое состояние сознания с помощью препарата. Может, надеялся, что в этот раз всё пройдёт без побочных эффектов… ох, он даже потом наблюдал за ней. Перед нападением у столовой Неля ведь уходила на больничный. Цих подумал, что кризис миновал, и выпустил ее, но ошибся… Поэтому и был потом «не в себе». А на даче заметил тот кабель, холмы и намекнул Антону пойти туда или передал кому, чтоб сказали… Весь отдел знал про его увлечение камнями, вот Цих и понадеялся. Весьма сомнительное покушение, и вероятность того, что всё сработает, была минимальной, но… ему повезло. А ещё он заодно преследовать личные мотивы. Мог знать про научную работу Антона, что она тоже затрагивала сферу иммунологии, и ему бы не хотелось иметь соперника. Ну может у него крыша поехала.

— Всё те же мотивы, что ты перечислила, могли быть и у Вали, — сказал Тим. — Только личный — другой. К тому же с жертвами видели в основном его. Он, Цих или оба. И все под руководством Звягина… А может, там даже две компашки: Филин с Мальковым и Звягин с Цихом. Ладно, — неожиданно жестко отрезал он. — У нас есть способ выяснить это, и я предлагаю завтра же его опробовать.

— Подвал, — пробормотала Марго. — Значит, мы спустимся туда?

— Так, объясните, где именно рядом с биохимией вы нашли этот загадочный подвал? — попросила я.

— Когда мы осматривали лабораторию, то зашли в помещение без окон, которое служит складом пробирок, там куча всяких шкафов и термостатов, — начала рассказывать Марго. — Нас оно заинтересовало больше всего, потому что до этого мы с Тимом нашли архитектурный план здания корпуса и обнаружили, что рядом с тем помещением должно было находиться ещё одно — однако никаких дверей из комнаты, кроме главной, не вело. Там где, по логике, могла находиться дверь, была ещё одна стена. Знаете, там стены облицованы большими деревянными панелями… Короче, в итоге мы поняли, что одна из них — тайная дверь. Она открывалась ещё с помощью магнитного ключа, но мы сумели взломать замок, так и оказались в секретном закутке. Очень маленькое помещение, и единственное, что там привлекло внимание — это лифт на стенке напротив входа.

— А рядом с ним небольшой компьютер, который, как оказалось, местный пульт управления охраны, — пояснил Тим. — Судя по изображениям с камер, подвал начинается с коридора, в конце которого есть дверь. А за ней — две лаборатории. Механизм открытия лифта и двери тоже находится на этом компьютере.

— Тогда мы не стали спускаться вниз. Дело днём было, меня срочно вызвали чинить… а одному Тиму туда было нельзя — кто-то ведь должен следить за камерами. Поэтому мы решили сначала рассказать всё тебе, а потом подготовиться.

— И произвести разведку ночью. Но лучше пойдём часам к девяти — десяти вечера, когда в корпусе уже не будет сотрудников и мы будем уверены в том, что оба подозреваемых на тот момент находятся далеко от НИИ. Например, пьют дома чаек… или коньяк в клубе, кому что нравится.

— Поищем компромат? Ну… хорошо, — согласилась я. — Кстати, интересно выходит… У меня лишь один вопрос. У нас в НИИ есть целый отдел иммунологии — как так получилось, что его сотрудники вне подозрений? Может, и там стоит поискать причастных? Они могут работать вместе с биохимиками.

— Вот только они не спалились. Надеюсь, те, кого мы поймаем, выведут нас на поддельников, — сказал Тим и посмотрел на свои часы. — О, я сорок минут уже ссать хочу. Точно, пора сделать перерыв в нашей беседе.

Он начал вставать из-за стола.

— Да мы её, по сути, закончили. Осталось только обсудить подготовку, — сообщила Марго.

— Знаете, — мне вдруг в голову пришла грустная, но тёплая, как домашний пунш, мысль. — Если бы Антон был сейчас здесь, с нами… он бы полночи составлял план нашего внедрения в подвал. Орал бы на тебя, Тим… потому что ты постоянно бы его подкалывал, как обычно, и нёс всякую хрень.

Я оглядела пустой диванчик, силясь почувствовать что-то, что указывало бы на присутствие рядом души моего мужа. Тот же абсурд, что и на кладбище в день похорон — но жить с осознанием того, что он хоть как-то остаётся со мной, было гораздо легче.

— Это да, — Тим, облизнув губы, тоже мельком оглядел стол, задержал ненадолго свой взгляд на Марго и посмотрел на меня. — Мне тоже его не хватает. Всегда будет не хватать.

Когда Тим вышел, Марго подняла на меня погрустневшие глаза.

— Милая, Антон любил тебя, — сказала она. — Он хотел, чтобы с тобой было всё хорошо, я уверена.

— Да, я знаю, — прошептала я и посмотрела на пустой выцветший квадратик на дверце холодильника, где ещё две недели назад висел магнит с нашим фото. — Знаю.

Глава 31

Я помню, как ночью перед вылазкой не могла заснуть. После ухода Марго и Тима я, вооружившись блокнотом, чертила схемы, таблицы, записывала всю известную нам по поводу расследования информацию. Обычно упорядочивание фактов мне помогало, но в тот вечер куски головоломки оставались не более, чем частями знакомой мозаики. Ни новых идей, ни озарения не приходило. Решив больше не насиловать себя различными комбинациями версий, я попыталась лечь спать, но мысли продолжали вертеться в голове, не давая погрузиться в сон. Тогда я стала искать в телефоне статьи, касающиеся новых исследований антимикробных пептидов, но все их лишь сохраняла: почти сразу мне стало понятно, что не смогу сейчас вникнуть в их содержание.

В итоге, чертыхаясь, я зажгла свет, достала из привезённой из Поздняково коробки книгу «Гарри Поттер и Кубок Огня» и принялась читать её, чтобы отвлечься. Это более-менее помогло, и когда я, наконец, сдавшись, решила принять снотворное, на часах было 4:30 утра.

За те недолгие три недели, что я прожила «на воле» без Антона, я так и не привыкла к изменению своего жизненного статуса «мы» на «я». «Наша» квартира, «наша» спальня и «наша» кровать, на которой я по-прежнему спала на своей половине, обнимая на другой вместо мужа пустую подушку или край одеяла. Так и не решалась заполнять в шкафу свободное пространство, остававшееся после вещей Антона и напоминающее такое же в моей душе. И несмотря на свой постоянно ломающийся телефон, у меня никогда не было мысли заменить его на осиротевший «Samsung» последней модели. Сразу после его получения из морга вместе с пакетом вещей, которые были на муже в момент его смерти, я положила его, не включая, в ящик письменного стола и точно знала, что не решусь вынуть аппарат ещё долго. Слишком уж много личного пришлось бы просматривать, а к этому я была не готова.

Возможно, будь я в этом плане менее щепетильной, у меня был бы шанс вообще сюда не попасть. Но чего теперь об этом жалеть и думать, что и как бы могло быть? Всё уже случилось семь месяцев назад. Просчёт — и я тут.

Химик знал про исследование Антона. Узнал, что я сама захотела его продолжить.

«Не расстраивайся — здесь ты тоже сможешь им заниматься и помочь своему покойному мужу, как ты и хотела. Жаль только, это будет не так, как ты ожидала», — издевательски говорил он.

Изначально он хотел. Этот урод хотел действительно заразить меня, а затем испытывать, исследуя мой иммунитет. Но потом, через месяц, ему пришлось изменить план на более долгосрочный и более гнусный.

Которому я сегодня вновь пыталась помешать. После того, как у меня взяли кровь, я выскользнула вслед за шаркающей женщиной в белом халате и уже знакомым путём пробралась до панели управления. Как ни странно, на моем пути не встретилось ни единой преграды — я опасалась, что эта сволочь после того раза предпримет дополнительные меры предосторожности. Усыпляющего газа тоже не было. Бросив простыню, служащую мне маской, на пол, я вновь и вновь жала на микрофон, называя своё имя и выкрикивая призывы о помощи.

«Пожалуйста, кто-нибудь, откликнитесь», — шептала я также про себя. «Мне нужно убраться отсюда».

Честно говоря, я не знала, куда транслировался мой голос, помимо устройств, принадлежащих самому Химику. Может, как минимум, в остальные палаты. Ещё— в соединённый с этим местом необитаемый подвал, в котором мы побывали, и, вероятно, в некую «Клетку». Иногда в разговорах он упоминал это место, но мало объяснял, что оно из себя представляет. Как я поняла, там тоже содержались похищенные им люди, но отличались ли их условия содержания от здешних и насколько — я не могла сказать. Но однажды, после моей операции, он говорил, что на него там даже напали.

Как бы то ни было, ответом мне неизменно была тишина. В отчаянии я стала пробовать нажимать и другие кнопки панели, но те, кажется, были заблокированы.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — от бессилия начиная впадать в тихую ярость, я исступленно била по ним до тех пор, пока не почувствовала внизу живота знакомые тянущие ощущения. Только тогда, испугавшись, я признала своё поражение и медленно направилась обратно к двери своей палате, по пути каждую секунду опасаясь, что на этот раз у меня действительно начались роды.

Чем ближе к ним, тем мне становилось страшнее. Ведь появление на свет моего ребёнка означало одно: отныне Химик заберёт его у меня, чтобы начать опыты. Каждый раз, едва я об этом думала, у меня кружилась голова, а кулаки сжимались от подступающей ненависти к нему. Теперь я осознавала, как сильно надеялась, что до родов мне каким-то невероятно чудесным способом удастся спастись. Просто потому, что иначе не должно было быть, иначе всё будет слишком ужасно, чтобы быть правдой…

Вот и дверь в моё место обитания. Облокотившись на стену возле неё, я ждала, глубоко вдыхая застоялый подвальный воздух, которому не помогали даже кондиционеры, и поглаживая низ живота. Малышка начинала уже расслабляться, но панике рано было ещё отступать. Кто знает, когда меня впустят в палату? В ушах звучал голос Химика:

«Когда процесс начнётся, я буду рядом. Только не вздумай убегать. Я не везде смогу увидеть тебя. Страшно представить, что на момент родов ты окажешься там, где тебе никто не поможет».

Но не искать выход я тоже не могу. В конце концов, до появления дочки на свет у меня ещё полтора месяца. Ещё есть время…

Нет, надо отвлечься и подумать о чём-то другом.

Обхватив живот обеими руками, я попыталась представить, как сейчас выглядит моя дочь. На УЗИ я видела её всего два раза — на сроке шести недель, когда я только узнала о беременности, и совсем недавно. На самом деле это исследование проводилось мне здесь гораздо чаще — просто эти два случая были единственными, когда я смогла заставить себя посмотреть на монитор. Если в первый раз там было неотчётливое пятно, то во второй — полностью сформированный плод, у которого можно было разглядеть даже черты лица. В этот момент я вновь испытала это чувство невероятности и восторга, сравнимоес первым ощущением шевеления ребёнка внутри себя: как во мне может действительно кто-то жить и расти? От того, что я всё-таки по профессии биолог, моя реакция казалась мне вдвойне забавной.

От мыслей о внешности и характере моей девочки я постепенно перешла к размышлениям о том, чем занималась бы сейчас, будучи на свободе. На таком сроке женщины уже вовсю предаются «гнездованию», и я не стала бы исключением. Ходила бы по детским магазинам, с упоением разглядывая бело-розовые ползунки, распашонки и чепчики, комбинезоны для девочек и разнообразные погремушки. Сама вязала бы крохотную одежду. Обустраивала бы детскую, присматривала кроватку, коляску и автокресло для новорожденных… Или коляску-трансформер. Накупила быгору книг по советам будущим мамам, выслушивала советы родных, волновалась — в общем, вела бы себя подобно всем типичным родителям, ожидающих первого ребёнка.

Химик меня всего этого лишил. А лучшее, что ждёт в этом аду мою дочь — это временное сохранение жизни.

Да, он не тронет её сразу. Оставит её здесь, как и меня. А затем этот выродок будет наблюдать, как мы обе медленно умираем.

Но пока я остаюсь жива — я сделаю всё, чтобы она увидела в своей жизни небо. Буду бороться с ним. Буду противоречить ему.

В памяти возник наш разговор двухнедельной давности.

— Ты, наверное, считаешь меня чудовищем, — невозмутимо говорил он в ответ на мои слёзы ярости. — Думаешь, всё, что я делаю — негуманно. А кто определяет, что такое гуманность? Правильно, сами люди. Лживые, лицемерные, плетущие друг против друга интриги, устраивающие войны… Во всём мире поощряется использование для опытов крыс и кроликов. Но чем люди лучше них? Почему они провозгласили себя главенствующим видом на земле и решили, что вправе использовать в собственных интересах остальные формы жизни? Большинство людей на земле не важнее, чем крысы, и пользы своим существованием приносят не больше. Иной раз от животных даже меньше вреда, чем от представителей Homo sapiens. И животные не убивают друг друга ради выгоды, в отличие от людей.

— Тогда кто ты? Ты ведь тоже человек! — в ушах всплыл мой собственный протестующий крик. — Причём намного хуже тех, о ком ты говоришь. На свете полно добрых людей, тех, у кого есть совесть, в отличие от тебя!

— Что такое совесть? — медленно проговорил Химик. — Всего лишь рамки дозволенного, которые каждый устанавливает себе сам. Я вышел намного дальше рамок синдерезиса и создал по своим наблюдениям собственную философию… Я узнал и понял в этой жизни намного больше, чем все люди. Настанет время — и ко мне прислушаются. Я прославлюсь на весь мир, у меня будет куча последователей, почитателей. Мои исследования станут величайшими событиями в науке!

— Ты просто псих, — прошептала я. — Ты чокнулся. Ты мучаешь и убиваешь людей, и никогда не станешь примером для подражания.

— Это ты не понимаешь меня, Катя. Хотя могла бы. Когда-то я рассчитывал на твоё понимание… Но ты ничем не отличаешься.

В ответ я в гневе запустила в него подушкой.

— Да пошёл ты вместе с идиотскими бредовыми рассуждениями! Ты даже не представляешь, как в них ошибаешься. Ещё в тринадцатом веке Фома Аквинский назвал разум людей без совести «склонным к ошибкам». С тех пор мало что изменилось. Ты собираешься убить меня, мою дочь, так же, как убил ещё десятки людей, ради какой-то там высшей цели, но всё зря. Ты потерял всё и в этом тоже потерпишь поражение. Вот увидишь.

Мне показалось, что Химик сейчас, как обычно, издевательски ухмыльнётся. Но, вопреки этому, взгляд его сделался грустным.

— Я знаю, что потерял. Но я должен был. Только так я мог расти. Это мой выбор.

С этими словами он ушёл, я же задумчиво смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри пинается ребёнок. Если я и могла чем-то задеть невозмутимого психопата, так это напоминанием о его собственных потерях. Вполне может быть, что он, даже считая эти жертвы совершенно необходимыми, по-своему сожалел о них.

Дверь едва слышно открылась, но этого звука хватило, чтобы выдернуть меня из воспоминаний.

Всё-таки он наблюдает за мной. Впустил меня.

Пошатываясь и сгибаясь, я доковыляла до кровати и с ощутимым трудом села.

Огромный живот казался мне больше, чем должен быть в семь месяцев беременности. При нормальной жизни я бы уже мечтала поскорее родить, но сейчас от одной мысли об этом меня охватывал жуткий страх.

Раньше я никогда не могла предположить, что в своей жизни захочу поднять на кого-то руку. Не в ответ на прямую физическую агрессию, а сама, первой. Тем более — покалечить и даже убить. Я, во время практики старающаяся по мере возможности иметь как можно меньше дел с опытами, где приходилось жертвовать живыми существами! Но сейчас, сидя на краю кровати и наблюдая, как живот меняет форму от шевеления в нём чего-то большого, я представляла себе, как дочка сворачивается там, всё больше округляя беззащитную спинку, и чувствовала, как желание защитить её поднимается до такого невероятного размера, что это пугает меня саму. Наверное, все женщины, когда у них появляются дети, начинают такое испытывать… И не только люди. В биологии среди живых существ такое понятие, как забота о потомстве, встречается во многих таксономических группах. Удивительная наука — биология. Изучать со стороны законы живого мира — увлекательно, но осознавать этот мир внутри себя — поистине бесподобно.

Откинув с плеч волосы, я мрачно посмотрела на постельное бельё. Затем — на рукава собственной толстовки.

Что ж… На крайний случай можно постараться задушить этого ублюдка всем, что попадётсяпод руку.

Глава 32

Рано утром, едва стрелка на циферблате в прихожей указала на цифру семь, я вышла из дома, села в свою «Ауди» и поехала в сторону Красногорска. Там я, припарковавшись у ворот кладбища, купила самый дорогой и красивый букет искусственных цветов (хотя даже в таких случаях я предпочитала живые, в этот раз я решила поддаться возгласу практичности). Мне повезло — хотя киоск открывался лишь с десяти утра, рядом с ним приторговывал ритуальной атрибутикой пожилой мужчина в старой, некогда белой кепке и замусоленной вельветовой куртке. Расплатившись с ним, я, сжимая букет, вошла на залитую утренним солнцем территорию погоста. Было прохладно; при дыхании у меня из носа вырывался пар. Кутаясь в застёгнутый на все пуговицы чёрный пиджак и радуясь, что вновь завязала на шее бордовый шарф, я в одиночку шла к нужной мне могиле. Меня не беспокоило возможное опоздание на работу: в НИИ я должна была появиться лишь к часу дня, чтобы провести с коллегами небольшое собрание, и времени в запасе было достаточно.

Вот, наконец, те самые сосны.

Подойдя к оградке, я, открыла небольшую дверцу, вошла внутрь места упокоения представителей рода Бирюченко и подошла к последнему в ряду захоронению. Могила Антона, утопающая в цветах и венках, выглядела такой же свежей, как и пятнадцать дней назад. Конечно, земля ещё не успела утрамбоваться, а на месте будущего памятника пока что стоит деревянный крест, где указаны имя и годы жизни покойного. На нём же ниже висела рамка с фото моего мужа, которую, я помнила, прикрепили здесь на девятый день после его смерти. В углу, как и положено, чёрная лента. На снимке Антон вежливо улыбался, глядя на меня добрыми светло-карими глазами. Так он всегда смотрел на меня при жизни, и именно этого взгляда мне не будет хватать до самого конца моей.

Смахнув слёзы, я поставила свой букет у подножия креста, насколько это было возможным, и осмотрела заваленный символами памяти прямоугольник на предмет засохших цветов и прочего мусора, но такого ничего не нашлось.

Распрямившись, я снова окинула могилу взглядом. Мне многое хотелось сказать, но я почему-то не могла выразить ни одну мысль и не знала, с какой вообще начать.

— Я скучаю по тебе, — наконец произнесла я. — Надеюсь, тебе там не так плохо…

Где-то вверху запел соловей, и закаркала ворона.

— Понимаешь, у меня дурное предчувствие, — высказала я. — Сегодня я, Тим и Марго собрались влезать в тайное логово возможного преступника. Не то, чтобы я боюсь, скорее волнуюсь. Вдруг всё будет напрасно, и мы его не остановим? Знаю, ты бы сказал мне, что всё будет хорошо и я зря надумываю. А я бы тебя послушала.

Дрожащими руками я пригладила волосы, шмыгнула носом и вдруг засмеялась.

— Я почему-то вспомнила, как Тим тебя вызывал в огород. «Антошка, Антошка, пойдём копать картошку…». Дурак, блин. Чёрт, почему мне это в голову пришло, не знаю, прости… Я сама не своя. Ты знаешь… я ведь решила приехать сюда, чтобы ещё и попросить тебя о помощи… именно здесь. Но не только поэтому. Ещё я соскучилась.

Несмотря на то, что высказалась-таки сумбурно, я не сомневалась: Антон бы понял меня. Он всегда понимал меня. Даже без слов.

— Я уже занимаюсь твоей работой. И точно знаю, что её доделаю. Я… люблю тебя.

Неохотно, с тоской в душе уходя с могилы, я слышала эхо собственных последних слов, но с другим окончанием фразы: вместо «люблю» — «любила». Ведь любить в настоящем времени я могла лишь память о нём…

Впрочем, я гнала эти мысли и эхо прочь. Может, и настанет когда-нибудь время, когда я буду готова к ним прислушаться. Но не сейчас.

В обед я с маской невозмутимости, подведённой вновь сделанным макияжем, сидела в конференц-зале нашего отдела. Слева от меня, за центральным столом располагались другие научные сотрудники: старший, Ефим Кудряшов, и младший, Слава Смирнов. Спереди, на стульях в зале, сидели другие: ещё один доцент из лаборатории физиологии — крупный черноволосый бородач Ваня (точнее, Иван Дмитриевич) Карских, а также сотрудники лаборатории биохимического анализа: худая кудрявая дама Эльвира Белецкая, аспирантка Настя Свинцова, собравшая сегодня длинные светлые волосы в густой хвост, и заместитель Циха — Григорий Тяганов. В целом, вся группа участников научно-исследовательской работы «Фенотипическое разнообразие кардиомиоцитов», которой я руководила несколько месяцев. Помимо работников нашего отдела, в зале находились также «привлечённые специалисты»: два кардиолога клиники — мужчина и женщина средних лет, а также клинический фармаколог, чопорная дама с коротко стриженными медными волосами Ольга Степаненко.

— Ну что, — я взяла в руки папку и открыла её на последней странице. — Костномозговые клетки и внеклеточный матрикс миокарда. Одна группа, вторая группа. Что касаемо первого, то эффективность доказана клиническими испытаниями: при внедрении в миокард данные клетки приобретают фенотип кардиомиоцитов, благодаря чему происходит восстановление сердечной мышцы.

— А я не сомневался, что стволовые клетки — основа будущего! — патетически воскликнул Кудряшов.

— Это всем давно известно, Ефим Николаевич, — отрезала Эльвира Степановна. — Анастасия Сергеевна, что вы уяснили в нашем исследовании? — неожиданно обратилась она к аспирантке.

— Э… введение костномозговых мононуклеаров позволяет уменьшить площадь поражения тканей, которые подвергались ишемии, — ответила девушка.

— Молодец! — воскликнул Смирнов. — Кстати, участники во второй группе тоже склонились к тому, что дифференцировка кардиомиоцитов из стволовых и индуцированных плюрипотентных клеток — наиболее оптимальный способ лечения.

— Ну что, коллега, кто-нибудь должен взяться за диссертацию! — довольно хохотнул Ваня Карских. — Стволовые клетки — твои любимки!

— Да как же так, и твои тоже! Твой хлеб отбирать.

— Ребята, спорьте оба на автореферат! — крикнула я и поглядела на часы. Надо поскорее заканчивать, а то у меня назначена ещё встреча.

Кудряшову, сидящему слева от меня, на телефон пришло сообщение. Он быстро достал мобильник и просмотрел. Заметив краем глаза фотографию, я, непонятно зачем, взглянула туда и вздрогнула. Там было общее фото нашего отдела, выполненное на юбилее Гаврилюка, незадолго до гибели Антона. Выходит, сотрудники тайно пересылали его друг другу, не решаясь показать мне. Скорей всего, поступали так из лучших побуждений — не желали напоминать о трагедии, но на душе у меня всё равно сделалось тягостно.

Через десять минут, когда рабочие вопросы были урегулированы, мы все постепенно покинули зал. Я, замыкающая его, вышла последней. Сдав ключи, я поднялась на второй этаж и только свернула в коридор, как меня сзади кто-то резко окликнул. От неожиданности я взвизгнула и выронила сумочку.

— Катюха, ну блин! Прости, ё-моё!

Конечно же, это был Тим.

Наклонившись, я спешно подняла упавшую вещь, затем выпрямилась и повернулась к другу, который смотрел на меня с несколько виноватым видом.

— Мы же сегодня к Диме только в четыре идём.

— Я знаю, — спокойно ответил Тим.

— У тебя что-то срочное? Я просто тороплюсь.

— Буквально пара секунд. Я телефон твой принёс, вот, держи…

— Ох… да, спасибо, — я взяла протянутый мне мобильный.

— Даа… Жаль, днюха у тебя нескоро. Может, на новый год тебе заранее новый телефон подарить? Или на какой-нибудь день учёного там, если есть.

— Спасибо, конечно. Мне очень приятно, но я не хочу тебя так озадачивать, — сцепив от усердия зубы, я стала расстегивать замок на сумке, чтобы убрать вновь приобретённый аппарат, но молния всё никак не желала открываться. — Проклятье! Ладно…

— Дай сюда, — Тим забрал мою сумку и быстро выполнил все действия. — Всё, готово дело.

— Погоди. Ты что туда ещё кинул? Я только что видела!

— Противокошмарное средство, Екатерина Семёновна, — со значимым видом ответил он. — Обязательно посмотри. Кстати, сейчас мимо меня прошёл тот чувак, который у Вали на даче своей блевотиной удобрил все клумбы цветочные. Ну почти все… Интересно, а мама Валюхи потом послала ему в благодарность букетик? Ну да ладно, это был вопрос риторический. Так данный товарищ случайно не тебя ждёт вон там? — Тим указал на силуэт в коридоре.

— Ах, это… Ты про Василия Степановича?

— Ага. Дядю Васю, — хихикнул друг.

— Да, точно… — я быстро припомнила его пьяное выступление на юбилее Гаврилюка за одним из столиков у сада и поморщилась, как от зубной боли — пришлось снова вспомнить день смерти Антона. — Он вообще-то тихий, когда трезвый. Хотя, признаться, таким мы его редко видели — он же друг Петра Владимировича, мы с ним и сталкивались в основном на всяких застольях, где он…

— Дядя Вася — удобрение, — радостно подытожил Тим. — Аа, до этого же он ещё с нами шашлык жарил! Совсем забыл. Он больше по поливке клумб запомнился — это было куда эпичнее!

Я заметила, что и Тим, несмотря на кажущийся обычный вид, говорит так, будто боится зайти за мою уязвимую грань.

— Ну… да. Но вообще, — оглядевшись по сторонам, я, понизив голос, продолжила, — он иммунолог, Тим. Я тут подумала… Его можно кое о чём расспросить. Вдруг он подскажет?

— Возможно, — друг явно понял, куда я клоню. — Ты только будь осторожней с ним, да, — он погладил меня по плечу.

— Знаю. Надо будет — я его напою для усыпления бдительности.

— А у тебя цветы в кабинете есть или притащить? — невинно поинтересовался Тим.

— Что…? Да ну тебя! До такой степени он у меня не напьётся.

Смеясь со мной, Тим ещё раз дотронулся до меня на прощанье.

— Катюха, я побежал. Меня Митька ждёт в главном. Да, чуть не забыл сказать, ты реально классно выступаешь на собраниях! Всегда так?

— Обычно… А ты что, подглядывал?

— Немного… Чуть-чуть. Когда тебя ждал. Ну а что? Не одному же Вальку тебя хвалить.

— Тим, когда же ты с ним, наконец, успокоишься? — я закатила глаза. — Да, в прошлый раз он меня хвалил.

— Эх, а сейчас его не было…

— Верно. Лаборанты в научной работе не задействованы.

— … так что сегодня я его в этом плане замещаю.

— Да поняла я, — хмыкнув, я вновь посмотрела на ожидающую меня там, у двери кабинета, фигуру. — Ладно, я побегу. Кстати, могу немного опоздать в реанимацию. Надо ещё срочно разгрести кучу бумаг. Их там по количеству, как жалоб на тебя в школе.

— Правда? Тогда можно тебе посоветовать, как их использовать? — встретив мой взгляд, Тим, ещё раз хихикнув, умолк. — Да. Жаль, тут тоже нельзя. Ладно. Тогда уточни у дяди Васи одну вещь.

— Какую?

— Ну так… Поинтересуйся ненавязчиво: не думал ли он на досуге открыть свою фирму по производству цветочных удобрений? А то пусть подумает. Хорошее, наверное, дело.

— Ой… Ну, точно. Если я попаду на необитаемый остров, то помру не от недостатка продовольствия, а от жизни без твоих высказываний.

— О, рад услышать, что я тебе жизненно необходим.

После того, как друг, посмеиваясь, ушёл, я добралась до своего кабинета, куда зашла вместе с профессором Щёткиным.

— Чем вам обязан, Екатерина Семёновна? — вежливо спросил Василий Степанович, усевшись передо мной на кресло чуть сбоку напротив стола и положив на деревянную столешницу сложенные в замок руки.

— Василий Степанович, я хотела поговорить с вами про Андрея Петровича, — я без обиняков решила «брать быка за рога». — Во время прошлой нашей встречи вы не очень хорошо о нём отзывались, и я забеспокоилась. Мы всё-таки с ним вместе работаем… Я бы вас раньше на этот разговор вызвала, но понимаете, тогда мне было не до этого в связи с… чрезвычайным обстоятельством.

— Да, конечно, я всё понимаю. Жаль вашего мужа. Простите, хотел сказать, что глубоко вам сочувствую… Мда.

— Спасибо. Позвольте предложить вам выпить?

Поднявшись, я подошла к шкафу, занимающему противоположную от моего стола стену, чтоб взять оттуда литровую бутыль коньяка и две рюмки. Затем по возвращению на место выставила всё это на стол, щедро наполнила рюмки и подвинула одну гостю.

— Угощайтесь.

— Ну… За упокой души Антона Сергеевича, — Щёткин залпом выпил первую дозу.

— Это вам, — я поставила перед ним коробку с печеньем. — Всё, чем могу сейчас предложить закусить.

— Не беспокойтесь, Екатерина Семёновна, я вам благодарен. Эх, я ведь Антоху давно знал, ещё когда он с Петькой начинал работать…

Слушая воспоминания академика, я терпеливо ждала, пока он выговорится, чтобы повернуть разговор в нужное русло. Но «дядя Вася» вдруг сам сделал это, да так неожиданно, что я чуть не опрокинула свою нетронутую порцию алкоголя.

— Цих — козлина, — с чувством гаркнул доктор наук. — Терпеть его не мог с первой встречи, глазки эти его шныряющие, белесые под очочками мерзкими… тьфу! С самого основания НИИ тут работал и всегда Петьку мечтал подсидеть. Дослужился лишь до зава лаборатории. Я-то его раскусил. Вор хитрожопый он! Через год, как сюда устроился, в скандал угодил.

Не спрашивая, Василий Степанович сам взял бутылку коньяка и подлил себе ещё.

— Научный руководитель у него был, Лёнька Савицкий. За полгода до защиты Андрюши он помер. А после выступления сестра Савицкого обвинила его, что он материалы докторской спер у её брата и за свои выдал! Дескать — не видал бы Андрюша степени ещё долго, если б не это. Как-то ему удалось тогда это замять. И с недоброжелателями его, причём, всякие случаи несчастные тогда приключились… Может, и угрожал он кому. Испугались его Савицкие. А пять лет назад, после смерти Филина, его подозревали в махинациях — продавал, якобы, конкурентам формулы наших лекарств, они потом аналоги такие же выпускали! Но тоже доказательств ни у кого, одни разговоры. Это Петька так думал, мне и рассказывал, вам-то нет.

— Антон мне ничего такого не говорил, — на всякий случай сказала я. — А вам что-нибудь известно насчёт связи Циха с вашим отделом? Говорят, он интересовался иммунологией.

— Пфф, — фыркнул Щёткин. — Не слышал такого. Но если и так, интересовался милейший Андрюша лекарствами. Где чего можно узнать и продать. Не умел никогда он честным путём жить, этот слизняк. И так во всём. Жене постоянно изменял, всё НИИ об этом знало. Не удивлюсь, если любовницу свою последнюю он грохнул и этого, который с собою тоже покончил…

— Эдик Котов, — подсказала я.

— Во. Может, чего узнали, а может, кто из них его шантажировал. А сколько амбиций у этого недоноска! Я постоянно твержу Петьке: гляди, подставит тебя ещё в чем! И дочке своей говорил… ну, Софочке, у меня работает: не клюй на него! Не послушалась… Этот лапшу на уши вешать умеет. Добьётся своего, воспользуется, и валить. Со мной он теперь лишний раз — ик — не сталкивается. Понимает — причиндалы-то ему повыдёргиваю!

Василий Степанович разошёлся так, что я уже стала жалеть о решении подлить ему для разговорчивости алкоголь. Выпроводить академика мне удалось, забрав у него опустевшую на две трети бутылку и заверив, что буду осторожна в общении с Цихом.

— У него самого две дочки, щас подрастут, и их возьмётся ещё тр…

— Василий Степанович, спасибо за разговор, до свиданья.

— Счастливо — ик — вам! — помахал он, глядяна меня окосевшим взглядом, в котором сверкала радость наконец-то выслушанного праведника. — Теперь и вы в курсе!

Сдержанно улыбнувшись в ответ, я лишь понадеялась, что профессор найдёт дорогу обратно к себе и что сей инцидент не приведёт к обвинению меня в пособничестве алкоголизму среди учёных НИИ.

Закрыв за ним дверь, я открыла окно, затем снова уселась за стол и принялась напряжённо размышлять.

Значит, вот оно что. В столь неприязненном отношении Щёткина к Циху кроются, скорее, субъективные причины. Но учитывая всю полученную от иммунолога информацию и найденный Марго и Тимом подвал, Андрея Петровича просто нельзя не подозревать.

Что ж, ладно… Сегодня вечером, вероятно, многое прояснится.

Вспомнив про свою сумку, я сняла её со спинки стула, открыла и довольно быстро заметила внутри посторонний предмет.

Круглый имбирный пряник с изображением кошки, к которому была прикреплена записка.

«Привет! Сообщаю, что мне удалось без палева прицепить к столу Циха жучок (ура!). Он говорил сегодня с твоей сестрой Леной. Так. Не очкуй, ничего такого они не обсуждали. Только возможность её перехода в «Нью Фарм». Это ведь конкурирующая фирма? Не волнуйся, я видел сегодня её и сам намекнул соглашаться. Тут небезопасно, Катя. Ты сама бы ей так посоветовала. Спокойно. Я тебя знаю, ты небось уже вылила на себя весь чай. Или высыпала печенье, уронила бумаги в зависимости от того, что ты там делаешь, пока читаешь:) Сегодня как договаривались. Уничтожь лучше эту записку на всякий после прочтения(нет, фильмов про секретные агентов не пересмотрел, это правда). Тим (это ты в курсе). PS. Пряник прямо сейчас съешь, он офигенный. Знаю, ты такой любишь. От одного не потолстеешь».

Вздохнув, я сложила листок вдвое. Оставалось удивляться, как друг при написании этого умудрился угадать все чувства, что я буду испытывать в различные моменты чтения.

Всё-таки Тим хорошо меня знает.

Я покачала головой, ещё раз посмотрела на пряник и отправила его в рот.

Часть 4

Глава 33

— Ты понимаешь, что это неправильно, но остановиться уже не можешь. Примерно так я и жил, — вспоминал Тим, лениво откинувшись на спинку кожаного диванчика в моем кабинете. — Ну и улёт был! В детстве на свиньях катался. Яблоки с грушами в соседских садах тырил. Один раз даже упал, сломал руку… А потом — уу! Молодость! Курил траву, кальян, дрался с кем попало, угонял тачки… Один раз даже мопед. Маргоха, это уже с тобой было! Вот. Жрал, чё хотел и сколько хотел…

— Ты вроде и сейчас в этом себе не отказываешь, — Марго на секунду оторвалась от его плеча затем, чтобы кивком указать мужу на поставленный перед ними специально освобождённый от макулатуры столик. На нём в почти опустевших коробках лежали остатки популярной, вредной и весьма калорийной еды: одинокий кусок пиццы и последние две или три картофельные чипсины. Компанию им составляли ряды кружек, из половины которых торчали чайные пакетики.

«Тук-тук-тук», — раздавался стук серебристых шариков. Игрушка «маятник Ньютона», принесённая из кабинета Антона, теперь находилась передо мной на рабочем столе.

— О, да. Это была крутая идея — вывести вас из столовки и проставиться тут. Вон, даже Катя по такому случаю кусок пиццы съела.

Я, наблюдающая то за друзьями, то за сверкающим перемещением шаров, отняла голову от сложенных на столешнице рук, чтоб продемонстрировать другу ухмылку, а затем, запустив игрушку ещё раз, вернулась к прежней позиции.

— Да, — Марго, не отстраняясь от Тима, подняла голову вверх, с нежностью глядя ему в глаза. — Мне до тебя далековато. Хотя папа мне всегда говорил, что у меня больше мужской характер. А что, он был прав. Я с ним в хозяйстве с малых лет управлялась. Помню, в семь лет коров домой загоняла. Мы с папой и сено косили, и дрова рубили, и воду таскали. С пацанами чаще играла, чем с девочками. Машинками интересовалась. А подросла — и механизмами начала. Вот прикол, мои одноклассницы платья друг у друга таскали, а я всё свободное время под капотом машины проводила.

— Девчонки, вам там под мальчиками удачи, а мой парень — отцовский «Москвич»! Ага, из Москвы, не вникайте в подробности, — хохотнул Тим.

— И вечно у тебя те же шутки. Да… Ещё я обожала мотоцикл. Ездить на нём научилась в двенадцать, потом брата учила. Мотики вообще классные. Катя, когда я у вас в Поздняково на мопеде каталась — это было офигенно.

— Если бы ты росла с моим папой, он бы тебя и трактор учил водить, — улыбнулась я. — Со мной так и было. Он тоже меня многому научил. Правда, твердил, что не выйдет из меня деревенского жителя — «мамино дворянское воспитание мешает». И гены тоже…

— Хорошо, что из меня он тоже не вышел, — сообщил Тим. — В нашем городе, если честно, боялись, что я вернусь и останусь там жить. Особенно дядя Ваня. Чёрт, его даже мне потом жалко было. Это который в частном доме жил по соседству. Помню, как в десятом классе у него в сарае позаимствовал дрель, а он увидел и через сарай за мной погнался. Дело ночью было. Короче, он грохнулся прям в яму с дерьмом!

— И ты всегда утверждал, что случайно побежал именно той дорогой, — я покачала головой.

— Ну может быть, я немного так рассчитал, но в целом — да. А как он вылез потом, весь в…

— Хватит, — засмеявшись, сказала я. — Помню, как он выглядел. За забором увидела, когда потом тебя прятала.

— Я, перед тем как к тебе побежать, не выдержал, остановился и ржал ещё с минуту! Чуть не попался!

— Ну и хулиган же ты, — зацокала языком Марго. — Катя многое о тебе рассказывала.

— И ты тем не менее связалась со мной, ведь так, детка?

— Да, есть в тебе положительные качества, хотя их мало, — хитро улыбнулась Марго.

— А то! Например, я невероятно хорош в постели, — сообщил Тим и довольно захохотал.

Я, подняв бровь, хмыкнула и выпрямилась.

— А ещё невероятно дурной, — Марго со снисходительной улыбкой покачала головой.

— Ладно. Может, займёмся чем-то более продуктивным, чем разговоры о тебе? — предложила я.

— Например? — Тим с шумом поднялся с дивана. — Играть в это уже задолбалось, — друг поймал взглядом слетевший с его жилетки стикер с жирной синей надписью «шериф». — Знаете, а я бы ещё чего-нибудь сожрал. Никто не хочет? — указав на последний кусочек пиццы и получив наши отрицательные ответы, он радостно потянулся к нему. — Ещё бы пивка и «Полицейскую академию»!

— Можно ещё раз повторить наш план, — сказала Марго. — Итак, мы с Катей проникаем в подвал, ищем там всё, что найдём, компрометируем и валим. Тим, ты сидишь в комнате за компьютером, следишь за нами, управляешь дверьми и заодно сторожишь, чтобы нас никто не застал.

— Зай, мы этот план наизусть выучили, — пробормотал Тим, дожевывая пиццу. — Причём подвала тоже.

Я посмотрела на висевший над шкафом круглый циферблат часов.

— Уже девять. Я думаю, надо выходить.

— Сейчас проверю, свободен ли путь, — подруга взяла планшет. — Всё-таки хорошо, милый, что ты подключил сюда трансляцию камер с секретного компьютера.

— С обычного пульта тоже. Кстати, проверь ещё раз здание.

— Здесь всё чисто. По нашим подозреваемым тоже: Цих уехал днём, а Валя — после шести. Так, теперь подвал. Ага. Включаю… о господи, что за чёрт??

Мы с Тимом одновременно ринулись на её возглас, мигом заняв места по обе стороны и уставившись на экран.

— Да это не чёрт, а Валя, — спустя пару секунд, присмотревшись, заметил Тим. — Сбегал домой, покушал и вернулся к делам.

— Что!? — вглядевшисьтоже, я распознала Валентина, который шёл вдоль ряда колб и пробирок. Миновав стол со сложенными на нём коробками, младший сын Павла Филина неожиданно нагнулся и с силой потянул на себя что-то. Затем, посмотрев вниз, принялся куда-то спускаться — судя по всему, там был люк.

— Вот это уже интересно, — пробормотал Тим. — Насколько мы всё изучили, в подвале были только один коридор и две лаборатории. Он сейчас со второй сиганул дальше, под землю! Охренеть!

— Даа, действительно, — протянула Марго. — Значит, оттуда ведёт ещё один ход… Но ты прав, мы не знали о нём. Там даже камер нет! Что будем делать?

— Проследим за ним, — неожиданно твёрдо для самой себя сказала я. — Самоевремя поймать его с поличным.

Друзья повернулись ко мне. Я постаралась придать себе уверенный вид, хотя это было непросто: внутри меня рухнуло что-то тяжёлое; cо злостью ударившись, оно разлетелось осколками досады и необъяснимой обиды — то ли на себя, то ли на Валю.

Он знал про подвал. Знал даже больше, чем мы. Значит, он всё-таки причастен.

— Валя открыл люк, о котором мы не знали, ведь так? — взяв себя в руки, продолжила я. — Куда он пошёл, мы понятия не имеем. Когда он вернётся, то снова всё заблокирует, и мы не попадём в тайное хранилище… чем бы оно ни было.

— Возможно, на это потребуется время, — задумался Тим. — Кто знает, какая у люка защита… Наша кодовая отмычка может не сработать.

— О том я и говорю! Сейчас Валя оставил люк открытым. Мы можем спуститься туда и пойти за ним.

— А если он нас засечёт? Будем его задерживать? Уже? — с сомнением спросила Марго. — Но что, если мы не найдём улики? Мы ведь хотели обследовать те помещения, а тут…

— Похоже, Катя права, — заметил Тим. — Подвал оказался больше, чем мы думали. Если существует ещё один ход — логичней предположить, что нечто интересное надо искать именно там. Вот схватим Валька и потом обшарим там всё, что нужно. А что не поймём, у него спросим.

— Тогда… пожалуй, сделаем так, — согласилась Марго. — Но предлагаю по возможности не действовать радикально. Если Валя нас не заметит, мы станем держаться прежнего плана: всё там изучим, заснимем и свалим. Хотя, если он, правда, тот самый Химик и поймёт, что мы раскрыли его… может бежать прежде, чем его арестуют.

— В этом случае, если он нас там застукает, — мрачно заключила я, — то попытается убить.

— Не забывай, что мы вооружены, — Марго похлопала меня по руке. — А я ещё неплохо умею драться. Ты тоже выучила пару приёмов, не забывай.

Я бросила тревожный взгляд на свою сумочку, в которой теперь хранился боевой пистолет.

— Так, ангел и демон в сговоре! Стоять! — оборвал нас Тим. Мы удивлённо повернулись к нему. — Знаете что, дамы. Поскольку ситуейшн немного поменялась — в подвал отправляюсь я. Марго, ты будешь сидеть за компьютером с Катей.

— Ну нет, — возмутилась я. — Не собираюсь бездействовать. И одному туда лучше не ходить. Я пойду с тобой.

— Милый, давай лучше я отправлюсь, как мы изначально хотели, — предложила Марго, гладя мужа по плечу и приобнимая его. — Ты ведь уже отработал все схемы, зачем нам сейчас всё менять?

— Неизвестно, с какими… препятствиями мы столкнёмся, — с видимым затруднением ответил Тим. По напряженным мышцам лица друга было заметно, что он обеспокоен. — Кто знает, что там за хрень может быть! Вдруг вас придётся защищать от чего-нибудь, а всё, чем я на удалёнке смогу помочь, так это орать, как девка из группы поддержки.

— Дорогой, не волнуйся. Один инженер должен остаться за пультом управления, а другой — пойти вниз. И вторым буду я. Всё будет хорошо! — Марго чмокнула Тима в щёку. — Мы с тобой оба хорошо подготовлены к ситуации, в которой Вале придётся давать отпор. А если он действует не один и сообщник заявится в комнату, тоже. К тому же ты по своей комплекции не так хорошо приспособлен к слежке, как я. Мы ведь это тоже обсудили.

— Да, трудно мне быть незаметным, — иронично усмехнулся Тим. — И ведь постоянно неугомонная моя женушка…

— Эээ… ребят. Нам надо идти, — осторожно, но настойчиво напомнила я. — Тим, я и Марго будем с тобой на связи. Знаю, на место, куда полез Валя, камеры не распространяются, но мы ведь включим свои. Так мы все будем вместе.

Протянувшись через Марго, я в свою очередь коснулась его руки.

— Я понимаю, что дерусь хуже вас. И за пульт меня не посадишь. Но вообще… я надеюсь, что пригожусь вам в другом, — робко взглянув на друзей, я продолжила. — Валя ведь всё-таки мне доверился. Может, я не зря с ним сдружилась? Может, в нужный момент я там на него повлияю и попрошу… не делать глупостей? Даже если он Химик… вдруг в нём осталось что-то хорошее?

Вздохнув, Тим с каменным лицом помотал головой.

— Кать, ты святая. Я тоже хотел бы такую способность видеть лучшее в людях. Но может, ты и права… И Валька убьёт вас из жалости не медленно, а быстро.

Я отстранилась, но не отвела от него взгляд. И друг, сдавшись, усмехнулся.

— Ладно, шучу. Давайте уже, выходим.

В коридорах НИИ не было никого. Не разговаривая, мы бесшумно добрались до лаборатории биохимии и подошли к двери, ведущей в складское помещение. Та ожидаемо оказалось закрытой, но на этот случай у меня уже был сделан ключ.

— Дубликат, — пояснила я, как только мы оказались в темноте в окружении полок с многочисленными пробирками, мензурками и колбами, и сами заперлись изнутри. — С того, что брала на вахте.

Марго с помощью фонарика на телефоне посветила вперёд. Нашему взору предстала стена — точнее, её часть с большим прямоугольником деревянной панели, с размером в длину чуть меньше моего роста.

— Сейчас, — подруга подошла к едва заметной щели — стыку между панелями и вставила в углубление небольшой прямоугольник. Спустя секунду раздался скрип: панель с видимой неохотой подалась вперёд, открывая нам вход в слабо освещённый потаенный закуток.

По одному мы протиснулись внутрь. Мне тут же стало понятно, что являлось источником света: мерцающая заставка с филином на мониторе компьютера в левом углу. Одновременно с этим я различила и тихое гудение процессора.

Тим, подойдя к столу, пошевелил мышкой. Экран тут же ожил. На нём высветилась картина, которую обычно приходилось мельком наблюдать у охранников на пульте управления. Она была разделена на четыре фрагмента, каждый из которых представлял собой видеотрансляцию из определённого помещения. На одном я заметила серые бетонные стены, на других — уставленные чем-то длинные столы.

— А вот и лифт, — Марго, находясь впереди меня у стены, ловко проделала ещё какую-то манипуляцию и отошла в сторону. Раздался громкий скрип, и комнатенку, подобно вышедшей из-за туч луне, озарило тусклое пятно света.

Я подошла ближе и оглядела кабину. Обшарпанная, без каких-либо панелей на стенах и с одной небольшой горящей лампочкой на потолке, она была очень маленькой — наверное, с трудом сможет вместить в себя даже двух-трёх человек.

— Валёк оставил компьютер включённым, — прокомментировал из угла Тим. — Лифт связан с компьютерной программой, только с её помощью можно спуститься вниз. Это он и сделал. Раз он не оставил никого здесь, значит у него есть способ вернуться наверх без помощника за компом.

— Посмотрим, — Марго поправила на себе кобуру и застегнула молнию спортивной кофты оливкового цвета, на которой уже была приколота брошь-камера. Я, надевая наушники, посмотрелана её собранные в хвост волосы и невольно подумала, не последовать ли для удобства такому же примеру — но тут же решила, что волосы мои всё равно не такие и длинные, а искать, чем их заколоть, сейчас не с руки.

«Миленький хвостик», — с улыбкой говорил в таких случаях Антон, глядя на мой смешно торчащий сзади пучок волос, из которого то и дело выпадали пряди.

— Так, — произнесла я, решительно выдергивая себя из подступающей блаженно-горькой дымки воспоминаний. — Мы готовы.

— Наушники, микрофон, камера, оружие, магнитные ключи с кодами, электронные отмычки — всё на месте, — принялась перечислять Марго. — И фонарики, — она указала на лоб.

— Детка, тебе бы для атмосферности ещё надеть капюшон, — хихикнул, не отрываясь от монитора, Тим. Несмотря на веселье, в его голосе слышалась сосредоточенность.

— Милый, ты же сам нудел, что в кофте такого цвета это выглядит как мешок болотной тины на голове, нет?

— А, ты же не в чёрной. Тогда да.

— Ох, какой он невыносимый! — деланно-ворчливым тоном сказала Марго, поворачиваясь ко мне.

— Как всегда, — улыбнулась я.

— Ладно, нам пора.

Ещё раз оглядев друг друга, осторожно зашли в лифт. Там действительно было тесно: прижавшись друг к другу впритык, мы с трудом смогли развернуться к Тиму.

— Ну и консервная банка. Надо было заходить спиной, — пошутила Марго.

— Я бы туда если влез, то только один, — хохотнул Тим.

— Несомненно! Ладно. Пора развлечься. Приглядывай там за нами, — она обратилась к супругу. — Мы будем с тобой на связи. Когда спустимся в люк, подключишься к нашим индивидуальным камерам.

— Не переживай, зай. Ведите себя хорошо! А то буду ругаться.

— И это он говорит нам, — охнула Марго. — Как скажешь! — жизнерадостно крикнула она и послала Тиму воздушный поцелуй (с трудом выпростав при этом руку).

— Тим! — обратилась я к другу, сглатывая внезапно оказавшийся в горле комок. В отличие от Вердиных, вынужденный оптимизм покинул меня, уступив место серьёзности и волнению перед решающим шагом. — Если… если мы вдруг потеряемся там или что… или Валя поднимется сюда первым, ты должен будешь схватить его. И… — я хотела сказать что-нибудь ещё на прощанье, но в горле окончательно пересохло, и я умолкла.

Марго ободряюще похлопала меня по плечу. Обернувшись, я прочитала в заботливых карих глазах подруги посыл: «всё будет хорошо». И тихо кивнула в ответ.

— Тим, давай! — в следующий миг крикнула она. — Вместе, как договаривались. Пять, четыре, три, два…

Я закрыла глаза.

— Один!

Раздался скрежет дверей. А затем невидимая тяга потащила нас вниз.

Ехали мы не так долго, но когда лифт, достигнув пункта высадки, остановился, я чувствовала, что меня почему-то подташнивает.

Когда двери раскрылись, я первой вышла в небольшой коридор. На первый взгляд в нём не было ничего необычного: стены с голубой краской, потолок со встроенными в него лампами, на полу серый кафель. Длиной около пяти метров, он оканчивался серой железной дверью — тоже самой простой. Я втянула носом воздух: никаких странных запахов.

Марго, поравнявшись со мной, кивнула в сторону двери. Поняв друг друга без слов, мы сделали несколько шагов вперёд и вскоре оказались рядом с ней.

— Тут магнитный замок, — заметила Марго и наклонилась к прикреплённому на воротнике микрофону. — Тим, слышишь меня? Мы внизу, у двери. Видишь нас?

— Конечно, солнышко, я вижу вас, — в моих наушниках тоже зазвучал голос друга. — Сейчас открою вход в обитель зла.

Раздался писк, и дверь перед нами открылась.

— Я всё осмотрел. Там по-прежнему пусто. Валёк из люка не возвращался. Можете спокойно заходить.

Мы вошли внутрь и оказались в помещении, центр которого представлял собой коридорчик. По бокам от него стояли лабораторные столы. На каждом из них возвышался зачехленный микроскоп, а вокруг стояли аккуратные стопки цветных коробочек — по-видимому, лекарств.

Подойдя ближе, я внимательно изучила надпись на верхней.

— «Дрим», — прочитала я вслух. Название живо напомнило другой знакомый препарат. Кажется, что-то схожее компания «Филин» уже выпускает в продажу… В следующий миг я вспомнила, что.

Вскрыв коробку, я вытащила из неё аннотацию, пробежалась по ней глазами и сразу поняла, что к чему.

— Снотворное! — объявила я. — Значит, оно уже готово к выпуску. Получается, Валя украл исходную формулу оригинального препарата, а затем на её основе выработал другую. Он ставил эксперименты на людях, чтобы усовершенствовать формулу и минимизировать побочные эффекты! А затем продал всё «Нью Фарм». Чёрт…

В наушниках раздался треск.

— Где-то здесь могут быть другие препараты… Марго, надо поискать! Тут должны быть иммунологические!

— Кать, ты смотри, а я пока пойду, осмотрю другое помещение, — ответила подруга. — От тебя здесь больше пользы.

Я прерывисто вздохнула и принялась ходить вдоль столов, проглядывая названия на коробках. Но везде был тот же «Дрим». Просматривать стопки сверху донизу смысла не было — вряд ли там могло оказаться другое лекарство, да и времени не было.

— Марго, что там? — спросила я в микрофон, медленно приближаясь к краю ряда.

— Ничего особенного. Пробирки, спиртовки, всякая хрень… Лаборатория. И здесь люк. Всё также открыт.

— Постоянство, — донёсся через наушники комментарий Тима.

Последний стол, к которому я подошла, почти вплотную подходил к стене. В отличие от остальных здесь — лабораторных, с круглой дырой посредине — он был обычным письменным и меньшего размера. Над ним висели полки, где в вертикальных чёрных подставках стояли документы. Точнее, папки с документами.

С колотящимся сердцем я вынула одну из них, и от взгляда на титульный лист ритм его участился ещё сильнее.

«Котов Эдуард Юрьевич», — гласили три крупных горизонтальных строчки.

— Тим… Марго… Кажется, тут медкарта Эдика Котова, — охнула я, открывая документ и пролистывая страницы. — Тут все его антропометрические данные, результаты анализов и ещё кое-что…

Я достала вложенные в карту листы, соединённые скрепкой. В середине первого жирным шрифтом стояло: «ЭКСПЕРИМЕНТ».

Дрожащими руками я перевернула его и принялась читать с самого верху.

«Испытуемый: Котов Э.Ю.

Возраст: 25 лет.

Дата поступления: 1 мая.

Дата первой инъекции: 1 мая.

Вид инфекционного агента: менингококк.

Дата заражения:4 мая, 11:31 (в условиях лаборатории).

Дата смерти: 23 мая.

Причина смерти: самоубийство (выраженная аутоагрессия)».

Остальную часть страницы занимал анамнез жизни. На другой её стороне содержались сведения о прививках и перенесённых заболеваниях. А далее, со второй страницы, начался дневник наблюдения, где по числам и времени были расписаны получаемые им дозы неведомого препарата.

«7 мая: у испытуемого впервые проявились симптомы кататонии (ступор). Неподвижно сидит на кровати, смотрит в одну точку. Пассивный негативизм (не выполняет указаний, отказывается от еды). Симптом капюшона (накрывает голову простынью). Каталепсия (до 6 часов удерживал руки в заданном им положении».

С восьмого по одиннадцатое мая записи содержали примерно такую же информацию. Запись же под двенадцатым числом гласила:

«12 мая: продромальный период завершен. Клинические симптомы болезни отсутствуют».

Далее шли данные физикального осмотра с описанием отрицательных менингеальных знаков и результаты анализов: исследования уровня титров антител с помощью РНГА в ликворе, ПЦР и ИФА. Судя по ним, менингит у Котова не развился благодаря достаточной иммунологической защищенности.

Я перелистнула страницу. Тринадцатого мая — вновь дневник соматического состояния пациента, результаты общего и биохимического анализов крови. Все в норме, без отклонений…

Но текст под следующей датой заставил насторожиться.

«14 мая.

10:04

Испытуемый резко вскочил с кровати, начал раскачиваться, подобно маятнику (появление стереотипии).

10:20

Стереотипии приняли характер самоповреждения. Отмечены интенсивные монотонные действия в виде щипания кожи запястий с целью содрать её. Кататоническое возбуждение (немое).

В связи с этим назначена немедленная фиксация и 2 мл (50 мг) р-ра Аминазина. При попытке фиксации испытуемый активно сопротивлялся, кричал, проявлял агрессию к медперсоналу».

Далее шла отметка о назначении и ещё одна запись.

«10:30

После введения антипсихотика возбуждение купировалось. Испытуемый погрузился в сон».

Затем говорилось, что Эдик вновь впал в ступор. Девятнадцатого числа ему отменили все назначения. Под той же датой стояло:

«цитокин IFN-γ

IL-1

C1q

Th

Уровень соответствует ожидаемому ответу. Подробнее см. табл. анализов и св. табл».

«21 мая. 15:10

Симптомы кататонии идут на спад. Испытуемый демонстрирует беспрекословное подчинение инструкциям, под контролем ухаживает за собой. Возвратились базовые навыки. Сохраняется мутизм, малоподвижность, появились частые приступы плача. В собственной личности ориентирован, в месте и времени присутствует дезориентация.

22 мая. 16:00

Состояние без изменений. Наблюдается парадоксальная реакция на внешние раздражители: аморфность резко сменяется агрессией. Чем продолжительней внешнее воздействие, тем сильнее ответная реакция.

17:00

При стимулировании испытуемого в течение трёх минут вернулись симптомы кататонического возбуждения. Купирован снова».

Ещё одна отметка о назначении.

«17:15.

Повторное возбуждение. Для очередного купирования доза антипсихотика увеличена до 3 мл.

Прим.: интенсивное возбуждение более резистентно к купированию».

Снова отметка и — последняя запись. Я уже понимала, каким будет конец, но тем не менее при прочтении у меня внутри прокатилась ледяная волна.

«23 мая.

Ориент. время от 04:00 до 07:00

Испытуемый покончил с собой. Смерть наступила от острой кровопотери. Прим.: Вырвал вены на запястьях и собственную гортань».

Дальше я не читала. Моё горло вдруг тоже сжалось, и я, кашляя, ухватилась за него, чувствуя спасительно-тёплую ткань шарфа Антона — с ним я в последнее время почти не расставалась.

— Боже, — я закрыла карту и поправила правый наушник. В носу щипало. — Они действительно убили его! Он был подопытным… По иммунологии тоже…

Я вытянула следующую карту. «Владимирова Неля Игоревна»— значилось на ней. Ниже — пометка: «амб».

Открыв, я увидела, что датой её поступления значилось двадцатое июня, а причиной смерти двадцать седьмого — снова самоубийство с выраженной аутоагрессией. На этот раз я не стала вникать в содержание полностью — всё поведение несчастной девушки я тогда видела собственными глазами и сейчас понимала, что оно соответствовало описанному в дневниках про Котова. Однако заметила, что карта её была тоньше предыдущей.

— Её не похищали, — бормотала я, быстро делая снимки обеих карт. — Она была нужна им на свободе, и потом, это оказалось бы подозрительно. Поэтому она и погибла раньше. Без должного присмотра. Наверное, эти таблетки подсунули ей под видом чего-нибудь — она вообще не догадывалась, что принимает. И ещё…

В двери показалась Марго. Я кивнула ей в знак того, что сейчас подойду, и приблизилась к коробкам с лекарством, фотографируя их тоже.

— Эти данные — копии, а не оригиналы. Я заметила это по местам, где были надписи ручкой. Цифры подписывали не на этих листах, это заметно!

— Катюха, отличное наблюдение, — ответил по связи Тим. — Значит, оригиналы содержат в другом месте. Возможно, там, где держаливсех пациентов.

— Их держали в подвале под люком. Больше негде, — закончив снимать, я вместе с Марго зашла в следующее помещение. Оно действительно представляло собой лабораторию — ту самую, в которой мы через планшет видели Валю. В воздухе витал запах химических веществ. Тут и там стояли колбы с цветными жидкостями, шкафы — по видимому, с чашками Петри, а также центрифуги и термостаты.

— Здесь ничего интересного нет, я проверила, — Марго поймала мой взгляд. — Каких-либо других препаратов тоже. Надо скорее спускаться в люк. Не то Валя пойдёт обратно, и мы упустим возможность застать его там… за чем-нибудь преступным.

Тим хрюкнул от смеха, но, к счастью, промолчал.

Вдвоём мы подошли к открытому люку, стоявшему у правой стены. Заглянув в его чёрную сосущую пустоту, я почувствовала себя, мягко говоря, неуютно. Но страху предаваться было не время.

Марго, успев, по-видимому, заметить моё замешательство, решила в очередной раз поддержать меня. Подойдя ближе, она провела рукой по моему плечу, улыбнулась, а затем опустилась, сев на краю люка.

— Нащупала лестницу! Тим, мы спускаемся. Надеюсь, там связь прерываться не будет. Если что, не скучай!

— Понял, детка. Давайте там осторожнее!

После того, как голова Марго скрылась из виду, я выждала ещё несколько секунд. А затем, глубоко вздохнув, села и опустила ноги в чёрное, как сажа, отверстие. Едва ступни нащупали твёрдую перекладину, я развернулась и, ухватившись за край холодного пола, принялась осторожно спускаться вниз — прямо в руки холодного мрачного ада.

Глава 34

— Я смотрю, ты всё надеешься на панель управления. Думаешь, случится чудо — ткнешь рандомную кнопочку, и рядом отворится дверка на улицу? Сожалею, но это не так. С помощью панели управления ты даже не сможешь открыть выход в тот самый подвал под люком корпуса физиологии и биохимии. Будь на ней что-нибудь важное, что смогло бы тебе помочь, я, очевидно, не пускал бы тебя развлекаться. Оцени мою доброту: я специально давал тебе прогуляться, почувствовать внутренний подъем. Создал тебе для этого иллюзию возможности достижения цели, активировал в тебе деятельность, которую ты искренне считала оправданной.

Химик усмехнулся. Лёжа на кушетке, я смотрела сверху внизу на его ухмылку, чувствуя, как и всегда при этом, омерзение.

— Смею признаться — когда ты бегала по коридорам, я беспокоился за тебя. Потому и намекал делать это пореже. И, естественно, никакого газа. Рождение второго объекта должно состояться с минимальной степенью осложнений. Причём для тебя, первого объекта, тоже — у нас с тобой впереди много дел…

— Ты задолбал ерничать! — разозлилась я. — Умничать будешь на конференции. Когда там у тебя очередная? А может, ты приходишь выступать передо мной, потому что твои речи не вызывают интереса у научного сообщества? Небось люди поняли, что ты долбанутый на всю голову. А скоро заметят и остальное. Не боишься?

— Сейчас нам предстоит бояться другого, — с невозмутимым видом, как будто я только что и не хамила ему, он отошёл, на ходу стягивая медицинские перчатки. Затем я услышала, как сзади меня загремело: с таким звуком инструменты ударяются о железный лоток. — Как я и боялся, всё принятые мною меры не дали результатов.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожилась я, слезая с кушетки в кабинете осмотра — такого же стерильно-белого до отвратности, как всё в этом осточертелом месте.

— Тестирование пробы из цервикального канала показало, что роды произойдут в ближайшие две недели. Судя по данным клинического осмотра — думаю, даже раньше. Низкое расположение головки плода, повышенный тонус миометрия, несмотря на токолитики…

Да и в анализе крови определяется увеличенное содержание плацентарной внеклеточной РНК.

Сейчас Химик стоял передо мной, и я снова глядела в ненавистые глаза. Тот посмотрел вверх, по-видимому, принимая решение.

— Придётся тебя перевести. Ради нашего блага. Да, точно. Бегать ты с того места никуда не сможешь. С сегодняшнего дня — постельный режим. Кортикостероидная терапия поможет лёгким плода быстрее созреть. Если получится пролонгировать беременность хотя бы на ещё одну неделю, будет уже отлично. Я уверен — для достижения этого успеха я сделаю всё, что от меня зависит. Но и ты должна мне помочь.

— Что это за место? — нарочито равнодушным тоном спросила я, хотя с обволакивающим ужасом подозревала ответ.

— О, — глаза Химика заблестели, а голос стал более глубоким, грудным. Так обычно он говорил, предвкушая очередное омерзительное (в его понимании — интересное, ассоциированное с собственными достижениями) дело. — Ты уже была там. И я почему-то не сомневаюсь — ты ничего не забыла.

Слова его триггером вонзились в моё сознание, и оно вспыхнуло серией сменяющих друг друга картин, звуков и запахов.

Боль. Стоны. Мигание тревожно-красных огней. Белая ширма. Толстый прозрачный шланг, подёргивающийся от пульсаций в нём алой артериальной крови. Отвратительный писк электрокардиографа. Звук стягивания манжетки тонометра. Въедающийся в обонятельные рецепторы смесь запахов аммиака и медицинского спирта.

Шрам на моей груди неприятно кольнул.

Та самая закрытая дверь, ведущая из отсека с моей палатой в левый боковой коридор…

— Не волнуйся, не в общий зал, — понял он без слов мои опасения. — Тебе достанется отдельная палата интенсивной терапии, крайняя в ряду, которая граничит с моим кабинетом. Рожать будешь в том же блоке, рядом с операционной, я обо всём позабочусь.

— И слушать, как ты расчленяешь соседей вокруг? — не удержалась я. Сердце моё забилось быстрее. Дочка в животе отреагировала моментально, начав ворочаться. Я инстинктивно прикрыла живот рукой.

— Даже если так, ты этого не услышишь. Все операции проходят под наркозом, ты и сама помнишь. А что касается объектов в реанимации, то они ведут себя тихо. В коме даже безусловные рефлексы отсутствуют.

Голос его малозаметно дрогнул; в нём явственно прозвучал отголосок пережитой боли.

Когда Химик открыл дверь, я вошла внутрь и тут же закрыла глаза, узнав жуткие, с красным отливом, стены.

Штативы, пакеты с кровью, красная линия монитора…

— Ты не столько боишься увидеть здесь то, что считаешь страшным, сколько хочешь оградить дочь от своих отрицательных эмоций, — угадал он, ведя меня вперёд. В его голосе послышался лёгкий смешок и, как ни странно, жалость. — Да, дети чувствуют настроение матери. Но тебе не стоит бояться последствий. Ведь её тебе не воспитывать.

В голову ударила кипящая ярость. Глаза широко распахнулись. Будто со стороны наблюдая за своим телом, я осознала, что оно развернулось и мои пальцы вцепились Химику в горло. Рыча, как раненая львица, я сжимала его шею, вдавливая в неё ногти больших пальцев. Тот, не ожидая нападения, отступился, махая руками. Лицо его приобрело оттенок помидора; он сипло хрипел. На миг мне даже показалось, что я одолею его, однако резкая боль внизу живота заставила меня вскрикнуть и согнуться пополам, отпустив Химика. В глазах, как звёзды на тёмном небе, вспыхивали точки.

Господи, только не сейчас… Он ведь сказал, ещё есть неделя или две…

По-прежнему массируя низ живота, я, стараясь глубоко дышать, отошла к стене, прислонившись к холодному кафелю — здесь, в помещении, заполненном шкафами с медицинским инвентарем, столами с автоклавами и сухожаровыми шкафами для стерилизации инструментов, он был цвета сырого мяса с белыми, как опарыши, вкраплениями.

Страх за себя и ребёнка не отпускал, как и тянущие боли в животе. Но прежде чем я шагнула к ближайшему шкафу в поисках орудия борьбы, Химик успел оклематься. Не говоря ни слова, он схватил меня за шкирку и потащил вперёд. Его жадные клокочущие вдохи и выдохи перекрывали моё сбивчивое, прерывистое дыхание.

Чёрт побери, я проиграла этот раунд. Какими будут последствия? Будет ли хуже, чем уже есть?

Низ живота ещё ныл, но новых схваток пока не было, как и отхождения околоплодных вод. Может, это пока не роды?

Собственно говоря, в моем положении не было существенной разницы, рожу я в ближайшие сутки или через неделю — дочь всё равно появится жизнеспособной, а спасения, несмотря на мои надежды, ждать не предвиделось. Но именно поэтому мне и хотелось оттянуть момент, когда она перестанет быть со мной, быть под моей защитой.

Мы миновали выходящий в операционные коридор, общий зал реанимации (я старалась не смотреть на левую сторону, где были расположены койки) и отсек с ширмами. В его конце была дверь — туда-то и запустил меня Химик.

Глазам моим предстала небольшая полутемная палата с заправленной кроватью в центре. Слева стояла серая прикроватная тумбочка без ящиков, на ней — кардиомонитор с безжизненно-чёрным экраном. Но основное внимание здесь притягивало к себе прямоугольное окно, занимающее почти всю верхнюю половину правой стены — стекло, по ту сторону закрытое вертикальными серо-бежевыми жалюзями.

— Не дворец, но жить можно. Давай, ложись на кроватку.

Дотолкав меня до постели, он подождал, пока я устрою на ней своё большое тело (живот при этом снова заныл — правда, слабее, чем во время драки), а затем прищурился, глядя сверху вниз, и саркастично улыбнулся. Лёгким отработанным движением, он бережно поправил свои волосы.

— Ты ведь не будешь скучать по прежнему месту? Потом ты, кстати, туда вернёшься.

— Потом… это когда?

Тут до меня дошёл ответ.

— Ты… урод, ты хочешь оставить её здесь… Псих! Сволочь! Ублюдок!

Едва я приподнялась, этот выродок надавил на плечи, заставляя лечь обратно, при этом успокаивающе шикал.

— Тише, тебе нельзя волноваться. Я же говорил. Излишние нагрузки тоже противопоказаны — боюсь, твои намерения навредить мне как раз таковыми и являются.

Он наклонился ко мне и поцеловал в лоб. На шее я заметила родинку. Болезненное напоминание ударило в мою душу, расходясь по всем её уголкам с едким шипением — так бурлит вода в наполненной ванной от брошенной в неё «бомбочки».

— Твоя дочь нужна мне, Катя. Она покажет, на что способна, — благоговейно прошептал он. — Это первая испытуемая в моем новом эксперименте, начатом семь месяцев назад. Начало великого открытия… Bonum initium est dimidium facti. Ты должна гордиться, что именно ей выпала такая честь. На ней я оценю влияние пренатальной иммуномодуляции на сопротивляемость организма нейроинфекциям в течение первого года жизни. Если результаты будут положительными, я расширю эксперимент путём набора новых объектов с самыми различными параметрами — от фенотипа крови до принадлежности к определённой расе. Выборка значительно возрастёт. Это будет грандиозный проект.

— Ах, этот. Ты говорил про него. И про младенцев, зачатых разными способами. Естественным сам делать будешь? — издевательски поинтересовалась я. — И то, сколько детей в процессе твоей погони за желаемыми результатами будут отобраны у матерей, убиты и искалечены, тебя, конечно же, не волнует?

Химик вздохнул и слегка поднял голову, отчего его массивный, выступающий вперёд подбородок проступил ещё сильнее. В чистой голубой озерной глади глаз мужчины засверкали кристаллы. Для кого-либо другого зрелище могло навевать красивую грусть, но только не для меня, испытывающей к этому уроду и всем частям его тела жгучую ненависть.

— Мне грустно, что ты ничего не можешь понять, Катя. За семь месяцев, проведённых со мной, я думал, что это, возможно, изменится, и ты посмотришь на меня с другой стороны, но… зря.

Приподнявшись на кровати, я вздрогнула от неожиданности, когда почувствовала толчок ребёнка в животе — на сей раз особенно сильный.

«Если ты тоже сейчас хочешь дать ему по морде, доченька, я тебя полностью понимаю».

Я положила руки на живот. Тот оставался упругим и твёрдым. Возможно, тонус матки повысился ещё больше… К счастью, признаки родов, помимо нынешних схваток, так и не появлялись, и связанная с этим тревога постепенно уходила. Осталось лишь подождать, не станут ли нарастать эти, вместе с сокращением между ними интервала — но что-то подсказывало, что данные схватки были очередными ложными, связанными на сей раз со стрессом.

Я перевернулась на правый бок, отбросив мысли о том, что снова буду выглядеть перед Химиком жалкой и уязвимой — лежание на боку всегда помогало остановить сокращения матки, а заодно уменьшить боль в спине.

— Послушай. Если ты считал, что я здесь свихнусь до твоей степени, то ты ошибался. На меня подвал так губительно не влияет. Кстати, наука тоже. А если кто и будет рад сдать своих близких на опыты, то только такой же конченный идейный фанатик, как ты.

По тому, как дрогнуло лицо Химика и как он сглотнул, я поняла, что попала в цедь.

— Не надо говорить мне так. Ты ничего не знаешь, ни о чём понятия не имеешь. Я не радовался тому, что сделал. Но без этого было никак. Можно сказать, меня тоже вынудили, — голос его затвердел и стал грубым, а пальцы рук сжались. — Я это понял и принял. Я смог это сделать, я живу с этим — сможешь и ты.

— Отпусти её, — прошептала я, понимая, что сейчас расплачусь. — Отпусти мою дочь. Пожалуйста. Тебе ведь нужна была только я, со мной и продолжай делать всё, что собирался. Ты изначально ведь так и планировал! — я сорвалась на крик. Из глаз предательски покатились слёзы. — Из-за того, что я попала сюда, ты хочешь пожертвовать ею тоже!

Химик осторожно подошёл ко мне снова, не сводя пытливых, сверкающих чистым безумием глаз.

— Не смотри на это с такой стороны, Катя. Считай, нам наоборот повезло. А насчёт дочери не переживай — ты даже её не увидишь. Ни сразу после рождения, ни когда-то ещё. Представь, что её не было. По сути, она всего лишь часть эксперимента над тобой… Когда вы разделитесь, мы с тобой продолжим то, что хотели изначально. Но и дочь твою я отпустить не могу. Ты ведь знаешь правило — ничто не должно пропадать зря. Тем более такой проект.

Он отошёл.

— Привязанности — вот что нам всем мешает. Но однажды придётся выбирать между ними и самим собой. Между любовью и по-настоящему великими делами.

— Ты просто моральный урод, если думаешь, что я смогу забыть о существовании своего ребёнка, — тихо ответила я.

— Жаль, — Химик покачал головой. — Позже, когда ты перестанешь сцеживать для неё молоко, я смогу помочь тебе её забыть. Но до той поры…

Он печально опустил глаза.

— Неужели тебе будет нравиться постоянно думать и представлять, что с ней происходит?

— Нет, — я с ненавистью взглянула в его холодные глаза. — Настолько нет, что я найду способ тебя убить.

Поганец слегка улыбнулся.

— Об этом месте известно только мне. И только я знаю отсюда выход. Если ты действительно убьёшь меня, то вы с ребёнком всё равно погибните здесь. Бессмысленная голодная смерть… Поэтому будь умницей, Катюша. Ну пока отдыхай… Кстати, теперь я сам буду носить тебе еду и сопровождать в ванную. Не знаю, как ты, но лично я буду счастлив проводить с тобой больше времени. Ты для меня особенная, Катя.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями. Я думала о том, что ненавижу его — как и всегда, хотя к флакону с ароматом ненависти прибавились новые нотки омерзения: этот урод предлагал мне забыть Элину. Но и ещё кое о чём.

Он будет чаще общаться со мной. И он знает, как отсюда выбраться. А главное — я теперь в другой части этой большой лабораторной тюрьмы.

Всё это напоминало разрозненные части одного пазла. Осталось только их соединить, чтобы понять всю картину, и надеяться, что эта картина укажет путь на свободу.

Глава 35

Ощущение было действительно, как от погружения в преисподнюю. Чем глубже я продвигалась, тем больше меня охватывала непроглядная тьма, а в тело сильнее вгрызался холод. Запах сырости смешивался с запахом ржавого железа, исходящего от лестничных перекладин. Слабый круг света, падающий сверху, в свою очередь ослабевал и, в конце концов, исчез окончательно.

Всё. Мы внизу.

По моим ощущениям, прошло больше минуты, прежде чем мои ноги коснулись земли. То, что конец спуска близок, я осознала по слабому свечению, к источнику которого я медленно приближалась. Когда я, наконец, спрыгнула на пол и обернулась, то сразу увидела в метре от себя бледное лицо Марго. Подруга успела включить прикреплённый к ободку наушников на голове фонарик.

— Н-да… Странное местечко, — присвистнула она. — Не сказала бы, что мне здесь уже нравится, а тебе? Тим! — обратилась Марго в микрофон. — Тим, ты меня слышишь?

В ответ я услышала в своих наушниках характерный статический треск.

— Чёрт, связь дерьмо, — выругалась она. — Ладно. Идём. Этого следовало ожидать. Может, потом появится.

Я тоже включила фонарик. Свет его выхватил голые стены, которые покрывал потрескавшийся, местами отсутствующий светло-голубой кафель. Вдоль них, у самого бетонного пола, тянулись длинные ржавые трубы. Я посмотрела на потолок: некогда побелённый, сейчас он был грязно-серым, и шпаклёвка отваливалась с него кусками. С трудом я различила на нём следы от ламп. Вверху, рядом со мной, на стену свисал кривой, уродливый провод. Вздрогнув, я поскорее отвернулась и отошла подальше.

— Вот только куда теперь?

Вслед за Марго я заметила, что мы оказались в закутке, из которого вперёд вело два коридора — налево и направо. Чего мы никак не ожидали — так это того, что в самом начале путешествия столкнёмся с подобным выбором.

— Разделяться ни в коем случае, — строго сказала я. — Давай… Давай сначала пойдём направо. «Право» хотя бы от слова «правильный», мне так больше нравится.

Марго усмехнулась.

— Верно.

— Да. Будем оставлять метки на стенах, которые у нас есть, чтобы по ним вернуться.

Прислушиваясь к каждому звуку, мы пошли в упомянутом направлении. Старались вести себя тихо, время от времени лишь проверяя, не появилась ли связь. Я чувствовала некоторую опустошенность: несмотря на то, что Тим не мог сейчас нам помочь, ощущение его присутствия здорово поднимало дух. Я знала, что и Марго сейчас думает о том же самом: после очередной неудачной попытки связаться с мужем её блестящие глаза начинали неуверенно бегать по сторонам. Я, в свою очередь тоже волнуясь, старалась не думать ни о плохом, ни о том, что может ждать впереди.

— Должно быть, мы глубоко под НИИ, — шёпотом сказала я, чтобы отвлечь себя и Марго. — Я даже не знала, что здесь есть подобные катакомбы. Как в средневековых замках…

— Точно, и такие же заброшенные. Думаешь, Цих и Валя могли часто ходить этой дорогой? — задумчиво проговорила Марго. — Если да, почему они не починили здесь освещение?

— Не знаю… Может, времени не было. Или их так всё устраивало.

Шли ещё минут пятнадцать, разгоняя непроглядную тьму лишь фонарными лучами. По пути мы клеили на стены метки — жёлтые светоотражающие наклейки-кругляши размером пять на пять сантиметров.

— Я вот что не пойму, — высказала я вслух мучившую меня с момента нахождения карт мысль. — Зачем они начали испытывать препараты на сотрудниках своего же НИИ? Почему пошли на риск? Эдик и Неля, два самоубийства — это же подозрительно! Думали, что доработали лекарство и с Нелей всё обойдётся?

— Не знаю, — пробормотала Марго. — Мне кажется или дорога пошла вверх?

— Кажется, да, — ответила я, сама уже понимая это. — Как думаешь…

Я осеклась, услышав леденящий душу стон.

— Ты слышала? — прошептала Марго.

— Да… Что это, мать твою? — чувствуя, как волосы по всему телу встали дыбом, я принялась озираться, пытаясь определить, откуда донёсся страшный звук.

— Похоже, здесь кто-то есть, — по виду Марго, она испугалась не меньше меня.

— Мне кажется, впереди. Близко от нас… Но не слишком. В нескольких метрах…

Мы стояли, напряжённо вслушиваясь в тишину, силясь ещё раз услышать зловещий стон или нечто похуже. Ни одна из нас не решалась предложить идти дальше во тьму, которая таила в себе неведомые ужасы и опасности. Тьму, в которой могло поджидать что угодно… и кто угодно.

Внезапно я искренне пожалела, что не простилась нормально с Тимом, не поговорила сегодня как следует с папой, не позвонила братьям. А с Леной и вовсе не помирилась.

Мои лёгкие прерывисто вдыхали кислород, пытаясь выбросить из себя углекислый газ, который упрямо не желал уходить, распространяясь по паренхиме и занимая всё больше места. Глаза мои устали от напряжённого изучения окружающей нас темноты. Далеко впереди я заметила угол. Из-за него вот-вот должно было что-то выползти…

И тут я подпрыгнула от внезапно раздавшегося в наушниках голоса Тима, подействовавшего на меня как отрезвляющая пощечина.

— Марго, Катя! Ответьте! Девчонки, приём!

— Тим! — выдохнула я, от облегчения едва ли не плача. — Я тебя слышу! Мы слышим! Связь появилась.

— Слава Богу, я тут чуть дырку в стуле не проёрзал от беспокойства, пока вас пытался словить. Видео, кстати, тоже заработало. Это чё у вас так темно?

— Милый, — Марго вцепилась в отворот кофты, где был микрофон. — Мы только что слышали стон и перепугались до жути!

— Детка, успокойся. В таких подвалах точно должны быть привидения, вот они и воют! Ууу!

Но Марго не отвлекла попытка мужа разрядить обстановку.

— Тим, чёрт возьми, сейчас не до шуток! Всё вообще очень странно. Этот подвал выглядит заброшенным. Света вообще не было. Непохоже, чтобы они ходили сюда! Может, мы нашли не главный вход?

— Но тем не менее, Валя пошёл сюда! — напомнила я. — Тим, я рада, что ты снова с нами. Марго права, здесь жуть какая-то… Наверное, мы пойдём дальше, в сторону звука. Выясним, что там за хрень.

Я достала из кобуры свой «Glock-31» и нацелила его вперёд, на всякий случай пока не снимая с предохранителя.

— Хорошо, что вы научили меня им пользоваться.

Оружие в руке неожиданно придало мне уверенность. Хотя больше в этом помогло возвращение Тима.

Я повернулась к Марго, но та уже успела вынуть пистолет раньше меня и сейчас стояла с ним наизготовку. Посмотрев друг на друга, мы кивнули и быстро пошли вперёд.

За углом никого не оказалось, но впереди, метрах в десяти от нас, показалось какое-то освещение.

— О, вот и свет появился! — заметил Тим. — А прикиньте, Валёк тогда, получается, вообще по темноте один шёл. И не зассал! Все его точно недооценивают. Прямо не Валя, а Валлак.

— Может, он не впервые здесь пробегал, — возразила я. — Привык уже. Тим, мы пока что не будем ничего говорить — входим в подобие цивилизации. Пока просто смотри.

— Вас понял!

Коридор, плавно ведущий наверх, выровнялся. Вскоре мы подошли к участку, который худо-бедно подсвечивали работающие на потолке, старые по виду круглые лампы. В остальном обстановка здесь была такой же убогой, как и внизу.

— Смотри! — Марго указала впереди нас на проём в стене. — Там, кажется, дверь.

Она первая приблизилась к ней и толкнула. По логике вещей мне казалось, что она должны быть закрытой, и поэтому я удивилась, когда створка без проблем поддалась.

— Ого! Катя, иди сюда! — услышала я её голос.

Когда я пошла к ней, то заметила слева ответвление коридора: там тоже было темно. Бросив на него тревожный взгляд, я поспешила к Марго.

— Что там?

Помещение, в которое она вошла, походило на больничную палату психиатрической клиники, только порядком запущенной: обшарпанные стены, облезлый потолок. Из мебели — лишь железная кровать в левом углу со скомканным на ней постельным бельём. У неё и стояла Марго.

— Бельё по виду свежее, — прокомментировала она. — Смотри-ка!

Она подняла лежащий рядом с подушкой непонятный комок. Сперва мне вдруг показалось, что это черви, и я приготовилась уже отпрянуть — но в следующий миг поняла: это лишь длинные, тёмные полоски ткани.

— Вязки, — успокоившись, насколько это сейчас возможно, объяснила я. — Такие применяются в психиатрии для фиксации пациентов. Видимо, здесь их и держали. А это что?

На подушке виднелось влажное пятно с белой плёнкой, в которой плавали красные прожилки.

— Фиг знает… Пятно свежее. Похоже, недавно тут кто-то был. Пойдём отсюда.

Выйдя из комнаты, мы обнаружили по эту же сторону коридора ещё три таких же палаты. Так же, как в первой, в них никого не оказалось. Лишь грязный, покрытый разводами пол и кровати с чистым бельём — правда, в других палатах оно было аккуратно заправлено.

Последняя дверь (дальше за которой продолжался пустой тоннель) вела в небольшой санузел — с самой, что ни есть, допотопной обстановкой: унитаз и торчащий из стены душ со смесителем. Разумеется, везде были ржавчина и грязь.

