Анастасия Максимова

Дети в гараже моего папы

Май 2012 года

Самый длинный день

1

В подъезде на своем этаже Егор увидел трех мужиков в темных куртках с полицейскими нашивками. Ясно, это за ним, потому что вчера он привязал белую ленту на школьный забор. Ладони вспотели, горло стало распирать, как будто начиналась аллергия, но раньше в подъезде у него никогда не бывало приступов. Значит, не аллергия, хотя лучше бы она. Может, если ты начинаешь задыхаться, тебе дают медотвод — или как это называется, когда тебя не арестовывают, потому что ты вот-вот кони двинешь?

Его заметил один из мужиков.

Ты тут проживаешь, спросил он.

Мужик казался крупным из-за куртки, но лицо было совсем детское. Тело квадратное, а голова как шар, как будто голову пупса приделали к телу качка. Кожа вокруг глаз красная, а брови белые. Что будет, если сказать, что нет? Убежать? А потом из страны? Денег у него всего равно нет. Может быть, несовершеннолетних не задерживают?

— Ну да, — ответил Егор. — А что такое?

Он так надеялся, что есть какое-то простое объяснение всему, что происходит. Может, ограбили кого-то на их этаже и теперь допрашивают соседей, может, дед с четвертого опять включил газ и начать орать, что всех подорвет, хотя он давно так не делал. С прошлого лета где-то. Егор даже не знал, живет он там или нет, может, уже в дурку забрали.

Он прошел в квартиру, потому что топтаться у порога не было смысла, и почему-то успокоился, увидев, что внутри есть женщина. Женщины казались более договороспособными, чем мужики с нашивками. В руках она держала папку с бумагами и читала монотонно: «На основании постановления следователя Дзержинского района… Вы в этой квартире проживаете?»

Папа никуда не смотрел. На фоне полицейских в куртках он казался мелким — как будто любой из присутствующих, кроме женщины с постановлениями, мог его проглотить и стать от этого еще больше. Он отвечал невнятно, так что даже Егор, стоя в двух шагах, не мог ничего расслышать, но женщина, видимо, могла, потому что задавала другие вопросы, и на них он тоже отвечал.

Папа болеет, хотел сказать Егор, уже две недели, и лучше ему не становится, ему нельзя стоять на сквозняке. Он только на вид крепкий, а на самом деле иммунитет ни к черту из-за курения.

Мужик, который спросил, проживает ли тут Егор, загораживал проход.

Вы хоть дверь закройте, попросила мама. Люди увидят.

Больше никто в квартире не проживает?

Больше никто, ответила мама и посмотрела на Егора.

В квартире были еще двое: девушка в оранжевой юбке, с волосами, собранными в высокий хвост, и парень в зеленой футболке. Их цветная одежда смотрелась нелепо рядом с черными здоровыми куртками и синими латексными перчатками полицейских.

На Егора все еще не надели наручники, и его затопило позорное, малодушное облегчение, а потом — стыд за это облегчение. Он смотрел на отца, пытался поймать его взгляд, чтобы как-то глазами ему сказать: это ничего, мы справимся, держись! Что бы это ни было, мы разберемся.

Кто были «мы», кто должен был разобраться, Егор пока не знал. Но ему казалось, что сейчас «мы» — это весь мир, который встанет плечом к плечу, чтобы защитить отца.

— За что задержаны, знаете? — спросила женщина.

Знаю, сказал папа и посмотрел на Егора. Не надо при всех.

В наше время, знал Егор, тебя могут повязать за что угодно: за белую ленточку или за требование честных выборов. Это как наводнение, как стихийное бедствие, не стоит даже пытаться угадать, что послужило причиной. Вот он стоит в своем собственном коридоре, смотрит на папу в наручниках и понимает, что ничего, совсем ничего не может сделать и даже сказать.

Полная и абсолютная беспомощность и страх уже были больше Егора, больше, чем вся эта комната, больше, чем их дом. Страх растворил Егора в себе, как будто внутри него сидела грибница. Им на биологии когда-то рассказывали, сами грибы со шляпками — это просто органы размножения, а настоящий гриб — это грибница, что под землей. Ее уничтожить почти невозможно, она может перестать расти, если условия неблагоприятны, но только на время. Быстрее всего растет гриб, похожий на член. Но это неправда: теперь Егор знал, что быстрее всего растет гриб, похожий на страх. Органы размножения страха с полицейскими нашивками перемещались по их квартире: из комнаты в кухню, потом в его, Егора, комнату. Он перестал дышать. А если они там что-то найдут? Или подбросят? Сейчас выйдут, а в руках — пакетик с кокаином, и привет.

Полицейский в перчатках попросил у Егора телефон. Егор начал диктовать номер, но его прервали. Нет, сказали, аппарат. Мы должны изъять технику. В каком смысле изъять? Надолго? Такие правила.

Папе велели обуваться, но наручники не сняли.

Егор достал из шкафчика папины кроссовки, но ему сказали, что надо без шнурков, и он нашел древние, на липучках. Папа их только на рыбалку надевал, когда еще ездил, — очень давно. Егор встал на колени, чтобы помочь ему обуться. После болезни папе наклоняться было тяжело, сразу голова кружилась. Как какая-нибудь древнерусская жена, которая снимала своему мужу сапоги. Снимать наверняка проще, чем надевать, потому что папа неуклюже совал ступню, но пятка застревала, и без носков натянуть ботинок оказалось сложно. Ногти у него на ногах были огромные и будто каменные, и в Егоре отвращение боролось с какой-то родительской жалостью. Он же не справится в СИЗО, на нем же там живого места не оставят…

Папу вывели из квартиры, и сразу стало как-то проще. Когда в комнате стоит человек в наручниках, тебе хочется, чтобы его не было, чтобы он куда-то исчез, а тебя освободили от этого зрелища.

В дверях комнаты Егора показался гриб, без пакета с кокаином, но с его, Егора, ноутом.

— А когда мне телефон вернут? — спросил он.

— Ты сейчас о телефоне думаешь?

Мама за все время не сдвинулась с места. Психологи приехали, сказал второй гриб, обращаясь к женщине. Она кивнула, сказала своим: работайте тут, потом посмотрела на Егора. Иди во двор. Далеко не уходи, мы тебя позовем.

А телефон с собой можно?

Нельзя телефон. Он может быть уликой.

2

Его позвали через полтора часа, но узнал он это только в квартире, потому что во дворе часов не было. Насколько же беззащитен человек без телефона! Сначала он ходил по двору, никак не мог успокоиться: бродил туда-сюда, но так, чтобы его всегда было видно из подъезда, чтобы никто не решил, что он сбежал, а то тогда и его мордой в пол или в капот.

Голова разрывалась. Что папа мог натворить? Наверняка что-то с бизнесом. Хотя ну какой там бизнес? Три копировальни: две в их городе и еще одна в соседнем, фото на документы, печать, картриджи там всякие и фоторамки. У них в коридоре стояло серебряное деревце (пластиковое на самом деле, конечно, просто типа серебряное) с маленькими овалами, где торчали их лица: внизу — его и Ленкино, потом папино и мамино, бабушки и дедушки с обеих сторон и один овал прадеда со стороны отца. Эти лица без тел и даже без шей смотрелись жутко, как будто какой-нибудь серийный убийца развесил на одном дереве головы, а на другом кишки.

Прадед служил в НКВД, и Егор не хотел, чтобы он висел на серебряном деревце, но его никто не спрашивал. Папа на Девятое мая приготовил его портрет с георгиевской ленточкой — сам напечатал и заламинировал — и ездил с ним в Томск на какой-то «Бессмертный полк».

Не забудь дописать, сколько человек он расстрелял, сказал Егор. Никого он не расстреливал, ответила мама, глупости говоришь. Предками надо гордиться.

Может, папа кому-то должен денег или там налоги не заплатил? Может, соседи настучали из-за того, что он позавчера по телефону орал на партнера? Решили, что избивает кого-то? Да ну, если убивать будут, не приедет никто, а тут сразу трое ментов. Может, партнер подставил? Егор крутил папу во все стороны, мысленно залезал в его планшет и писал там посты про продажную власть (и выкладывал — куда? в «Одноклассники»?), шагал с другими участниками митинга, требуя честных выборов, строчил письма политзаключенным. Нет, это совсем не похоже на папу, это все не он, это Егор в папиной шкуре. А что мог натворить настоящий папа? У Егора похолодели ладони. Вдруг сбил кого-то и скрылся с места аварии? Нет, никогда бы он так не поступил — водит он очень осторожно, прям до бесячего.

Егор сел на лавку перед подъездом и стал смотреть на окна своей квартиры. Вышла соседка с четвертого этажа с мусорным пакетом в руках. Спросила: это к вам полиция пришла? Квартиру, что ли, обнесли? В прошлом году тридцать первую обчистили, даже телик вытащили, как в девяностые. Не к нам, соврал Егор. К соседям. К Наташке, что ли? Не знаю.

А ведь кто-то из подъезда наверняка видел, как папу выводят в наручниках, и разглядел квартиру, куда заходили менты. Хорошо, что у них старый дом и нет никакого домового чата, все сидят по своим норам, но все равно скоро узнают, пойдут слухи.

Вышел полицейский и позвал Егора обратно. Ему показалось, что внутри стало еще больше народа. Мама сидела на кухне и курила сигарету из отцовской пачки, стряхивая пепел в чашку с цветком. Егор не знал, что она курит. Когда он вошел, она даже не обернулась и не посмотрела, когда его завели в его комнату. Разве она не должна пойти с ним? Как же инстинкт защиты потомства? Наконец она встала, но незнакомый мужчина сказал ей: да сидите вы, не ребенок уже, чего вы там будете болтаться.

Егорова ноутбука на столе уже не было, шкафы открыты, постельное белье лежало рядом с кроватью. Полицейский в голубых медицинских перчатках прошел мимо. С нижней полки торчали синие трусы, не факт, что чистые. Они трогали его вещи, двигали книги, копошились в нижнем белье, как клопы или крысы. Как теперь ко всему этому прикасаться? А телефон? В нем они тоже будут копаться? Читать переписку во «ВКонтакте»? Со Стасом? С Элей тоже? Господи, конечно, с Элей тоже, какая им разница, с кем переписка. Егор горел, голову распирало, а тело под одеждой чесалось, как будто его тоже всего ощупали, как на медосмотре или даже хуже.

За его письменным столом сидела женщина с хвостом, а на голом матрасе еще одна, в блузке, юбке и уличной обуви. Наверное, психолог, подумал Егор. Чтобы, значит, мне никто не нанес психологическую травму.

Садись, сказала женщина с хвостом. Куда садиться-то, подумал Егор, она заняла его крутящийся стул за столом и что-то писала. Он сел на кровать рядом с психологом и опустил голову, разглядывая свои носки. Вот тут подпиши, сказала женщина, рядом с сегодняшней датой. Егор подписал: для этого пришлось сильно тянуться с кровати до стола. Вошел полицейский, что-то спросил у женщины, она сказала: ну ты не видишь, я занята, у меня допрос свидетеля. Он извинился и ушел.

— За что арестовали отца? — спросил Егор. — Что он натворил?

— Слушай. — Она отложила ручку. — Я представляю, как ты психуешь. И вещи еще все вытащили. Ты извини, это наша работа. Мне самой это все неприятно.

— Может, вы его с кем-то спутали.

— Может, все может. Я тебя поэтому и позвала, чтобы разобраться.

Сначала вопросы были как в медкабинете: сколько полных лет, где прописан, кем приходится Каргаеву Михаилу Викторовичу. Сыном, хорошо. Братья, сестры есть? Сестра, Елена Каргаева, ясно. Очень много каких-то бумаг, и неоправданно огромные паузы между репликами.

А потом вопросы стали другими. Например, странный: а у вас есть дача? Где? Можешь вспомнить адрес? Егор не мог вспомнить адрес, только название деревни, а кто там смотрит адреса в деревнях. Наверняка какая-нибудь улица Советская. Дом двадцать шесть: так написано на почтовом ящике желтой краской, и еще висит белая цифра на синем фоне.

Вы часто туда ездите? Не очень. Только летом на пару дней, шашлыки пожарить. Там жить невозможно: туалет на улице, ванны нет, комары, жара. Там еще кто-то живет? Нет, дом был бабушкин, но бабушка умерла, и теперь он наш. Хотели его продать, но кому он нужен — далеко от города, старый. А твой отец часто туда ездит один? Бывает. Летом живет там, говорит: моя фазенда. Маме все обещает, что дом в порядок приведет, но вечно как ни приедешь, там обои содраны, краска, а дело не двигается. Ну, ремонт дело такое. А при чем тут дача? Там что-то произошло, ограбили кого-то? Или убили?