— Даа, — протянул в наушниках Тим. — Если банда Химиков держала похищенных здесь — неудивительно, что все они чокнулись. Местечко, как из фильма ужасов.

— И тут ещё затхлый воздух, — пожаловалась Марго, выходя в коридор, где уже ждала её я. — Как здесь вообще можно кого-то держать?

— Здесь что-то не так, — покачала головой я, отходя к противоположной палатам стене. — К ним что, относились, как к свиньям? И где вообще Валя?

— Ну мы засняли всё, что видели, — рассказала мужу Марго. — Даже если мы его не найдём, компромата нам хватит. В люк мы проникли, палаты нашли. Можно, конечно, поискать что ещё — я думаю, тут много чего интересного…

Однако по интонации подруги я поняла, что ей не очень нравится эта затея. И мне, если честно, тоже очень хотелось рвануть со всех ног из этого жуткого места — подальше от непонятных стонов и чёрных подвалов.

— Так, дорогие, — сказал Тим. — Развлеклись — и хватит. Возвращайтесь-ка обратно. Точнее, давайте в самоепервое помещение, где Катя нашла медкарты. Там можно поискать другие улики. Сфотайте — и домой. Дальше разберёмся.

По голосу друга я поняла, что он тоже боится за нас — больше, чем по сказанному им.

— Главное, чтоб доказательств нам, правда, хватило, — пробормотала я. — Тим, их надо остановить! Кататония с последующим суицидом, скорей всего, была побочным эффектом препарата. Неизвестно, доработали ли его до конца. Эти коробки там означают, что они собрались выпускать лекарство. Третий этап клинических испытаний обычно проводится на десятках тысяч людей, а для этого препарат надо зарегистрировать и пустить в производство! Что, если пострадают многие? Мы не должны допустить этого.

— Хорошо, — успокаивающе сказал Тим. — Я услышал тебя. Значит, уже сегодня будем задерживать негодяев. Только возвращайся сейчас. Пожалуйста. Вы обе.

Я посмотрела на Марго. Та, пожав плечами, сглотнула и сделала небольшой кивок.

— Так и сделаем, — наконец ответила я. — Идём.

Но не успели мы сделать и пары шагов, стон раздался вновь — на этот раз совсем близко.

— Нифига себе! — присвистнул Тим. — Пытаюсь срочно припомнить, кто же так воет. Кошки? Ведьма-банши?

Я нервно усмехнулась.

— Марго! — прошептала я. — Кажется, там!

Я указала на тёмный проём слева, мимо которого мы проходили к палатам, и наставила туда пистолет. Марго поступила аналогично. Шаг за шагом, мы приближались к углу. Вот и он… Я, убрав предохранитель, резко повернулась.

Ничего.

С полминуты мы вглядывались в участок неосвещенного коридора, а затем осторожно пошли вперёд. Сердце моё колотилось как сумасшедшее.

— Что за фигня там у вас? — спросил Тим с тревогой в голосе.

— Катя, — неуверенно позвала Марго. Но я жестом дала ей понять, что сейчас не время.

Потому что я услышала кое-что.

Хрипы.

А затем увидела впереди их источник.

Как в замедленной съёмке, из темноты к нам ползло нечто белое, напоминающее человека. Двигалось оно медленно, ползком — судорожными, порывистыми движениями.

Существо снова издало стон.

Одновременно с Марго я сделала ещё шаг вперёд и застыла, изо всех сил вцепившись в оружие потными, скользящими ладонями. Каждый мой нерв был напряжен до предела.

Что, если это ещё один кататоник? Будет ли он опасен? Или это…

Не успела я додумать, как движущийся объект, приблизившись, попал прямо под луч моего фонарика. Приглядевшись, я охнула.

Перед нами на четвереньках стоял одетый в белое старик. Лысый, он был настолько бледен и худ, что походил на живого мертвеца.

Но самым страшным было не это, а то, что вся его кожа была покрыта крупными, отвратительными тараканами. Старик хрипел и дёргал мышцами шеи, отчаянно цепляясь за пол жёлтыми, раскрошившимися ногтями, как будто от этого зависела его жизнь. На миг он открыл рот — и я увидела среди тёмных обломков зубов что-то бело-коричневое. В следующую секунду оно потекло на пол.

— О Боже, — прошептала где-то рядом Марго.

С большим трудом я удержалась от желания заорать и броситься наутёк. Но при виде того, как старик ползёт ближе, неся на себе полчища мерзких тварей, с губ моих вырвался панический писк. Инстинктивно я сжалась, готовясь сбрасывать с себя насекомых-мутантов. Вот пациент преодолел ещё полметра… и вдруг я осознала, что на его теле не живые тараканы, а выпуклые красно-синюшные пятна с нечёткими границами, похожие на крупные капли вишневого варенья.

Паника, словно схвативший меня хищный зверь, разжала когти, и я выдохнула, чувствуя, как на меня накатывает слабость, а по лбу течёт холодный пот.

— …ите, — бормотал несчастный жутким гортанным голосом, разевая покрытый запекшимися корками рот. — …ите.

— Подождите! — Марго, убрав пистолет, подошла к нему ближе и наклонилась. — Что? Вам помочь?

Я, отведя «Glock», тоже присела на корточки и наклонила фонарь так, чтоб свет его падал прямо на лицо пожилого мужчины.

— Стой! Лучше не прикасайся к нему! — крикнула я. — Он может…

Я хотела сказать о том, что старик может быть заразным инфекционным больным, но поняла, что это уже бессмысленно: мы и так успели проконтактировать с ним.

Господи, как опрометчиво…

— …ите…

Нам ничего не оставалось, как дальше рассматривать больного. Вблизи пятна его оказались ещё более страшными. Где-то я их видела, вот только где…

И тут ко мне с ужасом пришло осознание: этот человек вовсе не старый. Он выглядит так, потому что его кожа полностью иссохла и сморщилась, а сам он истощился в связи с конечной стадией поражения иммунной системы.

— Марго! — взволнованная от внезапной догадки, крикнула я, поднимаясь. — У него последняя стадия СПИДа! А эти красные пятна — саркома Капоши! Ну точно!

— Хорошо, не лепра… — Марго слабым голосом попыталась пошутить.

— Нам в СИЗах надо было идти, мать их. Хрен знает, что тут может быть!

— …ите… Бе-гите…

Едва я разобрала слова мужчины, по моим венам вновь пробежал ледяной холод.

— … вал, — больной корчился, изо рта его текла молочная пена. — … Под-вал. Не… не…

Из наушников послышался треск и обрывки голоса Тима: связь, по-видимому, вновь пропадала.

— Тим! Алло! Тебя не слышно! — Марго, хватаясь за наушники, выпрямилась и посмотрела на меня. — Кать, спроси его ещё что-нибудь, я отойду к палатам и попытаюсь поймать сигнал…

Я повернулась к бедняге на полу, и в тот же момент он, испустив громкий стон, вытянул руку вперёд, будто пытаясь на что-то указать. А затем, одновременно с криком Марго, он упал на пол.

— Катя!

Я мигом обернулась и застыла от ужаса, увидев, как подруга медленно отступает ко мне, а на неё… нет, на нас, надвигаются три высокие фигуры.

— Откуда они вообще…?

Лучи наших фонарей освещали их полностью, позволяя рассмотреть. Определённо, это были обычные люди. Точнее, пока что походили на них. На их лицах багровели те же пятна, что у найденного нами больного. Площадь поражения ими кожи была меньше, но вдобавок на ней лохмотьями свисали струпья. Губы покрыты множественными коростами.

А взгляд…

Мутная корка стеклянного льда, под которой плескалось безумие. Его я узнала — очень похожий был у Нели в последние дни её жизни.

Но движения у этих троих были другими: осознанными, целенаправленными. И целью у них были мы.

— Бежим! — заорала я. Развернувшись, я споткнулась о лежавшее на полу тело, но, благодаря подоспевшей Марго, удержалась на ногах. А затем мы вместе рванули вглубь тёмного коридора.

Глава 36

Подгоняемые топотом преследователей, мы со всех ног бежали в неизвестном направлении. Фонарные лучи тряслись, беспорядочно мечась из стороны в сторону, выхватывая то куски заплесневелого кафеля, то участки бетонного пола. Коридор не был всегда прямым: когда он поворачивал, нам приходилось притормаживать, а когда разветвлялся — спонтанно выбирать направление. На поворотах Марго, притормаживая, почти не глядя, стреляла назад, в преследователей, и мне даже через наушники было слышно отскакивающее от стен тоннелей гулкое эхо выстрелов. Время от времени я тоже оборачивалась, чтобы понять, где враги, и каждый раз с сожалением осознавала, что они бегут чётко за нами, хоть и отставая на несколько метров. Меньше их не становилось — то ли Марго не попала ни в одного из них, то ли пули по какой-то необъяснимой и жуткой причине были им нипочём.

— Катя, пали в них тоже! — крикнула мне Марго на бегу.

Несмотря на угрожающую нашим жизням опасность, выполнение действий, способных привести к чьему-то убийству, стоило мне немалых моральных усилий — с большим трудом удалось заставить себя поднять оледеневшей рукой пистолет, выставить его дулом назад через плечо и словно окаменевшим пальцем нажимать на курок. Я не хотела ни знать, ни видеть, попадала ли я в кого-то из них. Вместо этого я с каждым выстрелом, с каждой отдачей думала лишь об Антоне, о том, что с ним стало, и вспыхивающие в голове образы придавали мне нужную боль и ярость. Периодически в ушах я слышала треск статики, в котором различались обрывки голоса Тима, тщетно пытавшегося связаться с нами и выяснить, что происходит, и каждый раз безуспешно — это царапало мою душу, как огромный скребущий коготь.

Минут через пять я начала уставать. В боку кололо. Хватаясь за него и тяжело дыша, я поневоле стала замедлять бег. Волосы мои прилипли ко лбу, а жар обжигал щёки так, что превращался в холод. Ладонь, держащая Clock, онемела совсем. Я повернулась к бежавшей справа Марго. В свете тускло горевших на этом подземном участке ламп та выглядела не лучше: вспотевшая, красная, с таким выражением лица, будто её сейчас стошнит.

— Сюда! — прохрипела она, поймав мой взгляд и указав на боковое ответвление коридора вправо. Я последовала за ней. Едва свернув за угол, мы остановились, прислонившись к стене и тяжело дыша.

— Кажется… оторвались, — с трудом выдыхала я шёпотом каждое слово.

— Не знаю… Давай потихоньку пойдём здесь, вдоль стены. Может, нас они не заметят.

— Хорошо. Только надо выключить фонари.

К исполнению плана приступили тут же. Стараясь производить как можно меньше шума, мы молча, в темноте, начали приставными шагами идти вперёд, скользя спиной по холодному кафелю стены. Это напоминало какую-то дурацкую игру с абсурдными правилами — похожую на прятки, но где ценой проигрыша была твоя жизнь.

— Тсс, — я замерла на месте, услышав со стороны наружного отверстия звук приближающегося топота, и на ощупь ухватила Марго за руку, призывая остановиться тоже. Так мы, вжавшись в ледяной кафель, ждали. И вот, наконец, прямоугольник света пересекла высокая чёрная фигура.

«Пожалуйста, только пройди мимо, пройди…»

«Он что, один?» — мелькнула на фоне первой удивлённая мысль, однако была сразу задавлена первостепенной.

«Иди дальше, не смотри сюда»…

Ровной, скандированной походкой — было в ней что-то неправильно жуткое — человек (или то, что он него осталось) прошествовал мимо. Шаги его стихли вдали, однако Марго и я ещё стояли, не смея двигаться. Я с ужасом смотрела в проём, ожидая, что сбоку вот-вот появится страшная голова, но время шло, а мы по-прежнему оставались одни. Только по истечении минуты Марго, выйдя из оцепенения первой, легонько потянула меня вперёд. Медленно, на ватных ногах я вслед за подругой постепенно удалялась от страшной дыры, продвигаясь все дальше вглубь коридора.

— Чёрт побери, ты видела? — когда мы отошли достаточно далеко, я отважилась заговорить. — Он был один. Может, они разделились и ищут нас?

— Возможно, — по голосу Марго было ясно, что она всерьёз испугана.

Это вызвало во мне почти такой же страх, как перспектива быть обнаруженными. Никогда в жизни я раньше не слышала у жизнерадостной и бесстрашной подруги таких интонаций.

Откуда-то из недр подвала донёсся странный гул. По коже у меня пробежали тысячи мурашек.

— Кать, я потеряла свой пистолет… Случайно выронила, когда стреляла в последний раз.

— Ничего. У нас есть ещё мой, — я спешно нащупала «Glock», удостоверяясь, что он никуда не делся. — Надо выбираться отсюда. Если нас ищут — дело плохо…

— Конечно, они уже знают, что мы здесь, — Марго была близка к панике. — Эти охранники, их же не было там, рядом с палатами, — всхлипнула она. — Господи, кто они? Где мы вообще?

Мне и самой было, мягко говоря, страшно — однако признавать это вслух было ещё страшнее. Поэтому я, достав оружие и выставив его перед собой, постаралась твёрдо произнести дальнейшую фразу — настолько твёрдо, насколько позволял дрожащий голос.

— Нам важно успокоиться. Всё, что сейчас нужно — выбраться в зону действия сети. Свяжемся с Тимом, он отследит нас по телефонам.

Честно говоря, я понятия не имела, что нам даст даже это. Учитывая, что связь постоянно пропадала, Тиму будет сложно вести нас к выходу. Однако перспектива связаться с мужем Марго, кажется, немного успокоила.

— Да, — кивнула она. — Да… Давай поищем связь…

Продолжая безуспешные попытки соединиться с Тимом, мы выбрались в ещё один широкий коридор — самый просторный из всех, где мы до этого были. Местами его разделяли решетчатые перегородки — к счастью, некогда закрытые двери в них на данный момент были открытыми. При взгляде на это к моему страху добавлялось любопытство. Что здесь раньше было за место и для чего это всё построили? Неужели, чтобы…

— Тим! — крикнула Марго, остановившись впереди меня — там, где коридор, по которому мы шли, пересекал другой. — Тим, наконец-то!

— Марго… возьми… вы пропадали? Чт… стряслось? — сквозь помехи услышала я обрывочные слова друга.

— Сейчас, сейчас, — Марго пошла вперёд. — Ты слышишь, Тим? Ох…

— …Что у вас произошло? На вас напали?

— Напали?! — выдохнула Марго и шумно вздохнула. Казалось, она борется с тем, чтобы дать волю слезам или уже плачет — лица её я не видела, но плечи вздрагивали. Дрожа, она привалилась к стене. Я, чувствуя её страх и волнение Тима, сама прикусила нижнюю губу, чтобы держать себя в руках. — Да, на нас напали, чёрт подери! Мы бежали от них, хрен знает куда. Это странные люди, Тим, это вообще непонятно кто! У них лица изуродованы, и глаза… Ты был прав — мы понятия не имели, с чем столкнёмся. Пожалуйста… мы здесь потерялись… Найди нас, ты же можешь засечь!

— Конечно, сейчас, — ответил Тим после секундной паузы, не задавая лишних вопросов. Он явно тоже был поражен паникой жены. — Милая, всё будет хорошо. Катя с тобой? Катя, ты слышишь!?

— Я тут, — спешно проговорила я в микрофон, услышав своё имя. Слабость сменилась возбуждением. — Тим, мы бежали от них по подвалу и сбились с пути, не могли до тебя докричаться…

— Секунду, — в наушниках послышалось сосредоточенное дыхание друга. — Да! Вижу вас… Походу это под главным корпусом. Вы постоянно пропадаете! Марго, вы…

Внезапно сзади меня кто-то схватил. Я пронзительно заорала и принялась беспорядочно махать руками и ногами, пытаясь отбиться. Пистолет выпал из моей руки и с грохотом ударился о бетонный пол. В ноздри ударил зловонный запах. Наушники сползли на шею, и теперь я слышала только хриплое сопение напавшего на меня бугая, который начал тащил меня в ту сторону, откуда мы пришли.

Я видела, как Марго бросилась ко мне, попутно поднимая упавший «Glock». Краем глаза я заметила, что она подбежала к нам куда-то сбоку, и тот же момент раздался выстрел. Затем второй. И только после третьего я почувствовала, что громила вместе со мной падает на пол.

Больно ударившись коленями о бетон, я услышала вопли Марго и звуки ударов одного тела о другое. Повернув голову и глянув вверх, я поняла: на неё напал второй подбежавший охранник: покрытый струпьями, весь в отвратительных пятнах — один из тех, что за нами гнались. Но я не успела ничего предпринять: сзади раздалось рычание, и в следующий миг меня ухватили за кофту.

— Получай, тварь! — яростно кричала Марго своему противнику.

Действуя по наитию, я расстегнула на кофте молнию и с силой рванулась вперёд. Инерция опрокинула меня на пол, но это не имело значения: я освободилась. Оставшись в одной майке, я перекатилась, встала на ноги и увидела, как Марго с силой врезала ногой по лицу хмырю, что держал меня. Из его носа фонтаном брызнула кровь, и он опрокинулся на спину. Второй уже лежал неподалёку, издавая нечленораздельные звуки.

— Ого, — вырвалось у меня.

— Кать, ты цела? Ты посмотри, — Марго обернулась ко мне. Глаза её были ещё мокрыми от слёз; волосы растрепались, а на правой скуле виднелся свежий кровоподтёк. — Их точно ничего не берет! Даже с простреленными коленями тот урод вон как махался! Сейчас, для верности…

Подняв «Glock», она проделала то же самоес коленями моего несостоявшегося похитителя.

— Марго, там ещё один! — заметила я за спиной подруги приближающийся к нам третий силуэт.

Она, уже направляясь ко мне, обернулась и наобум сделала один выстрел. Охранник на секунду остановился, склонившись на бок, а затем продолжил движение — медленно, но также уверенно.

— Блин, патроны закончились! — Марго бросила ставший бесполезным пистолет на пол.

— Марго, скорее!

Я дождалась, пока она поравняется со мной, и мы вновь побежали вперёд. Рукой я придерживала на шее чудом не слетевшие во время драки наушники: микрофончик, оторвавшись от кофты, висел на проводе. Камера-брошь, к сожалению, пропала. Я мысленно порадовалась, что хоть телефон мой остался в кармане штанов.

Когда мы пересекали ограждённый перилами навесной мост над каким-то залом, перед нами вдруг возникла дыра: несколько досок в середине отсутствовали. Марго заметила опасное препятствие на миг позже меня. Взвизгнув, она споткнулась и полетела вперёд, но я, прыгнув, буквально сгребла её в охапку, и мы вместе упали на дерево рядом с проёмом.

— Ох… Спасибо, что спасла меня, — пробормотала Марго.

— Это тебе спасибо, что сделала это там, с чудиками, — ответила я. — Без тебя меня бы уже утащили.

Я с тревогой оглянулась: топота преследователя пока не было слышно, но в том, что он теперь найдёт нас по шуму, можно было не сомневаться.

Страхуя друг друга, мы перепрыгнули через проём, преодолели мост, ещё пару коридоров и попали в тупик.

— Чёрт! Капец! — я, едва не рыдая, ударила кулаком кафельную стену так, будто она от этого могла разрушиться. Дрожа от холода и боли из-за недавно полученных ушибов, я посмотрела на Марго. Та, стоя напротив стены и меня, разглядывала плитки. В глазах её стояли отчаяние, мольба и… сосредоточенность.

— Подожди-ка, — прошептала Марго, отходя куда-то влево. — Мы уже такое видели. Возможно, здесь так же…

Честно сказать, я не понимала, что она хочет найти. Наверное, просто не хочет сдаваться, пытаясь найти выход из буквально тупиковой ситуации… Я понимала её. Но всё-таки нам нужно заставить себя посмотреть правде в глаза. Оружия у нас больше нет. Связи здесь — тоже. Всё, что остаётся — это вновь затаиться и надеяться, что охранник, как и тогда, пройдёт мимо. А потом уже…

Далеко впереди послышались шаги.

— Точно! Так и есть! — прошептала Марго. — Тот же проход! И углубление. Сейчас попробую ключ. Господи, хоть бы… Ага…

Достав электронную отмычку с чёрной прямоугольной ручкой и суженным плоским концом с зазубринами, она воткнула её в зазор между кафельными плитами. И вдруг часть стены открылась — прямо как там, в лаборатории биохимии. В глаза нам ударила белая полоска света.

— Быстрее, — шепнула Марго, и мы забежали в неизвестное помещение.

— Блин, дверь не закрывается заново на замок… Давай прикроем, как получится — может, нас здесь не найдут…

Вместе мы, ухватившись за толстую ручку, закрыли массивную створку.

У Марго вырвался вздох облегчения.

— Поверить не могу… Здесь тоже тайный проход. Такого прям не бывает. Думала, всё… Интересно, что здесь?

Оглядевшись, я поняла, что мы находимся в небольшом шлюзе. В отличие от грязных тоннелей, его обстановка сияла новизной. На полу — безупречный синий линолеум, стены и потолок сверкали свежей побелкой, а дверь перед нами, выкрашенная в белый цвет, выглядела прямо-таки стерильной. Сбоку на стене висели халаты.

Преодолев внутреннюю дверь, я первая зашла впомещениеи ахнула.

Это была лаборатория. Но не такая скромная, как в подвале под нашим корпусом, а в два или три раза больше. Вдоль стен стояли шкафы и приборы, в центре — столы с оборудованием. Всё, несомненно, было новейшим.

— Ну и ну…

Даже приглушенное здесь освещение после тёмных подвалов казалось более чем достаточным. Подойдя к шкафу со стеклянными дверцами, я заглянула внутрь и увидела на полках открытые коробки, в которых хранились предметные стекла с образцами-микропрепаратами. На самой нижней полке располагалась стопка альбомных листов: на лицевой стороне верхнего я без труда узнала зарисовку генетического кода.

Я повернулась к столам: на некоторых стояли колбы, в которых что-то плавало. Ещё на одном стояли пробирки, заполненные, вне всяких сомнений, кровью.

— Здесь нет пыли, — заметила я, проводя пальцем по столу, на котором стоял расчехленный, но выключенный электронный микроскоп самой последней модели. — Эта лаборатория часто используется.

— Да уж… — протянула Марго. С такой же, как я, опаской она рассматривала всё вдоль другого ряда. — И мне это не нравится. Кто-нибудь может зайти в любой момент и увидеть нас. Надо поискать выход. Наверное, здесь есть официальный…

От понимания её правоты мне самой было не по себе. Как знать, кого нам теперь больше стоит бояться — охранника со СПИДом снаружи или тех, кто может заметить нас внутри в этом блоке? Кто здесь вообще работает? И не сюда ли пошёл Валя?

Я поникла, услышав, как Марго безуспешно попыталась связаться с Тимом. То, что связи тут нет — плохо. Я достала из кармана телефон, чтобы сделать несколько фото, но обнаружила тёмный, не реагирующий на манипуляции экран. Кнопка home тоже не работала. Вздохнув, я убрала мобильник обратно: должно быть, при моем падении он ударился об пол, и плата вновь отошла.

— Марго, надо сфотографировать это место, — обратилась я к стоявшей возле одного из столов у противоположной стены подруге. — Марго…

— Катя… Иди сюда.

Кажется, она даже не слышала меня, разглядывая что-то перед собой. В голосе её слышался благоговейный ужас.

Кинув на всякий случай взгляд в сторону двери и оглядев лабораторию, я в напряжённом состоянии подошла к ней.

— Катя, тут… ты.

— Что?

Марго указала на карту на столе — по виду такую же, как у Эдика и Нели. Вот только теперь на ней стояло имя.

«БИРЮЧЕНКО ЕКАТЕРИНАСЕМЁНОВНА»

Моё имя.

— Какого…

К горлу подступила тошнота. Голова закружилась от внезапно подступившего жара. Собрав всю волю в кулак, я заставила себя перевернуть страницу. На первом листе вверху были записаны только ФИО и возраст. Сама папка была тоненькой, и оно было понятно — там пока ничего ещё не было.

«Пока?»

Тут из папки выпал конверт. Он не был запечатан, но пальцы мои тряслись так, что его содержимоея достала лишь с третьей попытки.

Фотографии…

Я перевернула их и чуть не выронила. На меня смотрело моё собственное лицо.

В странном чувстве оцепенения и с ощущением, будто смотрю фильм ужасов, я медленно пролистала пачку со своими фото, сделанными в разные периоды моей жизни на протяжении последних десяти лет. Тут я была во всех образах и ракурсах: с длинными волосами, с короткими и даже с мелированными (причёску с последними Тим до сих пор припоминает). Но больше всего здесь было изображений меня с длинными волосами и челкой.

— Твою мать!

Ослабевшими руками я положила кипу собственных фото на стол и судорожно оглядела его поверхность в поисках чего-нибудь ещё, имеющего отношения ко мне. На глаза попалась видеокамера.

Прогоняя острое желание оказаться как можно дальше отсюда, я подняла её и нажала на кнопку включения. Слева выдвинулось окошечко, где уже стояло последнее воспроизводимое видео. Не колеблясь, я нажала на «пуск». Краем глаза я заметила Марго, которая, чтобы лучше видеть, подошла вплотную к моему правому плечу.

На экране началось движение, и послышались весёлые голоса — люди мелькали туда-сюда.

— Спасибо за подсказку, Инна Алексеевна! — послышался смутно знакомый голос.

— Не за что, дорогие, — женский голос было слышно так громко, что сомнений не было — он принадлежал той, которая снимала видео.

Помехи — и снова чёткое изображение. Стол с едой, стулья, за ними окно…

Это же дача Мальковых! А камера принадлежит хозяйке — матери Вали. Я запоздало посмотрела на дату, и мой желудок превратился в лёд.

Первое июля. Дата смерти Антона. Время — 14:45.

— Сейчас сбегаю за мячом! — рыжий молодой человек, заметив, что его снимают, весело помахал в камеру.

— Давай, Митя!

Голос своего мужа, даже искаженный записью, я не смогла бы спутать ни с каким другим. Моё сердце вздрогнуло от боли и радости и в следующий миг — ещё сильнее: в кадре показался и сам Антон. Конечно, это был он: волосы, джинсы, льняная рубашка — всё я узнала до мельчайшей детали. Антон передвинулся, и я заметила его собеседника, которого тоже узнала без труда.

— Я всего лишь хочу отблагодарить вас за вашу признательность, Антон Сергеевич, — невозмутимо вещал Валя. — Я слышал, вы увлекаетесь коллекционированием минералов и горных пород.

Мимо них через комнату с гиканьем, кривляясь в камеру, с возгласами «Ура, футбол!» пронёсся Саша Иванец.

— У нас за поляной есть старые холмы. Возможно, вы там найдёте для себя что-нибудь интересное.

— Да? — по виду Антона, он был слегка удивлён таким участливым отношением, проявленным к нему малообщительным лаборантом. — Ну, тогда… хорошо. Спасибо, Валентин.

Я остановила запись. В ушах гудело. Чувство было такое, что я проваливаюсь в глубокий колодец. Я повернулась к Марго, намереваясь уточнить — видела ли она то же, что я, или мне всё почудилось. Но с губ моих слетел беспомощный стон.

Однако, судя по ошалелому взгляду подруги и тому, как она обняла меня за плечо, я всё осознала и так.

Подавив желание пересмотреть для верности запись ещё несколько раз, я выключила камеру и быстро положила её, испытывая брезгливость, будто испачкалась в грязи.

— Кать, мне правда жаль… Ты до последнего не верила в его причастность, — сказала Марго.

— Ничего, — неожиданно для себя спокойно ответила я. — Как там говорят… очевидное невероятно.

Внезапно я замолчала от пришедшей в голову страшной мысли.

— Марго… Что, если это была ловушка? Вдруг Валя как-то прознал, что мы сегодня вечером пойдём в подвал, и привёл нас прямо к тем психам?

— Не знаю, — голос Марго дрогнул. — Всё может быть. Он… если он, правда, был неравнодушен к тебе, то… И эти фото… Кать, он давно… наметил тебя в жертвы. Наверное, лучше уйти… Подожди, сейчас выну с камеры карту.

Пока подруга выполняла сказанное, я, пройдя дальше, остановилась у предпоследнего стола в крайнем ряду, где стояла открытая пластиковая коробка с двумя тёмными литровыми бутылками.

— Знаешь… — я печально усмехнулась. — Странно стоять тут, в неведомой заднице, и вот так рассуждать, каким оказался Валя.

Обойдя стол, я прочитала на другой стороне коробки выполненную маркером надпись:«Hg(CNO)2».

— Ох, Катюша…

— Мы выберемся, Марго, — я подняла на неё полные слёз глаза. Одна из них, скатившись, упала, но я едва заметила это. — Вернёмся обратно и вместе с Тимом сдадим кому надо эту сраную организацию во главе с Валей, Цихом и всеми, кто совершал преступления. Давай уйдём тем же путём, что пришли. Возьмём здесь что-нибудь в качестве оружия и будем прорываться вперёд.

Пока я говорила, Марго успела подойти ко мне.

— Можно начать с бутылок, — в качестве примера я указала на стоящую передо мной коробку, но тут Марго, увидев надпись за ней, на цыпочках со скоростью сайгака и грацией гимнастки подскочила ко мне и также безмолвно, осторожно оттащила в сторону.

— О Боже, — выдохнула она. — Катя, там… гремучая ртуть. Чертовски взрывоопасное вещество! Я вспомнила формулу с курса по детонаторам и по виду хранения. Господи, зачем оно здесь?!

Оставив меня стоять на месте, Марго вернулась к столу с опасным веществом.

— Точно она… Если её достали вот так и поставили здесь, значит готовились использовать… Жесть, что за психи тут обитают?! — в голосе её послышалась истерика.

Взрыв… Внезапно я вспомнила гибель Илоны Правкиной в ДТП.

— Кажется, мы нашли ответ, как погибла жена Филина.

— О нет, этот гад нас нашёл! — вдруг вскрикнула Марго, указывая за мою спину.

Повернувшись так резко, что чуть не уронила с ближайшего стола микроскоп, я увидела, как от двери к нам медленно приближается один из заражённых уродов. Чёрное одеяние резко контрастировало с его бледной облезающей кожей, усыпанной багровыми пятнами. Синюшный рот больше напоминал рваный разрез, а мёртвые пустые глаза были направлены на меня.

Настоящий оживший зомби. Чёрт, мы даже не слышали, как он вошёл!

Недолго думая, я схватила первую попавшуюся под руку колбу. Но подобие чудовища Франкеншейтна, переведя свой жуткий взгляд на Марго, решило в первую очередь направиться в её сторону.

— Эй! — пробираясь между столами вперёд, я заметила, что она, тоже не растерявшись, швырнула в него стеклянную ёмкость. Та попала ему в лицо, но уродец этого будто и не заметил.

— Посмотри сюда! — я кинула колбу ему в затылок и сделала знак Марго, чтобы она бежала к последнему ряду столов, а там, по прямой — ко мне, к выходу. — А ну иди сюда, урод хренов!

Охранник застыл на месте. Сунув полусгнившую руку в карман, он вытащил из него что-то и повернулся ко мне. К своему ужасу, я увидела пистолет. И начала медленно, подняв руки, отступать к выходу.

— Нет! Катя! — послышался крик Марго. Я увидела, как подруга, метнувшись вправо, запустила в охранника неким предметом. А затем, потеряв равновесие, задела своим телом пластиковый ящик.

Я скорее почувствовала, чем действительно осознала, что именно уронила Марго. В жутком замедленном времени я наблюдала, как летит вперёд и вниз, к полу, коробка смерти и как светлый хвост Маргариты Вердиной, взвиваясь в воздухе от резкого удара её локтей о стол, локонами опадает на ткань оливковой кофты.

Последнее, что я успела заметить — её широко распахнувшиеся глаза, в которых, вне всяких сомнений, отразился невыносимый и безысходный ужас…

Необъяснимая сила, превосходящая даже осознанное волевое поведение — базисный эволюционный инстинкт самосохранения, буквально вынесла меня через дверь в шлюз за секунду до того, как прогремел взрыв. Со всевозможной скоростью рванувшись к оказавшемуся открытым потайному ходу, я рухнула на пол, закрывая голову. Сила удара о бетон едва не вышибла из меня дух; дыхание свело, из глаз высыпались искры, а в уши кинжалом вонзился оглушительный писк.

Сверху на меня что-то падало. Хватая ртом пропитанный смесью гари и химикатов воздух, я давилась им, с кашлем выплёвывая его, однако, плача, неистово ползла вперёд — как можно дальше от смерти, от огненного ада, в котором навеки осталась Марго. От шока путались мысли, а сознание норовило уплыть. Не помня себя, я вскакивала и падала, затем снова пыталась подняться, не обращая внимания ни на жар вокруг, ни на боль во всём теле, особенно ощутимо пульсирующую в правой руке.

В лёгкие словно залили свинец. Каждый хриплый мучительный вдох отдавался в моем рту привкусом крови. Каждое движение — очередной звенящей в голове болью. Но я не собиралась останавливаться. Как в детстве, в поисках выхода из зарослей подсолнухов я также упрямо ползла вперёд под звук биения собственной крови о барабанные перепонки. Ползла, пока не приткнулась в какой-то угол. Лишь в нём я, привалившись к стене, позволила себе ненадолго расслабиться.

Меня вырвало три раза подряд. Голова кружилась. Всхлипывая, ещё с минуту или две, я сидела в своем укрытии, выравнивая дыхание и ожидая, пока коридор приобретёт чёткие очертания. Затем осторожно поднялась на ноги. И только удостоверившись, что могу стоять, дальше пошла пешком — сначала неуверенно, держась за склизкие стены, а затем, превозмогая боль, самостоятельно, с каждым шагом ускоряя темп.

«Не может быть, этого не может быть», — тупо стучало у меня в голове. Сознание отказывалось верить в то, что Марго действительно… действительно…

Пол под ногами из бетонного превратился в деревянный. Я переходила навесной мост. Возвращалась. Одна.

Она пыталась спасти меня, отвлечь его… а самой ей не повезло…

Правое предплечье горело огнём. Но в душе, как и в покинутой лаборатории, полыхал настоящий пожар.

«Не может быть…»

И тут мои ноги потеряли под собой опору. Взвизгнув, я полетела вниз — и лишь в последний момент успела схватиться за доску перед собой, повиснув в воздухе.

«Дыра в середине моста», — тупо пронеслось запоздалое воспоминание.

В неё тогда чуть не свалилась Марго…

Совсем недавно…

Я попробовала подтянуться — но с ужасом поняла, что у меня не хватает сил. То, что случилось в лаборатории, лишило их — и моральных, и физических.

Ну же, давай…

Спасительный пол был всего в сантиметре, перед моими глазами — и таким недосягаемым. Правая рука ныла, как будто сейчас оторвётся. Я боролась с ней, боролась с собственным обессилевшим телом, но тщетно. С криком я проиграла это сражение. Теперь я висела на одной левой руке, правой лишь пытаясь вновь ухватиться за край — так тонущий щенок беспомощно бьет лапками.

Впереди показались мужские ноги. Они, точнее, их хозяин, неумолимо приближался ко мне. Друг или враг? Сейчас было всё равно. Только когда он подошёл совсем близко, я различила своим восстанавливающимся слухом звук шагов, а затем — удивлённый голос.

— Катя?!

Не замогильное хрипение, а человеческая речь — уже хорошо.

Не успела я поднять голову и даже пикнуть, как внезапно появившийся спаситель, ухватив меня под мышки, рывком вытащил из дыры. Когда мои ноги надёжно коснулись твёрдой поверхности, я подняла голову — и от нахлынувшего ужаса едва не свалилась обратно.

— Ты!! — вырвалось у меня. Заметив моё неловкое движение, Валя Мальков поспешно ухватил меня и, обняв за плечи, повёл в сторону, противоположную пробоине, но силы самоконтроля напрочь оставили меня. С силой вырвавшись, я отлетела к перилам моста и вжалась в них, как в защитную капсулу.

— Катя, Катя, спокойно, это я, Валя! Ты меня не узнала?

Судя по его вытаращенным глазам, моя реакция его испугала. Мальков явно не понимал, что её вызвало. Но сочувствовать ему я точно не собиралась.

— Отойди от меня! — закричала я.

Тот поднял руки в успокаивающем жесте.

— Я не могу оставить тебя здесь в таком виде. Тебе нужна помощь. И там, внизу, эти поражённые. Шныряют вокруг, могут подняться сюда. Ну же, нам надо уходить!

— С тобой?! — из моего горла вырвался истерический всхлип. — Конечно, знаю, ты этого и добивался. Даже сейчас ты играешь со мной! Думаешь, я не понимаю, что это ты натравил их, чтобы нас притащили к тебе!

Валя потянулся ко мне, но я с размаху ударила его по руке своей правой, забыв о травме. Последующая жгучая боль на мгновение заставила меня об этом пожалеть, но тут же разозлила ещё больше.

— Ты постоянно ходил за нами, за мной!! Это ты виноват в смерти Антона!!! — я плакала, яростно крича ему прямо в лицо. — Ты специально сказал ему идти туда, где он умер! Я всё знаю! Твоя мама сняла это на видео! А может, вы и действуете с ней заодно?!

Мальков застыл, как вкопанный. Лицо его исказилось, словно у него разом заныли все зубы. Зажмурившись, он наклонил голову, будто собираясь класть её на плаху. Таким я его ещё не видела никогда.

— Да. Это был я, — глухо ответил Валя. — Я так и не смог тебе в этом признаться. Понимал, что ты после этого возненавидишь меня, а я… я слишком дорожил твоим добрым отношением ко мне. Нашим с тобой общением.

Он поднял на меня несчастные глаза.

— Наверное, я этого не заслуживал. Но… как в такой ситуации я смог бы убедить тебя, что на самом деле не знал про упавший кабель? Клянусь… чем угодно клянусь, это так.

Валя снова протянул мне руку с поднятой вверх ладонью.

— Прости меня, прошу… Если ты сможешь. Я знаю, этого мало, я, правда, виноват в смерти твоего мужа. Но я не хотел этого. И зла для тебя никогда не хотел. Сейчас я просто хочу спасти тебя. Позволь мне сделать это.

Но я, утирая слёзы шарфом, покачала головой.

— Как я могу доверять тебе? Скажи, зачем ты вообще спустился в этот подвал? Что ты здесь делаешь, откуда ты про него знаешь? Объясни, что за хрень тут творится?

Валя нетерпеливо вздохнул.

— Это долгая история, Катя. Вкратце она звучит так: я уже долго подозревал, что в НИИ творится что-то неладное. После того, что случилось с Эдиком и девушкой со склада, я начал своё расследование и обнаружил в итоге, что Андрей Петрович постоянно связывается с конкурирующей фармкомпанией. Продаёт им различную информацию, в том числе формулы наших лекарств. Я проследил за ним, нашёл скрытую комнату, лифт и подвал. Сегодня спустился туда. Как я понял, у шефа там в основном хранилище документов. Все доказательства о его связи с чужой компанией и опытах над людьми я оттуда забрал, — он указал на рюкзак за спиной.

— Так вот кто взял оригиналы карточек испытуемых, — дошло до меня.

— Нет, их я как раз не нашёл — только копии. Поэтому и отправился в этот подвал. Бродил здесь, пока не наткнулся внизу в зале на странных людей, — он указал на пол. — Я успел заметить, что их лица обезображены, и подумал, что это ещё одни подопытные. А потом услышал вверху твои крики и примчался сюда. Но… что здесь делаешь ты?

— Тоже долгая история… Расследовала это же дело. То есть ты здесь… бродил?

Сравнение с этим заявлением и тем, что пришлось испытать мне и Марго, просто отказывалось укладываться в голове. Снова захотелось перейти на крик. Подавив это желание, я, шмыгнув носом, только продолжила плакать.

— Как же так, Валя? Всё это время я думала, что моего мужа убили, хотела найти виновных… а это был ты!

Валя потупился.

— Наверное, ты хочешь… ударить меня, побить. Ты можешь сделать это потом. Но здесь от этого толку не будет. Я… я вижу, тебя сейчас нужна физическая поддержка. Я помогу тебе. П-позволь мне искупить вину.

Я вздохнула, выталкивая воздух из обожженных лёгких. Мне не хотелось так сразу верить Вале. Но выбора не оставалось. Нужно было уходить.

Я сделала шаг навстречу ему. Он, подарив мне полный раскаяния и заботы взгляд, вновь протянул мне руку. Едва я подошла ближе, он обнял меня за плечо — и дальше мы двинулись вместе.

Глава 37

Вскоре нас поглотила темнота. В какой угодно стороне могли притаиться враги, и нападения стоило ожидать в любой момент. Но мысли мои были об одном.

— Валя! Мне срочно надо найти место, где есть связь!

Я водрузила на голову оставшиеся со мной, несмотря ни на что, наушники. Фонарь на них уже не включался. Господи, только бы сами они не сломались!

Я не знала, что скажу Тиму и как, но мне хотелось услышать голос друга как можно скорее и убедиться, что он не натворил глупостей за время, прошедшее с нашего последнего разговора. Страх за нас, невозможность прийти на помощь, а главное, неизвестность — всё это вполне могло толкнуть его на необдуманные поступки.

— Нужно найти свет и идти на него, — мягко, с надеждой в голосе сказал Валя, направляя меня. — Вон там, кажется, лампы горят.

Его оптимизм, похожий на сияющую в темноте свечку, частично передался и мне. Я невольно задумалась: быть может — это не везение и стечение обстоятельств позволило парню так долго блуждать по мрачным холодным лабиринтам с кишащими изуродованными созданиями, избегая нападения и преследования?

— Я уже был тут, — заметил Валя. — Это хороший знак. Так будет проще вспомнить обратную дорогу.

— О… это отлично, — новость меня обрадовала.

Мы двинулись к освещенному месту. Ещё перед тем, как добраться до него, я принялась звать в микрофон Тима в надежде, что он ответит.

Лишь с появлением над головой света, падающего на голову со старых прямоугольных ламп с закруглёнными концами — тусклого с точки зрения количества люменов, но обнадеживающе сильного, аки божественное свечение, мне улыбнулась удача.

— Катя! — голос, прорвавшийся сквозь помехи, показался мне сейчас самым родным на планете. От радости я чуть не расплакалась и с трудом удержалась от визга.

— Тим! Как же я рада тебя слышать! — в поисках возможности улучшения качества связи я кружила, пока не обнаружила, что меньше всего помех у стены.

В наушниках раздался долгий, протяжный выдох.

— Катюша, я тоже. Я чуть с ума не сошёл! Как вы?

— Возникли… проблемы, — сдержанно ответила я, не решившись вдаваться в подробности сейчас. — Возвращаемся обратно.

— Катя, такое тут дело… В общем, здесь тоже проблемы. Люк захлопнулся. Прямо передо мной. Когда я снова потерял с вами связь… когда я услышал, как напугалась Марго, а затем ваши крики, я решил бежать вам на помощь. Ввел код лифта, но тут приперлось одно недоразумение.

Прислоняясь к холодной шершавой стене, я видела, как Валя напряжённо озирается по сторонам.

— Придурок этот нарисовался, ваш Цих. Вот он офигел, как меня увидел. Пришлось его малость подуспокоить.

— Ого… Живой хоть?

— Да чего ему будет, связал, пущай полежит. Вот, оставил его там, спустился в подвал, подбежал к люку — и бах, он захлопнулся.

— Как это, отчего? — я ощутила приступ ужаса. — Ладно, уже неважно. Тим, нас срочно надо отсюда вытащить! По подвалу бегают какие-то психи, я думаю, это тоже бывшие жертвы опытов. И я… я потеряла камеру, но это уже неважно. Уже всё неважно. Тим, ты можешь как-то открыть люк?

— Как раз пытаюсь придумать, как это сделать. На компьютере всё перерыл — нет там программы, которая за него отвечала бы, как за лифт. Сейчас иду за…

— Постой, ты вернулся с подвала в комнату? — запоздало удивилась я. — Сам? Лифт же управляется только через компьютер.

— Ах да, я ведь не сказал — я пульт дистанционный у этого придурка нашёл и перед тем, как спуститься, забрал.

— Понятно. Тим, разрезай нафиг эту решётку, ломай её к чёрту! Жди нас у люка, попробуй пока открыть его. Все доказательства, что мы нашли, у нас. Тут Валя ещё, у него…

— Уже подхожу к сумке с инструментами… Что, Валя?!

— Да. Я понимаю, ты удивлён. Я сама офигела. Но, оказалось, он тоже работал против Химика. Пока что он с нами. Я тебе потом всё объясню. Или он сам. Ладно, давай. Мы будем ждать тебя внизу люка.

— Хорошо. Понял. Подожди, Катя! — вдруг осекся Тим. — Марго в порядке? Она с тобой сейчас?

— Тим…

Я почувствовала, как из меня, словно после удара под дых, вышибло воздух.

Ну почему он сейчас это спросил? Беспомощно оглядев голый коридор впереди невидящим взглядом и проглотив комок в горле, я привалилась к стене. Тело тряслось от боли, в то время как я собиралась с духом, готовясь впервые в жизни объявить по-настоящему страшную для кого-то новость.

— Она… она погибла.

Мой язык и нижняя челюсть сделались вдруг непомерно тяжёлыми, и я шевелила ими с огромным трудом. Грудь сдавило щемящее чувство боли.

— Мы… спасались от преследования, забежали в какую-то лабораторию. Один из них нашёл нас. Я пыталась отвлечь его, но она… она уронила там ящик… Гремучая ртуть, взрывоопасное вещество. Мне… мне жаль.

Наступила оглушительная тишина. На миг мне показалось, что я снова оглохла. Только когда издалека до меня донёсся едва слышный то ли вздох, то ли всхлип, я поняла, что и по моим щекам также безмолвно текут слёзы.

— Тим…

Горло защемило, и голос сорвался. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как плечи и грудная клетка начали трястись от беззвучных рыданий. — Мне очень… очень жаль.

Я плакала, медленно сползая по стене, но без единого звука — боясь, что этим сделаю хуже. Но и не решалась прервать связь и покинуть Тима, который так же, как я, остался теперь один.

Казалось, прошла вечность, прежде чем я, наконец, услышала его.

— Понял. Увидимся.

Тим произнёс два этих слова нейтральным тоном. И этот тон его никогда ещё не звучал так тяжело.

* * *

Немногим погодя, мы с Валей продолжили путешествие по лабиринту, освещая дорогу имеющимся у него фонариком. Я старалась идти так быстро, насколько позволяли силы. Рука по-прежнему сильно болела. Кожа на тыльной стороне предплечья налилась угрожающим красным багрянцем — как минимум там сильный ушиб. Лоб слева саднил, как весь правый бок и нога, а мышцы тела ощущались, будто единый ноющий нерв.

Сколько ещё нам предстояло блуждать, я не имела понятия. Временами я ругала себя за то, что забыла на всякий случай попросить Тима запеленговать нас хотя бы через телефон Вали. Конечно, это ещё не поздно было сделать сейчас, вновь войдя в зону действия сети. Но каждый раз, когда я об этом думала, в душе что-то опускалось, и я вновь, проклиная свою нерешительность, откладывала момент предстоящей просьбы.

Шли мимо тёмных и освещённых коридоров, мрачных помещений, над которыми висели зловещие вентиляционные трубы. В некоторые момент я вспоминала роман Гастона Леру «Призрак Оперы» и вздрагивала: что если под нашим НИИ, как под театром оперы, где происходит действие романа, так же раскинулся подземный город? После таких мыслей я каждый раз закрывала глаза, но ненадолго: под сомкнутыми веками тут же вспыхивало яркое пламя. Страх опять заставлял меня вспоминать про обитающих здесь уродов — но, как ни странно, вероятность новых нападений перестала меня пугать. Может быть, дело было в моей решимости дойти до конца, а может — в присутствии рядом Вали.

Я едва отдавала себе отчёт в том, насколько сейчас на него полагалась — не только на его память, помогающую нам отсюда выбраться, сколько на его спокойствие и невозмутимость. Это было невероятно, учитывая все обстоятельства и факт, что я оказалась здесь отчасти из-за него.

— Как думаешь, ещё далеко? — обратилась я к нему.

— Нет, вроде близко уже, — ответил он.

— Ясно… Я позвоню, наверное, Тиму. Пусть он засечёт твой мобильник. Вот только поймаю связь…

— Катя, — негромко сказал Валя после непродолжительной паузы. — Как я понял, вы расследовали это дело втроём.

Судя по тону, это был не вопрос, а утверждение. Я сухо кивнула.

— Жаль, что так получилось с Марго. Она была хорошим человеком.

Мышцы моего горла спазмировались. Я сдержанно кивнула. Избегая смотреть на Валю, я начала изучать стены — и вдруг на следующем повороте сердце в груди екнуло. Жёлтый круг!

— Мы были тут! — возбуждённо затараторила я. — Развилка, и мы отсюда пошли туда… Ага, вон там метки… Значит, нам сейчас надо вперёд!!

Обрадовавшись, я даже почувствовала прилив сил. Осталось совсем чуть-чуть, и скоро мы с Валей выберемся из этого кошмара! Мой шаг усилился; я спешила вперёд, перестав обращать внимание на хромающую правую ногу и возобновившуюся при более интенсивной ходьбе боль.

— Скорее! — крикнула я, заметив в луче фонаря площадку, похожую на ту, куда мы с Марго попали после спуска по лестнице — хотелось надеяться, что это она и была. Определённость в этом вопросе наступила сразу, как стало слышно несущиеся сверху глухие удары. По мере нашего приближения их звук становился громче.

— Мы на месте! — не веря этому счастью, я чуть не бегом кинулась к уже заметной лестнице, утягивая Валю за собой.

Луч света выхватил из темноты знакомые железно-ржавые перекладины. Готовая броситься к ним, я случайно повернулась налево — и взвизгнула, заметив вынырнувшее из левого ответвления тоннеля мертвенно-бледное лицо, обрамлённое длинными, грязными волосами.

Чёрт, именно сейчас…

— Валя, ещё один! — мой вопль слился с очередным грохотом вверху. — Вон там, слева! Скорее, уходим!

— Вижу… о, да их тут четверо, — взявшись за перекладину, я услышала за спиной голос Вали, в котором звучали ноты благоговейного ужаса.

— Лезь, я следом, — он подтолкнул меня вперёд, и я, ещё раз беспокойно на него оглянувшись, принялась карабкаться вверх.

— Тим!!! — заорала я во весь голос, поднимая голову и силясь увидеть свет. — Мы здесь, внизу! — необходимо было оповестить друга об этом — на случай, чтобы он не сбрасывал сейчас в люк крупные детали решётки. — Нас преследуют ещё четверо, они там, под люком! Тим, ты слышишь?!

— Да! Почти закончил! — заорал в ответ Тим, и я с облегчением вздохнула. — Пусть лезут, я им кое-чего принёс!

— Здорово! — я, наконец, увидела в прямоугольном проёме очертания лица друга. — Идём!

Превозмогая боль и не обращая внимания на заливающий глаза пот со лба, я, пыхтя, стремилась к свободе. До неё оставалось немного, когда внизу вдруг послышался грохот. Лестница под моими ногами зашлась ходуном.

— Валя! — заорала я, глядя вниз. Чёрт побери, неужели эти твари достали его, сбросили вниз и сейчас убивают?

— Тим, дай мне что-нибудь тяжёлое! — не задумываясь, приняла я решение. Несмотря на все подозрения насчёт Вали, он всё-таки спас мне сегодня жизнь, и я сейчас тоже не могла бросить его в опасности. — Нельзя, чтобы они утащили его!

— Сейчас! У меня есть штука получше, — пообещал друг. Я видела, как он склонился за чем-то. Расслабившись на этот миг, я закричала от неожиданности и страха, когда меня за ногу вдруг схватила чья-то рука и сильно дернула вниз. Пальцы мои расцепились, и я, отчаянно вопя, рухнула вниз, в зловещие объятия темноты и её нынешних обитателей. Полёт был недолгим: я инстинктивно успела схватиться за ещё одну перекладину. Но и это не помогло: некто продолжал с нечеловеческой силой тянуть меня за ноги, и моё израненное, ноющее тело в итоге сдалось. Выкрикивая имя друга, я пищала, махая руками в воздухе, как беспомощно дрыгает лапками маленькая букашка.

— Тим! Валя! — жалобно прохрипела я. Сзади слышались звуки ударов. Судя по ним, Валя где-то в стороне яростно сражался с уродами, но побеждал он или проигрывал, было неясно. В душе промелькнул смешанный с жалостью страх: их было трое против одного.

Тем временем схвативший меня здоровяк тоже не собирался сдаваться. Казалось, он был сделан из дерева, легко и без боли выдерживающего удары моих кулаков и ног — только так можно было попытаться объяснить невозмутимость, с которой он продолжал тащить меня волоком вглубь лабиринта. Стальной хваткой удерживая меня за талию, он толкал моё извивающееся тело перед собой. По мере того, как я продолжала противиться, он всё сильнее стягивал свои руки на мне, причиняя тем самым новые синяки.

Мы свернули за угол. И тут меня осенило.

Я протянула дрожавшие ладони к шарфу Антона на шее и в последний раз прикоснулась к нему. Затем, мгновение поколебавшись, сняла его, наподобие лассо взмахнула им по направлению кзади и потянула на себя. Тяжесть указала на то, что он захватил-таки голову нападающего и сейчас находится у него на шее. Тогда я, быстро присев, сделала над головой петлю, затем отклонилась и повязала узел, который стянула на шее существа.

Продолжая тянуть концы шарфа в разные стороны, я рычала от напряжения и боли в повреждённой руке, но это того стоило: нападавший, сипя, отпустил меня, намереваясь ухватить теперь мои стягивающие шарф запястья. В этот момент я подпрыгнула, повиснув на шарфе. Когда охранник с придушенным хрипом полетел вниз, я, освободившись, вильнула вправо и мигом устремилась назад, к площадке под люком, откуда доносились звуки борьбы.

Свет упавших на пол карманных фонариков выхватывал из темноты силуэты сцепившихся между собой людей. А рядом с лестницей я с ужасом заметила очертания двух тел.

В крови вскипел адреналин: забыв о том, что ранена и измучена, я рванула туда. Боже, неужели ещё кто-то умер? Эта жестокая мысль хватала за горло, стягивала его, как я недавно шарфом — шею мучителя…

Как только я подбежала к дерущимся, раздался чёткий, сочный звук впечатывания кулака в человеческую плоть, и в следующий миг один из борцов упал на пол. Другой, воспользовавшись промежуточной победой, кинулся на противника с новой силой, не давая ему подняться. Взявшийся вдруг из ниоткуда луч фонаря осветил этих двоих, и я в который раз за этот вечер испытала прилив ужаса: в лежащем на полу мужчине я признала Тима. Из носа и рта его шла кровь; стекая вниз, она размазывалась по щеке, подбородку и всей половине лица, создавая впечатление обширной раны, пугая своей натуральностью.

Друг мужественно пытался бороться, вырываясь и нанося удары своему оппоненту, но я видела, что силы покидают его: минувшее сражение не прошло бесследно.

Не колеблясь, я ринулась на спину продолжавшего бить Тима урода и вцепилась пальцами ему в лицо, метя в глаза. Тот воюще тявкнул, как собака, затряс головой и потянул руки к моим ладоням, но я уже переместила хватку на его шею, запрыгнув на него и уцепившись ногами за его талию. Бывший испытуемый вскочил на ноги и с яростным ревом метнулся назад, впечатав меня спиной в противоположную стену. Удар был резким и неожиданным. Я вскрикнула, но рук не разжала. Очередная боль, отдавшаяся звоном в ушах, наоборот, придала мне ярости. Образы всего пережитого за сегодня вспыхнули в голове, как керосин от брошенной спички.

Корчащийся в предсмертных муках, похожий на старика мужчина. Зловещие молчаливые монстры с пятнами и струпьями вместо лиц. Тёмные коридоры. Лаборатория. Летящий перед Марго ящик со смертоносным содержимым. Огонь. Поверженный Валя. Тим, истекающий кровью.

Неистовое желание сделать агрессору как можно больнее охватило меня. Одной рукой я зажала его шею локтем, а другой снова ухватила его лицо, намереваясь содрать с него кожу. Я слышала, как охранник ревёт, пытаясь избавиться от меня, и тянет за руки, но меня, как и созданных Химиком кататоников, было не так просто сбросить. Даже когда в процессе метаний противника я ещё пару раз впечаталась спиной в стену.

— Катя! Ох, блин, держись! Сейчас! — послышался рядом голос Тима. Уродец, за которого я крепко цеплялась, вдруг покачнулся, как от удара, и я, будто очнувшись, заметила впереди нас поднявшегося на ноги Тима. На лице его были следы от размазанной крови — видимо, он вытер её рукавом.

— Катюш, посмотри на меня. Ты как?

Взглянув на него, я неопределённо мотнула головой. Охранник наугад махнул рукой в сторону Тима. Тот вмиг ответил ему ударом, и я опять ощутила, как всё подо мной затряслось.

— Отвлеклась, слышишь меня… уже отлично. Нам надо сейчас обезвредить этого психа и уходить! Охренеть, у него сил, как у Кинг Конга!

Тим снова ударил его, уклонившись от кулака.

— Сейчас, как он упадёт, валим! Валька ещё заберём — ему там нормально досталось.

— Хорошо! — я внезапно кое-что вспомнила. — Тим, помнишь, когда мы подошли к люку — ты сказал, что у тебя для них что-то есть?

— Да шокер нашёл у придурка этого, Циха. Нехилой такой мощности, оглушить может. Он меня шандарахнуть хотел. Блин, прости…

Тим, как и я, заметил перекликание со смертью Антона.

— Ладно, сейчас не время! Где он?

— Я им типа зафигачил, оглушил одного из трёх, что на Вальку напали. Потом они на меня кинулись, и в заварухе пропал.

Новый удар.

— Тогда я пошла. Пока отвлекай его! Спрыгиваю! — заорала я.

В этот момент меня, как по заказу, опять впечатали в стену. Охнув от боли, я разжала руки и пребольно грохнулась на пол. На миг показалось, чтосейчас потеряю сознание: тёмный подвал закружился перед глазами, а отстветы фонарей заплясали, как огоньки карусели, вызывая тошноту своей яркостью. После нескольких вдохов меня отпустило, и я, склонив голову на бок, увидела в двух метрах от себя лежащего на полу Валю. Его распахнутые глаза глядели прямо на меня, а в руке был зажат фонарь.

Заметив мой взгляд, Валя моргнул и слегка поднял руку, направляя луч света вбок. Так вот кто на нас светил! Рядом с ним лежало другое тело: бледное лицо ещё одного охранника — на этот раз гладкое, без сарком и других признаков поражения.

— Катя! Ё-мое, ты цела там?!

— Ага…

Судя по новым звукам борьбы, Тим не услышал ответ. Сделав усилие, я поползла по полу в сторону Вали. Тот начал приходить в себя — шевелился и вроде пытался сесть.

— Лучше лежи, — простонала я, шаря взглядом вокруг него и другого тела.

— Ничего… я в порядке, — ответил он.

Тут я нашла, что искала — небольшую чёрную прямоугольную штуку с кнопками посередине. Зажав её в руке и превозмогая боль, поднялась за ноги и направилась в сторону Тима и стража, которые сцепились опять.

На белом лице его всюду сверкали свежие царапины, нанесённые мною (я не без удовлетворения отметила, что один глаз его был налит кровью, а другой заплыл и не открывался), но признаков поражения какой-либо инфекцией заметно не было — только царапины от моих ногтей. Странного в нём было то, что он, похоже, являлся не человеком, а машиной — по всем законам физики и физиологии урод должен был уже вымотаться полностью, однако продолжал бороться с Тимомс такой же силой.

— Как тебе такое, гад! — крикнула я, подходя к нему. С размаху ткнув шокер в его бок, зажмурилась и нажала кнопку.

По моей ладони прокатилась вибрация. Затем — хрюк, стон, грохот упавшего тела и, наконец, тишина.

Открыв глаза, я посмотрела на потерявшего сознание стража, лежавшего посреди подвала между мной и Тимом. Словно по неведомому приказу, мои окаменевшие пальцы разжались — и небольшой предмет выпал из них.

Я даже не услышала его стука об пол. Дрожа, я стояла и глядела сверху вниз на поверженного врага, не в силах ни двигаться, ни говорить. Лёгкие порывистыми толчками вдыхали и выдыхали воздух. Чувство было такое, будто я со всех ног бежала без перерыва километров десять.

— Охренеть, ну и дела, — заговорил Тим. — Что тут за Голлумы, нахрен? А с глазами у них чего? Они что, настолько травы обкурились?

Я посмотрела на него. Взлохмаченный и вспотевший, с размазанной по носу, щеке и подбородку кровью, смертельно усталый, но всё же живой и в целом невредимый друг стоял, глядя на меня с невероятным беспокойством и участием. Я кивнула ему и через силу улыбнулась, чувствуя, что к глазам вновь подступили слёзы.

— Молодец, Катя. Круто ты… его.

Он с усилием сделал глотательное движение, от которого кадык его дернулся.

— Вообще, мы могли бы пойти с шокерами. Но…

Дальнейшего Тим не объяснил. Честно говоря, мне было и не до каких-либо разговоров. Всё продолжая непроизвольно всхлипывать, я никак не могла унять дрожь. Больше всего у меня тряслись пальцы рук.

— Ну, всё, валим отсюда, — решительно произнес Тим. — Валёк, ты живой там? Идти-то хоть сможешь?

Испытывая слабость, как в опьянении, я с трудом помнила, как с помощью Тима и Вали (тот окончательно пришёл в себя и мог даже ходить) дошла до лестницы, поднялась по ней и выбралась из люка на холодный пол лаборатории. Миновав её и другую комнату, где хранились лекарства, мы добрались до лифта, в котором Тим сначала отправил меня и Валю, а затем поднялся сам. И только в тайной комнате с компьютером, где мы решили остановиться (там же, в углу, сидел связанный Цих), силы покинули меня окончательно. Подойдя к ближайшей стене, я сползла по ней на пол, поджав под себя колени, и провалилась в забытье. Последнее, что я помню — неожиданное тепло из-за того, что кто-то сел со мной рядом, обняв. Он же ещё что-то кому-то крикнул. Судя по голосу, это был Тим — но тогда я уже не могла воспринимать реальность.

Глава 38

Зима подходила к концу. Да, я понимала: в моем подполье, куда не проникал ни один лучик солнца, времена года вообще не имели никакого значения. Но мне по-прежнему, как и на воле, хотелось думать, что с наступлением весны мир изменится к лучшему. В нём появится больше света, со снегом и льдом уйдут холода, и отогретая теплом земля наполнится красками новой жизни.

Март всегда ассоциировался со свежестью, подснежниками и тюльпанами. В начале марта — точнее, пятого — родилась также я и обычно в начале первого весеннего месяца начинала ждать свой праздник. Но в этом году меня ждало более важное событие — рождение своей дочки.

Несмотря на страх за неё, чувство вины, что она родится в неволе из-за меня и множество связанных с этим сожалений, осознание того, что я стану матерью, вызывало невероятный трепет. Этот урод говорил, что я не должна о ней думать и любить. Но я продолжала это делать, ненавидя его за такие слова, и мнеужасно стыдно вспоминать первые месяцы беременности, когда сама думала примерно также.

Самочувствие моё перед родами оставляло желать лучшего. Грудь по-прежнему болела, а ноги и поясница невыносимо ныли. Голод, наоборот, отступил — есть не хотелось вообще (большая часть еды, которую Химик приносил раз в день, оставалась нетронутой). Основными потребностями теперь были две: спать и бегать по-маленькому в туалет, причём из-за частых позывов ко второму мне толком не удавалось осуществлять первое. Благо хоть для справления нужды мне не приходилось всё время терпеть и ждать Химика — в моей новой палате за небольшой, не замеченной мной поначалу дверцей оказался закуток, где стоял самый обычный унитаз. Там же находилась раковина. Душа, к сожалению, не было — для его принятия мне теперь надо было ожидать прихода этого гада, который счёл за правило бывать здесь каждый вечер.

Это указывало на факт, вызывающий у меня одновременно надежду и бессильную ярость: отсюда был выход! Причём достаточно простой, в пределах самого НИИ патологии человека, клиники либо главного здания фармкомпании; иначе этот урод не мог бы так часто спускаться сюда, не вызывая ни у кого подозрений.

Подозрения… В том и дело, что когда-то он их вызывал. У нас четверых. Если бы кто-то из нас только понял тогда, что его нельзя было сбрасывать со счетов, исключать из списка подозреваемых! Даже мы с Тимом — после того, как остались вдвоём, потеряв тех, кого любили.

Впоследствии я долго оправдывала все мысли, события и поступки после нашего возвращения из подвала тем, что мы тогда были слишком подавлены и разбиты. Впрочем, к Тиму это относилось в меньшей степени. Он в этом плане вообще держался достаточно хорошо (я бы так не смогла.) Несмотря на гибель Марго, он нашёл в себе силы завершить наше общее дело — точнее, ему казалось, что завершает. А я… Я позволила себе расклеиться.

И ведь Тим, когда решил, что всё закончилось, тоже…

Если бы мы не решили, что всё в этом деле просто, то заметили бы очевидное: он только выглядел жертвой, пряча под маской добропорядочного гражданина свою настоящую сущность убийцы. Если бы мы оба тогда не сходили с ума, может, это бы поняли. И мы бы не стали…

Из груди моей вырвался вздох, полный душевной боли. Поздно сокрушаться о том, чего стоило и не стоило делать восемь месяцев назад, что привело к настоящему, где моей дочери сразу после рождения угрожает опасность.

«Все формы жизни предпочитают размножаться в благоприятных условиях».

И ведь не зря…

Данную закономерность из биологии знают почти все — даже те, кто не имеет отношения к данной науке. А у меня, у биолога, вышло наоборот…

Я горько усмехнулась сквозь очередные слёзы. То, что мой ребёнок незапланированный — тоже не оправдание и совсем не утешение.

В день моего рождения, пятого марта (даты я считала теперь в уме, так как табло в этой палате отсутствовало), я чувствовала себя странно. Наверное, так бы ощущал себя призрак, который по причине незаконченных на этом свете дел лишился возможности отправиться в рай, застряв в мире живых. Хоть я и оставалась живым человеком, в этойподземной лаборатории больше походила как раз на призрака: объект эксперимента, чья смерть наступит при окончании проекта.

По крайней мере, до тех пор, пока моя новорожденная дочь не перестанет нуждаться в грудном молоке. От мысли, что возможностью дожить до тридцати семи лет я была обязана Элиночке, мне становилось ещё тяжелее. Беременность отсрочила мою смерть — в прямом смысле слова, но привела к появлению второго невинного заключённого в этом аду. Плакать из-за этого уже не было сил — так думала я после каждого приступа слёз, чувствуя, как болят опухшие глаза, а грудь будто раздавлена чем-то тяжёлым. Новсякий следующий раз организм, на удивление, вновь находил ресурсы, и я рыдала до нового истощения.

Так было вчера, когда я снова попросила Химика не разлучать меня с ребёнком, разрешить хотя бы ухаживать и кормить. Но его ответ был настолько душераздирающим, что вызвал у меня шок и сожаление о своей просьбе.

— Это контрпродуктивно, Катя. Ты ведь любишь её. Привязана к ней. Зачем тебе видеть, во что она превращается во время испытаний? Её страдания будут причинять тебе мучения. Я ведь не садист, что бы ты ни думала. Я не могу тебе этого позволить. Но ещё потому, что ты можешь не выдержать и убить её… из жалости.

Как же заботливо, чёрт побери, звучал в тот момент голос этого ублюдка!

— В Освенциме, среди подопытных доктора Менгеле, — продолжал псих, — был случай, когда родители, не выдержав мучений подвергшихся опыту детей, задушили их собственноручно. Я не хочу заставлять тебя проходить через то же самое, Катюша. Я не знаю, сможешь ли ты поступить также… из-за любви к дочери. Но поскольку существует риск вероятности, я предпочёл бы исключить его полностью. Ведь твоя дочь должна будет оставаться в живых… до конца.

Его дальнейшие слова потонули в моем собственном крике. Что было дальше, я помнила смутно — только что опять кидалась на него. Потом, но не сразу, ему удалось меня отцепить, уложить спать…

Проснувшись, я, плача, гнала прочь представления о том, как мой ребёнок, покрытый страшными багровыми пятнами, кричит от боли и умирает. И я, поглядывая на лежащую рядом подушку, душевно умираю вместе с ним.

«Этого не будет. Не будет! Я не допущу такого!» — вновь и вновь раздавался внутри меня гневный, яростный крик, в котором тщательно укрывался страх. Дочка, ощущая моё настроение, шевелилась больше обычного, а живот болезненно схватывало.

Ничего. Я ведь уже не раз бросалась на Химика. Нужно каким-то образом выведать у него расположение выхода, а затем довести очередную попытку покушения до конца. И всё это — до того, как он успеет навредить моему ребёнку.

В таких мыслях я провела весь день — день, который в прошлой жизни означал для меня поздравления, пожелания и головную боль, связанную с выбором формата проведения торжеств с родными и на работе. Но и сейчас я получила подарок в виде того, что до конца дня этот урод так и не появился в моей палате. Не заглянул он к тому же ни следующим утром, ни днём. Я была этим довольна — благо еда у меня оставалась.

Химик зашёл ко мне снова лишь вечером, когда я дремала, обняв руками живот. Я не отреагировала, даже не открыла глаза.

— Привет, — его шаги приблизились к моей кровати, а голос зазвучал совсем рядом. Заодно с этим я слышала шуршащий звук — такой издают бумажные пакеты. — Пора вставать. У меня для тебя кое-что есть.

Гадая, что этому извращенцу понадобилось от меня сегодня, я неохотно перевернулась на спину, открыла глаза и поднялась, присев на кровати. На Химика я принципиально не глядела.

Тут на моих коленях оказались два пакета.

— Переодевайся. Я хочу тебе кое-что показать.

Я напряглась. Когда он говорил такое раньше, то показывал после этого либо заражённого мужчину при смерти, либо сгорающий в печи труп.

— Не бойся, на этот раз ничего неприятного, — правильно истолковав моё замешательство, успокоил Химик. Голос его даже потеплел. — Прости, вчера не смог тебя посетить — был очень занят.

Подавив желание отшвырнуть пакеты, я с опаской открыла один и вытащила бесформенную ткань (приятную на ощупь) цвета слоновой кости, которая оказалась платьем.

— Это ещё что такое?!

Я-таки взглянула на него и поразилась. Твою ж мать! Сегодня мой надзиратель вырядился в пафосный серый костюм из шёлка с ослепительно-белой блузкой, бордовым галстуком и начищенными до блеска чёрными лоферами. Что, чёрт возьми, за игры он задумал?

— Помнишь, я говорил, что позабочусь о твоём внешнем виде, когда придёт время? Я намеревался сделать это после твоих родов, но сегодня решил сделать исключение. Поводов у нас два. Первый — это то, что мой иммуномодулятор был наконец-то выпущен в продажу. Мне удалось полностью его доработать, исключить опасные побочные эффекты вроде кататонии с последующими психическими нарушениями. Всё благодаря моим испытуемым!

— Вот как, — пробормотала я. — Что ж, цель у тебя оправдывает средства — так ты говорил. А я твой подход не поддерживаю. Так зачем мне праздновать с тобой подобный успех?

— А второй, как ты знаешь, — не слушая меня, продолжил Химик, — твой день рождения, который прошёл вчера.

— Вот именно. Вчера.

— Да. Из-за моей занятости мы не отметили его вовремя. Но сегодня мы всё исправим.

— Не нужно. Это был мой праздник, поэтому разрешаю его не отмечать. И твоему торжеству безнаказанности я тоже не хочу радоваться.

— Но я бы предпочёл настоять, — мягко и с грустью проговорил Химик.

— А то что? — ощерилась я. — Сейчас ты мне ничего не сделаешь, гадина. Мы с дочкой нужны тебе. Хочешь пожелать мне на днюхе прожить как можно больше? Ещё полгода?

— Пожалуйста, не надо грубостей, — поморщился он. — Ты права, я не причиню тебе вред. Но я не договорил, — голубоглазый хмырь вынул из внутреннего кармана на груди чем-то наполненный шприц. — Результаты, которые я получил во время разработки «Иммунодара», оказались слишком интересными, чтобы я оставил их без внимания. Да, Катя, та самая кататония, подвергаясь которой, испытуемые в определённый момент начинают демонстрировать удивительную подчиняемость. Эффект, подобный тому, что вызывает скополамин — так называемая «сыворотка правды». На основании имевшихся у меня формул я создал отдельный препарат и доработал его тоже. Если его предыдущая, «сырая» версия вызывала необратимые изменения психики — все испытуемые, выйдя из ступора, впадали в психотическую депрессию с ажитацией, то нынешняя версия таких последствий не вызывает. Только кататония и полное подчинение. Прикинь?

Он весело поболтал шприцем перед моим носом и убрал его. Я стиснула зубы.

— Я поняла, на что ты намекаешь, урод. Ты знал, что после такой угрозы я пойду с тобой добровольно.

— И оказался прав, не так ли? — промурлыкал он. — Раньше создание подобных «роботов» обходилось мне более затратно в плане времени и объёма работы и, естественно, губительно для объектов. Зато использовал их потом как охрану, до самой их смерти… Теперь это в прошлом. Теперь всё гораздо проще.

Перед моими глазами промелькнули зловещие воспоминания — мрачные фигуры с застывшими лицами и пустыми глазами, с которыми мы имели дело и из-за которых погибла Марго.

— А как же мой ребёнок? Не боишься этим ему навредить?

— Нет. Если ущерб и будет, то незначительный. Так что бери пакеты и пойдём в сортирную… то есть в ванную комнату, — его спокойный голос доводил до белого каления. — Там освежишься и переоденешься — в пижамке на торжестве сидеть не принято. Кстати, — тон его сделался вкрадчивым, — распусти волосы. Длинные тебе очень идут.

Делать нечего, пришлось подчиниться воле этого маньяка. Конечно, он мог блефовать, но проверять это на практике мне совершенно не хотелось.

Химик завязал мне чёрной повязкой глаза и отвёл в душевую (красиво обставленную, в пастельных тонах, но увы, без потенциальных предметов самообороны). Помывшись и почистив зубы, я вытерлась оставленным здесь с прошлого раза полотенцем и потянулась к пакетам с одеждой. Сначала я, ругаясь сквозь зубы, напялила на себя платье. Оно оказалось мне чуть ниже колена, с узкими короткими рукавами и полукружным декольте, поднятым достаточно высоко, чтобы скрыть розовый вертикальный шов после торакотомии. Под грудью был вшит тоненький ремешок: далее ткань, облегая большой живот, свободно спала вниз. Я невольно подумала о том, что впервые примерила на себя «официальную» одежду беременной — до этого псих поставлял мне только разновидности «домашних» комбинаций.

В другом пакете оказались изящные чёрные туфли без каблуков. Как и платье, они оказались от весьма дорогой фирмы.

После этого я позвала Химика, стоявшего всё это время спиной ко мне, возле ведущего на выход проёма.

Войдя, он первым делом вновь надел мне на глаза плотную повязку, а затем сам расчесал мои спадающие на плечи волосы и накрасил мне губы (от отвращения меня передергивало).

— Протяни руки, — приказал он. Я замешкалась.

— Ну же, Катя. Иначе мне придётся тебя успокоить.

Услышав угрозу, я решила подчиниться и послушно протянула кисти вперёд. В следующий миг раздался щелчок, и запястья сковал холод наручников. Затем Химик повёл меня дальше.

Для себя я мысленно фиксировала наш путь.

Писк двери. Налево, направо. Ещё писк. И ещё. Направо. Направо. Писк. Налево.

Сердце забилось быстрее. Я знала, что мы покинули пределы «отделения реанимации и хирургии». Может, даже этой лаборатории? Мои нервы все напряглись. Что, если он выведет меня в другое помещение? Вдруг тогда мне удастся сбежать?

Остановка. Последний писк.

— Мы пришли, — услышала я довольный голос. — Подожди минутку.

Я осталась одна в темноте. На секунду мне в голову пришла мысль побежать, но я её откинула. Чего доброго, этот упырь, однажды подвергший меня вивисекции, и правда одним движением иглы превратит в нового зомби.

Рядом слышался скрежет.

Вдруг ни с того ни с сего мне почудился запах. Знакомый запах моющего средства. Кажется, такой применяли у нас во всём НИИ — да и в прикреплённой к нему больнице.

Память озарилась яркой вспышкой, вернув меня в день, когда я была там в последний раз — после нашего возвращения с подземелья.

Глава 39

— Привет. Ты не спишь? Прости, побеспокою тебя ненадолго, — произнесла я, входя в одноместную палату неврологического отделения больницы НИИ патологии человека. На комфортабельной кровати с поднятым вверх головным концом полулежал бледный темноволосый мужчина. Судя по ощутимому запаху моющего средства, в палате только что была влажная уборка.

— Нет, что ты, — мягко отозвался Валя Мальков. — У меня тут полно свободного времени.

— Вот и отдохнёшь. Заведующий сказал, тебе на целых семь дней дали больничный.

— Верно, но я уже скучаю по работе.

— Ну ты даёшь, Валя! День всего на ней не был. Хотя я сама такая же, — сделала я попытку улыбнуться, подходя к кровати и садясь на стоявший рядом с ней круглый белый табурет. — Ты быстро поправишься.

Валя, укрытый одеялом до пояса, приподнялся повыше. Поверх его голубой больничной пижамы белела повязка Дезо, представляющая собой современный бандаж, закреплённый с помощью нескольких лямок: две, поддерживающие правое предплечье, перекидывались через плечи на спину; ещё одна фиксировала руку в положении, прижатом к туловищу. Лицо и шея Валентина были такими бледными, что я впервые заметила на его шее родинку, кажущуюся сейчас особенно яркой, бросающейся в глаза.

— На днях я попрошу выписку, — он вытянул перед собой на одеяле другую руку, и я заметила на его запястье венозный катетер. — Перелом ключицы и лёгкое сотрясение мозга. С этим меня держать долго не станут, — Валя вздохнул. — Хотя мама, конечно, не согласится…

Я воздержалась от комментариев, вспомнив, как Инна Алексеевна, узнав этой ночью о том, что её сын получил травмы, тут же понеслась в больницу. По словам заведующего отделением, несколько часов она металась от него к Вале и обратно, а также к дежурным врачам, причитая, докладывая о его самочувствии и доставая многочисленными вопросами.

— Это она тебе принесла? — я оглядела пакеты и коробки, коими была заставлена вся прикроватная тумбочка и пол рядом с ней вдобавок. На самой тумбочке располагалась вазочка с персиковым вареньем — явно изготовленная самой Инной Алексеевной.

— Мама, да… Я пытался объяснить ей, что кормят здесь хорошо, но… В общем, ладно. А… как ты?

— Ничего. Синяки, царапины, — я машинально подумала о пластыре на левой стороне лба, заклеивающем сейчас ссадину, а также огроменном синяке на правом предплечье от ушиба (как ни странно, не перелома). — Всё ерунда. Жить буду. Валя… Спасибо, что не бросил меня тогда — там, внизу. И спасибо, что спас мне жизнь. Снова. Знаешь, а благодарить тебя у меня уже входит в привычку!

— В таком случае я должен ответить как всегда: не стоит благодарностей, — лицо его, несмотря на пробежавшую тень улыбки, осталось серьёзным, а ярко-голубые глаза смотрели на меня с ожиданием чего-то. — Катя, я… Я знаю, я виноват в том, что случилось с… Антоном Сергеевичем.

— Не нужно… Не стоит об этом думать. Я верю тебе — ты не знал, что в том месте его ждёт опасность.

— Спасибо. Я, правда, не знал о проводе…

— Всё в порядке, честно. Вот только, — я, наконец, решилась задать беспокоивший меня вопрос. — Валя, а Цих общался с твоей мамой?

— С моей мамой? — озадаченно переспросил он. — А, да… Она помогала ему с организацией праздников дочерей. Не то чтобы они были друзьями или приятелями, но да, у них в целом были неплохие отношения. А в чем дело? — Валя внезапно насторожится. — Мама ведь не… Ты же не хочешь сказать, что подозреваешь её в чём-то?

— Нет, — я медленно покачала головой. — Я ведь рассказывала, что нашла её видеокамеру в… подвале. Может, Цих просто позаимствовал у неё. То есть украл, когда приезжал к ней.

— Тогда я уточню у мамы, когда она в последний раз с ним общалась.

— Хорошо. И ещё… Вчера мы с Тимом говорили со следователем. Андрея Петровича арестовали, но очевидно, он действовал не один. Так что с тебя официально пока подозрения не сняты. Есть ещё один подозреваемый, вот с ним уже проще: нашли улики, косвенно подтверждающие его причастность.

— Какие?

Я заколебалась: сказать ли ему? Впрочем, если я решила доверять Вале, то стоит быть честной с собой.

— Внизу, рядом с камерой я нашла ещё папку со своим именем и фотографиями, — быстро произнесла я, но скорость речи не уберегла от нового укола боли при воспоминании о злосчастной лаборатории. — Все эти фото я выкладывала в соцсетях, а кто-то просмотрел мои страницы, скачал все фото и распечатал, — в горле вновь стало сухо, и я прокашлялась. — В тот момент я подумала, что это всё ты — подстроил смерть Антона, убил Нелю и Котова, а теперь захотел похитить меня. Даже когда ты вытащил меня из ямы в мосту и повёл к выходу, я опасалась тебе доверять. И я рада была узнать, что зря. Потому что фотографии нашли в компьютере Звягина, заместителя МиФи… твоего брата.

— Данилы Ивановича? — поразился Валя.

— Да. Кстати, не только мои, а ещё Нели, Насти Свинцовой и сотрудниц других отделов НИИ. Кстати, многие из отделения реанимации. Пока на основании этого его не закроют, но на него уже ищут более достоверные улики.

— А… на меня тоже?

— Валя, — я уверенно посмотрела на него. — Я знаю лишь то, что ты здорово нам помог. Благодаря собранной тобой информации есть шанс, что Цих не отвертится от правосудия. Ты, оказывается, чертовски смелый и добрый. И показаний против тебя от меня никто не услышит. По крайней мере, я буду говорить всё, как есть — а тут к тебе претензий никаких. Выздоравливай.

С этими словами я поднялась. На миг перед глазами всё поплыло. Ничего. Ещё немного усилий над собой, ещё несколько дел — и я буду дома, в своей постели.

Когда я уже взялась за ручку двери, Валя окликнул меня.

— Катя!

— Да?

Обернувшись, я заметила, что он смотрит на меня виноватым и растерянным взглядом.

— Все эти слухи в НИИ, насчёт… насчёт нас. Я ведь всё понимал. Сам я никогда не обращал внимания на сплетни других, и многое научился пропускать мимо ушей. Но мне было неприятно, что они могут сказываться на тебе. Катя, я всегда знал — у нас ничего быть не может, и ни на что не надеялся. Но каждый раз, когда замечал твоё расположение ко мне, я был счастлив. Просто ты хороший человек, Катя. И хороший друг.

Я ещё раз посмотрела на парня, сидевшего на кровати в повязке и больничной пижаме, чувствуя смесь признания, благодарности и… жалости.

— И ты тоже, Валя. Береги себя.

Я вышла в коридор и направилась к выходу из отделения. Голова слегка кружилась. Все клетки моего организма бунтовали, требуя немедленного отдыха, а ноющий синяк на правой руке играл в этом оркестре лейтмотив. За время, прошедшее с момента возвращения из подземелий НИИ (ночь и половину дня), я спала от силы часа четыре — в этой же больнице, после того как меня осмотрели. По дороге в неё я спешно дала показания следователю ФСБ Василишину (подчинённому Ряхи), а позже, уже в больнице — «обычному». Когда я проснулась, то снова беседовала — уже с самим Ряхой (настоящее имя которого было Юрий Иванович Рябинин), с помощью предоставленных Тимом наушников и планшета. Благодаря другу, представлять подробный отчёт обо всём выясненном за последние дни мне не понадобилось: оказалось, он успел встретиться с шефом и сделать это сам, так что мне оставалось только дополнить. После событий в подвале Тим, как и я, обошёлся без серьёзных ранений и травм. Но если его даже не госпитализировали, то меня оставили в клинике до обеда, причём по настоянию Тима, «для наблюдения». Когда в двенадцать часов дня зашедшая в мою палату медсестра, наконец, объявила, что дальнейших оснований держать меня здесь нет, я вздохнула с большим облегчением.

Сейчас я собиралась встретиться с Тимом, который ходил навещать вышедшего из комы Диму Логачёва, и вместе с ним убраться отсюда. Мысли мои были только об этом, поэтому, когда столкнулась по пути со здоровенным мужчиной, я не сразу поняла, что он мне что-то сказал.

— Илона… ох, простите!

Я повернулась и узнала заведующего реанимацией профессора Александра Олеговича Северина. На нём был синий хирургический костюм с такого же цвета чепчиком. С выреза на груди, в тон щетине, торчали белёсые волосы. Со времен нашей последней встречи внешний вид доктора изменился не в лучшую сторону: кожа лица приобрела пепельно-белый оттенок, глаза ввалились, а под ними залегли синие тени. Видимо, Александр Олегович здорово переутомляется на своей работе.