Давай не будем сейчас об этом, сказала следовательница. Да как не будем-то, хотелось закричать Егору, а о чем будем. О чем мы тут вообще говорим? Но он не закричал, потому что страх все еще сидел в нем, в том числе перед этой женщиной, похожей на школьную медсестру, потому что у нее была власть, какой не было у него. Власть смотреть на его трусы в шкафу. Власть читать его переписку. Власть спрашивать про дачу.

Ему показали фотографию папиной машины и спросили: это ваша машина? У отца больше нет машин? Мы что, миллиардеры, сколько машин нужно на семью? Да и мама не водит. Говорит, пробовала в молодости, но женщина за рулем — как обезьяна с гранатой. Бред, конечно, но ей так внушили. Так вот, одна машина, да. Как часто отец куда-то отлучался? Ну, часто. У него же бизнес, все время нужно куда-то ездить. Логистикой там заниматься, закупками всякими, склад, опять же. Егор никогда в это не погружался. Все шутки по поводу того, что он унаследует отцовский бизнес, были не больше чем шутками. Егор не собирался становиться владельцем трех копировален. Ну, то есть как пассивный доход прикольно, но точно не дело, куда ты самого себя вкладываешь. Странно себя вкладывать в фоторамки в виде серебряного деревца.

А потом следователь стала спрашивать про даты, и тут Егор совсем занервничал. Где твой отец был такого-то числа? А такого-то? Господи, да я с трудом помню, что было неделю назад, а тут — два месяца назад. Ну, попытайся вспомнить.

Мне нужен телефон, сказал Егор. Я посмотрю переписки, может, по ним воспроизведу, что было в тот день.

Телефон правда принесли. Он ощущался каким-то чужим, с крошками талька от перчаток и следами от посторонних пальцев. Егор открыл «ВКонтакте» и провалился в старые переписки. Старался делать все быстро, хотя его никто не торопил. Женщина-следователь смотрела в окно. Седьмое марта. День перед праздником. Вот он переписывается со Стасом, спрашивает, будет ли тот что-то дарить Марине, чтобы понять, дарить ли ему что-нибудь Эле. С одной стороны, на Двадцать третье февраля он от нее ничего не ждал: еще не хватало этой милитаристской хуйней заниматься. С другой стороны, Восьмое марта — оно вроде бы отчасти про феминизм и вот это все. А если про феминизм, то жухлый тюльпанчик точно не в кассу.

На Восьмое марта папа подарил маме огромный букет лилий в розовой гофрированной бумаге и духи в фольге. От запаха лилий Егору стало нехорошо, он заперся у себя в комнате и открыл окно. Шел дождь. Папа был очень радостный, но не пьяный. Он вообще редко пил и пьяниц не уважал. Когда приехала Ленка, ей он тоже подарил цветы и духи, и Ленка удивилась.

Что было за день до этого? Что делал папа, пока Егор решал, дарить Эле говнотюльпаны или нет? От нее восемь непрочитанных сообщений. Открыл, не стал читать, только быстро написал: «Не могу сейчас, форс-мажор, не пиши мне». Поднял глаза на следовательницу, она смотрела на него, и он зачем-то начал оправдываться, что просто подруге написал.

Да все хорошо, улыбнулась она. Не нервничай ты так, написал и написал. Вспомнил что-нибудь?

Кое-что. Седьмого числа папы не было в городе, он ездил в Бердск на целый день по делам, а по пути заехал на дачу снег разгрести.

— По каким делам, не знаешь?

— Не знаю, честно. Я реально не вникал во всякие штуки с его копировальней.

— Ну ладно. Не волнуйся. Во сколько он вернулся?

Поздно. Папа вернулся поздно, ночью, и мама строго сказала ему: «А ну дыхни!» Егору самому показалось, что он не то подвыпивший, не то что-то еще. Лицо у него было красное, как с мороза. Оказалось, по дороге домой спустило колесо, пришлось менять прямо на трассе, а это дело небыстрое, и шиномонтажки уже закрыты. Красный — потому что ветром надуло, час на улице возился. Неудачно, конечно, зато все дела переделал, закупил новых всяких штучек к Восьмому марта. В багажнике, хочешь посмотреть? Привезу завтра в ту точку, которая в ТЦ. Продажи будут — ого-го! Так раньше надо было закупать, сказала мама, чего сейчас-то, праздник уже завтра.

Егор ничего не слушал. Он хотел знать, покупать ли что-то Эле, если это феминистский праздник. Его не интересовало ни колесо, ни подарочный пластик, которым папа забил багажник, он был занят.

— Ты молодец.

Женщина сказала это, и Егор сразу понял, что оступился. Он что-то сказал, за что они зацепились, он подставил отца. Теперь они поймут, что он где-то был, а свидетелей того, что он менял колесо на трассе, не было, как это доказать? Из-за того, что Егор наплел, отца точно посадят — непонятно за что. Сошьют ему дело, выбьют показания. Заметив, что Егор занервничал, следователь пообещала: ты не волнуйся, мы разберемся. Еще позовем тебя.

— А ему хоть адвокат положен?

Должен же быть кто-то на папиной стороне.

— Конечно, — ответила она. — Всем положен адвокат, а ты как думал.

Не надо переживать.

В коридоре мама стояла с большой спортивной сумкой. Передайте ему, пожалуйста: тут просто одежда, что же он, в домашней будет только. Тапки еще. И фрукты — яблоки только, а еще мыло, шампунь, зубная щетка. Лекарства обязательно: он еще болеет! Оперативники стояли мрачные и неприступные. Одежду давайте, смилостивился один, и тапки, и еще можно обувь без шнурков. Лекарства нельзя, гели и всякие спиртосодержащие тоже. Яблоки — ладно, так уж и быть.

Остальное передавайте завтра через специальную комнату или через внутренний киоск, там все проверят.

А как с ним увидеться можно, спросила мама. И когда? Его отпустят же?

Суд решит, ответила следовательница. С мамой она говорила суровее, чем с Егором. Пишите заявление на свидание на мое имя. Вам сообщат, когда суд.

У Егора снова попросили телефон. Он отдал уже безропотно. С тех пор, как тот побывал в руках оперативников, у Егора с ним произошла сепарация, как будто на него кто-то плюнул, и прикасаться к экрану не хотелось.

Они ушли. Егору казалось, что страх тоже должен был покинуть комнату, но ушли только грибы. Грибница осталась, она обтянула стены, шкафы, двери. В туалете бачок унитаза был сдвинут в сторону.

* * *

Егор думал, что, когда все уйдут, мама расплачется. Потому что он сам чуть не расплакался. Но мама так и стояла в коридоре: зубы сжаты, в руках пакет с лекарствами, которые не разрешили отправить папе. Там антибиотики тоже были — врач назначил, а папа даже курс не допил. Говорят, очень вредно не завершать курс.

Наверняка у него тоже заберут телефон, и он не сможет написать, как добрался. Как будто на дачу едет. Он всегда маме кидал эсэмэску: «Я доехал». Господи, говорила мама, двигая телефон перед лицом то ближе, то дальше, настраивая фокус, ну что сложного позвонить. Позвонил и сказал: я доехал, и все, я спокойна. Егор тоже не любил звонить. Кажется, никто на самом деле не любит звонить, просто старшее поколение привыкло.

Мама обвела взглядом коридор. На Егора она посмотрела, как на кресло или сдвинутый бачок унитаза. Интересно, подумал Егор, она тоже чувствует, что всё вокруг заляпанное, грязное? Они как улитки, повсюду оставляли за собой след из слизи. Или как официант, которого выбесил посетитель, и тот плюнул ему в латте. Они поплевали везде. А потом Егор посмотрел еще раз на маму и понял, что на него тоже плюнули, на нем тоже следы слизи. Он хотел сказать, что ничего такого не рассказал, но вообще-то рассказал. Он предатель. Он подставил отца.

Но Егор ведь ничего такого не имел в виду. Его спросили, где папа был седьмого числа и девятого, и все. Это же проще простого выяснить и без его показаний. Мама знает? Ей сказали?

— Ты знаешь, за что его…

Он не знал, как это сказать. «Повязали»? «Схватили»? «Арестовали»?

— Ни за что, — ответила мама. — Им нужно закрыть дело, и они взяли невиновного человека.

«Взяли», вот так. Как что-то неодушевленное, что-то, что не может сопротивляться. Папа сопротивления не оказал.

— Я им все сказала. И что болеет, что в прошлом году было воспаление легких, так тяжело перенес. И что волонтер, помогает искать детей. Вы что, говорю, с дуба рухнули, как такой человек может…

Может — что? Мама не договорила, а Егор почему-то испугался и не стал переспрашивать.

Позвони Лене немедленно, сказала мама, надо адвоката искать.

С чего я ей позвоню, ответил Егор, телефона же нет.

Все вытащили, даже папину «Нокию» древнюю, удивительно, что миксер с кухни не унесли или пароварку. У них там зарплаты в полиции хорошие вообще?

Мама пошла в комнату, принесла кошелек и достала из него карточку. Вот, говорит, иди в «Связной», купи нам телефон самый дешевый. Один? Один-один, сейчас надо экономить, сколько адвокат будет стоить — одному Богу известно. Там наверняка бешеные деньги.

3

Он вышел из квартиры, потом вернулся: вспомнил, что не знает маминого ПИНа.

— На другой стороне карточки написано, — сказала она.

Ну ты даешь, мам! Зря ляпнул и сразу понял, что зря, какое кому теперь дело до того, что его мама пишет ПИН-код на обратной стороне карты.

Егор надеялся, что, пока его не будет, мама немного приберется, чтобы он вернулся хотя бы в подобие своего дома. Он выскочил наружу, и улица ощущалась совсем иначе, какой-то искусственной. Как будто все вокруг живут в театральных декорациях, а Егор вдруг их сломал и оказался где-то за сценой, где нет жизни, а есть только рабочие вроде осветителей и механиков. Загадочным образом этот мир за сценой ощущался менее настоящим, чем декорации, которые его закрывают.

Девушка с длинной косой на плече и в свитере фотографировала их подъезд. Увидев Егора, она опустила телефон и помахала ему рукой. Спросила, из какой он квартиры, но Егор соврал, потому что чувствовал, что сегодняшней правдой уже наделал глупостей. Ему показалось, она еще что-то хотела спросить, но он буркнул, что спешит, сделал недружелюбное лицо и ушел.

В ближайшем «Связном» он зачем-то долго рассматривал айфоны за стеклом и думал: а по мне что-нибудь видно? По человеку вообще можно сказать, что с ним стряслось что-то ужасное? Вот этот парень в фирменной футболке, который колупает зубочисткой между зубами, уставившись в экран, он замечает, что с Егором что-то не так? Разумом Егор понимал, что ни фига он не замечает. Ему по фигу. Но телом он весь сжимался, съеживался, хотел прикрыться и спрятаться, потому что на нем — остатки той грибной слизи. Его ведь только что выпотрошили, неужели не видно?

Самый дешевый телефон все равно стоил три тысячи.

Дайте этот, сказал Егор.

Он думал, что парень в фирменной футболке спросит: «Ты уверен?», но он не спросил. Молча открыл стекло, повертел телефон в руках и сказал, что этот только с витрины. А скидка будет? Ну, давай пять процентов скину, но он нормальный, не коцаный. Бесконечно долгое оформление, а Егора уже тошнило от вида бумаг.

Новый телефон ощущался в руке приятно. Наконец-то у него снова есть связь с миром. Но загружался он очень долго, а потом написал, что нет сети. Точно, симки же нет! Хорошо, что магазин оператора был напротив, но там была очередь и два продавца.

Я хочу купить симку и восстановить старый номер, сказал Егор, когда подошел его черед. Надеялся, что не спросят, куда дел симку. Никто не спросил.

Конечно, ответила девушка, ваш паспорт. Минуточку. На ваш паспорт не зарегистрирован номер у нашего оператора. Вы ничего не перепутали?

И тут Егор вспомнил, что этот номер у него еще с младшей школы, с первого класса. У него тогда еще и паспорта не было.

— Он на папу оформлен.

— Тогда ваш папа должен прийти с паспортом, — сказала девушка, вернула Егору документы и обрадовалась, что не надо работать.

Как же он придет? Он в изоляторе, мы не знаем, когда выйдет. Никто не знает, когда человек выйдет оттуда, вы это понимаете? Если ты туда попадешь, ты падаешь в кроличью нору и еще глубже и страшнее, до самого центра земли.

Он не может прийти, ответил Егор. Он уехал.

— Ну, когда приедет.

Когда он приедет? Никто не знает, совсем никто. Егор купил новую симку, вставил ее в телефон и как будто вернул себе немного реальности, состоявшей из иконок и равномерных полосок текста. Буквы успокаивали. Они пока были домом, который не отняли и не заляпали, хотя полиция уже наверняка копается в его переписках и ржет.