— Извините. Вы Екатерина Бирюченко, конечно же, я вас помню. На меня нашло наваждение… Здесь, в неврологии, раньше работала Илона Правкина. Как врач — на полставки, а так, конечно, больше в отделе как ведущий научный сотрудник. Хорошая была женщина, Илона Александровна. Пять лет прошло, а мне до сих пор её не хватает. Мы дружили, общались очень хорошо.

— Да… Я знаю. То есть то, что вы про неё сказали.

Честно говоря, мне сейчас не хотелось ни с кем беседовать, но как повежливее объяснить это врачу, я не знала.

— А вы это… Не подумал бы, что со следствием заодно было. Вон чё в НИИ творилось! Цих-то, оказывается, опыты тайно над людьми ставил! — его испещрённое морщинами лицо презрительно скривилось. — Слыхал я о нем, что прощелыга, но чтобы такое! Никогда б не подумал, что он убийца.

— Да, верно…

Вот же чёрт! Видимо, решил посплетничать. А скорее — попытаться разговорить меня, как сведущего, побывавшего в центре событий. Что ж, придётся его разочаровать.

Едва я открыла рот, чтоб извиниться и затем уйти, Северин заявил:

— Как говорил Зигмунд Фрейд, люди более моральны, чем они думают, и гораздо более аморальны, чем могут себе вообразить. Хотя о том, что такое мораль, тоже можно размышлять вечно… Но я как реаниматолог предпочитаю философствовать о вопросах жизни и смерти.

— Да, простите. Я…

— А вы молодцы, — вдруг вкрадчиво сказал он. — Быстро справились.

В мутной голубизне его глаз промелькнул некий огонь. Мне стало не по себе. По телу пробежал холодок.

— …побегу. Да, быстро. Спасибо большое.

Оставив Северина, я быстрым шагом направилась к выходу из отделения неврологии. При взгляде на диванчик в просторном холле на душе моей потеплело: там уже сидел Тим. В руках он держал белые пластиковые стаканы, из закрытых крышек которых торчали трубочки.

Услышав мои шаги, Тим поднял голову.

Я отметила, что после всего пережитого друг выглядит неплохо. Только в белках его глаз появились красные прожилки, круги под глазами проступили яснее, а само лицо сделалось грубее — как будто кто-то нарочито жестко подчеркнул карандашом каждую его черту.

— Привет, — при взгляде на меня его взгляд потеплел, а лицо сразу смягчилось. Он подвинулся, освобождая мне место. — Это тебе, — Тим протянул стакан, продолжая глядеть на меня с участием. — Немного кофе. Пока что поможет. А потом тебе надо обязательно отдохнуть. Приехать домой и поспать. Вид у тебя, скажем, не лучший…

— Ты мне это говоришь? — устало пробормотала я, принимая стакан и отпивая из трубочки несколько глотков. — Спасибо. А ты знаешь в этом толк.

— Ещё бы, — Тим кивнул на дверь отделения неврологии, из которой я только что вышла. — Ну что, Валёк жить будет?

— Ага… А как Дима?

— Замечательно. Идёт на поправку, всё будет окей.

— Поговорил с ним?

— Увы, не судьба, — Тим развёл руками. — Когда я пришёл, он спал. Выйти из комы, чтоб снова спать, прикинь. Не отдохнул, что ли?

Я с трудом выдавила из себя улыбку. Сейчас, когда самоестрашное, казалось, было позади, болькак физическая, так и душевная, вгрызлась в меня с новой силой. Сделав затяжной глоток, я почувствовала, как горячий напиток обжигает горло. Вкус кофе с миндалем и корицей, способный поднять мне настроение практически в любых обычных жизненных обстоятельствах, сейчас едва вызывал удовольствие.

Мы вышли из больницы навстречу серому промозглому небу. На улице было холодно, и Тим, не слушая мои протесты, отдал мне свою кофту. Тёмно-зелёный «Лэнд-Ровер» друга теперь стоял на парковке клиники (вечером, перед вылазкой в подвал, мы трое приехали на нём и оставили его за две улицы от НИИ). Сначала Тим предложил просто подбросить меня домой, но я настояла на том, что сначала провожу его, а потом уеду на такси. Мне не хотелось оставлять его одного и не хотелось оставаться одной.

— Так ты всё рассказал нашему шефу? — пристегнувшись на переднем сиденье, я решила сказать хоть что-то для поддержания разговора и осознала, насколько подавленно сейчас прозвучал мой голос.

— Ну, — уклончиво ответил Тим, поворачиваясь ко мне. — Хорошо, что они догадались подобраться к компьютеру Звягина. Цих молодца, сдал поддельника! Жаль, пока его слово не аргумент. У Циха самого вскрыли переписки, нашли его переговоры с вашими конкурентами. С Нелей тоже. Ох, блин! Она постоянно ему такие признания в любви кидала! Видимо, совсем достала его, дурная. Потому и отправилась на опыты, — в голосе Тима прозвучала неприкрытая жалость.

— Но Химик убивал в принципе. Неля стала очередной жертвой. А до этого он использовал её, чтобы поменять таблички на аппаратах гемодиализа. В дневниках испытуемых значилось, что у тех в определённый момент наступает стадия «послушания»… когда они выполняют любые команды, как в трансе, а потом, видимо, всё забывают. Помрачение сознания. Да, Циха загнали в угол.

— Оказывается, он для себя установил сигнализацию — на случай, если кто влезет. Потому он вчера и нарисовался. Вот жук паскудный!

— Ты утром сказал, что он на допросе признал далеко не всё?

— Не то слово! Ныл — да, типа, снотворное разрабатывал, формулы сливал, но никого не убивал! Опыты ставил, давно и без смертельных исходов. Причастность к смертям Котова, Нели и Антона отрицает. К иммунологическим экспериментам тоже. А ещё — прикинь — офигел, когда узнал о подвале под люком! Я, говорит, даже не знал, что тот люк открывался! Хотя, наверное, и правда не знал. Звягин мог не посвящать его во все дела, а только поручать свою часть работы. Ничего, всё докажем. С Беляевыми, которые под Звенигородом пропали, связь Циха уже доказана, хвала сообщениям годичной давности — они точно у него брали снотворное. Можно и без последнего слова…

— Конечно, у Циха был поддельник. Думаю, он и выпустил монстров, которые на нас напали, а потом их как-то убрал. Раз при обыске их не нашли под люком — ни живых, ни мёртвых…

— Убиратель монстров — такая себе должность, — усмехнулся Тим. — А может, эти чудики из Зомби-Апокалипсиса были самоубирающимися? Может, они жертвы нового Филадельфийского эксперимента. Захотелии телепортировались. Чудеса, клянусь мамой Валька! Чуть зубы не выбили мне, — он подвигал нижней челюстью. — Кстати, насчёт Вали. Катюха, я понимаю, у тебя насчёт него всё более определённо. Он тебя спас, ты ему веришь и всё такое. Но блин, мне не дают покоя несколько вещей.

На лобовое стекло упали первые капли дождя. Включив дворники, друг продолжил:

— Например, то, что он вообще сунулся в этот подвал. Ты говорила, что Валя по характеру такой весь застенчивый, томный, робкий. И вдруг этот домашний цветочек начинает заниматься расследованием — хотя, казалось, ему-то оно зачем? А главное, взял и не очканул полезть непонятно куда, без всякой защиты! Потом видео, фото… Да ещё, когда мы под люком этих чудиков всех побили, Валёк подозрительно быстро очухался! До этого он валялся, значит, без чувств, а тут вскочил как призывник от повестки в армию! Вовремя получилось.

— Не знаю, — я опустила голову, стараясь не глядеть на своё правое предплечье, где теперь расплывался жуткий лилово-багровый синяк. Но причиной нежелания его видеть было не эстетическое неудовольствие, а болезненные воспоминания об обстоятельствах его получения, встающие в горле жгучим комком. — Тим… Давай пока не будем о них. Может, мы просто…

Ком в горле всё же заткнул мои дыхательные пути, и я замолкла. Но друг понял меня без лишних уточнений.

— Прости, что снова напомнил тебе обо всём. С другой стороны, знаешь — Валя ещё у наших под подозрением. Пускай они его проверяют. А мы заслужили небольшой отдых.

Всю дорогу мы провели в молчании, слушая удары ливня по стёклам. Каждый из нас не решался больше заговаривать о расследовании, ни о чём-то другом. Тем более о чём-то другом.

Я винила себя за это. Мне казалось, я должна была сказать что-нибудь о смерти Марго, как-то поддержать… объяснить, что я знаю, что он может сейчас чувствовать… Но при появлении этих мыслей внутренности мои сворачивались в тугой узел, кислород вокруг вдруг резко сжимался, лишая возможности дышать, а к глазам подступали слёзы. Боль безжалостным и сильным пинком заставляла меня сгибаться вдвое и эхом отдавалась в правой руке — синяке, который я получила, упав на пол, чтобы спастись от погубившего Марго взрыва.

Дворники мерно сновали туда-сюда, тикая, как маятник. Вновь и вновь они тщетно пытались противостоять потокам воды: на смену очередным струям приходили новые, и этому не было конца… В душе моей творилось то же самое, только дождь заменяли горе и подавленность. Стоит ли постоянно смахивать их — или, наконец, позволить им литься беспрерывным текущим потоком?

— Мы приехали, — послышался рядом негромкий голос Тима, и в следующую секунду мотор автомобиля заглох. Надо же, вот и всё…

— Я вызову тебе такси, — достав телефон, друг принялся нажимать на экран. Я же в это время сидела, не произнося ни слова. Чёрная кофта Тима, которую я сняла по пути, лежала сейчас на моих коленях; от её мягкости и чувства уюта всё ещё больше разрывалось внутри. — Готово. Обещают приехать через пять минут. В очередной раз остаётся поверить… Катя, ты как себя чувствуешь? — с тревогой обратился ко мне Тим. — Вот зря меня не послушала. Давай хоть сейчас поеду с тобой, провожу.

— Нет… всё нормально. То есть, нет, Тим, — внезапно призналась я, покачав опущенной головой. — Ничего не нормально.

Последнее предложение прозвучало неестественно высоким голосом. К глазам предательски подступили слёзы. Я знала, что Тим сейчас внимательно смотрит на меня, но была не готова взглянуть в ответ. В этот момент мои внутренние дворники застыли, и тяжесть пережитых накануне событий накрыла меня бурной горючей рекой, затмив глаза.

— Тим, я… не могу больше молчать об этом. О том, что случилось. Прости… Я знаю, тебе тяжело… И… мне… мне тоже.

Я всхлипнула. Неистовые потоки воды, барабанившие снаружи, перекликались с бьющими меня изнутри.

— Я… я представить себе не могла, что её может не стать.

Наступила пауза.

— Я тоже, Катя, — наконец тихо ответил Тим.

— И Антона. Почему так? Если бы их только можно было вернуть… Почему этого нельзя сделать? Как теперь…?

Сотрясаясь от рыданий, я вытерла тыльными сторонами ладоней глаза и мокрые щёки. Взгляд мой снова упал на огромный наливающийся синяк. В этот момент я почти возненавидела его и стиснула зубы. Вырвавшийся из горла громкий отчаянный вой вышел сдавленным, похожим на скулящее раненое животное.

— Просто… на её месте могла быть я. А она… сейчас была бы жива.

Запоздалая несправедливость душила меня, слезами скатывались по щекам. Тело моё подалось вперёд, повиснув на ремне, а голова наклонилась к груди. Я плакала, сжимая кофту, и слышала краем уха, как Тим где-то в чём-то копается. Затем он осторожно прикоснулся к моей правой руке, и в следующий миг я почувствовала на месте синяка густую, холодную жидкость. Выдавив откуда-то неведомую субстанцию, он принялся распределять её по коже бережными поглаживающими движениями, явно опасаясь сделать мне больно.

— Офигенская штука от синяков, — пояснил Тим. — Лучше обычной гепариновой. Всегда на себе использовал. Марго она тоже нравилась.

Рука друга чуть дрогнула, но сразу возобновила движения, которые по мере их продолжения становились всё решительнее.

— Она никогда и нигде не выбирала фигни. Кроме продуктов из магаза у нашего дома, конечно. Везде видела лучшее, — в голосе Тима смешались радость от воспоминаний и горечь.

— Я не сумела помочь ей, Тим, — покачала головой я. — Она мне — да, а я ей — нет.

— Катюша… Ты сделала всё, что было в твоих силах. Даже не вздумай себя винить. Марго бы этого не хотела. Но знаешь, чему бы она точно обрадовалась? Тому, что тебе удалось выжить.

Я судорожно вздохнула. Тим, закончив с моей рукой, аккуратно вытащил у меня из рук свою кофту, набросил на мои плечи и прижал к ним.

— Как и я. Хвала всем и всему, что я не потерял и тебя.

Ещё раз ободряюще сжав мои плечи, он отстранился. Чувствуя себя разбитой, я тихо шмыгнула носом.

Послышался звук пришедшего на телефон сообщения.

— Твоё такси подъехало, — объявил Тим. — Сейчас, подожди…

Он достал из кармана чёрный потрёпанный телефон «Нокиа» — тот самый, что уже одалживал мне в мае, и протянул мне.

— Пока что снова пользуйся этим. Сим-карта там есть. Если что-то случится или тебе будет плохо одной — звони мне. По возможности пока больше ни с кем не связывайся. Это предосторожность на время активного следствия. Если тебя захотят видеть шефы — этот номер они знают.

— Поняла. Спасибо, — невнятным голосом простонала я. — Тим! — перед тем, как уже выйти, я повернулась к нему. — Ты точно уверен, что хочешь сейчас остаться один?

Друг кивнул. Я заметила, как между глаз у него выступила морщина.

Меня вновь охватила жалость, и я почувствовала укол совести. Как хороший друг я хотела предложить ему сейчас побыть с ним, но объективно понимала, что мои собственные эмоции не будут способствовать удачливости этой идеи. И нынешнее моё состояние тому доказательство.

— Не переживай за меня. Не думай обо мне. Вообще ни о чём не думай сейчас, кроме отдыха и сна. Тебе они сейчас необходимы.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь сделать то же самое. Не спорь.

— Ох, ладно… Обещаю.

— И приехать ко мне. Завтра или послезавтра. Хотя бы пиши мне что-нибудь. Иначе приеду к тебе сама!

— Ну вот ещё. Я сам приеду, так что жди. И смотри сейчас там, не наступи на улице в лужу! А то придётся вылавливать.

Накинув капюшон, я вышла под дождь. За время, что мы провели в машине, он заметно ослаб, из ливня превратившись в обычный, моросящий. Временное затишье, истощение ресурсов после громкого крика боли…

Тщательно обходя лужи, я обогнула капот. Впереди мигали красные огни готовящего везти меня домой серого «Kia Rio». Но вместо того, чтобы направиться к такси, я, сама не зная зачем, обошла «Ровный» Тима и оказалась у водительской двери. Проведя ладонью по залитому дождём стеклу, я увидела, что Тим заснул, откинувшись на спинку сиденья.

Я стояла, не убирая от стекла руку и разглядывая его уставшее лицо: прямой нос, впавшие щёки (на правой виднелся небольшой кровоподтёк), заметно отросшую вокруг бороды щетину. Губы его были полуоткрыты. Несколько кудрявых прядей тёмно-русых волос спадали на лоб.

Своим собственным лбом я приблизилась к стеклу вплотную, едва не касаясь его. Всматриваясь сквозь водяные потёки, я замечала, как подрагивают во сне ресницы Тима.

Моё сердце сжалось. Не только от сочувствия — вместе с ним я ощущала невероятную нежность.

Пальцы скользнули по прозрачной, влажной от капель дождя поверхности напротив лица так, будто хотели дотронуться до него, погладить.

— Я буду скучать, — прошептала я.

Затем убрала руку. Не оставаясь смотреть, как этот участок окна застилается новыми каплями, я повернулась и скрылась в дожде.

Глава 40

Воспоминание получилось ярким — мне казалось, я вновь слышу шум дождя, в сырой пелене которого я шла, удаляясь всё дальше от Тима и его «Ровного». В следующий (в последний) раз я увидела друга только через два дня, после поездки в Зелёные Холмы.

«Ты ведь не думала тогда на самом деле, что это конец расследования. Ты думала, есть что-то ещё — то, чего никто не понял или не увидел».

Точнее, я решила ещё раз проверить соображения о предводителе преступной группировки НИИ и убедиться, что мы ничего не упустили. Потому и поехала в место, где соединялись, как мне казалось, множество нитей. К человеку, на котором могло быть завязано всё.

— Скажи, ты действительно действуешь один? — как-то спросила я Химика ещё в один из первых месяцев плена. — Ну кроме твоих этих…

Мой язык не решился упомянуть искалеченных людей, превращённых в послушных марионеток посредством изощрённых опытов.

Тот, надевая перчатки для приготовленияк очередной процедуре, приподнял брови и снисходительно-насмешливо опустил глаза, но ничего не сказал. Когда он поворачивался обратно к раковине, я заметила, что уголок его рта поднялся в лёгкой ухмылке. Так обычно реагирует взрослый человек на ребёнка или умный — на менее развитого представителя своего вида.

Писк и громкий щелчок вернули меня в реальность.

Проведя меня ещё немного вперёд, Химик снял с моих глаз повязку.

Мы оказались в маленькой комнатке со стенами, выложенными белым кафелем. Первое, что я в ней увидела — небольшой круглый столик, накрытый двумя скатертями наискосок: белая поверх изумрудно-зелёной. Обе ниспадали до самого пола. К столу, напротив друг друга, были придвинуты два стула. Но самоебольшое удивление вызвала стоящая в центре стола корзинка, из которой торчали огромные жёлтые лилии. С каждой стороны от неё располагались по две тарелки: в одной был томатного цвета суп, в другой — аппетитного вида салат. Рядом стояли заполненные фужеры (в одном жидкость была золотистой, в другом ярко-апельсиновой) и столовые приборы — ложка, вилка и нож. Вся посуда, включая бокалы, была из белого пластика.

— А на десерт главный атрибут любого праздника — торт. Из бельгийского шоколада. Позже будет. Ну как, нравится? — хмыкнул Химик, подталкивая меня вперёд, к столу. Чем ближе я подходила к нему по полу из серых кафельных плит, тем сильнее чувствовалось приторное благоухание цветов. — Жаль, но от зажженных свечей пришлось отказаться — боюсь пожара. Ну или получить одной из них в глаз.

Почему-то в такие моменты Химик заставал меня врасплох. Когда он шутил и высказывал очередную ироничную хрень (зачастую — не без тонкой интеллектуальной подоплеки), было сложно воспринимать его психом и серийным убийцей, коим он, по сути, являлся. Юмор выдавал в нём его самого, прежнего. И я, проклиная себя, начинала жалеть о том, что некогда в целом нормальный человек в результате нездорового фанатизма опустился до уровня такого чудовища.

— Разве объекты медицинских опытов удостаиваются ужина ресторанного уровня наравне с исследователем? — съязвила я, изучая салат — им оказался «Цезарь». У меня предательски текли слюни, но я, чтобы не льстить этому козлу, делала равнодушный вид.

— Сегодня особенный вечер, — самым что ни на есть обворожительным, бархатным голосом сказал он, отодвигая для меня стул. — Только сегодня и здесь, в этот час, ты не моя подопытная, а уважаемый гость.

Подавив желание фыркнуть, я присела. Химик за моей спиной сделал движение, и откуда-то полилась приглушённая нежная музыка.

— Глинка. Ноктюрн «Разлука», — прокомментировал он, убирая что-то в карман, при этом чуть не выронил оттуда же белый прямоугольник. Я успела заметить с его боку чёрный шифр. Внутри меня всё возбуждённо вскинулось. Это, наверное, карта-ключ! Вот бы удалось забрать её у него… Но внешне я, стараясь не выдать эмоционального всплеска, лишь хладнокровно отчеканила:

— Я узнала.

Химик поднял пластиковую имитацию хрустального фужера.

— Стеклянную посуду я тоже исключил, ты понимаешь. Ну, Кать, — он отсалютовал мне, кивком намекнув последовать его примеру. — За нас с тобой. Возьми и пей, не бойся — там натуральный апельсиновый сок. Клянусь, я ничего туда не подмешивал.

Я закатила глаза. Испытывая омерзение, я подняла в свою очередь стакан с оранжевой жидкостью и быстро ткнула им в бокал Химика. Едва он с довольной ухмылкой потянул его к себе, я мигом посмотрела налево, в сторону двери и окинула ее взглядом. На вид железная, покрытая серой краской, в верхней части — застекленное, забранное ячеистой сеткой окно. Но главное, я обнаружила то, что искала: тёмную, ровную линию углубления на уровне, где у обычных дверей бывает ручка, размером как раз под небольшой пластиковый прямоугольник.

Я перевела взгляд на Химика, гадая, успел ли он увидеть мой манёвр. По тому, как удовлетворенно и хищно он улыбался, глядя то на меня, то на фужер, я не могла сказать ничего очевидного.

— Шампанское, как всегда, восхитительно. «Shipwrecked 1907 Heidsieck». Именно эту марку в Российской империи когда-то поставляли специально для царской семьи. Какая ирония — вся моя семья тоже ценила именно его.

Глаза Химика заблестели, а щёки порозовели. Это воодушевило меня. Если он сейчас опьяняет, то мне будет проще вытащить у него из кармана карту-ключ!

Я замерла, как хищник, почуяв добычу. Совершенно некстати мой живот снова напрягся и заболел. Чёрт, как же не вовремя начались тренировочные схватки — ведь сейчас мне нужен ясный, необременённый физической болью разум.

— Искренне жаль, что ты сейчас не можешь его попробовать. Возможно, когда-нибудь… Но обещать не буду. Я не сказал, что начал новый проект, и ты, возможно, ещё в нём поучаствуешь… Но об этом потом.

Молча наслаждаясь произведённым от фразы эффектом, урод любовно посмотрел на видимые только ему искрящиеся в жидком золоте пузырьки. Казалось, искры отражались теперь и в его завороженных глазах.

«Надо же, какой аристократ».

— От него головокружительный эффект. Что может быть лучше, чем усилить этим схожее ощущение от успеха? — протянул он.

«Давай! Сделай ещё глоток! Выпей ты эту дорогую хрень до дна!» — умоляла я про себя. Но Химик медлил.

— Пятьсот миллилитров, — произнёс он, растягивая слова, словно гипнотизёр. — Большее количество я позволить себе сейчас не могу. Да и вообще, — Химик поставил бокал на скатерть. — Алкоголь я предпочитаю только по праздникам и особым случаям, но всегда пью в меру.

Он посмотрел на меня. Мне показалось или в его глазах появилось издевательское торжество? Понял ли этот напыщенный козёл, о чём я только что думала и на что надеялась? По тому, как притворно-сокрушительно он помотал головой, я была готова утверждать, что да.

Живот снова схватило — на этот раз болезненнее.

— Тебе нехорошо? — его лицо, утратив обычную надменность, сделалось небрежнобеспокойным. Видимо, неосознанно для себя я только что поморщилась от внезапной боли.

Я хотела уже ответить, что всё замечательно, но внезапно пришедшая в голову идея заставила меня передумать.

— Кажется, да, — я сморщилась ещё больше и схватилась рукой за сильно выпирающий живот. — Наверное, мне надо полежать.

Я с трудом подавила в себе желание взвизгнуть. Терпение. Главное — не переборщить с аггравацией болезненных симптомов, иначе он сразу раскусит.

Теперь настала очередь Химика недовольно скривить свою рожу. Впрочем, он быстро взял себя в руки — но я с удовольствием отметила: этот урод недоволен срывом плана, по которому должен был идти наш ужин, призванный потешить его самолюбие и подчеркнуть превосходство надо мной, а заодно и над большинством людей.

Один — один. Хрен тебе, а не глумление под пузырьки, ничтожный ты недобог.

— Прошу прощения за неудобство, — сгибаясь, шептала я сдавленным голосом с плохо скрываемым сарказмом, — с беременными всегда так. От нас постоянно лишние хлопоты. А ещё все планы в любой момент могут рухнуть. Мужей, кстати, учат быть к этому готовыми. Ой!!

На сей раз я, схватившись за живот, вскрикнула вполне искренне. В душе мелькнул страх, вызванный мыслью о возможности наступающих родов, но я, собравшись с духом, безжалостно растоптала его.

— Сейчас, сейчас, всё пройдёт, — меня бросило в холод, но боль и правда отступила. Однако Химику это знать было незачем. Когда я подняла на него глаза, он явно был в замешательстве, не зная, как поступить. Оскорбленное достоинство, жаждущее продолжить торжественную трапезу, боролось в нём с тревогой ученого, который беспокоился за свои образцы. Корчась и постанывая от воображаемой боли, я прямо-таки видела, как на его лбу пульсирует жилка. Наконец чувство собственной значимости от исполнения проекта победило аналогичное от празднования промежуточного итога, и Химик, подавшись вперёд, вздохнул.

— Ладно, Катя. Пойдём, отведу тебя обратно. Но смотри…

Едва он привстал, я схватила свой нетронутый бокал с соком и выплеснула ему чётко в лицо. Далее, схватив тарелку с салатом, подбежала к нему и в буквальном смысле надела полностью на его физиономию. Затем быстро запустила руку ему в карман, нащупала матовый пластик и вытянула его, пока Химик, кашляя и отплёвываясь, мотал головой. И сердце моё чуть не остановилось: он схватил меня за запястье. Ребёнок в животе зашевелился сильнее обычного, будто испытывал такую же панику, что и я. Мне представилось, что дочка истошно молотит маленькими ручками и ножками, пытаясь, сама не понимая как, спасти маму. От этого видения меня бросило в жар. На лбу выступила испарина. Крепко ухватив карту-ключ, чтоб не выронить, я наступила ногой на край сиденья стула Химика, а затем оттолкнула его всем своим внушительным весом. Урод грохнулся, утягивая меня за собой. Я упала, ударившись животом о собственное колено (дыхание сжалось от дикого ужаса), но всё-таки Химик ослабил хватку и мне удалось вырваться. Не чуя себя от страха, подгоняемая возобновившейся болью внизу живота, я встала на ноги так быстро, насколько смогла, и в два прыжка оказалась у двери. Карта-ключ скользила в моих вспотевших и трясущихся пальцах. Запястье в том месте, где его схватила эта мразь, горело.

Сейчас, сейчас. Господи, какой стороной она вставляется?

— А ну стой! — послышалось сзади.

От ужаса, накрывшего меня волной безысходности, я едва не расплакалась. Карта тряслась, пока я судорожно втыкала её нужной стороной в щель. Только бы не уронить…

Чёрт, этой стороной не вставляется. Надо попробовать другой… только бы успеть…

Химик снова что-то сказал. Кажется, моё имя.

Из глаз потекли слёзы. Живот снова схватило — так, что у меня сперло дыхание. Со стоном боли и ярости я, сжав кулак свободной левой руки, ударила им по двери в безмолвном прошении. Пальцами правой руки я чувствовала твёрдую грань пластиковой карты, вставленной в нужный проём.

— А ты опасная. Признаюсь, такие моменты меня даже заводят.

Сзади, совсем рядом, послышалось движение. Из глаз синхронно, как по команде, скатились солёные капли.

Неужели это конец…

В тот момент, когда я зажмурилась, раздался писк, и я, опомнившись, мгновенно распахнула мокрые от слёз глаза. Каким-то неведомым чувством я догадалась выдернуть прямоугольник обратно — и тут же дверь передо мной отъехала в сторону.

Впереди показался пустой коридор. Не медля ни секунды, я побежала вперёд, придерживая живот, который, сжавшись, снова тянул мучительной болью — той, что была хуже самых болезненных критических дней.

Глава 41

И всё-таки я не думала, что расследование завершено. В этой истории как будто было что-то ещё — некая тщательно скрытая деталь, которую так никто и не разглядел.

Такие мысли посещали меня нынешней ночью, когда я, лёжа без сна в нашей с Антоном кровати (ставшей теперь слишком широкой для меня одной), тупо смотрела на лежащий в ладони белый пластиковый пузырёк, наполненный таблетками снотворного. Вероятнее всего, причиной моей бессонницы являлся как раз продолжительный сон накануне. Вчера я, оставив Тима, приехала домой, желая сразу лечь спать, но вместо этого с тягостными мыслями промаялась не только до вечера, но и до середины ночи — переутомление и пережитое горе сбили биологические часы, взяв верх даже над естественной потребностью. Не выдержав, я приняла сразу две сонные таблетки и очнулась только к вечеру следующего дня, чтобы грядущей ночью снова мучиться, тяготясь унылым бодрствованием. Очередное молчаливое бдение, множественное среди своих собратьев, преследующих меня каждую ночь с тех пор, как один летний вечер ударом тока унес жизнь моего мужа.

На часах было 03:10. Я снова размышляла обо всём, что нам удалось узнать. То, что Цих оказался скотиной — неудивительно. То, что заодно со Звягиным — допустим. В голове с трудом укладывалось, что эта преступная парочка, взяв за основу компонент снотворного компании «Филин», проводила опыты на ни в чем не повинных людях, а потом продавала итог своих гнусных трудов в «Нью Фарм». Подопытных набирали как среди добровольных участников иммунологических исследований в НИИ, так и среди своих коллег. А Данила Иванович, видимо, ещё и имел нездоровые наклонности, раз коллекционировал фотографии сотрудниц НИИ: мои, Насти Свинцовой и ещё бог знает кого для неизвестно каких целей. А если бы ему удалось нас похитить? Даже представить страшно и мерзко, что бы ещё, помимо использования в экспериментах, он бы стал тогда с нами делать.

Я передернулась. Как же так? Звягин работал в НИИ давно, ещё с Павлом Матвеевичем, пользовался его доверием и считался уважаемым человеком. А сейчас при воспоминании о нём меня мутило от отвращения до головной боли и пульсации в висках. Данила Иванович, взявший на себя управление НИИ, небось ещё и добывал финансы на строительство подземных лабораторий…

Химик. Они оба им являлись — Цих и Звягин.

Да, эти уроды пытались убить Антона с помощью загипнотизированной медикаментозным способом Нели, когда решили, что он копает под них, а потом им повезло с его случайной гибелью. Да, они преступники и мерзавцы. Да, один из них уже пойман, а второго тоже скоро должны задержать. Казалось бы, всё… но в этой истории для меня всё равно оставались вопросы.

Как видеокамера матери Вали оказалась в подземной лаборатории?

Её стащил Цих с целью подставить Валю, когда узнал, что на ней записано? Возможно — как и то, что он решил спихнуть на него и все свои преступления. Но тогда другой вопрос: как Андрей Петрович узнал, что в кадр попал именно тот роковой момент разговора Антона и Вали? Кто ему рассказал? Ведь сам он заехал на праздник всего на несколько минут и то простоял их у ворот, не заходя на территорию участка.

Не давало покоя и то, что супруги Беляевы, ставшие жертвами эксперимента со снотворным, пропали именно под Звенигородом, недалеко от Зелёных Холмов, где находилась дача Мальковых. И ещё — что всё-таки случилось с Илоной Правкиной пять лет назад? Мог ли её убить Цих, потому что она, возможно, узнала о его тёмных делишках? И для кого сейчас была предназначена гремучая ртуть, взрыв которой убил Марго?

Отложив снотворное, я взяла с тумбочки одолженный мне Тимом «Нокиа» и, набрав в поисковике нужный запрос, принялась изучать статьи о смерти Илоны, толком не понимая, зачем. Снова и снова мне попадались её фото. Чаще всего одно — то, где кандидат медицинских наук Илона Александровна, женщина тогда тридцати лет, со своей постоянной причёской — длинными, густыми чёрными волосами и чёлкой — улыбается, глядя в объектив, а из-под воротника её белого халата выглядывает часть бирюзовой кофты. На других снимках она была вместе с мужем — учёным Михаилом Филиным, обладателем стройной, подтянутой фигуры и карамельно-каштановых волос. Я пригляделась к фото, на котором МиФи, стоя в обнимку с женой на ступенях Конгресс-центра ЦМТ Москвы, улыбался так, как может только искренне счастливый человек — такой улыбки у него не было с тех пор, как он остался без супруги (и тут я могла его понять). На нём были серый свитер, джинсы и белые кеды; Илона в чёрной кофте поверх делового платья до колен цвета кофе с молоком, прильнувшая к нему, тоже лучилась счастьем, и в её карих глазах сверкало тепло. Сколько раз я вживую видела Илону, можно было пересчитать по пальцам одной руки, поэтому сейчас вновь с удивлением вспоминала, какой всё-таки миниатюрной была врач-невролог: ростом от силы в полтора метра, на голову ниже своего мужа даже на каблуках; худенькой с аккуратными, маленькими чертами лица, бровями-ниточками и выступающими скулами. Сколько же ей было на момент смерти? Вроде она была моей ровесницей, так что пять лет назад её возраст должен был достигнуть отметки тридцать один. До меня сквозь года опять долетела мрачная атмосфера, стоявшая в зале прощания, где было множество людей. Наши сотрудники вместе с другими, знавшими Илону, учёными из Москвы и других городов, пришли отдать дань памяти Правкиной так же, как до этого полгода назад — её свекру Павлу. Вспомнила лицо Михаила, стоявшего у её портрета с цветами и опущенным, бледным лицом, свои слова соболезнования, произнесённые с пронзающей душу опустошённостью. Я мало знала Илону как человека, но мне её было искренне жаль — и тогда, и сейчас.

Я пролистывала фото дальше. На одном к Илоне и Ми присоединилась ещё его сестра Виктория, при жизни бывшая начальницей отдела кадров НИИ. Презрительное и надменное выражение лица, с которым Ви принимала на работу меня и многих других, а также посещала все мероприятия, никуда не делось и на данной фотографии. Высокая, ростом со своего брата, девица с гладкой кожей, голубыми глазами и золотисто-карамельными волосами, отполированными и уложенными в прическу набок, недовольно кривила в одолжении розовые пельменеобразные губки, отчего те вызывали совсем не лестные ассоциации. Тяжёлые золотые серьги Филиной выглядели так, будто вовсю оттягивали своей обладательнице уши. Глядя на изображение, я как наяву почувствовала сильный, душный и сладкий запах очень дорогого парфюма.

В комнате было уже светло. Бросив взгляд в сторону окна, я подавила зевок и вновь повернулась к телефону. Глядя на следующий снимок, где в новогодних костюмах сидела на стульях дружная и весёлая на вид семья: отец, дочь и сын с невесткой. Павел Филин восседал в центре — немолодой, но всё же стройный, в красном колпаке Деда Мороза и белым, уютным на вид свитере с горловиной. На исчерченной бороздами морщин коже его лица проступали плохо замазанные пигментные пятна, а глаза, как ни силились изобразить восторг от предвкушения волшебного праздника, всё равно выражали надменность и деловую жесткость. Карие глаза — их цвет не передался по наследству ни одному из детей. Судя по дате под фото, оно было сделано как раз накануне декабрьской аварии, ставшей для Павла Матвеевича и его дочери смертельной. Я припомнила даже, что та фотосессия проводилась вроде для какого-то журнала, где выходила посвящённая Филиным большая статья. Об этом в НИИ были разговоры… Кстати, статья с этими фото потом-таки вышла — но уже посмертная.

Я ещё раз взглянула на Илону и Ми в новогодних нарядах, выглядящих абсолютно счастливыми супругами, и Ви в костюме Снегурочки, которая, как ни странно, в этот раз постаралась и сменила кислую мину на сдержанную улыбку. Затем я смахнула изображение и принялась листать дальше. Ни на одном семейном фото Филиных-Правкиных, что мне попадались, не было Вали. Теперь, когда я знала, что Ми его брат, я замечала у них схожие черты лица, унаследованные от общего отца: широкий лоб, выступающий подбородок и форму носа. В душе моей шевельнулась обида за Валю: уж коль Павел Матвеевич признал младшего сына, мог бы и выводить его тоже в свет.

Я потянулась и села в кровати. Мышцы тянуло, а синяки по-прежнему ныли, хоть боль под воздействием пройденного времени и мази Тима, которую он оставил мне в кармане своей кофты, заметно поутихла. Вот бы и душевные раны также быстро залечивались…

Сквозь прозрачные тюлевые шторы спальни уже был виден яркий жёлтый диск летнего солнца. Отсветы незатейливых цветочных узоров драпировки отражались на полу, похожие на тени от проектора. В воздухе пахло свежестью — вчера я сменила бельё на только что выстиранное— и моими духами.

Взяв со спинки кровати халат, я закуталась в него, надела тапочки и пошла к балкону, по привычке обходя вторую сторону кровати, хотя сейчас бы запросто могла перелезть, никому не причиняя неудобств. По пути бросила взгляд на телевизор — больше он не работал до поздней ночи. Честно говоря, я теперь вообще его не включала.

Ледяной холод раннего утра и звенящий воздух рассвета немного отрезвили меня. Я положила руки на перила, глядя с высоты девятого этажа на темнеющий внизу зелёный парк. Сейчас не хотелось замечать ни красоты неба, ни наслаждаться пением птиц в тиши, не говоря о предвкушении нового дня. Мне было не по себе. Квартира, и в частности спальня, постепенно теряла все признаки и следы недавнего проживания в ней Антона. Они стирались ластиком времени и блекли по мере того, как мой муж всё дальше и дальше уходил из этого мира, отдаляясь от покинутых на земле родных, вытесняясь из их сознания другими, более насущными делами и мыслями о ныне живых. Я понимала, что этого не избежать — но не подозревала, что будет так тяжело. И так быстро. Меня терзали противоречия: желание заглушить боль потери, не напоминая лишний раз о ней, сражалось с чувством вины, когда я считала, что недостаточно соблюдаю траур по Антону. За то, что живу без него, как ни в чем не бывало, за то, что ещё чего-то хочу в своей жизни. Тихий укоризненный голос пока не желал уходить, и я то оправдывалась перед ним, то отмахивалась, обзывая комплексом выжившего. Наверное, со временем это пройдёт — как прошло у папы, у МиФи…

При воспоминании о директоре я машинально подняла телефон и разблокировала экран. На него выплыл сайт, который я просматривала последним. Я бездумно прокрутила сплошной текст вниз, но в самом конце моё внимание привлекла выделенная отдельным абзацем заметка:

«Сотрудник отдела неврологии НИИ патологии человека погиб на рабочем месте»

Это оказалось выдержка из ежемесячной газеты нашего НИИ. Я тут же принялась за чтение.

«2 декабря 2011 года кандидат медицинских наук, врач-невролог и младший научный сотрудник лаборатории Арнольд Паршутин проводил ЭЭГ пациенту, когда внезапно упал без признаков жизни. Несмотря на то, что врачи, максимально быстро прибывшие из клиники того же института на помощь Арнольду Константиновичу во главе с заведующим отделением, доктором Севериным А.О., сделали всё возможное, реанимационные мероприятия не дали эффекта. На момент трагической смерти мужчине было всего тридцать два года. По словам шокированных коллег, друзей и родных, Арнольд обладал отменным здоровьем и не страдал хроническими заболеваниями, что исключает версию внезапного обострения, приведшего к летальному исходу.

Известно, что Паршутин на тот момент входил в группу учёных, исследующих серотонин-иммунореактивные клетки, в числе которой были Дашков М.Ю., Ковалевский В.Е., Филин М.П. и Правкина И.А. Как раз госпожа Илона Александровна, ведущий научный сотрудник отдела неврологии и непосредственная коллега А.К., дала краткий комментарий по поводу результатов вскрытия:

— Совместно с судебными медиками мы предположили у Арнольда синдром внезапной смерти. Такой обычно бывает у детей первого года жизни, в его основе лежат малоизученные факторы. Одна из ведущих теорий — нарушение серотонинового обмена в головном мозге. Знаю, случай интересный. Я бы сказала, загадочный и, совсем уж честно, маловероятный… Но других объяснений произошедшего у нас нет».

Далее продолжались разглагольствования автора и информация о похоронах невролога. Мельком пробежавшись по всему этому, я закрыла статью, опустила телефон и, щурясь, посмотрела на солнце, которое поднялось ещё выше. Неожиданно я поняла, что жутко замёрзла. Кутаясь в свой махровый халат, я спешно вернулась обратно в спальню, затворив за собой дверь, залезла в кровать и, греясь под одеялом, переваривала информацию.

Северин сам позавчера сказал мне, что дружил с Илоной. Он же пытался спасти умершего в её отделении неизвестно от чего сотрудника… А через полгода не стало и самой Правкиной. Вообще ничего не понятно…

Я вздохнула. Наверное, бессонница повлияла на способность моего интеллекта разделять главное и второстепенное, так как думать ещё и о той истории явно лишнее. Того и гляди, Северина начну в чем-нибудь подозревать. Я неожиданно вздрогнула, вспомнив жуткое чувство, вызванное им в конце нашего краткого последнего разговора.

Нет, так не пойдёт. Я точно схожу с ума.

Нащупав рядом с собой на кровати круглый пузырёк, я открыла его, вынула таблетку и откусила от неё половину. «Чтобы поспать… хотя б до обеда… иначе чокнусь…»

Предвкушая знаковое чувство расслабления, я откинулась на подушку. Образы, стоявшие перед глазами, начали потихоньку расплываться.

И хорошо. Они подождут. Пока что у меня есть чёткое определение, с кем я точно хочу поговорить. А дальше — всё остальное. Если будет для этого время… и силы.

Глава 42

Проснувшись в обед, я доела заказанные вчера суши (не было настроения и желания готовить), села в «Ауди» и отправилась в Зелёные Холмы. День стоял ясный, погожий. Даже на улице потеплело до двадцати одного градуса — лето, наконец, возымело совесть и вспомнило, что оно не должно косить под октябрь. Солнце, высоко стоящее в голубом, без единого облачка, небе, освещало поляны, леса и крыши домов поселений, играло бликами на проезжавших рядом автомобилях — глянцевых легковых и неотесанных грузовых. Движение на загородном шоссе даже днём сегодня было оживлённым — в пятницу, в конце рабочей недели многие москвичи, устав от городского смога, шума и трудовых будней, уезжали на дачи, предвкушая отдых на свежем воздухе, к тому же теперь при отличной погоде. А к радости коренных жителей близлежащих городков (таких же, как я, Тим и Антон), что возвращались домой, добавлялось и удовольствие от предстоящей встречи с родными. К вечеру количество таких счастливчиков возрастёт, и появятся, как всегда, заторы.

Но я больше не принадлежала к их числу. Вообще, мне было не до веселья. Под звучащую из проигрывателя композицию «Пой со мной» Джиос & Визави & SEROVSKII, минорный мотив которой соответствовал моему паршивому настроению, я представляла, как всё сейчас могло быть иначе, останься Марго в живых. Я ехала бы не одна, а с друзьями и не в сторону посёлка, где умер Антон, а в Красногорск. В машине играло бы что-нибудь веселое и лёгкое, «для расслабона» — новый трек группы Serebro «Между нами любовь», который понравился Марго и демонстративно не понравился Тиму, «Firework» Кэти Перри. Либо же более замысловатые хиты групп ДиО. фильмы, ABBA, Nirvana и Nautilus Pompilius, которые были не против послушать оба супруга (правда, последние две в основном нравились Тиму). Как часто Тим и Марго спорили! Но никогда их взаимные подколы не перерастали в настоящие ссоры. Больше этого не услышит никто… Лишь эхо их смешливых разговоров навсегда останется звучать во вселенной, в вечности, куда они сгинули. Ведь когда один уходит из пары — она умирает.

Чувство неверия в произошедшее и невозможность его принятия до конца терзало меня так же, как после смерти Антона. Ну не могла яркая, добрая и жизнерадостная Марго на самом деле умереть, как бы ни показали тогда в подвале обратное мои глаза и уши. Ни один здравомыслящий человек не смог бы взять и сразу принять такой факт, как истину, это просто ошибка, абсурд…

Бедный Тим, наверное, думал также. Мой друг, всегда предпочитающий быть в центре событий, а одиночеству — компанию любого, даже малознакомого человека, после смерти жены выбрал уединение в пустой квартире. Вчера вечером мы недолго поговорили по телефону, но разговор едва ли сходил с темы расследования. Лишь в самом начале, когда он спросил меня о самочувствии, я, промямлив какую-то дежурную фразу, стыдливо поинтересовалась у него о том же в ответ, коря себя, что не успела сделать это первой и что после пролитых в салоне «Ровного» слёз я снова замкнулась в себе. Представляла, как Тим одиноко томится на восьмом этаже их с Марго «двушки» средь «постоянного бардака» (так они со смехом говорили про своё убежище), которого стало за эти два дня ещё больше, и множества вещей, напоминающихо некогда счастливой семейной жизни. Я чувствовала себя жуткой эгоисткой, потому что не нахожусь сейчас с Тимом и не поддерживаю его так, как он меня после смерти Антона.

Наперекор упрекам совести летел робкий голосок оправдания.

«Но ведь Тим сам захотел побыть один», — пищал он, сгибаясь, как не принёсший домашнее задание ученик под строгим, осуждающим взглядом учителя. Однако он не мог заглушить моих воспоминаний о том, как я, совершенно опустошенная, сходила с ума от горя и мучительной тоски в нашей наполовину осиротевшей квартире в Коммунарке, как со слезами, напившись, убирала вещи Антона. О том, как после его потери и похорон неделю лежала на кровати в своей детской спальне в Красногорске, а Марго, Тим и папа поддерживали меня и как мне было бы невыносимо тогда остаться одной.

«А ты пой со мной, моя малая вновь, ты мой алкоголь, что попадёт в кровь…»

Послеполуденное солнце, ослепительно-яркое, проникало в салон автомобиля сквозь пыльные, немытые окна, и свет лучей, преломляясь, рассеивался на матовую мутную дымку. Впереди, на разделяющей широкое изумрудное поле дороге, на почтенном расстоянии друг от друга неслись машины. Я пожалела, что из-за их скопления сейчас нельзя развить большую скорость. На миг мне представилось, как это бы выглядело свысока: тянущаяся разноцветная гусеница, которая перемещалась всё дальше, подтягиваясь сзади вперёд, минуя просторный зелёный луг.

«Мы летали в небесах, и в твоих словах слышал ноты этой песни, ну где же я…»

Нажатием кнопки я открыла окно. В салон просочилась струя свежего ветерка и вместе с ней — шумы дороги.

Меня охватило привычное чувство расслабленности — как будто я тоже возвращаюсь домой, к папе. Несмотря на годы, прожитые в огромном динамичном мегаполисе, я, родившаяся и выросшая в Подмосковье, почти что в деревне, больше тяготела к природе и загородной тиши.

«За руку по друзьям тонули в этом дыме, любили серый безумный мир…»

Моя рука потянулась к проигрывателю, а пальцы нажали на паузу. Неизвестно почему, песня действовала на меня сильнее, чем я ожидала, хоть я и не могла этого объяснить.

«Чем там закончится третий куплет?»

В обед, перед тем, как уехать, я тоже написала Тиму. Я ведь спросила у него, всё ли в порядке. Тупой вопрос, учитывая обстоятельства… Кстати, он прислал одобряющий смайлик.

Проехав в тишине ещё несколько километров, я оказалась под густыми тенями лесных деревьев и по левую сторону заметила среди чёрно-белых стволов берёз заброшенные на вид памятники и ржавые ограды могил. Здесь было старое кладбище.

Я опять подумала об Антоне и Марго. Затем — о себе и Тиме.

«И такое проходит. Даже такое. Может быть… легче думать, что на всё есть своя причина. Почему так случается», — вспомнились мне слова папы. Хоть он и вёл себя иногда как полный придурок, но в моменты, когда это требовалось, не забывал демонстрировать свою истинную мудрость.

В том, что выжили не они, а именно мы, нет ни их вины, ни нашей заслуги. Просто так получилось. Всего один миг, одна случайность — и на месте своих супругов с лёгкостью мог бы оказаться один из нас.

В какой-то степени я и Тим тоже наполовину умерли. Все наши совместные мечты, желания и планы на будущее с любимыми канули в небытие вместе с их гибелью. Очередное воспоминание пронзило новым уколом боли. Марго ведь хотела ребёнка — а теперь этому уже не суждено было сбыться.

Погост остался позади, уступив место хвойному лесу. В салон моей «Ауди» проник, смешиваясь с остатками яблочного освежителя воздуха и бензиновых выхлопов, запах смолы.

Решив, что хуже уже не будет, я снова включила магнитолу.

«… Я сказал по новой, а ты не верила мне…»

Как и я тебе, папа.

«И такое проходит…»

Да, папа, тебе виднее. Ты действительно справился со своей болью — настолько, что смог встретить новую любовь. Наверное, я не вправе тебя осуждать. Я даже снова начну посещать наши семейные сборища.

«Пусть всё это будет в голове — неприятный сон».

Но про себя ничего сейчас загадывать не хочу.

«Больше, чем соло, вот тебе моя рука,

У нас с тобой одна радиоволна».

И Лена пусть этого не делает. Надеюсь, она всё же перейдёт в «Нью Фарм» — от греха подальше. После всего, что случилось в нашем НИИ, в другой компании, и правда, кажется безопаснее… Я ведь жалею, что так и не поговорила с ней после той ссоры. Тем более, когда вернулась с задания… На многие вещи теперь смотришь иначе. Как только мне разрешат, я обязательно свяжусь со всеми родными.

Но, как бы то ни было, я никогда не забуду твой взгляд, папа, с которым ты подошёл к могиле мамы в день похорон. Она ведь покоится на том же кладбище, что и мой муж…

У Антона хотя бы осталась могила, куда я могу приходить. Его последний приют. Место, призванное чтить его память. А у Тима не будет и этой возможности.

Мне снова стало неловко. Я даже не спрашивала у него, будет ли с Марго хоть какое-нибудь прощание и нужна ли в этом моя помощь. Но если представить, что да — с местом того же памятника возникнут противоречия, так как все её родственники, помимо мужа, проживали в Красноборске и Архангельске.

В потоке машин я выехала из леса на солнце и неожиданно улыбнулась. Возможно, улыбка была защитной реакцией на произошедшее в общем — но вызвала её мысль, что Марго бы, скорей всего, вообще предпочла после смерти не тлеть в земле. А может, я представила это, потому что подруга действительно казалась слишком лёгкой, слишком воздушной для того, чтобы, умерев, представлять собой безжизненный труп. В итоге всё и сложилось так, что она избавила близких от тяжести его созерцания и привязанности к месту упокоения.

«Чёртовы сложности», — сказала бы Марго, ухмыляясь непринужденно и бодро, как всегда. — Я лучше запомнюсь живой».

Я усмехнулась, всхлипывая и часто моргая, чтобы смахнуть слёзы, и замерла, увидев перед собой в лобовое стекло огромное синее небо. Оказывается, я подъехала к началу спуска с горы. Другие автомобили уже съехали ниже, поэтому ничто не загораживало мне обзор бескрайних небес. Задержав на них взор настолько, чтобы представить, как Марго растворяется в них, я заметила в глубокой лазури поднимающуюся вверх птицу, каждый взмах крыльев которой уносил её дальше и дальше.

Как будто это была она.

И почему я в последнее время часто обращаю внимание на птиц…?

Но в этот момент я всё же почувствовала, как тяжёлый ком на душе стал на самую чуточку легче.

Я подъехала к последнему дому на улочке, за которым начиналось (я вздрогнула) пустынное поле, и припарковалась на обочине рядом с высоким, дощатым, выкрашенным в жёлтый цвет забором. В глаза бросилось, что напротив, на другой стороне дороги, на месте отсутствующего дома, стоит бордовый «Лексус LX 570». Выйдя из «Ауди» и поравнявшись с вишневым деревом по левую сторону от деревянной калитки, я ещё раз поглядела на развёрнутый ко мне багажником незнакомый автомобиль. Не факт, что гости сейчас именно у матери Вали. Может, хозяин «Лексуса» приехал к кому-то из её соседей?

Соблюдая вежливость, я постучалась. Затем, выждав, ещё.

— Есть кто-нибудь? — не выдержав, погромче крикнула я.

Чёрт. Может, я слишком рано? Да, Валя говорил, что мама всегда уезжает на дачу в пятницу ещё до обеда, но с чего я взяла, что Инна Алексеевна обязательно будет здесь? Она ведь могла решить приехать попозже, потому что, например, навещала сына. Или вообще заняться на выходных работой — самолично присутствовать на организации какого-нибудь праздника. Хотя у меня сложилось впечатление, что в данной работе ей нравится лишь должность главы агенства и получаемая прибыль: с образом креативной ведущей мероприятий у Мальковой было столь же общего, сколько у Тима с образом послушного тихони, краснеющего от любого намёка на пошлость.

С неспокойной совестью я, изловчившись, просунула пальцы за узкие доски к железному крючку, на который изнутри закрывалась калитка, подцепила тот и потянула вверх. Не с первой попытки, но мне удалось освободить его из удерживающего кольца, после чего я уже беспрепятственно отворила калитку и, скрепя сердце, проникла на участок. Здесь было тихо. Посмотрев в сторону одноэтажной бани, рядом с которой золотились на солнце вишневые и грушевые деревья, я устремилась по небольшой дорожке к ближайшей боковой лестнице высоченного крыльца, утопающего в цветах. Растения полыхали разноцветным великолепием в клумбах перед ним, и тех, что свисали из всюду подвешенных кашпо. Доски скрипели под моими ногами, когда я по ним приблизилась к незатейливой, выкрашенной в салатовый цвет входной двери. Я постучалась в неё и принялась ждать.

В это время мои уши уловили тихий шум проезжающего мимо дачи автомобиля. Почувствовав вялое беспокойство насчёт аккуратности водителя относительно моей стоящей на обочине «Ауди», я приготовилась вновь занести руку для стука, и тут дверь отворилась. На пороге стояла мать Вали Малькова, изумлённо взирая на меня снизу вверх ярко-голубыми глазами. Очков на Инне Алексеевне сейчас не было. В мочках ушей, видневшихся из-под распущенных, ниспадающих до плеч платиновых прядей волос, просматривались массивные золотые серьги. Парочка таких же увесистых перстней украшала и её тонкие пальцы с короткими, отполированными и покрытыми нежно-розовым лаком ногтями — ими она придерживала серую кружевную шаль, в которую куталась, набросив поверх простого синего платья в мелкий белый горошек.

— Екатерина Семёновна? — молодой девчоночий голос, прозвучавший из её напомаженного рта, выражал крайнее удивление. От поднятых вверх идеально выщипанных бровей на гладком лбу Мальковой показались морщины. — Чем обязана? Что-то случилось? Что-то с Валей?

— Нет, нет, Инна Алексеевна, с ним всё нормально, — поспешила заверить её я. — То есть он пока что в больнице, но его скоро выпишут. Да…

Я побоялась, что немолодая дама узрит в моем голосе предательскую фальшь: на самом деле я понятия не имела точную дату выписки Вали, потому что в интересах следствия не могла сейчас ни с кем общаться. Тем более с ним, всё ещё одним из подозреваемых.

— Уф, ясно. А то уже напугали, — в голосе послышалось облегчение. — Но в таком случае что случилось?

— Ничего. Я… я просто приехала поговорить. Понимаете, Инна Алексеевна…

Мне вдруг стало неудобно от представления того, как я, должно быть, выгляжу в глазах немолодой женщины: коллега сына, отчасти виноватая в получении им травм, вдруг сваливается как снег на голову и просит поговорить, не зная, о чём. Я запоздало спохватилась, что надо было привезти хоть какой-нибудь торт, тогда бы сейчас не выглядела так глупо. И в самом деле, я, поглощённая переживаниями, начисто забыла о гостинце. Чёрт…

Я уже открыла рот, чтобы спросить Инну Алексеевну о нахождении ближайшего самого приличного магазина, но вдруг её лицо расплылось в улыбке — так неожиданно, что я напугалась.

— Конечно! Тогда понимаю. Входите, входите.

И не успела я опомниться, как была втащена в помещение проворной и цепкой наманикюренной ручкой.

— Проходите, садитесь, дорогая. Обувь можно оставить на коврике у двери. Я как раз подогрела хот-доги и булочки с сахаром, ещё не успели остыть…

Бросив белые мокасины около порога, я прошла по устланными пестрыми лоскутными коврами половицам через центр прямоугольной комнаты-кухни. Затем мимо ведущей вглубь жилища белой двери направо, к обеденному столу у окна. Там, на его клеёнке с изображением ирис, громоздились тарелки, обильно заполненные выпечкой.

— Душенька, вы не волнуйтесь. Присаживаетесь!

Поняв, что выдаю внутреннее беспокойство, я постаралась принять непроницаемый вид и, сохраняя его подобие, уселась на один из деревянных стульев — тот, что ближе к краю (мои ушибленные колени при сгибании отозвались приглушенной болью). Мама Вали моментально поставила передо мной тарелку, а затем, пока я разглядывала кухонный гарнитур орехового цвета, метнулась к газовой плите за чайником и спустя мгновение принесла дымящуюся кружку. Я почувствовала дивный, чуть терпкий аромат.

— Настоящий цейлонский чай, — гордо заявила она, усаживаясь напротив со своей кружкой. Взяв себе пирожок, она указала им на блюдо. — Берите-берите. Тут вот ещё рядом варенье.

Я только сейчас приметила рядом с чашками три наполненные вазочки.

— Вот с персиковым, а вот — с черничным. А здесь — из жимолости, нашей садовой. Валечка собирал, кстати. Она хорошо помогает снизить давление, что мне как раз кстати… Вы не голодны? Может, хотите еду посущественнее? У меня ещё супчик куриный есть и тефтельки на пару. Валечке каждый день обед собираю в больницу, но всё равно дома много чего остаётся. Не унесёшь ведь…

Глаза Инны Алексеевны светились искренней, даже маниакальной заботой. Интересно, мечтал ли Валя когда-нибудь выскочить из-под опеки мамы? Хотя вряд ли. Судя по нему — его всё устраивает.

— Ох, нет, спасибо. Я только булочку с чаем.

В подтверждение слов я взяла ближайшую с тарелки и откусила. Сдоба и впрямь была вкусной, в меру сладкой, а тесто — пышным.

— Хорошо. А вареньице вы, может быть, уже пробовали? Валя рассказывал мне, что вы его навещали. Вот забыла спросить, угощал ли он? Я ему тогда передавала…

— Ээ… я… — так как мой рот был забит выпечкой, я неопределённо кивнула и отхлебнула чай. Он почему-то странно горчил.

— Ой, как здорово!

— Инна Алексеевна, — проглотив кусок, я посмотрела на мать Валентина. — Вы снимали день рождения Гаврилюка… Петра Владимировича, нашего шефа, на камеру?

— Что? Вы… — Голубые глаза на молодящемся лице изумлённо расширились, застыв. На какое-то мгновение Малькова стала похожа на куклу. Учитывая недавний опыт общения с людьми, превращённых в роботов в подвале НИИ, от такой ассоциации мне стало жутко. Только когда в глазах собеседницы зажглась искра понимания и она снова «включилась», я почувствовала себя лучше.

— Ах, день рождения Валечки. Да, каждый праздник его я постоянно снимаю — с тех пор, как ему исполнился годик. Старая материнская привычка! — нырнув ложкой в сахарницу, Инна Алексеевна опустила «добычу» в свою кружку и принялась методично размешивать. Я заметила на безымянном пальце женщины золотое кольцо с рубином, обрамлённым мелкими бриллиантами. — Вы так спросили про шефа, и я удивилась. Нет! Я никогда не снимаю мероприятия посторонних людей. В агенстве, спасибо, этим занимаются специально обученные люди, ха-ха… А у моего сына на это есть я, то есть мама.

— Да, это хорошо… Понятно…

— А почему вы решили об этом спросить? — женщина вновь посерьёзнела, перестав помешивать ложкой чай. — Это как-то связано с… О Боже, вы хотели поговорить о том, не попало ли на видео то, что тогда… это… случилось… Простите, конечно, нет. Я вечером после поздравления уже ничего не снимала… нет, нет, нет…

— Нет, не об этом, — слишком быстро обрубила я. И, не переведя дух, прибавила, — Инна Алексеевна, вы кому-нибудь с тех пор отдавали камеру? Попользоваться, починить или зачем-то ещё?

— Нет, — женщина поджала губы.

— Точно?

— Да, точно. А к чему…

— Где она у вас хранится?

Мать Вали ещё раз удивлённо посмотрела на меня, но ответила:

— Да тут и хранится, в моей спальне.

— Когда вы в последний раз ею пользовались? Пересматривали ли вы видео с… того дня?

Инна Алексеевна покачала головой.

— Нет, с тех пор, как… ну, с того дня я вообще её не трогала. И ничего не пересматривала. Из-за того, что произошло с Антоном Сергеевичем в тот вечер… простите, что об этом я говорю, из-за этого я была сама не своя и Валечка тоже. Шок, да ещё виноватыми себя чувствовали. Это ведь я им про поле за нашим участком рассказала, где у местных мальчишек постоянно матчи футбольные. И про аварию не знали, хотя могли бы, рядом с домом-то нашим гиблое место, вот ужас! Мы ведь тогда утром приехали, после урагана с дождём, подвезли нас. Генератор свой есть, включается автоматически. Если и вырубало чего, этого мы не застали. Да и у многих в посёлке он есть, насколько я знаю.

Новое напоминание о том, что рядом находится место смерти моего мужа, вызвало дрожь.

— Я и следователю этому, накачанному, прилизанному, всё также сказала. Валечка-то едва говорить мог от чувства вины и место на поле показывать тоже. Так он ещё на него наседал! А Валя, вообще-то, герой. В ту ночь именно он позвонил в службу и, пока их ждали, сторожил, чтобы больше никто не зашёл на смертельно опасный участок земли. Сам бледный весь, но такой решительный! В армии не служил, спасли его с Пашей, но думаю, он бы там всё-таки справился. Выдержкой он в отца пошёл и храбростью тоже. Я сама не такая… Помню, в ту ночь плакала и порывалась Вале пирожков принести, успокоить — а он не хотел. Сиди, говорит, мама, дома. Мальчик мой! Так за него беспокоилась. И представляете, всё это следователю рассказала, а он даже глазом не повёл и пирожки мои есть не стал. Ишь какой! Стрелков или Стрельцов — как там его фамилия…

— Да… Валя молодец, — поняв, что от незаметно застрявшего в горле кома говорю хрипло, я прокашлялась. — Инна Алексеевна, посмотрите, пожалуйста, здесь ли камера?

— Ой, точно! — она встала со стула. — Я отвлеклась. Сейчас принесу.

В её отсутствие я молча пила чай, доедая булочку и думая, что матери на самом деле далеко не всё знают о своих детях. Да и не только они — порою жены серийных убийц долгие годы живут с добрым, любящим, как кажется им, примерным супругом. И в каком шоке они пребывают, когда правда вскрывается. У одного человека много граней…

— Вот, душенька, — Инна Алексеевна вернулась, подойдя ко мне с камерой. Я взяла чёрную «Canon Legria HF G25» и с некоторой опаской повертела.

— Недешевая, — вырвалось у меня.

— Знаю. Миша подарил на день рождения, — гордо ответила Малькова. Я заметила, что теперь на ней были очки. — Миша — Михаил Филин, брат Валечки по отцу. Сынок обычно скрывает от коллег родство с Пашей и его семьёй, не хочет выделяться. Но перед вами раскрылся — об этом он мне поведал! Конечно, ведь вы, Екатерина Семёновна, заслуживаете доверия моего сына, — мать Вали приблизила камеру к себе. — Вот здесь она включается… если там ещё остался заряд. В тот день… точнее, ночь, — говорила она, пока я ожидаласмены логотип на загоревшемся экране, — я была в таком ужасе, что не помнила, где её оставила. Потом, как все уехали, легла спать, а на следующий день во время уборки камеру просто в комод у себя в спальне положила и с тех пор не забирала. Не думала о ней и не вспоминала, а то так бы домой увезти надо.

Я быстро пролистала видеофайлы. Действительно, последними были записи с первого июля. Отыскав по времени нужный, я, скрепя сердце, включила его без звука, промотала до середины и поняла: это тот самый, что я видела на найденной камере в тайной лаборатории. Файл был явно скачан отсюда.

Я принялась мучительно вспоминать, как выглядела видеокамера в подвале, безвозвратно утерянная при взрыве вместе с Марго и её телефоном, на котором хранились все снимки. Но пытки собственной памяти ни к чему не привели — в тот момент я находилась в таком состоянии, что мне было не до запоминания ни марки камеры, ни её внешнего вида.

— Спасибо, — я выключила камеру и отложила её. — Всё, что меня интересовало, я посмотрела.

— Екатерина Семёновна, дорогая, примите и мои соболезнования. Если бы вы знали, как…

— Инна Алексеевна, спасибо. Давайте просто… не будем об этом. Правда, — у меня разболелась голова. — У меня есть к вам ещё вопросы.

— Конечно, конечно, задавайте. Я с удовольствием помогу вам всем, чем смогу. Вы всегда были добры к Валечке, и он недаром спасал вас там, куда вы полезли. Он очень хороший человек и к вам относился с невероятным почтением.

Инна Алексеевна достала из шкафчика небольшую красную коробку, водрузила её на стол и открыла. Моему взору предстали лежавшие в ней конфеты ручной работы — разных цветов и форм, с цукатами и без, но все, как на подбор, очень красивые и, несомненно, дорогие. Коробка наполовину уже была пустой.

— Угощайтесь. Очень вкусные. Признаюсь, я ужасная сладкоежка. Оттого и полнею. Не судьба мне была сохранить девичью фигуру, ха-ха… А ведь могла бы ещё быть в форме. Не такая уж я старая, всего-то пятьдесят шесть!

Я невольно улыбнулась. Когда присутствует самоирония, это на самом деле похвально.

Дама отправила в рот украшенную синими цукатами конфету в белом шоколаде в виде сердечка.

— Паша, то есть Павел Матвеевич Филин, отец Вали, говорил, что я «достаточно молода в своём возрасте». В последний раз я виделась с ним за месяц до его смерти, мне было пятьдесят один. Жаль Пашу, конечно. Светлый ум, деловая хватка и чертовское обаяние — в этом был весь он. Нет, вы не подумайте, что речь сейчас пойдёт об очередной великой любви или о воспоминаниях о нашем романе, нет-нет. Уж простите, что я рассказываю, но раз затронули эту тему, то я скажу — у нас не было ничего, кроме одной ночи в гостинице, где я служила горничной, а он отдыхал в номере после конференции. Я в ту пору была красивой, молодой — всего-то двадцать четыре. Принесла ему выпить, потом он предложил остаться с ним. Шикарный харизматичный мужчина, да ещё и меня угостил шампанским. Я не смогла устоять… Когда я забеременела и родила Валю, то разыскала его. Не сразу решилась обратиться, конечно, но всё же я это сделала. Он сына признал и стал нам помогать. Всю жизнь, считай, обеспечивал. Купил нам квартиру, дачу, мне — машину и бизнес, Вале оплатил учебу, да ещё и так содержал. Замуж потом я не вышла, но не жалела об этом, для меня главным мужчиной и любовью жизни всегда оставался сын.

Я кивнула, терпеливо слушая рассказ дамы.

— Растила его одна, хоть и с хорошей финансовой помощью. Паша замужество не предлагал, но мне бы этого и не очень хотелось. Он бабником, знаете, был тем ещё. Женщины для него — способ развлечения. Красив, умён, при деньгах — понимаете, проблем у него с противоположным полом не было. Но в отношения предпочитал не вступать. За всю жизнь Паши только раз одной модели удалось женить его на себе, Каролине. Известная такая была советская модель, по заграницам даже каталась, в Европу. Не знаю, чем она его взяла — наверное, хитрой была и хваткой, если уж в ЗАГС затащила такого, как Паша. На фото её видела: волосы золотистые, ноги от ушей — красотка, да всё себе ещё чего-то приделывала. Детей ему родила старших — дочь, через два года сына. А потом после родов давай опять тело своё совершенствовать. В итоге и померла из-за осложнений на какой-то пластической операции, детей маленьких оставила без матери. Мише-то, младшему, всего два или три года было. Старшей — поболее… Ох, и не дружили же они! Паша рассказывал. Вика постоянно норовила брата обидеть, вечно ревновала отца к нему. Очень мерзкой была, из-за неё Паша не приводил Валю в свой дом. Да и вообще, у него отношение к детям какое-то…

Она пожала плечами и взяла ещё одну конфету.

— Он ведь всегда обеспеченным был — ещё до того, как в девяностые поднялся на акциях, а затем в РАМН вступил. Сказал, что от родителей ему достались некие богатства, за продажу которых ему приходили баснословные деньги. Его предки были большевиками и во времена революции, вероятно, могли награбить… В общем, дети его от рождения ни в чем не нуждались. Баловал их безмерно. Гувернанток нанял, педагогов — в этом плане всё хорошо. Но как отец был… несколько отстранённым. Иногда складывалось впечатление, что дети это способ его самоутверждения, и ценит он их только по достижениям. У кого больше способностей и успехов, тому и больше внимания. Потому из троих Паша всегда выделял Мишу — ведь он вундеркинд, а Валя и Вика такими не были, хотя мой сын тоже умный, намного умнее, чем кажется, да… Миша полностью соответствовал представлению Паши об идеальном ребёнке. Всё, что ни закончил — то с отличием, где бы ни участвовал — награды и призовые места. Но и требовал он всегда от него многого, диктовал свои условия. Мне показалось, Миша после смерти отца даже вздохнул свободно.

Инна Алексеевна указала на конфеты.

— Это, кстати, он привёз две недели назад. А на восьмоемарта вот что, кстати, дарил, баловник! — она повертела ладонью, на пальце которой красовалось кольцо с рубином. — Не снимается уже совсем, пальцы-то увеличились… Мы с Мишей неплохо общаемся. Знаете, дорогая, а я приятно удивилась, когда познакомилась с ним. Он мне ведь представлялся таким же заносчивым и наглым, как его сестра, с таким же воспитанием — но нет, спокойный, хороший парень. Если и чуточку высокомерный, то это нормально, учитывая его положение, ум и заслуги. Мы с ним особенно подружились после смерти его жены, Илоны. Мальчик тогда был совершенно подавленным, так он не выглядел, даже когда его отец и сестра погибли. Да, Валя остался единственным родным человеком Миши. Но вообще Миша всегда хорошо к нему относился. Как к настоящему родственнику. Пожалуй, один из всех Филиных…

— Валя хорошо знал Илону?

«Последним её в живых видел Валя. С ним она общалась за несколько часов до смерти… они просто болтали по-дружески».

— Илону? — женщина рассеянно заправила за ухо платиновую прядь. — Я бы не сказала. Сама я вообще её вживую не видела. Паша рассказывал про неё. Ещё когда они с Мишей только встречались, он так пристально изучал биографию избранницы сына! Не хотел впускать в семью неподходящую партию. Потом ещё собеседования ей устраивал, ха-ха… Но она молодец, прошла испытания. А Валя, если с ней и общался, то поверхностно. Он с братом-то единокровным при жизни Паши виделся не так часто. Как и с ним самим, кстати. В последние годы жизни он, видимо, дал слабину, и начал прогибаться под дочу, которая была против ещё одного брата. Мишу-то еле терпела. А может, не хотел лишних конфликтов между своими детьми. Он такого терпеть не мог. Миша и Вика это давно усвоили и потому при нём никогда не ругались. Да, останься дочь Паши жива, они бы с братом долго имущество по судам делили! А Паша ведь страдал из-за неё. Она, говорит, в открытую мне заявляла, что ждёт моей смерти. А сколько в подростковом возрасте крови попортила! Я безумно радовалась, что мой Валечка не такой. А знаете, Екатерина Семёновна, ещё что ужас? Вика однажды пьяная села за руль и человека сбила. Паша её тогда откупил, но как он волновался! Пришёл — думала, инфаркт его хватит! Он постоянно ведь ко мне выговориться ходил и пирожки с удовольствием кушал. Никто его больше не понимал, так как я. Все его деловые партнеры, подчинённые и даже собственные дети. Впрочем, в последнем случае сам был виноват — не пытался найти подход.

Инна Алексеевна широко зевнула, прикрыв ладонью рот.

— Что-то спать захотелось…

— Валя не таил обид за семью отца? — поинтересовалась я.

— Что вы! Ни разу, хотя мог бы. Сын мой добрейший человек на земле! А с братом по сей день дружит. Компанию «Филин» целиком Мише оставил, от доли своей отказался. Мне, говорит, мама, и так отец оставил достаточно. Вот какой мой сын! — Малькова зевнула ещё раз. — Да что же такое… наверное, погода виновата. Холод стоял, а сегодня так потеплело резко!

— Инна Алексеевна, вы можете вспомнить, кто посещал вас на даче после первого июля? — решила спросить я даму, пока её вновь не укатило по волнам воспоминаний в далекое или не очень далекое прошлое.

— А? — она посмотрела на меня из-под сползающих очков помутневшими глазами. — С первого… а сейчас двадцать первое… Сейчас подумаю. Валя, конечно, каждые выходные здесь. Но вы же про посторонних?

Я кивнула.

— Соседи Никитины, Мирка и Зойка, потом с другого участка соседи, Афанасьевы… ааа, продавщица местная, Надя. Миша ещё, конечно. А-а и Настенька, с вашего НИИ, Валина коллега, такая с белой косой. Вместе с другим мужчиной… ааа, ох, кто же он был… тоже у вас работает, только в больнице. Здоровенный такой, старый… А! Из реанимации.

— Северин?

— Может быть. Вроде всё… А! И Вали начальник, урод, которого вы вот поймали — Андрей Петрович. Точ… Точнаааа, — Инна Алексеевна, прикрыв рот, широко зевнула. — Как я могла про него забыть? Приезжал насчёт юбилея тещи договариваться. Я тогда не знала ещё, какой он козёл, а то бы…

— Когда он у вас был?

— Да когда… Неделю назад, наверное. Аа, был холод ещё совсем. Да. Мы с ним также вот тут, за столом, посидели и всё обговорили, а потом он уехал.

— Во время пребывания в вашем доме он постоянно был у вас на виду? Никуда не отлучался?

— Ээ… Дорогая, вы у меня такими вещами интересуетесь, что я даже не запоминаю. Выходил вроде в туалет. Он в доме, как и ванная. Я ему показала, где. Тут не потеряешься, тут комнат-то! Эта, моя спальня и ещё спальня Валечки.

— Попытайтесь вспомнить, пожалуйста, это важно.

— Ладно, ладно. Ааа… Мне же тогда сынок позвонил. Поговорили с ним несколько минут — начали, когда Андрей Петрович только ушёл в уборную, и закончили, его ещё не было. Я стала дальше блины печь, и вот потом он пришёл. Вроде… сказал про расстройство кишечника что-то, не уверена, не помню. И… и всё.

— Спасибо. Вы очень мне помогли.

— Да? А… чем?

Я заколебалась. Судя по виду Мальковой, она действительно не замешана ни в каких криминальных делах, как и её сын, и мне не хотелось говорить ей про видео и то, что на нём.

— В лабиринте, внизу, я нашла видеофайлы с вашей камеры. Вероятно, Цих позаимствовал их, когда выходил под предлогом в туалет. А сделал это с целью подставить вас с Валей.

Мать Валентина опешила. Её осоловелый взгляд даже прояснился.

— Вот какой негодяй! Как хорошо, вы его поймали! Может дать вам ещё камеру, найти его отпечатки? А хотя нет, только дурак бы их после этого не стёр…

Минуты две ещё она продолжала костерить Циха. Потом мы плавно перешли к обсуждению наших злоключений в подвале и самоотверженной роли, которую в них сыграл Валя. Когда Инна Алексеевна снова принялась хвалить сына, простодушно и восторженно осыпая его словесными почестями, я окончательно поняла, что данную женщину не в чем винить. Даже в чрезмерной заботе о своём сыне.

Когда я уходила, мать Вали, уже порядком сонная и уставшая сказала:

— А вы… действительно такая, как рассказывал Валечка. Надеюсь… скоро увидимся. И ещё… Жаль всё-таки девушку эту… которая с вами была на празднике. Маргаритой которую звали. Она мне понравилась, тааак во всём помогала и тааакаявесёлая. Я бы взяла её в агенство. Простите, что постоянно зеваю. Почему-то спать очень хочется. Может, всему виной смена погодных условий…

Глава 43

Налево, значит направо. Затем… затем направо, значит налево. Дальше…? Налево?

Карта-ключ тряслась в моих руках, когда я вставляла её в очередной электронный замок. Снова и снова. Дверь — щелчок — трепет ожидания, приправленный нетерпеливым страхом — писк открывающейся двери. Ноги дрожали, живот то и дело сводило судорогой.

Закусывая нижнюю губу и сдерживая стоны, я торопливо, насколько позволял огромный живот и боль, пересекала пустые бетонные коридоры, слабо освещённые лампами на потолке. Бежала, не озираясь, перед каждым поворотом замирая от страха и ожидая, что оттуда на меня выпрыгнет очередное чудовище или сам Химик, который знает здесь все ходы и выходы и стремится сейчас перехватить меня спереди. Чувство паники, словно волна, накрывало и перед каждой развилкой: я более чем осознавала, что кража у моего тюремщика ключа — невероятная удача, и всё, на что я могу рассчитывать теперь для спасения, это моя память: то, как я запомнила дорогу сюда от отделения реанимации.

Ещё одна развилка. (Я стиснула кулаки и выдохнула). Налево. А здесь… (Главное — спокойно дышать)… Чёрт! Не помню! Налево?

Карта-ключ вновь задвинулась до упора. Щелчок. Пауза. Писк — и путь продлён дальше. Ещё один отрезок, — и осязаемый, и временной — выигранный для жизни…

А что, если этот урод не имел запасного ключа и сейчас надежно замкнут в своём недоресторане, не в силах оттуда выйти? От такой мысли сердце подпрыгнуло в истерической радости аж до щитовидной железы. Одна часть моего разума, отвечающая за здравый смысл, не верила в возможность такого слишком хорошего исхода событий, упорно твердя, что со стороны Химика было бы непредусмотрительной глупостью носить с собой только одну отмычку. Другой его частью, более поддающейся влиянию, овладевала надежда. Что, если действительно случится чудо, и мы с дочкой окажемся на свободе, а этого урода найдут и посадят? Если вообще найдут в этих катакомбах… Хотя еды ему там на какое-то время хватит, да ещё и шампанского. Пусть в последний раз выпьет. Умирать — так красиво.

Ещё одна дверь.

Дыхание сбивалось. Живот болел. Я старалась не думать о том, что удар об него коленом мог как-нибудь повредить ребёнку.

Разве здесь была ещё одна дверь? Не помню… Но делать нечего. Взмах собственной кисти перед глазами, тычок картой в прорезь (почти механический, отработанный за последние секунды) — опять писк — опять временная свобода.

В голове, бешено стукаясь о стенки сосудов, пульсировала кровь.

«Опасная… такие моменты меня заводят…»

Я не видела его лица в момент, когда он произнёс это, но кожей чувствовала его снисходительно-издевательскую ухмылку. Похожее Химик говорил мне и раньше. Я отлично помню, какой липкий ужас вызывали у меня такие слова в первые дни плена, как я опасалась того, что этот подонок сможет сделать со мной, как мужчина с женщиной, находящейся в его полной власти. А он понимал, чего я боюсь, и забавлялся. Но всё изменил однаждый случившийся разговор, во время которого Химик, презрительно сощурив глаза, фыркнул, что похоть — базовый низший инстинкт, возводить в приоритет который способны только животные и уподобленные им представители Homo sapiens, так как их кора головного мозга недостаточно развита для контроля базовых потребностей. После услышанного я поняла — этот урод явно сублимировал свою сексуальную энергию в другое.

По лбу катился холодный пот. Ещё одна дверь…

«А вдруг не подойдёт карта-ключ, и я здесь застряну??»

Отогнав панику, я ткнула (сильнее, чем надо), прямоугольником в углубление и шумно выдохнула от облегчения, едва услышала знакомый щелчок и писк.

Створка с окошком, забранным двойным стеклом и ячеистой сеткой, отъехала влево, пропустив меня дальше. Боль внизу живота полоснула ножом, и я, согнувшись и ухватившись за живот, буквально вывалилась в узкий тёмный коридорчик, расположенный перпендикулярный тому, откуда я пришла. Когда проход за мной с писком автоматически закрылся, я секунд пять, облокотившись о стену, постояла, глубоко дыша и ожидая, пока боль схватки уменьшится, а потом, не раздумывая, приняла решение бежать направо. Изнывая от боли, я сделала несколько шагов и неожиданно оказалась в просторном помещении, которое тут же узнала.

От удивления я застыла на месте. Я находилась в той самой последней секции, которой заканчивался отсек с палатами обреченных подопытных и в которой я неизбежно оказывалась во время каждой вылазки. Секции со встроенной в стену панелью управления, где я тщетно пыталась найти ключ к сравнению и посылала в никуда просьбу о помощи. Секции с единственной дверью по левую сторону — гладкой, белой и необъяснимо пугающей.

Сердце дало перебой. Я снова здесь, в этом коридоре — но теперь у меня есть карта-ключ. Так. Надо рассуждать логически. Поскольку из жилого отсека выхода нет, мне нужно перейти в другой. Рядом — отделение анестезиологи и реаниматологии, и находится оно аккурат в стороне, куда выходит единственная здесь дверь.

В этот момент мне послышался какой-то звук, и пульс мигом подскочил на несколько ударов. Торопливо прислушавшись, не раздаются ли рядом шаги, я решилась на всякий случай оглянуться. Тёмный проём маленького коридора позади меня оставался пустым, но можно ли гарантировать, что во мраке никто не притаился?

Я шла, разрезая вдруг ставший густым и острым от напряжения воздух. Расстояние от меня до белой двери было тонкой, натянутой до предела струной. Чем ближе была цель, тем сильнее меня одолевало желание убежать, но одновременно и странное, непонятное любопытство — так человека, видящего нечто ужасное, приковывает страхом настолько, что он уже не в силах оторваться от отвратительного зрелища.

«Не надо. Не ходи туда! Там нет ничего хорошего!!» — всё громче заходился криком внутренний голос. В ушах стоял шум.

Дверь уже близко. В ней не было ручки, но я уже знала, как действовать. Сбоку в косяке я разглядела вертикальную полосу, окаймленную белой пластиковой облицовкой. Тоже электронный замок…

Может, перейти в другую секцию или вообще для надёжности добежать до той, где жила я? Ещё не поздно ведь… Но я уже занесла руку.

И тут сбоку раздался скрип.

Мне стало совсем жутко. Медленно, не дыша, я повернула голову в сторону неизвестного звука. И увидела, как на дальней стене сама собой открывается створка, скрывающая панель управления.

Так и замерев с поднятой рукой, я смотрела, как оголяются множественные кнопки — до тех пор, пока створка не замерла окончательно.

Что за хрень…

Очередная схватка, настигшая резко и прямо сейчас, заставила меня застонать. На глазах выступили слёзы. Я начала судорожно хватать ртом воздух — как рыба, вытащенная на берег. А в темнеющем от дефицита кислорода головном мозге высвечивались невозмутимые, безапелляционные догадки: нарастающий между схватками интервал и их увеличивающаяся интенсивность могут указывать как раз на начало настоящих родов.

Я громко всхлипнула и тут же зажала рот рукой. Вокруг вновь наступила мёртвая тишина. И тут…

— Отойди от этой двери, Катя.

От испуга я отняла от лица ладони и повернулась к панели управления. Несомненно, звук шёл с её динамика. И это был голос Химика. Даже несмотря на помехи, в нём слышалось, помимо угрозы, волнение.

— Что…? — кривясь от боли, прошептала я, теперь уже массируя ставший каменным живот. Поясница тоже начала невыносимо ныть.

— Стой, где стоишь. Я сейчас за тобой приду. И кстати, эта дверь не ведёт к выходу. Катя, там тупик. Тебе не выбраться отсюда без моего участия. Не трать зря силы, они тебе ещё понадобятся.

— Знаешь, что? Пошёл к чёрту! — простонала я, жалея, что стою слишком далеко от динамика и не могу треснуть по нему кулаком. Впрочем, когда схватка усилилась, мне было уже не до этого: глубоко дыша, я стиснула зубы, чтоб снова не застонать, и дышала.

— Я иду за тобой.

Опомнившись, я поковыляла в обратном направлении. Я знаю, отсюда есть ход в другое отделение, и я дойду до него, даже если придётся миновать несколько секций, дойду до той, в которой была моя палата, а с того отсека точно есть вход в реанимацию, я знаю, я сама именно так проходила туда в свой первый день… Если есть хоть какой-то шанс спасти свою дочь, я должна им воспользоваться, должна добраться до выхода…

С такими мыслями, подбадривая себя, я шла по коридорам, минуя секции и узкие проходы. Перерывы между схватками были ещё достаточно длинными, чтобы в них я, двигаясь быстрее, могла идти всё дальше, до конца. По лбу и спине катился пот, ноги и поясница ныли, грудь нещадно разрывала одышка. Когда становилось хуже, я, чтобы помочь себе, опиралась рукой о стены, молясь, чтоб потемнение в глазах не закончилось потерей сознания. Только бы не упасть, только бы успеть… А что, если Химик заблокировал все двери? (От ужаса я вспотела ещё сильнее). Да нет, ему самому ведь надо везде проходить…

Вот и секция, в которой я жила. Вон и дверь моей прошлой палаты… Я перевела дух. Отлично, пока всё идёт нормально. Так, теперь в левый боковой коридор.