Он написал Эле эсэмэску:

У нас полный треш. Можно я через пару часов к тебе приду?

Эля ответила: «Приходи в любое время», и Егор не мог дождаться секунды, когда он нырнет в мягкий мыльный запах ее комнаты.

Но сначала надо позвонить Лене. Номер сестры Егор помнил наизусть — он у нее тоже никогда не менялся. Она взяла трубку с третьего раза, потому что не брала с незнакомых номеров.

— Это я, Егор.

— Что за номер? Это твой теперь?

— Наш с мамой номер на двоих. Короче, надо, чтобы ты пришла.

— С папой что-то?

Как она почувствовала? Потом Егор сообразил, что папа болел и туго шел на поправку. Наверное, решила, что его забрали в больницу.

Да, с папой, но не то, что ты думаешь. Короче, его забрали менты. Увели в наручниках, я ничего больше не знаю. Да не сказали они за что! Там полный треш какой-то, мы сами ничего не знаем, в доме все перевернули, забрали всю технику. Приезжай, пожалуйста. Если у тебя есть какой-нибудь старый телефон или ноут, привези, ладно? Маме очень плохо, но она держится.

Приезжай, пожалуйста.

4

Мама ничего не убрала в доме — совсем ничего. Разве уборка не должна ее успокаивать? Она сидела на лоджии и курила, глядя во двор. Почти одновременно с Егором приехали Ленка с Бубой.

На хрена собаку приперла, ну ты в своем уме, сказала мама, еще бы крокодила взяла.

С кем я ее оставлю, она одна не может, объяснила Ленка, она тревожится и будет выть пять часов.

Ленка опустила Бубу на пол. Егор сел на корточки и поманил ее к себе. Он тоже был готов выть спять часов. На голове у Бубы была розовая резинка, и оттого мордочка казалась какой-то игрушечной. Она поставила лапы Егору на штаны и обнюхала его карман. Егор любил Бубу, а еще на нее у него не было аллергии. Ленке принесли ее усыплять — вот так, совершенно здоровую Бубу, — потому что некому было с ней возиться, а она квартиру разносит. Да-да, такая маленькая и разносит.

Они с ней никогда не гуляли, вы представляете, рассказывала Ленка год назад, держа Бубу на руках. Никогда! Собаке два года, ее вообще не выводили на улицу.

Ну, не знаю, говорил папа. Это не собака, а мышка какая-то, зачем таких заводят.

Ты еще ее в жопу поцелуй, советовала мама.

Теперь Буба жила свою лучшую Бубину жизнь и много бывала на улице. Оставалось надеяться, что ее хозяйку никто не уведет в наручниках и не оставит собаку совсем одну в квартире, из которой она больше никогда не выйдет.

Ленка сообразила захватить из дома старый телефон и древний ноут. Она встала с дивана, выпрямилась, вытянулась и сделалась неожиданно выше их с мамой. Величественная Ленка, спасающая жизнь собакам, показалась Егору твердой, так что на нее можно опереться. Вторым папой. Она ведь и чертами лица на него очень походила, все замечали. Когда они ругались, клочки летели по закоулочкам, как выражалась мама, но Ленка все равно оставалась папиной дочкой. Когда у него была пневмония, она ездила в больницу каждый день, даже когда он был в реанимации и к нему не пускали, она все равно приезжала, разговаривала с врачами.

Будем искать адвоката, сказала Ленка, берясь за телефон. Буба залаяла на шум в подъезде, но мама ей ни слова не сказала. Собака спасительницы может лаять, может даже нассать в коридоре (Буба так никогда не делала, но вдруг), ей все можно, пока Ленка спасает мир.

— Как звучит статья?

Мама посмотрела на Егора. Что? Егор тоже не знал, как она звучит.

— Егор, можешь к Эле пойти?

Откуда она узнала, что он собирался? Егор растерялся. В смысле? Это же момент, когда они все должны держаться вместе. Как в ужастиках — ни за что нельзя разлучаться, потому что тогда их просто перебьют по одному. Почему мама не хочет говорить, если это откровенная чушь и пришитая статья? Чего она боится?

Никуда я не пойду. Говори как есть, мы же должны быть вместе.

Мама молчала, Ленка ждала. Буба крутилась под ногами, обнюхивая вещи на полу. Сейчас их было много. Ладно, сказал он, когда понял, что все молчат слишком долго. Ладно, я тогда пойду к Эле. Вот мой новый номер, а я буду на Ленкин звонить. Сестра поставила чайник и уткнулась в телефон, разматывая километры контактов, ища, за кого зацепиться, кто может помочь. Только бы нашла.

Егор ушел, чувствуя себя совершенно бесполезным, как Буба.

5

В квартире Эли всегда пахло сиренью — не из окна, а от самих стен. Егору сперва казалось, что это какой-то освежитель воздуха, но запах был не такой химозный, скорее приятный, и так пахло от Эли, ее волос и одежды. С тех пор как они в восьмом классе начали встречаться, этот запах означал для него покой. У него, как у собаки Павлова, уже выработался рефлекс.

Эля была чем-то похожа на Ленку или будет похожа с возрастом. Она обняла Егора. Ей было важно, чтобы ее обнимали и сдавливали, поэтому они всегда обнимались при встрече и раскачивались, как на медляке в школе. Пока они раскачивались, Егор смотрел на изображение темного дворецкого на постере. Сам он им как-то не проникся.

Эля никогда не закрывала дверь в свою комнату, и это Егора нервировало. То есть закрывала, только если они занимались сексом, а все остальное время дверь была открыта. Егору хотелось оставаться в коробочке, особенно сейчас. Особенно после того, как голодная стая прошерстила его дом, заглянула во все потайные углы.

Так что случилось, спросила Эля. С папой что-то, да?

Она тоже знала, что он болел. Егор ей рассказал. Он плохо рассказывал — не в смысле сейчас, а в смысле всегда плохо рассказывал, в школе писал самые отвратительные изложения: вечно сбивался, не мог отличить важное от неважного, а когда отвечал устно, все время тянул «э-э» и «короче». Поэтому слушать его было сложно — все так говорили, но Эля слушала. Егор сильно путался, так что пришлось начинать с начала несколько раз, потому что даже Эля не могла разобрать последовательность событий. Сначала тебя допросили, а потом папу увели? Да нет же! У тебя что-то нашли в телефоне, и поэтому все забрали?

Вопросы выматывали, они были как сломанное объятие. В нормальном объятии тебя стискивают и отпускают, а в сломанном стискивание не прекращается и собеседник давит тебя, давит, давит, даже когда ты умоляешь прекратить.

— Ты голодный?

Никто не додумался задать ему этот вопрос дома.

— Вообще-то очень.

Она отвела его на кухню и сделала два бутерброда с сыром и колбасой. У них на кухне всегда было открыто окно, и Егору это обычно нравилось, но снизу доносились мужские голоса, и теперь это нервировало. Эля спросила, разогреть ли суп, но Егор ответил, что бутербродов хватит. Суп — это как-то очень обстоятельно, чересчур серьезно. Как будто если ты ешь где-то суп, то ставишь подпись в непонятном домоводческом документе, обязуясь врасти в этот дом и в эту кухню навсегда. Отныне и вовеки веков. Пока он жевал, запивая кофе, Эля молчала, давая ему пространство.

Он доел и снова рассказал, теперь стараясь держаться курса. В подъезде менты. В квартире тьма народа и папа в наручниках. Папу увели. Его выгнали на улицу. Он вернулся, все в доме вверх дном. Стали допрашивать. Очень долго, очень — тьмы бумаг, кипы.

— Так, — остановила его Эля.

И уже по этому ее «так» стало понятно, что он налажал.

А тебе объяснили про пятьдесят первую? Что ты имеешь право не свидетельствовать против близких родственников?

Все оборвалось. Бутерброды перевернулись в животе.

Я думал, только против себя можно не свидетельствовать.

Нет, против родителей тоже. Вот, смотри.

Ему хотелось на нее закричать: перед тобой ноут! Ты открываешь «Яндекс» и читаешь, блин, оттуда! Твоя квартира не перевернута вверх дном, над тобой не нависают грибы страха, ты тут сидишь и умничаешь, потому что тебе ничего не угрожает. Егор не понял, как разозлился, а когда понял — не мог сообразить, почему разозлился именно на Элю, которая пыталась ему помочь.

Капец ты красный, сказала Эля. У тебя на колбасу с сыром точно нет аллергии?

Точно. Только на арахис.

А протокол ты читал? Эля смотрела в экран и общалась только с ним. Внимательно?

Да вроде читал.

Ему не хотелось, чтобы Эля спрашивала дальше, чтобы пересчитывала его ошибки одну за другой, чтобы смотрела на него с выражением: «Ну, ты это, конечно, сделал, не окончательный же ты дебил». А Егор раньше даже не подозревал, как стресс парализует мысли.

— Как думаешь, можно выяснить, за что его?

— Давай глянем, вдруг уже в новостях написали.

Егору стало страшно — еще страшнее, чем до этого. Он не додумался открыть новостные порталы, слишком парализованный, как будто в него вкололи заморозку. Так у стоматолога ты не чувствуешь куска щеки, можешь кусать ее сколько хочешь, можешь хоть отгрызть, все равно ничего не ощутишь. Так Егор не чувствовал части своего мозга, которая отвечала за то, чтобы собраться, сконцентрироваться. Мысли в голове разваливались, как переваренные пельмени.

Егор взял свой новенький телефон и сделал вид, что тоже ищет, хотя на самом деле просто пролистывал страницы туда-сюда, потому что боялся.

— Фак, — сказала Эля. — Кажись, нашла. Тут фотка твоего подъезда.

— Что там?

— Лучше сядь, сам прочитай.

Она встала, сказала, что пойдет сделает чаю, и оставила его наедине со своим ноутом.

ЗАДЕРЖАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В УБИЙСТВЕ ТАНИ ГАЛУШКИНОЙ

6

Егор посмотрел на дверь. А при чем тут папа? Это что, Эля так пошутить решила? Она вернулась с чаем. Пакетики болтались в кружке, бумажки утонули. Эля пыталась их вытащить кончиком пальца и не обжечься.

Дальше читай, сказала она. И фотку глянь.

На фотке была дверь их подъезда, а ниже подпись серым неприметным шрифтом: «Дарья Тихонова». Егор вдруг понял, что девушка с длинной косой, которую он встретил сегодня на пороге дома, и есть эта Дарья Тихонова. Вот зачем она фотографировала!

Как сообщает Следственный комитет Российской Федерации, имеются достаточные основания подозревать 48-летнего местного жителя Михаила К. в совершении преступления, предусмотренного п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ (убийство малолетнего или иного лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии, а равно сопряженное с похищением человека). В ходе следственных действий и оперативно-разыскных мероприятий, проведенных совместно следственными органами следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по области и управления уголовного розыска регионального УМВД, установлено, что Михаил К. может быть причастен к убийству семилетней Тани Галушкиной, тело которой с признаками насильственной смерти было обнаружено в начале апреля в лесополосе в сорока километрах от города.

В настоящий момент с задержанным выполняются необходимые следственные действия, направленные на установление и уточнение всех обстоятельств преступления. В ближайшее время будет решен вопрос об избрании меры пресечения. По уголовному делу назначены судебно-психиатрическая, генетическая и ряд других экспертиз, устанавливаются причины и условия, способствовавшие совершению преступления. В числе прочего проверяется причастность Михаила К. к другим нераскрытым исчезновениям детей в регионе.

Бр-ред. В его голове все так и звучало — с долгим раскатистым «р», как будто он рычал на дебильную статью. Ну бр-ред же. Реально бр-ред. Эля молчала, и это молчание выбешивало. Егор рассматривал геометрическую фотографию подъезда, их дверь, выкрашенную в уродливую серую краску со сколами, под которыми пряталась ржавчина. Сотрудники Следственного комитета установили, что у них ржавая дверь подъезда? Хотя мало ли таких дверей в районе.

Может, это не о нем? Дебильная мысль, что папу перепутали с кем-то из соседей, засела в голове. Да вот хотя бы с сумасшедшим с четвертого этажа — который год уже обещает всех подорвать, сколько раз его забирали, но он все равно возвращался. А куда его? У него справка. Михаил К. Один, что ли, Михаил К. в подъезде?

Но вряд ли в наручниках увели еще кого-то.

Твоему папе нужен хороший адвокат, сказала Эля. Самый лучший. Если менты решили на него повесить это дело, они своего добьются.

Егору стало тесно. Комната и Эля сделались двухмерными, ненастоящими. Он встал, походил из угла в угол, дергая себя за волосы. Надо успокоиться, сказала Эля, и голос ее тоже прозвучал искусственно, механически. Все вокруг было как будто нарисованным.

— Мне надо домой.

— Куда ты в таком состоянии собрался?