Только бы успеть…

Новая схватка пронзила болью. В голове вспыхнуло, и на мгновение всё вокруг стало красным — весь маленький коридор, ведущий к серой металлической двери, в верхней части которой было окно, с той стороны забранное габионной сеткой. Теперь, подбежав к ней, я без труда различила электронный замок и вставила карту.

Щелчок — и писк. Получилось!

Дрожа, я шагнула внутрь, в царство боли и красных стен.

Страх.

Штативы, пакеты с кровью, красная линия монитора…

Моя беспомощность…

Сейчас здесь было темно. Лишь вдалеке виделся свет — туда я и направлялась. Грудная клетка сжалась так, что дышать я могла только поверхностно. Осторожно и тихо ступая, я двигалась по полутёмному коридору, и неясные очертания шкафов и полочек с инструментами в этой красно-чёрной палитре казались ещё более зловещими. Как ни старалась я не смотреть по сторонам — боковое зрение навязчиво подсовывало фантазии жуткие картины.

Ощущение было таким, будто я прохожу мрачную сюрреалистическую компьютерную игру, вот только я, отнюдь не сидевшая в безопасности по ту сторону монитора, не имела возможностей ни выйти из этой игры, когда надоест, ни поставить её на паузу, ни уйти отдохнуть и выпить чаю, когда станет слишком страшно и напряжённо.

Шлюз, ведущий из «красного» коридора в операционный блок, оказался открытым. Миновав двери, я вышла на свет и, передохнув секунд пять, двинулась дальше, мимо дверей операционных.

Это там, там он лежал, за дверью, его полное тело на столе, и шланг был заполнен кровью!

Усилием мысли я отогнала навязчивое видение, но в горле всё равно пересохло. Я ускорила шаг, стремясь оказаться дальше отсюда.

Живот вне схватки побаливал. Может, я всё же ещё не рожаю? Я мучительно попыталась припомнить, отходила ли у меня в последние дни слизистая пробка, но всё, на чем я сейчас могла сосредоточиться — это на том, чтобы найти выход.

Ещё один шлюз — и вот я в отсеке реанимации. По левую сторону от меня находился зал для пациентов, отделённый от общего коридора по всей его длине стеной, верхняя половина которой была представлена прочными пластиковыми стёклами с перегородками. Оттуда исходило белое стерильное свечение. Меня передернуло — за месяцы, что я жила здесь, обилие белого уже действовало на нервы. Я почти было отвернулась, как тут мой боковой взгляд сфокусировался на какой-то детали за стеклом.

«Не надо, не смотри!»

Но я посмотрела в ту сторону.

И увидела лежавшее на ближайшей, стоящей боком к стене, кровати тело.

Моё собственное тело пробрал холод. Собравшись с духом, я, преодолевая себя, свой ужас и отвращение, подошла поближе и вгляделась в находящуюся за стеклом женщину лет пятидесяти — пятидесяти пяти. Несчастную укрывало бледное, неказистое одеяло; поверх него безжизненно лежали руки, по цвету сравнявшиеся с постельным бельём. Определённо, женщина была жива, но находилась в коме: от вен в её руках отходили трубочки капельниц, на указательном пальце правой руки виднелся пульсоксиметр, на плече — манжетка тонометра, а на обнаженной верхней части груди торчали видимые электроды. Монитор над кроватью мигал, отображая меняющиеся каждую секунду показания жизнедеятельности пациентки. Отходящая от ротового отверстия трубка прямиком вела к аппарату ИВЛ, гофрированный компрессор которого медленно, с шипением поднимался и опускался в прозрачном цилиндре.

Кровь по шлангу, застывший в безмолвном крике череп…

«Уходи! Ты ничем ей не можешь помочь! Неизвестно, что он с ней сделал и во что превратил!»

Мой живот вновь стал болезненно сжиматься.

«Скорее!»

Я ещё раз взглянула на женщину: светлые волосы — некогда, вероятно, ухоженные, сейчас напоминавшие старую мочалку; полное, с обвисшей кожей, лицо. Надеюсь, она хотя бы не мучилась… или не будет больше.

Живот схватило ещё сильнее. Я медленно сделала глубокий вдох и начала выдыхать.

Вдруг кисть руки женщины повернулась — так, что стал заметен безымянный палец. А на нём — приметное кольцо с крупным камнем. Рубином.

Рубином… кольцо из золота… обесцвеченные волосы…

— О Боже, Инна Алексеевна! — выдохнула я.

«Надеюсь, скоро увидимся», — донёсся до меня из того июльского дня девичий, тогда заплетающийся голос Мальковой.

Вот и увиделись.

Те конфеты у неё на даче… Они были отравлены! В них наверняка впрыснули снотворное. Вот почему она тогда резко стала сонливой…

— Инна Алексеевна! — я хотела крикнуть, но связки, одеревеневшие от осознания произошедшей жестокости и ослабленные общей болью, выдали лишь жалкий хрип. — Сейчас…

Меня будто ударили наотмашь. Нет, не может быть. Как он мог и её тоже…

Руки мои суетливо шарили по стёклам, перегородкам, скользили, пытаясь отыскать дверь или хотя бы лазейку, по которой можно проникнуть к матери Вали и попытаться её оттуда вытащить.

Он не мог так поступить с ней, она же… Хотя и он… но всё-таки…

От боли на пике схватки у меня вновь выступили на глазах слёзы, а из горла вырвался жалобный стон. Изнемогая, я остановилась, облокотившись на стекло, и дышала, глядя на кардиомонитор, отображающий сердцебиение мамы Вали. Вдох — четыре сердечных сокращения. Выдох — ещё четыре. По гладкой стеклянной поверхности стекала капля. Наверное, пот с моего лба, что ещё. Господи, как же больно!

Почувствовав хлопок, я от неожиданности вскрикнула — и поняла, что по ногам стекает тёплая жидкость. Я машинально глянула вниз. Кажется, воды светлые. Но их было много, очень много…

Кое-как повернувшись, я двинулась дальше, сгибаясь и держась за живот, вскрикивая от боли через каждый шаг, но заставляя себя идти вперёд, несмотря ни на что — пока моё тело окончательно не сдалось и я не осела на пол.

Вокруг всё плыло. Пол холодный — но бояться застудить себе что-то нет больше смысла. Сейчас отдохну и пойду… О том, чтобы скорее найти выход из лаборатории, уже не могло быть речи. Главное теперь — сосредоточиться на том, что мне предстоит рожать здесь, и постараться, чтобы всё прошло с минимальной травматичностьюдля ребёнка.

Возможно, я рожу в ближайшие минуты. Возможно, прямо здесь, в коридоре реанимационного блока — если не смогу или не успею добраться в другое, более приемлемоедля этого место.

Когда дойдёт до самого рождения, я это почувствую, верно? Должна же почувствовать?

Живот жгло огнём и тянуло. Я запоздало подумала, что стресс и бег, а также удар, вероятно, ускорили процесс родов, а то и дискоординировали.

Вдавливаясь спиной в стену и склонив голову, я стонала, готовая сорваться на крик, и всё, чем я могла помочь себе — это дышать. Я честно старалась, но получалось не очень. Потому что мне было страшно. Страшно, как почти никогда за всё время пребывания здесь. Я мысленно проклинала себя за то, что рискнула бежать именно сейчас, перед тем, как начались роды. Зачем я это сделала? Хотела спасти себя и дочь, а теперь выйдет так, что, наоборот, погубила? Она ведь рождается раньше срока. Что, если она не сможет без должной помощи?

Прости меня, дочка. Видимо, я очень плохая безответственная мать. Сколько я ещё могу причинить тебе зла?

Обстановка вокруг по-прежнему расплывалась — теперь уже от слёз, что застилали глаза. Я торопливо утерлась рукой и осознала, что до сих пор зажимаю в ней карту-ключ.

Сохранить, её нужно сохранить. Иначе Химик изымет её, как только меня найдёт.

Чёрт! Мысль, что он обнаружит меня, теперь кажется радостной. Никогда бы не подумала, что буду когда-нибудь счастлива его приходу.

А если в итоге мы будем лежать в этом зале такими же безжизненными полутрупами, как Инна Алексеевна…

Я постаралась выбросить из головы жуткие представления.

Сохранить, спрятать. Ключевые слова крутились в голове, как мантра.

Надо срочно спрятать карту. Куда?

Мои глаза забегали по сторонам в поисках места. Собраться и размышлять было непросто, учитывая, что тело разрывалось от боли.

Думай. Ну же!

Коридор был пустым. Ни шкафов, ни закутков, как в начале, при входе в блок. Одни стены: бетонная, в которую я сейчас вжималась, и пластиковая, отгораживающая впереди зал. Увы, вернуться к шкафам сил уже не хватит…

Я устало повернулась, привалилась к стене теперь боком и опустила взгляд. Неужели ничего не выйдет? Значит, всё было зря? Нападение на Химика, очередной неудачный побег — и всё для того, чтобы мы с дочкой оказались одни в опасности. Что, если мы и умрём здесь, на этом сером кафеле, рядом с плинтусом?

Тут меня осенило, куда спрятать карту.

Прогоняя тошноту, подступившую с очередной волной боли, я провела рукой по широкому пластмассовому плинтусу цвета запекшейся крови, а затем попыталась поддеть его ногтем. Да! Там есть зазор. Можно попробовать втиснуть эту пластиковую штуковину…

Не без усилий я-таки втиснула прямоугольник за плинтус и попыталась критически оценить надежность тайника. На мой взгляд, получилось заметно — плинтус выпирал. Но с другой стороны, я вижу данный дефект, потому что знаю о нём. А если не знать — можно ли вычислить?

В следующий миг мне уже было не до размышлений. Схватка, стремительно нарастающая, достигла своего предела — и я, ничего не соображая, целиком растворилась в мелькающих перед глазами пламенных кругах, а в ушах стоял собственный крик.

Глава 44

«Отчаянные придурки ЕМАТ’ (созвучно с…:))»

25 апреля 2015

— Марго, Тим, вы скоро будете?

Т: уже выходим из дома, дорогая)) Мы соскучились так же сильно, как вы. Особенно наш весёлый дружок) Чего это он меня, кстати, не ищет?

— Если ты про моего мужа, то он ждёт пока в туалете.

Т: Чего ждёт? Кто бы подержал?)

М: Кать, я уже ударила этого придурка за тебя.

— Благодарю) надеюсь, ему хорошо там досталось.

Т:))))) Катюха, передавай Антону-картону привет! Пишу сюда ещё раз, специально для него, о нашем приезде. Тоха, слышишь?! Не отвлекайтесь там друг на друга, как в прошлый раз, а то нам придётся лезть к вам в окно через крышу. Причём через кухню, а не балкон, потому что если я увижу что-нибудь из ЭТОГО, то, блин, я выколю себе глаза. А потом можете меня добить:)

— Это в какой ещё прошлый раз?!

Т: перед караоке на прошлой неделе. Мы с заей вас ждали так долго, что я отливать бегал за угол. Хотел, конечно, бутылкой воспользоваться, но мне не позволили

М: ну ещё бы! Вот посмотрите, ему лишь бы кому рассказать, чтоб позориться. Считает, это смешно пипец

Т: Ага, и потом Катя с водолазкой выходит. Дома задержалась, переодевалась, потому что на шее засосы)))

— АААААА

А: Тим, я всё читаю. Завидуй молча)) И да — если ты полезешь к нам на балкон с помощью верёвки, то имей в виду, она может не выдержать))

Т: о, дружище! Рад знать, что ты не пропал без вести в унитазе!

А: ну и дурной же ты, Вердин. Если бы я утонул в сортире, у меня было бы одно преимущество.

Т: какое?

А: я бы тебя не увидел!

Мои губы с застывшим на них горьковатым привкусом растянула такая же горькая, пробившаяся сквозь боль от счастливых воспоминаний улыбка. Ещё глоток — и очередной бокал односолодового «Macallan» был осушен до дна. Поморщившись, я вытерла рот тыльной стороной ладони и поставила пустой фужер объёмом в триста пятьдесят миллилитров на низкий стеклянный столик, придвинутый к краю разложенного дивана. Там его уже дожидалась круглая бутылка, золотистой жидкости в которой осталась ровно одна треть.

Сидя на краю дивана, я выпрямила спину, стараясь не покачнуться. Сознание затуманивалось, но взор оставался на удивление чётким. Даже, пожалуй, слишком. В нашей выходящей на восточную сторону гостиной уже начало темнеть, но я различала всё: каждую ворсинку на спинке стоявшего рядом кресла бежево-коричневого оттенка; каждую букву и слово на обложках научных журналов, сваленных на сиденье. Каждую деталь узора на светлых обоях.

И каждый синяк и царапину на вытянутых вперёд руках.

Не поднимая глаз, я вновь ткнула пальцем в экран лежащего на моих коленях старого айфона пятой модели. В связи с множественными поломками (основной сделалась та, из-за которой невозможно было поймать сетевой сигнал) и последующего приобретения более современного собрата этот был «списан» мною два года назад, но сегодня я достала мобильник из нижнего ящика «горки», чтобы снова прочитать переписки.

Я нажала на кругляшок с фото возле названия беседы, и тот немедленно, увеличившись, выскочил на весь экран.

Меня захлестнуло чувство ностальгической горькой тоски. На фотографии мы все вчетвером стояли у окна в гостевой комнате родителей Тима на фоне серых очертаний штор. Я, в чёрной спортивной кофте с белыми вставками и падающими на плечи чёрными волосами, стояла с левого краю и улыбалась искренней, какой-то домашней улыбкой. Две пряди, обрамляющие лицо по бокам, были заметно короче — тогда я отращивала челку. Боже, как давно это было… Рядом со мной — конечно, Антон. Молодой, красивый, с густыми растрёпанными волосами и в свитере с высоким горлом обнимает меня и тоже лучится счастьем. Чуть выше, чем я, но худой и такой же кареглазый (хотя глаза у моего мужа имели более светлый, чем у меня, оттенок, на данном снимке это заметно не было)… Дальше — Марго. Разбросанные по плечам светлые волнистые волосы, веснушки, яркая улыбка и нежно-розовая футболка. А по правому сторону от неё — Тим, такой же кучерявый, небритый и здоровенный. С широкими плечами, в толстовке защитного цвета, он прищуривается, что-то, как обычно, изображая…

Я отстранила телефон и вновь оглядела всех нас — по очереди и снова вместе. Затем, свернув фотографию, бездумно прокрутила старый диалог вниз. Столько разговоров с обсуждениями, приколов… Хоть мы и не были беззаботными, как дети, но всё-таки мы были счастливыми.

Вчетвером. Такими мы навсегда и останемся в этом умершем диалоге, который станет отныне нам памятником.

Я вновь глянула на нашу общую переписку, сама не понимая, что пытаюсь увидеть. Как будто алкогольная дымка обострила также видение реальности, и некоторые вещи, незаметные в повседневных деталях, начали проступать, обретая видимые черты.

Но, возможно, они мне только казались.

Я поймала себя на том, что несколько мгновений назад отложила мобильник в сторону и тупо смотрю на окружающее меня пространство дивана. Я провела рукой по аккуратно постеленному поверх одеяла бежевому шерстяному пледу, затем перевела взгляд на торчащие из него подушки — по привычке я положила их две. Наверное, лучше сегодня останусь спать здесь, а не в спальне. Может, смена обстановки и виски помогут заснуть без снотворного? Пусть на диване, где недавно сидели мы четверо и Тим с Антоном кидались друг в друга пряниками…

Четверо. Двое.

К глазам подступили слёзы. Горло начало сдавливать. Помотав головой, я резко втянула в себя воздух, чтоб успокоиться, и в этот момент услышала в прихожей звонок.

Я встала и направилась к двери, вспоминая, что на кухне, в выключенной полчаса назад духовке, стынет рыбный пирог. Его я испекла, когда вернулась из Зелёных Холмов — Тим написал, что вечером, ближе к девяти, приедет ко мне. И вот, видимо, он.

Посмотрев для достоверности в глазок, я открыла дверь. На пороге стоял мой друг, одетый, несмотря на сегодняшнее потепление, в серый вязаный свитер на пуговицах, который я связала ему в качестве подарка на позапрошлый день рождения, и тёмные джинсы. Круги под глазами на бледном лице выделялись сильнее обычного, щетина заметно отросла, а между бровями прочертилась морщина. Но в глазах Тима всё же светилась теплота и радость от встречи.

— Привет. Я завершил наше дело, — спокойным, с ноткой усталости голосом объявил он, прежде чем я успела что-либо сказать.

Закрыв за собой дверь, Тим снова повернулся ко мне.

— Ряху всё устроило. Осталось только закрыть Звягина, но это уже их работа. В понедельник ещё раз к ним сходим за расчетом… и пока свобода, — он расправил плечи и мягко улыбнулся.

— А… хорошо, — только и смогла выдавить из себя я. — Спасибо.

— Да брось. Ты-то как? — спросил Тим. Я заметила, что он оглядывает меня с участливой заботой. Я запоздало вспомнила, что не накинула хотя бы халат и сейчас стою в домашних шортах и белой, просвечивающей майке без лифчика с оголенными руками, кожу которых покрывали синяки и царапины. Здоровенный синяк на правом предплечье стал заметно светлее, но всё-таки приковывал к себе внимание. В довершение всего глаза, вероятно, уже выдавали опьянение.

— Спасибо, вроде нормально, — с нарочитой беспечностью (прозвучало ужасно наигранно) произнесла я, пытаясь пригладить рукой выбившуюся прядь справа и заодно думая, не сильно ли размазались ли тушь и губная помада с тех пор, как я вернулась домой. А впрочем, какая разница… — Есть хочешь? Или сначала выпить?

Я ещё раз взглянула на Тима. Чёрт, зачем я спрашиваю…

— Пошли.

Путь сквозь нереальную туманную дымку казался бесконечным. Пять минут, чтобы пойти до порога. Десять — до столика, где я оставила бутылку с остатками «Macallan». Где-то далеко на периферии мозга стукало напоминание рассказать Тиму о поездке к матери Вали, но это могло подождать. Ни к чему сейчас вызывать у него возмущение своим путешествием. Да и в конце концов, ничего нового я там не узнала.

Ничего. Наверное, я ошиблась — больше и нечего было узнавать. Дело закрыто, преступники вычислены. Всё закончилось — вот только ощущения счастливого финала не было.

Молча, не задавая больше вопросов, я достала с полки за стеклянными дверцами «горки» фужер, идентичный моему, и наполнила его, вылив из бутылки всю оставшуюся золотистую жидкость.

Надо бы взять ещё одну…

Метнувшись к бару, я вынула теперь уже бордовый «Ajka Crystal» (кажется, кто-то дарил мне на прошлый юбилей) и тоже водрузила его на столик.

Тим стоял рядом с диваном. Он уже успел снять свитер и положить на спинку кресла, и теперь был в простой чёрной футболке. Я не сомневалась, что друг успел так же и оценить, сколько я выпила в одиночестве. В другой день он бы непременно уточнил, бухала ли я от скуки по нему все дни, начиная от нашей последней встречи, удостоверился бы, что весь алкоголь был не дешевле тридцати тысяч. Хотя нет — учитывая количество выпитого, Тим бы, скорее, просто сказал, что мне хватит, и решительно оградил бы меня от бутылок. Или, по крайней мере бы, попытался. Но сейчас он молчал, и, хоть в его состоянии это было логично, меня это бесило. Хуже, что на смену злости моментально приходила жалость — и тогда хотелось кричать.

Я протянула ему бокал, а сама принялась открывать вторую бутылку.

— Спасибо. Не чокаясь…

Неизвестно, сказал ли так сейчас Тим на полном серьёзе, или фраза была отголоском его обычного юмора, но мне, чёрт побери, захотелось неуместно улыбнуться. А потом расплакаться. В самом деле, что теперь говорить? Все слова соболезнования сказаны, повторение ни к чему не приведёт, да и будет излишним — бессловесная тишина между нами говорила сама за себя. Мы понимали и чувствовали друг друга настолько, что ничего озвучивать было не нужно. Кто мы теперь? Одиночки. Остатки. Осколки расколотых надвое звёзд, одиноко летающие во Вселенной. Половинки магнитов. Лабораторных, сине-красных. Одна красная и одна синяя часть, лишившиеся своих красной и синей…

У меня опять промелькнуло чувство, что я упустила какую-то важную, ранее незаметную деталь. Я уже думала о ней сегодня, и каждый раз она уплывала…

— Да что же это такое! — опомнившись, я отвела горлышко бутылки в сторону. Ещё немного — и жидкость цвета граната пролилась бы через край.

Тим за моей спиной что-то сказал — я не расслышала, что именно. Тело моё вдруг напряглось от необъяснимой неловкости. Повернувшись, я отрешенно взяла у него из рук пустой бокал и начала наполнять его снова. Беспокойство друга буквально чувствовалось мною, как осязаемое. Ему было жаль меня, как мне — его, и он тоже мучился из-за неуместности в этой ситуации слов.

Определённо, Тим держится лучше, чем я. Хотя откуда мне знать, как он переживал дома?

Или… Может быть… Да нет. Но всё же…

Впрочем, думать об этом сейчас не хотелось.

Я выпрямилась. В глазах прыгали яркие точки. Странно, обычно такое количество крепкого спиртного влияло на меня менее выражено… Развернувшись, я протянула Тиму наполненный бокал. Комната вокруг начала расплываться, но друг оставался по-прежнему чётким. Даже слишком. Нет, действие алкоголя сегодня впрямь необычное…

— Кать, — мягко начал он, принимая бокал. Так много нежности в его тоне, чёрт возьми! — Я тут подумал — впредь надо будет ограничивать себя в бухле. Иначе сопьёмся.

Я нервно хихикнула.

— Что-то подобное ты сказал, когда мы в подростковом возрасте напали на домашний бар моего папы, а потом налили в пустые бутылки воду и чай, чтобы он сразу ничего не заметил.

Тим улыбнулся.

— Я тоже сейчас это вспомнил, — на секунду осекшись, он хрипло кашлянул. — Мы ведь снова теперь… Вдвоём. На этот весь арсенал остались, — друг кивнул в сторону шкафчика за моей спиной.

На лице его сохранялась улыбка, и я не столько начавшим размываться взглядом, сколько внутренним чутьем поняла, что Тим напрягся в ожидании моей реакции, потому что впервые за вечер здесь прозвучала отсылка к тому, что случилось — и прозвучала из его уст.

Я посмотрела на него и кивнула.

— Конечно. Научимся не злоупотреблять.

Несколько секунд я просто глядела на Тима, застывшего под тяжестью обрушившегося на нас момента. А затем, не успев понять, что делаю, кинулась к нему в объятия. Тот покачнулся — должно быть, едва не выронил виски. Свободной рукой Тим сжал меня, я же крепко обнимала его, утыкаясь ему в шею и вдыхая исходящее от него тепло. Рёбра изнутри давили молчаливый крик и огромное желание спрятаться от боли. От нашей общей боли.

Не отпуская меня, Тим на мгновение наклонился (я услышала стук стекла о стекло), а потом обнял уже обеими руками.

Мир вокруг растворялся. Он гладил меня по спине — а я прижималась к нему. Настолько, что почувствовала всё, что произошло. Но меня ничего не смутило. Даже когда Тим усадил меня на диван. Наверное, виной тому было воздействие алкоголя, усилившее желание выплеснуть все эмоции в какой бы то ни было форме. Если их нельзя было выразить словами. Ни это, ни другое.

Высказать… выразить… забыться…

Потом вроде выпили ещё — а может, и нет. Больше ничего нельзя было сказать точно. Кроме одного: Тим оказался слишком мне нужен. Как и я ему — по его прикосновениям я безошибочно почувствовала это.

Я закрыла глаза. Его дыхание было совсем близко, а руки — уже на горячей коже моего тела. От пронзившей тело горячей волны закружилась голова. Ещё несколько объятий и прикосновений — и вот я, лёжа на спине на диване, прижимаюсь своей обнаженной грудью к его груди. Нас несло в огромный бурлящий океан, рассыпая на атомы. Было страшно, но нам этого хотелось. Сбежать. От себя, от всех. Потеряться, с головой окунувшись в манящую и одновременно рискованную, не поддающуюся контролю стихию.

И это происходит. С каждой волной — всё сильнее. Я полностью понимала происходящее, но, к своему стыду, оно мне нравилось до безумной, неимоверно сладостной боли, от которой сбивалось дыхание. Неуместное чувство пугало и одновременно успокаивало. Слёзы, текущие из-под моих закрытых глаз, шли, казалось, из глубины души — с той самой кровоточащей расщелины, где треснула моя душа. Но с очередным движением тела её образ и мысли о ней исчезали — так же, как обо всём остальном.

Прежде чем окончательно раствориться в блаженном забытье, поддавшись мощному выбросу удовольствия, я подумала о том, с кем сейчас его разделяю — о том, что и он, пройдя тот же мыслительный путь, в этот миг позволил себе отпустить свои душевные раны.

То незримое, что от меня ускользало, было, наконец, настигнуто. Здесь и сейчас, мы больше не были одни. Мы соединились в одно. Осколки, собравшиеся вновь в единое целое.

Глава 45

Я до сих пор помню всё. Всё, о чём думала той ночью. Как проснулась под утро, как отказывалась верить, что случившееся было на самом деле. Как мне было плохо — не только от выпитого алкоголя. Помню в мельчайших деталях. Вот только зачем?

На всё есть своя причина, папа. Но почему так?

«Да, я всё знаю, время поменяло нас, но в этом кайф…»

Почему теперь? У нас ведь за всю жизнь было множество ситуаций, когда это теоретически могло произойти. Но ведь не происходило! Сколько раз мы пили вместе до этого без всяких последствий?

«Отпускай все мысли обо мне как дым,

Главное, не передержи…»

Дым… алкоголь… И почему в голове так застряла вчерашняя песня?

«Пусть всё это будет в голове — неприятный сон»

Не происходило… из-за меня? Дело было во мне?

«У нас с тобой одна радиоволна…»

Недавние события вспыхивали в памяти снимками — яркими, размытыми чувственными красками изображений, врезающихся в голову. Последним из этого, что я запомнила, было то, как засыпала в его объятиях, ощущая на губах солоноватый привкус собственных слёз. Последняя часть картинки, заключительный эпизод драматического сериала, стоп-кодон последовательности ДНК. Дальше — ничего. Одна темнота…

Темнота — и ноющая в висках тупая боль.

И холод, почему-то холод.

Сквозь прерывающийся сон я чувствовала, что лежу на чем-то мягком, невероятно уютном, баюкающем — таком, что хотелось вечность лежать в этом коконе, не вставая и не открывая глаз. И спать…

Если бы не холод и не настырная, вкручивающаяся в виски палка. Ввинчиваясь по спирали, издевательски медленно, мерзкая железяка с каждым нажимом всё увеличивала и увеличивала градус боли.

Ещё немного сна… Пожалуйста… Пускай всё утихнет. Я не хочу просыпаться…

Однако экзекуция не только продолжилась, но и начала сопровождаться каким-то свистом. Может, палка на самом деле была сверлом гигантской дрели?

И холод. Чёртов холод.

Медленно, щурясь от боли, я открыла глаза и поначалу не поняла, где нахожусь — как человек с амнезией, внезапно выброшенный в вакуум космоса. Несколько секунд мне понадобилось для осознания того, что лежу, укутанная одеялом, в кровати в окружении полной темноты. Во рту было сухо, словно в пустыне. В целях идентификации обстановки я проводила отёкшими, казалось, глазами по потолку и стенам, затем, превозмогая головную боль с начавшейся тошнотой, осторожно повернула голову налево. Проступающие сквозь тьму знакомые очертания подсказали, что я нахожусь на диване в зале своей квартиры. А то, что здесь свистит — не дрель и не моя съезжающая крыша, а гуляющий по комнате ветер, который и принёс с собой холод.

С раздражением подумав, что снова попала в ситуацию, когда ложусь спать с открытой форточкой, а посреди ночи вдруг поднимается ураган и врывается в неё, я нехотя начала вставать в постели, намереваясь закрыть окно, и тут обнаружила, что лежу без одежды. Совсем.

В память безжалостным ножом триггера вонзились события этого вечера, и их внезапный обвал на меня сделал комнату ещё более тёмной, головокружение — сильнее, а чувство незнакомой реальности, испытанное при пробуждении, вернулось вновь. То, что от стыда я не рухнула обратно на подушку, закрывшись с головой одеялом, объяснялось общей оцепенелостью, которая вперемешку с сильной головной болью, во-первых, не давала возможности совершать лишние телодвижения, а во-вторых, поддерживала остатки ощущения сюрреализма, небывалого сна — как будто произошедшее им и было. Может, и вправду мне всё приснилось? Ведь в комнате я сейчас была одна. Пожалуйста, хоть бы…

Но здравый смысл, анализируя неопровержимые факты — отсутствие на мне даже нижнего белья, темнота и два пустых бокала и бутылки на стеклянном столике рядом с диваном, неизбежно лишал меня возможности надеяться на то, что всё было не по-настоящему.

И по мере осознания всего в мою душу медленно, в такт вкручивающейся в виски железной палки боли ввинчивался смешанный со стыдом ужас.

В холоде и головной боли похмелья были и плюсы — данные факторы затопили собой мысленные вопросы «как такое могло произойти» и «как жить дальше», поэтому я, постанывая, морщась и дрожа, принялась искать одежду, шаря руками по постели вокруг и вглядываясь в сизую, равнодушную темноту, что убаюкала дом.

Белеющая майка нашлась на подлокотнике дивана, поверх сбитых подушек. Кое-как напялив её, я продолжила поиски уже в ней. Трусы отыскались в противоположном углу постели, а шорты с носками — на полу. Наспех одевшись, я, обдуваемая ветром, с кружащейся головой зашагала ему навстречу, к колышущейся шторке окна, держалась на лоб ичувствовала, как трепыхаются, подобно перьям вороны, мои всколоченные волосы. Холодные потоки воздуха, оживляющие моё лицо, вновь навевали мысли о нахождении в туманном сне, и мне действительно хотелось представить, что вот сейчас я закрою глаза, открою — и перенесусь на несколько часов назад, в прошедший вечер, где окажется, что я, перебрав спиртного, просто мирно заснула. Может, рядом также окажется Тим, и я расскажу ему про свой сон, а он от души посмеётся, хлопнет меня по плечу и заявит: «Ну ты даёшь, Катюха! Не очкуй, ты всё это время дрыхла на диване без задних ног. Я тебя спать уложил, а сам сходил на кухню пожрать. То, что мы с тобой переспали, реально только во сне может привидеться! Ё-моё, это какой же у тебя отходняк после такого сна будет, я представлю прямо… Ладно, пойду, чтобы тебя сейчас не смущать…»

Протянув руку, я с силой захлопнула форточку и повернула ручку.

Действительно, я даже вообразить себе не могла возможность секса со своим лучшим другом, особенно сейчас, в такой период нашей жизни. Не то бы мне это приснилось.

Не то чтобы это случилось вреальности.

И Тим действительно ушёл. Действительно, чтоб не смущать меня. И себя, должно быть, тоже. По крайней мере, завтра можно будет избежать объяснений и обоюдного жгучего стыда…

Всё так же дрожа, я пробралась на кухню, открыла кран и начала прямо оттуда зачерпывать рукой воду и жадно пить, попутно умывая лицо. Меня трясло, и не только от холода и похмелья. Покончив с этим, я открыла над раковиной дверцу буфета и отыскала среди коробок с множественными приправами, которые Антон собирал для своих блюд, аптечку. Достала, покопалась в ней, нашла обезболивающее и проглотила две таблетки. Мутить начало ещё сильнее. С огромным усилием я поставила всё на место и, покачиваясь, вернулась в зал, где практически рухнула на диван. О том, чтобы сейчас сходить в душ, не шло речи — сил не было даже заползти под одеяло. Перевернувшись на спину, я уставилась в потолок. Опухшие веки болели. В комнате светало — значит, сейчас примерно начало пятого утра. Ночь уходила, унося с собой алкогольную эйфорию и оставляя вместо себя утро, пропитанное осознанием сокрушительных последствий, горькой виной и новым витком самоедства…

Мысли разматывались, как нити катушки, и было всё труднее собрать их воедино. Но общая суть никуда не девалась, и мне становилось тошно от самой себя. Как долго это будет продолжаться? День, неделю, месяц, год или больше? Как быть теперь мне и Тиму — делать вид, что ничего не было? Возможно ли это? А главное, как себя простить?

Я зажмурилась и сжалась в комок. Одно хорошо — после всего, что между нами случилось, он ушёл. С уверенностью можно было сказать, что его нет сейчас не только на постели со мной, но вообще в этой квартире. Это вызывало облегчение и чувство благодарности к нему. Хорошо, что Тим проснулся раньше меня. Если при пробуждении я увидела бы его рядом с собой, я бы точно сошла с ума… К счастью, мои мучительные терзания продолжались недолго — сон сжалился надо мной и снова забрал к себе, украв от мыслей. Перед этим он тихо закрыл меня похожими на крылья руками.

Глава 46

Я помню всё. Даже то, что хочу забыть. И то, что было дальше. В это воспоминание я возвращаюсь так же часто, как в предыдущее: ведь они, связавшись между собой, вылились в единую, неоспоримую, горькую истину: их следствием стало всё произошедшее со мной за последние восемь месяцев. Остальные события тоже повлияли на конечный результат, но эти — больше всего.

Воспоминание, в которое каждый раз я с криком врываюсь и пытаюсь спасти ту Катю. Иногда я просто говорю ей спасаться, бежать сию же минуту, а иногда — умоляю подумать, чтобы понять находящуюся на поверхности истину и избежать участи, которая постигла меня, сообразить быстрее, чем тогда я. Та Катя ведь ещё ничего не знала. Оно и понятно — ей (то есть мне в тот момент, потрясённой произошедшим накануне вечером) было не до других размышлений. Однако я снова и снова врывалась к ней в тот момент сквозь время и пространство, умоляя спасаться, не становиться мною. Но она никогда не могла меня услышать, и я не могла её в этом винить. Между нами всегда оставалась прозрачная, невидимая перегородка, в которую я колотилась до слёз, хрипоты, до боли и крови в кулаках, но всё же оставалась бессильной перед тем, что для той Кати была лишь невидимым и неслышимым призраком будущего. Да и она для меня — голограмма прошлого. И всё же в то утро я всегда её навещала. И пыталась уберечь, пыталась…

Могла ли я тогда спастись, убежать? Ведь накануне Тим сообщил мне, что дело Химика завершено. Если бы я сообразила вставить свою сим-карту в телефон Антона, если бы не игнорировала внутренний голос и докопалась до сути до конца. Если бы не проявила слабость и не утратила бдительность…

То, вероятно, и да.

* * *

Меня разбудила настойчивая трель дверного звонка. Я нехотя разлепила веки. В глаза ударил дневной свет, от которого боль в голове усилилась. Тяжесть в ней и так приковывала к подушке настолько, что я еле сумела подняться. Спешно приглаживая на ходу волосы, подошла к входной двери. «А вдруг это вернулся Тим?», — не без стеснения подумала я и посмотрела в глазок. Нет, определённо не он. Стройная мужская фигура, затянутая в пиджак, прямые короткие волосы… Лица я разглядеть не могла.

По-прежнему смотря в сторону, мужчина нажал на звонок. Голова отозвалась на звук мучительным гудением, и я, не выдержав эту пытку, открыла дверь.

— Доброе утро, — поздоровался знакомый симпатичный мужчина. Выглядел сейчас он, надо сказать, максимально непринужденно: джинсы, синие тканевые мокасины, расстегнутся элегантная ветровка цвета хаки, под ней белая спортивная футболка. Его грудная клетка вздымалась несколько чаще, чем должна при спокойном дыхании, а лоб покрывали едва различимые капельки пота. Всё это могло указывать либо на психологический дистресс, либо (что вероятнее) на недавнюю физическую нагрузку. В руках у приятно улыбающегося визитера не было ничего — ни портфеля, ни барсетки, ни тем более пакетов. — Простите, что беспокою вас после таких трагических событий, но у меня срочное, как раз связанное с ними дело. Я обязательно должен обсудить его с вами, Екатерина Семёновна. Разрешите войти?

Я посмотрела на аккуратно подстриженные карамельно-каштановые волосы молодого директора НИИ Михаила Филина и почтенно кивнула.

— Хорошо.

Настенные часы в прихожей показывали пять минут одиннадцатого. Проводив гостя на кухню (быстро вспоминая, вымыла ли вчера посуду), я попросила его подождать там, а сама бросилась в ванную, где наспех почистила зубы, умылась (заодно ещё попила из-под крана) и расчесала волосы. Резинки под рукой не оказалось, поэтому пришлось смириться с тем, что предстану перед официальным посторонним лицом без должной укладки волос. Затем я сняла с крючка висевший там сиреневый халат, накинула велюровое изделие на себя и, завязав поясок, вышла.

МиФи чинно сидел за обеденным столом на табуретке и смотрел в телефон. Когда я зашла, он отложил аппарат и поднял на меня вежливый взгляд, который сейчас до неимоверности напоминал взгляд его сводного брата. Чёрт, даже манеры у братьев похожи — несмотря на то, что они воспитывались, по сути, в разных семьях.

— Я звонил вам вчера весь вечер и не мог дозвониться, — начал Филин.

— Ах, это… Извините. У меня телефон сломался, а сим-карту я ещё в другой не переставляла, — ответила я.

Конечно, мой айфон умер, окончательно раздолбавшись во время побега от подвальных жертв незаконных экспериментов.

Филин кивнул. Я подумала о том, что странно, разумеется, видеть столь величественного и известного человека вот просто так на моей кухне, среди кастрюль и прихваток. Но от следующей мысли у меня вспотела спина. Он ведь пришёл сюда явно не поболтать о погоде! Что вообще ему известно о произошедшем в НИИ расследовании и вскрытой преступной деятельности двух сотрудников, а также о моей с Тимом роли во всём этом? Как ему всё представили? Валя, его брат, попал ведь в больницу как непосредственный участник событий. Думаю, он мог уже пересказать Михаилу всё, что знал…

— Валя очень просил меня заглянуть к вам. Сказал, что открыл вам тайну нашего с ним родства. Так что, Екатерина Семёновна, я могу не опасаться за случайное раскрытие этого секрета в разговоре с вами, — сообщил Ми, пока я суетилась. Поставив чайник кипятиться, я принялась выкладывать на стол всё, что находила в более-менее приличном состоянии: запечатанную упаковку печенья, пачку вафлей и мешочек с шоколадными конфетами, а также нетронутый со вчерашнего вечера рыбный пирог, от которого я кое-как смогла отрезать сейчас два кусочка. Честно говоря, ничего из этого не тянуло на адекватное угощение богатого главы НИИ, но не соблюсти приличия я не могла.

— Как Валя? — осторожно поинтересовалась я, наливая кипяток в обе кружки. Гудящая голова несколько снижала мою концентрацию внимания, но я компенсировала это силой воли. Опуская в кружку Филина пакетик «Tess», я чувствовала неловкость из-за того, что данная марка будет не соответствовать его статусу. Мысленно я старалась себя успокоить: поскольку гость объявился внезапно, то недостаточно приёмлемые для него угощения не будут означать несоблюдение пиетета. Поставив перед ним чай, я со своей белой с красным цветком кружкой присела на диванчик напротив, по другую сторону стола.

— Вчера выписали, — ответил учёный, опустив взгляд к дымящейся чёрной кружке. — Он тоже не дозвонился до вас. Бедный Валя. Опять пострадал от своей жажды справедливости, — в голосе Филина прозвучала искренняя жалость. Он поднял кружку и сделал долгий проникновенный глоток. На его глазах выступили слёзы — вероятно, от кипятка.

— А… А почему он сам тогда сюда не приехал? — вырвалось у меня. — Не смог?

— Не смог, — медленным эхом отозвался Ми. Задумчиво посмотрев на кружку, он не спеша поставил её на стол. Если ему и не понравился напиток, то он, по крайней мере, не подал виду, и это лишний раз подчёркивало его интеллигентность. Я невольно подумала, что Валя поступил бы также.

— Он сказал, ему срочно нужно навестить маму. У Инны Алексеевны гипертоническая болезнь, и сегодня утром с ней случился очередной криз.

— Ничего себе… Как она?

— Угрозы для жизни нет. Но ей какое-то время придётся соблюдать постельный режим. Заболевания сердечно-сосудистой системы нельзя оставлять без внимания и должного лечения. Думаю, вы не нуждаетесь в объяснениях на эту тему, поскольку сами в ней хорошо разбираетесь. Это ведь ваша специализация, ваш… конёк.

Посреди спокойной речи Филин как-то по-особому выделил голосом последнее слово — точно плавный поток реки натолкнутся на камень. Это показалось мне странным.

— Ах да. Позвольте перейти-таки к цели моего визита, — Филин кашлянул, мягко взглянул мне в глаза и медленно сказал:

— Валя очень просил меня привезти вас к нему и к его маме.

— Ох, — я откинулась на спинку диванчика и натянуто улыбнулась. Голова отозвалась жалобной болезненной трелью. — Если в качестве помощника, то должна разочаровать. Да, мои научные интересы базируются на изучении данной системы. Но насчёт лечения Инне Алексеевне лучше обратиться к настоящему врачу. А я таковым не являюсь, у меня даже нет медицинского образования.

— Это мне тоже известно, Екатерина Семёновна, — Филин сделал ещё глоток. — А моему брату тем более. Он зовёт вас на встречу по совершенно другому поводу, Екатерина Семёновна. А кроме него, ещё я и сама Инна Алексеевна. Иными словами — вся наша семья. Думаю, вы догадываетесь, что это за повод?

— Эээ… простите, но нет, — смутилась я. Почему-то на ум первым делом пришло предположение, что любящие родственники Вали хотят сосватать его мне — или сам Валя собирается сделать мне предложение при них, что-то в этом роде. Голова, не прекращая ныть, ни на чем толком не давала сосредоточиться, и я начала жалеть, что не выпила ещё обезболивающего, пусть даже в присутствии Филина. Или хотя бы не сварила себе кофе.

Надо меньше пить… Тим вчера сказал, что сопьёмся… Тим. Да уж, точно…

— Вы очень скромны, — снисходительно усмехнулся собеседник. — В таком случае скажу я. Вы оказали нам невероятную услугу, причём сверхъестественной для вас ценой. Даже не услугу, а гораздо большее, этому нет названия! Именно вы и ваш друг вместе с моим братом вычислили и обезвредили отвратительную преступную группировку. Сборище алчных и, так сказать, безумных учёных в моем НИИ.

«И о Тиме он знает уже, ну конечно…»

— Я безмерно вам благодарен за предотвращение дальнейших преступлений, которые эти, простите, поганцы могли бы ещё устроить. Простите за бранное слово… не смог сдержаться. Просто я никогда не подумал бы, что Данила Иванович на такое способен. Мой лучший помощник, старый приятель папы — и творил такое прямо перед моим носом! Можно сказать — подо мной, ведь в подвалах НИИ. Тайные опыты над людьми, сговор с «Нью Фарм»… Я волновался за вас. Большая удача, что вы вообще остались в живых, Екатерина Семёновна. Вы невероятно смелая девушка.

— О… спасибо, — что-то меня покоробило, но осознанно я не могла сообразить, что — да и гудящая голова затрудняла способность внятно анализировать. — Простите, можно уточнить: вы приглашаете меня вместе с… Тимом?

— Конечно, мы хотим отблагодарить вас обоих за спасение нашего предприятия от врагов, которые пытались подрывать его работу и имидж. Я не оговорился с местоимениями «мы» и «наше»: юридически клиника и фармкомпания принадлежат мне, но по факту мы — я, Валя и Инна Алексеевна — близкие родственники, так что… А НИИ, хоть и государственный, тоже, по сути, мне как родной. Это ведь мой отец добился его основания, когда в РАМН трудился… В общем, я очень надеюсь, что вы сейчас сможете поехать со мной. А если и ваш друг согласится, то ещё лучше. Мы можем за ним заехать. Сразу скажу — речь идёт не только о простом чаепитии и словах, но и материальной благодарности.

— Ох, нет, вы что, я…

— А вам к тому же будет предоставлена своя, полностью укомплектованная лаборатория для проведения научных исследований. Валя рассказал, что вы продолжаете работу мужа по антимикробным пептидам, и значит вам это будет кстати. Не отказывайтесь, пожалуйста, от вознаграждения. Примите как обычный подарок. Вы и ваш товарищ его заслужили — после ваших личных потерь и подвергания собственных жизней опасности.

— Я… не знаю даже…

— Знать не нужно, просто пойдёмте со мной.

Я растерянно заморгала. Зачем такая спешка?

— Я благодарна вам за предложение. Но почему вы… э… хотите видеть нас именно сейчас?

Михаил вздохнул.

— Я говорил, это идея Вали. Он очень хотел бы, да и мама…

— Ну ладно, — с лёгкой настороженностью произнесла я. — Кстати. Извините за чай… он у меня только такой, — я сделала попытку улыбнуться, но вышло так, будто у меня нервный тик.

— Даже не думайте переживать на эту тему, — в отличие от меня, Филин улыбнулся по-настоящему: легко и непринуждённо.

— Михаил Павлович, вы не станете возражать, если я позвоню сейчас Вале и сама у него всё спрошу?

— Вы же говорили, ваш телефон сломался? — мой собеседник мгновенно изменился в лице: из доброжелательного оно сделалось каменно-настороженным.

— Да, но это другой. Я очень волнуюсь за…

— С вашей сим-картой? — неожиданно-спокойно спросил Филин, в упор глядя на меня.

— Нет, сейчас у меня другая. А что…

Я осеклась, когда до меня вдруг дошла истина, озарившая всё ужасным смыслом. Стало понятно и поспешное решение главы НИИ увезти меня, и фраза «я волновался за вас» — именно она показалась в речи Михаила неуместной, а также последние вопросы о телефоне.

Ужас сковал мне горло и, без сомнения, открыто отразился на моем лице. В голове потемнело от страха. Ни секунды больше не глядя на Филина, я вскочила и попыталась рвануть из-за стола, но тот оказался проворнее: подбежал и зажал мне ладонью рот. Я глухо замычала, брыкаясь и пытаясь кричать, а в следующий миг мне в плечо впилась острая игла.

Крепко держа меня жесткими пальцами, он успокаивающе шипел, пока вводил препарат, а я стонала и хныкала, чувствуя, как не отошедший от алкоголя мозг постепенно затуманивается — от шока, в биохимическое сопровождение которого медленно вливалось неизвестное лекарственное вещество.

— Нет… — медленно прошептала я, когда Химик отпустил меня, и я сползла обратно на диванчик.

Сознание ускользало. Что, если он ввёл мне один из экспериментальных препаратов, и теперь я могу умереть или стать инвалидом? А может, это был сразу смертельный яд? От этих мыслей на глазах выступили слёзы ужаса.

Только не отключаться, не отключаться, иначе окажусь совсем беззащитной перед этим психом… Сбившееся дыхание постепенно приходило в норму, выравниваясь, а панически колотящееся сердце замедляло темп. Почему мы отбросили версию, что Филин замешан в деле? Почему он казался таким примерным?

И Тим, господи, Тим, что будет с ним теперь? Неужели его тоже… А я даже не успею предупредить, чтобы он спасался…

— Всё-таки надо было принести конфеты, — послышалось рядом бормотание Филина.

Конфеты… мои фотографии… видео с камеры матери Вали…

С огромным усилием я подняла склоняющуюся на столешницу голову и посмотрела на того, кому я позволила так ловко обвести меня вокруг пальца. Брат Вали, красавчик с карамельно-каштановой шевелюрой, интеллектуал и хладнокровный убийца по-прежнему сидел напротив. Заметив, что я смотрю на него, он поставил кружку, из которой допивал чай, и расплылся в улыбке — ласковой и утешающе-спокойной, такую врач перед процедурой адресовывает бьющемуся в истерике ребёнку. Лишь с трудом в ней можно было распознать издевательские нотки.

— Не обращай внимания. Просто мои размышления, анализ собственного плана.

Я едва фокусировала мутный взгляд на его хитрой, довольной физиономии. Тело становилось свинцово-тяжёлым. Его окутывал сон. Ужасный сон, пробуждения от которого могло и не случиться.

Химик отлично понимал свою роль хозяина положения и сейчас наслаждался ею с откровенным удовольствием, наблюдая мою нарастающую слабость.

— Ни о чём не волнуйся, — заверил он. Его глаза пылали ледяным огнём, от которого застывало сердце. — Дальше обо всём позабочусь я сам.

Собрав в кулак всю волю и остатки сил, я попыталась крикнуть, позвать на помощь, выбежать — но вместо этого, рванувшись вперёд, провалилась в темноту. Последнее, что я перед этим запомнила, были стремительно прыгнувшая на меня поверхность стола и собственные протянутые руки, на которые я опустила голову — то было естественное проявление инстинкта самосохранения.

Глава 47

Что бы этот сукин сын ни сказал — я не хочу в это верить. Я хочу верить в то, что ты жив, где-то там… где бы ты ни был. Прости, я запрещала себе думать о тебе, потому что заодно приходилось вспоминать об этом, а эти мысли, эти воспоминания в своём стыде просто ужасны. Но не из-за того, что они плохие. Наоборот — из-за того, что слишком хорошие.

— Катя, его здесь нет.

— Тим…

— Здесь только я. Конечно, мог бы им для тебя поприкидываться, но смысл? Тебе бы потом стало совсем тяжко. Так что заметь моё снисхождение.

— Тим… не…

— Катюша, очнись. Приди в себя и сосредоточься на процессе.

Моего лба коснулась холодная тряпка.

— Тим…

— Ты его с какой целью зовёшь — поддержать или обвинить в причинно-следственной связи? Смирись, что данный этап в рождении ребёнка женщина, увы, всегда проходит одна, в отличие от зачатия.

Мокрая тряпка медленно и плавно прошлась по моим щекам, носу и подбородку. А затем в нос ударил резкий запах нашатыря.

Ещё перед тем, как мой нос рефлекторно сморщился, я почувствовала внизу живота сильную выкручивающую боль. Мозг немедленно включился и заработал.

Конечно, я в лаборатории. После того, как Филин нашёл меня на полу в конце реанимационного зала, где содержалась ещё живая мать Вали, он поднял меня и перенёс в ещё одно белое и стерильное помещение. Там уложил на прикрытый простыней стол, который с помощью хитроумных раздвижений внизу, поднятия спинки и поручней легко трансформировался в родильное кресло. На нём я лежала, мучаясь, крича и корчась от боли, и периодически отключаясь — когда становилось совсем плохо. Счет времени потерялся — я могла пробыть в этом месте как полчаса, так час, два и больше. По моим ощущениям, так и вовсе сутки. Всё это время Химик, сидя в углу на круглом вертящемся стуле, низком и с мягким белым сиденьем, размеренно наблюдал за мной; несмотря на кажущееся спокойствие, его глаза цвета лазурной стали горели нетерпеливым фанатичным блеском. Всякий раз, как он подходил ко мне, я внутренне съёживалась от исходящего от него чувства опасности. Даже в состоянии, близком к изнуряющему обмороку, я умудрялась ощущать омерзение. После того, как принёс меня, уложил и переодел из платья и туфель в объёмную пижаму и чулки (всё, всё белое), этот урод двукратно снял с меня ЭКГ и периодически проверял КТГ. Но самыми кошмарными были моменты, когда он, лениво натягивая на ходу резиновые перчатки, приказывал мне раздвинуть колени, после чего методично проводил осмотр. От боли при данной манипуляции я едва не теряла сознание: хотелось уползти вверх, крича что было сил. В первом случае я, собирая всю волю в кулак, не поддавалась желанию. Во втором сопротивляться получалось не так хорошо.

И вот сейчас, пока я была в отключке, Филин подошёл, чтоб привести меня в чувство, а заодно поёрничать.

— Терпение, — сказал он, приблизившись и погладив меня по голове. — Я бы мог провести тебе эпидуральную, если бы всё шло спокойно, но видишь, ты от меня бегала. Так что теперь лежи. Недолго уже осталось. Раскрытие полное.

Я опять застонала. Внизу живота буквально горело. Постанывая и вскрикивая, я чувствовала, как что-то давит на меня изнутри — давит с такой силой, будто вот-вот разорвёт. Ощущение было, как при желании сходить в туалет.

Меня охватил страх. Нет сомнений, роды близки к своему завершению.

Этот урод тоже это понимал: заняв позицию с нужной стороны, он снова включил и направил лампу, напялил маску и очередные перчатки, принялся раскладывать инструменты. Я смутно ощущала холод спиртового тампона, которым он обрабатывал меня, как лягушку перед разделыванием. Закончив с этим, он принялся что-то мне говорить. Но и я без его слов понимала, что делать.

Набрав больше воздуха, я сильно потужилась. Боль, тянущая и режущая ножом, взорвалась у меня в голове. Казалось, в белках глаз лопнули все сосуды. Когда схватка наконец-то закончилась и я расслабилась, то осознала, что со всех сил держусь руками за поручни, а лопатки наполовину вдавлены в резиновую поверхность стола. Сейчас и они, и пальцы рук ныли — ручейки, вливающиеся в море общей боли.

— За старания хвалю, а с целенаправленностью у нас пока непорядок, — Химик говорил спокойно, растягивая гласные. — Тужься не в лицо, а туда, куда надо.

Мне хотелось заорать на него, послать, но я не могла позволить себе растрачивать понапрасну силы. Поэтому, когда пришло время очередной потуги, я постаралась вложить в неё всю свою злость, отчаяние и ярость. С каждой порцией выдоха я толкала, всё сильнее и сильнее, помогая телу освободиться от того, что внутри, превозмогая раздирающую во всех смыслах боль и не обращая внимания на пот, который, капая со лба, застилал глаза. Лишь в самом конце, выпустив с остатком воздуха жалобный визг, я беззвучно всхлипнула и рухнула на постель. Из груди вырвался стон. Подняв правую руку, я утёрла глаза от пота и слёз. От распирающей боли между ног приходилось дышать и вне потуги. И там всё ещё что-то мешало.

— Вот, уже лучше. Почти всё. Ну, давай, последний рывок!

Тужась, насколько позволяло измученное тело, я рычала, стонала и молила про себя, чтобы это быстрее закончилось. Стало невыносимо жарко. Я понимала, что силы на исходе, и с ужасом чувствовала, как они исчезают, капля за каплей, а вместо них едким дымом вползает страх, что я не справлюсь, что у меня не выйдет…

И тут неожиданно пришло облегчение. Плечи мои обмякли, а голова опустилась на мягкую поверхность. Выдохнув так, насколько позволила стеснённая грудь, я приоткрыла глаза и замерла. В мышцах ног и рук ещё ощущалось дрожание. На смену удушающему жару вдруг пришёл липкий холод. Я затаила дыхание. Ждала, видя, как впереди, внизу у моих ног мелькают руки, голова и халат Химика, который быстро и чётко совершает движения.

И вдруг в тишине раздался крик — слабый, похожий на мяуканье кошки. И самый лучший в мире. Определённо, первый крик моей дочки.

Волна безусловного счастья, подкреплённого мощным выбросом окситоцина, затопило меня, и я заплакала вместе со своим ребёнком, голос которого слышала впервые в жизни. Но тут Химик выпрямился, и сердце моё трепетно вздрогнуло от нежности при виде прикрытого простыней кулёчка на его руках и страха, что он может причинить дочке вред. Борясь со слабостью, я попыталась привстать. Далось мне это с трудом — мышцы будто превратились в камень. Не посмотрев на меня, Химик прошёл мимо. Изловчившись и вывернув голову, я заметила сзади моего кресла детский стол с нагревательной лампой, а справа от него — небольшой инкубатор. По движению Химика я поняла, что он положил ребёнка на столик. Саму дочку я не могла разглядеть — обзор закрывала его спина.

«Ты даже её не увидишь. Ни сразу после рождения, ни когда-то ещё».

Нет… Неправда… Не может так действительно быть!

— С ней… всё в порядке? — услышала я будто со стороны чужой голос, лишь отдалённо похожий на мой.

— Да. Хорошая девочка. Вес — два килограмма сто грамм, рост — сорок восемь сантиметров. Все показатели в норме, даже для такого срока. Прекрасно… очень прекрасно!

Его голос, хриплый, с придыханием, как у хищника, догнавшего добычу, мне совсем не нравился. Дочь по-прежнему плакала, но вяло, неуверенно, будто не могла раздышаться, и это меня настораживало. Больше всего на свете я хотела сейчас взять ее, прижать к себе, спасти от Химика и этого кошмара, и от собственной беспомощности во мне вскипала бессильная злость.

Внизу опустившегося живота потянуло. Я поняла, что это выходит послед, и потужилась. Действие длилось недолго, но мышцы всё равно отозвались мучительной, ноющей болью. Когда я, наконец, с дрожанием выдохнула, то заметила, что Химик уже подошёл ко мне слева. Я схватила его за руку так резко и проворно, что он от неожиданности вздрогнул.

— Послушай, сволочь. Ты… ты не сделаешь ей ничего плохого, понял? Или я достану… твою чёртову задницу, где бы она ни была, и… засуну в неё твою голову!

Я чувствовала, что моё лицо было мокрым от пота. Голова начала кружиться. Теловдруг пробрал неистовый холод. На то, чтобы удерживать Химика и говорить, уходили последние силы. Тот вздохнул. Ребёнок по-прежнему тихо плакал, и от этого плача у меня разрывалось сердце.

«Ты даже её не увидишь».

— Я ожидал чего-то подобного, — почти скучающим голосом произнёс Химик. Свободной рукой он полез в карман халата. С жалобным, полным ненависти стоном я неистово кинулась на него, но этот ублюдок легко и быстро перехватил меня. В следующий миг мне в плечо впилась игла. Визжа сквозь сжатые зубы, я цеплялась за его запястья, за эту реальность, где была моя дочь. От этого напряжения у меня на руках вздувались синие вены. Но вскоре седативное средство дало свой эффект, и я, угасая, начала проваливаться в глубокий тёмный колодец. Откуда-то сверху неслись приглушённые слова; эхо их, отражаясь от стен, металось, и гул от него ещё долго звучал в моей голове.

— Так будет лучше, Катя. Я позабочусь и о тебе, и о ребёнке. Не беспокойся, всё пройдёт как надо.

Часть 5

Глава 48

Если это действительно смерть, то не так уж она оказалась страшна. По крайней мере, хорошо, что она не была мучительной, и я просто заснула, ничего не почувствовав. Тело (было ли оно ещё у меня?) казалось совсем невесомым — теперь я состояла лишь из души, преисполненной горько-светлыми мыслями, и душа это куда-то летела.

Филин убил меня? Видимо, да. Убил на собственной кухне, отравив неизвестным веществом. Химик, скользкий урод… Но он больше не будет меня заботить, как и все остальные земные дела.

Может быть, скоро я вновь увижу маму. И Антона. Смогу лично попросить у него прощения…

Полёт ещё продолжался, но я уже начинала чувствовать своё тело (всё же оно у меня имелось): руки, ноги, спину, а также осознавать, что на чем-то лежу. Поверхность была твёрдой, но ни холодной, ни тёплой; она никуда не двигалась и не проваливалась.

Может, я прибыла в конечную точку? Но если так, то почему чувство полёта и головокружение не исчезли?

Я попробовала пошевелиться, и — о, чудо — мне это удалось.

Рядом послышался стон, а затем — свистящий, полный боли выдох.

Мне стало тревожно. Что за существо издаёт такие звуки неподалёку и почему?

Если это и есть рай, то какой-то он странный. Нужно открыть глаза и всё прояснить.

Я ещё раз пошевелилась. Было почему-то тяжело, неприятно и больно. Но в случае своей смерти я бы не чувствовала физической боли, ведь она — удел биологической жизни. А это означало одно: я жива.

Я приоткрыла глаза, и в них с силой ударил свет. Несколько секунд мне понадобилось, чтобы привыкнуть к столь яркому освещению. Совсем близко послышался ещё один стон — более громкий, чем предыдущий, полный беспомощного ужаса, он въедался под кожу чёрным кислотным ядом, вызывая пронизывающий до костей жуткий холод.

Где я?

Сверху белел потолок. Обычный, шероховатый. Вокруг раздавалось гудение, подобное рою пчёл — а может, это кровь гудела у меня в ушах. Пахло какой-то хлоркой.

Стон повторился. И я вдруг с изумлением обнаружила, что исходит он от меня. Вздохнув, я нервно облизала пересохшие губы. На ощупь они были потресканными.

Руки нащупали под собой ткань. Одеяло? Простынь? Я судорожно попыталась привстать, но потерпела неудачу, и моя голова бессильно упала на… определённо, подушку.

Что за чёрт? Я что, в больнице?

Последнее слово мгновенно запустило в голове цепочку реакций, и в памяти всплыло лицо Химика — красивое, нагло ухмыляющееся лицо Михаила Филина, вколовшего мне седативный препарат.

Паника ворвалась в моё тело, придав ему дополнительные силы, и я вновь решила подняться, на сей раз более медленно. Отодвинулась вместе с подушкой к краю кровати и, облокотившись на неё, посмотрела вперёд. Прямо напротив меня в белой стене была выделана такого же цвета дверь. Над ней висело электронное табло, на котором зелёным светом в два ряда высвечивались цифры. На верхнему ряду стояло 22.07, а на нижнем — 16:09. Это же дата и время! Значит, с момента моего усыпления Филиным прошло около шести часов.

Но если он не убил меня, то это означало только…

Холод прокатился от ног до самого горла.

Нет, нет, нет, нет, мы же видели их палаты, они не такие, они не так выглядели, этого не может быть…

На мгновение стало нечем дышать. Страх ширился во мне, выталкивая из лёгких кислород. В глазах опять потемнело. Еле как я справилась с приступом дурноты, затем начала шевелить руками и ногами. К огромному облегчению они не были связаны. Но ужас неумолимо гнал вперёд, требуя встать и убежать. Не без тяжести я перекатилась на бок и, держась за край постели, устланной белоснежным одеялом, соскользнула на пол. Вышло не так плавно, как хотелось бы: не устояв на ногах, я упала, увлекая за собой постельные принадлежности, и сильно ударилась правым бедром и коленом о твёрдый пол. Боль звоном отозвалась во вновь заходившей кругом голове. С громким стоном я опёрлась руками в холодные белые кафельные плиты пола и вдруг заметила ужасное — на безымянном пальце правой руки отсутствовало обручальное кольцо. О нём напоминал один лишь впечатанный след на коже. Глубоко внутри заплескалась горечь. Зачем у меня отняли его?

Я села и тупо уставилась вперёд. Передо мной возвышалась белая пластиковая тумбочка без ящиков, на которой стоял выключенный кардиомонитор с отходящими от него чёрными проводами. Над ним возвышались горизонтальные перекладины штатива с кольцами для капельниц. Обстановка явно не предвещала ничего хорошего. Дрожа всем телом, я снова повернулась к кровати, с которой неудачно слезла, и начала хвататься трясущимися ладонями за её белые пластиковые части, пытаясь подняться. Удалось мне это после ещё двух падений. И вовремя — тошнота сделалась такой сильной, что пришлось опять лечь. Перед этим мой мозг мельком зафиксировал обстановку другой части непонятной палаты-комнаты: белая стена с отгороженным кафелем углом-закутком, куда вёл голый проём.

Через минуту, две или пять я-таки села в кровати. Голова нещадно раскалывалась. Тело пробирал пот. Только сейчас я увидела, что на мне по-прежнему мои майка и шорты. Ноги были босыми — домашние тапочки похититель захватить не потрудился. Что ж, меня хотя бы не раздевали, и это уже хорошо.

Я перевела взгляд наверх двери. Теперь на табло высвечивалось время 16:25.

Заметив кое-что ещё, я прищурилась. Над прямоугольной вывеской красовалось небольшое круглое отверстие, из которого выглядывал чёрный глазок.

Камера. За мной наблюдают!

От отвращения меня чуть не вырвало. Стиснув зубы, я силой воли отогнала рвущийся наружу крик, и снова, не без труда, села. С кровати я слезала теперь осторожнее: свесила ноги с края кровати, опустила их на пол, и только убедившись, что стою, перенесла всё тело. Пошатываясь, я направилась к двери. Сердце глухо стучало в ушах в такт каждому шагу. Ступни ощущали холод.

Вот и дверь — белая, как всё в этой противно-белой палате, гладкая и, похоже, железная…

Я застучала по ней кулаком — со всей силы, что у меня имелась. Если есть хоть слабый, хоть маленький шанс, что я нахожусь в обычной больнице и Филин здесь не при чём, на него нужно надеяться. Вдруг этого урода реально успели схватить на этапе, когда он вёз куда-то моё бесчувственное тело, а меня потом, как потерпевшую, поместили сюда?

Хватаясь за призрачную надежду, как за спасительную доску в бурной реке, я постучалась ещё сильнее, нависая на дверь всем телом. Почему меня заставляют ждать? Если это место — наблюдательная палата, почему никто не пришёл, когда я очнулась? Почему все пугают меня, заставляя думать, что я всё же попала к Химику? И почему не идут с обезболивающим? Ведь моя голова, чёрт возьми, сейчас разорвётся…

Я вскрикнула от неожиданности — дверь стала отъезжать в сторону. Хоть успела отпрянуть, но всё же потеряла равновесие. Нелепо взмахнув руками, я вывалилась наружу и плюхнулась на локти и живот, по инерции проехав вперёд ещё полметра. Всё вокруг замелькало тошнотворно-жёлтыми искрами — адская карусель, которая прекратилась не сразу. Чувствуя под собой холодный и гладкий пол, я проползла по нему пару метров и упала. Ещё пару — и меня-таки вырвало наизнанку.

Когда рвота прошла, я кое-как выпрямилась, вытирая покрытый испариной лоб. Легче не становилось. Тело ослабело от недомогания. Я подумала, что, наверное, у меня отравление. Откашливаясь, я стала оглядывать коридор. Освещение в нём было слабее, чем в палате, но по сравнению с ней и её белизной тут всё казалось приглушённым: пол, покрытый сине-серым линолеумом, светло-голубая шпаклёвка на стенах. Белели лишь навесной потолок, двери палат напротив и небольшие штучки на стене у каждой двери.

Палаты… Почему я назвала их так автоматически? Может, потому что выползла из одной из них, да и сам этот коридор напомнил больничный? Причём не в какой-то рандомной клинике, а в нашей, прилегающей к НИИ. Но это явно не она. Наверное, просто похожи.

Я неуклюже поднялась на ноги. Каждая мышца, каждая связка и сустав, казалось, были пропитаны токсинами.

Бросало то в жар, то в холод. Пустота и тишина вокруг давили на психику душным полиэтиленовым пакетом. Огибая рвотную лужу, я пошла, шатаясь, вперёд и увидела впереди сплошную стену. По левую и правую сторону от неё вели два проёма. Из левого падал свет, и я, не раздумывая, пошла туда.

Вот и узкий коридорчик с розовато-аляповым маревом стен. Впереди — открытая дверь, ведущая в помещение с красными стенами. Может, там есть люди? Ведь так не бывает, чтоб в отделении не было ни души!

Это не может быть его лаборатория, мы же видели её, она совсем другая…

Хватаясь от слабости за косяк, я шагнула в коридор с красными стенами. Как в фильме ужасов, они мерцали жутким красно-чёрным цветом запекшейся крови, и его отливы заходились в странном танце на сером кафельном полу. Источник освещения видно не было. Возможно, он где-то имелся, но сейчас я готова была поверить, что это светились и кровоточили сами стены. Коридор постепенно расширялся, переходя в помещение. Там к истекающим кровью стенам, словно молчаливо затаившиеся в темноте чудовища, прислонялись шкафы и тумбочки разных размеров и форм. Сквозь стеклянные дверцы ближайшего к себе шкафа я заметила электронный микроскоп, а на расположенной рядом тумбочке — нерабочую центрифугу. Взгляд мой тут и там выхватывал из темноты разные медицинские атрибуты: упаковки перчаток, стеклянные пузырьки, коробки с кардиомониторами и даже аппарат для гемодиализа. Я взвизгнула, случайно задев открытую картонную коробку с чем-то стеклянным: внутри оказались сложенные в стопки чашки Петри и спиртовки. Видимо, это место использовалось как склад.

В конце его виднелась другая дверь, и я пошла туда. Моя голова и конечности казались неимоверно тяжёлыми, а голые ступни мёрзли. Плюс ко всему неимоверно тошнило. Хотелось вернуться, прилечь на кровать и снова заснуть, послав к чёрту всё, но желание найти здесь хоть одну живую душу было сильнее.

Следующий коридор оказался таким же «красным», но обстановка была другой: справа — голая стена, слева в обрамлении бордового кафеля — железная раковина с прикрепленным сбоку к стене блестяще-серебристым дозатором. Выше простиралось прямоугольное окно. Сквозь стекло легко проглядывалось хорошо освещенное стерильное помещение. Вего центре безмолвно стоял накрытый белой простынью длинный стол. Над ним висела выключенная операционная лампа, а рядом притаился столик со свисающей с него мертвенно-голубой накидкой. Чуть дальше располагался выключенный монитор.

Операционная.

Слева от наблюдательного окна я приметила ведущую в неё дверь — красную, как и здешние стены. Я медленно посмотрела в сторону окошка. Что-то здесь было не так. Если в оперблоке никого нет, зачем оставлять свет включённым?

Дрожа и икая от холода, я зашла в открытую, ведущую в другую комнату дверь. Там оказался аналогичный отсек, только на стене слева и выше от раковины в полутёмном предоперационном блоке чернели острые крючки для одежды.

Но проходя мимо окошка, я заметила там кое-что, отчего остановилась. И, приглядевшись к тому, что это, инстинктивно отпрянула.

На операционном столе лежал человек! Накрытый простыней, очень полный — его огромный, выпирающий вверх живот закрывал обзор, лишая возможности разглядеть с этого ракурса лицо.

А из-под простыни…

Из-под простыни от его тела отходил огромный, прозрачный шланг с пульсирующей в нём алой кровью. Пропуская через себя жидкость, он, подёргиваясь и извиваясь, словно живая змея, поднимался и присоединялся к стоявшему сбоку аппарату для гемодиализа, от которого с другой стороны отходила ещё одна такая же трубка. Наполненная жутким багряным коктейлем, она спускалась вниз и там исчезала с поля видимости.

С трудом дыша от ужаса, я, словно загипнотизированная, подошла ближе к стеклу и заметила внизу операционного стола огромный резервуар литров примерно пяти, почти до краев заполненный красным. Казалось, даже отсюда, со своего места, я слышала отвратительное шипение и бульканье жидкости.

Моё горло сковал ледяной холод. Страх мощной ледяной вспышкой оглушил меня, на мгновение ослепив. В ушах зазвенело — в них будто полилась вода. От накатившего приступа тошноты меня снова вывернуло. Плача и всхлипывая, я ползком начала убираться отсюда — от этого места, от мыслей о том, кто мог быть способен выкачать из человека всю кровь и что же он тогда сделает со мной, от кровавого водопада, пульсирующего перед моими глазами и сливающегося с цветом окружающих стен в одно багряное море… Ползла по грязно-серому полу, падая и перекатываясь, не отдавая себе отчета в том, куда двигаюсь, лишь краем глаза случайно замечая преодолеваемые дверные проёмы. Ползла до тех пор, пока не услышала леденящий душу стон, и не остановилась, чтобы убедиться, что на сей раз он точно не мой.

Стон повторился.

Тело и конечности явно начали отказываться подчиняться командам функционирующего с перебоями головного мозга, поэтому я с трудом приняла сидячее положение на полу. Замерев, принялась вслушиваться и заодно пытаться понять, где оказалась. Тот же кафель, те же красные, с чёрным отливом бетонные стены, бордовые плинтуса и снова узкий коридор. Далеко впереди — белая, с чёрными переборками дверь. Слева — белая стенка, которая метрах в пяти от меня заканчивалась, заменяясь рядом тканевых ширм. Это помещение могло быть чем угодно, но вряд ли чем-то хорошим.

Опираясь на белый пластик, я выпрямлялась всё выше и выше, поднимаясь до места, где непроницаемый материал нижней половины стены менялся на прозрачный, проглядываемый верхний. Едва мои глаза оказались на уровне второго, как я увидела их.

Людей. На кроватях, что были выстроены в ряд и повёрнуты передом ко мне. Из ротовых отверстий бедных обреченных торчали трубки ИВЛ. Я замигала от калейдоскопа цветных лампочек и показаний электрокардиографов, что стояли над каждой кроватью рядом с пустыми сейчас штативами.

И чуть не упала, услышав новый стон — на сей раз более громкий. Он исходил не из отгороженного пластиковой стеной реанимационного зала, нет, — а из той части помещения, где находились ширмы.

Со сдавленной от страха грудью я пошла на звук, стараясь не забывать дышать. Дыхательные пути с трудом пропускали воздух. Только сейчас я уловила запахи аммиака и медицинского спирта. Как ни странно, это немного привело меня в чувство, и туман в мутной отравленной голове сделался не таким густым, а походка — менее шаткой. Но реальность по-прежнему оставалась зыбкой. Как в полудреме, я брела вдоль белых ширм. Где-то неподалёку слышался писк монитора, отсчитывающий пульс, и я ориентировалась на него. Вот он всё ближе… ближе…

Запах спирта сделался выраженным.

Меня опять начало тошнить.

Ещё один, более слабый стон — совсем рядом.

За одной из ширм я разглядела мигнувшее красное свечение. С содроганием я подошла туда, и, не дав себе испугаться, отдернула ткань.

Крик застрял в горле.

В небольшом отсеке, на стоявшей справа оснащённой медицинским оборудованием кровати лежал обнажённый до пояса крупный мужчина. Лицо его было полностью забинтовано, не считая прорези для носа. К груди были прицеплены электроды. Запястья стянуты кожаными ремнями. Из локтевой ямки торчал катетер, и по присоединённой к нему прозрачной трубке капельницы медленно текла вишневая кровь — пакет с нею висел на штативе. Плечо другой руки мужчины стягивала манжетка. Как только я заметила её, та со свистом начала стягиваться.

Пациент опять застонал — приглушенно, будто через заклеенный рот. Я судорожно перевела взгляд на стену напротив. Там в ряд висели пакетики с тёмной жидкостью — много, около десяти штук или больше.

Сердце забилось, как загнанное. Глаза защипало. Вытерев с них то ли пот, то ли слёзы, я подошла к пациенту и выдернула иглу из его бледной, как у трупа, руки. При этом я ненароком коснулась и кожи — та была абсолютно ледяной.

Кардиомонитор запищал вдруг сильнее. Красный огонёк под ним оглушительно замигал. Следом завизжала сирена.

Я растерялась, в страхе застыв на месте. Надо бежать, но куда?? Как найти выход?

— На этом пока достаточно, — мягко произнёс сзади мужской голос.

Я развернулась так круто, что чуть не упала. Голова закружилась, меня повело, и я схватилась за противоположную кровати стену. Когда я подняла голову, то увидела Филина. На нём был халат, застёгнутый поверх серого хирургического костюма, и белые медицинские сабо. На губах изверга играла спокойная улыбка.

— Добро пожаловать, Екатерина Семёновна, в моё скромное отделение. Надеюсь, во время этой краткой экскурсии вы успели его оценить. Я заметил, вы приняли в ней активное участие, — Ми хихикнул. — Кстати, я был рад вам всё здесь представить.

— Это… это был ты, — от злости и слабости у меня отнимался язык, а слова, которые хотелось ему сказать, высыпались из головы.

— Согласен. Думаю, в честь этого нам стоит перейти на «ты». Вижу, ты готова, раз сделала это первой. И я с удовольствием, Катя. Катюша…

Химик с ухмылкой сделал шаг вперёд.

Я напряглась. На его лице плясали красные отсветы, а глаза горели странным безумным огнём.

— Тебе некуда бежать. На чем мы там остановились? Да… Если ты не догадалась, я скажу — сегодня, в честь твоего первого дня тут, я сам позволил тебе ознакомиться с устройством лаборатории и потому открыл нужные двери. К сожалению, сегодня я не смог уделить для тебя достаточно времени — был очень занят.

Он кивнул в сторону лежащего пациента и в сторону, где находился зал реанимации.

— Но, к счастью, твоё искреннее любопытство избавило меня от роли полноценного гида. Любопытство истинного ученого, Катя, — ещё шаг вперёд. — Позволь за него тебя поблагодарить. Я ведь ознакомлен с твоей биографией, с твоей научной карьерой. Прочёл твой автореферат, протокол защиты кандидатской. Отличное выступление, ни одного чёрного шара… Биолог вообще отличная профессия. Биолог — бог и не только по созвучию. Он стоит у основ жизни.

Я вздрогнула и вжалась в стену, когда Химик поравнялся со мной. В нос ударили тонкие ноты аромата его парфюма. Сейчас, сливаясь с запахами аммиака и спирта, они перемешивались в мерзкий коктейль отвратительного амбре, и я невольно подумала, что если бы существовали духи с ароматом этого места, то пахли бы они, как нынешняя смесь.

К моему облегчению этот урод прошёл мимо. Наклонившись к забинтованному пациенту, он сделал несколько движений. Сирена затихла. Красные отсветы огонька исчезли. Когда Химик выпрямился и отошёл в сторону, я снова увидела в вене мужчины иголку.

— Что ты с ним сделал?!

Химик повернулся ко мне.

— Скажем так, он стал частью… проекта. Позже я смогу предоставить полный ответ на этот вопрос, но сейчас не заморачивайся, потому что нам с тобой предстоит… другое.

— Ч-что? — от ужаса и холода у меня задрожали зубы. — Ты и со мной…

Нет, нет, нет…

Химик осклабился.

— Ты будешь моим самым дорогим гостем. Все они — никто в сравнении с тобой. Как я хотел тебя заполучить! Ты, наверное, уже поняла.

— Те-те фото в лаборатории… Мои… На ноутбуке Звягина… Они принадлежали тебе!

Поддерживать разговор было нелегко, учитывая, что тошнота всё усиливалась, да к тому же голова опять начала кружиться. Запах аммиака, казалось, разъедал лёгкие.

Филин вздохнул.

— Верно. Когда Данила Иванович попал под подозрение, я просто взломал его компьютер и перебросил ему всё, что нужно. Для меня на самом деле были актуальными фото лишь одного человека — тебя. Остальные для отведения глаз.

По моей щеке скатилась слеза.

— Но… з-зачем ты всё это… Зачем тебе я?!

Он, посмотрев на меня, вдруг открыто и широко улыбнулся.

— Скоро узнаешь. А сейчас…

Воспользовавшись тем, что мерзавец отвернулся, я толкнула его и побежала, минуя ряд ширм, к двери, в которую ещё не заходила. Та оказалась запертой. Выругавшись, я расплакалась и побежала обратно, в реанимационный зал и операционные, по пути спотыкаясь, падая, ползя, плача и вновь поднимаясь. Из-за головокружения чувство было такое, что я иду по карусели, причём на её полном ходу. Всё вокруг тряслось. Хватаясь за косяк, я рухнула в очередное помещение и за что-то зацепилась. Сверху на меня опрокинулись вещи: лоток с какими-то инструментами, утки, простыни. Отмахиваясь от всего, я попыталась встать, ухватившись за какую-то тумбочку, и та тоже упала. Спотыкаясь и путаясь в хламе, самоотверженно ползла вперёд. До меня уже дошло — я вернулась в так называемый склад, и сейчас от отсека, где располагалась моя палата, отделяла одна дверь. Вот и она, серая, с небольшим, забранным габионной сеткой окном вверху…

Она оказалась закрыта.

— Чёрт! — вскрикнула я, рыдая, колотя по ней кулаком и ругаясь до тех пор, пока не иссякли силы, и я не сползла, перевернувшись, на пол. Мутило так, что я готова была потерять сознание.

Послышались неспешные шаги — и вскоре в проёме двери напротив возникла фигура.

— Бритва Оккама. Простое объяснение — самоеверное, — растягивая слова, произнёс Химик, подходя ко мне. — Набегалась? Теперь пойдём обратно в кроватку. Спать на полу чревато переохлаждением и, как следствие, ослаблением иммунной системы организма.

Я хотела сказать ему что-нибудь резкое, но язык, руки и ноги стали вдруг совершенно ватными. Глаза закатились, и всё, что я почувствовала перед этим — невыносимую духоту и вонючий запах.

Глава 49

Очнулась я от непонятного постукивания. При пробуждении меня вмиг ослепил белый свет. Я дико, в животном страхе начала озираться по сторонам и осознала, что нахожусь в кровати своей первоначальной палаты, укрытая одеялом. Голова всё так же побаливала. На табло вверху двери зелёным высвечивалась та же дата — двадцать второе июля, только время уже стояло 20:10.

В углу на принесённом стуле сидел Химик. Посмотрев на меня, он улыбнулся и перевел внимание к чему-то, что не спеша разворачивал в руках. Видимо, это была конфета — отправив её в рот, он следом скатал фантик в твёрдый шар и непринуждённо, примерившись, отправил тот куда-то вперёд. Я повернула голову вправо и увидела в метре от себя белую пластиковую ёмкость, на дне которой лежало три маленьких цветных шарика из золотинок.

На левое плечо мне легла ледяная рука. Я вскрикнула, обернувшись, — и взвизгнула ещё громче, увидев своего визави.

Женщина средних лет. В медицинском халате и чепчике с ободком. С собранными на затылке седыми волосами.

С жуткими белками глаз, представленными множеством звёздочек лопнувших капилляров, похожих из-за этого на кровавую, взбитую миксером кашу. Посреди неё мутнела серого цвета радужка и суженный, как сморщенная смородина, зрачок.

На фоне этого бледные губы и кожа лица казались белыми, как известка.

Изувеченная женщина принялась закреплять на моём плече манжетку. Действия сопровождались стонами, хрипами и покашливанием, как будто любое движение причиняло ей боль. У меня по спине побежали мурашки.

— Знакомься, это Нина, — прокомментировал Михаил. — Одна из моих помощниц. Бывшая испытуемая, во время эксперимента перенесла менингит. Как следствие — афазия, снижение интеллекта и вялый парапарез нижних конечностей. Походка у неё шаркающая, потом обратишь внимание. Не разговаривает, но много кашляет. У Нины хронический бронхит— ещё с обычной жизни. Когда я её нашёл, она была одинокой продавщицей в ларьке… Ну да ладно. Зато сейчас она отличная палатная медсестра и уборщица, проживает здесь на постоянной основе — кстати, в этой же секции. Обучена выполнять элементарную программу действий — собственно, измерение стандартных физиологических параметров. Базовыми навыками самообслуживания тоже, соответственно, владеет. Меня, кстати, так вдохновил получившийся образ, что позже я создал ей компаньонку. Вторую милейшую женщину звать Виолеттой. Она тоже будет тебя навещать.

Манжетка стянулась и расслабилась. Химик встал, поднял стул, подошёл к моей кровати, поставил его рядом и сел.

— Виолетта также перенесла нейроинфекцию в рамках эксперимента, но только она не повлияла столь выражено на её когнитивно-неврологические функции, как в случае Нины. Виолетта осталась пригодной для дальнейших опытов… У меня ведь правило: ничто не должно пропадать зря. Поэтому… ну и ещё для гармоничности, я подправил её посредством нейрохирургических операций до уровня компаньонки. Разрушил некоторые её нейронные связи — и всё, она послушная кукла. Даже не пришлось вживлять ей в мозг электронный чип! Да, я и это умею. С результатами данных опытов ты, Катя, и твои друзья как раз познакомились. Там, в подвале. Ребята отлично улавливали стимулирующие сигналы на определённые участки коры головного мозга и реагировали нужным образом: агрессией, раздражением…

— Они… — просипела я. В горле першило. Я хрипло откашлявшись. — Ты их… пятна… саркомы Капоши… ты и на них…

— Да. Они были участниками, в том числе другого моего исследования, по иммунодефициту. Ах, Катя, Катя, — Филин достал из кармана леденец и развернул. Это оказалась шоколадная фигурка на палочке. Откусив от неё часть, он с видимым удовольствием принялся смаковать во рту вкус. Это было так неуместно и странно, что из горла у меня вырвался истерический смешок.

— В детстве отец часто приносил мне такие. До сих пор ем их, даже в не особенно подходящих для этого моментах, — пояснил Филин, откусывая ещё. — Итак, Катюша, нам пришла пора поговорить начистоту. Ты даже не представляешь, как мне трудно добывать испытуемых! Из-за этого приходится задействовать один и тот же материал, выжимать из него всё, что можно. А ребята тогда показали отличную форму!

— Ты псих, — прошептала я, глядя в потолок. Слёзы вновь подступили к глазам и выкатились наружу, теряясь в висках. Нина слева от меня молча хрипела, возясь с чем-то звякающим. Наконец она закончила. Я увидела, как она направляется к двери, катя что-то перед собой — похоже, тележку. Походка несчастной и впрямь была неестественной, странной. Нина подошла к двери. Та отъехала в сторону, выпуская ее, затем снова закрылась. Я всхлипнула. Филин, доев шоколадную фигурку, обернул в упаковку палочку и убрал её.

— Значит, ты за нами следил. Ты натравил на нас этих… своих. Это из-за тебя погибла Марго. Ты её убил.

Плечи судорожно тряслись. Слёзы, вызванные горечью чужой подлости, стекали уже мне в глотку, орошая её солью.

— Твоя подружка сама виновата в своей смерти, — жестко произнёс Химик. — Эта дура взорвала одну из моих лучших лабораторий! Там, между прочим, хранились важные образцы, и все они вместе с ней канули в небытие!

— Мы оказались там, потому что один из твоих загнал нас туда!

— Я не представлял, что вы вообще найдёте вход именно в эту лабораторию, опять-таки спасибо этой неугомонной с ключом-отмычкой. Сам бы я вас туда не завёл — слишком важные и слишком опасные вещи там хранились. Ты не можешь вообразить, как я испугался за тебя в тот момент, Катя. Ведь взрыв мог убить вас обеих!

Теперь я поняла, что на кухне, перед своим похищением, показалось мне в речи Филина странным.

«Я волновался за вас… удача, что вы вообще остались в живых».

— В таком случае знаешь что? Нечего было вообще натравливать на нас своих придурков! — от излишне резкого высказывания в висках вспыхнула боль.

— Прости, Катя. Я должен был. Без них картина была бы неполной.

Уголки его губ дрогнули.

— Подумай сама: вы явились с обыском в жуууткую таайную лабораторию злых учёных! Что это за злой гений, если он не выставил бы там охрану? Я вот здесь, например, выставил.

Он хрюкнул от смеха.

— Потом ваши следователи сказали бы: фикция. А так всё логично, и все довольны. Кстати, я не собирался тогда подвергать вас смертельному риску — до того момента, как вы ступили уже в мои владения. Ребята просто бы погоняли вас с ветерком, да и всё. А если бы вы их случайно убили — ничего страшного, им всё равно скоро бы пришлось умирать. Хотя не так скоро, как тому красавчику-гусенице, которого я запустил ползать в коридор. Заценили? Правда, я волновался, что он покинет этот мир до того, как успеет вас попугать. Рисковал — он был на последнем, так сказать, издыхании…

Повеселившись, Химик опять посерьёзнел.

— Даже тогда, перед взрывом, я отключил активную стимуляцию мозга у вашего преследователя и через наушник приказал ему с помощью пистолета выгнать вас во внешний коридор. Но эта номинантка на премию Дарвина…

— Да прекрати ты её оскорблять!

Он вздохнул. Затем осторожно, как к животному, что может укусить в любой момент, протянул руку и погладил меня по щеке. Я попыталась отстраниться, но тщетно.

— Наверное, ты права. О мёртвых либо хорошо, либо ничего. Но будь это не моя лаборатория, у меня бы не только ладонь ко лбу прилипла… А ты представляешь, как бы я просил кого-то там сделать ремонт? Даа, вот и я с трудом представляю.

— Хватит! Прекрати глумиться! — в ушах звенело. Моё лицо полыхало от злости — и в месте, где он ко мне прикоснулся, особенно. — Значит, ты действительно знал, кто мы и что расследуем…

— Да, и в тот вечер просто расставил для вас декорации. Точнее, изначально для Вали, но интересно совпало, что вслед за ним пошли вы. Конфетку хочешь? — он протянул мне маленькую, обёрнутую в блестящую красную бумагу штуковину. Я гневно посмотрела на него. — Ну, как хочешь, — развернув обертку, он отправил себе в рот шоколадный кругляш. — Извини за несдержанность, давно не ел шоколад… Видишь ли, я знал об этом подвале больше, чем кто-либо в НИИ. Ещё на этапе проекции постройки всех зданий отец лично просил архитектора создать его. А сам никому потом об этом не распространялся, по-тихому организовал тут ремонт и постепенно занимался оснащением. На самом деле он не говорил ни мне, ни сестре, под что хотел приспособить тайное отделение клиники. Может, у него были конкретные планы, а может, не было… Но, так или иначе, эти идеи отца так и остались в стагнации, а затем он и сам умер. А я воспользовался отделением так, как посчитал нужным.

— Значит, мы под клиникой НИИ?

— Это не столь важно. Главное, нас здесь никто не найдёт. Лишь в тишине и уединении может получиться истинное творение. Сова — символ мудрости, но при этом предпочитает жить вдали от людей… Подвал огромен и далеко не весь обустроен. С его малоцивилизованной частью — той, что принадлежит самому НИИ, ты имела честь ознакомиться четыре дня назад.

— Те палаты… тот коридор… Это был спектакль. Ты специально создал видимость, будто там кого-то держали!

— А ещё подбросил копии карт испытуемых. На всём протяжении подвала есть камеры и электронные механизмы. Да, внешнее обустройство там сильно проигрывает этому отделению, но техническое оснащение сделано вполне неплохо. Об этом отец позаботился.

— Но Цих…

Филин деланно вздохнул.

— Он и Звягин провели свою систему слежения, не подозревая, что одна — моя — там уже имелась. Так я узнал, какими делами они занимались. Но не спешил ловить их с поличным — думал, что рано или поздно парочка мне пригодится. И ещё год назад начал обеспечивать себе прикрытие — взял в качестве испытуемых пару-тройку людей из числа их экспериментальной группы по тестированию снотворного. Хотя правильнее сказать наоборот: это я подсказал Даниле Ивановичу, на кого стоит обращать внимание при отборе добровольцев для опытов. Обмолвился при нём мимоходом, что центральная нервная система людей с определёнными состояниями иммунного статуса имеет особую восприимчивость к действию седативных препаратов. Долго объяснять все нюансы… В общем, после этого Данила Иванович поступил так, как я и рассчитывал — позвал к себе бывших участников-испытуемых исследования имммунограммы, которое за два месяца до этого проводилось в НИИ. Именно с такими показателями иммунограммы, которые нужны были мне.

— Значит, Звягин и Цих никого не похищали? — вырвалось у меня. — К ним шли по своей воле?

— Вроде того. А после некоторые от них попадали ко мне. Я надеялся — если в чьей-нибудь крови найдут снотворное, это запутает следы.

В моей памяти зашевелились соображения.

— Один раз так и вышло… Снотворное в следах крови Беляевых… Супругов, которые пропали под Звенигородом!

Химик опустил глаза.

— Фамилию уже не помню, но место верное. Понимаешь, не так-то просто находить пациентов, а главное — перемещать их сюда. Чаще всего ими становятся из числа так называемых «благотворительных», из интернатов и детских домов. Но не все они соответствуют нужным мне физиологическим параметрам, поэтому, чтобы получить нужное, приходится идти на… некоторые меры.

— Ты их похищаешь! — с отвращением произнесла я. Свет слепил мне глаза, головная боль вновь начала усиливаться.

— Ага, — Филин зевнул. — Конечно, мороки много — надо уметь достоверно обставить пропажи, но другого выбора нет. В случае с той супружеской парой так и было. Они были испытуемыми Циха. Я выбрал день, когда Андрей Петрович поехал в Зелёные Холмы к Инне Алексеевне решать вопрос об организации юбилея своего отца, от его имени позвал туда и жену с мужем, якобы обсудить результаты. А сам в то время ждал их на даче. Я ведь частый гость у Инны Алексеевны, вопросов ни у кого не возникло… До приезда супружеской четы и она, и Цих спали — конфеты со снотворным, тем, которое я сам изобрёл, сделали дело. Дальше — просто. Усыпил голубков, накапал в салоне их кровью, а пока они отдыхали, мои загримированные помощники заехали в их автомобиле в лес, бросили его там и вышли на дорогу, где их подобрал на грузовике уже третий помощник. Все трое вернулись обратно на дачу Мальковых, ко мне. Вместе мы погрузили спящих супругов в ящик, которой мне доставили в том же грузовике.

Он иронично улыбнулся.

— Вот почему многие наши машины без логотипов — в целях минимизации опознавательных знаков.

Я тяжело выдохнула.

— И кто тебе помогает?

— Работники склада, из психоневрологического интерната. Мои подопечные. Я их лично курировал и всему обучил. Собственно, они не особенно что-то знают. В основном доставляют коробки якобы с оборудованием в нужное место на складе, через тайный вход в подвал — но иногда оказывают небольшие услуги с переодеванием. Так я и похищаю людей.

— И Эдика Котова… коллегу Вали ты также…

— Этот Котов идеально подходил мне в качестве испытуемого. Плюс жил один — его бы нескоро хватились. Всегда отдаю таким предпочтение во избежание лишних проблем. Ох, уж ему здесь не нравилось! Он даже предлагал мне денег, чтобы его выпустил — как будто у меня самого их нет, — рассмеялся Химик. — Я в ответ сделал с ним всё, что нужно, а потом освободил. Валя сказал, что ты о нём беспокоишься — поэтому для отведения твоих подозрений было необходимо, чтоб он нашёлся. Я оставил Котова в безлюдном месте, в Терехово, но в самом центре Москвы, чтобы не потерялся — а то в его состоянии запросто могло бы так быть. Да и в целом, бесследными пропажами злоупотреблять нельзя. Иногда нужно, чтобы кого-нибудь находили… Вот поэтому любовницу Андрея Петровича я вовсе испытывал амбулаторно — подложил ей таблетки, замаскированные под её оральные контрацептивы. Честно говоря, не думал, что и она покончит с собой, так как считал, что отрегулировал это побочное действие. Уже потом узнал — она в связи с эндометриозом часто принимала НПВС. В сочетании с ними мой иммуномодулятор на фоне введённого перед этим инфекционного агента снова дал подобный эффект. Но она была идеальным объектом — как с точки зрения иммуностатуса, так и тем, что её смерть была ещё одной уликой против Андрея Петровича.

— Цих ходил за ней с аминазином, — недоумевала я. — Зачем, если он был не при чём?

— Ну я могу только догадываться. Может, сам подкалывался время от времени? — Химик расхохотался, обнажив зубы с широкими промежутками. — Кто его знает? А вообще, он мнительный. Наверное, когда наш психиатр Анна Сергеевна вслух рассуждала при всех, как и почему лаборант биохимии впал в погубившее его психотическое состояние, Андрей Петрович принял всё близко к сердцу. А когда стал замечать странное поведение уже у своей женщины, испугался и решил перестраховаться. Он даже больничный ей выписал. Смешно…

Тут я кое-что вспомнила.

— Неля была нужна тебе, чтобы испортить аппарат гемодиализа! Ты хотел убить Антона!

— Из неё получилась послушная марионетка, — удовлетворенно кивнул урод, закатывая глаза, как от приятных воспоминаний. — Побочный эффект иммуномодулятора и противовирусного выразился у неё тогда в виде фуги, и я добился этого в ней сознательно, чтобы она беспрекословно выполняла мои указания через вставленный в ухо микронаушник. Она бы ничего не вспомнила после. Но я не хотел её убивать — полагал, что психика не повредится.

— К чему эти сложности? Ты мог бы также попросить переклеить этикетки своих умственно отсталых помощников или кого там. Зачем было привлекать Нелю? Она ведь погибла! А впрочем, тебе же… тебе же плевать на всех…

— Девушка стала частью эксперимента — мне нужно было проверить, насколько удовлетворительно такие, как она, смогут выполнять указания в состоянии транса. Это во-первых. А во-вторых, я говорил, что хотел навести агентов на след Андрея Петровича. Агентов, которые уже проникли в НИИ, причём успели завербовать некоторых сотрудников.

Он многозначительно взглянул на меня.

— Клянусь, я был польщён и даже восхищён, когда догадался, что за мною охотишься ты, твой муж и друзья. Когда Валя мне рассказал о вашем общем интересе к делу пропавшего лаборанта, я сразу начал проверять Вердиных — кто они, почему вдруг устроились на работу в НИИ и в клинику. Я выяснил, что в две тысячи шестом году они оба работали в центральном банке в период, когда там раскрыли дело государственных преступников. Далее было долгое и трудное расследование, не без помощи нужных знакомых — всего раскрыть не удалось, но в итоге я примерно догадался, кто они и кто за ними стоит. И решил, что пришло время сдать Данилу Ивановича с Андреем Петровичем, а заодно дезориентировать вашу четверку — избавиться от Антона Сергеевича.

— Что?! Ты на самом деле… — я захлебнулась от возмущения и ненависти. — Ну ты и сволочь! Почему его? Почему моего мужа?

— Он больше всех подходил на роль жертвы, Катя. Подумай: глава лаборатории. Любитель иммунологии — так же, как сам Цих. Кому же он мог помешать… ага, правильно. А ещё он был увлекающимся человеком. Тебе ли не знать? Тот, кто выставляет слабости напоказ и растрачивает энергию на маловажные дела, всегда заведомо слабее.

— Ах ты…

— Но имелась ещё одна причина, — Химик приложил к губам палец, призывая к тишине. — Мне нужно было, в свою очередь, внедрить в вашу компанию Валю. Я знал, что он дружен с тобой, и у него это рано или поздно получится. Но не при Антоне Сергеевиче.

— Прекрати! — из моих глаз опять скатились слёзы. В ушах почувствовалась противная сырость.

— Ты всегда по-доброму относилась к Вале, в отличие от других сотрудников НИИ. Мой прекрасный брат много рассказывал мне о тебе и твоих друзьях. Представляешь, как он помог бы мне, когда бы сблизился с вами? Но стоит отдать ему должное — он и так оказался полезен.

Голос его вдруг изменился, сделался глубоким и печальным, а голубые глаза затуманились.

— И мужа твоего куда нужно отправить, и начальника своего поймать…

— Что? — у меня перехватило дыхание. — Нет… Он всё-таки был с тобой заодно!

Филин мягко взял меня на руку. Я вырвалась, но он положил мне ладонь на плечо и с силой надавил, когда я снова задёргалась. Даже через одежду я чувствовала её пот.

— Тише, спокойно, вот так… Послушай меня, — его голос дрогнул, а ладонь отдёрнулась быстрее, чем нужно. Он сжал её в кулак и прижал к себе с таким видом, будто обжегся. — Валя всегда был со мной. Я любил его, как младшего брата — такого наивного, искренне верящего в справедливость, настоящего бессребреника без амбиций и выдающихся способностей. Я был единственным из своей семьи, кто принимал его по-настоящему, как родного. Для папы он лишь формально был сыном, а Вика… О, моя сестрёнка оказалась верна себе: заявила, что не желает видеть в нашем доме всяких отцовских… кхм… бастардов. На самом деле слово было вообще нецензурным… Да, ещё одного брата она бы совсем не вынесла. И папа её послушался. Он ближе к старости сделался более покладистым и сентиментальным, хотя всю свою жизнь умел ото всех только требоватьрезультатов — и самых высоких. Чем ты успешнее, тем больше шансов заслужить его лояльность. Я старался неплохо, ну а Викуля, — Химик усмехнулся, — сильно плелась позади. Ух, как она бесилась, как ненавидела нас обоих! Но как бы глупа ни была, отношений с отцом не рвала, ей нужны были его деньги. Только незадолго до смерти и она не выдержала — заорала, что хочет его смерти, — он снова хихикнул. — Да, мы оба об этом мечтали, просто я открыто не говорил. Если бы она выжила после аварии, как бы мы воевали из-за наследства, ууу… Папа ведь после её высказывания почти всё отписал мне. Это было накануне их смерти… Когда мы ехали на симпозиум, где я должен был выступать, они сидели в одной машине и не разговаривали. Но потом что-то произошло, и Викуся начала вопить на отца. У неё ещё до алкогольной зависимости были проблемы с контролем эмоций — чем я, кстати, с детства и пользовался, когда тонко её доводил. Интеллект Вики тоже едва ли доходил до цифры девяносто по тесту IQ… Но в тот день я её не трогал. Я был за рулем, и в какой-то момент она напала. Сначала на отца, а затем на меня — схватила за голову. Я потерял управление… Каким-то чудом я выжил, а они — нет. Значит, так было суждено. Сам я не удивился, потому что знал — я, как никто другой, нужен этому миру, потому что мои великие дела тогда только начинались.

Филин откинулся на сиденье. Я закрыла глаза. В голове звенело.

— Но я отвлёкся от темы, — продолжил он. — Да, я любил Валю — и так получилось, что в итоге мы остались одни. Через два года после смерти отца он устроился в НИИ лаборантом. Вежливый, скромный, он не любил выделяться и просил никому не рассказывать о нашем родстве. Я согласился, но сам всегда присматривал за ним. Я стал для него лучшим другом — на втором месте после его мамы. То, чем он не мог поделиться с ней, он рассказывал мне. Одной из таких тем стала ты.

— Что…? — от неожиданного заявления я распахнула веки.

— Дело не только в твоей схожести с Илоной, моей покойной женой, в том числе одинаковом с ней годе рождения. Что-то в тебе есть особенное. Ты настолько обычна и естественна, что необычна, Катя. Открыта и в то же время полна тайн. Пока я лишь затронул верхушку, но, надеюсь, у меня ещё будет время получше разобраться в данном вопросе.

Он замер. Мне было неловко и неуютно, а главное — мерзко от его присутствия и от того, что он затронул такую тему. Меньше всего я хотела слушать рассуждения о степени своей привлекательности от чокнутого психопата и познавать его больные умозаключения.

— После того, как Валя начал работать в вашем отделе, он стал часто говорить о тебе, и я подумал, что мой младший братик впервые в жизни влюбился. Разумеется, он сам этого не осознавал. Даже отрицал, когда я пытался всё ему объяснить, глупыш… Признаться, я его понимал. И, может быть, где-то преувеличивал, потому что экстраполировал на него свои ощущения. Ведь ты и мне казалась весьма… интересной. Стала казаться. С момента, как я встретил тебя на похоронах Илоны. Когда ты подошла ко мне. Помнишь?

Я напряглась ещё сильнее. Тело пробрала дрожь, а лоб покрылся испариной.

— Вот и Валя не устоял… Все это в нём видели, а он в себе — нет. Бедный… После смерти твоего супруга я, конечно, подталкивал его к тебе, но уже в собственных интересах, так вышло… По иронии судьбы Валя и помог мне устранить Антона Сергеевича. Манипулировать им было всегда легко… Я вернулся тогда из командировки раньше, чем планировал. И сразу поехал к Инне Алексеевне с намерением придумать что-нибудь перед вашим пикником. От Вали я знал, что твой супруг увлекается коллекционированием образцов горных пород, а ещё понимал, что он наверняка заинтересуется очередными камешками. Мой мозг недаром натренирован впитывать в себя любую информацию и хранить её долгие годы. Ведь даже самая, на первый взгляд, незначительная — как, например, эта, о хобби одного из моих рядовых сотрудников, может рано или поздно оказаться полезной. Но никто никогда не сможет представить, каким везучим я себя почувствовал, когда тем утром увидел оборванный кабель, да ещё в луже! Перед отъездом я просто посоветовал Вале якобы с целью улучшения отношений с Антоном Сергеевичем показать ему сюрприз. Как он справился, ты ознакомилась на видео — его я получил с камеры Инны Алексеевны, сохранил, а ещё перенёс на другую, внешне неотличимую, так как не сомневался, что в нужное время она пригодится. Признаюсь, я снова был удивлён, как чётко сработал мой план!

— Ты… ты… — злость и ненависть ударили в глаза. — Да ты… — из-за плотного кома в горле я не могла говорить и задыхалась. В ярости, давясь слезами, я со стоном принялась лупить его по рукам, затем вскочила, намереваясь ударить в лицо…

— Тшш. А то мне придётся уложить тебя спать, — заботливым тоном произнёс Химик, перехватывая мои запястья и насильно укладывая на кровать. — Успокоилась? Слушай дальше. Когда Антон Сергеевич на самом деле погиб, я был несказанно поражён. Признаюсь, сам не ожидал такого сказочного везения… И Валя, добрейшая душа, потом даже не заподозрил в моей наводке задней мысли и винил только себя. Его чистая, обременённая совестью сущность не могла себе и представить, что брат мог намеренно осуществить через него ликвидацию своего сотрудника. Он и потом, когда заподозрил в НИИ неладное, начал следить за Андреем Петровичем, а не за мной. И я решил помочь брату с так называемым «следствием» — перед его приходом подкинул в участок подвала, где обустроилась наша парочка, копии карт и открыл люк, ведущий в общий подвал. Там я тоже соорудил декорации и даже привёл массовку. Надо же было убедить, что они где-то содержали похищенных людей и охраняли их.

— Ты управлял люком? Он всё время был закрыт и Цих его не трогал?

— А зачем? Ему было достаточно пары помещений. Вряд ли Андрей Петрович вообще вдавался в подробности, открывается ли он.

Я вдруг вспомнила, как кричала Тиму открыть люк, когда мы с Валей бежали к выходу.

— Почему ты закрыл нас в подземелье, если не хотел нашей смерти?

— При взрыве в лаборатории дистанционный механизм сломался, и люк захлопнулся автоматически. Интересно получилось.

— Зачем тебе нужна была … гремучая ртуть? — прошептала я, чувствуя, что губы пересохли.

— Скоро узнаешь, — ответил Химик, на мгновение деликатно-таинственно отведя глаза в сторону. — И ведь когда вы выбрались, Валя поначалу не сомневался в виновности своего босса и моего заместителя. Но после разговора с тобой в больнице у него возникли вопросы, несостыковки — только так я могу объяснить его поспешную выписку и повторный визит в подвал этой ночью. В итоге он всё понял и пришёл ко мне сегодня утром. Судя по его виду, он принял открытие обо мне с огромным трудом, бедный. Мой брат до конца не изменил себе… Благодетель морали. Хотя, как говорил Ницше, мораль — всего лишь важничанье человека перед природой.

— Как человек он был намного лучше, чем ты, — выпалила я.

Химик осклабился. Глаза его заблестели.

— Он пришёл ко мне из-за тебя. Понял, что те фото принадлежали мне, и рассудил, что ты в опасности, — голос Филина сделался сиплым. — Началось всё мирно. Сначала Валя пытался уговорить меня прекратить свои опыты, объяснял, что это, мол, нехорошо. Я решил убедить его в обратном и привёл сюда, чтобы он сам увидел результаты моих деяний. Но он… счёл меня за сумасшедшего и принялся угрожать. Мне больше ничего не оставалось… — хриплый голос Химика сорвался. — Да. Он не оставил мне другого выбора. Он был моим братом… но я должен был его остановить.

— Что… — поражённо прошептала я. — Валя что… Ты его… Он умер?!

— За час до твоего приезда в эту обитель, — кивнул он. — Оказывается, до спуска сюда Валя пытался дозвониться до тебя. А когда не удалось, то послал тебе сообщение, в котором предупредил, что вы поймали не того и чтобы ты убегала. Оказывается, он уже заранее всё решил, решил меня сдать. Перед смертью Валя признался мне в отправленном тебе предупреждении и заявил, что благодаря этому меня найдут.

Я живо представила картину: медицинский кабинет с белыми до тошноты стенами, заполненный лотками с жуткими инструментами, а посреди него — робкую, но решительную фигуру Вали. Преисполняемый душевной болью, дрожа, он отважно бросает вызов своему брату. Как Филин, стоя напротив, сначала удивляется неожиданно прямолинейной угрозе от тихого и спокойного Вали, а затем, вздыхая, принимает решение. Пока ладонь в белой перчатке тянется к одному из лотков, в глазах его мелькает тень искреннего сожаления…

— Несмотря на свое волнение и печаль, в тот момент я невольно гордился им. Мой брат умер, совершая достойный, в его глазах, поступок, — Филин сказал это так глубоко и проникновенно, словно был актёром, читающим монолог перед зрительным залом. Выдержав паузу, он продолжил, — мне пришлось покончить с ним быстро и сразу бежать к тебе, чтобы остановить.

— Мой телефон был сломан, и мне ничего не пришло, — ошеломлённо пробормотала я.

— Когда ты на кухне сказала, что идёшь за телефоном, я решил, что ты всё знаешь и просто водишь меня за нос, намереваясь схватить, — пояснил Химик, промокая пальцами глаза. — Если бы ты не начала вырываться, я бы довёл тебя до машины и усыпил там. А так пришлось вынести из квартиры в ящике. А перед этим — найти твой сломанный телефон с сим-картой и забрать в целях ликвидации.

— Ты сволочь, — зарыдала я. — Подонок, скотина! Ты убил Валю! И Антона ты тоже… Меня ты вообще изначально хотел похитить! И… — тут я, всхлипнув, осеклась. — Тим…?

— Ха-ха. Хорошо, что ты сама о нём упомянула. За твоим дружком я съездил после того, как загрузил тебя в ящик, зайчик ты мой. Тима мне удалось заманить в машину, там уже усыпить, а потом засунуть в одну коробку с тобой. Вы оба там поместились, прикинь? Так что вы с ним сюда вместе ехали, если тебя это утешит. Знаешь, что я ему сказал, чтобы он сел в салон? Я сообщил, что ты его срочно хочешь видеть — и всё сработало.

— Что ты с ним сделал?!

— Не беспокойся о нём. Твой приятель теперь в отличном месте. Я обо всём позаботился.

— Ты… Нет… Не верю…

— Просто смирись с тем, что осталась одна. Как и я. Теперь друг у друга есть только мы.

— Нет! Ты… не мог… правда…

Всё моё тело сотрясалось от рыданий, а губы продолжали шептать бессмысленные слова отрицания, как будто это действительно могло что-то изменить, воскресить друзей и любимых. Бедный Валя, но Тим… Нет, он не… такого не могло случиться…

— Для чего тебе я?

Жалкий, вырвавшийся у меня вопрос повис в воздухе безнадежным писком, а затем оборвался и рухнул вниз, крошась на осколки. Я знала примерный ответ — тот, от которого сердце застыло в ледяном ужасе. Знала — тогда зачем спрашивала? Что меня дернуло? Непобедимый оптимизм и надежда, что этого не случится?

Сквозь слёзы я видела прозрачную лазурь глаз Химика, сверкающую сейчас ровно и холодно. Его губы растянулись в прямо-таки бархатной улыбке.

— О, — с видом, будто услышал нечто лестное, он придвинулся ближе. — Ты поможешь мне в завершающем этапе исследования моего препарата. Он станет прорывом на фармацевтическом рынке. Я почти доработал его, так что пока ты выживешь. Но у меня впереди и другие исследования… — мечтательность в его голосе пробрала меня до костей. — Конечно, со временем я тебе всё расскажу детальней. Поверь, мы здесь с тобой не соскучимся. А в перерывах между работой мы будем с тобой… общаться. Как я мечтал об этом.

Химик склонился ко мне, и не успела я опомниться, как он коснулся своими губами моих. Запах его духов, приправленные свежестью кондиционера для стирки одежды, казался сейчас самым отвратительным в мире.

Поцелуй длился не больше двух секунд. Прежде чем я начала отпихивать Филина рукой, он отстранился сам. Скривившись, я отвернулась, чтобы не видеть его лица. Хотелось немедленно промыть рот — несколько раз, с мылом, а лучше с хлоркой.

— Не совсем то, что я ожидал, — протянул он, — но пока что сойдёт. — Губы его растянулись в мерзкой широкой улыбке. — И глаза твои очень красивые. Особенно, когда ты плачешь.

Во мне вскипела злость. Я плюнула в него, одновременно наотмашь ударив по руке, а затем отпихнула подальше. Действия получились слабыми — физических сил у меня было немного, да и затраченными я поплатилась отозвавшимся в голове гудением.

— Ты… этого хочешь, извращенец?! — я с трудом переводила дыхание и боялась услышать ответ. Ведь если он будет положительным — я в таком состоянии вряд ли смогу помешать ублюдку осуществить желаемое.

— Тебе ответить честно? — Химик притворно задумался. — Как гетеросексуальный мужчина — вероятно, ведь это конгруэнтно нашей природе.

Он усмехнулся в мои расширившиеся от ужаса глаза.

— Но не волнуйся ты так насчёт этого раньше времени. Хотеть и пользоваться — разные вещи. Посмотрим, куда заведёт нас наше общение и как долго ты будешь оставаться… в живых. Я сейчас ничего не хочу загадывать.

Он поднялся.

— Время позднее, Катя. Тебе пора спать. Прежде, чем я оставлю тебя наедине с собой, позволь вкратце описать местный режим. Завтрак, обед и ужин — в семь, час и шесть часов соответственно. Еда подается автоматически через окошко внизу двери, потом сама посмотришь, изучишь. Заранее приношу извинения, если блюда местной кухни не будут совпадать с твоими вкусами… Ватерклозет, душ — вон там, в углу позади тебя, — Химик указал влево. — Сразу предупреждаю, напротив входа камера. Уж прости, не удивляйся. Нет, она там не потому, что я пошленький любитель подглядывать за обнаженными девочками — как раз я уважаю чужие интимные процедуры, но также я должен видеть состояние каждого. Оно может измениться в любой момент. И если это случится во время мытья в душе, я обязан это увидеть, чтобы вовремя оказать помощь. Кстати, на полу кабины тебя ждёт бельё, одежда и другие мелочи. Завтра переоденешься. Ну или сегодня, если захочешь и если доползешь. Нынешний прикид оставь где-нибудь, его завтра заберут. Да, новые вещи немного однотипны, но первое время надо оказывать почтение здешней моде. А дальше посмотрим, как можно тебя приодеть. Ты ведь мой особенный экземпляр и потому заслуживаешь того, чтобы выделяться, — плотоядно оскалившись, он подошёл к двери. — Программу твоих медицинских осмотров и процедур определю позже. Да, раз в неделю — уборка палаты теми же Виолеттой и Ниной. Вот и всё, что я хотел сказать… А сейчас — спокойной ночи. На днях загляну, не скучай.

Раздался писк. Створка двери отъехала в сторону. Перед тем, как выйти и оставить меня плакать в одиночестве, урод обернулся и весело подмигнул.

— И ещё раз — добро пожаловать.

Глава 50

Той ночью я тоже рыдала, не смыкая век. Навязчивые фантазии про то, как именно этот урод убил Валю, сводили с ума, а предположения, что он мог сделать с Тимом и какие садистские планы планирует воплотить на мне, заставляли в истерике кидаться к двери, колотить по ней руками и кричать — сначала жалобно, тихо повизгивая, а затем срываясь на исступлённый вой с криками о помощи, как будто меня взаперти могли бы услышать. Периодически я принималась искать в темноте оружие, чтобы напасть на Химика в его следующее посещение, но ничего, кроме белья и тряпок, не годилось для этой цели. В итоге я тогда заснула у двери на подушке, с которой намеревалась броситься на любого, кто зайдёт ко мне, чтобы выбраться и удрать.

А нынешней ночью было гораздо хуже и в несколько раз сильнее: и крики, и сила, с которой я бросалась на эту треклятую дверь, и слёзы, бессильные слёзы гнева, вызванного тем, что не могу помочь своей дочке. И злость на себя тогда за то, что проявила недогадливость и попала в плен к маньяку, а сейчас — за то, что в течение восьми месяцев так и не смогла придумать способ его победить, поэтому моя дочь у него и ей грозит опасность. Если бы я только смогла убежать с помощью карты-ключа, если бы у меня хватило сил…

Тогда, в первую ночь здесь, мне было страшно за себя. А сейчас я боялась за Элину.

Это была вторая ночь после родов. Первые сутки, благодаря седативам Химика, прошли в полудрёме. Иногда в перерывах между сном и явью я слышала плач ребёнка. Звук разрывал сердце; я начинала беспокойно метаться, пытаясь определить, где дочь, но, ощущая в своей руке катетер с подсоединённой к нему тяжёлой трубкой капельницы, снова медленно и мучительно падала в сон. А один раз проснулась от звука колёсиков и тогда же почувствовала, что меня куда-то везут.

Когда я окончательно проснулась, то обнаружила себя на койке в своей старой палате, с табло над дверью, где светилась дата — хотя сейчас свет был погашен, и оно не работало. Путаясь в развевающихся одеждах, которые делали меня похожей на привидение, я колотилась в дверь, облокачивая на неё вновь ставшее лёгким тело, и кричала, то умоляя Химика подойти, то угрожая ему и проклиная последними словами, бессильно повторяя имя дочери и свои просьбы отвести меня к ней.

Я сама не помнила, как заснула, но когда уже при свете открыла глаза, то чувствовала себя так, будто меня переехал каток (хотя когда я вообще здесь была в другом состоянии?). Растрепавшиеся волосы запали в рот. Руки болели. Грудь болезненно тянуло. Низ живота нестерпимо ныл: кости таза ломило, между ног тянуло и жгло, а противная влажность подо мной указывала на обильность послеродовых лохий.

С большим усилием я подняла правую руку. В локтевой ямке вздулся здоровенный лиловый синяк. Я машинально перевела взгляд на электронное табло и отметила дату: 9 марта, 09:25. Значит, моей дочке уже два дня.

При воспоминаний о ней и о её слабом жалобном плаче в глазах защипало. Я тяжело поднялась на кровати и села, но через несколько секунд со стоном легла обратно: было чувство, будто мне во влагалище до самой матки медленно и с напором вонзали иглу. Видимо, у меня там имелись швы…

Послышался писк двери. Я устало перевела взгляд на вошедшего: конечно, этот урод, кто же ещё. Опять в своём халате и со спокойной выбешивающей улыбочкой. В руке он держал контейнер болезненно-жёлтого цвета.

— Тварь, — простонала я.

— И тебе привет, — хмыкнул он, привычно и не спеша приглаживая волосы. Как же я ненавидела его этот жест! — Я пришёл оценить твоё состояние.

— Оно отличное, — с вызовом заявила я, исподлобья глядя на Химика. О боли и усталости ему знать совсем необязательно — он только лишний раз почувствует себя господином передо мной.

— Твоё бледное лицо с тобой не согласно, — спокойно, тягуче проговорил он. — Твой организм пережил нагрузку, а теперь бессонную ночь. В родах ты потеряла четыреста пятьдесят миллилитров крови. Кстати, швы пришлось наложить — один наружный и три внутренних. Хорошо, хоть предыдущие сутки отдохнула…

— Где моя дочь, урод? С кем ты её оставил?! — я приподнялась, прислонившись спиной к подушке и с ненавистью глядя на этого психа.

— А ещё я, признаться, был удивлён, — как ни в чем не бывало произнёс он. — Тем, что ты дала дочке имя. Как это… трогательно.

— Ах ты… — от злости я чуть не потеряла дар речи. — Ты следил за мной!

— Ну не мог же я оставить тебя без присмотра, — в голосе его сквозило участие, но глаза оставались серебристо-бесстрастными. — В этой палате камера ночного видения. Признаюсь, минувшей ночью мне очень хотелось вколоть тебе успокоительное. Один раз я даже почти принял решение, но… не смог. Ребёнок ведь будет получать твоё молоко, и для чистоты эксперимента нельзя, чтобы к нему примешались какие-либо вещества и продукты распада.

Химик поставил контейнер мне на кровать и раскрыл его.

— Твоя задача сейчас — кормить ребёнка. — он достал стеклянно-пластиковое приспособление, в котором я угадала молокоотсос. — Она должна получать материнский IgA. Будешь сцеживаться три раза в день, перед едой, а потом ставить бутылку на платформу.

— Как она? — с усилием, которого старалась не показывать, я отползла вверх, спиной прислоняясь к подушке и занимая тем самым полусидящее положение. — Ответишь ты или нет?! Что ты с ней… что… — мой голос, сломавшись, начал дрожать. Я не могла заставить себя произнести последнее слово. К горлу подступили похожие на раскаленное масло рыдания. Только бы сейчас не реветь перед ним!

— Пока что в полном порядке, — Филин, наклоняясь, ощупал мой живот. Я морщилась от боли при его особенно сильных надавливаниях. — Твой ребёнок сейчас в кувезе. Не волнуйся, за ней ухаживают. Поскольку она родилась раньше срока, в тридцать четыре недели, у неё имеются проблемы с самостоятельным дыханием. Благодаря куросурфу основных осложнений удалось избежать, но её лёгкие ещё слабы. Дальше всё зависит от её адаптивного потенциала. Пока что девочка не годится для… испытаний, ей надо окрепнуть. Но чтобы быть к ним готовым, я уже взял у неё кровь на анализы. Необходимо оценить её иммуногенность по трём системам: резус-фактор, AB0 и Kell и, безусловно, изучить иммунограмму. А потом, когда время придёт и вы обе окрепнете — станете моим материалом для острых экспериментов. Кстати, ещё я могу заражать тебя различными инфекциями, а затем поить ребёнка твоим молоком с антителами. Как тебе такой вариант?

— Так же, как все твои предыдущие — чушь на фоне бреда величия.

Химик улыбнулся мне в лицо и, заметив мою злость, спокойно и даже несколько лениво отошёл на шаг.

— Да, сразу предупреждаю: если ты опять попытаешься напасть на меня и сбежать, твоей дочери будет грозить… смертельный исход. Прости.

— Ты врёшь, — грубо и насмешливо сказала я, хотя внутри всё перевернулось. — После всех своих ожиданий с надеждами касательно её ты не посмеешь причинить ей вред. Это тебе невыгодно.

Когда ты что делал без выгоды для себя, говнюк…

— Хочешь это проверить? — Химик, внимательно глядя на меня, склонил голову набок. Я, не отрываясь, стойко смотрела в его ледяные глаза, стараясь не моргать и не плакать. И тут он рассмеялся — так неожиданно, что я испугалась.

— Знаю, не хочешь, — урод начал обходить кровать, приближаясь ко мне с правого краю. — А как насчёт тебя? — остановившись рядом с моей головой, он склонился, нахально улыбаясь. — Ты теперь уязвима. Тебя больше не защищает ребёнок. Что мне помешает убить тебя, если захочу? Неужели ты бросишь свою дочь?

Я стиснула зубы, стараясь не морщиться, когда его нос коснулся моего виска. Удавалось с трудом.

«Можно подумать, ты всё равно это не сделаешь, урод. Не в ближайшее время, так позже».

Запах дорогого парфюма и чего-то, сильно напоминавшего гель для укладки волос, ворвался мне в ноздри.

— Меня ты сейчас тоже не тронешь. Сам ведь сказал, чистота эксперимента. Грохнешь меня — и Элина окажется на искусственном вскармливании, а это не в твоих интересах.

— Допустим, — он кивнул. — Тогда этим пунктом придётся пренебречь.

Конечно. Но ты этого не сделаешь, потому что конченный педантичный псих, которому до смерти важна каждая деталь.

— А ещё ты не сможешь при другой простой причине.

— Какой? Назови её.

— Я тебе нравлюсь, — иронично заявила я, понимая, впрочем, что это не будет являться аргументом для человека, настолько одержимого своими идеями, что он убил ради них брата, его мать и кто знает кого ещё.

Казалось, черты лица Химика смягчились на глазах — будто их подтер и заново нарисовал, округлив, невидимый художник. На дне его голубых глаз блеснула рябь.

— А ты смелая. Мало кто в твоём положении осмелился бы такое сказать. Мне действительно нравятся такие.

Кровать просела под его телом, когда он примостил свою пятую точку на её край. Затем он развернулся и посмотрел мне в глаза. Лицо его теперь было вровень с моим.

— Не надейся, что сможешь перехитрить меня. Ну и где же ты спрятала карту-ключ?

Я молча глядела на него.

— Ай-ай-ай. Я не забыл про наше с тобой маленькое приключение, и как ты пыталась от меня убежать. Когда я обнаружил тебя и обыскал, при тебе не было карты, а значит, ты её где-то оставила и теперь надеешься выбежать отсюда и забрать. Думаешь, она тебе поможет? Как бы не так. Не знаю, как сказать, чтобы ты не сильно грустила… Значит, работал я вчера в лаборатории, наблюдал, как крутится центрифуга. И в момент этого завороженного зрелища я вдруг подумал — знаешь, о чём?

— Понятия не имею, о чём думают такие больные на голову, как ты, — я вовсе не собиралась ему подыгрывать. — Представил себя форменным элементом крови? А может, ещё лучше, начал мечтать уменьшиться и прыгнуть в неё, как в измельчитель?

Химик вздохнул и, издевательски выдержав паузу, заявил:

— Не угадала. Я подумал о том, что надо заменить везде коды. Так будет проще, чем заставлять некую Катю признаваться, где она хранит мою карту. И больше Катюша не будет пытаться вломиться туда, где ей не следует быть. Классный у меня появился план? Кстати, я не промедлил с его осуществлением. Никаких больше тебе прогулок. Теперь ты мать и основная твоя задача — думать о добывании еды для ребёнка.

Я вдруг вспомнила время, как моя сестра Лена родила первого малыша, сына Егора. Когда в начале весны ему исполнился месяц, они приехали всей семьёй в Красногорск. Для моих родителей это был первый внук, и они с восторгом принялись умиляться. Мне тогда едва исполнилось тринадцать. Новоиспеченная семья с грудным младенцем прожила у нас несколько дней, и меня поразило, насколько мама нужна новорождённому. От неё зависела буквально жизнь маленького человека: помимо того, что его надо было мыть, обрабатывать и переодевать, он постоянно нуждался в грудном молоке, и измученная бессонными ночами сестра то и дело переживала, что сын недостаточно хорошо поел, и задавалась вопросами, достаточно ли у неё молока. Много лет спустя, когда мы с Антоном ещё верили в то, что станем родителями, я, вспоминая свой первый наблюдательный опыт, также задавалась вопросом, смогу ли стать хорошей мамой. Но то, чего я не могла предположить даже в самых кошмарных мыслях — это что мне придётся заботиться о ребёнке на расстоянии, и передаваемоеему молоко будет единственным, что я смогу сделать для беспомощного крохи…

Надеюсь, что не единственным.

— Что в той комнате? — задала я вопрос прямо в лоб Филину. Тот застыл.

— В какой ещё комнате? — он попытался сыграть недоумение. Вышло довольно неплохо — да только я всё равно заметила проскользнувшее у него напряжение.

— Ты знаешь, в какой, — мой голос звучал нетерпеливо. — В которую ты меня не пускал и просил отойти. Которая в последней секции, рядом с панелью управления — там, где другие палаты отсутствуют. Так что в ней?

На щеке главы НИИ дернулся мускул.

— Зачем тебе это знать? Ты пока не имеешь к этому отношения.

— Пока? То есть потом стану иметь?

— Я не люблю загадывать. Давай не будем об этом.

Я почувствовала себя ратником, нашедшим у противника ахиллесову пяту. Оказывается, даже у такого высокомерного циника, как этот ублюдок, есть темы, на которые ему неприятно говорить. Или, скорее, — секреты, которыми он не желает с кем-то делиться.

— Завтра я осмотрю тебя уже детально, на кресле, — видимо, сам почуяв неладное, Химик решил сменить тему. — Приду утром, в это же время.

Я подавила раздражённый вздох.

— Дочь ты мне показывать не собираешься? — резко спросила я.

— Мы уже говорили на эту тему. Но если тебя обрадует, её я с тобой познакомил. Когда ты заснула, я провёл с ней необходимые манипуляции, а затем положил тебе на живот, чтобы она получила микрофлору материнской кожи и ртом захватила сосок. Чистота эксперимента, не забывай. Всё должно быть естественно.

Меня охватило странное ощущение, от которого я почувствовала стеснение в груди. Мой ребёнок касался меня, своей мамы, и это было не мечтой, не вымыслом, а реальностью — пусть я этого и не видела.

— Я не сделал этого, когда ты была в сознании, потому что не хотел травмировать тебя. Поэтому, напоминаю, ты и не будешь видеть её. Лежи здесь, восстанавливайся после родов — с завтрашнего дня назначу тебе курсы витаминов и процедур. Это принесёт свою пользу и нам с тобой, и ребёнку. В частности, например, мы все не хотим, чтобы у тебя молоко пропадало… Не стучись в дверь и не выбегай отсюда, всё это бесполезно. Я усилил меры предосторожности — теперь оба выхода из главного коридора закрыты. А если снова на меня нападешь… ты знаешь, что будет.

Химик поднялся с кровати.

— Скажи мне вот что, — тихо попросила я. Он остановился. — Кого ты оставил… ухаживать за ней? Виолетта, Нина и прочие, кого ты превратил в умственных инвалидов, не способны на столь сложные действия. Для этого нужен врач, желательно неонатолог или хотя бы обычный анестезиолог-реаниматолог… Сам ты всё время не можешь, слишком занятой. Если моя дочь так важна для тебя, ты явно позаботился, чтобы за ней присматривал квалифицированный врач.

Химик прищурился.

— Правильно мыслишь. Да, в отделениях реанимации и нейрохирургии в клинике у меня есть свои люди. Некоторые уже помогали мне здесь с реанимационными больными. А теперь один помогает с ребёнком. Если со мной что-то случится — он приведет в действие наш разработанный с ним план. Во всех временных сотрудниках я уверен — каждый знает, зачем мне нужен. Как и то, что ему будет при подчинении и что грозит при обратных действиях либо разглашении тайн. Думаю, о виде наказания во втором случае ты догадываешься. Если нет, я напомню: ничто не должно…

— Пропадать зря, — голосом, полным отвращения, закончила я. — Тебе всё это так не сойдёт.

— Больше шести лет уже сходит, — пожал плечами Химик и скромно улыбнулся — как первоклассник, которого учитель впервые похвалил за отлично выполненное задание. — До завтра. И не забывай про молоко.

Глава 51

Двери, которые вели из секции, где находится моя палата, в отдельные коридоры. Раньше он уже запирал их. В мой первый месяц пребывания здесь. В мои первые дни.

На второй день после похищения я проснулась на полу под дверью. Под головой была стащенная с кровати подушка, а роль подстилки подо мной играло одеяло. В глаза бил ослепительный свет.

Я перекатилась на спину и посмотрела вверх, на табло. Ниже даты (23.07.) стояло 07:20.

Внезапно наткнувшись на что-то на полу рукой, я охнула и отдернула её. Внизу обнаружились пластиковый стаканчик с йогуртом, пакетик с запечатанной булочкой и бутылочка с оранжевым содержимым.

Что это за хрень? Завтрак?

Дверь пискнула и начала отъезжать влево — я, бросив еду, едва успела отползти в сторону. Раздался скрип, затем шарканье, и в палату, возвышаясь надо мной, заехала тележка. Меж её перекладинами я заметила ноги, обутые в белые чешки, и лодыжки, обтянутые телесного цвета колготками.

Послышалось натужное хрипение, кашель, а затем — леденящий стон.

Я подняла голову вверх и увидела лицо вчерашней медсестры.

С её белого, как лист бумаги, лица на меня глядели застывшие красные белки глаз. Нос казался не более, чем выступом, а рта будто вовсе не было — жуткое зрелище.

По мне мелкой волной пробежала дрожь, и я поспешила опустить голову.

Прошло ещё секунд пять. Женщина напротив не двигалась — ни сама по себе, ни с тележкой. Несмотря на то, что я преграждала путь своим телом, она не делала попыток ни обойти меня, ни попросить убраться. Лишь воздух из её рта с хрипом вырывался наружу через равные промежутки времени, навевая мысли об умирающих и приближающихся к кончине. Они словно издевались надо мной, намекая на уготовленную мне судьбу.

«Чёрта с два, я не умру».

Меня охватила злость. Я со всей силы пнула тележку ногой. Изувеченная медсестра издала… нет, не крик, а звук, схожий с воем и тявканьем. Этот звук пробрал до самой души, скребя по её нутру ногтями.

Я пнула ещё раз, затем неуклюже села, ухватившись за перекладину сверху, потянула её на себя и с визгом грохнулась на спину. Следом на меня полетели лотки с инструментами. Я забарахталась, как перевёрнутое насекомое. Снова поднялась и с уже большей силой опрокинула тележку на правый бок. Та рухнула с оглушительным грохотом. Всё это время надсмотрщица молча и неподвижно стояла, также не пытаясь препятствовать мне. Это вызвало у меня невольное удивление. Вчера я решила, что аморфность и спокойствие медсестры при попытке пленника к бегству точно сменятся агрессией и нападением, как в случае тех людей из подвала. Однако этого не произошло. Неужели Химик мог набрать персонал, неспособный помешать побегу? Не может такого быть.

— Шшшшшшшш, — внезапно раздался звук.

Подняв голову, я судорожно стала оглядываться по сторонам. Помещение быстро заволакивало лёгким паром. Как мне подумалось, это не сулило ничего хорошего. Я стала натягивать на нос ворот домашней футболки, которую так и не сменила на принесённую Химиком одежду, и вдруг почувствовала во всем теле слабость, а в следующий миг потянуло в сон. Руки опустились, и я зевнула, после чего сама не заметила, как опустилась на твердый пол, который показался мне невероятно уютным…

— Добрый день.

Чёрт, как же неохота вставать…

— Ты! — крикнула я, открыв глаза.

— Ага, я, — протянул Химик, отходя от меня. — Вижу, ты не особенно оценила завтрак. Вероятно, с обедом и ужином будет что-то подобное… Но ничего, со временем отведаешь блюда местной кулинарии.

В его руках что-то блеснуло. Шприц!

— Зачем он… что ты хочешь сделать? — я с трудом ворочала языком. Голова почему-то кружилась.

— Я всё уже сделал. Препарат для иммуностимуляции. Будешь неделю получать его внутримышечно.

Вторя его словам, моё плечо кольнуло, будто его недавно проткнуло жало. Следом болезненной тяжестью отозвался локоть.

Иммуностимуляция… Неля, бьющаяся головой об стену… Котов, вырвавший на руках вены и кадык… И сейчас по моим жилам текло погубившая их смесь химических соединений.

— Я… я сойду с ума? — скованные страхом мышцы рта плохо повиновались сокращениям, и мой голос был словно чужим. — Если ты мне ставишь… Убью себя тоже?

— Пока тебе нечего бояться. Я разве не сказал? Данное воздействие на психику проявлялось после взаимодействия молекул лекарственного вещества с антигенами либо антителами к вирусам нейроинфекций. Или же, при отсутствии заражения, с нестероидным противовоспалительным как в случае любовницы Андрея Петровича. А сам по себе препарат безвреден, данный аспект я полностью изучил. Как раз девушка в данном эксперименте была одной из испытуемых… И ещё — в следующий раз не пугай, пожалуйста, Нину.

— Что… что случилось? — я вспомнила шипение.

— Усыпляющий газ, — пояснил он. — Прости, забыл рассказать сразу… Видишь ли, Катя. Рядом с каждой палатой есть видеоэкран. Медсестра смотрит на него, прежде чем разблокировать дверь. Если пациент находится рядом с ней или предпринимает попытки нападения, то сотрудница нажимает на кнопку, и помещение заполняется газом. Этому и Нина, и Виолетта обучились. Так что не рекомендую часто препятствовать им — химическое угнетение ЦНС данным веществом вызывает множество побочных эффектов, а ты нужна мне здоровой.

— Псих, — прошипела я. — Чокнутый! Думаешь, это тебе так сойдёт? Столько убийств и похищений сразу? — озвучивала я то, о чём думала, пока не заснула. — Да мой папа уже узнал про мою пропажу и сейчас ищет меня! И папа Тима тоже, — я взяла себя в руки, стараясь не плакать. — Они найдут тебя и сотрут в порошок! — мой голос, несмотря на усилия придать ему суровую серьёзность, звучал тонко, и я со злостью осознавала, что так ещё больше походу на девочку в песочнице, которая угрожает обидчикам тем, что натравит на них всех старших родных. — И не только они! Ещё наше руководство, забыл? А мама Вали? Думаешь, она не разнесёт тут всё, когда узнаёт, что ты совершил с её сыном? Думаешь, не станет его искать?

— Никто никого искать не будет.

Химик, всё так же улыбаясь, подошёл ко мне и лёгким движением положил ладонь на мой рот. Затем придавил меня к подушке и принялся, не отнимая руки, успокаивающе шикать, пока я рычала, мычала и била его по руке.

— Снимай одежду, — приказал он.

Я вмиг застыла, поражённая ужасом.

— Мылась вчера? — спросил изверг. — Отвечай, да или нет? Иначе пойдёшь сейчас.

Обуреваемая липким страхом, я помотала головой. На самом деле ночью я смогла сходить в душ — в темноте, рискуя упасть и пораниться, но сделала это не столько с гигиенической целью, сколько с желанием охладиться и привести себя в чувство, дабы не потерять рассудок. Сейчас же, не признаваясь ему, я надеялась, что брезгливость перед немытым телом заставит его отступить.

— Врушка, — саркастично цокнул языком МиФи. — Мне постоянно поступают счетчики израсходованной воды: кто, когда и в каком помещении. А ещё я успел зайти в твой уголок и заметить, что ты израсходовала флакончик с гелем.

Маленький пластмассовый бутылёк объёмом 0,3 с отвратительным запахом клубники, который я на ощупь нашла в темноте, и которого едва хватило на всё моё тело…

— Давай, раздевайся, — кивнул он, отнимая руку от моего рта. — Будешь сопротивляться, я снова уложу тебя спать и сделаю это во время твоего покоя, но в таком случае без твоего участия всё пройдёт сложнее.

— Заткнись, — всхлипнула я, чувствуя, как от унижения и осознания, чего желает эта мразь, затряслись плечи. — Ты сам вчера сказал, что ещё рано… и что посмотрим…

В ушах стоял гул. А кому я, собственно, поверила? Человеку, который с лёгкостью убил любимого брата, как только он стал помехой для его интересов?

— Быстрее. Иначе убью кого-нибудь из твоих родственников. Как насчёт сестры? Она пока работает в моем НИИ. А может, хочешь, чтобы она составила тебе здесь компанию?

Сердце сделала сальто. Выбора не было. Я помотала головой и, плача, принялась стаскивать с себя футболку, затем шорты, а после, с молчаливого кивка Химика, нижнее бельё. Слёзы падали на мою обнаженную грудь, на бёдра, на покрытые синяками руки. Сжавшись от стыда, дрожа, как лист на ветру, теперь я сидела перед ним, совершенно голая и беззащитная, едва ощущая, как волосы щекочут мне плечи.

Довольно улыбаясь, брат Вали сделал шаг вперёд. Не в силах видеть дальнейшее, я зажмурилась. По учащенному дыханию, сопровождаемому запахами духов и кондиционера, я поняла, что он стоит надо мной, нагнувшись и производя какие-то действия. Когда он напряжено пыхтел, слышалось шуршание. Воображение рисовало мне, как этот урод не спеша, аккуратно снимает свою одежду и складывает её в стопку на специально подстеленный возле кровати пакет. Всё педантично, ровно… Секунды шли, и напряжение усиливалось до предела. Меня он пока не трогал, но я тряслась, в любой момент ожидая прикосновения отвратительных липких рук, которые будут возбуждённо шарить по мне, ощупывать, как разведывательные дроны, а затем произойдёт самоеужасное…

— Держи, — неожиданно громко сказал он. — Глаза-то открой. Или тебе ночью так понравилось всё делать на ощупь, что ты решила продолжать так до конца жизни?

Щёки горели от пробежавших по ним слёз. Повиновавшись его приказу, я вздрогнула, увидев, что Химик, одетый так же полностью, как минуту назад, протягивает мне пакет.

— Что это? — недоуменно спросила я. Первым делом на ум пришла мысль, что он приготовил мне некий костюм для сексуальных игр и хочет, чтоб я его примерила.

— Доставай — увидишь.

С опаской, со сдавленным горлом я по очереди вынула из пакета части белого одеяния: футболку, пижамные штаны, чешки, бюстгальтер, две пары носков и две пары трусов. По мере появления на свет каждой вещи напряжение выходило из меня, как воздух из проткнутого шара. На эротическое одеяние представленная одежда явно не походила.

— Одевайся. Я же сказал тебе вчера переодеться! А ты проигнорировала, — Химик потряс передо мной другим пакетом, в котором, видимо, был мой домашний костюм. — Ну вот, а ты не хотела, — прокомментировал он, когда я, продолжая плакать, переоделась. — Чего испугалась-то так? — хихикнул он.

Поставив пакет на пол, Филин подошёл к изножью кровати, подобрал оттуда листы и сел, повернувшись ко мне. Во взгляде урода читались снисходительность и даже жалость.

— Я должен извиниться перед тобой за то, что вчера поцеловал тебя. Прости, не сдержался. Во всём виноваты мои личные проблемы… Впредь постараюсь себя сдерживать.

Слюна застыла у меня в горле. Сдерживать? Сдерживать?? Да ты перестал себя контролировать, когда стал набирать себе подходящих подопытных из числа своих же сотрудников, ненормальный!

— И прости, что заставил переодеваться передо мной. Я должен был победить твоё упрямство и заставить следовать моим правилам. Не переживай. Как говорится, «врач — существо бесполое». А как мужчина скажу — такой женщине незачем стыдиться собственного тела. Я предоставлю тебе все удобства, чтоб ты и дальше поддерживала красоту своей внешности. Кроме разве что спортзала.

Он опять засмеялся и протянул мне лист. Я смутно разглядела столбцы текста и вставленные между строк фотографии. Вверху шла шапка заголовка.

«Новая трагедия, постигшая сотрудников НИИ патологии человека. Взрыв в лаборатории биохимического анализа, унёсший несколько жизней».

Химик отодвинул листок.

— Что это? — севшим голосом спросила я.

— Ответ на то, почему ни тебя, ни твоего друга, ни Валю никто не хватится, — он снова отдал лист мне. Усевшись поудобнее, я приблизила распечатку к глазам и вгляделась в ряд фото. На трёх были я, Валя и наш начальник Гаврилюк — строгие, неулыбчивые на изображениях, взятых с официального сайта НИИ. На четвёртом я узнала Тима — смеющегося, в белой футболке и расстёгнутой куртке защитного цвета: фото, взятое из его профиля ВКонтакте. Дальше текст перемежали различные снимки: Тим и Марго у дяди Лёвы (фотография из профиля Марго), я и Антон на конференции в официальных костюмах. В конце статьи было размещено групповое фото сотрудников нашего отдела, сделанное примерно два года назад за столом в конференц-зале. В середине довольно восседал Гаврилюк, по правую его руку стоял Антон, а затем я. Валю едва можно было разглядеть у левого края, за лицами Саши Иванца и Мити Белоконя. В душе снова всё сжалось от горя, но я пересилила себя и заставила прочитать текст:

«Глава НИИ с прискорбием сообщает о гибели четырёх сотрудников. Причина взрыва, произошедшего двадцать второго июля в тринадцать часов тридцать пять минут в лаборатории, в настоящий момент устанавливается экспертами. Известно, что во время взрыва внутри находились старший лаборант Валентин Павлович Мальков, глава отдела физиологии и биохимии, главный научный сотрудник Пётр Владимирович Гаврилюк, и.о. заведующего лабораторией нормальной и патологической физиологии человека, ведущий научный сотрудник, доцент Екатерина Семёновна Бирюченко, а также инженер по медицинскому оборудованию Тимофей Львович Вердин. Все они погибли на месте».

Лист выпал из моих рук. Мне показалось, я провалилась в глубокий колодец, со дна которого смотрю сейчас на возникшую передо мной физиономию Филина.

— Я так понял, ты прочитала основную суть, — ухмыльнулся он. Его голос доносился будто сквозь толщу воды. — Заметь, я проследил, чтобы в статье указали все твои регалии. Кандидатом биологических наук пришлось, конечно, пожертвовать — иначе бы вышло и слишком длинно, и подозрительно. Ну что, поздравляю с прошедшим днём смерти! Пить не будем пока что… Так вот, Катюша, семьи сейчас вас не ищут, а вовсю оплакивают, как до этого твоего мужа и жену… как его… Тима. Как говорится в популярном романе Агаты Кристи: «и никого не стало».

Несмотря на желание заговорить, я могла сейчас только открывать и закрывать рот, как рыба на суше. Прекратившиеся не так давно слёзы полились снова.

— Оплакивать собственную смерть — дело благородное, — заметил Химик. — Спрашивала, зачем мне гремучая ртуть? Вот, собственно, и ответ — для взрыва. Из неё выходят отличные детонаторы. Как ты успела — а может, не успела — заметить, после бабаха от тела мало чего остаётся. Лишь части ДНК можно собрать. А там их ваши уж соберут, будь уверена, — он вздохнул. — Я лично отправлю денежные компенсации вашим семьям. А с Инной Алексеевной, боюсь, только этим не обойдётся…

Раздирающее до боли изображение моего рыдающего, потрясённого от шока папы на мгновение сменилось в моей голове картиной распростёртого на кухне дачного домика полного тела матери Вали, с подрагивающими в глубоком обмороке веками. А затем оно превратилось в хрупкое тело Алёны, жены моего начальника.

— Гаврилюка ты тоже…? — кое-как прохрипела я.

— Он проживёт ещё пару дней, — невозмутимо сообщил Химик. — Ты видела, в каком он состоянии, весь в бинтах. Я специально устроил взрыв во время обеда, дабы избежать настоящих жертв. Что бы ты обо мне ни думала, я неприемлю насилие ради насилия. Но так получилось, что Пётр Владимирович в то время туда вошёл. В клинику он поступил в тяжёлом состоянии, с ожогом семидесяти процентов тела… Я подумал — он всё равно не жилец. Объявил его умершим и определил сюда. А тело в морге по моему опосредованному указу подменили трупом местного испытуемого той же комплекции, которого предварительно сожгли. Даа… У вашего отдела сегодня особенный траур. Траур в кубе.

Я с трудом выдохнула.

— Допустим, тебе удалось провести всех… сотрудников, родственников… Но те, кто надо, уже всё поняли.

— Да. И арестовали бы Данилу Ивановича, если бы он не погиб во время попытки бегства… Мне это пришлось устроить. Очень жаль… Жаль, он пропал зря и не оказался у меня здесь. Так от него было бы гораздо больше пользы.

Приятель его отца… Его помощник… Сколько граней зла и бессовестности ещё у этого ненормального?

— Он был прекрасным руководителем, и мне его будет не хватать. Пришлось нанять пока временного, потом поищу нового. Опять организационные хлопоты… но они того стоили. Ведь всё теперь хорошо. О существовании этого места никто не знает.

Нет, не может быть, чтобы Филин полностью избежал наказания. Так не бывает. То, что он так легко извернулся, просто не укладывалось у меня в голове.

— Тебя будут допрашивать, — прошептала я. — Сразу тебя не оставят в покое.

— Ну и пусть, — равнодушно сказал Химик. — А я им отвечу, что нужно. В конце концов, я сам потерял брата.

В ответ у меня не было ни слов, чтобы парировать, ни духу.

Вечером я снова пыталась сбежать, последовав из палаты за вышедшей Ниной. Едва выскочив в коридор, я ломанулась до его конца и налево, по пути два раза упав и содрав колени. Уткунулась в запертую дверь, принялась орать, колотить по ней, сбивая в кровь кулаки. По коридору распространили газ, и я отчаянно пыталась не уснуть, пригибаясь, дыша через ворот футболки, затем ползая по полу и, в конце концов, застывая в надежде, что Химик примет меня за спящую и откроет чёртову дверь, но пока я ждала этого, то на самом деле уснула.

На следующее утро — снова. Сначала вырвала у Нины руку, когда она намеревалась сделать мне укол, но та не ушла, а продолжила стоять, глядя на меня. Так продолжалось несколько минут, и мне, чтобы выскочить за ней в коридор, пришлось сдаться и позволить вколоть мне очередную дозу иммуномодулятора. Теперь я побежала из главного холла направо, но и там оказалась закрытая дверь. Тогда я принялась тупо бегать по коридору, ломясь во все двери. Инвалидизированная медсестра наблюдала за мной, остановив движение с тележкой, пока меня в итоге не усыпил газ. Проснувшись в палате вечером, я съела всю оставленную под дверью еду, смутно осознавая, чем та представлена (всё-таки двое суток оставалась голодной). После укола в девятнадцать ноль-две вновь выбежала за медсестрой (на сей раз другой, видимо, Виолеттой — белки её глаз были обычного цвета, но сами глаза такими же пустыми, на лбу вмятина, а рот и нос в жутких шрамах), попыталась напасть на неё, отнять отмычку — и шмякнулась, сонная, на пол. В ушах стояло адское шипение.

Следующие три дня прошли аналогично. Утро, вечер — уколы, после которых я выбегала, нападала и засыпала. Дважды мне удавалось завладеть крохотным пультом, отпирающим двери — второй раз так быстро, что я успела добежать до ведущей направо двери. Газ настиг меня, когда я лихорадочно перебирала кнопки. Таки мне удалось открыть дверь и вылететь в очередной коридор, где я и двигалась по полу, пока не уснула.

От частого воздействия на меня газа я чувствовала, как день за днём у меня нарастают сонливость и слабость — это похожее на могилу подземелье медленно вытягивало все мои жизненные силы. А по ночам я, наоборот, не могла спать. Едва удавалось закрыть глаза, как перед ними вновь возникали пережитые незадолго до похищения события и образы тех, чья судьба оказалась немногим лучше моей — а возможно, такой же, и слёзы, вызванные непримиримостью с потерями, душили меня, как подушка, в которую я утыкалась. Когда плакать не оставалось сил, я просто молча смотрела в тёмную пустоту, в которой растворилась вся моя жизнь и все, кого я любила.

А ведь мы с Тимом ехали сюда, запертые в одном ящике, находясь без сознания, возможно, плечом к плечу. Значит, наша последняя встреча была не той ночью, а позже — но мы оба её не запомнили… Но может, в механической памяти тела остались кинестетические воспоминания того, как мы прислонялись друг к другу?

Мне никогда не узнать твоих мыслей, Тим. Наверное, тебя мучило чувство вины… Успел ли ты понять, в какой мы опасности? Испугался ли? Нет, я не помню, чтоб ты когда-то чего-то боялся, и не хочу представлять, в каких обстоятельствах это могло б измениться. Бедный Тим, что с тобой сделал этот ублюдок?

Может, наш тайный начальник поймёт, в чем дело. Перед глазами встало обрюзгшее лицо Ряхи и его молодого помощника, имени которого я не запомнила. Каковы шансы на то, что они догадаются об истинном положении дел? О том, что я жива? Поймут, где меня найти?

Фактически нулевые.

— Какая ты молодец. Не сдаёшься, — посмеивался вечером Химик, бинтуя мне сильно ушибленные запястья и нанося мазь на порезы и ссадины, полученные во время долбёжек в двери и падений. — Ого! — задрав мне футболку, он внимательно изучил огромный фиолетовый синяк на левом боку, переходящий на переднюю стенку живота. В его центре красовалась царапина. Когда я отняла у Нины пульт, она неожиданно не стала с этим мириться и сильно меня ударила, а потом я ещё и упала, ударившись о край металлической тележки.

— Рад сообщить, что все твои показатели в норме, — начал Филин, обрабатывая и эти синяк с царапиной тоже. — Иммунограмма и уровень лейкоцитов позволяют приступить к эксперименту в ближайшее время. Начнём тестирование с лёгких инфекций — я не хочу потерять тебя в скором времени. Вот уж не думал, что это скажу…

— Пошёл в задницу, — буркнула я, морщась, когда он наклеивал мне на царапину пластырь.

— Кстати, насчёт задницы. Был позавчера на твоих похоронах. Уууу…Не повезло твоим коллегам — едва справились с потерей первого заведующего лабораторией, как тут же потеряли его заместителя, да ещё заодно босса и старшего лаборанта. Ну ничего, увеличу им финансирование. Переживут…

Закончив с моими травмами, Химик опустил мне край футболки.

— Видел твою сестрёнку. Как вы похожи! Она заплаканная вся… Как же ей тебя жаль.

При упоминании о Лене я сначала встрепенулась от беспокойства, а затем меня пронзило острое горе. Как будто я на мгновение встала на её место — пронзённое растерянностью и подавленностью от потери сёстры. Образ сестры — её лицо, разом постаревшее лет на десять, застывшие в карих глазах слёзы и чёрные растрёпанные волосы, спадающие на мокрый от дождя плащ, встал перед моими глазами невероятно ярко. Настолько, что мне показалось, будто я действительно была на церемонии собственного погребения в качестве невидимого бесплотного призрака, сновавшего между людьми и смотрящего в их бледные лица.

«Нет, прости. Прости, пожалуйста! Это всё неправда! На самом деле я жива!»

— Я постарался её подбодрить. Выразил соболезнования.

— Держись от неё подальше!

— Не волнуйся, Кать. Через неделю твоя сестра уже будет вовсю осваивать аспекты работы в «Нью Фарм». Не бойся, она совершенно точно мне не нужна. Ведь у меня есть ты.

— Как папа мой? — в носу защипало. — Саша с Гришей… братья?

Знает ли Филин вообще, как они выглядят…?

«Вы все, наверное, думаете, что это ужасно. Не понимаете, почему спустя семь лет после смерти мамы пришлось лишиться ещё и меня. Папочка, дорогой, ты, наверное, совсем опечален. Скорей всего, ты не остаёшься сейчас без поддержки, и это хоть немного утешает… Прости меня тоже. Простите все. Как я люблю вас и как злюсь на себя, что позволила этому выродку разлучить нас и сделать несчастными!»

— Держатся молодцом. Почти все. Кроме Елены Семёновны. Её я успокаивал дольше других.

«Лена, я больше всего жалею, что не поговорила именно с тобой. Ведь теперь в твоей памяти тяжёлым камнем будет лежать наш последний разговор в тот день, когда я на тебя обиделась, и мы больше не встречались. Жаль, что ты не узнаешь — я не винила тебя по-настоящему. Я просто младшая сестра-дурёха, а ты, я знаю, будешь корить себя за строгость и то, что не углядела за мной. Как тогда, в моём детстве, на ярмарке в Красногорске, когда ты упустила меня из виду и разыскивала, громко крича… Теперь ты, увы, меня не найдёшь. Прошу, не углубляйся в самоосуждения. Переживи это. Пожалуйста, будь счастлива».

— Катя? — Химик щёлкнул пальцами возле моих глаз. — Очнись, дорогая. Тебе рано ещё впадать в ступор. Только не на этом этапе эксперимента!

— Я хочу задать вопрос.

Слабость снова дала о себе знать. Холод заключил меня в крепкие и неожиданные объятия, от которых на лбу выступила испарина, но это лишь придало мне ярости. — Сколько нас здесь человек, в этом месте? Я видела другие палаты, они явно не пустые — сбоку от дверей горят экраны видеонаблюдения.

— Это не имеет для тебя никакого значения. Кем бы они ни были, ты всё равно особенная. Помнишь, я пообещал предоставить тебе собственную лабораторию? И ведь почти не соврал, — он хихикнул.

— Есть ли здесь ещё сотрудники НИИ? — мой голос звенел от напряжения. Может, урод вот-вот мне расскажет про судьбу Тима? Вдруг он находится в этом же коридоре — может, даже по соседству со мной? А если нет, то я хочу знать, кто ещё стал жертвой этого маньяка — так же, как Петр Владимирович (о, ужас, полностью замотанный в бинты, обожженный до сырого мяса и обугленный, словно пожаренный на его злополучный юбилей шашлык). Страшно представить, что кого-то из нашего отдела могла постичь подобная участь. Сердце кольнула игла. Вдруг это молодая и добрая Настя Свинцова? Или задорный Митя Белоконь? Кто?

— Есть, — усмехнулся он. (Игла резко, на всю длину вонзилась в перекачивающий кровь мышечный орган, по очереди пропоров его ткани: соединительную, эпителиальную и поперечно-полосатую). — Но не на этом этаже, а в клетке запасных. Да не переживай так, — засмеялся ублюдок, взглянув на моё лицо. — В ближайшие несколько месяцев я не стану набирать себе новый живой материал. Полгода как минимум. После всех этих шумных происшествий в НИИ лучше всего будет на время залечь на дно… Поэтому буду потихоньку использовать ребят из «Клетки» — по очереди, по одному, по мере необходимости.

Меня покоробило — я представила себе гигантский параллелепипед из железных решёток, в котором, словно лабораторные крысы, томятся люди — и руки их, отчаянные, израненные, повсюду просовываются между прутьев…

Неизвестно, кому хуже — им, прозябающим в чёрной, как дно беспросветной ямы, неизвестности или мне — в условиях, смахивающих на те, что в американской тюрьме, рядом с непосредственным источником опасности.

— Кто…? Кого ты? И где…

Я осеклась, побоявшись вновь спрашивать о Тиме. Не нужно давать Химику понять, насколько Тим мне дорог — а то ещё начнёт шантажировать меня угрозами сделать ему хуже или убить, если я не буду выполнять требования. Или просто так, из желания сделать мне больно. Или по причине собственных установок…

Из ревности, называй вещи своими именами.

Если только Тим ещё жив, точнее нет, он жив, жив без сомнения, я хочу в это верить, я бы почувствовала, если он тоже…

— Ты задаёшь уже много вопросов, Катюша. И я не вижу смысла на них отвечать.

Мой мозг лихорадочно трясся, выстреливая одно соображение за другим. Итак, Химик похвастался тем, что вёз сюда Тима — это можно принять за истину. Но дальше о нём о не сказал ни слова. Почему? Может, Тиму удалось сбежать — но тогда ищет ли он меня? А если нет — то где он? В этой самой «Клетке»? Или уже лежит в качестве подопытного в палате, а то и в реанимационном зале?

В обеих ситуациях Тиму грозит опасность. Но если взять за основу более реальный и, к сожалению, ужасный вариант, в котором Тим пленён где-то здесь, то значит он также не показал перед Химиком всего отношения ко мне — иначе этот упырь бы уже глумился.

А если он, правда, убил его, как несчастного Валю…

— Гадаю лишь об одном, — сказал, улыбнувшись, подонок. — Когда ты перестанешь отсюда бегать? Регулярно подвергать своё сознание угнетённому состоянию пагубно сказывается на всех сферах психической деятельности. В частности, когнитивных функциях. А поскольку нервная система обеспечивает работу организма в целом, то неврологические нарушения вызывают расстройства и других систем: сердечно-сосудистой, эндокринной, иммунной, в конце концов, — он вздохнул. — Неужели тебе самой хочется это терпеть?

Я вспомнила о слабости после каждого пробуждения, тошноте, головной боли и гадком ощущении, будто во рту нагадили кошки.

— Нет. Но ещё меньше мне хочется находиться здесь. Слушать каждый раз твою ахинею и ждать, когда ты соизволишь покромсать меня на запчасти.

Как будто лицо Химика чуть-чуть побледнело. Во взгляде мелькнуло нечто звериное — то, из-за чего меня бросило в дрожь (с большим трудом я старалась не выдавать свой страх). На миг показалось, он даже меня ударит. Но через секунду глаза его вновь сверкали невозмутимостью.

— Насколько мне известно, твоя мать умерла вследствие заболевания сердца, а это значит у тебя есть наследственная предрасположенность. Фактор риска.

Будто находясь в отрешенности, я почувствовала, как от кончиков пальцев до груди поднялась горячая волна вскипяченной крови. Ещё одно сердечное сокращение — и она бросилась мне в голову.

— Ты ведь поэтому выбрала себе такое научное направление, Кать? Патологические фенотипы кардимиоцитов. Исследуешь их, ищешь пути профилактики и лечения патологии, которая относится к сердечно-сосудистой системе. Твоя больная тема. Ты не хочешь, чтобы люди умирали от заболеваний именно этой системы, как это произошло с твоей мамой. Я прав?

— Абсолютно, — заявила я и залепила ему весомую пощечину. И с ощутимым удовольствием отметила, как его голова мотнулась в сторону, а в глазах появилось удивление. Провокация явно пошла не по плану этого подонка. Ничего, устрою ему собственную.

Превозмогая ненависть с силой, подобной той физической, что нужна для движения бетонных блоков, я всхлипнула и повалилась на постель, задыхаясь — наполовину наигранно, наполовину по-настоящему, от гнева.

— Что с тобой?

Катаясь по кровати, я ощущала его грубые руки на своём теле — на плечах, на шее, пытающиеся прощупать пульс в проекции сонной артерии.

— Сейчас.

Колотясь в притворной агонии, я полуоткрытыми глазами увидела, как Химик идёт к двери. Вот он открыл дверь…

Сгруппировавшись, как юркая белка, я бесшумно вскочила и в два шага без единого звука (голова от столь резких смен положений тела пошла кругом) нагнала его, встав за спиной. Вслед за ним я вышла из палаты. Его затылок с волосами мерзкого каштаново-карамельного цвета — блестящими, аккуратно подстриженными, мелькал передо мной, как надоедливая мошка. Когда мы сделали шаг от двери, я сжалась, затаив дыхание — сейчас этот урод обернётся, чтобы бросить последний взгляд на меня в кровати, и тогда будет несдобровать… Но Химик, даже не посмотрев туда, стремительно пошёл вперёд. Воодушевленная удачей, я продолжала краться за ним на цыпочках. Голова по-прежнему кружилась. Плечо и локоть слегка саднили от уколов, как и синяки в различных местах тела, а подвернутая во время последней вылазки правая нога начала болеть, но я назойливо отмахивалась от негативных сигналов своего тела — если я не сбегу, всё это будет ничем по сравнению с тем, что уготовит мне Химик.

Сердце стучало в ушах так гулко, что я на самом деле опасалась, как бы его не было слышно тому, кто идёт впереди. Ещё сильнее оно забилось, когда Филин подошёл к двери, ведущей из главного холла в правый коридор и быстро вставил какой-то предмет в невидимую мне щель в стене. Раздался писк — и дверь отъехала. За плечом мерзавца в белом халате открылся страшный чёрный проём.

Филин шагнул туда первым. Я, не колеблясь — за ним. Как только нас поглотила темнота, он вдруг остановился, да так внезапно, что я едва не налетела на него. Беззвучно ахнув, я тут же закрыла ладонями рот. Сердце подпрыгнуло до самого горла.

Стоя на месте, Химик начал рыться в карманах.

— Так, — бормотал он. — Где же ключ от конца коридора? Почти дошёл до выхода из этого места и вот, пожалуйста! Жаль, Валя не согласился стать моим компаньоном, а то я бы сделал ему дубликат, и он бы меня, если что, выпустил… Да где ключ? Кать, ты случайно не видела?

Меня обуял ужас — резкий, как плеск в лицо ледяной воды. Повернувшись ко мне, Химик во весь голос расхохотался.

Смеясь, он подошёл ко мне.

— Поскольку ты несколько дней подряд билась, как мячик рикошетом об стенки одного палатного отсека, я подумал: так и быть, в придачу к первой ознакомительной экскурсии ты заслужила парочку расширенных прогулок. Сейчас была первая — правда, очень усечённый её вариант. А завтра будет вторая.

Он всё хохотал и хохотал, подходя ко мне, в то время как я отбивалась, один раз даже вцепившись ему в ненавистные патлы — на ощупь противные, гладкие, до ненатуральности шёлковые. Прежде чем в руку мне впилась очередная игла, я услышала его бормотание:

— Опять мне волосы гелем укладывать…

Глава 52

Сегодня мне снилось, что я перенеслась в далекий июльский день — светлый и солнечный, когда я вместе с папой, Марго и Тимом собирала грибы в лесу под Поздняково — в том самом лесу, где часто гуляла ещё ребёнком. Теперь он, тёплый, пахнувший листьями и влажной землей, казался непостижимым диковинным царством зелёных деревьев с венцом золоченой короны солнца на кромках, что светились в далёкой голубой вышине. Как это было приятно — шагать по мягкой неровной земле, наступать на трескучие палки, обходить, чертыхаясь, сухие брёвна и ямы, разгребать руками заросли высокой травы, лавировать между цепкими ветвями кустарников, стараясь не зацепиться и не поцарапаться, а также следить, чтобы с тебя не спал платок. Слышать пение птиц, стрекотание кузнечиков и даже жужжание назойливых комаров. Во сне я ощущала себя восторженной гостьей в Волшебной стране. В реальности же в тот день, конечно, всё было иначе. Депрессия, в которой я пребывала после нелепой и трагической смерти Антона, сказывалась на моём настроении и восприятии окружающего мира так, что в лесу я тупо бродила, прижимая к себе повисшее на руке ведёрко, на дне которого поверх скомканных целлофановых пакетов валялся складной нож. Вообще я любила ходить по грибы, несмотря на сопровождающие данное занятие неудобства в виде комариных укусов, духоты в плотной одежде и попадания в паучью сеть. Но в тот раз мне всё казалось пресным и совершенно бессмысленным. Не радовала даже увеличивающаяся тяжесть ведра и пакетов по мере их заполнения, как ни странно, опятами, которые неожиданно бурно разрослись в июле — видимо, из-за аномально холодного лета. Когда мы нашей скромной компанией встретились у ручья на выходе из леса, все бурно хвалили меня за богатый улов, и голоса родных сливались со звоном бьющейся о камни воды, в то время как я сама недоумевала от собственной продуктивности. Наверное, сказалась привычка — а может, желание отвлечься. Или, скорее, сосредоточенность. Идя поодаль от всех сквозь заросли папоротников, не вслушиваясь в весёлые возгласы Тима и моего папы, я тупо смотрела себе под ноги и высматривала другие грибы, которым было положено расти летом и которых нигде не встречалось — лисички, маслята, грузди и мясистые красавцы белые. Прогоняя прочь мысли о том, что Антон мог бы сейчас быть с нами и как радостно удивлялся бы нашему сегодняшнему «типично осеннему» улову. Стараясь не вспоминать, как прошлым летом он в этом же самом лесу, близ поляны, со смехом избавлял меня от паутины, и падающие с открытого места солнечные лучи игриво отражались в его карих глазах…

Солнце. Увидит ли его когда-нибудь моя дочь? Что будет, если я правда скоро умру и покину её, на что мне недвусмысленно намекнул Химик?

— Если она выживет, я буду заботиться о ней, как о своей. Дам ей правильное воспитание, — заявил он, придя ко мне на седьмой день после родов — после того, как показал распечатанную статью о трагической гибели Инны Мальковой от взрыва газа в собственной квартире. Его цепкий взгляд на секунду задержался на пустой полулитровой ёмкости возле моей подушки — та была предназначена для заполнения её молоком. Завтра с утра мне вновь предстояло провести несколько мучительных минут в компании молокоотсоса, которым я с трудом научилась пользоваться и от накладки и механической силы которого моя разбухшая грудь болела. Но ещё больнее сжималось внутри от мыслей, что этот безжизненный ненастоящий предмет предоставлен мне вместо дочки, которая томилась сейчас где-то в недрах ужасной лаборатории.

И сейчас, от вызванного словами этого урода представления о том, что он станет растить Элину, навязывая ей своё больное мировоззрение, а то и делать из неё «сверхчеловека» наподобие того, как это пытался провернуть со своими детьми живший в двадцатом веке француз Луи Дидье, меня внушительно передернуло.

— Я даже имя ей оставлю, которое ты выбрала. Знаешь, она будет напоминать мне тебя… У неё твой цвет глаз. И волос — пока что.

У меня перехватило дыхание. В иной ситуации я бы закатила глаза из-за схожести в данный момент Химика с героем мелодрамы, обращающегося к родившей возлюбленной, но это было его первое упоминание о том, как выглядит моя дочка — оно заставило меня восторженно и с нетерпением ждать, что он расскажет о ней ещё.

— Вот только кудрявой будет. На это уже указывает определённая структура волоса.

Ну конечно…

— Можно сделать вывод: на её фенотип повлияли доминантные гены. Но это не важно… Девочка не узнает, кто её биологические родители. Она будет для меня самым лучшим объектом — лучше, чем ты. Результаты её анализов говорят о невероятном — они указывают на то, что все мои схемы сработали, и теперь у меня есть испытуемый с уникальными показателями иммунограммы. Человек, организм которого сможет до бесконечности отражать атаки любых инфекционных агентов. То, к чему должна стремиться вся популяция. В мире будут появляться всё новые и новые вирусы, и только лучшие, наиболее устойчивые особи смогут им противостоять. Естественный отбор, новый виток эволюции… И этот ребёнок сыграет в этом центральную роль. Ей призвано положить всему начало. Я буду испытывать её иммунитет на прочность, а потом получать из её организма антитела. На основе полученных от неё биологических материалов я выведу идеальный человеческий иммуноглобулин — и в своей эффективности он будет мощнее, чем экстракт вилочковой железы тюленя, о да… А ещё — усовершенствую свой иммуномодулятор. Выпущу препарат более эффективный, чем «Иммунодар». Меня ждёт великое будущее и ведущее место в мировой медицине, и твоя дочь — моя первая и главная опора на этом пути. Потом будет много подобных ей, но она навсегда останется для меня самой важной. Основой нового генетического алгоритма. Да ещё с первой группой крови и отрицательным резус-фактором — универсальный донор. Почти такой же, как я сам. Только я особенный, Катя.

В глазах Химика блеснуло величие. Подбородок гордо поднялся ещё выше.

— Моя кровь тоже не имеет антигена Rho. Между прочим, он обладает наибольшей иммуногенностью … Это всего лишь одна из предполагаемых мною причин, почему я в детстве часто болел инфекционными заболеваниями. С твоим ребёнком, естественно, всё будет по-другому… Так вот. Помимо отрицательного резус-фактора, я — обладатель так называемой «пятой» группой крови hh. Бомбейский феномен, невероятная редкость во всем земном шаре… Данный фенотип впервые открыли в середине двадцатого века, в индийском городе Бомбей. При нём на мембране эритроцитов не синтезируются агглютиногены. Конечно, носителю такого редкого типа крови необходимо иметь её собственный банк, потому что в случае необходимости переливания ему подойдёт только «бомбейская» кровь. И у меня есть такие запасы, включая искусственные кровезаменители.