Егор знал, что на самом деле Эля хочет, чтобы он ушел, потому что, конечно, она не верила, что его папа мог оказаться серийным маньяком-педофилом, но чуть-чуть — все равно верила. Она допускала такую возможность. Она ведь папу Егора почти не знала: здрасте-до-свидания, когда приходила к ним домой. Он мог ее о чем-то спросить, она — что-то ответить, но ничего такого, что запомнилось бы.

Папа еще иногда в боксерах мог сидеть в зале, когда жарко. Егору было в такие моменты за него очень стыдно, но как поговорить об этом, он не знал. «Пап, ты хоть штаны надень». Они с Элей никогда это не обсуждали, но у нее дома никто в трусах не расхаживал. А теперь невинная привычка папы разгуливать по дому в трусах, потому что жарко и потому что, с его точки зрения, тут нечего было стесняться — ну что такого, он же не голышом! — обретала монструозные черты.

Егор чувствовал, как в голове у Эли складываются пугающие пазлы, как намеки, вырванные из контекста фразы, воспоминания, правдивые и ложные, подталкивают ее все дальше и дальше от Егора и от его безапелляционной веры в папину непогрешимость.

— Мне надо пройтись.

— Мне пойти с тобой?

Она хотела, чтобы он сказал «нет», и Егор сказал «нет».

Самая длинная ночь

Егор застелил кровать свежим постельным бельем и половину одежды бросил в стирку, но это не помогло. Под его дверью лежал шмат желтого света из кухни. Сна не было ни в одном глазу. Он встал и побрел на кухню — чаю, что ли, выпить.

Мам, сколько можно курить, ты уже пачку сцедила. Ты так сердце посадишь.

Махнула рукой, но сигарету затушила. Ну и кумар — как будто в камере. У них на кухне никогда не курили, мама даже папе запрещала. Еще чего не хватало, чтобы вся мебель и стены провоняли. Теперь точно провоняют.

Мам, надо поспать, нельзя себя так изводить.

Молчит. Глаза красные — наверное, от дыма.

— Мам, почему ты мне не сказала?

— Нечего тут говорить. Господи, кошмар какой, надо же было на порядочного человека повесить такую дичь.

Если бы они его знали, размышлял Егор, хоть чуть-чуть, они никогда бы его не задержали. Папа очень любил детей — господи, ну не в том смысле «любил»! Почему теперь каждая мысль о нем обрастает какой-то мерзостью, как птица, которая провалилась в нефть и, вся черная, ползет по берегу?

Но папа правда очень любил детей: возился с племянниками, а когда Егор ходил в бассейн в детстве, всегда присматривал за другими пацанами. Просто присматривал, без всякой грязи. Папа был нормальным! Не без закидонов, но нормальным: мог вспылить, мог наорать, каждый день смотрел новости и верил каждому слову, но глобально — он был хорошим мужиком. Пару лет назад упал в православие, стал ездить свечки ставить и иконки по углам разместил, но это Егору не мешало. Бывает, возраст такой.

Воспоминания о папе крутились в голове, и Егор поймал себя на том, что думает о нем так, будто он уже умер.

— Вы с Ленкой нашли адвоката?

Мама вздохнула. Она не хотела об этом говорить.

— Нашли. Какой-то дружок Ленкиного мальчика, но вроде хороший. Мы с ним поговорили. Он говорит, что будет суд через три дня максимум.

— Погоди, уже? Я думал, суд бывает нескоро: через полгода там или через год даже.

— Это не такой суд. Они сначала должны решить, держать его дальше в СИЗО или нет. До основного суда в смысле.

— То есть могут и домой отпустить?

Мама покачала головой и посмотрела на Егора.

— С таким обвинением — вряд ли. Егор, иди спать, завтра в школу.

— Мам, в какую, на фиг, школу?

— В такую. У тебя экзамены скоро.

Егор вернулся в комнату, но не смог уснуть. Он включил Ленкин допотопный ноут, который гудел, как боинг, и начал искать новости о Тане Галушкиной. Ее он почему-то тоже ненавидел, но не мог ответить себе на вопрос почему. Просто ему мерещилось, что именно она, незнакомая мертвая девочка, тянет папу в могилу — наверное, потому, что ей тоже померещилось, будто он похож на ее убийцу.

Первые новости о Тане появились еще в марте. Волонтеры «ЛизаАлерт» собирали добровольцев на поиски девочки, которая вышла после уроков из школы, но домой так и не вернулась. Перечислены приметы: русые волосы, рост 140, серые глаза, нормальное телосложение. Была одета в желтую куртку и розовую шапку, на ногах — черные сапожки. Эту школу и эту девочку Егор не знал. И папа ее не знал. С чего вдруг кто-то решил обвинить его в убийстве ребенка? Кому это нужно? Почему именно его?

Следующая новость появилась пару недель назад: нашли тело Тани. Охотники наткнулись случайно. Сведения очень скупые, наверное, в интересах следствия нельзя было разглашать подробности. «Возможно, над ней надругались…» Что это могло значить? Что кто-то изнасиловал ее, убил и выбросил в лесу? Или что сначала убил, потом изнасиловал? Второе, конечно, лучше — так она, по крайней мере, ничего не чувствовала. Егор отложил ноут и подышал. Тело под одеялом ощущалось холодным и липким.

Если бы это все было просто книгой или там фильмом, Егора бы такие детали не смутили. Он в целом равнодушно относился к боди-хоррору — в кино это выглядело в основном скучно и противно, но поджилки от такого не тряслись. Хотя книгу Паланика, где у главного героя из жопы выходит кишка, он бросил. Мерзко. Но там речь не шла о реальных людях, у которых были имя и фамилия и которые пропали в его городе.

Он пытался представить себе Таню Галушкину и одновременно запрещал себе представлять ее. Она вышла из школы? А ранец у нее при себе был? У них в школе первоклассницы ходили с розовыми и зелеными рюкзаками, на которых картинки пони или кошек. Что было нарисовано у нее на рюкзаке? Куда преступник его девал? А что с ее телефоном? Он был у нее при себе? Когда Егор был в первом классе, ему купили дешевый кнопочный аппарат, чтобы быть на связи. Папа говорил, что он всегда должен быть включен. Да, и на уроках тоже, даже если учителя возмущаются.

Егор нашел еще короткие заметки о том, что ведется расследование смерти Тани, а потом — новость про папу. Ее написали тем же решительным сухим слогом, каким в учебниках излагают факты. «Москва была основана в 1147 году», «Все стороны квадрата равны», «Михаил К. может быть причастен к убийству семилетней Тани Галушкиной»… Никто ведь не заметит этого «причастен», никто не вникает, все читают просто: «Задержан убийца». Человек, убивший и изнасиловавший семилетнего ребенка. Даже если (когда, поправил себя Егор, когда) его оправдают, никто не обратит на это внимания, все запомнят лишь, что его вывели из подъезда в наручниках, и весь город будет думать, что он педофил. От такого никогда не отмыться.

В заметке говорилось о других детях, но при чем тут они, Егор совсем не понял.

Если он сейчас будет искать фотки Тани в социальных сетях, это будет совсем кринж? Хотя какие социальные сети, ей же всего семь. Он отложил ноут и до самого утра лежал неподвижно. Свет на кухне так и горел всю ночь. Несколько раз Егор порывался встать и проверить маму, но так и не решился. Он не знал, о чем с ней говорить.

Следующий день

1

День, который начался в ту минуту, когда Егор поднялся на свой этаж и увидел полицию в подъезде, все длился и длился, перетекал в ночь, потом в утро и никак не заканчивался. Глаза горели, в голове жужжали осы. Дорога до школы казалась немыслимо длинной. Перед звонком он думал, что, может, ну его, лучше пропустить сегодня. На фиг сейчас сдалась эта школа.

Но если пропустить, то надо возвращаться домой и там сидеть в отравленном сигаретным дымом кухонном воздухе, смотреть на мать, у которой в глазах лопнули сосуды, и стараться не открывать новостные порталы.

Возле класса он остановился. А кто-то знает? Кроме Эли, в смысле. Перед ГИА все ходили как штык, даже те, кто полгода где-то болтался, так что класс был полон. Слишком много людей, и помещение плохо проветривается. Пахло дезодорантом и туалетной водой, под которыми прятался плотный запах пота. Обычно Егор к нему быстро привыкал, но сейчас что-то никак, даже подташнивать начало. Сам себе он напоминал кота, который крадется мимо шумной толпы на полусогнутых, ожидая, что его шуганут или швырнут в него чем-то. Егор бы совсем не удивился, если бы все разговоры стихли и на него бы все уставились, как в тупых сериалах.

Но никто не прекратил разговаривать. Обсуждали экзамены. Обсуждали летние поездки. Сплетничали — не о нем, о каких-то типах из параллели. Дорожки их голосов объединялись и миксовались, расходились, меняли громкость и бит.

Они ничего не знают, понял Егор. Совсем ничего. Они прожили вчерашний день так же, как тысячи дней до того. Он мечтал, чтобы они ничего не узнали, но вместе с тем что-то было не так. Как будто ждешь у стоматолога, когда тебе удалят зуб, но у врача ломается инструмент, и он говорит прийти завтра. Зуб не вырвали сегодня, но его все равно нужно будет удалить, а боль никуда не денется.

Он сел на химии с Элей. Перед уроком она спросила: «Ну, как ты?», но что-то в ней изменилось. Вчера она смотрела так, будто была готова встать с Егором плечом к плечу, стать частью той короткой цепи людей, которые загораживают папу от беспредела, от тупых обвинений, от всех, жаждущих крови невинного человека. А сегодня — замкнулась, словно что-то себе придумала, переварила и пришла к другому выводу, который Егору не понравится. Интересно, обсуждала ли она с кем-то папу?

Да нормально. Плохо спал сегодня. То есть вообще не спал.

Это игра вдолгую, сказала Эля, доставая из сумки ручку одну за другой и чиркая на последней странице тетрадки в клетку. В двух ручках из трех не было чернил, так что они оставляли на бумаге только вдавленные шрамы, как белые полоски на коже от ножа. Надо готовиться, что все это затянется, понимаешь? Она нашла ручку и выпрямилась. Не месяц и не два, это все может длиться год. Слушай, я просто хочу, чтобы ты знал. Эля взяла паузу. Что бы там ни было, я на твоей стороне.

Ты о чем?

Ну, просто. Если вдруг захочешь поговорить, я послушаю. Но ты только себя не закапывай, ладно?

В каком смысле?

У тебя экзамены сейчас. Надо решить, что делать после девятого класса, нельзя о себе забывать. Маску сначала на себя, потом на всех остальных.

Егор не успел спросить, что она имеет в виду, потому что начался урок, и он провалился в него с благодарностью. Он знал, что это короткая передышка, что скоро его снова швырнут на ринг, но пока у него в запасе целых полчаса на то, чтобы думать про валентность хлора и окислительные способности брома, про вещества и реагенты, про соли и электролиты. А еще внутри него поселилось тугое неуютное чувство: что-то будет. Произойдет такое, что разорвет его на клочки, размажет по полу. Внутри тикали часы, и с каждым тиком внутрь засыпался песок, натягивая кожу, пока не порвется.

Прошло два урока. Никто из учителей ничего у него не спросил, даже не взглянул в его сторону, и так Егор понял, что они знают. На второй перемене Стас взглянул в телефон и цыкнул языком.

— В родительских чатах истерика, — сказал он, и Егор напрягся.

— На тему?

— Ну, сам-то как думаешь?

Слушай, сказал ему Елисей, no pressure. Просто если вдруг захочешь обсудить — мы на твоей стороне. Да, подтвердил Стас, я реально не представляю, что делал бы на твоем месте, это полный пиздец. Если что, сказала Мари, Элина подруга, никто не думает, что ты к этому имеешь какое-то отношение.

Песок бродил по венам, наполняя их, и они вспухали, а он прокладывал себе дорожки дальше и дальше, мешал мышцам сокращаться, колол и резал, создавал преграды под кожей. Во рту тоже был целая горсть песка, а язык распух и высох. Егор сидел здесь, но его тело лежало на раскаленных дюнах в пустыне, и его обметал горячий ветер.

— К чему — «к этому»? — Он хрипел, потому что песок был уже в горле и в легких.

К педофилии, Егор. Мы просто хотим сказать, что все ок, никто не думает, что ты педофил. В смысле, из нас никто так не думает. Мы верим, что ты не знал.

Как такое можно не знать, спросила Саша. Ну, в смысле, понятно, что он, наверное, не у вас дома это проделывал, но все равно — прям совсем никаких красных флагов не было?

— Мой отец — не педофил.

Он произнес это очень четко и твердо. Как-то — он сам не успел понять как — из мягкого «папа» отросло величественное «отец», и Егор решил, что теперь будет называть его именно так даже в своей голове.