— Как всё сложно. Хорошо, что у меня всего лишь вторая положительная, — фыркнула я.

«Которую особенно любят комары», — шутили мы каждый раз вместе с Тимом, когда во время посиделок на даче и на природе я оказывалась искусанной больше, чем остальные. А выйдя этим летом из леса, где мы собирали грибы, я и вовсе стала объектом преследования жужжащих насекомых, что тянулись за мной через поле до самой машины. У Тима тоже была вторая, это я точно запомнила в разговоре с врачами — получается, шесть лет назад, когда его экстренно привезли на операцию по удалению аппендицита. Весь час и пятнадцать минут, что она шла, я и Марго сидели в коридоре в обнимку и волновались, а потом по очереди к нему заходили, и она ещё так беспокоилась, будучи первой… Вот про резус-фактор Тима я напрочь забыла. Получается, был отрицательным… Почему-то сейчас всё, что я не знала о нем, кажется невероятно важным, даже на первый взгляд незначительные мелочи — будто это способно компенсировать мне упущенное и утраченное.

Слабое утешение…

А может, дело просто в инстинкте, согласно которому самка оценивает представителей противоположного пола, уделяя пристальное внимание тому, с кем собирается заводить потомство?

— Группы крови и фенотипы — на самом деле важные параметры, — сообщил Химик. — От них зависят предрасположенности к определённым болезням, поражениям систем и тканей, степень восприимчивости к химическим веществам, а также подверженность побочным эффектам лекарственных средств, индивидуальная переносимость. В системе резус-фактор пятьдесят девять антигенов, а в системе Kell — двадцать пять, и у всех определённые иммуногенные свойства…

Он глянул на меня свысока. Затем слегка отступил назад, и я увидела в кармане его халата рукоять неврологического молоточка — металлическую и заострённую.

— Говоришь, Элина тебе нужна для твоих сраных… опытов, — выдавила я кое-как — острая, как приступ бронхиальной астмы, ненависть вновь схватила меня за горло. — А меня ты, значит, скоро убьёшь.

— Тссс. Таких ужасных слов я не употреблял, и ты не произноси их всуе, — сказал он ласково, как психотерапевт клиенту на приёме. — Мы с тобой просто продолжим то, что должны были изначально — до того, как известие о твоей беременности нам помешало. Только теперь ты будешь участвовать в моих экспериментах наравне с дочерью. Вы станете двумя восхитительными сравнительными объектами: без пренатальной подготовки и с ней… Я думаю, ответ на то, кто выживет, очевиден.

Он подошёл ко мне и надавил на низ живота. Я вскрикнула от боли и выворачивающего мерзкого чувства, когда его пальцы коснулись твёрдого, как камень, дна матки, которое к седьмому дню стояло вровень с верхним краем лона. Не так давно он, покачав головой, решил, что её сокращение движется медленнее нормы, и начал ставить мне окситоцин. Швы, по его мнению, тоже заживали плохо. Я и сама это чувствовала — при смене положения тела в кровати и тем более ходьбе промежность и низ живота немедленно начинало ныть, как и сами тазовые кости, а походы в туалет сделались настоящей пыткой. Химик объяснял это сниженными в моём возрасте способностями тканей к растяжению и регенерации, а я сдерживала слёзы, думая о дочке, которую не вижу, и о том, что повышенный уровень кортизола при хроническом стрессе как раз ведёт к нарушениям в работе всех систем организма. Хотя бы по этой причине его эксперименты на мне не могли называться «чистыми» — разве что в своих работах он собирается затрагивать темы изменений физиологических параметров и процессов у млекопитающих, проживающих в условиях неволи, рядом с источником постоянной опасности. «Тема диссертации: влияние среды подвала на макроорганизм»…

Моё дыхание стало прерывистым, а стон, вырвавшийся из горла, ослабел и затих. Голова, словно безвольная тряпка, упала на подушку.

— Катюш, это приступы слабости у тебя должны уже закончиться. Ты перенесла совершенно обычные роды, даже не кесарево сечение, и при этом ты даже за ребёнком сама не ухаживаешь, чтоб уставать…

Я что-то неразборчиво прошептала.

«Ненавижу тебя, высокомерный ублюдок…»

— Что? — он наклонился ко мне. Я сморщилась от запаха дорогих духов и кондиционера и открыла безумно бегающие по сторонам глаза. Карамельно-каштановая шевелюра гада была совсем близко, в дюйме от моего лица. Как же мне хотелось плюнуть ему в волосы… Желательно с жевачкой — чтобы этот урод, разглядывая в зеркале любимоеотражение, краснел от злости, видя вместо красивых волос уродливую, будто выеденную паразитами, плешину.

Выбора не было. Не дав ему опомниться, я обвила его левой рукой вокруг шеи и быстро поцеловала в губы. Ощущение отвратительное — будто пробую на вкус обмазанную слизью резину. Всасываю в себя дождевого червя или большую жирную пиявку.

Стараясь не дышать, другой рукой я быстро провела по его телу, спускаясь всё ниже, пока не нащупала то, что мне нужно.

Предмет был округлым и твёрдым. Да, именно он. Стараясь действовать как можно мягче, я ухватилась ближе к его краю и осторожно потянула вверх, не переставая при этом целовать Филина. Затем с помощью той руки, что держала его шею, я медленно стала подтягиваться наверх. Между ног пронзила резкая боль, которая, как льющийся в стакан кипяток, начала подниматься выше. Учитывая то, что собираюсь сделать, я понимала, что это, вероятно, только начало.

Наконец я села. Крепко обнимая Химика теперь уже обеими руками, я немножко оттолкнула его назад. Превозмогая боль, неуклюже сползла на пол. В области груди на футболке почувствовалась сырость от выступившего во время сильного прижатия к Химику молока — я не успела надеть бюстгальтер.

А затем, в один шаг переместившись за его спину, я также тихо прижала острую рукоять неврологического молотка к его шее и прошептала ему в ухо:

— Сейчас твоя очередь делать всё, что я скажу. Откажешься — и ты покойник, тварь.

* * *

Своей сосредоточенности, которая напрочь затмила даже изнуряющую послеродовую слабость, я удивлялась сама. Страха не было — одна только ненависть, заставлявшая меня всё глубже вдавливать рукоять молотка в тонкую шею Химика, пока мы шли по длинным, знакомым нам коридорам лаборатории. Скорей всего, ублюдок и сам понимал, что я не блефую, так как неожиданно покорно и молча направлялся вперёд, открывая с помощью карты всё новые и новые двери. На всём нашем пути я следила, чтобы руки Химика были вытянуты вперёд, как я ему и приказала их держать. Когда он проводил манипуляции с разблокировкой очередного электронного замка, меняя при этом положение рук, я подходила вплотную к нему, и, дыша в самоеего ухо, сильнее нажимала на рукоять молоточка, давая понять: если он рыпнется или попытается сбросить меня, я сразу же проткну ему глотку.

Вопреки моему ожиданию, что Химик поведёт нас в ту самую запертую комнату в последней секции, он избрал другой путь — через левый коридор с красными стенами, что вёл мимо операционных, сквозь отделение реанимации, к отгороженным ширмами палатам (в одной из которых я в первый день своего заключения здесь увидела умирающего Петра Владимировича, при этом не узнав его), к комнатке, где меня держали в последние дни перед родами. Подойдя к голой на вид стене, верхняя часть которой была облицована голубым кафелем, Химик ловким движением вставил карту-ключ между плитами, а затем подался назад и вправо. Часть стены, оказавшаяся дверной створкой, распахнулась прямо на нас — как в тот злополучный вечер, когда мы с Марго именно таким образом проникли в тайную лабораторию.

Мы прошли по узкому коридорчику, который быстро свернул влево. Затем ещё раз влево — и вот мы уже в очередном стерильном кабинете с высоким потолком. Верхнюю часть его левой стены занимало забранное светлыми тканевыми жалюзями прямоугольное окно. В голове забрезжила догадка — именно это же окно имелось в моём «предродовом» пристанище, а значит, скорей всего, мы находимся по ту его сторону.

В воздухе, помимо сухого «медицинского» запаха с примесью бумажного, витал едва уловимый аромат знакомых ненавистных духов. Видимо, кабинет принадлежал самому Химику.

В углу дальней стены располагался большой письменный стол, возле которого стоял круглый стул-вертушка, сиденье и спинка которого были отделаны кожей нежно-салатового оттенка. Этот же цвет, к слову, покрывал и стены. В центре стола на небольшом расстоянии друг от друга располагались три компьютера. По бокам от их тёмных экранов всюду виднелись приклеенные разноцветные стикеры с записями, которые я со своего расстояния не могла разобрать. Вокруг стояли подставки с канцелярскими предметами. На полках под столом теснились книги, тетради, листы и многочисленные папки. Дальше сплошняком шли небольшие шкафы — стеклянные, непроницаемые деревянные и железные. На стенки некоторых были прикреплены разноцветные альбомные рисунки. Между ближайшими к нам шкафами на постаменте стоял скелет. Он мог бы навеять старые добрые воспоминания о школьном кабинете биологии, если бы не одно но: вполне вероятно, это были настоящие останки одного из подопытных. На другом шкафу я обратила пристальное внимание на один из рисунков и тут же пожалела об этом: на нём было детальное, нарисованное в красках изображение вскрытой грудной клетки. «После воздействия…» — успела я выхватить и прочесть в середину подписи внизу, прежде чем мы отошли.

Шрам на моей груди отозвался неприятным покалыванием.

Мы поравнялись с лабораторным столом, на котором высился открытый электронный микроскоп. Рядом лежала закрытая чашка Петри, сквозь стекло которой виднелись большие жёлтые капли с неровными краями. Даже одного взгляда мне хватило, чтобы узнать бета-гемолитический стептококк — тот самый, которым Химик заразил меня на следующий день после того, как продемонстрировал утилизацию трупа в печи. Рядом, под защитным стеклом на столе, я заметила смутно знакомоефото женщины с длинными чёрными волосами и чёлкой. Точно не моё. Илоны?

«А что», — пришла мне в голову дикая и жуткая мысль, — если Илона ещё жива и находится здесь?»

Химик тем временем подвёл меня к одному из запертых на висячий замок железных шкафов.

— Мне нужно достать из кармана обычный ключ, — сказал он.

Глубже вдавив в его горло заострённый железный кончик, я коротко разрешила ему приступить. Химик вынул из кармана связку, выбрал маленький ключ и открыл с его помощью замок. Створки шкафа открылись; внутри показалась кодовая панель. Филин быстро ввёл цифровую комбинацию. Я смогла разглядеть только ноль-шесть-ноль-шесть — набирая ещё две цифры, он, переместившись, загородил мне обзор спиной.

В который раз я услышала писк, а затем скрип железного механизма. Шкаф, увлекая за собой часть стены, плавно внутрь открылся наподобие двери, и мы зашли в помещение, полумрак которого едва разбавлял слабый галогенный свет. В нос сразу же ударил запах формалина. Едва осмотревшись, я поняла, откуда он исходит, и ахнула, едва не зажав рот рукой.

Мы стояли в центре прохода, по обе стороны от которого располагались узкие и длинные алюминиевые столы.

А на них лежали тела.

Мумифицированные, женские и мужские, они все в той или иной степени представляли собой натуральные пособия по анатомии. На одних была частично оставлена кожа и наружные половые органы, а некоторые были освежеваны полностью — так, что были видны мышцы и тонкие, как струны, сухожилия, параллельно которым тянулись высушенные сосудистые стволы. Дальше, за ваннами, виднелись стеклянные столики, внутри которых располагались те или иные части тела. А выше, на вделанных в стены полках, стояли колбы с заспиртованными внутренними органами.

— Мой музей патологической анатомии, — гордо похвастался Химик. — После своей смерти самые интересные экспонаты попадают вместо печи сюда… в том или ином виде. Ещё одно моё хобби. Правда, красиво? Если бы у нас было больше времени, я бы показал тебе некоторые препараты, которыми особенно горжусь… Но ты меня, увы, торопишь.

Собрав в кулак волю, я шла, вдавливая в шею Химика импровизированное оружие. К боли внизу живота я уже привыкла, как и к тяжести в правой ноге вследствие резко возникшего незадолго до родов варикоза, но здешние условия причиняли другие неудобства: от едких паров слезились глаза, а в носу щипало. Плотная дымка смерти серым смогом сгустилась в воздухе так, что значительно сократила видимость. Это место давило на меня, угнетало. Тяжёлая энергетика насилия, по причине которого все эти тела были схоронены здесь без имени и обозначения места, тянулись ко мне сотнями озлобленных рук, и эти руки душили меня, закрывая рот и нос, а бесплотные голоса шептали мне в уши зловещие проклятия. Пусть это было лишь разыгравшимся воображением, я, тем не менее, подгоняла Химика, спеша увести нас отсюда — из места, где ему комфортно, где у него есть передо мной психологическое преимущество… и поскорей увести себя, чтобы случайно не наткнуться тут на останки Вали (другие), его мамы или кого-то ещё…

Или Тима.

А также освободиться от кошмарного представления, что в колбе может оказаться заспиртованный младенец…

Целая вечность прошла, прежде чем Химик с помощью карты открыл-таки дверь выхода, и я с облегчением вдохнула нейтральный запах шлюза. Миновав этот шлюз и ещё два, мы оказались в очередном зале, очень похожим на оставленный позади реанимационный. Только вход в него располагался в центре, и горизонтальная перегородка впереди здесь была другой, более прочной: нижняя часть и балки по бокам были представлены выкрашенным серой краской железом, а вдоль всей верхней части простиралось толстое на вид стекло. Ещё за ним не было кроватей — лишь в левом углу стоял стол с пустующим стулом, а дальше, чуть позади…

Детский кувез.

Сердце было готово вырваться из груди, когда я с трепетом вглядывалась внутрь и уже различала там укрытый зелёным одеялом крохотный нежный комочек. Видела я и белую шапочку, надетую кем-то на голову моего ребёнка, и торчащее из-под неё ушко.

От меня до стекла оставалось меньше метра. К сожалению, с той стороны расстояние до кувеза было большим — метра два, поэтому торчащее маленькое личико дочки я едва разглядела лишь в общих чертах: вздернутый (как мне показалось) носик, губки, щёчки и закрытые сейчас глаза. Это чувство, несмотря на привкус боли, было самым волшебным в мире — смотреть на своего ребёнка, знать, что вот он, твоё продолжение, твоя плоть и кровь действительно существует на этом свете. Хоть я и знала дочку ещё до родов и помнила всё — её первое шевеление у меня в животе, мои с ней разговоры и то, как она икала, толкалась, порою выражая свои эмоции, а после рождения услышала её похожий на мяуканье крик — видеть её своими глазами, вживую, было поистине удивительно.

— Пусти меня к ней, — совладав кое-как с эмоциональным взрывом, попросила я, заметив, что вдруг начала плакать. В это же время ткань на моей футболке вокруг сосков сделалась ещё более мокрой — моё тело, почувствовав произошедшего от него ребёнка, требовало немедленно его покормить. В последние четыре дня молока у меня и в целом приходило так много, что я не успевала сцеживаться — в отличие от первых дней, когда я кое-как могла выдавить лишь капли молозива, плача от чувства вины и страха, что этого количества дочке для еды не хватит.

Химик вздохнул. Я с отвращением почувствовала запах его пота.

— Я предупреждал, что тебе станет морально хуже, и ещё раз предупреждаю, — предупредил он, однако его голос оставался бесстрастным, без всякой жалости. — Видишь, в каком она состоянии. Дышит уже сама — и это моя заслуга, но ей всё равно необходимо окрепнуть.

— Открывай проклятый вход, где бы он ни был! — прошипела я, вдавив ему в шею острую рукоять.

— Не могу, — прохрипел Химик. — Нужен отдельный ключ, с собой у меня его нет.

— Так пошли туда, где он есть!

Мы двинулись направо, к серой стене, меж кафельными плитами которой вновь оказался замаскированный проход. Я невольно поразилась тому, как же здесь всё устроено: если не знаешь, куда именно надо идти, то ни за что и не найдёшь нужных путей.

Новое помещение оказалось очередным кабинетом с компьютерным столом в углу и кушеткой около противоположной стены. Здесь, как и в моей палате, всё сверкало белизной. Лишь монитор компьютера был чёрным да кружка, стоявшая около него, имела цвет холодно-синего неба. Внутри посудины плескалась коричневая жидкость. Кофе, чай или алкоголь — чем бы ни являлся напиток, было понятно, что его оставили тут недопитым буквально недавно. Кто же здесь обитает? Тоже Химик или его таинственный помощник?

В груди часто-часто стучало. Ладонь, сжимающая молоточек, сделалась потной, как шея Филина, которой я вынужденно касалась. Пока сумасшедший ублюдок вёл меня к столу, мысли метались у меня в голове, сталкиваясь друг с другом. Какой вообще у меня план действий? Когда я всё это затеяла, то думала главным образом о том, что должна найти дочь. Но теперь меня капля за каплей наполняла паническая чёрная жижа растерянности с неимением представления о том, как быть дальше. По идее, надо идти до конца — использовать случай и попытаться бежать. Только как взять Элину, если она ещё слаба? Крохотное беззащитное создание… На мою грудь капнула слеза и растворилась в мокрой ткани, смешиваясь с молоком. Сможет ли дочка вынести транспортировку на руках? И если я буду нести её — удерживать Химика на мушке будет гораздо сложнее. А придётся, чтобы заставить его показать выход. Но что потом? Убить его?

Усилившаяся боль между ног и дискомфорт из-за пропитки кровью нижнего белья только мешали думать. Я выдохнула. Убить или оглушить — но не раньше, чем он укажет нам путь на свободу.

— Чтобы разблокировать вход в бокс к ребёнку, мне нужен компьютер, — Филин замер у стола, рядом со спинкой белого стула-вертушки. — Позволь мне включить его и привести в действие нужную программу.

Я неодобрительно поджала губы — не хотелось давать преступнику больше свободы для манипуляций, но выбора не было.

— Хорошо, — закатав рукав халата, Филин обнажил наручные часы, нажал куда-то на них — и циферблат вспыхнул красным фоном с непонятными символами. Прошло пять секунд, десять, а он всё так и стоял, неотрывно глядя себе на запястье. Я же, находясь сбоку, прижимала молоток к его шее.

— Ты что, завис? — не выдержала я. — Высокоорганизованный разум перегрелся и произошла перегрузка?

Несмотря на елейный тон, я чувствовала беспокойство.

— Необходимо подождать. Данный компьютер активируется через дистанционный механизм на этих часах, — спокойно произнёс он.

Я даже не стала подавлять раздражительный вздох. Как у него всё сложно и запутанно!

Дисплей на часах Химика вдруг загорелся синим, и он торжествующе выпрямил спину.

— Вот теперь, — довольно заявил он, — всё заработает.

И резко двинул мне локтем.

Я сначала не успела понять, что происходит — лишь ощутила мгновенную боль и в следующий миг по инерции полетела назад. Под колени мне врезалась кушетка, и я с размаху на неё шлепнулась, сминая белое одеяло и простыни. Перед глазами мелькнул потолок. Несколько прядей волос, взметнувшись, упали мне на лицо. Опершись правой рукой, в которой всё ещё был зажат чудом не выроненный молоточек, о твёрдую поверхность кушетки, я перевернулась на бок, затем на спину, чуть отползла назад — и увидела Химика, тянущего ко мне руку.

Дальнейшее я потом пыталась объяснить мгновенно сработавшим инстинктом самосохранения. Однако понимала, что мои действия отнюдь не проходили на вспышку аффекта и тупое махание рукой на авось. Нет, всё было чётко выверено — и более того, я этого действительно хотела. Оставалось только пугаться выскочившей внезапно из меня тьмы и удивляться чёткости, с которой я совершила всё с одной попытки в одну секунду.

Точным и сильным ударом я направила острую рукоять молоточка прямо в глаз Химика. В самый последний момент он отступил на полшага — но я-таки попала в цель. И тут же, поражённая собственной находчивостью и дерзостью, отпустила ее, замерев на месте.

Мгновение полной тишины — а затем разрывающий её страшный крик. Химик орал так, что трескались барабанные перепонки. Крича и подвывая от боли, он ухватился за рукоять и с визгом дернул. Кровь вместе с отвратительным густым содержимым хлынула из пустой глазницы потоком, заливая лицо и халат.

Зрелище было просто жуткое. Филин всхлипывал, кричал и рыдал, махая испачканными в крови руками, словно герой пантомимы; когда он наклонялся, кровавые капли падали на пол, рядом с брошенным молотком, на конец которого намотались мерзкие ошмётки.

Выйдя из оцепенения, я начала спиной отползать влево. От пропитанной молоком футболки мне было сыро. Низ живота тянуло, а место на плече, куда пришёлся удар остриём локтя, пульсировало и горело. Но всё это было ничто в сравнении со страхом из-за содеянного и того, как Химик может мне теперь отомстить.

Я не добила его… Он отступил, и это его спасло!

Почти падая в обморок, я соскользнула с кушетки, ногами нащупывая твёрдую поверхность пола — свою единственную на настоящий момент опору. Филин по-прежнему вопил и плакал. Неожиданно я вспомнила свою крошечную, беззащитную дочку и вдруг почувствовала от воплей этого гада странное удовлетворение. А также — желание немедленно нанести ему ещё одно, более тяжёлое увечье. Можно этим же молотком — ведь вон он, лежит, окровавленный, на полу. Надо лишь подойти и забрать…

Довершить дело или он сам меня убьёт…

«Нет! Сначала — вырвать у него карту-ключ!» — раздался протестующий голос у меня в голове, но на смену ему тут же пришёл другой:

«Она не поможет тебе вытащить дочь. Для этого нужны часы Химика, которые можно забрать, только убив его».

Адреналин кружил голову так, что тошнило. А может, дурнота была вызвана свежим запахом крови, что разливался сейчас по помещению. Дрожа от ужаса, я сделала шаг, наклонилась к ногам Химика. Отогнав отвращение, схватила молоточек и со всей силы всадила рукоять ему в щиколотку. Вышло хуже, чем я ожидала — рана получилась неглубокой, чуть серьёзнее царапины, и всё же этот урод вскрикнул. Чудом увернувшись от его пинка, я отползла назад, размазывая кровь по полу. Химик тоже не терял времени даром. Судя по всему, он начал оправляться от шока: хоть и по-прежнему рычал от боли, концентрация на управлениях своими действиями к нему вернулась. Похрамывая, ублюдок стал приближаться ко мне так быстро, насколько мог. Новым ударом молоточка я проткнула ему бедро, но и сама заорала, когда он схватил меня за волосы и отбросил в сторону. От удара затылком о край кушетки на глазах выступили слёзы. Низ живота заболел так, что казалось, будто внутри меня лопнул тугой, наполненный водой пузырь. Не дав себе времени на отдых, я вскочила снова — и с ужасом увидела, что Химик стоит, держа в руке алый от крови предмет. Молоток, моё единственное оружие, теперь перешло к нему.

Моё сердце рухнуло вниз. Всё кончено. У меня не вышло убить его, не вышло сбежать… Наш бой на смерть, в котором я могла либо убить, либо умереть, был мною проигран.

Перед глазами опять возникло изображение дочери, лежащей в кувезе совсем недалеко отсюда: маленькой, беспомощной, в трогательной белой шапочке… Я стиснула зубы. Конечно, я так не сдамся. Всё равно буду до последнего бить этого гада — хоть голыми руками, хоть зубами, если потребуется.

Однако Химик не собирался больше нападать. Ему явно не было хорошо. Выглядел он как оживший персонаж кошмара: на месте левого глаза — пустая, зияющая тёмно-вишневая воронка, из которой продолжала вытекать густая, блестящая, похожая на свежее варенье жидкость; правый глаз был заплывшим, мокрым от слёз и красным от потрескавшихся в нём капилляров — почти как у его жертв Виолетты и Нины. Отвратительный кровавый ручей вытекал из глазницы наружу, спускаясь вниз по щеке и халату до самой его груди. Красными пятнами разной интенсивности было покрыто всё: лоб, подбородок и нос Химика, белая ткань халата и брюки. Левой рукой он зажимал на бедре рану, из которой меж его пальцев хлестала кровь, а в опущенной правой держал молоток.

Его лицо исказила очередная гримаса боли, и он согнулся. В этот момент я почувствовала за спиной какое-то движение и слабое дуновение ветра. Химик с трудом выпрямился и посмотрел на меня слезящимся глазом. Затем кивнул и опять отвернулся.

Едва я успела удивиться, как сзади меня схватили чьи-то крепкие руки, подняли в воздух и поволокли назад. Я кричала, брыкалась, но всё было без толку — молчаливый похититель тащил меня сквозь море боли дальше, куда-то в неизвестность. Перед тем, как закрылась дверь, я ещё раз увидела Химика. Стоя боком ко мне, он покосился на меня единственным глазом. Я уже не могла разобрать выражения в нем, но, думается, оно вряд ли сулило что-то хорошее.

«Прости меня, доченька. У меня снова не вышло тебя спасти».

Глава 53

Спокойные глаза с ледяным огнём и их равнодушное выражение не сулило мне ничего хорошего.

— Это будет не больно. Почти.

Сквозь голубую маску на лице слова Химика звучали глухо. Прификсированная ремнями по рукам, ногам и талии к креслу, я глухо мычала сквозь кляп. Горячие слёзы текли по моим щекам, обжигая кожу.

Филин, держа в руках шприц, подошёл ко мне вплотную, наклонился и поставил на широкий край подлокотника кресла медицинский лоток. Затем я почувствовала, как на моём левом плече затягивается жгут. У меня вырвался беспомощный писк.

— Тссс, — прошептал он. В воздухе раздался запах медицинского спирта. Прикосновения рук в латексных перчатках и холодной влажной спиртовой салфетки. Игла, безжалостно протыкающая мне вену. Мой судорожный всхлип, переходящий в горестный вой — по мере того, как жидкость, содержащая в себе неизвестное вещество, всё сильнее раздувала мне вену.

— Скоро всё закончится.

Вежливый, обходительный, интеллигентный, спокойный. Такой же, как Валя. На шее — родинка, как у Вали. Черты лица, схожие с чертами Валентина Малькова. Даже голос чем-то напоминает мягкий тенор его брата. Но всё это ложь и подлый обман. Михаил Филин — собственник фармацевтической компании, директор НИИ и клиники, талантливый во многих областях гений, учёный и психопат, который сначала мило тебе улыбается, а в следующую секунду с этой же улыбкой вытаскивает тебе кишки и ещё шепчет утешительные слова.

Он больше не контролировал себя. Он убил Котова. Да, Эдик подходил ему по каким-то параметрам, но он был сотрудником НИИ. И Неля тоже. И мы все.

Боль пронзала плечо до самой кости. По вене потекла холодная, как сама смерть, адская жидкость. Я дергалась и глухо мычала.

— Я всегда хотел быть лучше, чем мой отец. Он считал себя важной и значимой личностью, да только я понимал, что во многом превосхожу его. В том числе способностью не останавливаться и идти к цели там, где мой отец не рискнул бы… Я знал, что однажды, когда его не станет, не просто займу его место — а стану гораздо более великим. Почему именно «когда его не станет»? Да потому что с такой заносчивостью отец не терпел никого, кто мог быть выше его — тем более не потерпел бы собственного сына, как бы он им ни гордился.

Теперь я ничего не видела — мешали застилающие глаза слёзы. Рука, в которую было введено вещество, сделалась вдруг холодной — от кончиков пальцев до плеча.

— К сожалению, меня никто никогда не понимал, — тихий голос Филина звучал совсем рядом с моим ухом. — Ни в родной семье, ни в школе. У меня ведь даже не было друзей. Трудно быть гением, быть выше других и видеть то, чему все не придают значения. Как ни странно, наиболее близкими для меня людьми стали те, с кем я не рос с самого детства: это мой единокровный брат Валентин и моя супруга Илона. Но и они в итоге меня оставили, — с нажимом и болью сказал он. — Илона погибла, а Валю пришлось убить. Так я окончательно оказался один.

Значит, Илона мертва? И смерть её всё же несчастный случай…?

Я всхлипнула, мотая головой, к которой почему-то подступал жар. Но монолог находящегося рядом маньяка опустошал меня, выжигая до самой души так, что я дергалась, как кролик в запертом горящем ящике.

— Однако, несмотря на трудности, я оставался оптимистом. Всегда надеялся, что меня кто-нибудь поймёт. Кто-нибудь очень близкий. Они не смогли. Ни папа, ни брат с сестрой, ни жена. Но, может быть, ты?

Моего лба вдруг коснулась ладонь. Задержавшись на нем, она скользнула к моим волосам. Проведя пару раз по ним, Филин отвёл руку.

— Раньше меня более всего интересовали неврология и нейрохирургия. Знаешь, почему? Потому что головной мозг — самый главный управляющий центр организма. Его ядро. Да будут неправы мужские особи, думающие иным местом… которое, кстати, также и ценят. Мозг — удивительный орган, хранящий в себе множество тайн и загадок. Причём у каждого индивида уникальный набор талантов и возможностей, а также их порог. К реабилитационному потенциалу тоже это относится…

Рядом зазвякали инструменты. Только сейчас я осознала, что ни иглы в моей вене, ни жгута на плече больше нет: всё это, использованное, валяется сейчас в лотке.

— Бытует мнение, что у каждого человека имеются свои таланты и выдающиеся способности, — продолжал тем временем Филин, затягивая мне вокруг места инъекции бинт. Я замычала сквозь кляп. — Тсс, потерпи, скоро я дам тебе слово. На конференциях после своего выступления я всегда поощряю вопросы слушателей. Если ты присутствовала на них, то заметила… Однако я ещё не закончил… Так вот. У любого человека, более-менее здоровогои даже интеллектуально нарушенного, но не до степени тяжёлой умственной отсталости, могут быть в наличии свои таланты. В детстве родители и другие родственники ребёнка всячески стремятся найти их у своего чада, записывая его в различные кружки и секции. А обнаружив, начинают развивать: ведь сами по себе врожденные склонности и способности к определённых видам деятельности — ничто без тренировок, упорства и регулярного совершенствования. Однако немногие из одаренных детей, достигая взрослого возраста, добиваются выдающихся успехов. Лень, отсутствие амбиций, банальное нежелание работать над собой и возносимые в приоритет базовые инстинкты берут над собой верх. При достаточно высоком IQ этого не произошло бы. В итоге популяция изобилует самыми обычными, по большей части бесполезными представителями, которые живут без всяких стремлений, злоупотребляют благами цивилизации, напрасно расходуют ресурсы планеты и производят подобные себе низшие слои общества. В чуть более лучшем случае — это условно порядочные люди, но всё-таки обыкновенные. Потенциальными гениями рождаются и то не так часто. Но лишь единицы, подобно мне, становятся великими. Вырождение и деградация общества налицо. Настоящих, преданных делу учёных в нашем веке практически нет. Я — самая настоящая редкость нашего времени. Такая же, как первый знаменитыйрусский учёный восемнадцатого века Михаил Васильевич Ломоносов, в честь которого меня, кстати, так неслучайно назвали. Подобно ему, я расширял свои возможности в самых различных областях наук. В рамках своей врачебной специальности, нейрохирургии, я тоже не оставался. Мне не составило труда освоить все врачебные специальности, попутно изучая по системам организмов всё, в том числе результаты новейших исследований. К слову, не только человеческих организмов… Но намного больше я сам люблю изучать, экспериментировать и открывать нечто новое. Как я уже сказал, тема человеческого интеллекта всегда глубоко интересовала меня. Я много читал, изучал научные источники со всего мира, различные мнения и подходы относительно факторов, влияющих на интеллектуальную составляющую мозга в процессе всего онтогенеза. Не беря в расчёт пре — и интранатальные, а также тривиальную стагнацию саморазвития в зрелом возрасте, каждый индивид в процессе своей жизнедеятельности подтвержден испытывать на себе их великое множество — от черепно-мозговых травм и сосудистых нарушений до воздействий инфекционных агентов и аутоиммунных нарушений. Так я стал увлекаться нейроинфекциями и иммунологией. Начал искать ответы на поставленные для себя вопросы: каким образом можно минимизировать выраженность когнитивных нарушений после каждого перенесённого инфекционного заболевания, в той или иной степени поражающего нейроны, а тем более, предотвратить их уничтожение при аутоиммунном? После длительного изучения статей, множества проведённых мною опытов я опубликовал собственные научные труды, в которых описал выводы, что состояние всего иммунитета в целом влияет на интеллект согласно множеству аспектов. Более подробно можешь изучить в моих статьях. Завтра принесу тебе нужные, как раз будет, чем заняться… В конце описания исследования я выдвинул гипотезу: возможно, если стимулировать развитие иммунитета у ребёнка до рождения, защита его нейронов за счёт мгновенного противодействия поражающим факторам и их нейтрализации будет гораздо сильнее, а значит и интеллект не пострадает.

Он наклонился ко мне. Я закрыла отёкшие глаза.

— Что обычно делают учёные со своими гипотезами? Правильно: доказывают или опровергают. И когда-нибудь, посредством новых опытов, я также сделаю либо то, либо другое.

И Химик без всякого предупреждения выдернул у меня изо рта кляп. Я громковдохнула ртом пропахший спиртовыми парами воздух и несколько раз прокашляла.

— Ты… не… — лёгкие повиновались с трудом. — Ты… хочешь сказать, что… собираешься приносить… кому-то пользу? — приступ горького смеха, перемежающийся с кашлем, согнул меня пополам. — При этом… убивая людей?

Филин вздохнул и новым сухим платком стал аккуратно вытирать мне рот.

— Недостойных людей, — покачав головой, он выбросил использованный платок в лоток, где уже сверху лежал кляп. — Обычных. Тех, чья потеря для общества почти ничего не будет значить. Как я уже сказал, таких в нашем мире большинство. Но есть и другие — как я. Гении. Изобретатели. Двигатели прогресса, основоположники будущего. Все мы нуждаемся в долгой жизни и защите нашего интеллекта от поражающих его заболеваний. Сотворение нового неизбежно связано с разрушением старого. Пользу, которую могут нам принести остальные, помимо выполнения стандартного труда, послужить сырьем для разработки лекарства. Лекарства, которое поможет следующим поколениям стать более высокоорганизованными. И я — основоположник нового витка эволюции. Будущий создатель новой, улучшенной популяции людей. Спаситель научно-прогрессивного будущего.

— Ты и меня сделал «сырьём» для улучшения своего грёбаного препарата, — со злостью сказала я. По щекам скатились и упали вниз очередные слёзы. — И при этом сказал, что я особенная. Так в чем же?!

Филин вдруг сел, придвинувшись так, что его лицо оказалось вровень с моим. Должно быть, рядом с ним всё это время стоял табурет.

— Иногда такое происходит, и это необъяснимо. Можно, конечно, удариться в химические теории феромонов, психологические нюансы и прочие попытки обоснования влечения, природа которого выше банального полового инстинкта, но то, что оно есть — общепризнанный факт. Данное чувство не контролируется сознанием, оно возникает к кому-либо помимо воли и не всегда к человеку твоего статуса и сословия. Поэтому бывали случаи, когда князь влюблялся в свою крепостную, султан — в наложницу, а генеральный директор фирмы — в обычную продавщицу. Вот и я хочу, чтоб ты подольше оставалась со мной. С тобой мне даже не нужно получать одобрение папы, как в случае с Илоной, — хихикнул Филин и, наклонившись, прошептал:

— Я никогда не отправлю тебя в ту самую печь. Даже после твоей смерти я буду на тебя смотреть. Лишь в несколько другом… виде.

И он поцеловал меня в покрывшийся мелкой испариной лоб.

Как оказалось, этот урод заразил меня одной из групп бета-гемолитического стрептококка. К вечеру следующего же дня я почувствовала такое недомогание, что слегла в кровать. Ночью наступило ухудшение: началась лихорадка. Меня бросало то в холод, то в жар. В первом случае я, дрожа всем телом, укутывалась в одеяло и сдернутую простынь; во втором же просто металась по постели, стараясь не поддаваться искушению заползти в душ и сесть под холодную воду. Голова раскалывалась так, будто по ней, словно по грецкому ореху, долбили молотком, и я стонала, обхватывая её руками.

После мучительной, проведённой в одиночестве ночи, наступил такой же пустой безнадежный день. Температура под утро будто бы стала меньше, но появились боли в горле. Это было неудивительно — насколько я помнила, именно стрептококк вызывал острый тонзиллофарингит. Сидя в душевой, я глотала тёплую воду, пытаясь полоскать горло ею. К вечеру, когда опять стало хуже, я кое-как проглотила часть из лежавшей у двери с обеда и ужина провизии (осилив, впрочем, лишь кусок слабосолёной семги с полулитровой бутылкой чёрного чая) и уснула. Разбудил меня в пять утра собственный кашель и горло, горящее огнём, и два часа перед включением света я занималась тем, что «лечила» себя, полоская горло теперь уже шампунем и зубной пастой, выдавленными из пластиковых одноразовых флаконов, что падали мне раз в два дня вместе с вечерней порцией еды.

«Как-то раз Антон заболел ангиной и неделю не ходил на работу. А я постоянно стремилась пораньше оказаться дома, чтобы проведать его. В одно из таких ранних возвращений я застала его спящим на кровати в связанном мною свитере — с узором в виде футбольного мяча. А лицо его, хоть и бледное, с подчёркнуто-заострёнными чертами, было по-прежнему красивым».

Если бы только Антон был жив и видел сейчас меня в таком виде…

«Если бы ты… Нет, я так не могу».

«Прости меня».

То, что произошло ночью накануне моего похищения, превращало все мысли о моём муже в тяжёлые, хлещущие до синяков ветви, от ударов которых я сгибалась надвое, ворочаясь в бреду на пластиковой кровати. Шёл уже третий день болезни — и за всё это время говнюк МиФи ни разу не появился лично, не говоря уже о том, что оставил меня вообще без какой-либо помощи. Мне даже не сбрасывали лекарства.

Я не сомневалась, что Химик следит за мной в монитор, словно за мышью в клетке, и по каким-то обдуманным им причинам не вмешивается в естественный ход патологического процесса — видимо, ждёт определённого момента, некой точки, в которой он должен будет получить результат. Вот только что ею является? Развитие тяжёлых осложнений? Критического состояния?

Ужасные догадки пронзали меня острыми осколками страха, и я, всхлипывая, опускала в подушку горячий лоб. Тело сотрясалось от кашля. Сердце отбивало глухие удары. Выворачивало каждый сустав, тянуло каждую мышцу. Сковывало ужасом душу. Как мантру, я повторяла про себя успокаивающие фразы.

«Он не убьёт меня. Он сказал, что не сделает этого быстро. Я ведь нужна этому уроду. Нужна, потому что напоминаю Илону. И потому что являюсь тем, перед кем можно хвастаться начистоту, откровенно говорить о злодеяниях и о том, как он умело их провернул. Он не допустил, чтобы со мной случилось что-то серьёзное. Не бросит меня без помощи»…

Но именно это Химик пока что и делает!

Чем дальше шло время, тем глубже эти слова тонули в приступах сухого, беспрерывного кашля и бессильных слезах, что молча текли по моим щекам. Горло болело так, что стало невозможно глотать. Я перестала различать, есть у меня высокая температура или нет — всё слилось в одно сплошное бессилие, из которого я лишь изредка выныривала на поверхность, чтобы понять: именно так Химик и замучил многих. Так все и умирали: в агонии, в одиночестве, испытывая перед смертью невероятные муки.

Прошли четвертые сутки, наступили пятые. К этому времени я с трудом могла даже садиться в кровати. Лишь раз в сутки я, собираясь с силами, просто падала на пол и ползла в душевую, где открывала кран, тут же пила и ещё с час лежала, набираясь сил для возвращения на кровать, забирание на которую удавалось после нескольких позорных падений. Все эти действия сопровождались выворачивающим до тошноты кашлем. И я, ползая по холодному полу с колотящимся до боли сердцем, представляла, как где-то по ту сторону монитора Химик веселится, время от времени напряжённо изучая мою скрюченную фигуру на предмет появления признаков, которых он долго ждал…

Утром шестого дня я обнаружила себя лежащей на полу, рядом с душевым поддоном, в окружении густого белого пара. Рядом шумела вода: едва я это поняла, то сразу почувствовала попадающие мне на лицо тёплые мелкие брызги. Опять взорвалось болью сердце — весь прошлый день и накануне ночью это место тянуло так сильно, что я то и дело просыпалась, вытаскиваемая из забытья вонзаемым в грудную клетку крючком; посреди кошмаров, в которых её раздирало на части неведомоечудовище. Точнее, называть испытываемоемною состояние сном можно было с большой натяжкой: скорее мой обессиленный интоксикацией организм просто вырубался, словно перегревшийся электроприбор.

Свет резал глаза так, что я со стоном снова закрыла их. Как я вообще очутилась на полу? Последнее, что помню — это как открывала кран, надеясь подышать горячим паром, имитируя ингаляцию. Затем — разрывающе сильное сердцебиение и темнота. Должно быть, я потеряла сознание. Долго я так пролежала?

Попытка пошевелиться отозвалась в сердце мучительной болью. Я вновь беззвучно заплакала. Надо же, откуда-то на это взялись ещё силы… А что, если у меня пневмония? Я ведь умру без антибиотика…

Химик, Михаил Филин, словно психопат Фредерик Клегг из Коллекционера — богатый хладнокровный собиратель бабочек, однажды словивший в морилку особенно крупный живой экспонат в виде молодой женщины…

В голове вспыхнул вдруг образ матери: её улыбка, небесного цвета глаза, тёмно-русые волосы, забранные в хвост. Голубое ситцевое платье, которое она носила дома… В этом моём представлении мама выглядела совсем молодо, не так, как в последние годы жизни, — максимум моей ровесницей.

«Мам, я не хочу умирать», — пронеслось у меня в голове. И вдруг я поняла, что перенеслась в широкую комнату со знакомой обстановкой: голубоватые стены, свет, проникающий сквозь занавешенные цветастыми шторами два небольших оконца, на подоконниках которых буйно цветёт герань. На полу с деревянными досками — вытертый красный с коричневым орнаментом ковёр. У одной стены — диван, накрытый бордовым пледом. У другой — старый советский шифоньер, а рядом, по обе стороны от круглого стола с кружевной белой скатертью, стулья. И на ближайшем ко мне сидит бежевый плюшевый медведь Колобок — совсем ещё новый и не потрёпанный.

Конечно, я нахожусь в гостиной нашего дачного дома в Поздняково, и тут всё почти так, как в моём детстве — только слишком светло, непривычно чисто и тихо.

— Мам, я что…

Мама заключила меня в объятия — такие тёплые, уютные и родные. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которой так нужны ласка и защита. От мамы шёл терпкий аромат цветов и духов «Красная Москва» — совсем как в детстве. Когда я, наконец, отстранилась, мамины глаза сверкали любовью: казалось, она жадно впитывала моёлицо и всё никак не могла им насладиться.

— Я скучала по тебе. Все мы. Мам, но ты же…

— Умерла, верно, — голос матери, который я не слышала семь лет, вновь раздался рядом со мною и узнавать его было невероятным восторгом. — Но это не значит, что ты не можешь больше обратиться ко мне. И не значит, что я не смогу тебя выслушать. Ты ведь сама это понимаешь? — в глазах матери блестели слёзы. Подойдя ко мне ближе, она с восхищением бросила на меня взгляд и ласково провела рукой по моим волосам. Жест был полон любви, заботы и вызывал приятное до слёз чувство — в отличие от похожих поглаживаний Химика, после которых трясло от омерзения. — Ты стала такой взрослой и красивой, моя Катюша. Я никогда не переставала тобой гордиться.

— Мама, — тут силы начали медленно уходить. Мать заботливо поддержала меня и усадила на диван. Не переставая обнимать, она внимательно и молча ждала, пока я выскажусь. Я горько улыбнулась — мама всегда была очень переживательной, и порою я именно поэтому предпочитала по возможности тихо решать свои проблемы сама, не желая видеть, как она расстраивается.

Но сейчас меня прорвало.

— Мам, всё… Наверное, всё кончено. Я не знаю, что делать, и не знаю, где выход. Как мне спастись… от него, — я шмыгнула носом. — Антона не стало, Марго… Марго тоже. Тима… Папа и остальные думают, что я мертва, мам, и я действительно в шаге от этого. Иногда думаю — может, я заслужила такой итог? Папа… я ведь злилась на него, потому что он смог стать счастливым без тебя. С другой женщиной. Не понимала этого… А когда умер Антон, сама оказалась… ещё хуже.

Я судорожно вздохнула и разрыдалась в голос.

— Я ведь любила его и сейчас продолжаю. Но… как мне теперь это говорить? Я никогда не думала, что так быстро смогу… предать о нём память. И… о Марго, выходит, тоже. Если бы ничего не произошло и я бы осталась там, на свободе… не знаю, как бы с этим жила.

Мама тихо гладила меня по спине.

— Ты всегда была доброй. И преданной. Я понимаю твои чувства. Это нормально, что тебе тяжело. Но я знаю, ты сможешь найти силы принять то, что произошло, и даже со временем взглянуть на это с другой стороны. Простить себя. Просто позволить себе быть счастливой, как позволить это и нашему папе. Знаешь, ведь ничего не случается просто так. Папа уже успел тебе это сказать — говорю и я.

— Ну… да, — я не особенно удивилась тому, что мама об этом в курсе. — Но разве у меня… может быть ещё что-то хорошее? Этот гад… перехитрил нас всех и победил, а я у него в плену. Он собирается замучить меня и убить! И я боюсь, что… у меня нет шанса на спасение. Нет возможностей противостоять ему.

После того, как я высказалась, мне действительно стало легче — только сейчас я осознала, как сильно меня душил страх.

Мама, обняв меня крепче, прошептала в ухо:

— Только не у тебя. Ты с детства была сильной. Всегда упрямо добивалась своей цели, даже целью этой было сделать первые шаги до дивана и не упасть, достать шоколадку с высокого буфета или выбраться из зарослей подсолнухов.

Я невольно улыбнулась, но вновь помрачнела:

— Тогда всё было намного проще. А сейчас… — я почувствовала лёгкое беспокойство. — Мама, если я вижу тебя и говорю здесь, с тобой, значит уже умираю? Этот псих ввёл мне инфекцию и бросил одну… Если я тут, то моё тело, вероятно, на полу «банного» отсека. Или уже нет? Может быть, Химик нашёл его и куда-нибудь перенес?

«Только не резать на части…»

Мысль о том, что эта сволочь может с ним сделать — возможно, уже делает в этот момент, вызвала яркую вспышку тревоги.

— Тебе надо возвращаться, — будто прочитав мои мысли, заметила мама и мягко отстранилась от меня. — Что бы он ни задумал — я сделаю так, чтобы всё прошло как можно менее болезненно.

— Но… — несмотря на стремление вернуться в свою реальность, мне дико не хотелось, чтобы мама уходила. Там, с Химиком, я снова буду испытывать ужас и боль, и сейчас сильно желалось лишь одного — отсрочить эти моменты хоть на несколько секунд. Побыть наедине с мамой.

— Постой, — взмолилась я, поднимаясь вслед за мамой с дивана. Мне страстно хотелось кричать, чтобы она осталась; сказать, как мне её не хватало все эти годы, спросить и рассказать ещё многое. Мама словно бы поняла это: остановившись, она дотронулась на прощание рукой до моего плеча.

— Милая, я знаю — тебе будет трудно, но ты со всем справишься. Не сразу, со временем, но точно. Просто поверь мне.

— Химик… он не узнает… о нашей встрече? — задала я по-детски глупый вопрос, который вдруг показался важным.

— Нет, — легко рассмеявшись, заверила мама. — Это место доступно только нам. Он не попадёт ни во что подобное… даже после смерти. В некотором роде он уже сейчас заперт в собственном котле мучени, и варится в нём. Никто не в силах его спасти. И самоелучше — это оставить его там.

— Хорошо, — кивнула я. Шумно втянула носом воздух, успокаиваясь, и прошептала: — Я люблю тебя, мам.

— И я тебя люблю, дорогая.

— Мам… и у меня к тебе ещё одна просьба, — выпалила я, уже чувствуя, как моё тело стремительно сжимается, становясь совсем невесомым, а очертания комнаты начинают таять. — Если ты встретишь Антона — передай ему те же слова. И мои про него… все.

К сожалению, мне не удалось разглядеть либо услышать что-то ещё на прощанье от мамы — глаза пронзил ослепительный свет, от которого пришлось зажмуриться, а затем пришло странное чувство, будто я падаю вниз, причём не просто лечу, а пересекаю длинную бесконечную трубу. Вокруг что-то ярко вспыхивало и пищало. Потом появилась боль — почему-то она горела огнём ровно в центре моей грудной клетки. Чувство было такое, будто меня там рассекли пополам.

Вздох — и я вырываюсь из тьмы. Ещё не открывая глаз, я поняла, что лежу на горизонтальной поверхности, а рядом происходит какое-то действие. С трудом и неохотой, словно выдирая себя из вязкого киселя, я приоткрыла глаза.

В них ударил свет. Кое-как проморгавшись, я быстро опустила взгляд вниз, к источнику невыносимой боли. И увидела кошмар.

Грудная клетка была вскрыта. В ней зияла огромная, кровавая дыра, отграниченная от тела стерильно-белоснежным бельём, поверх которого от краев раны располагались два похожих на линейки железных, испачканных в крови предмета. Они, раздвигая рёбра, тянулись внутрь тёмно-красного проёма, к бьющемуся внутри сердцу…

Химик стоял рядом. В голубом хирургическом костюме, испачканном моей кровью. Из-под марли, покрывающей его лицо, видны были только глаза — холодные, жуткие. В затянутой голубой перчаткой ладони он сжимал окровавленный нож, готовясь вырезать им моё сердце.

Я закричала — но крик так и не сошёл с моих губ. Тело не повиновалось мне. Парализованная, я обречена была с ужасом смотреть, как Химик подходит и с наслаждением опускает руки в кровавый разрез на моей груди. И лишь ощутив мучительную выворачивающую боль, я, к счастью, вновь отключилась.

Глава 54

Капельница. Писк кардиомонитора.

— Я скоро навещу тебя снова.

Мужской голос, затихающие шаги. Закрытие двери. Темнота. Непрекращающийся писк. Страшная боль в грудной клетке.

— Ты прекрасно восстанавливаешься. Завтра переедешь в свою палату. Она уже продезинфицирована.

Перевязки. Боль в груди. Иглы в венах. Невозможное желание встать. Смачивание губ и — наконец — глоток воды.

— Много нельзя пить. Ну давай, ещё один и всё.

Неприятное ощущение инородного тела между ног. Очередной укол. Сон. Скрип каталки. Писк двери.

— Вот мы и на месте.

Сделав усилие, я шевельнула правой рукой и почувствовала отходящую от запястья трубку. Грудь горела и разрывалась под неведомым жутким давлением. Рёбра в области сердца ныли так, словно недавно были выворочены наизнанку. Открыв глаза с таким трудом, будто в веки был насыпан песок, я увидела ненавистную физиономию Химика. Выглядел он почему-то усталым, с кругами под глазами и пяти-шестидневной каштаново-рыжей щетиной.

— Пока ты на парентеральном питании, — кивнул он в сторону за моим плечом.

Я осмотрелась. Точно, я нахожусь во всё той же палате, своей отвратной тюрьме. Лежу — вернее, полусижу с поднятым головным концом, до пояса накрытая одеялом, в какой-то сорочке-распашонке с непонятными зелёными узорами. На области груди наложена объёмная ткань.

— Ничего, уже скоро перейдёшь на традиционный приём пищи. Тише, не вставай резко! — поспешил он осадить меня, даже вскочив для этого и надавив на плечо. — Предвосхищая твои вопросы, скажу сразу: у тебя развился эндокардит. Два дня я держал тебя в искусственной коме, снимая симптомы интоксикации, а после провёл необходимоеоперационное вмешательство.

Необходимое…

— А… консервативное лечение? — из моего горла хрипло вырвались жалкие слова.

Урод, ничего не объясняя и продолжая смотреть на меня, ухмыльнулся. От выражения его лица мне вдруг стало нехорошо — если данным образом вообще можно выразиться, учитывая моё и так довольно мерзкое состояние.

— Твоё состояние было… нестабильным. Ждать эффекта антибиотикотерапии я посчитал нецелесообразным.

Его глаза загорелись странным, маниакальным и одновременно пугающе-спокойным блеском. Я всё поняла.

— Образцы… уже у тебя? — на удивление для себя ровным тоном спросила я.

Верхний правый угол рта Химика поднялся ещё сильнее, искривляя губы в отвратительную жуткую гримасу.

— А ты сообразительная, — хмыкнул он. — Рад, что твои когнитивные функции мозга не пострадали. Вообще, первым делом, когда я нашёл тебя без сознания на полу в ванной, я испугался, что ты… — он осекся и вздрогнул, будто от холода, — ударилась головой. Я сразу провёл тебе все исследования, чтобы убедиться, что это не так. Ну, отдыхай. На сегодня больше не буду утомлять тебя своим обществом.

Три следующих дня Химик, впрочем, заглядывал ко мне утром и вечером — проводил осмотр, менял катетеры, содержимоекапельниц. Все эти процедуры он почему-то выполнял сам, а не доверял Виолетте, Нине или кому-то другому. Каждый раз во время них меня передергивало. Хотя физически он не был насильником, но своими приходами ко мне в палату и выходами из неё он осуществлял психологически эквивалентную вещь. О пробуждении во время операции я его так и не спросила — не хотелось лишний раз вспоминать сей жуткий момент, и неважно, чем он был обусловлен: недостаточно рассчитанной дозировкой наркоза или же намеренностью этого психа показать мне «непосредственное величие момента». Разумеется, под полным медицинским контролем эксперимента.

На второй день ублюдок решил, что мне пора начинать «расхаживаться». Освободив меня от мочевого катетера (предполагалось, что в туалет отныне я буду ходить самостоятельно), он расчесал мои волосы, помог спуститься с кровати и любезно держал под левую руку, пока я, стараясь дышать не слишком глубоко, чтоб не увеличивать сдавливающее жжение в изрезанной грудной клетке, делала тяжёлые медленные шаги по палате. Один раз, когда я споткнулась, и ему пришлось ухватить меня, он сильно вздохнул от тщательно скрываемой боли и поспешил перевести вес на одну — правую — руку. Задыхаясь от резкого чувства, будто меня пронзил острый кинжал, я ощутила злость. Ему, значит, больно! А каково мне? От фырканья с истерическим смехом меня удержало лишь осознание того, что грудь моя при этом попросту разорвётся.

— Вчера я посещал «Клетку», — почему-то решил пояснить Филин после того, как мы в полном молчании проделали несколько шагов вдоль кровати — вперёд и назад, до железного штатива сбоку от изголовья и обратно. — И допустил небольшую оплошность, в итоге один заключённый напал на меня. Пришлось отбиваться.

— Это… мужчина? Или там… и женщины? — тихо спросила я, сама толком не понимая, зачем — видимо, чтобы продолжать разговор.

Тот тихо вздохнул.

— В «Клетке» есть и женские, и мужские отсеки. Смешанную, да ещё без камер-одиночек допустить было никак нельзя. Кролики начнут размножаться, и эксперимент выйдет из-под контроля, — хихикнул он. — А напал на меня мужчина. Я думал, что достаточно усыпил его перед переводом — оказалось, у него высокая толерантность, так что понадобилась большая доза.

Я не стала интересоваться, куда Химик переводил бедного пленника, потому что ответ бы явно не был хорошим. Той ночью мне снились кошмары: полный мужчина с лысой головой и большим «пивным» животом лежал на прозекторском столе в тёмном помещении с кафельными стенами. Пристёгнутый к столу похожими на чёрных змей ремнями, он дико кричал, в то время как Химик в хирургическом костюме и маске подходил к нему, держа большую пилу. Объёмный живот медленно разрезался надвое, словно дыня, и алая кровь брызгала из него, заливая лицо мужчины, стол, на котором он лежал, стены и голубую робу Химика. Когда крик жертвы, наконец, перешёл в бульканье и затих, Химик принялся поочерёдно извлекать из его живота мелкие вырезанные куски печени, кишок и почек, аккуратно складывая их на подносы, подаваемые безликой фигурой, облачённой с ног до головы в белый саван. Когда неизвестный выпрямился и вдруг заметил моё присутствие, ткань резко спала с его лица, и я увидела вместо глаз и рта чёрные дыры. Раздался жуткий звук — и я проснулась, осознавая, что не могу дышать. Шов на груди горел и тянул. Дрожа и всхлипывая, я закрывала глаза, боясь смотреть в темноту палаты — казалось, будто жуткое лицо сейчас выскочит из неё, прямо как во сне. Кое-как я заснула, но снова увидела Химика, стоявшего где-то в подвале, среди подвешенных за ноги на крюки человеческих тел, которые он разделывал хирургическим скальпелем.

Однако настоящий кошмар ждал наяву, после пробуждения, которое произошло без десяти семь. Заснула я всего полтора часа назад. Причинами моей бессонницы, помимо страшных снов, являлись боль и отсутствие снотворного. Без него я перестала обходиться ещё дома, после смерти Антона — здесь же с первых дней меня «выключал» то газ, то медикаменты Химика. Вздрогнув (от этого шов на груди вновь больно кольнул), я представила, как ночами валяюсь без сна в этой конуре, сгнивая заживо. С момента моего похищения прошло больше двух недель, и никто меня не нашёл. И просто не станет искать, считая погибшей. Прежде чем это случится на самом деле, я должна буду претерпеть множество пыток. Мерзавец МиФи проведёт мне ещё несколько операций, протестирует кучу лекарств, истязая мой организм до последнего вздоха…

Ты говорила, я справлюсь, мама. Но как? И что ты имела в виду? Если мне всё равно суждено умереть в этой камере смерти, то разве не проще ускорить для меня конец?

* * *

Табло показывало семь-десять утра, когда писк отъезжавшей двери прервал мои невесёлые мысли. Обычно в такое время платформа сбрасывала в палату завтрак — но после операции, в связи со своей невозможностью питаться энтерально, я была временно выключена из списка нуждающихся в еде. И когда Химик вошёл, я с изумлением заметила в его руке поднос, на котором рядом с прозрачной полулитровой бутылкой с водой стояла пластиковая тарелка с непонятными чёрными кусками внутри.

На миг мне вспомнился сон — бурая, залитая кровью человеческая печень, нарезанная на аккуратные части… В глаза мне бросилась мутно-зелёная волна. Я сглотнула, стараясь прогнатьтошноту.

Запах жареного мяса. По мере того, как Химик подходил ближе, я различала его всё более явственно. Меня охватил тошнотворный страх, а к горлу подступили спазмы. Невыносимо хотелось, чтоб данное блюдо оказалось как можно дальше от меня. Стараясь не смотреть на чёрные куски непонятного нечто, я инстинктивно отодвинулась, вжавшись в поднятую до сих пор спинку кровати.

— Доброе утро, — невозмутимо произнёс Химик. Несомненно, он заметил мою реакцию, но предпочёл промолчать. Однако в его глазах забрезжило какое-то понимание, отчего голубые колодцы глаз вдруг ухнули внутрь, демонстрируя далёкую опасную глубину. Левая бровь совсем чуть-чуть поднялась, а рот растянулся в едва заметной улыбке. Всё это необъяснимо напугало ещё сильнее. Мне хотелось закричать, хотелось выбить у него из рук поднос, но, увы, — я была ещё слишком слаба.

— Я приготовил завтрак, — глубоким мелодичным тоном заявил он. — Тебе надо начинать есть.

Не дожидаясь моего согласия, он взмахнул прозрачной пластиковой вилкой, которую взял с подноса и подцепил ею кусочек.

— Давай. Ну же, не бойся.

Скривившись, я наблюдала за тем, как вилка с содержимым подносится к моему рту. Запах напоминал прожаренное куриное мясо. Неожиданно рот мой наполнился слюной, и я только сейчас осознала, как голодна.

Разомкнув дрожавшие губы, из которых со свистом вырвался воздух, я снова вдохнула, и в этот момент Химик впихнул жареную субстанцию в мой приоткрытый рот. Первой мыслью было немедленно выплюнуть пищу, но челюсти чуть ли не самопроизвольно начали жевать. Во рту разлился вкус восхитительного мяса. По консистенции, впрочем, еда больше напоминала резину — что-то вроде тягучей жевательной конфеты, но хуже от этого не становилась. Отогнав и надёжно заперев на задворках подсознания мысли о сне, я довольно быстро прожевала ароматный кусочек и проглотила его.

— Как видишь, оказалось не страшно, — с иронией произнёс Химик, подцепляя на вилку следующий и поднося мне.

На этот раз я сама ухватила его ртом с вилки и принялась есть. Затем — ещё один и ещё. По желудку начало разливаться тепло, но внутреннее напряжение не собиралось меня покидать, хотя, если честно, я не понимала, что ещё оно могло быть вызвано. Допустить, что Филин мог подсыпать мне что-нибудь в пищу, представлялось бессмысленным — в моём беспомощном состоянии он и так мог вколоть мне всё, что угодно. Однако стоит заметить — всёто время, что он кормил меня, глаза его не утрачивали глубины и удовлетворенно наблюдали, как пустеет тарелка.

Когда на ней больше ничего не осталось, Химик с видимым облегчением сгрудил грязную посуду на поднос и отставил его. Затем достал из кармана шприц объёмом в один миллилитр, спиртовую салфетку и быстро осуществил инъекцию в дельтовидную мышцу моего левого плеча.

— Это для профилактики рвоты, — пояснил он. — Теперь можешь пить, — Филин открутил синюю крышечку бутылки, наполнил на треть незамеченный прежде мной белый пластиковый стакан и поднёс к моим губам. Я охотно потянулась ему навстречу. Потёкшая по моему горлу и пищеводу живительная влага показались эликсиром бодрости, тем более что до этого пить мне разрешалось разве что по глотку в сутки.

Пока я жадно глотала воду, Химик, не отрываясь, смотрел на меня — как показалось, испытывающе. Но когда он забрал у меня пустой стакан и отошёл, как-то по-особому склонив голову, я поняла: во взгляде его светится торжество и… умиротворение.

— Так будет справедливо, — прошептал Химик. — Для моего брата. Он хотел быть с тобой, я это знаю.

В моей душе всколыхнулась буря. Слабая, как единичный всполох песка под порывом ветра, который мечтал стать торнадо, но даже на четверть не имел его сил. Как эта сволочь может бессовестно упоминать о Вале — брате, которого сам же убил? Да и к чему он это делает?

— Ошибаешься, — тихо, но твёрдо прошептала я. — Он видел во мне друга и… только. Ты сам пытался внушить ему… остальное, потому что упивался своими фантазиями и проецировал их на брата, — каждое слово отдавалось болью и тяжестью в области шва. — Ты ведь сам… признал это.

Филин опустил взгляд. Плечи его опустились. Он дернулся так, будто пытаясь подавить икоту, и сглотнул. А затем поднял голову и посмотрел на меня.

— Иногда ты просто не понимаешь некоторых вещей… Так или иначе, я дал ему тебя, а тебе — его. Ты получила то, чего лучше в своём положении он и не мог бы тебе предложить.

— Что?… — прошептала я, чувствуя, как ужас заползает мне в лёгкие тонкой змеей.

— Его сердце, — он распрямился. В его лазурных глазах блеснули слёзы, а щёки вспыхнули румянцем. — Благодаря кровеносной системе твоего организмаего частицы поступят из тонкого кишечника в сосуды и распределятся по всем тканям и органам. Теперь оно по праву будет частью твоего тела.

Голова закружилась так резко, что я подумала, будто уже потеряла сознание. К горлу вмиг подступила жидкость, и меня стошнило. Перед этим я рефлекторно наклонилась, так что рвотные массы попали мне на собственные укрытые одеялом бёдра.

Рот наполнился привкусом мяса. Ещё один спазм и ещё. Из глаз полились слёзы. Меня сотрясали конвульсии. Рёбра словно раздирали железные щипцы. С огромным усилием я повернулась к краю кровати и, задыхаясь от рвотных масс, попыталась склониться. Шов на груди взрывался болью. Прижимая к нему ладонь, я ждала, что она вот-вот станет мокрой от хлынувшей наружу свежей крови.

Крови, в которой скоро окажется новое человеческое ДНК…

Когда противорвотное наконец-то подействовало, я всё ещё кашляла, даже несмотря на боль, силясь исторгнуть из себя то, что ещё осталось в моём желудке. То, что являлось останками Вали.

Глава 55

Ты — самоесветлое, что было у меня здесь, доченька. Ты мой лучик тепла среди тёмного сырого кошмара и единственное, ради чего я всё время молилась, чтобы выжить.

Ты и не представляешь, какую растерянность одновременно со счастьем я испытала, когда ты появилась на свет. Я понятия не имела, как признать это необыкновенное явление — то, что ты появилась у меня, словно пришедшее из ниоткуда чудо. Да, это воспринимается именно так — несмотря на знание того, что ты была создана моим организмом, что всю беременность мы были с тобой одним целым, а потом ты вышла из моего тела, наполовину состоя из моей генетической информации. Быть может, все мамы испытывают удивление, когда после всех изменений тела и перенесённых родовых мук появляется самый настоящий ребёнок?

Прости, что когда-то я совсем не хотела думать о тебе и даже вспоминать о твоём существовании. Надеюсь, ты была тогда достаточно маленькой, чтоб ничего этого не почувствовать, иначе мне нет оправдания. Это происходило задолго до твоего рождения — после того, как я впервые узнала, что ты у меня есть. Сейчас невыносимо и странно вспоминать, что моей первой реакцией на данную новость был ужас. Тот, что затмил даже потрясение женщины, давно простившейся с мыслью о ребёнке. Мне несложно сказать, чем он был обусловлен. Стыдом? Определённо, да. Но гораздо больше — страхом за тебя и пронзительным, как кровавые слёзы, чувством вины перед тобой.

Как же ясно я помню сейчас ту дату, горящую на табло ядовитым зелёным. Пятнадцатое августа.

* * *

После того жуткого завтрака прошло несколько дней, но моё тело до сих пор терпело его последствия. Осознание того, что я, пусть и обманным путём, употребляла в пищу человеческие останки, мучительно жгло, да ещё участвовала тем самым в осквернении тела Вали, заставляло чувствовать себя нечистой без возможности отмыться. Гадливость от представления того, что сделал Филин перед тем, как мерзко использовал меня в своём извращенном ритуале, сводила с ума. Порою я часами не могла унять слёзы и нервное дрожание; иногда впадала в ярость и начинала кидать в стены всё, что попадалось под руку, в конце с трудом сдерживаясь, чтоб не броситься на них своим телом. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, царапать до крови кожу, но всё, что я делала, уставая — оседала на пол и плакала, закрывшись руками. Шов на груди при этом горел так, будто грозил вот-вот лопнуть, и, честно говоря, мне это совсем не казалось проблемой — бывало, я этого даже хотела. Вот только он оказался на удивление прочным: Химик, как говорится, «шил на совесть». Выражение, безусловно, образное — ведь совести у него, как таковой, не было.

Но больше всего доставалось моему желудку, который немедленно начинал выворачиваться всякий раз, когда требовалось поесть. Тщательно упакованные и плотно закрытые контейнеры с пищей вновь сбрасывались ко мне через платформу в палату, но я не могла на них даже смотреть без рвотных позывов. Помню, как отважилась поужинать через два дня после того ужасного утра. Глубоко дыша, я подошла к двери, присела (шов отозвался болью) и с опаской подняла упаковку. Развернув её с таким чувством, будто исследую склизкий клубок дождевых червей, я запоздало подумала, что Химик, возможно, снова решил поиздеваться и засунул туда ещё чьи-то останки, но всё же откинула крышку контейнера. Внутри оказалось вязкое картофельное пюре… и размятые куски нежно-розового цвета.

Контейнер выпал из рук. Зажимая руками рот, я бросилась в санузел, стремясь задержать хоть на мгновение рвущуюся наружу смесь желчи и воды, которую я неукротимо пила двое суток в надежде отмыть желудок от любых следов сердца Вали.

Рыба, это была просто красная рыба…

Я хотела есть, но в то же время не могла. Ослабленная голодом и самим послеоперационным периодом, я часами лежала на кровати, испытывая тошноту. Счёт времени опять потерялся. Дурнота, недомогание и изжога стали моими постоянным спутниками, и даже затихание боли в ране являлось слабым утешением.

В какой-то из дней опять заглянул Химик. Я была в полудрёме и не стала удостаивать его ни взглядом, ни словом. Даже когда он воткнул в меня катетер с капельницей и сделал ещё несколько уколов.

После очередной внутривенной питательной смеси мне стало несколько лучше, но желание есть самостоятельно так и не появилось. Тошнота, больше всего выраженная с утра, немного ослабевала к обеду, но полностью не исчезала. Помимо неё, начались совсем странные извращения: во рту периодически стал появляться привкус горелой пластмассы. То ли на фоне пережитого и стресса, и потери аппетита у меня начались вкусовые галлюцинации, то ли этот псих повредил мне своими опытами печень и желчный пузырь. А может, всё вместе.

Однажды вечером Химик опять зашёл лично. Хоть я не пыталась сейчас сбегать из палаты (уж куда в таком состоянии), своим помощницам Химик меня по-прежнему не доверял. Утром он тоже меня посетил, чтобы взять на анализ кровь. Сейчас же он пришёл, держа поднос, полный пластиковых тарелок с различными яствами: нарезки белого хлеба и твёрдого сыра, огурцов, помидоров, консервированные бобы, жёлтого цвета бульон (от его вида опять чуть не вырвало, так что пришлось спешно перевести взгляд), лапша, груши и яблоки.

Поставив поднос с едой рядом со мной, Химик отошёл и вежливо попросил выбрать и съесть то, что я смогу. В тоне его сквозило любопытство и некая обеспокоенность.

— Мясо и рыбу не предлагаю, — сказал он будто бы между прочим.

На миг меня постигло желание швырнуть что-нибудь из предложенного прямо в его самодовольную физиономию, но чувство голода победило. Стараясь представить, что буду отведывать самую вкусную на свете пищу, я, глубоко дыша, дрожащей рукой потянулась за помидором. Нащупала его влажный прохладный кусочек. И, прежде чем подумать, что тяну в рот человеческие органы, ухватила его зубами и принялась жевать.

Это помидор, помидор, вкус помидора, не резины, не мяса…

Превозмогая отвращение, я проглотила его. Но не успела пища достигнуть желудка, как меня охватил рвотный позыв.

Дыши, просто дыши.

Самая-вкусная-еда-на-свете.

Сердце…

Вдох.

Нет, помидор. Отличная штука. Такие мама выращивала в Поздяково на огороде.

Красный, как кровь…

— Уже неплохо, — похвалил Химик, когда мне удалось справиться с подступлением рвоты. Подойдя, он воткнул в моё плечо шприц.

— Метоклопрамид, — пояснил он. — Минут через пять съешь что-нибудь.

Съесть мне всё равно удалось лишь несколько кусочков огурца, помидора, а также четверть яблока. Что ж — хотя бы растительные под противорвотным есть удаётся.

— Для начала пойдёт, — задумчиво, глядя поверх меня, пробормотал он. — Пока будем совмещать это с парентеральным питанием. Но имей в виду, дальше тебе надо будет принимать пищу самостоятельно… Ничего, постепенно привыкнешь.

Вынув из кармана халата фонарик, Филин посветил мне по очереди в оба глаза и, хмыкнув, убрал его. Определённо, он не мог не заметить, с какой ненавистью я на него смотрю. Просто, как обычно, решил не обращать на это внимания.

Утром Химик вернулся. По его виду я сразу поняла: что-то произошло. Хорошее это или плохое, определить не представлялось возможным, но тем не менее выражение лица моего похитителя было крайне задумчивым и странно отрешенным. Это неожиданным образом придало ему некое сходство с кем-то, кого я знала — только не с Валей. Такое мне совсем не понравилось — мне категорически не хотелось видеть в этом изверге ничьих черт. Ничего общего с другими, нормальными людьми.

— Что-то не так? — не выдержав, спросила я после того, как Химик, не говоря ни слова, всё с тем же выражением водрузил на штатив прозрачный мешочек с жидкостью и закрепил на моей вене иглу. Затем поставил в плечо укол и аккуратно, почти бережно положил рядом со мной контейнер с ломтями хлеба, между которыми вместе с бахромкой листьев салата торчали алые полукружья помидора и зелёные — огурца. Почувствовав знакомый прилив дурноты, я, нервно сглотнув, отвернулась.

— Вообще… да, — Химик взглянул на меня каким-то новым взглядом, будто впервые заметил во мне то, чего раньше не было, и сейчас изучал с интересом. Я вздрогнула. Вероятнее всего, так и было, и привлечь Химика могли только изменения в моём организме, причём те, которые он мог использовать в научных целях. От этих мыслей меня затошнило так, что пришлось лечь. В ушах гулко стучало. Видимо, этот урод чего-то со мной добился. Не совсем того, что планировал, поэтому получившийся результат его озадачил, и сейчас он как истинный человек науки оценивает новый творческий плацдарм, прикидывает и выбирает тактики и стратегии дальнейшей работы.

Тут я поняла, кого мне напомнил Химик: Антона. Именно такой вид муж принимал, когда загорался очередной пришедшей ему в голову занимательной идеей. Я скривилась: до боли знакомоевыражение на лице его убийцы являлось ничем иным, как злостной насмешкой, циничным кощунством.

— А интересно получилось, — этой фразой он моментально подтвердил все мои опасения. — И это многое меняет…

Я прикусила нижнюю губу. Что бы со мной ни произошло, это означает одно: он продолжит использовать меня, словно лабораторную мышь, пока не угробит совсем.

Позади него горели зелёным цифры. 15.08. 07:25.

— Уровень ХГЧ в твоём анализе крови указывает на срок беременности — пять недель. Если принять во внимание срок именно акушерский… то означает, что зачатие произошло примерно три недели назад.

— Ч-что?

Все звуки исчезли. Сердце, отбив два громких и чётких удара, замерло. Химик, палата — всё показалось вдруг странно далеким и ненастоящим, будто я видела миниатюрные картонные декорации, от которых меня уносило всё дальше по длинному тоннелю…

Химик сказал что-то ещё, и этот звук привёл меня в чувство. Оказывается, я сама не заметила, как села; мой невидящий взгляд упёрся куда-то в дверь. Я моргнула. В глазах появилась резь, а сразу за ней — облегчение. Именно те ощущения, когда долго смотришь на включённый экран компьютера и долго не моргаешь.

— Это… точно? — услышала я словно со стороны свой изменившийся голос.

— Более чем, — утвердительно кинул Химик. — Я даже перепроверил.

— Нет…

Моё сердце ухнуло вниз. Грудь сдавило. Мозг же ещё не сдавался, отказываясь верить в происходящее.

Нет, этого не могло случиться, нет… Только сейчас я запоздало вспомнила, что в августе у меня не было месячных: за всем, что со мной здесь случилось, я этого и не заметила…

Да, я хотела ребёнка. Но только не так, не при таких обстоятельствах.

О Боже, какой кошмар…

В голове один за другим начали пробуждаться образы, воспоминания, ощущения. Их река медленно наполняла меня ужасом и невероятным стыдом.

— Как… так? — из глубины моего горла вырвались беспомощные слова, в то время как пот прошиб тело, а зашитое сердце заколотилось. Ведь это просто абсурд: столько лет безуспешных попыток зачать ребёнка с Антоном, потом смирение, что этого не получится, и тут вот так запросто…

— Ну, это тебе виднее, — в голосе Химика послышался смешок. — Ты ведь всё-таки биолог и не можешь не знать, отчего такое бывает.

Открыв бутылку с водой, он заботливо поднёс её мне к губам. Дрожа и плача, я сделала глоток, но в конце дёрнулась, и жидкость попала мне на футболку.

— Понимаю, такое известие всегда волнительно… особенно если всё случилось спонтанно, — снисходительно произнёс гад. — По сроку отцом твоего ребёнка никак не может быть твой муж, да и это было бы невозможно при ваших… проблемах. Исследования вы проходили, в том числе в НИИ патологии человека, а наша база данных, как знаешь, хранит доверенное годами.

Химик дал мне сделать ещё два глотка. Кое-как, напополам с судорогой, я их осуществила.

— И не мой брат. Тут более чем без сомнений. Увы, Валя так и не смог преодолеть природное стеснение, чтобы хоть раз завести отношения… Покинул сей мир непорочным. Умер, так сказать, девственником. Эх, всегда опасался, что так и будет…

Усмехнувшись, Химик посерьёзнел и взглянул на меня.

— Ты не похожа на ту, которая переспит с незнакомым или малознакомым. Так что остаётся один вариант, и мы оба знаем, какой. Я прав?

Склонив голову, я промолчала. Но по непроизвольному всхлипу, который у меня вырвался, всё было ясно и так.

— Не думаю, что у вас было что-то при жизни ваших супругов. Ты слишком порядочна для хладнокровного причинения боли мужу или подруге. После — другое дело. Вы оба потеряли близких, причём любимых людей, а общее горе сближает сильнее бутылки текилы… Хотя второе тоже. Что ж… Дальнейшее можно понять.

Не собираясь участвовать в разговоре на данную тему, я молча ждала, пока Химик закончит ерничать.

— Помнишь, я говорил про иммунологический эксперимент? — неожиданно спросил Химик. — В частности, я имею в виду одну из его разновидностей, пренатальную стимуляцию иммунитета плода. Накануне я думал об этом и понял: то, что ты встретилась мне, не есть просто случайность. Это — судьба. Кайрос — миг удачи, который я поймал, заполучив тебя. Мой шанс начать данный эксперимент. Шанс на вторую Нобелевскую премию.

Он облизнул губы и коротко, быстро вдохнул.

— В данном случае наш с тобой план меняется, Катя. Да… И новый подразумевает, что теперь ты будешь жить дольше, поскольку тебе предстоит выносить ребёнка, родить, а затем, вероятно, кормить своим молоком. Считать ли это везением — решать тебе. Но если принять за истину существование рая, я бы осмелился сказать — кто-то на небесах сильно просил Господа продлить твоё земное существование.

Несмотря на сказанное Химиком, я всё равно не хотела верить в то, что могу быть беременна. Просто потому что… ну просто не может этого быть.

Той ночью сон, как обычно, не шёл. Лёжа в темноте, я пыталась представить, что внутри у меня, внизу живота, действительно есть новая жизнь — и не могла сделать этого. Некоторые, возможно, могут сказать, что интуитивно чувствовали её наличие даже на таком маленьком сроке — даже не зная точно о своём положении, но у меня такое чутьё напрочь отсутствовало. А может, дело было в сильной надежде на то, что Филин ошибся или решил устроить дурацкий розыгрыш.

Однако на следующий день он провел мне УЗИ, где все сомнения рухнули, как карточный домик. Ткнув пальцем в крошечную пульсирующую точку на экране, он с той же торжественностью, с которой скармливал мне часть тела брата, сообщил, что это мой будущий ребёнок.

Я расплакалась. И поводом этому вовсе не было счастье.

Но и потом, в следующие три месяца, я всё равно ничего не чувствовала. А может, пыталась убедить себя в этом, потому что не хотела ничего признавать. Потому что всё это было… неправильным. Бессилие человека, вынужденного расплачиваться всем за единожды совершенную ошибку — вот что терзало меня всякий раз, когда снова начинало тошнить. Когда чувствовала во рту жженый пластик. Когда Химик упоминал хоть что-то, касающееся «нашего проекта» — так он назвал моё положение. Когда слышала на УЗИ сердцебиение ребёнка.

Мне и правда было тяжело принять тебя, доченька. В нормальной ситуации это стало бы серьёзным поводом для волнения и обращения к психологу, но в моей, как ни постыдно, приносило облегчение. Со временем я даже стала надеяться, что это продолжится, и у меня так и не проявятся материнские чувства (со стороны и подумать страшно, что мать может так рассуждать о своём нерожденном ребёнке!). Ведь если не привязываться (как намекал и сам Химик), значит потом не испытывать боль утраты.

Но бой был проигран мной с полнейшим разгромом, и я полюбила тебя так, насколько вообще возможно кого-то любить. И, что самоеважное — ни капельки не жалею об этом.

А ещё теперь точно уверена в правдивости слов папы: на каждое происходящее в жизни событие действительно есть своя причина.

Часть 6

Глава 56

Раньше я была уверена, что Химик не умеет любить; что столь человеческое чувство ему, как психопату, недоступно. Но теперь больше склоняюсь к тому, что ошибалась: умеет. Только весьма своеобразно. Можно сказать — извращенно.

После того, как я проткнула Химику глаз и его невидимый мною сообщник уволок меня обратно в свою палату, прошло тринадцать дней, и за это время Химик ни разу не объявился. Самым разумным объяснением его отсутствию было то, что он отправился на операцию глаза и вынужденную последующую реабилитацию, но озвученный однажды Химиком собственный принцип «не терять ни секунды даром» заставлял меня бояться за дочку, и страх этот резал наживую кинжалом. Тревога съедала меня, словно неведомый паразит, который пробирался под кожу, разгрызал сосуды, мышцы и связки, дотягивался до самых костей, затем впивался в них острыми коричневыми зубами, и оттуда его было ни за что не достать. Оставалось лишь мучиться, чувствуя, как день за днём он отравляет тебя своим ядом, постепенно размножается внутри, и вот уже тысячи личинок поедают внутренние органы, как праздничный пирог на дне рождения. Кошмарная невыносимая боль…

Так продолжалось почти две недели бессилия, полного одиночества и безумной скуки по дочери. Будучи беременной, я всегда ощущала ребёнка рядом — а теперь моя девочка, возведённая в ранг экспериментального чуда, содержалась отдельно. Мне очень её не хватало. Начиная плакать, я постепенно доходила до крайности: долбилась в холодную дверную створку, выкрикивая имя дочки до тех пор, пока не садился голос. Но всё равно ко мне никто не спешил приходить — лишь три раза в день исправно сбрасывалась еда, включая бутылочки с настоем и растворенным в нём порошком для стимулирования лактации, а также чистые, для свежего молока, которые я, наполняя три раза в день, также ставила на платформу с крохотным трепетанием в сердце: значит, Элина ещё жива.

Двадцать второго марта минул день рождения Антона, до которого он не дожил. Ему бы исполнилось тридцать девять… Как и пятого декабря, в день рождения Марго, я думала о жизни, которая у них могла ещё быть и шанс на которую они потеряли. Как и несчастный Валя. Как (видимо) Тим и в скором времени я.

Помню, как год назад мы в это время сидели вчетвером в маленьком баре в двух кварталах от нашего дома в Коммунарке. Когда все, наконец, наелись шашлыков, и к нашему столу поднесли кремовый торт с цифрами «38», мой муж торжественно задул их с закрытыми глазами, мечтательно улыбаясь. С таким видом он задержался чуть дольше, чем следовало, и Тим шутливо предложил помочь ему погрузиться лицом в торт, чтобы загаданное точно исполнилось. Марго улыбнулась, а я прислонилась головой к плечу Антона, вдыхая запах его новой серой рубашки. Он так и не рассказал, что загадал в тот вечер. Потом они с Тимом вспоминали, из-за чего же на втором курсе бросил учебу их общий друг с общежития. По версии Тима — из-за прыща на заднице, по причине которого он не мог сидеть на лекциях, а Антон хохотал и говорил, что Тим сам сделал такой вывод.

— Он же сам жаловался на него, когда забирал вещи! — уверял Тим.

— Ну… может быть, — уклончиво отмечал Антон. — Так ты ему потом в лоб: ты что, серьёзно из-за прыща на жопе больше не учишься?

— И он согласился!

— Ему проще пошутить было, чем разубеждать тебя.

— Не, ну ты вспомни Володьку — он и реально мог подумать: «вдруг буду сидеть с прыщом, и заражение крови начнётся? А если рубец останется — всёёё, девки зад хвалить перестанут. А стоять на лекциях и семинарах нельзя, сразу спалился бы. Да ещё бы подумали — геморрой…»

— Ой, хватит!

Вернулись домой мы с Антоном через час, порядком пьяные, и сразу легли спать. Ни утром, ни когда-либо потом (как оказалось, в течение трёх с лишним месяцев до своей гибели) муж не сообщал вслух о том, что пожелал в честь своего тридцативосьмилетия, но я легко могла это угадать. Конечно, здоровья и счастья себе и близким, а ещё, вероятно — защитить докторскую (однажды). Но уж точно не собственной скоропостижной смерти…

Однако Филин решил по-своему. Гнусный подлый мерзавец…

Вспомнился мне и другой день рождения Антона — день его семнадцатилетия, холодный и слякотный. Сидя в ожидании именинника на лавочке детской площадки возле его дома, я куталась в пальто и всё сильнее натягивала капюшон, тщетно пытаясь спрятаться от ледяного дождя, который периодически хлестал плетями крупных капель. Рука в перчатке из тонкой шерсти сжимала пакет со связанными из синей, голубой и белой пряжи альпаки шапкой, шарфом и перчатками — моим первым полноценным рукодельным творением без контроля мамы. Над этой работой я трудилась ещё с ноября: подарок должен был стать действительно памятным — ведь Антон скоро уедет, и неизвестно, когда мы увидимся вновь. В свои пятнадцать я была в отчаянии: Антон и Тим уже заканчивали выпускной класс, а летом уезжали поступать в московский университет. Мне же, так и не добившейся шанса встречаться с Антоном, предстояло на два года застрять в Красногорске, страдая от невыносимой тоски и отравляя себя размышлениями, что он, вероятно, встретит в Москве какую-нибудь симпатичную студентку. В то время как я, сидя в душном классе, буду повторять алгебру с геометрией, Антон будет водить свою возлюбленную за ручку по парку, целовать её в пухлые губы, покупать мороженое и наблюдать, как длинные белокурые волосы красотки струятся до пояса…

— Почему сразу русалка? Ну, Катюха, у тебя и фантазия. А вдруг Антон-картон западёт на рокершу с ирокезом? — смеялся Тим, в очередной раз подсаживаясь ко мне. За те почти два часа, что я ждала Антона с занятий у репетитора, друг приходил проведывать меня раза три, болтая о чепухе, в которой неоднократно были завуалированы неоднократные намеки, что лучше бы мне не простужаться на холоде. В этот же раз Тим протянул мне бордовый советский термос, заверив, что там лишь какао: «хоть и созвучно с кокаином, но честно, без психостимуляторов».