— Сорян, — сказала Саша, — я не верю.

— На него просто повесили левое дело. Менты в этой стране не работают, это все знают.

— Да с чего вдруг-то? Твой отец что, оппозиционер? Или на митинги ходил?

— Я ходил, «За честные выборы».

— Да куда ты там ходил, Егор? Ну, серьезно. Ты один раз у метро пять минут постоял и пару постов написал. Вот это ты высказал гражданскую позицию! Ладно, короче, я не буду спорить. Это реально такая мерзость, даже трогать не хочется. Окей, я готова поверить, что ты в глаза долбишься и ничего не заметил. А мама твоя куда смотрела?

Песок его переполнил. Он насыпал тяжесть в сжатые кулаки, особенно в область костяшек. Этого песка будет достаточно, чтобы разбить Саше губы и, может, даже выбить зуб, хотя Егор никогда в жизни никому не выбивал зубы и никого не бил по лицу — точно не девушек. Но Елисей зачем-то встал между ним и Сашей, а Эля вцепилась ему в локоть.

В руки себя взял, скомандовала она, и Егора неожиданно затопила благодарность. Господи, наконец-то кто-то пришел и сказал ему, что надо делать. Он не будет бить Сашу и никого не будет бить — это совсем утопит отца, если начнут говорить, что у Егора тоже проблемы с контролем гнева, что он бросается на людей, что его тоже надо в СИЗО. Саш, ну серьезно, сказал Стас, ты чего такая резкая. Она всегда такая, Егор, выдохни.

— Егор, можно тебя на минутку?

В дверях стояла Анна Вадимовна, классуха. Она была похожа на сестру Рэтчед у Кена Кизи. Даже не из-за красной помады и огромной груди, а просто по вайбу. Глядя на нее, Егор никогда не мог понять, о чем она думает, — хотя не то чтобы он уж очень пытался. Эля говорила, что у нее просто resting bitch face, типа, стервозное выражение от природы, а не потому, что она сука. Егор так и не разобрался, сука она или нет. Вот сейчас и пойму, решил он, шагая рядом с ней. Песок из кулаков сыпался за ними следом.

Они прошли по коридорам и свернули в глухой карман, где был кабинет психолога. Психолог работала по вторникам и четвергам, а сегодня среда, так что на месте ее нет. АВ достала ключ с оранжевым пластиковым ярлычком и открыла дверь, впустила Егора вперед. Они остались вдвоем. В кабинете, таком тесном, как будто его переделали из школьного сортира, было душно и места хватало только на стол и два стула.

Откуда все узнали?

В родительский чат кинули ссылку. Ты же понимаешь, такие новости разносятся быстро.

Ну, и чего вы от меня хотите? Узнать, педофил я или нет?

Не хами, не в твоих интересах.

Плюхнула стопку одинаковых зеленых тетрадей на край стола, вздохнула. Мешки у нее под глазами мягкие и такие, как будто в них поместятся еще мешки. Очки давили на переносицу и оставляли красный след. Она сама понятия не имеет, о чем говорить, понял Егор.

Он объяснил на всякий случай, хотя это казалось ему очевидным:

Мой отец — не педофил, вы же понимаете. Вы же нас знаете.

Егор, я не буду сейчас это обсуждать, полиция разберется.

Конечно, наша-то полиция разберется.

Егор.

Он замолчал, сел на стул, сгорбился, принялся разглядывать свои кисти. Боже мой, какие огромные, подумал, нелепо огромные, как экскаваторные ковши. И под ногтями грязь, буэ. Спрятал руки, вздохнул. И АВ вздохнула.

Я же тебе помочь хочу, Каргаев.

Как? Хотите узнать, не растлевал ли меня папа?

АВ сдвинула очки наверх и надавила себе на веки, вздохнула с присвистом. Очки бликовали от окна, и казалось, что у нее на лбу отросли новые глаза. Потом она положила ладонь себе на сердце и тяжело навалилась на стол, как будто у нее сейчас будет инфаркт. Она так часто делала, когда в классе творилась какая-то дичь. В пятом классе еще работало, сейчас уже все забили. Егор увидел кольцо «Спаси и сохрани» на ее указательном пальце.

— Господи, вот дожила. Господи, какой ужас. Егорушка, за что нам все это.

Кому — нам? И что «все»? Тут вроде только его отца увели в наручниках. Ему показалось, что она сейчас расплачется, и от этого стало смешно. Но АВ собралась, села напротив него — на том месте, где должен был сидеть аморфный школьный психолог, — и поправила очки. Как же его бесило это «Егорушка», не передать.

Если захочешь рассказать что-нибудь, всегда приходи.

Только не приходи, умолял ее взгляд. Не приближайся ко мне, не заговаривай.

А вы сами о чем-то хотели поговорить?

Переплела пальцы. «Спаси и сохрани» сверху.

Вот в чем дело… Хочу, чтобы ты узнал до того, как. К директору вечером идет делегация родителей, они уже и подписи собрали. Ох, как не вовремя все это, тут экзамены на носу.

Хоть где-то подписи быстро собирают, пошутил Егор, но, наверное, не смешно, потому что АВ не засмеялась. Лицо у нее сделалось скорбным. Так что за подписи-то? За что голосуют?

На Егора навалилась вдруг страшная усталость. Не будь тут АВ, он положил бы голову на руки и так бы и уснул. Заорал звонок на урок, но АВ не встала, и он тоже остался сидеть.

Тебя, конечно, прямо сейчас не исключат.

Егор сразу проснулся.

В каком смысле «прямо сейчас»? А что — потом исключат? С какого перепуга? Почему?

Тебе надо искать другие варианты.

Варианты чего, Анна Вадимовна? О чем вы вообще говорите?

Опции. Другие опции. Может, колледж, или вообще отдохнуть годик. Все-таки такой стресс, тебе не помешает переключиться. Спортом там заняться или к психологу походить. Хотя вот почему «или»? Можно же и спортом, и к психологу. Ты же в детстве чем-то занимался, да?

Да. В бассейне. Папа водил.

АВ запнулась. Слова скомкались у нее во рту, перемешались и вышли наружу несуразной кашицей звуков. Упоминание папы теперь действовало на людей, как удар битой между глаз. Им становилось страшно. Егор почувствовал странную власть над этой женщиной, нащупал в себе неожиданный стержень.

Я никуда из школы уходить не собираюсь. Я планировал в десятый, в десятый и пойду.

Ладно, сказала АВ, и Егор понял, что этот разговор не окончен, просто ей нужен перерыв. Давай завтра все обсудим. Я с директором поговорю, с мамой проведем беседу, может, вместе что-нибудь придумаем.

Не трогайте маму!

Он не крикнул это, но почти крикнул. Потом представил рядом с собой Элю и ее цепкие пальцы у себя на локте, которые мешали сделать шаг вперед, и ее команду «Ну-ка возьми себя в руки», которая звучала так твердо, что невозможно было не повиноваться. АВ взглянула на него испуганно, и чувство власти ушло в него еще глубже. Весь последний день он не ощущал ничего, кроме собственной беспомощности, а тут вдруг раз — и магическим образом он мог заставлять учителей сжиматься и моргать, создавать между ними и собой щит из зеленых тетрадей. Приятно, что хотя бы этот кусок вселенной он взял под контроль. Но это был маленький кусок, а весь остальной мир сыпался так быстро, что Егор не успевал найти место, куда поставить ногу.

Надо было ударить Сашу, подумал он. Надо было выбить ей зуб или раскровить рот. Какая теперь разница? Что бы это поменяло? Его бы тоже забрали в СИЗО? Он хотел уйти с физры, но передумал и вместо этого пробежал почти шесть километров — восемь кругов вокруг парка. Пять двадцать пять на километр, сказал физрук радостно, вообще огонь, Каргаев. Может, тебе в легкую атлетику? Физрук был единственным, кто не вдуплял, что происходит, и Егор был ему за это благодарен.

2

Дома стоял какой-то тюремный запах. Во всяком случае, так себе его представлял Егор: затхлый, плесневелый запах сырости и липких клеенок на кухонных столах. Его никто не спросил про школу, хотя он рассчитывал, что мама поинтересуется. В коридоре он столкнулся с незнакомым мужиком в рубашке и брюках, с пухлым портфелем в руках. Тип вдевал ноги в туфли, помогая себе лопаткой для обуви. Егор весь подобрался — очередной мент, который явился что-то предъявить? Но мама мужика благодарила, а он отвечал ей что-то деловым и утешительным тоном. Что-то вроде «Вы не волнуйтесь, мы разберемся».

Папин адвокат, пояснила мама, когда он ушел.

Егору снова показалось, что она расплачется, но она просто развернулась и ушла на кухню. Он надеялся, что в холодильнике остались котлеты или суп. Кастрюля с супом была, но из-под крышки воняло кисло и мерзко. Егор взял палку колбасы, нарезал ее крупными кусками и стал накладывать их на хлеб. Кроме вчерашних Элиных бутербродов, он ничего не ел. Потом он остановился.

Мам, а ты ела вообще? Мам? Бутерброды сделать?

Он бы предложил заказать суши или пиццу, но надо экономить сейчас. Каждая копейка на счету.

Мама села за стол, полюбовалась на Егоровы бутерброды.

Ну как в рэсторане.

Давай я яичницу с помидорами пожарю, хочешь? Или яйца сварю.

Мама побарабанила пальцами по столешнице. Чашка с цветком, в которой она тушила сигареты, пропала, и пустых пачек Егор больше нигде не видел. Из открытого окна тянуло теплым ветерком. Вздымались шторы. На первые майские папа все звал их куда-то с палатками. Он в юности любил турпоходы и всю эту гитарную романтику у костра. И с мамой так познакомился, когда они были вожатыми в пионерлагере, хотя Егору в это верилось с трудом. И Эльку с собой возьми, говорил папа, давай, поехали, мы вам самую комфортабельную палатку устроим. Эля сказала, что ее не отпустят, но, как думал Егор, не очень-то она горела желанием ехать в глушь. А в туалет там как, спрашивала она. Ну, как, не очень уверенно отвечал Егор, в кустики.

Егор не поехал, потому что Эля не поехала.

А мама все мечтала уж в этом-то году высадить на даче рассаду. Какая рассада, говорил папа, там борщевик с тебя ростом, надо сначала выкорчевать все к чертям собачьим, а потом уже про помидоры думать. Они в последнее время часто из-за этого ругались, и Егор никак не мог понять, они всерьез или в шутку, просто чтобы поддержать бодрость духа.

Родители тоже никуда не поехали — это должен был быть семейный выезд, а какой семейный выезд, когда один ноет, что у него ГИА и вообще, а вторая причитает, что на даче никак ремонт не закончится. Они остались дома, расползлись по комнатам. Папа сутками напролет смотрел телевизор в зале, а мама — на кухне. Егор зависал у Эли, или она у него. Время остановилось, сделалось бессмысленным.

Сейчас он бы все отдал, чтобы поехать с папой к озеру. Рыбачить он никогда не умел и не любил, так что они просто разбили бы палатки, а ночью рассматривали бы звезды и жарили рыбу, купленную тут же на берегу, у рыбаков, и пекли бы картошку в золе.

Кусок в горло не лезет, пожаловалась мама, но Егор все равно достал из холодильника помидор, нарезал на мелкие кусочки, стараясь не выдавливать из него весь сок, а потом разбил в глубокую миску пару яиц и взбил вилкой. Да, это определенно лучше бутербродов всухомятку. Поставил чайник и только потом решился спросить:

— Что адвокат сказал? Как папа?

— Признался.

Егор размазал масло по сковороде, высыпал помидоры.

— В чем признался, мам?

— Да во всем. В чем ему сказали, в том и признался. В убийстве девочки этой признался — прости господи — и во всем остальном тоже.

Помидоры приходилось мешать, и так Егор отвлекался. Ему нравилось, когда яйца схватывались не сплошным куском, а как бы кашей. Из-за слишком высокого огня на сковороде все зашкварчало, помидоры норовили прилипнуть. Сковорода старая — новую бы.

Папа признался. Его сломали. Что с ним там делали? Избивали? Пытали электрошоком? Что-то похуже? Чередовали то одно, то другое? Думай о помидорах. Здесь и сейчас ты ничем не можешь помочь — разве что накормить маму яичницей, чтобы она не упала в обморок от голода. Он сделал чай и положил в каждую чашку по две ложки сахара, хотя оба пили чай без всего. Да и от чая одно название — так, чуть подкрашенная водичка. Крепкий чай любила Ленка. Пила как папа. Вот она всегда клала в чай ложки три-четыре, а потом еще закусывала куском торта.

Хлопнула дверь, и Егор вздрогнул. В кухню вошла Ленка. Она спустила Бубу на пол и села на стул перед мамой, накрыла ее руку своей.