— Нет, — помотала я головой. Налив какао в крышечку термоса, я сделала глоток: горячий напиток оказался неожиданно вкусным. — Такие не в его вкусе.

— А кто знает, — хихикнул друг. — Да ладно, не волнуйся. Ты ведь сама сказала: от Антохи любая сбежит, потому что не вынесет, как я хожу везде за ним и болтаю. Так и будет! Увяжусь за ними в кино, а потом следить, чтоб они осторожнее…

— Перестань уже, — мрачно сказала я, чуточку недовольная описаниями вымышленной личной жизни Антона. Но на душе стало всё-таки легче.

Примерно через десять минут, допив третью порцию какао, я протянула закрытый термос Тиму. Тот принял его с отсутствующим видом: по лицу друга было заметно, как он быстро что-то обдумывает.

— Так. С тебя на сегодня хватит, — вдруг решительно заявил он. — Давай сюда пакет. Я сам ему передам, шарфом обмотаю и шапку на голову натяну. Или ещё куда, если надо будет. А то презентуешь Антохе на этом месте свою ледяную скульптуру.

Снежинки летели прямо в глаза, застревая в замёрзших ресницах; терялись в волосах, оседали на пальто. Смахнув несколько штук с моих плеч, Тим обнял меня за спину, чтобы помочь мне подняться с лавки, и я, в душе признавая его правоту, позволила ему себя увести. По дороге он продолжал говорить что-то ещё, шутил, но я была слишком расстроена, чтобы расслышать за его внешне весёлым тоном негодование и тщательно скрываемую грусть.

Ладно. Наблюдательность и впрямь никогда не была моей сильной стороной (и особенно хорошо, что не тогда — иначе текущее положение дел воспринималось бы мною гораздо сложнее, а оттого хуже). Допустим. Но люди, как биологический вид, способны к обучению и совершенствованию навыков. Говоря языком современного общества — к «прокачке» себя, работе над слабыми сторонами личности. И я в том числе, не отношусь к исключению.

Впрочем, для трактования того, что Химик сделал со мной, объявившись после долгого отсутствия, не нужно было быть гением сверхинтуиции. Не помешало бы разве что знание патопсихологии.

Беда пришла неожиданно. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое марта (Элине исполнилось уже двадцать дней), я неожиданно проснулась от сильного удушья. Ещё не до конца разлепив в темноте глаза, я с ужасом осознала: кто-то зажал мне рот.

Жалобно взвизгнув, я попыталась брыкнуться и ощутила, что не могу — мои руки и ноги, плотно фиксированные, были прижаты к кровати.

Меня обуял животный ужас. Ранее Химик никогда не нападал на меня исподтишка, ночью… За проведённые в лаборатории месяцы я видала и испытала на себе немало ужасного, но это неожиданное нападение выбивалось даже из рамок этой кошмарной реальности.

Сверху и слева от меня включился фонарь. Инстинктивно зажмурившись, я услышала рядом сопение, а следом почувствовала, как мою вену на локте проткнули иглой. Только сейчас до меня дошёл слабый запах медицинского спирта…

Я глухо завопила сквозь чью-то ладонь, тщетно постаралась укусить ее, принялась стучать конечностями так, насколько позволяли путы, и выгибаться всем телом, но неумолимый ночной гость крепко держал меня, беспощадно вводя в моё тело неизвестную отраву. Странно, но с каждым поступающим миллилитром вещества оно как будто дубело, превращалось в тряпичное, а затем становилось ватным и улетало — всё дальше и дальше от моего рассудка.

Когда я, наконец, безвольно упала на горизонтальную поверхность, чувство было таким, будто из меня выкачали кровь и удалили все кости.

— Великолепно, — произнёс Химик, отходя от меня и любуясь собственной работой. Оба его глаза были на месте и взирали на меня всё с той же невозмутимой, присущей хозяину надменностью. Михаил Филин выглядел же, как и всегда: чистый, отглаженный до острых стрелок халат, коротко стриженные каштаново-карамельные волосы уложены гелем. На щеках красовалась лёгкая небритость. Внутри моей души что-то рухнуло и ударилось, как камень о воду в глубоком колодце: эта деталь его внешности мучительно напомнила мне о Тиме.

Кажется, я моргнула — из-за тумана в голове распознавание собственных действий давалось плохо. Впрочем, их выбор был невелик. Моргать да ещё дышать — вот и всё, что я могла делать в нынешнем состоянии.

Напротив меня раскинулся зал. Знакомый мне ранее, сейчас он казался более просторным и был на этот раз хорошо освещён — так, что в нём отчётливо виделись все детали.

Забальзамированные, наполовину расчленённые мумии зловеще блестели на продолговатых алюминиевых столах, которые сдвинули ближе к стенам — впритык к стеклянным столикам, внутри которых сверкали части человеческих тел. В банках на полках плавали различные органы. Благодаря играющим на их стеклянных поверхностях бликам казалось, что препараты движутся, закручиваясь в ритме странного и жуткого танца, и исходящий от них тошнотворно-тёплый свет бросал маслянистые пятна на гладкие, покрытые белым кафелем стены. Запах формалина теперь угадывался с трудом: его въедливый аромат заменил другой, цветочный и лёгкий.

В самом же центре освобождённого пространства, в нескольких метрах от стула, где я, как поняла, сидела, стоял небольшой круглый столик, к которому были придвинуты два стула с белыми овальными спинками. На поверхности кремово-белой скатерти находилось всего одно блюдо: огромные сочно-красные ягоды клубники. Лишь одна из них выпала из пластиковой прозрачной тарелки: угодив на самую скатерть, она оставила на ткани внушительный след в виде алого кровавого пятна. Ярко выделяясь, оно, должно быть, по мнению Химика, безобразно не вписывалось в созданную им эстетичную атмосферу.

А если по мне — то данный символ являлся точным олицетворением творящегося в этих стенах безумства.

Насколько уместным казался мне он, настолько странным и чуждым здесь было слышать звучание бессмертного произведения Бетховена.

«Adagio sostenuto» — первая часть «Лунной сонаты». Глубокие, достающие до самой обнаженной части души ноты ещё нигде и никогда на моей памяти не звучали так тягостно и пронзительно. Очевидно, незримый и тонкий дух музыки осознавал и выражал всю скорбь этого места.

— Пойдём, — голос Михаила Филина раздался словно из ниоткуда и был преисполнен буквально призрачным звучанием.

Филин поднял меня на ноги. Обнял за талию. Молча повёл к столу. Так же легко, как пластилиновую куклу, усадил за стол. Поднёс к моему носу наиболее крупную и сочную ягоду, давая насладиться её запахом. Затем раскрыл мне рот, вложил её туда и, ухватив меня под подбородок, принялся двигать его, имитируя жевание. В горло потёк сок, который я рефлекторно сглотнула. Ладно, значит мне доступна и эта функция тоже.

Химик заставил меня съесть ещё несколько ягод. Когда насильственное кормление кончилось, в воздухе разливалось уже завершение «Presto agitato», а Филин, с упоением откинувшись на спинку своего стула, сам медленно жевал ягоду, смакуя её вкус. Халат он успел снять, оставшись в белой рубашке с галстуком, чёрном пиджаке с воротником-стойкой и брюках.

— Она любила клубнику, — с болью, созвучную нотам Бетховена, проговорил он через минуту после того, как проглотил последний кусочек. — Илона.

Химик взглянул на меня так, будто видел на моём месте её. Я же, не в силах вздрогнуть, лишь констатировала, насколько сильно сейчас её напоминаю. Плечи мои сразу защекотали чужие пряди волос, а лоб под скрывающей его чёлкой покрылся испариной. Однако при всём желании я не могла бы сдернуть с головы некомфортный парик из натуральных волос. Как и тяжёлое украшение с шеи — цепь, с которой в районе декольте свисала крупная золотая брошь в виде креста, усыпанного в центре рубинами и алмазами. Наряжая меня в шёлковое жёлтое платье с V-образным вырезом на груди, Химик решил прикрыть ювелирным изделием шрам от устроенной им мне операции на сердце. Платье, к слову, было красивым и в обычной жизни бы мне непременно понравилось: с открытой спиной, длиной до колен, отрезное по талии, оно украшалось широким чёрным поясом, а лямки на плечах в складку умело скрывали бретельки бюстгальтера для кормления. Сегодня Филин подобрал мне весьма плотный и прилегающий, а главное — снабжённый хорошими прокладками. Честно говоря, меня удивляло, что в таких неблагоприятных условиях молоко не только не пропадало, но и вырабатывалось так, что порою не хватало бутылочек для сцеживания. Вероятно, причиной тому были авторские отвары Химика, но мне больше хотелось думать на психологическую установку — цель когда-нибудь приложить дочку к груди.

— Я ведь любил её. И до сих пор скучаю по ней, — пробормотал он, отстранённо глядя на меня. — Но теперь понимаю: когда смотрю на тебя, скука становится уже не такой невыносимой.

Заиграло другое произведение известного композитора, невероятно нежное и красивое.

«Мелодия слёз».

Филин встал. Облачённый вместо привычного халата в солидный костюм, он выглядел до отвращения важно и импозантно.

— Её любимое. Как и «Лунная соната». Ей нравилось слушать, как я исполнял их на фортепиано. Илона вообще любила ценить искусство. Как и я.

Без слов Филин подошёл ко мне, поставил на ноги, словно куклу, и отвёл в сторонку от столика. Знакомый запах его терпких духов въедался мне в нос.

Теперь мы медленно покачивались в такт музыке. Влево-вправо. Ещё раз влево и снова вправо. Одна рука Химика покоилась на моей талии, другую он вместе с моей правой выставил вперёд. Мою левую ладонь псих уместил на своём плече. Это была пародия вальса — упрощённая и механическая.

— Жаль, что Илоне пришлось меня покинуть так рано, — выдохнул он мне в ухо. — В определённом смысле она сама выбрала такой путь. Да… да.

Следующий вздох Химика был более сдавленным, сильным.

— А я ведь давал ей шанс. Пытался уговорить её… не делать глупостей. Пытался спасти. Тогда… да и потом тоже. Но женская натура, к сожалению, эмоциональна. В итоге моя жена меня покинула.

Поскольку для танца Химик придал моей голове положение вровень с его лицом, я была вынуждена смотреть на глаза мужчины: оба блестящие, с виду одинаковые. Но я-то понимала: на месте левого глаза всего лишь протез. Правда, сделанный настолько искусно и натурально, что при незнании не различишь ни за что; даром что Химик успел приноровиться к нему, синхронизируя работу глаз так, что разница между настоящим и поддельным глазом была почти незаметна.

— Но так не должно быть, — он покачал головой. — Самообман, призрак желаемого — слабое утешение… Тебя у меня нет. И я не могу тебя оставить. Прости… Илона.

Легко, как пушинку, он развернул меня лицом к столику и указал за него, на продолговатый стол у стены. На нём в держателях располагались две пробирки. В одной содержимоебыло молочно-серебристым, в другой — бесцветным.

— Помнишь ещё одно наше исследование, Илона? Серотонин-иммунореактивные клетки. Почти шесть лет минуло с твоей смерти, прежде чем я заставил себя продолжил работать над тем, что осталось. Прежде чем вывел на основании имеющихся результатов это необычайное вещество. А потом ещё одно. Обе работы, Илона, я тоже посвящаю тебе. Они будут стоять с тобой вечно, дорогая.

Ещё раз тронув меня за подбородок, Химик убедился, что я смотрю туда, куда нужно. Расширенными от ожидания страха глазами я могла только мигать, ощущая, как всё сильнее заходится в беге сердце.

— Тебе бы понравилось, — прошептал он. — Серебристого цвета — твоего любимого, вот как совпало. Новый антидепрессант, механизм действия которого основан на восстановлении циркадного ритма. Гораздо эффективнее имеющегося аналога — агомелатина. Помимо этого, может использоваться для коррекции нарушений сна. Преимущество данного препарата перед обычными снотворными в том, что механизм его действия подразумевает собой этиотропное лечение бессонницы. Кстати, в составе присутствуют компоненты моей особенной крови.

От его поцелуя в висок по моему телу вниз пробежала цепочка холодных мурашек. По моей обнаженной спине скользнула ладонь — от столь холодного касания каждый волос на коже встал дыбом. Даже если бы мои движения не были скованы вызывающим кататонический эффект препаратом, я всё равно бы сейчас не смогла шевелиться. Разве что непроизвольно дёрнулась бы от брезгливости.

— Я знаю, ты бы одобрила результат. Хотя и не одобрила бы методы, благодаря которым я смог провести полноценное клиническое исследование. В этом у нас с тобой остались… непримиримые разногласия.

Музыка, подобная звучанию божественной лиры, продолжала литься ручьём из старого винилового проигрывателя в углу помещения. Я всё так же молча стояла, глядя на пробирку, полностью во власти Химика.

— Ещё со смерти Паршутина, — сзади раздалось шуршание. — Помнишь, как сильно заинтересовал тот случай? Ты ведь полгода не находила покоя, пытаясь докопаться до правды. И всё же, когда пришло время, ты оказалась не готова её принять…

Хруст прямо над моим ухом — такой, будто что-то укусили и принялись жевать. Моих ноздрей достиг неожиданно приятный запах знакомой сладости.

— Лишние сотрудники — они всегда путаются под ногами. Так было и здесь. Однако в конечном итоге они оказывались мне полезными: они становились моим материалом.

Филин вновь раскрыл мне рот и вложил туда нечто продолговатое на палочке. Затем сжал мои челюсти. Секундный хруст, давление зубов на твёрдый предмет — и сразу за ним выраженный вкус шоколада.

— Ну и конечно, экспериментирование с побочными эффектами препарата. Люблю извлекать из них пользу, — промурлыкал он, насилуя мои челюсти так, чтобы я жевала, при этом не забывая говорить в самоеухо. — Смешение серотонина с дофамином в нужной пропорции, несколько свойств моей уникальной крови — и в результате имеем мощнейший галлюциноген. Его ты и наблюдаешь сейчас во второй пробирке.

Моргнув, я уставилась на бесцветную жидкость внутри стеклянной ёмкости.

— Пока не решил, что с ним делать, — запах шоколада залеплял мне теперь рот и нос. — Знаю одно: у некоторых людей он вызывает летальный исход. После серии истинных галлюцинаций сердце вдруг сбивает свой ритм, замедляет и, в конце концов, останавливает совсем. Особенности нарушений обмена серотонина, ещё и вследствие его передозировки… Иногда я задумывался над тем, какие видения испытывают перед смертью подопытные, что приняли это интересное химическое вещество. Страшные? Грустные? А может, наоборот, радостные?

Мне вспомнился вдруг ужастик «Звонок», на который я, Тим и Антон ходили в молодости в кино, а потом пересматривали ещё пару-тройку раз: там главная антагонистка, девочка-призрак из колодца, обладала способностью выжигать изображения в мозге других людей, а в непосредственный момент убийства доводила «видеорядом» буквально до смерти.

— А ещё интереснее, — пальцы, похожие на больших пауков, заползли в мои ненастоящие волосы и принялись перебирать их, тянуть, раздвигать, касаясь кожи на шее, — какие образы увидишь ты, Катя.

«Что?!»

От ужаса моё дыхание участилось. Запертое в послушном кукольном теле сердце снова забилось, как сумасшедшее. Организм всеми способами пытался кричать о том, что живой, бился под водой до крови в корку холодного льда подавленной воли.

— Да… Я не могу больше рисковать собой, Кать. Ты пыталась убить меня — человека, которого менее всего предпочтительно терять современному миру.

От прикладывания его губ к моей мелко дрожащей спине по телу прошла неприятная волна.

— Дальше я смогу обойтись без тебя. Запасов твоего молока хватит на месяц-другой, а после… что ж, придётся перевести на искусственное питание. Для большего пожертвую малым… Даже с такими небольшими погрешностями эксперимент состоится, и твоя дочь поможет мне осуществить мировой научный прорыв. А начать с ней работу я смогу уже на днях — она окрепла настолько, что сейчас её состояние тождественно равно наблюдаемому у самой здоровой категории новорожденных, причём доношенных. Так что первые испытания она должна выдержать.

Сердце, недавно ещё колотящееся и заявляющее о себе, застыло. Из моих расширенных глаз молча выкатились слёзы и упали на неподвижные щёки.

— Ты не Илона, — с сожалением и убежденным напором — таким, будто уговаривал сам себя — произнёс Химик, тщательно промакивая мне лицо взятой со стола салфеткой. — Но ты навсегда останешься с ней. Я думаю, она на меня не обидится. Она поймёт… Ведь ты тоже много для меня значила, Катя.

Повернув мою голову к себе, он поцеловал меня — мягко, не размыкая рта. Просто прильнул своими губами к моим и стоял так, смакуя понятное только ему удовольствие. А я, не способная даже отвести взгляд, была вынуждена разглядывать его опущенные веки со складками, которые перемежались веточками сине-зелёных вен. Мне было гадко, мерзко и неприятно. Подобно поцелую дементору из Гарри Поттера, этот также вдыхал в меня нечто грязное, попутно пытаясь высосать душу. Если бы губы мои были разомкнуты, вероятно бы, так и вышло.

— Я сделаю это через сутки, двадцать восьмого марта, — отстранившись, мягко сказал Химик. — В день, когда мне исполнится сорок один.

Грянули начальные такты Пятой симфонии.

— «Сама судьба стучит в дверь» — так отзывался о данном произведении сам его автор, Людвиг ван Бетховен, — со значимостью прокомментировал Химик.

Снова прижавшись к моей голове, он с пробирающей до костей нежностью прошептал:

— Ты станешь отличным подарком на мой день рождения.

Глава 57

Говорят, незадолго до смерти у тебя проносится перед глазами вся жизнь. Не знаю, правда это или красивый миф. Возможно, только за непосредственный миг до того, как умрёшь?

С другой стороны, будет ли тебе в тот самый роковой миг дело до ожидания вспыхнувшей спички, в коротком пламени которой пронесутся все, как одно, воспоминания самых запомнившихся моментов жизни? Было ли так у Антона в момент, когда он, стоя в злосчастной луже, смотрел мне в глаза и понимал, что все кончено? Или у Марго в те страшные секунды наблюдения за полётом коробки с гремучей ртутью? Успели они лишь испугаться, поняв, что не выживут, или прочувствовали тот самый последний миг полностью? Не знаю. Да и все же, мне слишком больно представлять себе такие подробности.

Кто-то, как они, умирают мгновенно или почти мгновенно (потом мне сказали, что смерть Антона наступила через одну-две минуты после удара током, так что мой муж не мучился долго). А некоторые ждут своей смерти несколько дней, месяцев, а то и лет. Например, моя мама. Например, я.

В таком случае есть время подготовиться, завершить свои дела, но жить с ожиданием своего конца тоже задача нелёгкая. Поэтому вопрос «какой вариант лучше для самого человека» остаётся открытым.

Да, во втором случае у тебя есть время помыслить о многом. Но эти мысли берут в свой тягостный плен. Плен терзаний, вопросов без ответов, тоски по близким, которых ты покидаешь. И мучительных, полных самообвинения размышлений о том, смог ли бы ты избежать печальной участи, если бы сделал то-то и то-то.

Я прошла весь этот путь ада. Сейчас, лёжа на своей кровати вот уже около суток и лишь последние четыре часа — без всяких проявлений кататонии, я понимаю, что готова проститься с жизнью.

Осталось только одно незавершенное дело — то, которое откладывала до последнего. Но сейчас мне больше нет смысла бегать от самой себя.

«Однажды ночью тебя усыпит газ, а затем ты очнёшься перед участием в процедуре, которая заберёт твою жизнь», — так он сказал. Значит, для меня всё скоро закончится, и тогда жизненные сомнения станут неважными. Поэтому, прежде чем такое произойдёт, я должна, наконец, сделать это. Заглянуть тщательно избегаемой правде в глаза и мысленно высказать себе то, что давно собиралась и не решалась.

И эти мои слова — лишь об одном человеке.

* * *

Ни дня не проходило здесь, в этом отвратном подвале, чтобы я не вспоминала тебя, Тим. Ни одного, начиная с самого первого. Я всё время думала о тебе и продолжаю думать. Если бы ты знал, как мне хочется верить, что ты тоже, как я, ещё жив. Но представлять, что с тобой могло произойти за это время плохого, я категорически не могу и не хочу. Поверь, я бы многое отдала за то, чтобы просто увидеть тебя живым и здоровым, поговорить с тобой, услышать твой голос, как раньше. Наверное, ради этого даже рассталась бы с жизнью. Такие мысли периодически приходили мне здесь в голову… Но только взамен на твою свободу. Кто-то из нас должен двигаться дальше, чтобы стать счастливым, и ты это заслужил, я знаю.

Я скучаю по тебе, Тим. Мы были вместе почти всю жизнь, и, наверное, ты представляешь, как мне не хватает тебя — твоих шуток, веселья, доброты и просто твоего общества. Если ты жив и в порядке — я знаю, тебе точно также не хватает меня. И даже в большем смысле не хватает. Тогда, перед нашей последней встречей, я всё поняла и, надеюсь, правильно — иначе подумаю, что начала превращаться в нарциссическую персону, как он.

Конечно, это не оправдывает с моей стороны того, что произошло позже. Да, меня до сих пор гнетёт чёртов стыд. Перед самой собой. Перед тобой, Марго и Антоном. А тем более перед дочкой, которая из-за этого теперь оказалась в опасности. Я назвала её Элиной, Тим. Ты ведь знал, что если у тебя когда-нибудь будет дочь, её будут звать именем тёти Марго… Так оно и вышло. Ты смог бы стать хорошим отцом, я уверена. В тебе очень много тепла, любви и отзывчивости, и, несмотря на прошлые ошибки, ты один из лучших людей на этой планете, кого я знала. То есть — знаю.

Я могу лишь предполагать, как было бы у нас всё дальше, если бы нас не похитили. Да, нам бы пришлось нелегко. Скорей всего, решили бы, что произошедшее было ошибкой под влиянием эмоций, алкоголя и стресса, и постарались бы вернуться к обычной дружбе. Ведь казалось невероятным думать, что мы могли бы после всего сразу начать встречаться, делая первые робкие шаги в виде встреч в тихих уютных кафе и скромных вечерних прогулок на подсвеченных фонарями улицах… Нет — мы бы определённо перестали общаться. Хотя бы на какое-то время. Пока бы я, конечно, также не узнала шокирующую новость. А теперь… Да, у меня было время всё обдумать, это так. Но в том и дело, что я не могла — мне было так тяжело возвращаться мысленно к тому вечеру, что я гнала воспоминания прочь. Видимо, я трусиха — мне было проще представлять, что ничего не было. Глупый побег от себя.… По этой же причине я мысленно звала дочку только своей. Просто мне было сложно принять и осознать её ещё и твоей. Прости. А я ведь видела её всего лишь раз и то не вблизи. По-другому он не показывал и не давал мне с ней находиться. Мне невыносимо представлять, как Элиночка, наверное, плачет одна, и сама начинаю плакать, потому что хочу взять её на руки, поцеловать, прижать к себе и успокоить. Посмотреть на её личико, подумать, на кого она больше похожа. Хотя, наверное, этого пока что не скажешь — по младенцам трудно понять. Неужели моим мечтам не суждено осуществиться? Неужели наша дочка останется с ним?

Ты мой лучший друг, Тим. Точнее, был им долгие годы. И как друга я тебя точно любила. Но, как ты точно подметил, замечать между строк — не моё. Теперь я понимаю: в первые годы нашей дружбы мы оба испытывали безответное одно чувство, и оба глушили его алкоголем и травкой. Я грустила из-за Антона, а ты… по другому поводу. Этим поводом была я.

В тот вечер, перед тем, как мы стали близки, я осознала: тогда, много лет назад, ты понимал меня больше, чем я могла себе представить.

А сейчас меня гложет ужасная неопределённость. Поэтому я стала задумываться: смог ли бы ты сейчас стать для меня чем-то бо́льшим? Сложно ответить так сразу. Но если быть честной, то в глубине души я знаю, каким бы мог быть ответ. И он, к моему удивлению и волнению, оказался бы положительным. То есть — да. Смог бы.

Раньше, сразу после той ночи, я думала — слишком рано.

А теперь… теперь мне не хочется думать о том, что может быть поздно.

Глава 58

Писк дверей, разбудивший меня, отличался от привычного. Мигом открыв глаза так, будто и не спала, я тревожно вслушивалась в темноту, пытаясь определить, что не так, и вскоре это мне удалось.

Продолжительность. Она была намного длиннее той, что при обычном открытии-закрытии двери, а значит, незамолкающий звук указывал на одно: дверь открыта.

Перевернувшись с правого бока, я села в кровати и уставилась на тёмный распахнутый проём. Вверху горели зелёным цифры: 28.03. 02:44. Вспомнив зловещее обещание Химика, я навострила уши, силясь услышать шипение газа, но никак других звуков, помимо пищания, не было.

Вой, казалось, стоял не только в моей палате. Его отголоски доносились из коридора. Сталкиваясь, они накладывались друг на друга, увеличивались и множились, усиливая звучание нестройного хора какофонии.

«Что за хрень?!»

Меня охватило возбуждение. Откинув одеяло, я тихо слезла с кровати, втиснула затянутые в носки ступни в тапочки и с настороженностью вышла в коридор.

Из правого ответвления коридора беспокойно мигал тёмно-синий свет. Проём левого рукава по-прежнему зиял чернотой.

Я метнулась туда.

Пожалуйста, пусть путь, ведущий к Элине, будет открыт, пожалуйста…

Увы — серая громада двери с габионной сеткой вверху была неподвижной.

— Чёрт, — выругалась я себе под нос и кончиками пальцев попыталась ухватиться за плотно прилегающий край створки. Безрезультатно. Разглядеть происходящее по ту сторону двери, за сеткой, тоже не представлялось возможным в силу царящей везде темноты.

Стукнув от злости кулаком по металлу, я, матерясь сквозь зубы, поспешила обратно, в главный коридор, к оглушительному пищанию. Вот и он, по-прежнему пустой… Недолго думая, я рванула по направлению к синему мерцанию. Перед глазами стояло лишь одно место, куда я могла бы направиться.

Без сомнений, оно много значит для Химика.

Может быть, оно способно привести к выходу?

А ещё — к моему ребёнку?

Синее свечение исходило от ламп на потолке. Дрожа с ног до головы, я решительно бежала вперёд, не оглядываясь и почти не озираясь; писк, раздающийся всюду, резал барабанные перепонки, доставая до самого мозга. В него вклинивались ещё какие-то звуки, кажущиеся до невероятности знакомыми, но искаженными до ужаса, как останки изъеденного кислотой некогда красивого человека.

Стоны. Крики. Мужские и женские. Они преследовали меня, пробираясь из тёмных проёмов открытых дверей палат. Минуя одну секцию за другой, я замечала их зияющие страшные рты и каждый раз отворачивалась, испытывая неловкий стыд. Находящиеся там люди были напуганы и замучены так же, как я, нуждались в помощи и утешении. И всё же я продолжала нестись вперёд, ни на секунду не останавливалась ради кого-то из них: задержаться означало — попасть в ловушку.

Мысленно я просила прощения у обладателей этих несчастных стонов; у фигур, которые начали уже появляться в чёрных провалах стен. У тех, чьи двери в палату я замечала закрытыми, по неведомой причине они, как дверь в левом коридоре, так и не распахнулись. За то, что мне некогда было думать о них. За то, что не обращала на них внимания.

Если я найду выход, то все спасёмся, только потерпите…

Человеческий и механический вой, бьющиеся в конвульсиях синие огни, пронизывающие темноту, силуэты на периферии зрения, собственная мольба, шаги и дыхание — всё слилось в единый ревущий, беснующийся торнадо, и сильнее него выделялись лишь мысли о дочке.

«Что, если та самая дверь тоже будет заперта? Куда я тогда побегу?»

Чем ближе я подбиралась к последней секции с панелью управления, тем сильнее я волновалась, опасаясь, что путь мой может вот-вот оказаться напрасным.

Сейчас… Вот, за поворот…

Сердце готово было разорвать грудную клетку в клочья и выпасть наружу.

Я резко остановилась. После зыбучих песков раскалённой пустыни я вдруг очутилась в оазисе.

Находясь в самом начале последней секции, я тяжело дышала, упираясь ладонями в колени и неотрывно смотрела на единственный источник света в чёрно-синей космической пустоте. Источник, который находился за прозрачной ширмой открытой двери в центре расположенной слева от меня стены. Место, которое два месяца не давало мне покоя, пугало и одновременно притягивало, теперь стояло открытым для доступа.

И тут в коридоре вспыхнул обычный свет. От неожиданности вздрогнув, я вскинула руку, задев при этом сосок. Я запоздало обрадовалась тому, что моя грудь сейчас не представляет собой тяжеленные бидоны: отойдя от кататонии незадолго до отбоя, я сцедила всё, что накопилось за проведённый в качестве восковой куклы день, в доставленную вечером двухлитровую пластмассовую тару.

До моих ушей внезапно дошёл безошибочно узнаваемый звук. Заглушающий собой вой и отдаленные вопли, он сулил бо́льшие, причём немедленные, неприятности.

Шипение газа.

Быстро вдохнув, я задержала дыхание и поспешила к открытой двери. Шаги отдавались в моей голове гулким эхом, а в сознании стучала мольба: только бы действие газа не распространялось на место за дверью…

Безусловно, там могло скрываться нечто похуже. Вот только быть погружённой в сон мне сейчас совершенно не хотелось.

За ширмой оказалась полностью стеклянная дверь — к счастью, не запертая. Быстро вбежав внутрь, я затворила её за собой и развернулась, окидывая взглядом помещение, в которое, наконец, проникла.

Вопреки ожиданиям, здесь не начинался ещё один коридор, и не предвиделось даже намёка на выход из лаборатории — по крайней мере, явного. В небольшом помещении пахло воском и почему-то клубникой, а источником мягкого рассеянного света служили светильники. Большие, переливающиеся сферы на чёрных подставках — они располагались всюду, но будто стягивали свой свет в центр комнаты, к столу, на котором в бронзовой раме стоял фотопортрет женщины с длинными чёрными волосами и чёлкой. Слева от рамы возвышалась ваза с крупными белыми лилиями; подойдя ближе, я почувствовала их приторно-въедливый аромат. Заметила я и свечи в стаканах с золочеными подставками по обе стороны от портрета. Воск в них был розовым, а торчащие фитильки — чёрными, горевшими минимум один раз.

— Илона, — прошептала я, узнав на фотографии погибшую женщину-учёную. Блики от светильников играли на её мёртвой коже лица, на губах, навсегда застывших в улыбке. Было в этом что-то печально-жуткое.

По правую сторону от портрета ровно лежала маленькая книжка с мелким цветочным орнаментом. Но едва я сделала к ней шаг, в глаза ударил блик света, так что, щурясь, я глянула вправо и ахнула. В метре от меня высился застеклённый стеллаж с переливающимся сверху светильником. На полках его стояли… ну конечно, банки с плавающими внутри человеческими органами. На самом верху стояла ёмкость с разрезанным пополам мозгом. На полке под ней — также рассеченные щитовидная железа и сердце, ниже — лёгкие и так далее — все органы в порядке убывания, соответствующего их расположению в настоящем теле. Ошарашенная, я заметила точно такой же стеллаж и по левую сторону от столика — только вместо банок внутри громоздились квадратиками стёкол с высушенными на них образцами самых различных тканей человеческого организма. Кровеносные сосуды различного калибра, высушенный срез мозжечка, гортанный хрящ, тонкий эндометрий матки… Я ещё раз обратила внимание на первый застекленный стеллаж: в самом его низу застыли банки с мочевым пузырем и маткой, трубы которой до смешного странно перехватывались нитками, ведущими ко дну крышки. Без сомнения — полученный биоматериал принадлежал женщине.

Миновав мрачно возвышающиеся стеклянные столбы, полные трупного материала, я двинулась к простому деревянному шкафу у левой боковой стены. Отвращение захватывало меня всё сильнее. Превозмогая страх и тревожное ожидание того, что может ждать за закрытыми дверцами, я быстро распахнула одну из них и перевела дух — внутри на плечиках висела одежда: женские блузки, пиджаки с брюками, юбки, платья (включая моё вчерашнее жёлтое). Раздвинув вещи в стороны, я осмотрела ничем не примечательную заднюю стенку и даже постучала по ней. Ничего. Пришлось несолоно хлебавши захлопнуть шкаф.

И тут я взвизгнула, заметив в нише между шкафом и стеклянной башней силуэт. Чуть не упав, я повернулась туда и почувствовала, как постепенно успокаивается сердце. Это был всего лишь стоявший на подставке бюст манекена, безмолвную голову которого обтягивал парик с длинными прямыми чёрными волосами. На мраморно-белый лоб изваяния падала челка, а из-под неё на меня смотрели пустые отсутствующие глаза.

Я вздрогнула. В моей голове зашевелились недавние воспоминания. Вроде такой же был у меня вчера на дьявольском ужине с Химиком… Может, это он и есть?

Новая догадка, пришедшая вслед за этой, поразила всё моё существо, пригвоздив к полу ледяной сталью ужаса. Вдыхая и выдыхая пропахший воском смрад, я прижимала руки к груди, стараясь успокоиться и переварить страшную истину. Медленно, шаг за шагом, я заставила себя вернуться к портрету Илоны Правкиной, чьими останками и пожитками был заполнен сей импровизированный склеп — последнее место упокоения несчастной.

Наверное, он приходил сюда почтить её память…

Руки сами собой взяли со столика книжку. Её твердая обложка была представлена малиново-фиолетовой россыпью цветов на белом фоне. В правом верхнем углу находится пустой белый прямоугольник с четырьмя горизонтальными строчками, над которыми шла завитушками надпись: «The Note».

Пальцы мои дрожали, перелистывая заполненные аккуратным бисерным почерком страницы. Иногда сплошной текст перемежался датами — перед тем, как сделать очередную запись, владелица дневника указывала число, месяц и год, подчеркивая цифровую комбинацию снизу. Судя по первой дате, Илона начала вести свой дневник с шестого декабря две тысячи одиннадцатого года.

«Сегодня похоронили Арнольда Константиновича. Никто из нашей группы так и не понял точно, что с ним случилось. Синдром внезапной смерти вследствие нарушения обмена серотонина — такое предположение мне пришлось озвучить журналистам насчёт причины его смерти, но на самом деле я в это не верю. Глупо и непредсказуемо. Всему должна быть объективная причина, но как докопаться до правды, я не имею понятия. Доступа к протоколам вскрытия мне не дали. Павел Матвеевич просил меня не лезть в это дело и обещал разобраться сам — но я-то знаю, ему не до этого. Как ни странно, ещё удивляет спокойствие Миши. Вот он, если хотел, мог бы уговорить отца заняться расследованиемили хотя бы уговорить доверить мне информацию о состоянии здоровья Арнольда и о результатах вскрытия. Однако он тоже убеждает меня забыть обо всём…»

Следующая запись была сделана уже в конце января две тысячи двенадцатого года — после того, как Павел Филин и его дочь Виктория погибли в ДТП, а Михаил с травмами очутился в больнице.

«28.01.12 Мишу сегодня выписали. Я знаю, он очень жалеет, что не смог присутствовать на похоронах отца и сестры. Держится он, я скажу, довольно неплохо. Даже ни разу не плакал — по крайней мере, при мне. Завтра собирается выходить на работу. Признаюсь — за два года совместной жизни я так и не привыкла к его сдержанности и невозмутимости. Может, дело ещё в том, что я сама не такая…»

Ещё несколько записей были вновь посвящены расследованию смерти коллеги. А с марта Илона вновь начала уделять внимание поведению мужа.

«19.03.12

Всё-таки после смерти отца Миша стал скрытным. Всё чаще он куда-то уходит. Говорит, что ему необходимо побыть одному. Однажды сообщил, что пошёл в библиотеку НИИ, но я сама в тот момент была там, а его не заметила. Да, библиотека большая. Но ведь Миша указал место, где именно сидит. Когда я туда зашла, его там не было… Потом он убеждал меня, что я перепутала. Может быть, он и прав, дело во мне? Я, правда, очень за него волнуюсь и стараюсь его поддержать, как могу.

Кое-что в наших отношениях, к счастью, не изменилось. Он также выдвигает различные теории, которые мы с ним потом с жаром обсуждаем. Мы также изучаем книги рекордов Гиннеса, выискиваем в них самые потрясающие достижения и придумываем, смеясь, как выполняли бы их сами. В такие моменты Миша кажется прежним, и легко вообразить, будто всё совершенно в порядке. Вот только, к моему величайшему сожалению, это не так, и с каждым новым днем я в этом убеждаюсь. Если бы я только знала способ, как быстро и эффективно ему помочь… Но Миша даже не говорит со мной о проблемах. Уверяет, будто бы всё хорошо. Но я-то вижу, что нет…»

24.03.12

Оля сказала, ничего страшного не происходит. Возможно, наша коллега права, да и я сама понимаю — у Миши непростой период в жизни. Отец его всегда контролировал, а теперь он остался на попечении самого себя. Конечно, Мише необходимо принять свою новую роль и освоиться. Когда умерли мои родители, мне было проще — я много лет жила в другом городе своей жизнью. Но всё же это невыносимая боль, от которой временно впадаешь в дезориентацию: что будет дальше и как жить одной…»

В этом Илона была права. Прервавшись, я перелистнула несколько страниц и снова начала читать с даты «двадцать первое мая».

«21.05.12

Я точно знаю, у Миши нет другой женщины. Я проверила всё. Он не изменяет мне, не бегает к любовнице. Просто он часами сидит, закрывшись в своём кабинете на десятом этаже, в здании фармакологии. Раньше он всегда держал двери открытыми, да и в том кабинете бывал редко. А если Миша работает над новым проектом — к чему такая секретность, даже от меня?

23.05.12

Миша закрывается там и словно исчезает сквозь портал в другое измерение. По всем телефонам он недоступен в течение нескольких часов. Сотрудники его в том месте не навещают — только в НИИ и ещё в больнице. Идеальное место, чтобы скрываться. Даже интересно, чем он занят?

29.05.12

Мне удалось добыть копии протокола вскрытия Арнольда Паршутина. Так у меня, в свою очередь, тоже появились секреты от Миши. Хотя на самом деле это произошло даже и не сегодня… Каждый раз, как я поднимала тему странной смерти Арнольда, он демонстрировал убийственное равнодушие, но я понимала, что за ним скрыто недовольство. Я знаю, они с Арнольдом недолюбливали друг друга, но лично мне он во многом помог. Мы отлично работали вместе. И я хочу разобраться во всём, что с ним произошло».

Следующая коротенькая запись была сделана вовсе не так аккуратно, как предыдущие. Буквы прыгали и размазывались так, что было понятно — человек, писавший текст, находился в сильном волнении или шоке.

«03.06.12

Это ужасно, это какая-то ошибка, я отказываюсь в это верить. Лучше бы я ничего не анализировала… Теперь я знаю, что убило Арнольда, а главное, кто. Плачу весь день. Всё это время я жила с преступником».

Запись от шестого июня была, наоборот, выполнена в подчёркнуто-сдержанном тоне. Но некоторые предложения и слова выделялись более жирно — видимо, Илона с особой тщательностью выводила их ручкой.

«06.06.12

Всё кончено. Вчера я нашла пароли Миши и открыла его документы. Оказалось, мой супруг полгода проводил незаконные эксперименты на людях. Очевидно, он похищал их и мучил в одной из секретных лабораторий. Видеофайлы, что я нашла, были ужасными, он сотворял нечто… Я все их скопировала. Вместе с протоколами и данными разработки вещества, которое он каким-то образом опробовал на Арнольде. Миша использовал результаты нашего исследования серотонин-иммунореактивных клеток. На их основании он начал своё. Весь отчет эксперимента с Арнольдом я не смогла прочесть из-за слёз, но вывод и так был ясен: что-то пошло не так, и Арнольд умер. Для усовершенствования препарата Мише пришлось продолжать опыты. Уже с новыми жертвами.

Мне страшно. Я не знаю, что делать. Мой муж опасен. Его надо остановить — иначе он будет продолжать губить людей ради собственных прихотей. Убьёт ещё многих. Почему же я раньше не поняла, что он за монстр и на что способен? Да и другие этого не понимают. Вчера я попыталась поговорить с Александром Олеговичем насчёт того, кто убил Паршутина, но он, кажется, мне не поверил. Подумал, я спятила. И насчёт Миши он тоже ничего слушать не стал. Но ладно Северин, посторонний. Но я, жена и его ближайшая родственница?!

Я очень, очень боюсь. Жить с убийцей я больше не буду, нет никакого сомнения. Осталось решить, как лучше от него уйти, и что делать…»

Илона будто хотела написать что-то ещё, но не решилась. Я перелистнула страницу — дальше шли пустые листы. Лишь между двумя из них обнаружилась небольшая икона в защитной плёнке с изображением Матроны Московской.

Я перевернула квадратик, невидящим взглядом скользя по молитве. В глазах стояли слёзы.

Вернув дневник с иконой внутри на место, я отступила, шмыгая носом. Илона по-прежнему взирала на меня с фотографии — улыбчивая, весёлая, какой и останется до тех пор, пока не испортится снимок. Не подозревающая ни того, что вышла замуж за психа, ни о том, что через какое-то время будет писать в дневнике свои последние строки, полные ужаса и безысходной отчаянности… Попыталась ли Илона остановить мужа или просто сбежать от него — всё обернулось полным провалом, в результате которого она осталась с супругом в виде разобранного на части тела.

За плечом как будто почувствовалось чьё-то движение. Едва не заорав, я обернулась, готовая увидеть Химика или что-нибудь ещё — но сзади никого и ничего не оказалось. Однако дрожь у меня усилилась до такой степени, что стучали зубы.

Вытерев слёзы, я сделала глубокий вдох и подошла к последней необследованной части поминальной комнаты — боковой стене справа. Там находился третий стеклянный стеллаж, на сей раз пустой. Ниже, слева от него — тумбочка, на поверхности которой выстроились предметы: пластиковый флакон без этикетки и с прозрачным содержимым; заполненный (этой же, видимо) бесцветной жидкостью шприц объёмом в пять миллилитров с закрытым колпачком; и, наконец, лежащая лицом вниз деревянная рамка с перевёрнутым фото — того же размера, что и фото Илоны.

Развернув рамку, я уставилась на собственное лицо. Извращенец Химик откопал снимок, напоминающий «могильное» фото его жены. Улыбка, карие глаза, длинные чёрные волосы с падающей на лоб чёлкой — сходство с Илоной здесь у меня было максимальным. Только сейчас я в полной мере осознала, насколько мы были похожи. Конечно, покойная супруга Филина обладала более высокими скулами и впалыми щеками (а я, наоборот, пухлыми), глаза её были меньше и расставлены шире, а нос имел несколько другую форму — но в остальном различий не наблюдалось.

«Ты не Илона… Но ты навсегда останешься с ней».

По коже на моей спине волной пробежали мурашки. Дыхание остановилось на вдохе.

Прозрачное вещество…

«У некоторых людей он вызывает летальный исход. Какие видения испытывают перед смертью подопытные? Какие образы увидишь ты, Катя?»

В глазах снова вскричали слёзы — на этот раз ярости. Значит, этот говнюк уже всё для меня здесь приготовил. Даже стеллаж под мои органы!

— Чёрта с два, сука! — прошипела я и швырнула на пол флакон. Тот покатился по кафельным плитам, но не разбился. Продолжая ругаться, я села, подняла его и попыталась открыть, но гадская пробка не поддавалась. Я подавила желание с размаху швырнуть его в стену и вместо этого рванула на себя дверцы тумбочки. Взору представили многочисленные запасы шприцов. Отлично, надо их взять — хоть какое-то оружие против Химика…

Карманов моё белое одеяние пленника не предусматривало, поэтому я, скрепя сердце, принялась ворошить в шкафу вещи Илоны, бессовестно выбрасывая неподходящие на пол и мысленно извиняясь перед их прежней хозяйкой. Умершая женщина должна была меня понять — сейчас было не до церемоний.

Наконец я переоделась, сменив белые пижамные штаны на элегантные чёрные брюки. К счастью, у нас с Илоной оказался один размер — благо что после беременности и родов я не растолстела. Вот только ростом Правкина была ниже, так что мне её брюки едва доставали до щиколотки. Зато чёрная толстовка с карманами и капюшоном, которую я накинула, не застёгивая, пришлась полностью впору. Поколебавшись, я прихватила с пола ещё и свитер с широкими чёрными и белыми горизонтальными полосами — прикрываться от газа, и вернулась к раскрытой тумбочке. Выкинув шприцы на пол, я запихнула флакон со смертельным галлюциногеном за похожие ёмкости с физраствором. Вскрывая и собирая шприцы, я рассовывала их по карманам и думала, думала, думала…

Глава 59

Когда я, прижимая к носу и рту кофту Илоны, осторожно выглянула в наполненный механическим писком коридор, шипения не было слышно. Отсутствовала и дымовая завеса.

На подкашивающихся ногах я сделала один пробный шаг, второй, третий… Пол, по-прежнему твёрдый и ровный, оставался под моими ступнями. Тогда я, не отнимая от лица кофты, пригнулась и стремительно рванула по коридору — назад, к своей секции. Низ живота, не беспокоивший меня в последнее время, от нагрузки опять предательски ныл.

Миновав первый узкий коридор и выбежав в жилой отсек, я охнула: всюду валялись тела. Мужчины и женщины в белых одеждах распростёрлись на тёмном полу, напоминая убитых белых лебедей на поверхности синего озера. Наклонившись к рыжеволосой девушке, я потормошила её за плечо, затем нащупала её пульс — тот был частым и нитевидным, а дыхание ровным. Одурманенная газом, она просто спала.

Я двинулись дальше, из секции в секцию наблюдая схожую картину. Люди лежали в разнообразных позах, рухнув там, где их застал газ. Кто-то упал лицом вниз, кто-то вверх. На некоторых виднелись следы издевательств: забинтованные в разных местах конечности, взбухшие от частых инъекций вены с растекшейся вокруг синяками кожей, ссадины, кровоподтёки… Встречались и более изувеченные, чьи белые одежды и пол рядом заливали моча и кровь. Я едва подавила рвотный рефлекс, увидев лицо мужчины, полностью изъеденное какими-то насекомыми. На месте его губ краснели коросты, из-под которых вздувались кровавые волдыри, а внутри них ползали черви. И ведь бедняга всё это время был жив…

Бесчувственные тела попадались и в маленьких коридорчиках. Пытаясь спастись от очередного усыпления, люди бежали кто куда. Почему же никто не смог, подобно мне, добежать до конца лабиринта и найти убежище в комнате памяти Илоны? Наверное, не успели — выбежали из палат слишком поздно или направились не в ту сторону…

Однако в последней, в моей, секции кто-то присутствовал. Мужчина плотного телосложения, который ходил, склоняясь над телами уснувших, не был в белом, как все здешние пациенты. Ботинки, серые джинсы и чёрная футболка давали понять, что их хозяин не являлся одним из нас. Но кто же он в таком случае? Охранник?

Его тёмные мелко-кудрявые волосы показались ужасно знакомыми, и я ощутила, что почти падаю в обморок. Возможно ли это…?

— Тим! — крикнула я неожиданно громким звенящим голосом. Внутри у меня всё дрожало. Не может так просто взять и быть, что это он…

В ответ на мой оклик мужчина, оставив лежащего без движения пленника с тёмной короткой стрижкой, поднялся, повернулся — и в этот момент потрясение охватило меня повторно. Я едва не свалилась на пол. Потому что здесь, всего в нескольких метрах от меня, среди охваченных сном тел, стоял действительно Тим. Живой, здоровый и настоящий — не сон, не галлюцинация. Быть такого не могло, но тем не менее было. За месяцы, что я его не видела, он несколько изменился: тело потеряло несколько килограммов, круги под глазами сделались выразительнее, а борода стала совсем густой. Но всё же мой друг остался практически прежним собой.

— Катя, — услышала я его голос. Голос, знакомый мне больше двадцати лет.

Казалось, Тим Вердин, целую вечность разглядывая меня со знакомым прищуром (Боже, каким знакомым!!!) и слегка наклонённой головой, испытывает примерно те же эмоции, что и я сейчас. Хотя, наверное, это было моей додумкой — выражения его лица с такого расстояния я полностью разглядеть не могла. Да это было и не нужно. Как сделалось незначительным всё — терзающий уши писк сигнализации, горы бесчувственных спящих людей и угроза скорого появления Химика. Главное — Тим жив и он сейчас здесь.

Выкрикивая его имя, я бросилась к нему, едва не спотыкаясь о распластанные на полу тела и с трудом замечая, что Тим и сам спешит ко мне со всех ног. Захлёбываясь неистовой радостью так, как никогда в жизни, я готова была лишиться рассудка.

Почти одновременно мы достигли друг друга и бросились обниматься. Готовая разрыдаться от облегчения, я крепко держала Тима за плечи, склонив голову к его шее, и жадно дышала им, пока сам он поглаживал меня по спине.

— Тим… Как я… счастлива тебя видеть. Я… я, правда, надеялась, что… ты жив, — выдохнула я.

— Не сомневаюсь, Катюха. Не могла же ты меня вот так просто похоронить, — добродушно заметил Тим. От его знакомых интонаций хотелось кричать и прыгать до потолка, но я, всхлипнув от смеха, лишь сильнее к нему прижалась. — А уж как я рад видеть тебя в добром здравии! Ты даже не представляешь…

— Представляю, — заверила я и быстро спросила, чтоб избежать неловкости: — Это был ты? Ты взломал систему управления электронными замками?

— Да, но пока не особо хвастаюсь этим, — сообщил Тим. Когда я отстранилась, он мягко взял меня за предплечья, внимательно оглядывая всю — видимо, на предмет повреждений. — Слушай, я знал, что тебя найду. С тех пор, как внизу в тюряге услышал по связи твой голос, я прям дождаться не мог, когда меня начнут переводить к экспериментальным больным. Только так я мог попытаться ушатать охрану… Как раз сегодня это случилось, и план удался. Пришлось немного поломать систему управления на центральном компьютере. Ещё спасибо дорогому дружку этого чувака из «Карпова» — без него бы у меня не вышло всё так хорошо. Докторишка помог мне проникнуть в комнату, где этот комп стоял, а ещё подсказал, где найти тебя. Точнее, пришлось заставить его всё это сделать… Я его потом закрыл в шкафу, чтоб не мешался. Ну да ладно.

— Чуваку из «Карпова»? — рассмеялась я, ловя себя на том, что снова имею возможность хохотать над шутками Тима. — Из сериала? Кого ты так называешь — Филина, что ли?

— А что? — пожал плечами Тим. — По мне, так внешне похож на того опера, другана Карпова. Помнишь, смотрели? Ладно, Катюха, — он взял меня за руку. — Пора валить из этой поганой дыры. Пускай рыжуля развлекается здесь сам с собой, пока может… Я ему вход в лабораторию заблокировал! Так что остальные люди тут пока в безопасности поваляются, а потом заберём их отсюда.

Тим повёл меня в направлении к левому ответвлению коридора.

— Побежим на второй этаж, к лифту. На этом уровне он отсутствует. Курсирует между первым и вторым, а ещё идёт наверх, на десятый этаж. Туда нам и надо! Ещё когда этот амбал перевозил меня сегодня на второй, я заметил в лифте кнопочку «десять». Думаю, я смогу разобраться с управлением этой махиной. На крайняк жителя шкафа снова задействуем… Кстати, держи, это ты уронила…

Наклонившись, Тим поднял с пола и подал мне кофту Илоны, которой я прикрывала дыхательные пути, пока сюда шла. Должно быть, я выпустила её из рук, когда увидела Тима.

— Постой, — машинально принимая кофту, я медленно помотала головой и остановилась. — Мы не можем сейчас бежать. Я не могу. Мне… надо найти дочку.

Тим замер вслед за мной. Лицо его выражало крайнее изумление.

— Я… родила её три недели назад. А этот гад… забрал ее и держит у себя. Хочет… пустить на опыты.

Мой голос сорвался. Тихо шмыгнув носом, я принялась часто моргать, чтобы прогнать подступившие слёзы.

— Кошмар… То есть… Кать. Катя! — громче произнёс Тим, притянув к себе и обняв за плечо. В его голосе всё ещё имелись отголоски растерянности и задумчивости, но их уже полностью перекрывала твёрдая решимость. — Не волнуйся. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Мы прямо сейчас идём её искать.

Я, всхлипнув, кивнула, и мы направились в маленький коридор, к забранной решеткой двери.

— Один раз я видела её, — надломленным голосом произнесла я, пока мы шли. — Думаю, запомнила, куда идти. Но чтобы попасть к ней, надо пройти через эту…

Я осеклась. Дверь с габионной сеткой вверху была открыта.

— Она же недавно была заперта… — я оторопело смотрела в простирающийся впереди красный коридор.

— Э… в местной СКУД было три системы электронных замко́в. Каждую я ломал по очереди. Значит, здесь дверь открылась позже, — пожал плечами Тим.

Не говоря больше ни слова, я побежала вперёд. Путь до помещения, где я впервые увидела Элину, стоял перед внутренним взором на мысленной карте. Все органы чувств обострились до предела. Красный цвет стен казался пугающе насыщенным, звуки сигнализации, наших шагов и дыхания — подчеркнуто громкими, а запахи медицинских растворов и собственного пота били по обонятельным рецепторам.

— Кать, держи, — обернувшись к шедшему позади Тиму, я увидела, что он протягивает мне настольный штатив с висящей на нём длинной колбой. Протянув свободную руку, он ухватил ещё один похожий с ближайшего стола.

— Спасибо, — поблагодарила я, пытаясь на ходу припомнить, стояло ли здесь это потенциальное оружие раньше, во время моих предыдущих посещений склада. Вроде бы нет… Наверное, Химик принёс сюда штативы не так давно.

Под ультразвуковой визг мы пробежали мимо пустых операционных, реанимационного зала, занавешенных ширмами отдельных палат и оказались в кабинете Филина. Всё здесь было по-прежнему: шкафы с прикреплёнными к дверцам анатомическими изображениями, стол с микроскопом и фотографией Илоны, крутящийся круглый стул с салатовой обивкой возле письменного стола с тремя выключенными компьютерами.

Я подошла к нужному железному шкафу с болтающимся снаружи висячим замком, осмотрела его и поняла — он был заперт. Моё сердце рухнуло.

— Чёрт! — я толкнула неподвижные створки шкафа. Затем ещё раз. Порывалась трясти замок. Внутри меня нарастала паника, смешанная с болью.

— Кать, что…

Бросив штатив на пол, я повернулась к Тиму, готовая разрыдаться.

— Филин запирал его на обычный ключ! Которого у нас нет! Как мы попадём внутрь?

Я в ярости пнула дверь.

— Ключ? Щас, погоди… — я в изумлении застыла, глядя с открытым ртом, как Тим достаёт из кармана связку ключей.

От них вдруг что-то отделилось и выпало — белый пластиковый прямоугольник.

Подняв карту-ключ и сунув её снова в карман, Тим деловито подошёл к дверцам шкафа.

— Ну-ка дай посмотрю…

Отойдя в сторону, я не без восхищенного удивления наблюдала, как он пытается подобрать один ключ за другим.

— Откуда это всё у тебя?

— Стащил у доктора этого, Кать, которого внизу-то поймал, — пыхтя, ответил Тим. — Как знал, что понадобятся!

Замок, наконец, поддался. Дверцы шкафа, скрипнув, открылись, и нашему взору предстала панель с цифрами.

— Фух… да, — отступив, Тим взглянул на меня. — Вот здесь нужен пароль. Вообще, я могу сгонять снова вниз и попытаться взломать эту хрень через систему, но…

— Не нужно, — произнесла я, решительно подходя к кодовой панели. «Ноль-шесть-ноль-шесть» — так МиФи набирал в прошлый раз. Теперя, зная, что означают эти цифры, я легко могла угадать окончание кода.

«Ноль-шесть-ноль-шесть-один-два».

Набрав комбинацию, я замерла в ожидании. От напряжения звенело в ушах. И — о, чудо — под писк и скрипение шкаф вместе с частью стены открылся вовнутрь.

— Дата смерти Илоны Правкиной, его жены, — поясняла я Тиму, проходя с ним между рядами алюминиевых столов с мумиями. Тот, с нахмуренно-изучающим видом разглядывая экспонаты музея патологической анатомии Филина, время от времени вворачивал комментарии и ругательства. — Её останки я тоже нашла. Судя по всему, он её и убил.

Договорив, я прижала к носу кофту Илоны — цветочный запах улетучился из зала вместе с другими следами вчерашнего банкета, и на смену ему вновь вернулся формалиновый смрад.

Мы подошли к шлюзу. Затем ко второму, третьему… Волнение нарастало. Вот, наконец, тот самый зал. Я сразу узнала его — сердце, кувыркнувшись, подскочило до самого горла. Сквозь стекло перегородки, делящей зал надвое, проглядывался кувез и стул рядом с ним. Глаза мои, как бешеные насекомые, быстро отыскали открытый сбоку вход в бокс, и я бегом устремилась туда, уронив штатив. Однако на полпути остановилась, как вкопанная.

— Нет…

Не желая в это верить, я всё равно подошла к пустому прозрачному ящику и тупо уставилась на белые полотенца с мишками и розовые пелёнки внутри. Дочки там не было.

— Нет… как… куда её дели…

Паника ширилась во мне с ядовитым шипением, лишая возможности адекватно мыслить. Мои пальцы тряслись, когда я, непонятно зачем, пыталась открыть замочки кувеза. В конце концов, бросив это занятие, я отчаянно уперлась ладонью в холодное стекло, которое ещё недавно хранило тепло моего ребёнка…

«Она достаточно окрепла… Первые испытания должна выдержать».

— Опоздала, — прошептала я, почти не чувствуя текущих по щекам слёз. — Всё равно он не мог её далеко… её надо найти…

Готовая бежать и переворачивать тут всё вверх дном, пока не найду дочь, я повернулась влево и заметила, что Тим стоит ко мне спиной, уставившись на что-то на полу. Как только я сама увидела это «что-то», в глазах потемнело от ужаса. Из горла вырвался жалкий нечленораздельный звук. Ноги вдруг стали ватными, и я медленно опустилась на пол.

Кровь. Полоса крови. Начинаясь в полутора метрах от кувеза, она исчезала под запертой дверью, ведущей из бокса неведомо куда.

«Она должна выдержать…»

— Н-не пойду, — всхлипнула я, мотая головой и зажимая зачем-то руками уши. — Не хочу… с-смотреть…

Трясущиеся волосы падали мне на лицо, прилипали к мокрым щекам. Боль в груди была такой сильной, что, казалось, вот-вот разорвёт на части. Пусть так и будет… если это за дверью она… если её кровь…

Беззвучно рыдая, я слышала даже сквозь прижатые к ушам ладони, как Тим повернул ручку двери. Обычную металлическую ручку. Обычной деревянной двери. Сейчас он зайдёт туда. Уже зашёл. Уже увидел…

— Катюша, — тихо позвал он.

Меня трясло. Я закусила нижнюю губу, сдерживая крик. Хотя зачем? Если Элина… если она… меня уже ничто не волнует.

— Кать… она здесь, — на сей раз голос Тима прозвучал чуть громче. Рядом послышались его шаги. Вскоре — дыхание. И вот уже на мои вздрагивающие плечи мягко, но уверенно опустились его ладони.

— Живая? — прошептала я, страшась возможного ответа.

— Конечно, — заверил Тим.

Он помог мне подняться на ноги и повёл к открытой двери. Я крепко ухватила его за руку. Моя диафрагма всё ещё непроизвольно сокращалась, когда мы одновременно пересекли порог и оказались в неожиданно теплом помещении. Стены его сплошь были белыми, а мебели стояло совсем немного — комод, пеленальный столик, метровый холодильник и стул рядом с люлькой. Люлькой, в которой спал плотно укрытый бежевым одеялом ребёнок.

У меня перехватило дыхание. Я хотела сказать что-нибудь — и не могла. Голова опять закружилась, только теперь от счастья. Счастье… Неужели это возможно и происходит наяву? Ещё почему-то присутствовал страх. Столько раз я представляла, как подойду к дочке, возьму её на руки — но сейчас буквально оцепенела. Если бы Тим не вёл меня вперёд, я наверняка так и стояла бы, не в силах сдвинуться с места.

Мы медленно подходили к люльке. Каждый шаг давался с трудом — я опасалась, что вот сейчас отведу глаза, и дочь исчезнет, подобно миражу. Господи, она и правда тут. Такая маленькая и такая значимая для меня. В молочно-розовом комбинезоне или кофточке с длинными рукавами. Спит, повернувшись вполоборота на бок, с запрокинутой к шейке крохотной ручкой с зажатыми в кулак пальчиками.

Сердце сладко кольнуло, когда я склонилась над дочкой, с неистовостью рассматривая её и с щемящей радостью впитывая каждую родную черточку, каждую деталь. Белый чепчик, трогательно обрамляющий детское личико, самоемилое на свете — вздернутый носик, нежные, похожие на свежий бутон розы, губки и пухлые щёчки. Кружевные тесёмки, падающие с подбородка на розовый воротничок. Начинающееся от груди одеяльце, которое медленно вздымалось и опускалось, свидетельствуя о ровном дыхании и безмятежном сне.

В груди защемило. Я с силой вдохнула и поняла, что из глаз текут слёзы. Если на свете есть самая сильная любовь, от которой задыхаешься, то я только что её познала.

Ребёнок заворочался, причмокивая губами. Реснички на маленьких веках умилительно подрагивали. На тыльную сторону моей ладони капнула слеза. Казалось невероятным, что эта чудесная девочка появилась из моего живота, что она ещё три недели назад была там…

Рядом с Элиной на постели я заметила две яркие погремушки. Третья, в форме мячика, лежала в изножье люльки.

Я неохотно оторвала взгляд от дочки и осмотрелась. Вскрытая упаковка подгузников на пеленальном столе, пустая бутылочка в раковине в углу. Стопка детской одежды на комоде. На полу рядом с ним — сиреневая ванночка для купания.

— Кто-то хорошо ухаживает за ней… — прошептала я.

У самой двери располагалась тележка на колесиках, заставленная планшетами, пробирками и полулитровыми бутыльками со знакомыми сине-белыми этикетками с изображением филина. Внутри них плескалась красная жидкость — реагент для выделения ДНК и РНК. Один такой разбитый сосуд валялся под дверью: именно его содержимое, принятое за кровь, и напугало меня до полусмерти.

— Кхм… Кать, нам пора уходить.

Я посмотрела на Тима. Тот стоял, склонившись над колыбелью. Лицо его выражало задумчивость и непривычную боль. Меж бровей пролегла складка.

Нервно сглотнув, я кивнула, продолжая с нежностью глядеть на дочь. Придётся её потревожить.

Это чтобы спасти тебя, дорогая. Всё будет хорошо. Скоро мы будем в безопасности.

Я мысленно повторяла эти слова, когда прикасалась к Элине, к её мягкому тельцу. Всё нужно было делать с осторожностью. Сотрясаемая внутренней дрожью от страха сделать что-нибудь неправильно, я была благодарна Тиму, который опять пришёл мне на выручку. С помощью объединённых усилий ребёнок, укутанный в одеяльце, наконец оказался у меня на руках. От чувства близости родного тепла меня охватила новая, пронзительная волна нежности. С трепетом я прижимала дочку к себе, прикасалась кончиком носа к её тёплой и нежной коже, наслаждалась звуками её дыхания и исходящим от неё запахом вкусного молока. Моего молока.

На передней стенки люльки висел файл с бумажными документами. На первом листе жирными буквами значилось:

Объект 1 «Э.», эксперимент MPF77. 07.03.18. Гр. кр. | (ОО), Rh (-). Р: м. Е.С.Б., гр. кр. || (АО), Rh (+); о. Т.Л.В., гр. кр. || (АО), Rh (-).

Недолго думая, я отцепила его, стараясь действовать как можно осторожнее и тише. В файле однозначно есть документы о проведённых дочке исследованиях и медицинских манипуляциях, так что данную информацию надо иметь.

Втроём мы покинули детскую и вошли в разделённый перегородкой зал — я с ребёнком на руках впереди, а Тим держался чуть сзади, почти вровень с нами. Краем глаза я видела, что он снова взял в руки штатив с колбой как средство защиты от внезапного нападения.

Дочка тихо закряхтела во сне. Я ласково зашептала ей успокаивающие слова и, убедившись, что крепко обхватываю её тельце, с опасливой осторожностью сделала несколько покачиваний. Действие мне понравилось, но вышло не очень проворно — файл с документами, который я прижимала к Элине, соскользнул с неё и чуть было не грохнулся на пол. Изловчившись, я всё-таки удержала бумаги и тут же испуганно взглянула на детское личико. К моему облегчению, оно оставалось спокойным, а веки ребёнка — сомкнутыми. Мне не удалось побороть искушение поцеловать девочку в розовую щёчку — когда я дотронулась её губами, та была мягкой и бархатистой, как персик. Страстно хотелось большего — рассматривать её всю, осыпать поцелуями, высказывать ей все слова любви, что текли из сознания бурным потоком, и проводить с ней всё свободное время, восполняя вынужденный трёхнедельный промежуток моего отсутствия в её жизни.

Но не успела я чмокнуть Элину ещё раз, как послышался отдаленный гул. Подняв голову, я с ужасом увидела, как створка двери бокса медленно выезжает из пазов, а затем запечатывает нас троих внутри. В отчаянии, я бросила взгляд на Тима. Он, повернувшись в сторону стекла, смотрел на проход, через который мы проникли в зал — на его месте тоже стояла глухая панель.

Вверху раздался оглушительный взрыв, и вниз полетели множественные осколки. Я рухнула на пол, закрывая Элину собой. Тим выкрикнул моё имя. В мою спину что-то вонзалось и колотило по ней, вызывая острое жжение. По коже потекла горячаяжидкость. Потом я почувствовала, что плечи мои обхватили, а на голову накинули ткань. К спине кто-то прислонился.

Несколько секунд — и всё кончилось. Лишь тишину разрывал тревожный вопль ребёнка.

— Ты в порядке? — ткань медленно спала. Послышался звон стекла.

Сбоку рядом со мной присел Тим. Ну конечно, это он пытался прикрыть нас сзади… Всё ещё потрясённая произошедшим взрывом, я не могла говорить, поэтому молча кивнула. Вокруг царил полумрак, разбавленный хилым светом из зала — в боксе взорвались лампы. И это меньшее из зол.

— Она не пострадала? — в его голосе слышалось беспокойство.

Я медленно отклонилась на бок, стараясь сделать так, чтобы Элину не задели падающие с меня осколки. Когда мне это удалось, я открыла глаза, изучая вместе с Тимом дочь. Личико её теперь было красным и сморщенным, а влажный ротик открыт в возмущённом крике так, что был виден маленький язык. Я повертела малышку, тщательно её осматривая. К моему облегчению, она всего лишьпотревожилась — видимые повреждения, слава Богу, отсутствовали.

— Т-ты сам… как? — я посмотрела на Тима. На его лбу и щеке справа блестели свежие царапины. Руки тоже были покрыты порезами.

— Как всегда, красавчик, — хмыкнул он, отклоняясь и стряхивая с волос осколки.

— Ч-что…

— Плохи дела. Брат Валька походу сумел обойти блокировку своего кода и восстановить контроль над управлением системы. Долбанный шизик! Видать, создавал запасные… Ладно. У нас ещё есть электронные ключи. Если он их тоже не…

— Он идёт сюда, — это был не мой вопрос, а утверждение. Я крепче прижала к себе ревущую Элину. Покачивая её, я вытащила из мусора на полу файл с документами и тщательно его потрясла. Затем осмотрела высыпавшиеся из карманов моей толстовки шприцы.

— Возьми, — Тим протянул мне поднятый с пола свитер Илоны, который только что отряхнул и наспех вывернул.

— Думаешь, он снова пустит газ? Не знаю, есть ли смысл. Он не везде воздействует, — я вспомнила «храм» погибшей жены Филина.

— В пункте управления я нашёл карту-план всех трёх уровней и досконально изучил третий, — сообщил Тим, осторожно поднимая меня с пола, а затем шарясь в карманах. — Точки воздействия газа на нём тоже указаны.

Найдя нужную карту, он поднял штатив и подошёл к стене рядом с дверью. Я замерла в напряжении. Что, если Химик действительно успел сменить код?

Писк — и створка отъехала в сторону.

Я выдохнула. Плечи Тима, казалось, тоже расслабились.

— Уходим, пока шизик не поменял там чего, — сообщил он. — Будем избегать зон поражения. Поэтому нам нельзя возвращаться в палатные секции.

Также с помощью карты-ключа (вторую такую Тим дал на всякий случай и мне) мы вышли из зала и начали проходить шлюзы. Слабый зеленоватый свет в них напоминал разбавленную кислоту. Элина, не переставая, кричала. Как бы я ни укачивала её, ни целовала, ни шептала ласковые слова, дочка не успокаивалась.

— Тише, милая, мама с тобой, — япоглаживала её головку, щёки, плечики, ладошки с крохотными пальчиками. Безрезультатно. В желудке росло беспокойство. Филин будет здесь с минуты на минуту, услышит нас и найдёт…

— Не успокаивается? — с беспокойством поинтересовался Тим.

Мы были уже перед музеем-хранилищем тел замученных этим уродом жертв. Надо закрыть Элину, спрятать под футболку — нечего ей знать, где она, нечего нюхать химическое зловоние. Да и почему мы не поискали в её комнате соску? Сейчас бы она не плакала…

Под футболку… Соску… Тут меня осенило.

— Тим! — прошептала я. — Давай ненадолго остановимся. Помоги мне, пожалуйста, с вещами.

Я никогда прежде не делала этого в жизни. Всё, что у меня было, теоретические знания. Но моё тело, определённо, само понимало, как действовать.

Безусловный рефлекс дочки тоже сработал безошибочно. Полностью обхватив своим маленьким беззубым ротиком сосок моей правой груди, она принялась активно добывать себе молоко. Это было что-то волшебное: от близости с ней мне стало невероятно тепло. Оно разлилось до области малого таза, и боль, донимающая меня в том месте с момента побега из комнаты Илоны, будто бы сгладилась.

К сожалению, времени, чтобы наслаждаться моментом, не было. Удостоверившись, что всё идёт как надо, я прикрыла ребёнка своей одеждой и наброшенным Тимом свитером, и мы двинулись дальше.

— Откуда он зайдёт? — прошептала я, когда мы вылезли из мрачного зала в ярко освещённый кабинет Химика.

— Оттуда, — тихо ответил Тим, указав на серый железный шкаф слева от стола с микроскопом. — Внутри стена, ход открывается чипом. Там же лестница, которая соединяет уровни. Так я сюда и пришёл…

— Как думаешь, он уже не тут?

— Если и да, то ушёл вперёд. А то бы мы его встретили.

Не успел Тим закончить фразу, как из упомянутого им шкафа донёсся гул.

— Он! — приглушенно ахнула я.

Стараясь производить как можно меньше шума, мы нырнули в узкий зигзагообразный коридорчик. Если до этого Тим шёл первым, то теперь он пятился вторым, держа наготове штатив. Я в то же время жалела, что утеряла свой рядом с боксом. У Химика мог быть пистолет, но всё же иметь второе хоть сколько-нибудь весомоеоружие в случае неожиданного столкновения нам бы не помешало.

В зале реанимации, когда Тим поравнялся со мной, мы едва ли ни бегом припустили вперёд. Тревожно прислушиваясь к окружающим звукам, я одновременно пыталась определить по ритмичным тянущим ощущениям в соске, всё ли нормально с Элиной. Кормить на таком быстром ходу было не самым лучшим вариантом, и я боялась, что она может подавиться.

— Нужно обезвредить этого подонка, — сжав зубы, твёрдо прошипела я, как только мы очутились в багровом коридоре операционного блока. — Этот урод нас ищет. Понимает, что мы не станем бежать в палатные секции из-за газа. Нападать на него самим рискованно. Он мог принести пушку. С ребёнком нельзя допустить перестрелку! А если погибнем мы, то он оставит её у себя.

Полутёмное помещение встретило нас кроваво-красным отливом стен. Отблески от металлических и светоотражающих аппаратных деталей и атрибутов лаборатории напоминали жидкую кровь, залившую эту гниющую бесхозную утробу.

Как только мы остановились, я прислушалась. Ничего. Ни шагов, ни голоса, ни каких либо ещё звуков позади.

— Он не мог пойти за нами в другую часть лаборатории?

— Не должен, — Тим помотал головой. — Здесь везде камеры. Он стопудов посмотрел, куда мы идём. Наверно, спешил словить нас в своём кабинете, но мы на пять сек его опередили. Другого направления для побега у нас больше не было, он это понимает.

Несмотря на страх, у меня в голове живо вспыхнула картина, как Химик с досадой и невольным любопытством наблюдает за нами в монитор. Разглядывает наши фигуры — крупную Тима и худенькую мою со скрытым под одеждой ребёнком. Смотрит, как мы слаженно движемся вместе.

— Он видел, как мы всё время шли вместе…

Ко мне начало приходить озарение. Довольно быстро оно стало чётким, и на его основании в мыслях один за другим стали возникать наброски будущего плана действий.

— Тим! Нам нужно найти, куда пока спрятаться.

Искать долго не пришлось. Бегло осмотревшись, я указала Тиму на аппарат для гемодиализа рядом с отдаленным углом комнаты, и мы отправились туда. Места за ним для нас двоих оказалось мало, так что Тим, стараясь производить минимум шума, быстро придвинул к нему ещё и загроможденную инвентарем тумбочку. Когда мы уселись на пол, я жестами попросила его дать мне время немного подумать. Лихорадочно соображая, я чувствовала, как раны на прислонённой к холодному аппарату спине заходятся болью. Лицо Тима, помимо беспокойного, было несколько удивлённым, но внимательно обращенным ко мне.

— Если он идёт сюда, значит сейчас не наблюдает за нами…

Должна сделать это.

Лишив себя времени на раздумья о том, как будет сейчас морально тяжело, я обнажила правую грудь и аккуратно отняла от неё Элину, молясь всем мыслимым и немыслимым богам, чтобы она не заплакала.

Пожалуйста, прости, так нужно.

То ли это сработало, то ли дочь просто уже наелась. Когда я вытянула её на руках, освобождая от одеяльца, она всего лишь пару раз хныкнула и затихла. Глаза дочки были опять закрыты. Я быстро полюбовалась красивым розовым комбинезоном с зайчиком на груди, умилительно крошечными ножками и ручками.

— Держи её, — передав девочку Тиму, я повернулась лицом к нему так, чтобы можно было следить за входом со стороны оперблока. Одним махом я сбросила с себя верхнюю одежду.

— У тебя шрам…? Охренеть…

— От операции. Он поиздевался. Сейчас всё нормально.

Я натянула свитер Илоны. Её толстовку и свою белую футболку, местами влажную от молока и крови, я торопливо накинула на Элину и подоткнула наподобие одеяльца. Следом сунула Тиму файл с документами дочки.

— Тим, тут все данные на неё. Так, карту-ключ ты мне уже дал…

— Кать, что ты задумала?

— Я уведу Филина в палатный отсек, — секунду поколебавшись, озвучила я. — А ты прячься здесь. Когда он уйдёт, беги, — сворачивая одеяльце наподобие свертка с ребёнком, я плакала, но продолжала говорить. — Беги с ней через тот лифт. Ты лучше меня разберёшься в его механизме, и у тебя больше сил для укрощения помощника этого гада. Да и для всех на своем пути.

— Что ты хочешь сделать? — в голосе Тима послышался страх. — Ты ведь не собираешься…

Осмотрев пыльные пластмассовые колбы на столе, я взяла одну покрупнее.

— Да и тебя он сразу убьёт. Я этого допустить не могу… А вот меня — не факт. У него на меня всё ещё особые научные виды.

Я положила колбу в импровизированный сверток одеяла на место, где положено быть голове младенца, и потянулась к тесёмочкам на шее Элины. Помимо обычного бантика, там было ещё и два узла. Развязывая их максимально осторожно, я чувствовала, как вместе с узлами раздираю собственное сердце.

Вдали послышался писк.

— Я заманю его в нужное место. Поверь, я знаю, что делать. Побегу от него с куклой, а настоящая Элина будет с тобой.

Пальцы подрагивали. Страх сильно дёрнуть завязки и потревожить дочь мешал, и теперь для чёткого выполнения работы мне требовалась дополнительная концентрация.

— Элина…?Это же…

— Да. И если… я всё-таки… не вернусь, — я судорожно сглотнула, — рассказывай ей обо мне… и как я её любила.

— Ну хватит, — неожиданно резко прошептал Тим. — Она сама с тобой познакомится, и ты ей всё сможешь сказать.

Последний узел…

— Тим, спаси её, — еле слышно прошептала я. — Пожалуйста, прошу, обещай мне. Она твоя дочь.

Закончив с чепчиком, я посмотрела ему в глаза. Даже в полумраке в них явственно различались застывшие блестящие слёзы.

Молча опустив голову, Тим кивнул. Плечи его дрогнули.

— Позаботься о ней… вообще. В жизни.

Мои собственные слёзы капнули вниз, на рукава свитера.

— Она ведь… родилась раньше срока? — хрипло спросил Тим. Почти что беззвучно он кашлянул, прочищая горло. А затем также тихо быстро вдохнул носом воздух и выдохнул через рот.

Кивнув, я осторожно стянула с её головки чепчик. У неё и вправду были мои чёрные волосы… Едва касаясь их кончиками подушечек пальцев, я погладила дочку, стараясь навсегда запомнить эти ощущения нежности и шёлковой мягкости.

— Вход на второй уровень открывается тоже чипом. Дальше прямо и до конца. Для дверей перед лифтом — синяя карта, — очень тихо, но разборчиво произнёс Тим, протягивая мне связку вытянутых разноцветных предметов с кругляшами на концах и тёмный прямоугольник. — Охранника я тоже обчистил. Как только… сможешь — подходи туда.

— Спасибо, — надев чепчик на колбу, я запихнула все ключи в задний карман брюк.

Элина вдруг зашевелилась и издала негромкое вяканье. Мы оба замерли, боясь пошевелиться, и смотрели на дочь. Нервы были готовы лопнуть от натяжения. Если она сейчас закричит…

Следующий звук писка двери раздался совсем рядом со складом.

«Пожалуйста, доченька…»

К великому облегчению Элина, поворчав, затихла под спешное укачивание Тима.

— Фух… Так мне ей надо тоже сиську давать. А что? Сразу она бы не заметила подмены.

Отмерев, я не без труда кивнула, мышцы шеи были как заржавевшее железо. И, наконец, через паузу, выдавила:

— Сама только хотела это сказать.

И всхлипнув, беззвучно рассмеялась сквозь слёзы. Тим тоже. Глаза его всё так же блестели. Он моргнул, и расстояние от правого до бороды прочертила мокрая дорожка.

Безусловно, нам многое хотелось ещё сказать друг другу — я это видела и чувствовала. Но тем не менее, мне нужно было спасти их прямо сейчас. Я встала.

— Береги её. И… себя.

В последний раз посмотрев на них, я побежала к двери, ведущей в палатный отсек. Мои сжатые губы предательски дрожали. Прикусив нижнюю, я сдерживала рыдания и рвущийся наружу крик. В пересохшем рту стоял солёныйпривкус слёз.

Глава 60

Этот писк звучал громче, чем предыдущие, и вонзался в моё нутро острым осколком. Тело прошибал ледяной пот.

Даже и думать не надо, что не получится.

Стены сужались, давили. Я шагала и чувствовала, как горят исполосованные слезами щёки. Спина в местах, где остро ныли раны, тоже была неприятно мокрой.

— Скорее, Тим! Найди там пока оружие! Сейчас, я бегу!

Если бы можно было послать этот свистящий шёпот прямиком в уши Химика без всякого риска, что ребёнок услышит и потревожится… Сзади раздавались шаги — никогда ещё лёгкая поступь не казалась настолько страшной, тяжёлой.

Левой рукой я прижимала к себе свёрток с «ребёнком», а правой вставляла в отверстие карту-ключ. Повернувшись всем телом назад, я различила стремительно приближающуюся белую фигуру. Отлично, скорей всего Химик успел заметить в моих руках ношу. На миг мне почудилось, что настоящая Элина заплакала, и я готова была грохнуться в обморок. Обмирая от ужаса, я задержала дыхание и нырнула в открывшийся вход.

В холле всюду по-прежнему лежали без сознания люди. Обегая их, я рванула в противоположный боковой коридор и для перестраховки прикрыла ладонью нос и рот так плотно, насколько смогла. С гулко бьющимся сердцем дождалась писка двери, из которой только что выскочила. И лишь тогда опять побежала вперёд.

Страх за Элину и Тима пронизывал каждую клетку моего тела. «Он не нашёл их», — твёрдо убеждала я себя, всякий раз когда останавливалась за очередным углом и удостоверялась, что Филин всё ещё идёт за мной.

«Тебе нужна моя дочь, гад. Так давай же, беги за ней. Она у меня, ты же видел».

— Быстрее, Тим! Спрячемся в комнате, про которую я говорила!

Не слишком громко, но и не тихо. Поймёт ли Химик, что это провокация?

Дверь без ручки и с гладкой белой поверхностью была заперта. Переводя дыхание, я вставила карту в предназначенное вертикальное углубление в косяке, и замок поддался.

«Ну давай же, быстрей, открывайся!»

Створка отъезжала чертовски медленно, и я готова была прыгать от нетерпения. Параллельно я не сводила глаз с угла, из-за которого вот-вот мог показаться Химик.

Если я не успею зайти… Вдруг я ошиблась, и он убьёт меня сразу?

Как только зазор между дверью и косяком увеличился достаточно намного, чтобы пролезть, я юркнула в него. Прошла через ширму, толкнула стеклянную за ней и выругалась. Та оказалась закрытой!

— Чёрт! — я стала нашаривать взглядом место, куда вставлять карту. Но его нигде не было видно. Чем более непроницаемой мне представлялась эта грёбаная панель, тем сильнее внутри нарастала паника.

Ага, вот оно!

Я сунула прямоугольник. Но вместо ожидаемого писка раздался буравящий зум. Вибрационная волна ощутилась так жестко, будто в меня вонзили перфоратор.

— Нет… Да чтоб тебя!

Я вставила синий прямоугольник. Снова зум и вибрация. У меня закружилась голова. Казалось, что волосы на голове встали дыбом.

— Дверь не можешь открыть? — голос позади прозвучал как ни в чем не бывало, буднично. — Ничего, сейчас помогу. Молодец, сама пришла сюда, ещё и с ребёнком. Держи его крепче…

В спину мне впилось холодное дуло. Я сдавленно взвизгнула.

— Меры предосторожности, Катя. Теперь отойди влево, вот так… Попробуешь напасть, убью и тебя, и её.

Впечатанная в стекло, я прижимала к груди свёрток и незаметно старалась как можно сильнее натянуть края одеяльца на место «лица».

— И руки, чтобы я видел, — Химик пыхтел — видимо, отыскивал нужный ключ. — Думал, бунтарь кучерявый с тобой. Куда по дороге пропал?

— З-забежал в палату…

Дверь открылась так резко, что я бы упала, не держи меня этот урод за шиворот. Покрепче ухватив свёрток, я прижала его «лицом» к груди.

— Да понял я. Спрятался в надежде напасть со спины.

Он пихнул меня вперёд, и я вылетела на середину комнаты, оказавшись перед фото Илоны. Запах воска теперь, как ни странно, успокаивал — так в церкви он обволакивает таинством покровительства, даруя веру в то, что именно здесь и сейчас высшие силы рядом и внимательно слушают, готовясь помочь.

«Помоги мне», — мысленно обратилась я к Илоне, словно к иконе на алтаре.

Позади послышались звуки закрывающихся замков.

— Признаюсь, я недооценил твоего друга. Как и его отношения к тебе. Просмотрел в записи момент вашей встречи. Как мило!