Вы как, держитесь?

Егор выключил огонь под сковородой, разложил яичницу по тарелкам. Лен, ты будешь? Не, не голодная. Он снял со своих бутербродов колбасу и нарезал ее помельче, положил на тарелку. Кусочек яйца упал на пол, и Буба кинулась к нему.

— Роман сказал, что на суде папа отзовет признательные показания, потому что их из него выбили, покажет синяки.

— Кто такой Роман?

— Адвокат папин, говорю же.

Мама не говорила, но Егор не стал спорить.

— Но там еще что-то с ДНК. Я не поняла.

— Мам, что с ДНК? — спросила Лена. Ложка в ее чашке остановилась. — Что он сказал про ДНК? Это важно.

— Не важно это. — Мама съела пару кусков яичницы сначала через не хочу, но потом разошлась, взяла хлеб, откусила колбасу, запила все чаем. — Мне адвокат сказал, все эти экспертизы фальсифицируют, мы докажем, что это подделка.

— Можешь повторить, что он в точности сказал? — наседала Ленка, и Егору захотелось попросить ее сдать назад.

— Не помню!

— Мама, как «не помню»?

— Ты такая умная, говори сама с ним! А меня не бросай на амбразуру!

Дальше началось то, чего Егор так боялся. У меня работа, мама, я что, все бросить должна. Ну конечно, твои-то котики и собачки без тебя не переживут, не то что отец родной, они-то важнее. Кто-то должен адвоката оплачивать. Мы заняли, но возвращать-то надо, не фантиками же мы будем расплачиваться. Ах, ты мать родную будешь попрекать деньгами? Вот сейчас, когда твоего отца там пытают?

Мама согнулась к коленям, и Егору показалось, что ее сейчас стошнит, но она расплакалась. Затряслась вся, как старая машина, потом завыла, а они с Ленкой все сидели и смотрели друг на друга, надеялись, что кто-то начнет утешать ее первым. Егору хотелось, чтобы мама была сильной. Пусть проявит волю, она ведь в турпоходы с папой ходила. Почему сейчас, когда всем это так нужно, она не может быть взрослой? Ленка погладила ее по спине, как кошку. Егор наклонился, накрыл маму собой, воображая, что так заслоняет ее от взрыва. Под его руками она оказалась такая маленькая, что даже страшно. Рука наткнулась на что-то мокрое, и он отдернул ладонь. Мама затихла, потом выпрямилась и, взяв салфетку из упаковки, шумно высморкалась.

Они обсудили, что папе нужно собрать передачку — уже после того, как выберут меру пресечения. Надо кофе и сигареты положить и деньги бы как-то передать. Сейчас не возьмут, говорит адвокат, надо уже в СИЗО передавать через киоск.

Меня в школу завтра вызвали, сказала мама. Я ж свой номер сегодня пошла восстановила. Открываю — там уже Анна Вадимовна написывает. Вот другого времени не нашла.

А ты что, спросил Егор.

А я завтра не могу. У нас завтра на даче обыск будет, мне туда надо. Чего искать будут, ума не приложу.

Егор проводил Ленку до дверей. На руках у него сидела сонная Буба. Тело у нее было совсем легкое, легче, чем у кошки, а резиночка слегка съехала набок.

— Лен, пойдем посидим где-нибудь? Не могу больше тут.

3

Город казался совсем чужим. Даже знакомая веранда, куда Егор водил Элю пить лимонад летом, выглядела как будто из другого измерения. Хотя для веранд сейчас было все еще прохладно, так что они с Ленкой сели внутри. Она заказала себе курицу. А ведь дома сказала, что не голодная. Не польстилась на его яичницу, значит. Егор взял двойной эспрессо. Глаза не повылезают, спросила Ленка. Нормально, ответил Егор. Ему очень надо было проснуться.

Официантка принесла Бубе миску с водой и спросила, можно ли погладить. Не стоит, сказала Ленка, она чужих боится. Егора восхитило то, как Ленка умеет отстаивать границы своей собаки. Наверняка, если у нее появится ребенок, она фига с два разрешит его трогать за щечки и что там еще криповые малознакомые родственники пытаются делать.

Они сидели у окна, и Егору было хорошо. Вынесло на островок нормальной жизни, где тебе на капучино рисуют сердечко. Ему хотелось узнать о Ленкиной работе. Ветеринария ему и самому нравилась, так что он тоже планировал туда податься, хотя родители бы не одобрили. Одна зверей в жопу целует, второй туда же! Нормальную профессию надо получать.

Как Леша спросил Егор.

Ему правда хотелось узнать, как там — внутри уютной Ленкиной квартиры. Леша сразу не понравился их родителям и сразу понравился Егору. Они разговаривали обо всяких айти-штуках, и Леша ему рассказывал не так, как будто объясняет дебилу, и не как сумасшедший, который завтра планирует стать миллиардером. Он был приятным и открытым и всегда страховал Бубу, когда та прыгала с дивана, чтобы она не повредила лапы. Ленка говорит, у нее с передними лапами все еще проблемы, объяснял он, мы поэтому следим, чтобы она не спрыгивала высоко. И Буба его очень любила.

У него все хорошо, ответила Лена. Очень переживает. Гош, как в школе?

Только сестра звала его Гошей — как попугайчика. Он не возражал. Рассказал ей, как в школе: что все знают, про Сашу, про АВ, про родительский чат и делегацию к директору. Про то, что надо думать над «опциями».

Они по закону не могут тебя выгнать, сказала Ленка. Если тебя не пропустят в десятый класс, напишем в минобр или в прокуратуру.

Ага, и подпишемся: дети педофила.

Не говори так.

Как ты вывозишь? Только честно, Лен? У тебя что, никто ничего не спрашивает? Или ты не думаешь: а почему папа? Серьезно, не бизнес же из трех копировален у него хотят отнять? Почему взяли папу? Он ведь даже не был знаком с этой девочкой, он в том районе-то не бывал никогда.

Она потянулась через стол, взяла его чашку с недопитым эспрессо и сделала глоток. Поморщилась — что за гадость, это ж нефть, а не кофе, и заказала себе латте. А это молоко, а не кофе, ответил Егор. Лене принесли курицу, она разрезала ее напополам, потом каждый кусочек еще напополам. Сестра когда-то была очень толстой — еще когда в школе училась — килограммов восемьдесят, наверное, не меньше. Потом в институте резко похудела, но до сих пор боялась снова набрать, поэтому у нее были какие-то свои приколы с едой.

А я не вывожу, ответила она. С чего ты вообще взял, что я вывожу? Я просто все время что-то делаю, не останавливаюсь, не даю себе подумать. Разруливаю вот эти истории с адвокатом, мамой, телефонами. Надо, кстати, подхватить адвоката, мама совсем не справляется. На работе завал — хоть говори людям, хоть кол на голове теши, никто нормально собак не обрабатывает, а потом приходят с клещами.

— Ты же так просто глушишь голову. Все равно потом придется как-то это переварить.

— Что, например?

— Например, что там с ДНК?

Егору самому хотелось думать, что это просто поддельная экспертиза, такое наверняка бывает. Но зачем? Почему папа? Почему он?

— А тебе не все равно? — спросила Лена.

Курицу она не доела — проглотила пару кусочков и отставила тарелку.

Ну, в смысле «все равно»? Как может быть все равно?

Я тебе не могу объяснить. Не хочу задумываться. Если я начну думать, это меня сломает, а мне нельзя ломаться — мне сейчас надо действовать, раз, два, три. Я, знаешь, как человек, который едет в потоке по скоростной трассе. Вот если я вдруг начну рассуждать: а вот я же несусь под двести километров в час, да с такой скоростью я же в лепешку могу превратиться, — и ударю по тормозам, чтобы хорошенько это все обдумать, то меня расплющит. Меня расплющит, Гош, понимаешь? А расплющенная я не помогу ни маме, ни папе. Я тебе сейчас страшную вещь скажу. Я вот не хочу знать, убил он ее или нет. Потому что я все равно буду действовать по той же схеме, просто, если я буду знать, что это точно был он… Не знаю. Паршиво будет.

Егор доел Ленкину курицу и попросил купить что-нибудь маме домой.

На одной яичнице она долго не протянет.

День после

1

Он вырубился то ли в семь, то ли в восемь вечера. В домашнее задание даже не заглядывал, новости не открывал и во «ВКонтакте» глянул одним глазом — там висели непрочитанные сообщения от Эли, да и все. Решил не заморачиваться, что надеть, и влез во вчерашние шмотки.

В коридоре мама с Леной уже собирались на электричку на дачу. Обычно в такое время папа начинал ездить — иногда пропадал на выходные, потом захватывал пятницу или понедельник, и к середине лета его уже почти не видели в квартире. Там свежий воздух, внушал он нам, там свобода, до озера десять минут, плавай не хочу! Ты сначала туалет нормальный поставь, говорила мама. Егор вообще не рвался плавать в озере с его мелкой пронырливой живностью. Теперь уже и не поплавает. По крайней мере, с папой.

Мама выглядела так, будто не спала всю ночь. Ленка накрасилась и волосы привела в порядок. Они вышли из квартиры вместе, как если бы собирались на семейное приключение. Лязгнула дверью соседка напротив. С крепкой бабулей лет шестидесяти Егор часто пересекался по пути в школу, а вот мама с ней почти не сталкивалась. В лифте вчетвером было тесно, но все стояли, как будто так и задумано. Сырой старушечий запах мешался с Ленкиными духами, травянистыми и лесными. У соседки было злое морщинистое лицо и глаза, спрятанные за складчатыми веками, как у древней рептилии. Они вышли из лифта, и мама пожелала ей хорошего дня.

Соседка не ответила на прощание. Смерила ее злобным взглядом и, собрав плотную слюну из самого горла, харкнула маме на платье. Развернулась и ушла. Все замерли: Егор, Ленка и мама. Часовой механизм у Егора в голове, затихший вчера после разговора с Ленкой, снова начал тикать.

— Ты совсем охуела? Тебе жить надоело? — заорал он вслед бабке так, что весь подъезд загрохотал от его рыка.

Но он не знал, что делать, если погонится за ней и догонит. Хватать за руку? А дальше что? Обещать вызвать полицию? Смешно, да. Сразу бить в челюсть? Бить так, чтобы она упала на землю, а потом сесть сверху и вколачивать хрупкий череп в асфальт? Мама не наклонилась посмотреть, как мелко пузырится плевок у нее между грудей. Ленка достала из сумочки пакет с влажными салфетками и вытерла мамино платье. Егор не мог понять, почему она ничего не закричала бабке вслед, почему не кинулась к ней. На платье осталось темное размазанное пятно.

Ты в школу опаздываешь, сказала Ленка с таким видом, как будто это имело какое-то значение.

У самых дверей школы Егор вдруг понял, что боится туда заходить. Вчера еще не боялся, а сегодня у него ладони вспотели при мысли, что снова придется оказаться в толпе. Каждый вечер и каждая ночь — это возможность для его одноклассников и учителей еще раз обдумать, перечитать, сделать выводы. В общем классном чате царило молчание, а это значило только то, что они создали другой чат, куда Егора не включили. Ожидаемо, но все равно не по себе.

И снова он невидимка для учителей — почти для всех, кроме АВ и англичанки. Та зачем-то остановила его в коридоре и отвела в небольшой карман в стене, где обычно выясняли отношения парочки. Глаза у нее были накрашены розовым и голубым. Наверняка из-за такого «боевого раскраса» директриса на говно изойдет.

Давайте уединяться не будем, попросил Егор. А то слухи пойдут, да и мало ли.

Хотела просто узнать, как ты. Как мама.

Впервые кто-то поинтересовался, как мама. Как папа, никто не спрашивал. Егор не знал, что отвечать на такие вопросы. Ну вот как бы вы себя чувствовали на моем месте. Но он этого не сказал.

Мама держится, но так. Сами понимаете.

Ему вдруг захотелось что-то спросить у англичанки, как-то продолжить разговор, чтобы она не уходила.

А меня правда могут не пропустить в десятый класс? Это же незаконно. А если я ГИА нормально сдам?

Я узнаю, пообещала она. Но настроения среди родителей — сам понимаешь, и администрация школы не хочет проблем. Мы что-нибудь придумаем.

Егор хорошо знал это фальшивое «мы» — оно ничего не означало. Нет никаких «мы», которые что-нибудь придумают. Если он подойдет к ней и скажет: «Елена Сергеевна, вы обещали, что мы что-нибудь придумаем, давайте придумаем», она сольется. И все равно слышать это было приятно.

Перед дверями класса стояла АВ с незнакомой женщиной — наверное, чьей-то мамой. А что он тут делает, спросила чья-то мама. Егор прошел мимо них, не поздоровавшись, притворившись, что ничего не слышал.