Когда я повернулась, Химик стоял напротив с направленным на меня чёрным пистолетом. В халате, с идеальной причёской и ухмылочкой на губах. Искусственный глаз слева — спокойный, холодный. Но в маниакальной лазури настоящего буквально сверкали молнии. Выдавала его также и покрасневшая на лице кожа. Внешняя невозмутимая оболочка, наконец, перестала быть прочной, и сквозь неё на поверхность пробивались признаки его реального душевного состояния. Отсветы пожара на дне океана, пламени под километровой толщей застывшего льда…

— Вот это подарок вы преподнесли мне на день рождения… В любом случае ключ от стеклянной панели есть только у меня, и твой дружок к нам не проникнет. Или кто он тебе… Кстати, я не сказал — тебе очень идут вещи моей жены.

Филин подступал, буравя меня единственным живым глазом, в котором плескалось безумие.

— И кто мог подумать, что организм кудряша оснащен повышенной сопротивляемостью действию газа?

— Ты о чём? — перебила его я, думая о Тиме. Нужно выиграть для него как можно больше времени. А значит — вынуждать Химика разговаривать и до последнего оттягивать момент разоблачения.

— Антихолинергетик. Его механизм действия в принципе схож с тем, что имеется у седативных антипсихотиков. Слабость, замедление реакций и даже дезориентация — вот что после него наступает. В виде газа он подаётся в камеру всякий раз перед входом персонала с целью исключения потенциального нападения. Знаешь ли, в «Клетке» субъекты просто несносны и непримиримы… Лишний раз их лучше не беспокоить. Если целью стоит проведение им медицинских манипуляций — к слову, такое у них крайне редко — то они усыпляются полностью. Но если речь идёт о переводе на третий уровень, в разряд испытуемого, то в таком случае рассчитывается определённая концентрация газа, после применения которой у человека достаточно сил, чтобы передвигаться самому, но недостаточно для сопротивления.

Химик шагнул ближе. Дуло пистолета было направлено в свёрток у меня на руках. Я медленно попятилась назад.

— Твой… Тим переводился сегодня вечером. Но на выходе со второго уровня вместо того, чтобы покорно идти с охранником, он напал на него и вырубил. Хотел бы я знать, что пошло не так. И почему я раньше не перевёл его в испытуемые? Я вообще должен был проявить к нему большее любопытство.

— Ты б ему не понравился, — фыркнула я.

— Конечно. Ведь верно, ему нравилась ты. Как и моему бедному брату, и также невзаимно — его бы ты точно всерьёз не воспринимала.

Его слова хлестнули меня как плетью.

— Мне стоило раньше подумать об этом… Но ничего. У меня будет время заняться этим умельцем. Уверен, он будет сильно страдать по тебе…

— Как ты по Илоне? — вырвалось у меня.

Филин осекся. Ухмылка слетела с его лица, а молнии в глазу заметались пуще. Контраст искусственного и настоящего глаза теперь сделался по-настоящему страшным.

Я крепче прижала к себе куль из одеяла.

— Что смотришь? Ты ведь убил её, верно? Когда она всё про тебя узнала. Убил и инсценировал аварию! Фрагменты её ДНК, что нашли в машине… Какими её останками ты пожертвовал? Всем, что не смог оставить себе?

— Прекрати.

Филин дернулся, будто собирался кинуться на меня, но в последнюю секунду передумал. Глаз его, заблестевший и жуткий, остановился на мне.

— Как же ты мог… — с искренней печалью и болью прошептала я. — Ведь она любила тебя.

— Ты… ничего не знаешь, — голос Химика из самоуверенного и глумливого трансформировался вдруг в прерывистый и звенящий, да и сам он как-то съёжился. Его подернувшийся туманной печалью глаз скользнул влево — так обычно бывает, когда человек начинает вспоминать. — Я не хотел её убивать, да и не собирался. Случайно так вышло… — он пару раз кашлянул.

— Как её органы могли случайно оказаться в банках?

— Она пришла ко мне, — повысив голос, чтобы перекричать меня, отчётливо произнёс Химик. — Зашла в кабинет. Сказала, что хочет оставить меня. Попросила развод. Я был обескуражен, я спрашивал, в чем дело, я был вне себя от непонимания! И она решила сжалиться надо мной, она рассказала.

По щеке Химика потекла слеза. Его губы дрогнули перед тем, как он заговорил снова.

— Сообщила, что знает всё про лабораторию и мои опыты. Обвинила в смерти Арнольда Паршутина, нашего коллеги. Сказала, что сильно во мне разочарована. Кажется, она завелась. Да, Илона вошла в раж, осыпая меня проклятиями. Я пытался её успокоить. Рассказал свою точку зрения, постарался убедить, что дело моё — действительно важное, и жертвы, в том числе Арнольд, совершенно оправданы. Умолял её не уходить от меня, клялся в любви, просил о поддержке. Но… в ответ она на меня набросилась.

Его голос сделался совсем хриплым.

— Отвесила пощечину. Начала кричать, что я псих, убийца и ещё много всего неприятного. Это была буквально истерика. Я боялся, что нас услышат, да и сам разозлился. Поэтому попытался скрутить её, закрыть ей рот. Илона вырывалась. Мы сражались, и вышло так, что она… ударилась виском об угол стола.

Филин громко, прерывисто выдохнул. Лицо его сделалось бледным и страшным.

— Я бросился к ней. Она ещё дышала. Тогда я спустил её сюда, вниз, и быстро провёл диагностику. Перелом височной кости с кровоизлиянием в мозг… Я самостоятельно провёл ей операцию. Как мог, пытался спасти. Потом она впала в кому. Дважды у неё была остановка сердца… В течение нескольких часов я пытался вернуть Илону к жизни, но всё было напрасно… Ровно через семь часов после операции на ЭЭГ была зафиксирована смерть мозга. Физикальный осмотр подтвердил это… Так Илоны не стало.

Переложив пистолет в левую ладонь, Филин вытер глаз тыльной стороной правой и откашлялся.

— С биологической точки зрения она всё ещё считалась живой, но это была уже не моя жена, а телесная оболочка. В тот же вечер я покинул лабораторию через запасной ход и в предельный срок организовал инсценировку аварии. В качестве источника ДНК была использована её ампутированная рука.… Затем были похороны. Как тяжело я морально и физически себя чувствовал в зале прощания, когда выслушивал слова соболезнования и утешительные речи, в том числе твои, а сам знал, что Илона на самом деле лежит внизу, в этой самой палате… Я понимал, что должен отключить её от аппаратов. Но для себя решил: перед этим она мне поможет. Ничто не должно пропадать зря.

Меня замутило от отвращения. Я не хотела слушать про всю эту мерзость дальше, но приходилось.

— Я испытывал на ней различные препараты, которые изобрёл сам. Также проводил другие и эксперименты. Все они в основном касались нейрореабилитации. В таком состоянии Илона представляла собой… чрезвычайно интересный объект. И мне было хорошо с ней. Мы вновь занимались вдвоём любимым делом — наукой. Пусть она этого и не осознавала… К сожалению, через три месяца все возможности её организма были исчерпаны, и мне пришлось-таки с ней попрощаться. Я был подавлен, когда отключал её от приборов жизнеобеспечения. Но перед тем, как сделать это, пообещал ей: она никуда от меня не уйдёт. И я выполнил обещание… Она осталась здесь. Бо́льшим, чем просто набор образцов. Её органы, образцы тканей и даже скальп, из которого я сделал прекрасный парик.

Филин указал на угол позади меня. Я не стала оборачиваться, помня и так, что там находились волосы Илоны. Те, которые он вчера заставил меня носить… Я подавила рвотный позыв.

— Все её личные вещи я собрал и перенёс сюда, к ней. Навещаю её… Но знаешь, что я вынес из этой истории? — глаз Химика проникновенно глядел теперь на меня в упор. — Убеждение в необходимости не ставить личные привязанности выше любимого дела. Я победил эту банальную слабость, и мой освобождённый от любых ограничений рассудок оказался полностью открыт к творчеству. Я любил Илону, но она могла стать серьёзным препятствием на пути к моему триумфу. Останься моя жена в живых, её излишняя гуманность погубила бы всё. Так что я сделал правильный выбор.

— Правильный выбор? У тебя была семья, чёрт возьми. А ты променял её на свои закидоны!

— Увы, Катя. Нам не суждено понять друг друга.

— И на самом деле ты не уверен в выборе. Ты рассуждаешь о высоких материях, но до сих пор продолжаешь жалеть о смерти Илоны. Ищешь её во мне, вспоминаешь. Ты не отпустил её, ты всё ещё к ней привязан. Ты не победил себя, а ввёл в заблуждение. Признай уже, что ты помешанный чокнутый маньяк, который не останавливается даже перед убийством близкого человека! Так же было и с Валей. И маму его ты убил, хотя она к тебе хорошо относилась!

— Инна Алексеевна после смерти сына осталась совершенно одна и впала в депрессию. Я навещал её, пытался поддерживать, но она была безутешной. Семь месяцев я надеялся, что Инна Алексеевна переживёт своё горе, но всё это время она говорила только о Вале. В конце концов, я сжалился над ней и счёл целесообразным прекратить её душевные страдания. Да и мне нужны были люди… На фоне пережитого гипертоническая болезнь Инны Алексеевны прогрессировала до третьей стадии и четвертого риска. Я уговорил её пройти все обследования, а когда получил результаты, понял: она будет отличным испытуемым. Так я привёл её сюда. Она прожила здесь какое-то время. Под седативными препаратами — для чистоты эксперимента мне нужно было поддерживать у неё оптимальный уровень кортизола… Говоря по секрету, раньше я тоже тестировал на ней препараты — в основном снотворные, которые впрыскивал в конфеты. Мать моего брата обладала определённым фенотипом крови — людей с таковым мне редко удавалось добыть для полноценного содержания в лаборатории. До неё такой испытуемый был у меня всего раз — и это Илона.

Я помотала головой, поражаясь чужой жестокости, беспредельные грани которой моё сознание просто отказывалось воспринимать. Злость и боль за людей, погубленных одержимым фанатиком, сплелись в единый, сдавивший грудь ком.

Бедная Инна Алексеевна доверяла Мише, считала его порядочным и за свою ошибку поплатилась жизнью. Какие чувства испытывала немолодая женщина, проводя последние дни жизни в холодной белизне плена бетонных стен? А может, её усыпили перед похищением, как меня, и после уже не приводили в сознание? Тогда успела ли дама понять, кто отправил её в последний путь и что этот же человек — убийца её обожаемого сына?

— Я свободен, Катя. Свободен от чьих-либо директив и моралей.

Голос Филина звучал так твёрдо и холодно, что мог убедить любого в истинности озвучиваемых высказываний. Но не меня, увидевшую в непроницаемом плотном заборе прореху, сквозь которую упорно лезло, крутясь, податливое уродливое растение.

— И меня не волнуют ничьи внушения. Ни Илоны, ни Вали, ни тем более твои. Faber est suae quisque fortunae. Каждый сам кузнец своей судьбы, — негромко промолвил он. — И я своей судьбой управляю сам. А также судьбами многих других.

— Ты не господь бог, — тихо произнесла я.

Химик самодовольно поднял голову. Во взгляд его вернулась надменность.

— Ты была хорошим игроком, Катя. Иногда я действительно уважал тебя как соперника… Но любая игра рано или поздно подходит к своему логическому завершению, в котором определяются проигравшие и победители. Финал нашей с тобой игры произойдёт прямо сейчас, и победитель здесь очевиден. Видишь ли, я никогда не любил проигрывать.

Он сделал ещё шаг вперёд. Нас теперь разделял один метр. Крепко держа свёрток, я старалась устоять на месте. Внизу живота болезненно тянуло, раны от осколков на спине щипали, пропитывая свитер Илоны кровью. Всеми силами я пыталась не выдавать перед Химиком признаков слабости, но тело меня подвело: неловко переступив, я охнула и поморщилась от остро возникшей в лопатке боли. Мой оппонент, подняв брови, хмыкнул. Губы его растянулись в ухмылке.

Если бы я только могла сейчас нанести удар…

— Отдай мне ребёнка, Катя, если хочешь, чтобы он жил, — неожиданно заявил Филин спокойным тоном. — А ты этого хочешь, я знаю. — Не сводя с меня пистолет, ублюдок кивком указал на место позади меня. — Положи её на стол рядом с фото и отойди.

— Откуда знаешь, чего я хочу? — с вызовом ответила я, прижимая к себе одеяльце. Шаг назад — и мой крестец упёрся в боковую поверхность стола. — Уж точно не того, чтоб моя дочь жила с преступником и психом.

— Ну хватит язвить. Выполняй давай, что сказал. Не совершай глупостей.

— А то что? Убьёшь свой великий проект? Как бы не так, не верю. Блеф ниже среднего, Мишечка.

Я улыбнулась, чувствуя мстительное удовлетворение. Раз нечего больше терять — почему бы и не поиздеваться над ним. Если повезёт и Химик бросится на меня, то я точно смогу нанести удар.

— Попробуй, забери его сам, — указав взглядом на одеяло, я покачала его. Колба, имитирующая голову младенца, была плотно прижата ко мне видимой частью.

— Ну хорошо.

Химик выстрелил в меня. Я даже не успела испугаться. Вспышка — и левое плечо взорвалось болью.

Скосив туда взгляд, я увидела на его внутренней поверхности, рядом с подмышкой, дырку в рукаве кофты, из дымящегося отверстия которой побежала тёмная кровь. От боли в глазах засверкали вспышки. Голова закружилась, и я медленно осела на пол.

— Прости, ты не оставила выбора. Я предупреждал… Метил в сердце, но в последний момент отвёл на чуууть-чуть правее. Теперь давай-ка сюда ребёнка.

Сквозь приоткрытые щели глаз я заметила, как Химик подошёл и наклонился ко мне.

— Я знал, что ты, как истинная мать, её даже не выронишь. Аккуратно…

Одеяльце выскользнуло из моих ослабевших пальцев. Я молча ждала. Сейчас он поймёт…

— Что за хрень?!

Несмотря на тошноту от обжигающей боли в плече, я хихикнула. Рядом послышался стук — колба шмякнулась на пол.

— Ты… вы… Ну конечно. Умно, — его нервные вдохи и выдохи отдавались в моей голове разноцветной пульсацией. — Отдала ребёнка своему Тиму, а сама соорудила подделку. Чья была идея? Если твоя, то прими моё уважение — молодец, я провелся!

Извергнув восторженное безумие, он бухнулся рядом. Его частое дыхание раздавалось теперь совсем близко.

— А теперь отвечай, куда он побежал с настоящей дочерью, — в ласковом голосе Химика послышалась настоящая угроза. — Ну же, Катенька.

Грубая ладонь ухватила мой подбородок и с силой потянула наверх. В ноздри ударил запах свежего кондиционера.

— Давай, открой глазки, посмотри на меня, — он легко хлопнул меня по одной щеке, затем по другой и встряхнул. — Скажи, они ещё в этой лаборатории?

Мысли растекались и плавились, как железо в печи, так что сосредоточение далось с огромным усилием. Замычав, я медленно помотала головой и довольно хмыкнула, затем снова обмякла в руках Химика.

— Нет? Боже… Как давно? Как давно, Катя?!

На этот раз он тряхнул меня так сильно, что позвонок в моей шее хрустнул.

— С… тех пор как… я убежала… из красного коридора.

— Значит это…

Пространство вдруг взорвалось оглушительным писком. Хоть он и походил на предыдущий отрывистостью и короткими интервалами, тональность его была ниже и резче, а громкость — намного сильнее. Казалось, он предупреждал о конце света.

— Чёрт! — Химик отпустил меня, и я рухнула на пол, как тряпичная кукла. А когда снова открыла глаза, то увидела, как он судорожно возится с часами на левом запястье.

— Столько оповещений… как пропустил, не видел… Проклятье!!

Я пошевелила пальцами правой руки, убеждаясь, что могу управлять ими. Затем начала медленно поднимать с пола своё тяжёлое тело. Каждое движение будто вонзало в раненое плечо раскалённый нож.

Химик теперь лихорадочно пытался нажать на кнопки сбоку от циферблата. От боли у меня вырвался громкий вздох, но этот псих даже не обратил на меня внимания.

«Что, если он блокирует Тиму выход?» — подумалось мне. Моя правая ладонь изменила направление — вместо того, чтобы продолжать тянуться к левому карману, она сжалась в кулак. Собрав все свои силы, я занесла его и обрушила на часы Химика. От удивления он вскрикнул и обернулся ко мне. Ещё одним движением руки я, рыдая от боли, толкнула его. Однако последующая за этим вспышка в собственной голове едва не лишила меня сознания. Пришлось опять опуститься на пол и глубоко дышать.

«Нельзя отключаться, нельзя, нельзя», — твердила я себе. Холод, идущий от пола, медленно вползал в меня, грозя заморозить совсем, сделать вечной пленницей плит и бетона — такой же мёртвой и равнодушной.

— «Внимание. Срочная эвакуация. До полной ликвидации объекта осталось тридцать минут».

От звука механического голоса Химика я распахнула глаза. Боль, терзающая моё плечо, не ушла, но отодвинулась на второй план. Скрипя зубами, я села, опершись на правую руку. Филин уже успел подняться на ноги; поправив рукав халата, он спокойно посмотрел на меня сверху вниз. Но в глазу яростно полыхало пламя.

— Так была предусмотрена защита. Вход в лифт сверху расположен в моем кабинете, на десятом этаже. Спускается он до первого уровня и второго. На третьем не останавливается, но в шахте именно там вмонтированы датчики. Перед преодолением на подъемнике третьего уровня — неважно, вверх или вниз, необходимо подтвердить санкционированный доступ введением специального кода на наручном устройстве. Несоблюдение данного правила расценивается системой как нарушение автономности лаборатории. Иными словами, это будет означать, что вниз проник посторонний, либо кто-либо из испытуемых бежал наверх, а оба случая — прямая угроза мне. После этого есть ещё пятнадцать минут на подтверждение ошибки и введение кода. Если этого не сделать — запускается программа самоуничтожения, и через полчаса лаборатория взрывается. А вместе с ней и улики.

Морщась от боли, я отползла дальше и, упершись спиной в ножку стола, продолжала наблюдать за Химиком, который неспешно, шаг за шагом, двигался от меня в левую сторону. То, что он высказал, было не просто ужасно, а по-настоящему жутко, и означало массовое убийство всех находящихся в этот момент в лаборатории жертв. И сейчас они, крепко спящие из-за воздействия газа, не смогут выбраться и погибнут.

— Отчеты о результатах исследований и фотографии я всегда сохранял в защищённой папке компьютера, который с помощью ВПН связан с моим домашним. Так что ничего не будет утеряно.

Я прикрыла глаза. Слабость, тошнота и боль в простреленном плече опять взяли верх. Ещё стало душно. Волосы прилипали к мокрому лбу, лезли в рот.

— А я тем временем смогу избежать обвинений, — негромко продолжал Химик. — Главным преступником и злодеем останется мой коллега, чьи нравственные устои — ах, неожиданность! — пошатнулись вследствие семейной драмы, и он пошёл по кривой дорожке Данилы Ивановича Звягина.

Я на сантиметр сползла по ножке стола. По ушам продолжал бить писк тревоги, но голос Филина, раздающийся слева, звучал намного отчётливее, делая остальные сигналы фоном.

— Похищал людей, проводил на них опыты, подыскивая подходящего донора своему ребёнку… Меня тут и рядом не было.

Шаги приближались — он возвращался обратно, ко мне.

— Тима я заставлю молчать. Найду его семью и возьму в плен. Пусть кудряш выбирает, правда или жизнь родных.

— Ну и… гад же… ты! — прошептала я, с усилием открывая глаза и видя перед собой физиономию с рыжей бородкой и убийственно-холодными голубыми глазами. Где настоящий, а где протез, сейчас различить было невозможно.

На моё правое здоровое плечо опустилась ладонь.

— Нет, Катя. Учёный, защищающий свои интересы.

И тут мне в шею с другой стороны вонзилась игла. Холодная и острая, она медленно погружалась в меня почти параллельно коже.

— Яремная вена… Ага.

Химик сопел, выдавливая из шприца содержимое. Когда он отпустил меня, я с трудом повернулась всем корпусом влево и задрала голову, изучая поверхность тумбочки рядом с пустым стеллажом. Край деревянной рамки и флакон с прозрачным содержимым всё ещё были там. А вот шприца не было.

— О да, — величественно произнёс Химик. — Тот самый мощный галлюциноген, про который я говорил. Он вызывает летальный исход. Шприц с дозой был приготовлен специально для тебя и ждал здесь своего часа.

Часто дыша, я медленно начала сползать на пол.

«До полной ликвидации объекта осталось двадцать минут».

— При обычных обстоятельствах ты получила бы угощение завтра утром, но, сама видишь, нас лишили возможности ждать.

Когда я уже лежала, дергаясь в судорогах и судорожно хрипя, лицо Химик появилось передо мной сверху. С заинтересованным блеском в глазу и некоторым сожалением он внимательно смотрел, как я умираю.

— Расскажи мне, что видишь, — он взял меня за руку, но я лишь тряслась и мычала, изо всех сил ширя глаза. Плечо горело огнём, и от боли у меня текли слёзы.

— Не можешь? Очень жаль… Ничего. Я тут побуду с тобой, пока всё не закончится. У нас с тобой есть ещё пять минут, Катя.

Химик ласково погладил меня по мокрой щеке, убрал прилипший к ней волос.

— Жаль, что и ты не смогла понять меня. Помнишь наш разговор в твой первый день здесь? Тогда я высказал желание получше узнать тебя и понять, какие именно качества личности делают тебя особенной. И знаешь… за восемь месяцев не смог найти рационального ответа. Но иррационально я его чувствовал. Странное ощущение, когда ответ — не конкретное слово, не описание, а нечто, не поддающееся познанию. Как истина, идея, которую нельзя потрогать и увидеть, но тем не менее, она абсолютна и неоспорима. Твоя внутренняя сила навсегда останется для меня непостижимой тайной… но может быть, этим она и притягивает.

Я стала натужно хрипеть. При каждом сильном выходе я ощущала, как из моего плеча выплескивается очередная порция крови.

— Ты была прекрасным слушателем. Мне будет тебя не хватать. Жаль, что я утрачу твоё тело… Я сохранил бы его части, как в случае с Илоной. Для меня это высший акт чести. Останки моей жены тоже, к сожалению, сгинут. Но эти жертвы достойны — они сохранят меня на свободе, чтоб я и дальше смог реализовывать свой интеллект вместе со всеми возможностями.

В последний раз я вздрогнула и затихла. С выбросом в кровь катехоламинов сосуды сужались, а сердце сокращалось быстрее — так бабочка, подлетев к огню, вовсю трепыхает крыльями, прежде чем сгореть в яростном пламени. В голову ударилась и сразу отхлынула волна жара. Моё тело обмякло и застыло в изогнутой позе. А в памяти один за другим появлялись образы, связанные с моей дочкой: её мягкие волосы, губки и щёчки, голосок, чувство приятной тёплой тяжести на руках, мой сосок в её рту, молочный запах…

— Ах, Катя, Катя. Ты, конечно, меня уже не слышишь. Но прежде чем уйти, я хотел бы сказать тебе спасибо за время, проведённое со мной. Из нашего взаимодействия я вынес максимальную пользу. Даже сейчас. Я мог бы просто застрелить тебя или запереть в этой комнате и оставить ожидать взрыва. Однако сделал то, что планировал. И ты, я знаю, запомнила, почему.

— Ничто не должно…

Жар дыхания Химика обдавал мне лицо. Кончик его носа коснулся моего лба.

— Пропадать зря.

Я вонзила ему в шею шприц, вынутый из бокового кармана двумя секундами ранее. У меня не было уверенности в том, что я попала в яремную вену, но проверять было некогда. Крепко уцепив Филина здоровой рукой за шею, я изо всех сил тянула его на себя вниз, рыча и рыдая, а раненой быстро вводила лекарство. От боли перед глазами взрывались красные фейерверки, голова шла кругом, а мышцы руки вот-вот были готовы сдаться под натиском поршня. Запястье напряглось так, что вены и сухожилия грозились лопнуть. Но каждый раз, когда я думала, что больше не выдержу, ко мне прибывали новые и новые силы. Яростно вдавливая содержимоешприца в тело Химика, я думала обо всех пострадавших от него людях и мстила за них. За себя. За Элину и Тима. За Антона, Марго и Валю. За Инну Алексеевну. За Петра Владимировича, Эдика Котова и Нелю. За Илону Правкину и всех знакомых и незнакомых мне несчастных, которых замучил, убил либо превратил в инвалидов обезумевший учёный.

Всё заняло три или четыре секунды, которые растянулись в вечность. Выдавив содержимоешприца полностью, до упора, я выдернула его и обессилено покачнулась, но усидела.

Химик смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Ты же должна была умереть.

— От физраствора… ещё никто… не умирал, — кипящий в крови адреналин продолжал распалять меня. Я глубоко и часто дышала. — Я подменила шприцы, когда побывала здесь ранее и узнала, что ты сделал с женой. Тот, с настоящим галлюциногеном, я забрала, а вместо него положила другой, который взяла из тумбочки и наполнила физраствором.

Филин дотронулся пальцами до места укола и потёр его, как комариный укус. Я же на всякий случай принялась спиной вперёд отползать дальше, за стол. Когда Химик опять на меня взглянул, реальный глаз его был пугающе расширен. Чёрный зрачок в нём стремительно разрастался — будто тьма, вырвавшаяся из глубины души, приняла вид сосущей воронки, готовой проглотить в первую очередь своего хозяина. Тот пока, судя по слетевшему с губ короткому фырканью, отказывался верить в столь скорое и глупое наступление неизбежного.

— Ты…

Вены на его лбу вздулись, а кожа лица и шеи налилась краснотой — препарат уже начал своё действие. Глаз Химика судорожно заметался по сторонам. Грудная клетка его стала быстро вздыматься и опускаться.

— Да, — негромко сказала я, кивая и не сводя с него взгляда. Своё поверженное, мокрое от крови плечо я теперь зажимала рукой. — Ты получил свою разработку. И… можешь не сообщать мне ничего из того, что сейчас увидишь.

Лицо Филина исказилось от ярости. Хрипя, он потянул ко мне руки, затем попытался подняться, но рухнул на спину, сотрясаясь в конвульсиях. Я же, опираясь за стол, начала медленно подниматься на ноги. От боли в плече в висках тупо стучало, и я дышала, постепенно привыкая к вертикальному состоянию. Снаружи всё так же надрывалась сигнализация. Отдаляя мысленно от себя её визг, я сделала шаг, другой и вот уже приблизилась к Филину, глядя на его красное, скорчившееся в гримасе мучений лицо. Сжатые зубы обнажились в болезненном оскале, и между широкими промежутками в них пузырилась пена. Всякий раз, когда он раскрывал рот, чтоб сделать очередной жадный вдох, она выливалась наружу. Когда его шею выкручивало назад, слюна затекала в горло, и Филин захлебывался и кашлял. Его руки тряслись, а ноги дергались, вытягиваясь вперёд, и он выл, тщетно пытаясь преодолеть вызванный препаратом гиперкинез.

Я помнила всё, что он совершил. Но всё-таки в этот момент он вызывал жалость. Возможно, именно это чувство заставило меня наклониться к нему вместо того, чтобы пройти мимо. Обуреваемая смешанными эмоциями, я ещё раз посмотрела на корчившееся тело. Ужас — вот что я испытывала точнее всего, глядя на то, какой багровый оттенок приобрела кожа на лице и шее Филина. Именно тогда он внезапно, после очередного душераздирающего стона, распахнул настоящий глаз. Расширенный чёрный зрачок его, полностью поглотивший голубой цвет радужки, сфокусировался на мне. В глубине его что-то вспыхнуло.

— Илона, — выдохнул он.

Тело Филина выгнулось вверх, а руки заметались по полу, как змеи. Пальцы ладоней, налитые кровью, тряслись и скручивались — а может, это он сам поднял хотя бы одну из них. Из угла почерневшего глаза выкатилась слеза и затерялась в каштановом виске.

— Илона, — голос булькал и затихал, всё дальше погружаясь в невидимую воду.

Держась за плечо, я осторожно присела рядом. Правой, испачканной кровью ладонью я взяла Филина за его левую. Та была опаляюще горячей. Преодолевая сопротивление мышц, я согнула его руку в локте, приведя к его груди. Накрыла ладонь умирающего своей, а затем склонилась к лицу.

Его взгляд опять остановился на мне. Чёрный глаз, из которого уже текла кровь, затуманивался, но, помимо животного ужаса, в нём блеснула искра живого. Бледные подрагивающие губы искривились — то была явная попытка улыбки.

Через мгновение Михаил Филин обмяк и застыл. Мышцы лица, недавно сведенные спазмом, расслабились. Из чёрного, больше ничего не выражающего глаза, сочилась алая жидкость. Второй же, голубой, невозмутимо смотрел вверх, навсегда оставшись копией прижизненного взгляда хозяина. Блестящий учёный и врач, поставивший себя выше большинства людей, обладатель редчайшего фенотипа крови и любитель шоколадных фигур на палочке, погиб ровно через сорок один год после своего рождения. Поглядев на него не больше нескольких секунд, я быстро собралась с духом и правой рукой обшарила карманы покойника, выгребая все ключи и карты, которые находила. Рана на моём плече жгла и стреляла. Зажав добычу в ладони, я отстранилась от трупа и не без усилий поднялась на ноги. Приступ дурноты не заставил себя ждать, но после череды глубоких вдохов головокружение отступило. Аромат воска наполнял мои лёгкие, гоня прочь тошноту и слабость и вселяя поддержку.

У стеклянной двери я обернулась, посмотрела в последний раз на фото Илоны и молча кивнула. Возможно, меня можно счесть сумасшедшей, но я верила в то, что сегодняшней ночью в этой самой комнате она незримо присутствовала рядом, во время моей борьбы с Филиным, стоя у меня за спиной, словно ангел. Будучи святым посланником небес, Илона временно веселилась в меня, а затем забрала с собой прощёного мужа, тело которого осталось лежать под её фотопортретом.

Глава 61

«До полной ликвидации объекта осталось десять минут».

— Да чтоб тебя…

Отыскав нужную карту-ключ, я заставила открыться стеклянную дверь, а следом, с помощью другой карты — железную. В пустом коридоре сирена визжала особенно громко. Стиснув зубы, я шла так быстро, насколько была способна. В тазу разливалась тяжесть. Левое плечо онемело, но боль от раны распространилась по всему телу: отдавалась покалываниями в пальцах руки, давила на мозг и била изнутри по черепной коробке, отнимала шею, разрывала сердце и лёгкие. Тошнота усиливалась. Когда окружающее меня пространство принималось раскачиваться совсем уж сильно, я прислонялась к ближайшей стене, закрывала глаза и дышала, пока не становилось легче. Один раз я действительно чуть не отключилась, и только страх с инстинктом самосохранения помогли прийти в себя и продолжить путь. Другой раз, споткнувшись о чью-то ногу, повалилась на пол. Сделав попытку разбудить светловолосую женщину, которой принадлежала конечность, я потерпела неудачу и, всхлипывая, подползла к её лежащей рядом соседке. Тоже безрезультатно. Действие усыпляющего газа, на беду, было продолжительным, а у меня — слишком мало возможностей, чтобы спасти хоть кого-то из этих людей…

Я задыхалась, я волочила ноги, опираясь рукой о стены. Падала, лежала и поднималась, чтоб дальше бороться за жизнь. Вновь и вновь заносила руку и вставляла сжатую в окровавленной ладони карту-ключ в проём очередной двери, и с каждым новым писком близилась к цели. Мимо проносились цвета — красный, белый, синий, серый, зелёный.… Всё слилось в безумный хоровод психоделических красок, жутких звуков и боли, и я упорно продиралась сквозь него, как через заросли подсолнухов в детстве. Вот я уже в кабинете Химика. Серый железный шкаф, про который говорил Тим, был приоткрыт. Я лишь дернула на себя створку и практически ввалилась внутрь. Вынула из кармана жёлтый чип, похожий на подъездный, и приложила его к металлическому углублению в стене. Раздался скрежет. Проникнув в открывшийся проём, я очутилась на слабо освещённой лестничной клетке и медленно, держась за перила, двинулась вниз. Бетонные ступеньки тоже напоминали подъездные. Один пролёт, два. Я вздрогнула, увидев на площадке у ведущей на второй уровень двери бесформенную груду мужского тела, лежащего спиной вверх. Осторожно обошла его и приблизилась к двери. Повторная операция с чипом, писк.

Теперь я шла по широкому коридору, пол и стены которого были отделаны зеленоватым кафелем. В воздухе слабо тянуло хлоркой. Поодаль, вдоль стен слева и справа, тянулись белые пластмассовые перегородки. Иногда в них встречались широкие окна, сквозь которые можно было мельком увидеть обстановку лабораторий. Свет в них был ярче, чем в холле.

— «До полной ликвидации объекта осталось пять минут», — бесстрастно проинформировал голос Филина.

Я прибавила шагу. Каждая мышца была пропитана болью, а лёгкие лопались, разрываемые натужным дыханием. Желудок крутило. С лица и шеи градом катился пот. Однако конец коридора всё приближался, и вот я могла уже разглядеть ведущие из него двери. За несколько метров перед ними левое крыло выступало в виде стены так, что холл ощутимо сужался. Доковыляв туда, я заметила в этой стене дверь с обычной железной ручкой, а справа от неё — маленькую прямоугольную панель, матово-чёрный экран которой подёргивался красной рябью горизонтальных линий. По резкости и интенсивности они напоминали лучи лазера.

Вдруг кое-что на ручке двери привлекло внимание. Пятна. Я рассмотрела их внимательнее: тёмно-бурые, они явно имели отношение к крови. На полу под экраном они тоже имелись — застывшие красные капли разных размеров.

Внутри, словно тина из взбаламученного дна озера, поднялась тревога. Что, если там, по ту сторону двери… Нет. Нет. Сердце подпрыгнуло до горла, а глаза начали отыскивать проём для вставления ключа. И тут я подпрыгнула от неожиданного сигнала — оказывается, я подошла близко к экрану и, видимо, спровоцировала этим его оживление. Он вспыхнул, и красные линии неслись теперь уже на белом фоне. Снова раздался пищащий звук.

— «Для доступа в центр управления объектом предъявите персональный биометрический код», — раздался из прежде незамеченного мной динамика внизу панели прохладный мужской голос. Из-за механических искажений в нём почти невозможно было узнать голос Филина.

От красной ряби перед глазами у меня усилилась тошнота. В висках запульсировало. Отвернувшись, я с трудом, сгибаясь, добрела до двери, ведущей к лифту, облокотилась о её гладкую поверхность и стала дышать так глубоко и ровно, насколько могла при нынешней панике. В голове потемнело. Только бы не грохнуться в обморок, иначе конец…

В какой-то момент опора исчезла передо мной в оглушающем писке, и я полетела вперёд. Но, вопреки ожиданию, приземлилась не на пол, а прямиком в чьи-то руки. Те, грубо схватив меня, тут же отпихнули, и я, неловко взмахнув собственными (от боли в простреленном плече глаза ослепила тошнотворная вспышка), приняла вертикальное положение.

Грузное тело мужчины передо мной было втиснуто в белый халат, сейчас обильно заляпанный кровью. Из-под него торчали две серые штанины, вниз по которым от колен шли кровавые ручейки. Я перевела взгляд выше, на лицо и ахнула, узнав, кто же мой визави.

Лицо его было сильно изуродовано — нос сильно распух, и кровь с него текла, запекаясь на лопнувших разбитых губах, а левый глаз представлял собой щелку, выглядывающую из багряно-фиолетового отёка. Прежними остались седые волосы, торчавшие на голове клочьями, да правый глаз с голубой радужкой — но явно не выражение злобной ненависти, коего я никогда раньше в нём не помнила. Впрочем, и личных встреч у нас случалось весьма немного…

— Вы! — не смогла я сдержать удивлённого возгласа. — Это вы помогали Филину! Вы тот самый его коллега!

— Михаил Павлович любезно предложил мне сделку, и я не смог отказаться, — громыхнул он.

Александр Олегович Северин, заведующий отделением анестезиологии и реанимации клиники Филина, наступал вперёд, прожигая взглядом.

— Вы же… стольких спасли, — слабость неотвратимо заполняла мой рассудок и тело, а левая рука отнялась, казалось, до кончиков пальцев. — Как вы… почему…

— У моей дочери, Яночки, дилатационная кардиомиопатия, — в голосе его звучало неподдельное глубокое горе. — Девочке нужна была пересадка сердца. Очередь на донорство длинная, пока дойдёт, она могла не дожить. А дочке всего-то двадцать один, жизнь впереди! — выкрикнул профессор.

Голова шла кругом. Колени дрожали. Время нещадно уходило, а я не могла обойти Северина, чтобы сбежать… Собрав всю волю в кулак, я концентрировалась на том, чтобы сохранять сознание ясным.

— Михаил Павлович был в курсе моего несчастья. Месяц назад он обратился ко мне. Пообещал помочь с донором и самой операцией в обмен на ответную услугу: я должен был выходить недоношенного ребёнка в условиях тайной лаборатории.

Меня это едва ли удивило. Конечно, Филин умел манипулировать людьми в нужных целях, мастерски играя на их слабостях. Удивило другое.

— И вы… вас ничего не смутило? Да он бы убил вас, как только вы стали бы бесполезным. Или подставил бы в нужный момент в своих преступлениях. Сегодня он сам сказал, что это сделать с вами и собирался! — меня качнуло, и я перевела дух. — А вы… Вы видели, что он совершает с людьми, и тем не менее доверились. Вы ведь знали, что здесь творится! Почему хотя бы не сообщили об этом кому-нибудь?

Теперь часть моих сил ушла ещё и в крик. Сирена вокруг надрывалась от воя. Сколько осталось до взрыва? Будет ли предупреждение перед ним? Почему больше не объявляется время? А может (сердце застыло от ужаса), я пропустила?

— Он запретил. Предостерег, что в случае разглашения про это место я буду считаться его соучастником, а Яне мой арест невыгоден. Потому я был должен. Это был единственный шанс для Яночки! А теперь он пропал, и она умрёт.

Качнувшись, я шагнула вперёд. Северин неумолимо стоял передо мной, как скала. Может, попытаться его обойти?

— Послушайте… Мне жаль вашу дочь. Но Филин… вы понимаете, он бы на самом деле пустил вас обоих на опыты!

— Вообще-то Михаил Павлович колол мне экспериментальный препарат, — сверкнув глазами, поведал профессор и шевельнул локтями. — Ещё одно его условие, на которое я согласился ради дочери.

Я ахнула. Что он ему ставил? Уж ни вещество ли, вызывающее различные психические нарушения — в частности, агрессию и снижение интеллекта?

— Это из-за тебя ничего не вышло! — не успела я поравняться с Севериным, как он больно ухватил меня за правый локоть. Его жилистая рука тряслась от гнева, как и всё его тело. Я едва не задохнулась от страха, представив, на что способен обезумевший от горя отец.

— П-причём тут я?

— Твой друг вырвался из-под надзора ради тебя. Он напал на меня, когда нашёл. Выпытывал, где ты и где тебя держат! Он просто обезумел. Заставил отсканировать сетчатку глаза, чтобы пробраться в центр управления, и взломал систему! А меня запер в шкафу. Михаил Павлович помог мне выбраться перед тем, как уйти искать вас. Тогда я едва пришёл в себя после побоев, от слабости не мог встать с пола и сесть за компьютер. А когда, наконец, сделал это, увидел, как ты бредёшь по третьему уровню к выходу. На изображении с другой камеры отыскал Михаила Павловича — он лежал и не двигался. Я понял всё и решил дожидаться тебя у лифта.

— З-зачем?

Северин приблизил ко мне лицо. Я зажмурилась, но от запаха крови спрятаться не могла. Тошнотворный и отвратительно-сладкий, он проникал через обонятельные рецепторы в самый мозг, заставляя его затуманиваться.

— Отомстить, — прорычал анестезиолог. — Михаил Павлович обещал мне именно твоё сердце.

— «До полной ликвидации объекта осталась одна минута. Обратный отсчёт пошёл. Пятьдесят девять… пятьдесят восемь…»

У меня внутри всё оборвалось. Этот поехавший в погоне за мнимым возмездием погубит и себя, и меня.

— Взрыв — ничто, — прохрипел он, смыкая на моём горле свою мощную беспощадную руку, наверняка натренированную проведением СЛР. Какая ирония…

— Я убью тебя сам, своими руками. Потом умру тоже, и Яна никогда не узнает, на что я пошёл, чтобы её спасти. Детка не простит меня…

— Правильно… сделает…

Колени мои подкосились. Руками я отчаянно пыталась отнять от своей шеи лапищи свихнувшегося врача, но моя физическая сила, да ещё весьма ослабленная из-за ранения и недавней борьбы за выживание, не шла ни в какое сравнение с его. Северин опустил меня на пол и навис сверху всем весом, продолжая душить.

— «Сорок четыре… сорок три…»

— Послу… шайте… моей… вины нет. Вы… доверились… недостойному…

Хватка не ослаблялась. Из горла вырвался хрип. Мои глаза закрылись, и свет померк. Руки безвольно шлепнулись вдоль тела.

— «Тридцать шесть… тридцать пять…»

Всё. Даже если бы я освободилась, у меня не осталось бы времени для разбирательства в том, как запустить лифт.

— «Тридцать четыре…»

Так глупо — обвести Филина, а в итоге всё равно умереть.

— «Тридцать три…»

Механический голос отдалялся, смыкаясь сверху надо мной глубинами вод, под которыми я медленно погружалась на дно. Далеко-далеко, сквозь их толщу, донёсся звук выстрела. А может, мне показалось…

Кто-то позвал меня по имени. Наверное, точно — я уже унеслась в мир иной. И горько усмехнулась про себя — не впервой…

— Катя! Катя!

Грудь расширилась от громкого, преисполненного желания жизни вдоха. Я открыла глаза и поняла, что мою шею больше ничто не сдавливает. Кашляя, я начала судорожно глотать кислород и брыкаться, пытаясь откатиться от тяжёлого, придавливающего меня к полу предмета.

— Катя!

В следующий миг кто-то отбросил распластанное на мне тело Северина. Увидев лицо Тима, я чуть снова не потеряла сознание от облегчения.

— «Двадцать два…»

— Ты в порядке? — он протянул ко мне руки. — Главное, дыши сейчас. Ох… тебя ранили?

— Плечо… Тим… Со мной… всё нормально, но…

Я правой рукой ухватилась за его шею — левая напрочь отказывалась подниматься из-за пронизывающей боли. После этого он быстро поднял меня на руки.

— И тебя заберу. Нечего левым мужикам на тебе делать.

— «Шестнадцать…»

— Лаборатория… сейчас взорвется, — прохрипела я саднящим горлом в перерывах между вдохами.

Стремительно пройдя вперёд, Тим очутился у лифта. В самом верху входа виднелась поднятая решетка — видимо, Тим только что приехал и сразу выбежал, а я из-за воя сирен и борьбы с Севериным ничего не слышала.

— Тим… где Элина?

— В безопасности, — ответил он, занося меня в кабину и нажимая попутно кнопку отправления на панели. Затем аккуратно усадил меня в углу на пол.

— Посиди тут, мне надо опустить решетку.

— «Одиннадцать…»

Я в последний раз окинула белый коридор с покрытыми кафелем стенами и полом, дверьми и телом профессора, лежащим головой к ним. Перед самым входом в лифт валялся брошенный пистолет. Затем Тим, подошедший к решетке, закрыл собой обзор.

— Что… Да чёрт побери! — он принялся дергать решетку. Та почему-то не поддавалась. — Мы же без этого не поедем.

— «Восемь…»

— Тим, я могу помочь… — слабо вызвалась я и принялась подниматься, но возникшее головокружение вернуло меня на место.

— «Шесть…»

Особо сильным рывком Тиму удалось совладать с упрямой решеткой и с грохотом опустить её до самого пола.

— «Пять… четыре…»

— Поехали, твою мать! — он встал у панели с кнопками. Его исцарапанное осколками лицо было мокрым от пота и каменно-застывшим от напряжения.

Скрипя, лифт двинулся вверх.

Тим бухнулся справа рядом со мной. Мы медленно поднимались вдоль стен. Кабина была проницаемой и сплошь состояла из вертикальных, обитых деревом перекладин.

— «Два…»

Я мысленно поторапливала лифт, молила, чтобы он скорее уехал от места взрыва…

Счета «один» я уже не услышала. Перед нами мелькал один голый бетон. Ни цифер этажей, ни ещё каких-либо обозначений на нём не было, но я надеялась, мы поднялись достаточно высоко.

Раздавшийся снизу гул взрыва сотряс пол кабины. Лифт зашатался, но не прекратил движения. Правой рукой я схватилась за плечо Тима и прижалась к нему, склонив голову — он, в свою очередь, обнял меня, не касаясь места моей раны.

Кабину трясло и шатало; вокруг сыпались искры. Пол ходил ходуном. Нас обдавало жаром. Каждая секунда могла оказаться последней. Сердце бешено колотилась, и я почти была уверена, что слышу такое же биение сердца Тима. Лампы на потолке погасли, и в кромешной темноте, которую расчерчивали со всех сторон трескучие искры и громыхания взрывов, представлялось невозможным предугадать ход дальнейших событий. Упадёт ли кабина? Выживем ли мы в случае падения лифта? А если и да, то как надолго в пожаре и условиях вдыхания распада продуктов горения сможем продержаться?

— Кать, — в общем шуме и грохоте голос Тима слышался тихо, но в то же время отчётливо. Его лицо я еле могла различить в моменты особенно ярких вспышек электричества, но и то на секунду. По этим мимолетным всполохам я кое-как поняла, что глаза его обращены ко мне, и в них кроется… Что именно, я не могла точно определить и назвать. Сожаление? Раскаяние? Страх за наши жизни? Всё вместе? Возможно. И что-то ещё…

— Прости, что я ушёл. Тогда… И вообще за это прости, если сможешь. Я не должен был…

Очередной треск над нами осветил кабину, и я увидела, что Тим склонил голову. Его руки крепче сжали меня. Во время следующей вспышки он, однако, уже глядел мне в глаза.

— Просто я…

Тут пол прекратил под нами шататься. Ощущение жара сделалось более слабым, как и звуки взрыва. Движение кабины стало более плавным, ровным. Но свет по-прежнему отсутствовал — видимо, лампы перегорели. Или ещё каким-то способом испортились от пережитого — в отличие от Тима, я в этом не разбиралась. Мне вдруг захотелось смеяться. Я улыбнулась, но на глаза, наоборот, навернулись слёзы.

— Тим, — прошептала я в тишине. — Я всё знаю. Я обо всём догадалась…

Боль от пережитых физических и психологических увечий и усталость разливались по телу, вызывая странное, похожее на наркотическое опьянение чувство. Удивительно, но присутствие Тима рядом, его прикосновения, тепла и дыхания только усиливали этот эффект, распаляя его и разнося, словно дым.

— Давно? — услышала я ровный, почти спокойный вопрос. Напускное спокойствие, за которым скрывалась дрожь…

— Нет, — вместе со слезами у меня вырвался нервный смешок. — Там, в лаборатории. Хотя… Нет. Первые мысли об этом возникли раньше. Перед тем как мы… И вообще тогда.

Когда я перечитывала наш общий диалог, будучи в доску пьяной, Тим. А потом пришёл ты, и случившееся расставило всё на свои места.

— Вот оно как, — пробормотал Тим. Очевидно, он осознал всё, что я имела в виду. И, в свою очередь, то, что и я поняла окончание недосказанной им фразы.

— Да. Ты был прав, — всхлипнув, я рассмеялась. — Видеть между строк — не моё. Даже Химик в этом плане показал себя лучше меня.

— Но сам он точно не может быть лучше тебя, — вымолвил Тим.

— Да, — улыбнулась я. На щёки скатились слёзы. — Да, может быть.

И не дав себе подумать о том, что делаю, повернулась к Тиму и поцеловала его. Продолжительно, в губы, обняв его правой рукой. С таким чувством и жаром, на какие только была в этот момент способна.

Я ощутила, что он сначала застыл — от неожиданности, а может быть, от неверия в происходящее. Но затем ответил сам с не меньшей горячностью.

Лифт ехал вверх, унося нас выше и выше от ада, от пережитого нами кошмара, в то время как мы целовались, наслаждаясь взаимной близостью. Вновь и вновь я обхватывала его губы своими, неистово впивалась в них, стремясь передать через эти действия Тиму все чувства к нему и всю благодарность за собственное неоднократное спасение и спасение дочки. В качестве компенсации за все годы, что не была с ним…

Его объятия и запах даровали любовь и чувство безопасности, и мне не хотелось отстраняться от его губ даже тогда, когда лифт остановился. Лишь через минуту или даже две мы оторвались, наконец, друг от друга. Сквозь решетку теперь проникал белый свет, и я без труда могла разглядеть теперь лицо Тима, что находилось в нескольких сантиметрах от моего. Оно не просто светилось от счастья — голубые глаза Тима были затуманены так, словно он только что испытал кайф от самого мощного в мире наркотика. Его ощущения неведомым образом передавались мне, усиливая в разы собственные аналогичные. Хотелось вечно сидеть и смотреть на Тима, а не выходить изучать очередной кабинет Филина, пусть теперь и «наружный».

— Перед тем, как спускаться за тобой, я чутка повздорил с местным ментом, — когда Тим наконец заговорил, его голос дрожал, теперь от радости, и звучал с такой хрипотцой и одышкой, будто его хозяин только что пробежал стометровку. — Охранником, то есть. Он не въезжал в мои объяснения, не хотел отдавать пистолет. В итоге пришлось забрать его силой. Как мне не хочется возвращаться к нему и оправдываться, где я пушку его профукал… Кажется, он подумал, что я вдолбил косяк. А сейчас увидит меня и только убедится!

Я рассмеялась. Тим нежно вытер с моих щёк слёзы.

— Но надо идти. Тебя нужно срочно показать врачам.

Вздохнув, я обняла Тима здоровой рукой. Он был прав, но кажется, теперь посещение докторов для меня до конца жизни станет одним из самых нелюбимых занятий. Тим, должно быть, понимал это. Всё также обнимая меня одной рукой, другой он принялся гладить по голове. Раненое плечо тупо пульсировало, шея горела, а спина покалывала, но в его объятиях добрая половина полноценной боли снималась, а ещё становилось невероятно спокойно. Это было той самой душевной анестезией, в которой я сейчас так нуждалась.

— Наверное, — простонала я. Оттого, что я утыкалась в плечо Тима, мой голос доносился глухо. — Одно я знаю точно. Нескоро я полюблю белый цвет…

Глава 62

В больнице я действительно не стала задерживаться. Как я и предполагала, мне повезло — пуля прошла сквозь мягкие ткани, не задев кость. Других серьёзных повреждений у меня не выявили. Поэтому после всех осмотров, перевязок и прочих медицинских манипуляций я осталась в палате ровно настолько, чтобы пообщаться с двумя мужчинами — представителями федеральной службы безопасности и подчинёнными Ряхи (с одним из них, молодым темноволосым Игорем Василишиным, я беседовала уже ранее, после возвращения из подвала НИИ). Сам Ряха, полковник Юрий Иванович Рябинин, будучи не в силах вырваться и пообщаться лично, расспрашивал меня и Тима об обстоятельствах нашего плена и побега по переданному Игорем телефону и обещал увидеться с нами через неделю.

— Мы связались с вашим отцом, Екатерина Семёновна, — сообщил второй следователь, полный и лысый, по фамилии Сергеев. — Он уже едет к вам. Одежду необходимую взял.

— Хорошо… Только у меня одна просьба. Можно ли предупредить его, что в автомобиль нужна люлька для ребёнка? Могу я сама поговорить с ним…?

Услышать родной голос папы впервые за долгие месяцы было непередаваемым счастьем. Мы всё не могли наговориться, и лишь когда Василишин тактично намекнул на время, я попрощалась с отцом, чтобы спустя два часа встретиться с ним уже воочию. Рыдая вместе со мной от счастья, папа забрал меня и Элину домой, в Красногорск. Дочку после обследования по настоянию следователей сразу отдали мне — согласно вердикту врачей, она была полностью здоровой, и я была этому несказанно рада. Тим, с которым в больнице я практически не расставалась, тоже поехал с нами, где у моей родной с детства пятиэтажки его встретили также предупрежденные близкие — родители и брат Тихон со своей женой Александрой. Ко мне, в свою очередь, устремились братья Саша с Гришей и сестра Лена. Она подошла последней. Её чёрные волосы развевались на весеннем ветру, танцуя и приземляясь то на бледное лицо, то на плечи чёрного жакета, а серьёзные карие глаза, полные слёз, смотрели прямо на меня поверх голов братьев. Когда они отстранились, Лена побежала ко мне, плача, и заключила в крепкие объятия. Всхлипывая, я почувствовала, как Саша с Гришей тоже присоединились к нам. Я была дома.

После обмена радостью возвращения и с семьёй Вердиных (родители Тима, дядя Лёва и тётя Маша, по очереди обняли меня и расцеловали, Саша сделала то же самое, а Тихон вдобавок пожал руку) нам с Тимом пришлось временно попрощаться. Каждому нужно было провести время с родными, которые почти девять месяцев считали нас погибшими и оплакивали.

Когда я в сопровождении семьи поднялась на пятый этаж в свою квартиру, дверь открыла невысокая, справного телосложения женщина средних лет с длинными русыми локонами и добрыми зелёными глазами, с платком на плечах, тунике и юбке — всё шёлковое и в сине-изумрудной гамме. С мочек ушей свисали обрамленные серебром капли кораллов.

Не говоря ни слова, эта женщина обняла меня, и я невольно ответила ей тем же. У неё были мягкие руки, и от неё приятно пахло пирогами. Я поняла, кто она — это даже не нужно было объяснять. Так же молча Устинья Речкина проводила меня в мою детскую комнату, где была уже расселена постель, а на ней лежали стопки одежды. Я кивнула в знак благодарности, не сдерживая вновь нахлынувших слёз.

Здесь я и поселилась вместе с дочкой. Следующие дни мы с ней вообще не расставались — я кормила её, купала, переодевала, а в промежутках между всеми процедурами просто любила, обнимая, целуя, рассматривая и наблюдая, как она сладко спит. Для Элины мне натащили кучу одежды, игрушек и других необходимостей, а также купили кроватку с коляской, ванночку и переноску, так что мне пока не было нужды даже выбираться в детский магазин. Впрочем, я знала, что когда-нибудь сделаю это и с большим удовольствием. А пока что, во время сна дочки, я принималась за старое хобби — садилась вязать, и первый мой подарок ребёнку, розовые пинетки с завязочками, скоро должен быть готов.

Родственники помогали мне с дочкой, насколько могли — да и мне самой в плане приобретения одежды, декоративной и гигиенической косметики, а также различных травяных сборов для улучшения лактации (хотя молока у меня по-прежнему было в избытке, я всё ещё опасалась проблем). В целях сбережения моей психики члены моей семьи не расспрашивали меня о подробностях проживания в лаборатории, и я, если честно, была им за это признательна. Мои братья, сестра, папа и мачеха — все понимали меня и умели, с одной стороны, быть рядом, а с другой — не навязываться с излишним общением, не задавать ненужных вопросов и всегда чувствовали, когда меня необходимо оставить одну. Когда-нибудь я стану больше походить на себя прежнюю, и мои отношения с родными постепенно начнут возвращаться к таким же непринужденным, как раньше, но на это нужно время. И его у меня впереди — у нас — было в достатке.

Тим навещал меня и дочь каждый день, и мы всегда вместе выходили на прогулку с коляской. Шли по дворам, вдоль детских площадок к нашей старой школе по тротуарам, снег на которых почти сошёл, и вдыхали уличный воздух, апрельский ветер, свет солнца, а также радовались людям вокруг и смеху детей, возвращающихся с уроков. Всего этого нам не хватало взаперти почти так же сильно, как, оказалось, не хватало друг друга.

— Кажется, вчера твой папа видел в окно, как мы целовались, — сказал в один из вечеров Тим, подвозя к моему подъезду красно-серую коляску с Элиной. Я, шагавшая рядом, рассмеялась.

— Ты тоже его заметил?

— Нет, просто мой старик со мной сегодня об этом заговорил. Не переживай, Кать, — поспешно заверил Тим, остановив коляску под козырьком и повернувшись ко мне. — Ничего плохого он не сказал. Даже наоборот.

Я улыбнулась, вспомнив, как мой папа тоже вчера ходил с загадочно-весёлым настроением, всё также ни о чём не расспрашивая.

— Пусть. Зато ему будет, о чём говорить с моим.

Мы засмеялись и, обнявшись, снова слились в поцелуе.

Встреча с Ряхой в Москве состоялась даже не через неделю после нашего побега с лаборатории, а через две с половиной, пятнадцатого апреля. По такому случаю дядя Лёва дал нам для поездки свою машину, бордовый «Опель». В кабинет Ряхи, выдержанный в строгих тонах, мы вошли вместе. В руках у Тима к тому же была переноска с Элиной, которую он поставил на кожаный диван.

— Я рад сообщить, что все юридические моменты улажены, — Юрий Иванович, полный стареющий и лысый мужчина со здоровенным обрюзгшим лицом и крепкими плечами, сидел напротив нас за столом, а сзади него на стене висел знак ФСБ в виде щита с гербом, за которым спрятался меч. — Свои паспорта и прочие документы вы сможете восстановить в ближайшее время. Потом уже, — он указал на стоявшую позади нас переноску, — зарегистрировать ребёнка. Для этого нужно будет подтвердить родство с помощью тестов ДНК. Вам обоим. Ещё раз.

Мы оба кивнули. В файле с документами, который я отцепила от люльки дочки в лаборатории, оказалась история моей беременности с описаниями всех проводимых экспериментов, а также история родов и карта Элины, в которой были отмечены стандартные медицинские манипуляции, проводимоелечение и полные результаты анализов. Отдельными листами шли данные, касающиеся меня и Тима: все лабораторные параметры, а также результаты генетического теста, подтверждающего отцовство. Химик, видимо, проверил это, прежде чем начать собирать данные о втором родителе Элины для каких-либо исчислений в собственных исследованиях…

— Также хочу сказать, что нашим хакерам-таки удалось взломать домашний компьютер Филина и вскрыть данные, — его густой бас был звучным, и я то и дело тревожно думала, что он может разбудить дочь. — Не без труда, конечно, но они это сделали. Спасибо вам за подсказки с паролем… Без них бы угадывали дольше. Филин и правда вплетал везде в основу кода это число.

— Шестое июня две тысячи двенадцатого года, — подтвердила я. — На самом деле Илона Правкина скончалась только через три месяца, но для всех и для него её не стало именно в тот день.

— Да… Мы нашли у него в файле все фото, в том числе предсмертные фото его жены. На месте взрыва в лаборатории до сих пор работают наши специалисты. Пока результатов у них почти нет, это и понятно. Но ребята не сдаются, стараются найти всё, что смогут. Впрочем, и без этого у нас достаточно обвиняющих доказательств против Филина, а также Северина.

— Нам… не предъявят никаких обвинений? — уточнил Тим.

— Нет, об этом даже не думайте. Наоборот, вам обоим положена благодарностьи компенсация, которую выплатят после восстановления документов. Вы ведь пострадали во время выполнения нашего задания.

— Пострадали — мягко сказано… — бросив участливый взгляд на меня, Тим продолжил, — а утешительный приз в виде мешка конопли будет? Шучу-шучу, — поспешно прибавил он в ответ на вытянувшееся лицо Ряхи. Я подавила усмешку. — Вы что все, поверили? На самом деле я давно завязал.

Пока что Тим оставался единственным человеком, с которым я могла говорить о том, что происходило со мной в плену. Во время совместных часов, что мы проводили вместе у меня дома, либо на улице, пока дочка спала, я рассказывала ему обо всем — медленно, по порциям, местами сглаженно. Несколько раз мне приходилось прерываться, видя, каким тёмным и недовольным делается лицо Тима. Иногда его глаза наполнялись слезами, и я, чтобы не смущать его, делала вид, что ничего не замечаю. Я злилась на себя за то, что своими рассказами причиняю ему боль, и на него — за то, что он просил продолжать, несмотря ни на что. Всё же мы оба были готовы выговориться сейчас, чтобы не носить потом это в себе годами.

Когда я поведала про то, как мне удалось обхитрить Филина перед тем, как всадить в него шприц, Тим довольно присвистнул.

— А не такой уж он суперпродуманный был, каким похвалялся!

— Думаю, его погубило собственное высокомерие. Он даже мысли не мог допустить, что его гениальное изобретение не сработает, поэтому мгновенно поверил в мою предсмертную агонию и не стал проверять достоверность её клинических проявлений, — и, помолчав, добавила, — а также зацикленность на принципах. Ещё хорошо, что Филин торопился… Перед тем, как пойти за нами, он глянул записи с камер. Одну уж точно — момент нашей встречи. Если бы он уделил больше времени другим видеофайлам, то нашёл бы тот, где я меняю шприцы.

Тим, в свою очередь, рассказывал мне, как он жил в так называемый «Клетке» на первом уровне.

— Почти никакого режима в этом дерьме. Каморка с душем и тубзиком в углу, ну чистая зона. И таких каморок целый ряд. Три раза в день через прямоугольную щель внизу двери охранники придурошные кидали хавчик, а иногда другую шнягу. Брат Валька был походу помешан на санитарных условиях. У нас даже у всех ножницы были! Только нападать было не на кого, никто к нам не заходил, пока были в сознании. В общем, в это отверстие мы иногда пытались выглядывать и так друг с другом перекрикивались. Хотя бы поэтому я не чокнулся от недостатка общения… Убирались сами, ссаными тряпками. Одежду одну и ту же носили, стирали, и она на тебе же сохла. А по поводу газа… Ну да, меня им пару раз вырубали. Я сразу отключался. Первый раз после него проснулся с забинтованной в локте рукой — кровь брали из вены, я понял. А второй не помню, кажется, когда я бесился… Кать, да я там с ума сходил, — сообщил Тим, когда мы первого мая шли с коляской по Павшинскому пешеходному мосту. — Всё думал о тебе: где ты, добрался ли до тебя этот придурок, смогла ли ты спастись и жива ли вообще… По логике понимал, что Химик наверняка похитил тебя перед тем, как нарисоваться у меня и выманить из квартиры. Я места не находил. Винил себя, что оставил тебя… в ту ночь. Думал, что если бы не ушёл, Химик не смог бы тебя так просто забрать.

— Брось, — перебила я Тима. — Он всё равно хотел похитить меня и придумал бы способ. Мы просто не подумали изначально на Филина, вот и всё.

— Да… В общем, я мучился от вины и неизвестности и вдруг в конце января услышал твой голос из какого-то передатчика. Его я сразу узнал… Ты спрашивала что-то вроде «есть здесь кто?». Потом я слышал его ещё несколько дней подряд — ты называла своё имя, просила о помощи. Я-то вначале даже решил, что твой голос в голове у меня звучать стал. Во, думал, чокнулся, ха-ха… Оказывается, между уровнями была связь. Представляешь, как мне хотелось сбежать и найти тебя? Только это было проблематично… А однажды к тебе обратился мужской голос. Химика, я это понял. Он приказывал тебе отойти от двери, угрожал, что идёт за тобой… Когда после этого я перестал тебя слышать, то снова забеспокоился. Ребят, моих соседей, забирали из камер одного за другим, и к моменту моего побега нас осталось трое.

— Филин говорил, вас перед тем, как перевести, дезориентировали газом, — склонившись, я поправила в коляске одеяльце на заворчавшей во сне дочке и проверила её соску. — Тим, как же тебе удалось сохранить ясное сознание?

— Ну, Катюха, мне помогли две вещи. Первая — это то, что я запомнил: за несколько секунд перед заполнением палаты газом раздаётся хлопок. На самом деле я давно готовился к побегу, но для этого надо было дождаться, когда меня станут переводить… В ту ночь я услышал этот хлопок и был готов. Накинул на себя всё скудное постельное бельё, укрылся им с головой и прижал к носу футболку. Отчасти это сработало, но газ один фиг въедливый, и меня-таки слабенько, но торкнуло. И тут имеет значение уже вторая вещь: в молодости я ж иногда баловался дурманом, и эффект от него был очень схожим, причём тогда я хапал его полностью. Один раз под кайфом домой пришёл — во ловкость, выдержка и актёрство понадобились, чтоб не спалиться! А там из камеры меня выводил зомбоподобный охранник, так что прикинуться перед ним было легче, чем перед мамой.

Тим помахал руками и закатил глаза. Я засмеялась.

— В лифте до второго уровня я успешно изображал полусонного придурка, а на выходе из него сделал вид, что вообще заснул. Ну ему это не понравилось, небось башка его на такое запрограммирована не была. Короче, в итоге решил он меня тащить. Пронес через коридор второго уровня, открыл вход на лестницу, и тут-то я его ушатал. Забрал все ключи, прошёл на второй уровень и встретил этого доктора. Чтоб он меня сходу ничем не шмальнул, сказал, что я новый служащий лаборатории. А когда он разобрался, было поздно, вот так. Да и пушки-то у гада в итоге не оказалось…

День был погожий, и вокруг нас всюду сновали счастливые люди — семьи с детьми, влюблённые пары, компании друзей, а также любители велосипедов, самокатов и роликов. Наверняка они практически все не являлись высокоинтеллектуальными мессиями, надеждами глобального развития мира, но, тем не менее, их существование было важной частью этого самого будущего. Я думала о себе, о Тиме и о том, что нам пришлось сделать ради друг друга, дочки и всех, кто мог оказаться в дальнейшем новыми жертвами страшной лаборатории. Филин, упивающийся своим величием и эгоистично лишивший жизни единственных близких ради собственных интересов, не мог и представить, на что способны обычные, «недостойные жизни» люди и насколько далеко они готовы зайти ради спасения тех, к кому были привязаны. Привязанность или любовь — чувство, которое он пытался отнести к мешающей развитию слабости, и эта ошибка неоднократно ему аукнулась.

У самого подхода к Крокус-сити мы повернули в обратную сторону.

— Что, интересно, будет с НИИ, клиникой и фармкомпанией? — озвучила я вслух свои мысли.

— В НИИ уже новый директор, — Тим был слегка удивлен, что я решила поднять эту тему, но продолжил: — А компанией пока управляет временное начальство. Может, она достанется кому-то из дальних родственников Филина — прямых наследников у него не осталось.

— Да… Половина погибли, а другую половину он уничтожил сам. В любом случае мне кажется, данные предприятия ждут не лучшие времена. Ведь все узнали, как и на ком в НИИ проводились опыты. Люди перестанут им доверять. А сотрудники после произошедших историй вообще оттуда сбегают…

Не иначе как позавчера мне сообщил об этом доцент нашей лаборатории физиологии Ваня Карских, который сам три месяца назад перевёлся на одноимённую кафедру в Сеченовский медицинский университет.

— Да ладно, Катя. В ближайшее время тебе всё равно будет не до работы, — Тим с нежностью кивнул на ребёнка в коляске. — А потом выберешь, куда устроиться. Я вот уже!

— Да? И где ты теперь служишь? Давно?

— У папы в колхозе, инженером-технологом. Со вчерашнего дня. На первое время пойдёт!

— Вчера нам как раз выплатили компенсацию. Или гонорар, как сказать. Тебе что, эта сумма показалась недостаточной? — иронично, шутя, спросила я.

— А знаешь, Катерина, почему бы и да. Вдруг я в деревне так поднимусь, что стану миллионером?

Я шутливо пихнула его в бок.

— Ладно тебе уж, миллионер!

Тим расхохотался в голос, но поспешно стих — дочка спала, и ему не хотелось её разбудить.

— Шучу. Просто охота чем-то себя занять.

— Ты знаешь, я вспомнила, что вчера сказал папа, — немного подумав, решила я рассказать Тиму эту историю.

— После того, как мы съездили и зарегистрировали Элину.

— Надеюсь, не страдал, что ей больше бы подошла твоя фамилия? — хихикнул он.

— Да нет же… В общем, они с Леной сидели на кухне… и папа случайно брякнул типа «как благородно, что Тим удочерил нашу девочку», не помню уже дословно. Лена тут же зашикала на него, и он замолчал…

Тим поднял бровь.

— И ты им всё рассказала, как есть?

— Я… да. Пусть им это будет сложнее понять, но… Химик-то меня в этом плане вообще не трогал. Так что… твоим родителям всё будет известно.

— Вообще, мама знала, — медленно проговорил Тим. — Я попросил её не раскрывать это… до официального разговора со всеми. Мы его всё откладывали. Видимо, сегодня момент настал. Но почему-то кажется, это не станет такой уж новостью…

— Верно. И так уже многое увидели. Кстати, — мне вдруг пришла в голову тупая и саркастична вещь. — Будь Элина дочерью Филина, она бы как раз и наследовала его состояние, — усмехнулась я.

Тим посмотрел на меня и снисходительно, как-то по светлому улыбнулся.

— Да, но она моя.

— Ещё раз спасибо, что спас нас, — тихо сказала я, дотронувшись до его руки. — Без тебя мы бы погибли.

На лице Тима проступили смущение и благодарность.

— Ладно тебе… Много раз уже слышал, — притворно-ворчиливо произнес он и опустил глаза. Но я успела заметить, как они заблестели.

На следующий день, когда Тим был на работе, мы с папой поехали на кладбище, навестить маму и Антона (Элину я на это время оставила с Устиньей и немного нервничала, так как в первый раз после прибытия из лаборатории решилась доверить кому-нибудь с ней посидеть). На могиле моего мужа вместо креста уже стоял гранитный памятник с фото усопшего и выгравированными под ним датами рождения и смерти. С похорон минуло почти десять месяцев, но оживляемая молодыми травинками земля казалась такой утрамбованной и твёрдой, будто провела в таком положении уже лет десять. Кладя к подножию памятника роскошный венок, я мысленно благодарила мужа за годы, проведённые вместе, и гадала, станет ли боль от утраты со временем такой же наглухо запечатанной, как эта земля, и примирюсь ли я со своей новой жизнью.

— Думаю, ты уже знаешь ответ, доченька, — сказал мне отец, когда я встретила его у оградки, и мы вместе двинулись к выходу. — Конечно, всё не так просто и не сразу. Но… прошлое важно уметь отпускать.

— Я знаю, пап.

Остановившись, я посмотрела на его лицо. На морщины, которые прибавились на нём за время моего отсутствия. Я знала, что Устинья во многом поддерживала его, когда я… пропала. Так он это называл, отказываясь верить в мою смерть даже после сообщения о взрыве. Оказывается, моей семье и семье Тима сотрудники Ряхи сообщили о нашей с ними связи, и после этого наши родные отчаянно придерживались версии о том, что мы инсценировали свою смерть и скрылись ото всех ради выполнения сверхсекретного задания, а потому не устраивали нам даже фиктивных похорон. Отчасти всё, конечно, и можно было так назвать…

— Я, правда, знаю. В лаборатории у меня было время поразмышлять о многом… Теперь я смотрю на некоторые вещи совсем по-другому. Прости, если раньше чего-то не понимала. И… да, я хочу начать жить с чистого листа.

Мы двинулись дальше.

— Я не вернусь в квартиру в Коммунарке.

Я ожидала, что папа станет охать, причитать «вы же столько на неё с Антоном копили» и что-то в этом роде, но он только молча кивнул. По документам она не так давно вновь перешла от отца ко мне. Когда я исчезла, «двушка» полгода стояла пустой, и лишь с февраля Гриша уговорил папу сдать её в аренду. Правда, сдал он её не всю целиком — наша с Антоном спальня, где хранились и мои вещи, оставалась нетронутой. После возвращения я ещё ни разу не посещала квартиру, в которой жила последние четыре года, да и временные жильцы по-прежнему находились там. Когда-нибудь мне придётся там побывать, а пока что я попросила Гришу привезти мне оттуда книги о Гарри Поттере, ноутбук и ящик с материалами по антимикробным пептидам — данной научной работой, начатой Антоном и продолженной мной, я намерена заняться в обозримом будущем, чтобы за несколько лет довести её до диссертации.

— Пока продолжу сдавать жилье, а потом продам. И машины тоже.

«Фольксваген Тигуан», бывший автомобиль Антона, и моя «Ауди» стояли в гараже и вместе с двушкой на девятом этаже высотки принадлежали другой жизни — той, в которой я, обычный доцент, ни разу не сталкивающийся с жестокостью в собственный адрес, была счастлива с Антоном Бирюченко и которая навсегда останется в моей памяти.

— Приобрету другой транспорт. Может, получится «Лексус». А что? — я искоса взглянула на папу и повела бровями. — Было бы неплохо.

Тот рассмеялся.

— Конечно, Катюша. У тебя всё получится. А насчёт жилья, я уверен, вы с Тимом потом решите. Он-то уже продаёт свою халупу!

— Пап?

Я посмотрела ему в глаза — такие же, как у меня и Элины.

— Папа, как думаешь… — я замялась, не зная, как сформулировать предложение и снова затронуть тему, о которой шла речь вчера на ужине с Вердиными. Вроде тогда папа отреагировал положительно, да и ранее казался довольным — но вдруг ему на самом деле было что добавить ещё?

— Думаю, что всё будет нормально, — отец крепко обнял меня, и я с удовольствием прильнула к его груди. — Не волнуйся. Мы с Лёвкой вечером потом обсуждали… Так вот, Катюха, я честно признаюсь тебе — он всегда жалел, что в молодости у вас с Тимом ниче не вышло. Я говорил ему, значит не судьба. Но вчера мы оба были счастливы, что судьба дала вам ещё одну попытку, и вы её, как говорится, теперь не профукаете.

— Спасибо, пап, — я облегченно зарылась носом в его рубашку. — Я люблю тебя.

— И я тебя, доча, — он чмокнул меня в макушку. — Кстати, Элиночка прям на тебя похожа. Вот только кучерявой уже становится…

Но пока что мы с Тимом оставались в Красногорске. Когда он, мои и его родственники были на работе, я, закончив домашние дела, отправлялась гулять с дочкой по городу своего детства. Со времён моей молодости тут многое изменилось — был возведён горнолыжный стадион, многоуровневый концертный зал, арт-центр Гридчинхолл, парк Ивановские пруды и многое другое. Но многие старые места оставались такими же, как раньше — храмы, знаменитые усадьбы, городской киноархив и, в частности, моя школа и детский сад. Я думала о том, что когда моя дочка станет постарше, я смогу показать ей всё это и рассказать об историях, сопровождающих каждое место. А пока что она просто лежала в коляске, наслаждаясь вместе со мной прогулками, которые по мере увеличения дня и тепла становились всё продолжительнее. Пусть год и начинался с темноты, света на его продолжении было гораздо больше — Химик не учитывал этого, как и многого другого… Мысленно я всё ещё продолжала с ним диалог. Даже после смерти какая-то его часть продолжила существовать в моём сознании, и я считала долгом оппонировать ей, приводить контраргументы в ответ на различные утверждения.

Любой человек достоин права на жизнь. Существование каждого из нас на этом свете неслучайно. И даже таких, как Михаил Филин. При всей его мизантропии и аморальности нельзя отрицать того, что он был гением, и его достижения — как имеющиеся официальные, так и результаты подпольных исследований, найденные агентами ФСБ, найдут своё применение в принесении пользы обществу. А польза каждого человека на этой планете индивидуальна и не всегда глобальна. Кто-то кормит бездомных животных и делает мир лучше. Кто-то берет под опеку брошенных детей и воспитывает из них благородных людей — врачей, строителей, спасателей. А кто-то просто своим примером показывает то, каким не нужно быть, и побуждает других становиться лучше. Вновь и вновь я говорю это Филину. Смогу ли я когда-нибудь отпустить его или он останется со мной до конца жизни? Ответа на данный вопрос у меня пока нет.

Ещё меня мучает страх просыпаться. Особенно в темноте, посреди ночи. Глупо, но я реально боюсь, открыв глаза, обнаружить себя снова в лаборатории, а над головой впереди — светящееся табло с зелёными цифрами, отсчитывающими очередной день моего плена. И с этим я, видимо, буду жить какое-то время. Как и с тем, что постоянно оцениваю все острые и тяжёлые предметы на пригодность к самообороне. И со старанием носить только цветные вещи. Никакого белого. Ни даже чёрного.

* * *

В один из особенно жарких и солнечных майских дней, семнадцатого числа, Тим привёл меня на крышу пятиэтажки, соседствующей с его собственной — той самой, где в молодости мы ночью курили травку и глядели на звёзды. Выведя меня на её пологое пространство, он указал на наше укромное место у стыка, где теперь расстелил скатерть. Что на ней только ни находилось: коробка с пиццей, чашка салата, открытые контейнеры с запеченными помидорами и баклажанами, тарелка с бутербродами, просто хлеб, приборы и прозрачная бутылка, внутри которой плавали лимоны. В центре всего этого красовался огромный разноцветный букет из разных цветов в ярко-оранжевой упаковке.

— Фух. Я боялся, его ветром сдует… Катюха, это тебе. Я тут подумал — у нас и свиданий-то ещё не было. Поэтому решил… В общем, подумал, тебе это понравится больше, чем ресторан какой-то банальный. Но если ты хочешь, можем потом в него перейти…

— Ты серьёзно? — я, усмехнувшись, подняла бровь.

— Ну… да. А что?

— Тим, как я могу предпочесть банальный ресторан возможности побывать на нашей крыше? — рассмеявшись, я посмотрела на растущий справа тополь. Когда-то, несколько лет назад, на том месте внизу рос маленький кустик, а сейчас это было большое полноценное дерево. Оно выросло, как и мы из подростков превратились во взрослых людей. — А цветы-то какие! Спасибо.

Я чмокнула его в покрытую щетиной щёку и вместе с ним прошлась до импровизированного стола. Тёплый майский ветер мягко трепал мои волосы, а в воздухе разливались сладкие запахи цветущих деревьев. На душе была лёгкость. После месяцев, проведенных в закрытом помещении, каждый выход на улицу не то, что приносил удовольствие — казался истинно волшебным. Но нынешний настолько превосходил остальные, что был сравним с восхождением на райский Олимп.

— Отлично, — в голосе Тима послышалось облегчение. — Я как раз думал, нам надо отвлечься от всего… официального. Еду я сам приготовил. Всю, кроме пиццы. Её я тоже пытался, но сжёг, и заказал похожую — уж прости. Но уверяю, в ней тоже минимум вредных высококалорийных ингридиентов!

Я засмеялась вместе с Тимом, который принял комично-виноватый вид.

— Авот тут, кстати, овощной шашлык и соус к нему, — он пододвинул ко мне контейнер и ещё бутылку. — И вместо бухла, которого тебе нельзя, лимонад… типа.

— Ты молодец, — кусая бутерброд с семгой и соусом, я искренне похвалила его, затем подцепила вилкой печеный помидор и отправила в рот. — Правда, очень вкусно. Ну, всё. В нашей семье будем готовить по очереди.

Тим почему-то смутился и поперхнулся.

— Что? — невинно поинтересовалась я.

— Нет… Ничего. Просто ты так очаровательно ешь.

Он улыбнулся настолько тепло и забавно, что я поднесла мимо рта вилку.

— Аккуратнее, — Тим протянулся через скатерть и аккуратно вытер с моей щеки кусочек соуса. У меня в груди защемило — и вовсе не потому, что я ещё и умудрилась подавиться.

Под плавные беседы о новой работе Тима и о том, как Элина уже научилась нам улыбаться своим беззубым ротиком, мы ели, по ходу несколько раз чокаясь стаканами с самодельным лимонадом.

Примерно через час мы, наконец оставив тарелки, сели у ската крыши, рассматривая открывшийся нам вид на двор и соседние дома.

— Вон там раньше был частный сектор, помнишь? — я указала на комплекс многоэтажек в квартале от нас.

— Ага. И я там яблоки с грушами тырил. Развлекался, как мог…

Я повернулась к Тиму и заметила, что он смотрит на меня горящим пристальным взглядом.

— Катя, — он откашлялся. — Мне кажется… нам нужно бы съехаться. Честно, Элина не поймёт, когда подрастёт, если я так и буду просто приходить к вам в гости. Или вы ко мне. Ну я имею в виду, что лучше бы ей…

— Я знаю, — показав Тиму, что понимаю его намерения, я прижалась к нему, положив голову на его плечо. — Когда я сегодня относила Элиночку к твоей маме, подумала примерно об этом же.

— И ещё кое-что, — судя по быстрому тону Тима, он страшно нервничал. — Ты не подумай, что это я только из-за Элины. Блин, не это хотел сказать… То есть я…

Тим медлил. Мне почему-то это нравилось и даже не хотелось его торопить. Улыбаясь, я положила левую ладонь на его предплечье и посмотрела в ясное голубое небо, слушая раздающиеся со двора довольные крики детей и пение птиц. Пускай Тим сам закончит фразу…

— Я люблю тебя, Кать, — он выдохнул и, выждав ещё паузу, достал правой рукой из кармана какой-то предмет и быстро сунул мне в руку, не глядя на меня. — Прости, что не особо торжественно… Капец как волнуюсь. Что хотел сказать. Я не прошу соглашаться сразу… если не хочешь… Ну то есть у нас есть время подумать, но я хотел сообщить, что этого хочу… Если ты… Блин, да что такое!

Кожей ладони я ощутила маленькую бархатную шкатулочку и на мгновение прикрыла глаза. К ним подступили слёзы, но в то же время стало невероятно легко — казалось, у меня за спиной выросли крылья, и я могла прямо сейчас взять и вспорхнуть в небесную высь. Я расхохоталась от счастьяи, похоже, этим напугала Тима. Вид у него был такой потерянный, что он того и гляди, мешком свалился бы с крыши.

— Да не, я не прикалываюсь, — краснея, на всякий случай уточнил он, отчего я развеселилась ещё больше. — Ладно, не говори сразу «нет». Скажи, что хотя бы подумаешь. Блин, Катюха, прошу.

Улыбаясь, я посмотрела на Тима. На его сощуренные от солнца голубые глаза, в которых плескалось смешанное с опаской ожидание, на его заживающие шрамы на лбу и правой щеке от осколков. Затем перевела взгляд на его обнаженные руки — следов от порезов на них почти не осталось. На мне пребывание в лаборатории тоже оставило свои отметины в виде шрама от пули на левом плече, нескольких мелких, почти уже невидимых царапин на спине, а самоеглавное — вертикальный след на груди от операции на сердце (который я, впрочем, не теряла ещё надежды убрать или хотя бы уменьшить в клинике косметологии). И, в общем, нам сильно повезло, что мы, побыв пленниками в таком жутком месте, отделались, можно сказать, минимальными физическими повреждениями. Но другие, незаметные внешне рубцы были гораздо серьёзнее — те, что остались в нашей душе в виде боли от потери тех, кого любили, а также всех незнакомых, что мы оказались не в силах спасти. Они никуда не исчезнут, однако счастливые моменты дальнейшей жизни, которые у нас, несомненно, впереди, их со временем сгладят.

Я вновь посмотрела на двор внизу. На деревья, чья молодая, совсем ещё зелёная и маленькая листва, шевелилась на тёплом ветру. На участки травы с первыми ярко-жёлтыми одуванчиками, пышные и белые кудри цветов яблонь, а также роскошные кружева черёмух. Затем перевела взгляд на крыши соседних домов, в блестящих кровлях которых отражалось яркое майское солнце, и отыскала среди них пятиэтажку, где жила моя давняя подруга Таня. С ней я пока не успела увидеться, но знала, что она, ещё в молодости сводившая в мыслях меня и Тима, точно будет радоваться за нас, как радуется наверняка сейчас, как обычно, хорошей погоде.

Природа благоухала, полная жизни и красок. На земле наступало новое лето, а вместе с ним и новые надежды.

Я повертела коробочек в руке, чувствуя удовольствие от прикосновения к мягкому бархату. В ладони, как и в тяжёлой от приступившего молока груди, ощущалась пульсация моего сердца.

Склонив голову к Тиму, я довольно улыбнулась и пожала плечами.

— А что тут думать, — просто и коротко ответила я и, глядя в его удивлённо-радостные глаза, поцеловала. — Я тоже тебя люблю, Тим, — прошептала я, едва отстранившись от его губ.

Над нами раскинулось широкое голубое небо. За все столетия, что существуетпланета, оно познало немало мечтаний и свершений различных судеб. Но именно сейчас оно возвышалось над нашими головами, одаряя светом, который забирал волнения и рассеивал их без остатка в освещенной солнцем синеве. Мы молча сидели на крыше, держась за руки и чувствуя тепло друг друга. Вдыхали этот весенний день, наполненный сиянием, чудесными ароматами и звуками жизни. Солнце стояло высоко в небе. Отсюда не был виден весь Красногорск, но та его маленькая часть, в которой мы с Тимом провели своё детство и юность, расстилалась перед нами практически полностью. И здесь же, в ней, начался новый период нашей взрослой жизни. Я мысленно, от всей души загадала, чтоб в ней было как можно больше солнца — желательно столько, сколько в сегодняшнем дне. А также радости и поводов для искреннего веселья.

Content

Вероника Трифонова
Ограниченная территория

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 3

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть 4

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 5

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Часть 6

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62