Эля дорешивала задачу по геометрии. Егор спросил, что говорят ее родители по поводу всего, но она вдаваться в детали не хотела. Говорят, досталось тебе, жалеют — а что тут можно сказать-то. У него не было никакого способа проверить, правда это или нет. После первого урока Ленка прислала сообщение: «Мы доехали, все ок».

На второй день все было не так, как вчера. Егору отвели странную роль — сумасшедшего бомжа в вагоне метро. Все сидят и делают вид, что вот этого мужика, который спускает штаны и матерится, не существует. При этом время от времени другие пассажиры обмениваются понимающими взглядами, а кто-то тайком вызывает машиниста по коммутатору. Одни выйдут на следующей станции, вторые отсядут подальше, и никто не скажет бомжу: «Дорогой бомж, надень штаны и сядь вон там, где ты никому не будешь мешать».

Егор сделался еще большей невидимкой, чем накануне. Он совершенно слился с партой, с тетрадью и учебниками. Учителя не просто его не спрашивали, но даже не смотрели в лицо. К четвертому уроку Егор придумал себе новое развлечение — он пытался намеренно поймать взгляд кого-то из учителей, и, если удавалось сделать так, чтобы они задержались на нем дольше двух секунд, он начислял себе два балла. Если случайно пересеклись и тут же спрятались — один балл. А если прямо спросят о чем-то или заговорят — это сразу шесть баллов. Пока шесть баллов он получил только с англичанкой, и еще пару «двоек» с АВ, с остальными удавалось заработать максимум по баллу за урок.

Русичка споткнулась о его рюкзак, который валялся рядом с партой, но ничего не сказала, хотя в другое время подняла бы шум до потолка про неуважение и все такое. Тогда Егор намеренно стал бросать рюкзак рядом с партой, чтобы проверить, как отреагируют остальные.

В столовке за его столик подсел Стас и сказал, что дела плохи, Егора намерены выдавить. Типа либо Каргаев один свалит, либо полкласса. Стас когда-то был его лучшим другом, но после того, как они сошлись с Элей, отношения как-то охладились. Не совсем, но вместе они все равно тусили гораздо реже, и тем для разговоров было меньше. Тем более после того, как Стас стал встречаться с девчонкой из параллели, с которой Егор вообще не мог найти общий язык. С Элькой-то любой найдет о чем пообщаться.

— А твои что? — спросил Егор.

Стас замялся, пожал плечами.

— Слушай, у моих всякие дебильные мысли в голове.

— Какие мысли?

Стас говорить не хотел, но, если ты уже подсел, надо вываливать всю ценную информацию, что у тебя есть.

— Короче, ты же знаешь, что у меня младшая сестра в первом классе. Мама психует.

— Почему психует?

Он на это отвечать не стал, нашел предлог свалить. Эля пила компот, и ягоды болтались в прозрачной красной воде, как глазные яблоки в пунше на Хеллоуин. Егора восхищало ее спокойствие. Ты молодец, сказала она. Хорошо держишься. Только учти, что будет хуже. Сейчас еще выпустят статьи, пойдут передачи. Вот там настоящая жесть начнется. Что ты предлагаешь? Эля допила компот, взяла у него чайную ложечку и стала доставать ягоды. Предлагаю сдать экзамены и больше никогда сюда не возвращаться. «Сюда» — это куда? Не знаю, Егор. «Сюда» — в эту школу как минимум.

До последнего седьмого урока он не досидел. Сам не понял, как это получилось. Саша опоздала на физику, Эля зависала у медсестры — у нее голова разболелась, — и свободное место оставалось только рядом с ним. Саша села, демонстративно отвернулась от Егора, бахнула по столу учебником и тетрадью. Предупредила грозно: не залезай на мою половину, понял? А то что, спросил Егор. Почему-то ее злость показалась скорее смешной, чем страшной. Ты со мной не заедайся, сказал он. А то что, передразнила Саша.

А то возьму отцовский пистолет дома, приду в школу и устрою стрельбу. Егор сам не знал, откуда из него такой кринж попер, но остановиться уже не мог. Мне, знаешь, уже нечего терять, а яблочко от яблони. Тебя завалю первой, прикончу весь класс, а потом пойду по коридорам.

Он не успел договорить. Саша встала со своего места, проскрежетала ножками стула по полу, подхватила вещи и зашагала к выходу. Ломоновская, вы куда, опешил физик. Каргаев, что у вас случилось. Ломоновская, а ну вернитесь!

2

После урока Егора вызвали к директору. АВ лично пришла и сказала, что ее попросили сопроводить. Обычно к концу дня преподов в школе остается мало, а тут — смотри-ка! Пока они шли, АВ что-то бормотала себе под нос, а перед кабинетом остановилась и повернулась к Егору. Придержи язык, приказала она, хватит выделываться, Каргаев, у тебя и так ситуация аховая. В кабинете директора пахло не то валерьянкой, не то корвалолом — какими-то медицинскими каплями. Окно нараспашку, над столом — портрет президента. Директриса была в водолазке и пиджаке с квадратными плечами. Вся закрытая, завешенная какими-то серебряными побрякушками, как амулетами.

Егор решил, что будет молчать. Задрали. Плавают вокруг, как акулы, чего-то хотят, но говорить боятся, дергают его из-за херни. Все. Он будет молчать, перетерпит, сцепит зубы и пойдет домой. Может, мама с Ленкой уже вернулись с новостями.

Ты знаешь, кто только что вышел из этого кабинета, спросила Любовь Игоревна, звеня браслетами. Духи у нее были такие сладкие, что у Егора голова закружилась. Знаешь кто? Саша Ломоновская. А знаешь, почему она сюда приходила? Ты догадываешься?

Он молчал.

А чего теперь-то язык проглотил, Каргаев? Как заявлять, что вернешься и всех перестреляешь — так это мы молодцы, это мы умеем, а как отвечать за свои поступки — так кишка тонка?

Он молчал.

Она зашипела.

Да ты в своем уме, Каргаев, языком своим молоть? Ты хоть представляешь, во что это могло вылиться? У тебя совсем головы на плечах нет? Хочешь вслед за отцом в тюрьму отправиться или как?

Он не в тюрьме, ответил Егор. Он в ИВС — изоляторе временного содержания. Даже не в СИЗО.

Директриса не слушала. Она все распалялась, ее злость подпитывалась молчанием Егора и еще больше — его фразами невпопад.

За что в тюрьму, уточнил он. За шутку?

Ах, для тебя это шутки?

Она ткнула во что-то на экране своего компьютера. Он обошел стол, чтобы прочитать. Что-то о подростке, которого арестовали, потому что он угрожал устроить стрельбу в школе. Но это в США. А он-то тут при чем?

Я полчаса уговаривала Ломоновскую, что это все шуточки твои дебильные!

Директриса запнулась, выглянула в окно. Наверняка подумала, что там сейчас — такая весна, тепло, а она торчит тут с этим. Молчали долго. Егор залип на плавающую стрелку у часов на стене. Стрелка-обманка — как будто нормальные секундные стрелки преодолевают сопротивление, борются за каждое движение, а она провалилась в кисель и плывет или тонет.

Вот что, Каргаев, мы сделаем. Слишком много шума. Посиди пока дома. Все равно до контрольных всего ничего. Тебе надо в себя прийти, подготовиться нормально. Мы с двадцать первого уже не учимся. Может, все уляжется. Если нужны консультации, пиши Анне Вадимовне, она сориентирует.

3

Подъезд как ворота в преисподнюю. В прокуренную, душную безысходность. Сколько ни открывай окна, сколько ни проветривай, весна в квартиру все равно не придет: споткнется у подоконника, потянет носом и отвернется. Интересно, мама с Ленкой уже дома? Плюнет ли в него кто-нибудь в лифте или на лестнице? Что ему тогда делать?

Егор сел на лавку и впервые в жизни пожалел, что не курит. Он собирался летом съездить куда-нибудь с Элей — может, даже с палатками на Алтай. Ему хотелось, чтобы у них все стало серьезно. Не в смысле секс (хотя и это тоже), а просто — чтобы она поняла, что ему хотелось бы, чтобы между ними что-то было. Отношения.

Он опустил голову, провел ладонями по отросшим волосам на темени. Что за жесть творится… Папа ведь даже не знал эту Таню Галушкину, никогда не встречался. Что они хотят найти на даче?

Когда он выпрямился, на другом конце лавки сидела девушка с длинной косой в оранжевой юбке и белых кедах.

Ты Егор Каргаев?

Ну началось. Он молчал. Интересно, выведет ли девушку из себя его молчание так же, как вывело директрису.

Только не убегай сразу, ладно?

Егор насторожился.

Я журналистка.

Он подскочил как ужаленный и зашагал к подъезду. Плохо, что дверь закрывается на магнитный ключ — это же шариться по карманам, искать его. Короче, так себе, а не эффектный побег.

Слушай, сказала девушка, я понимаю, у тебя предвзятое отношение к журналистам. Я не буду за тобой бегать, тыкать в лицо диктофоном. И поджидать тебя не буду, я не стервятник. Но если ты на мои вопросы не ответишь, ответит кто-нибудь другой. Людям ведь только дай языками почесать: они точно что-нибудь вспомнят, а не вспомнят, так наплетут. А ты можешь рассказать правду о том, что произошло.

Нашелся магнитный ключ. Он отломился от брелка.

Ничего не произошло. Мой отец не педофил.

Об этом тоже можем поговорить. Люди будут рассказывать разные вещи, ты же понимаешь. Знаешь, сколько бывших друзей вдруг припомнят какие-нибудь «звоночки», на которые не обращали внимания? Думаешь, если ты скажешь правду, будет хуже?

— Вы просто все переврете.

— Я дам тебе посмотреть комментарий перед публикацией.

Егор заметался. Она почувствовала его слабину.

— Смотри: завтра выйдет статья. Ты сам решишь, будет там твой комментарий или нет.

И он сдался. Может, пригласить ее в дом? Ага, чтобы она написала, какой у них там гадюшник, и подписала, что квартира реально похожа на квартиру серийного убийцы? Ну нет, спасибо. Но и во дворе торчать так себе — соседям только дай повод. Они пошли в соседний двор и сели на железную скамейку рядом с детской площадкой. Девушка представилась Олесей. Пока она доставала телефон, Егор успел спросить, она прям журналистка или студентка еще? Олеся удивилась: уже четыре года в профессии. Он смутился. Почему-то решил, что ей лет двадцать, ну двадцать один. А она засмеялась и сказала, что ей двадцать шесть, но из-за того, что она не красится, многие путают.

Я же могу не отвечать на какие-то вопросы?

Конечно, кто же тебя заставит. Я включу диктофон? Не пугайся.

Егор все равно напрягся. Когда знаешь, что каждое твое слово записывается, расслабляться не получается. Она спросила, как увели отца. Я не буду о таком говорить, ответил Егор, не знаю, можно ли.

Блин, надо было с адвокатом обсудить, но сливаться уже поздно.

Олеся сказала, что понимает. О том, как сейчас дела, тоже не расскажешь? Тоже не расскажу. Тогда просто — какой он человек? Как себя дома ведет? У вас хорошие отношения? Да нормальные. Этого Егору показалось недостаточно. Хорошие, на самом деле, да. Он не такой отец, который болт кладет на детей, мы много времени вместе проводили. Даже в детстве. Ну, типа, отцы же не особо интересуются мелкими, только с какого-то уже адекватного возраста, но он всегда был таким, вовлеченным.

То есть я прям помню, как он читал, на всякие спектакли меня водил, на елки. С Ленкой тоже возился, но мама говорит, что не так. Первый ребенок — там еще работы по горло, еще ничего не знаешь, не умеешь, времени вечно не хватает. А ко второму уже готовишься, ждешь. А на рыбалку тебя водил, спросила Олеся. Да, бывало пару раз, но я не фанат. Иногда крючок так глубоко в рыбу входит, что аж из брюха его достаешь, фу. Один раз как увидел, решил, что все, эти забавы альфачей вроде охоты и рыбалки — не мое это. Олеся засмеялась, и разговор стал совершенно нормальным. Как если бы он Стасу или Эльке рассказывал про папу, а не журналистке.

Твой папа тренером по плаванию подрабатывал ведь, да?

Да, в детской секции, очень любил эту работу. И сам всегда круто плавал. Шестнадцать минут на километр, это прям очень достойно. Я к нему ходил, когда он еще тренировал, а потом он в бизнес вошел, то-се, на тренерскую карьеру забил, но все равно всегда приезжал пацанов поддержать. Помочь, если что.

4

Егор бросил плавание, когда ему было двенадцать, но запал пропал еще раньше.

От дома до «Нептуна» было пятнадцать минут, но зимой голова под шапкой все равно замерзала. Он никогда до конца не досушивал. Если наружу торчали волосы, они превращались в ледышки. Нес пухлый пакет с полотенцем, плавками, очками, шапочкой. Он всегда что-то забывал и гадал, что забудет в этот раз. Самое мерзкое было натягивать на голову шапочку — лоб сжимало, пацаны говорили, «как гондон». Внутри запах хлорки просачивался аж до самого фойе, и во всем бассейне стоял гул. Вода для Егора всегда звучала, как стекло.

Папе приводили самых мелких и просили, чтобы он за ними присмотрел. Он всегда следил, чтобы они вещи в шкафчик сложили, чтобы плавки надели не шиворот-навыворот, чтобы всю волосню спрятали под шапочку и помылись с мочалкой. Шум душа напоминал жужжание насекомых, пар бил в глаза. Егор старался не смотреть на чужую неуместную волосатость. Он добегал до последней кафельной ниши и, прижавшись к стене, поворачивал кран. Важно было прижаться к стене очень плотно, потому что иначе на тебя брызнет ледяная вода или кипяток. Души в бассейнах не знали полумер.

Один мальчик — Андрей Дубовицкий — обжегся так, что пришлось вести его к медсестре. Он так завизжал, что все переполошились. Андрея Дубовицкого вели к медсестре в одних трусах, и у него была красная грудь, и он всхлипывал. Но через десять минут пошел плавать — Егор тогда решил, что Андрей соврал про страшную боль, но с тех пор папа сам приходил и включал Андрею Дубовицкому воду и убеждался, что она нормальной температуры.

Что случилось с Андреем Дубовицким?

Детская рваная память. Бассейн в воспоминаниях Егора звенел, и сквозь огромные окна просачивалось зимнее звездное небо.

Правда ли, что когда-то в бассейне выключали свет? Или это воспоминание наслоилось на какое-то более позднее? На купание в Черном море ночью в конце восьмого класса? Нет, не могло быть там такого эффекта. Ни море, ни река, ни озеро не дают такого стекольного звона.

Егор любил плавать на спине. Перед глазами текли круглые белые лампы. Брызги воды в глазах придавали им неправильную смазанную форму. Когда плывешь на животе, главное не врезаться в тех, кто плывет на спине. А когда плывешь на спине — с тебя нечего взять, ты можешь врезаться в кого хочешь, потому что не видишь. В воде ты очень легкий. Он закрывал глаза и представлял себе, что парит в космосе.

Папа вез домой его и иногда — еще пару пацанов из секции. Почему тогда он помнит шапку и сосульки волос? Должно быть, это было раньше, когда папа еще не купил машину. А когда купил, они набивались в салон, который пах теплым пластиком, и папа включал радио, а они все умоляли его выключить, потому что слушал он что-то совсем тупое. Егор не помнил, что он слушал, только какие-то обрывки. «Правит нами век казенный, и не их это вина — некого винить». Запомнил, потому что путал «казенный» и «казненный», но ему нравилась строчка «На Москву упало небо». Падающее небо. Когда они возвращались из бассейна, почти всегда было темно, и ему нравилось сидеть стиснутым между другими мальчишками, которых он тогда считал друзьями. Андрея Дубовицкого — тоже.

Летом были спортивные лагеря, они там вкалывали по три тренировки в день, а потом бежали в лес собирать землянику. Каждый должен был по полстакана принести. Стаканы изымали, но зато к полднику у всех отрядов было печенье «Юбилейное» и резиновый зефир, а у них — перемолотая земляника с сахаром на мягком хлебе.

Почему с ними не было Андрея Дубовицкого?

Куда подевался Андрей Дубовицкий?

Память скрипела, размыкая ржавые суставы. Мама на кухне сказала, прижав пальцы ко рту, как делали в кино: какой кошмар, Миш, какой ужас. Может, он все-таки у друзей?

Что — ужас? Андрей снова обварился душем?

Женщина с высоким выбеленным хвостом на затылке спрашивала Егора, помнит ли он, куда пошел Андрей Дубовицкий, его друг, после тренировки. А Егор не помнил — он пропустил тот день, у него были сопли и болела голова. Он дочитывал «Книгу джунглей» (книга круче мультфильма), но вырубался каждые три страницы. Он не знал, что нужно переживать за Андрея Дубовицкого, который больше никогда не придет на тренировку, но и не умрет. После этого в фойе бассейна всегда толпились родители. Все дети должны были уходить домой с ними. Даже тринадцатилетки.

Он сдал на первый юношеский и бросил плавание.

5

Он ничего не рассказал Олесе об Андрее. Только про саму секцию: как там было круто и как отец поддерживал пацанов, и еще как ему сначала нравилось заниматься плаванием, потом надоело, и папа расстроился, но все равно сказал что-то типа «Ты взрослый, можешь сам выбирать». И никакого мачизма в духе «Ты мужик, должен бороться». Вообще, папа вполне мог такое сказать — это было прям в его духе, но в тот раз почему-то не сказал.

Я тоже занималась плаванием, сказала Олеся. Еще в «Спартаке», он в 2004-м обрушился, слава богу, внутри никого не было. Ты же не там?

— Не, я в «Нептуне», где школа олимпийского резерва, когда я был мелким, «Спартак» еще не починили.

Когда она ушла, Егор пожалел, что не пригласил на чай.

Мама с Ленкой еще не вернулись. Грязная посуда кисло воняла. Окно распахнуто настежь. Егор всегда нервничал, когда видел открытое окно: он был маленький, у них была кошка. Она любила прогуливаться по внешней стороне подоконника, и мама всегда говорила, что кошка сама разберется и что она не дура. А папа говорил, что это естественный отбор. Она не сорвалась — ушла на даче и так и не вернулась, но Егор все равно психовал. Вид кошки по ту сторону окна замораживал его внутренности.

Надо было посмотреть, что пишут в новостях, но он не хотел. Включил воду и стал мыть посуду. Когда мама не смотрела, он выдавливал на губку много средства, так что, если сжать ее пару раз, как эспандер, она сделается белой. Противнее всего было мыть кастрюлю, но не бросать же ее. Потом он подмел и выбросил все окурки, которые нашел в доме. В родительской спальне обнаружил стакан, от которого пахло коньяком. Отлично будет, если мама сопьется на фоне нервов. За исключением опустевшей раковины, атмосферы чистоты не появилось. Он даже подумал полы помыть, но тут вернулись мама с Ленкой.

Долго вы, сказал он.

Пробка на Бердском, пояснила Ленка. Есть поесть?

Не-а.

Господи, ты когда из школы вернулся? Часа два назад? Неужели даже пельменей не мог сварить? Видишь, мать еле на ногах держится.

А я откуда мог знать, что она на ногах еле держится. Сейчас воду на пельмени поставлю.

На кухне никто не заметил, что он помыл посуду.

Не ори на ребенка. Мы тоже хороши, сказала мать, могли заехать, купить что-нибудь.

Егору показалось, что она вроде приходит в себя. По крайней мере, какие-то разумные вещи говорит. Он поставил чайник, включил газ, заметил, что спички кончились, выключил газ и полез на полку за спичками.

Так чего так долго-то? Чего искали?

Соседей позвали, ответила мать на какой-то совсем не тот вопрос, господи, вот это стыдоба. Теть Люду привели. Помнишь теть Люду? У нее еще три собаки жили когда-то, всегда тебе конфеты передавала. У нее еще сын алкаш.

Ой, да кто там не алкаш, сказала Ленка.

Теть Люду и еще соседа через два дома. Я его вообще не помню, он новый какой-то.

Они с семьей дачу там купили, пояснила Ленка.

Егор разжег огонь под пустой кастрюлей, потом налил в кастрюлю воды из чайника. Когда включаешь газ, раздаются частые щелчки, как будто плита вот-вот взорвется. Пельмени лежали у самой стенки морозилки, за кровавым каменным пакетом с мясом. Необходимость ковыряться в морозилке успокаивала.

А зачем соседей привели, спросил он.

Понятые. Обязательно должны быть понятые, без них нельзя обыскивать.

Так что искали? Или нашли.

Весь дом перевернули, но маму стеснялись, старались аккуратно. Нормальные ребята, на самом деле.

Не нормальные. Мусора позорные, прошипела мама не своим голосом.

Ленка не стала спорить. Егор высыпал пельмени в бурлящую воду. Вспомнил, что, если бы посолил сразу, закипела бы быстрее. Приоткрыл крышку деревянного короба солонки, отколупал кусочек, бросил в воду. Потом еще каких-то специй, которые пахли шашлыком. Пельмени закружились, следуя за ложкой.

Отфоткали и забрали все детские игрушки, продолжила Ленка. Все до единой нашли и запихали в герметичные пакеты. Вроде еще что-то взяли, но в основном игрушки.

Откуда они там, удивился Егор. Мы ж с тобой на даче почти не бывали.

Да ну нет, я к бабушке ездила, когда маленькая была. И ты ездил.

И что, нас бабушка прям игрушками заваливала?

Да просто старые ваши туда отвозили, сказала мама уже нормальным голосом. От ее голоса пельмени всплыли. Там и вещи ваши детские лежат. Не выбрасывать же.

А зачем они, удивился Егор. Типа, вдруг мы опять уменьшимся?

Тела всплывших пельменей надорвались, показалась серая внутренность. Белесая кожа подрагивала. Он взял плоскую поварешку с дырками и глубокую миску (пять минут назад помыл — прям жалко!) и выловил пельмени.

Как память. Ну или вашим детям. Да мало ли!

Егор как раз подумал, что в этом родительском желании сохранить вещи, которые никому никогда не будут нужны, есть что-то нездоровое. Когда бабушка была жива, она все время совала им с Ленкой какие-то застиранные наволочки. Они их никогда не брали, а потом, уже в машине, находили у себя в рюкзаках.

Все выспрашивали, а это чья игрушка, а эта откуда. А я помню, что ли?

Он поставил в центр стола миску с горой пельменей. Блин, хорошо бы хватило на троих. Три тарелки — перед мамой, перед Ленкой и перед пустым местом. Вилки. Гош, достань сметану. Кетчуп надо? Его все равно нет, давайте со сметаной. А ложку, Гош? Мы сметану пальцами, что ли, будем есть?

— Что ты им говорила про игрушки-то?

— Что не помню, чьи они! Ну, твои или Ленкины, чьи еще! Лен, а ты почему не ешь пельмени?

Я ем-ем. Гош, а ты помнишь синюю гоночную машинку? С облезлой дверью такую. Хотя, может, тогда дверь еще не облезла. Короче, машинку помнишь?

Ленка не ела. Наколола пельмень на вилку и возюкала им в сметане. Машинка стояла у папы в гараже на полке, где еще всякие инструменты. Егор не любил машинки, он любил сильваниан фэмилис. Но он смотрел на нее, задрав голову, потому что она застряла между гаечными ключами и молотками, и ей там было не место. А потом пропала.

Помню, но это точно не моя. Я не фанат машинок был, так и не понял, как с ними играть.

Вот и я помню, что ты с меховушками больше любил.

Слушай, ну мы же тусили с деревенскими. Может, забыл кто-то.

Если бы забыл, подумал Егор, почему не вернулся. Деревня — по его воспоминаниям — это тебе не город, где такой пластиковой фигни до жопы в любом киоске. Там игрушки ценные, их берегут, потеряешь — больше не купят или купят с получки. Кусок памяти с рваными краями, как любой из детства: ни туда и ни сюда, ни объяснения, ни логики. Как кусочек пазла, который завалился под кресло, и теперь уже не угадать, от какой картинки.

Разварились пельмени, сказала мама, и Ленка покивала, а Егор никак не мог взять в толк. Вот разварились — это как? Ну просто мясо легче выпадает из раковинки теста, ну что теперь? В желудке все равно перемешается. Да и вкус ни у мяса, ни у теста от этого не меняется.

Соседи расспрашивали, в чем дело?

Угу. Всем же знать все надо, везде свой нос сунуть. Сказала, ограбили. Телик вытащили. Да толку-то, эти, которые понятые, все равно растреплют.

Мам, ну какой телик? Папа обои содрал и год новые поклеить не мог, а ты про какой-то телик.

Между прочим, папа туда телевизор правда купил, представляешь? Маленький такой. Так, пока не забыла. Расскажи, почему Анна Вадимовна целый день названивала? Егор, мне не до того, чтобы еще с тобой разбираться, вот совсем не до того.

Не надо разбираться. Сам справлюсь.

Завтра суд, сказала Ленка и переложила пельмени из своей тарелки в тарелку Егора.

Ночь после

Егор был уверен, что после одной бессонной ночи отрубится около семи, но уснуть удалось только к утру. Голова горела. Искореженная жизнь стремилась к гомеостазу, как их учили на биологии. Интересно, папа в ИВС может уснуть? Он читает новости? Хотя там же нельзя мобильники, как бы он их читал. Он и дома-то предпочитал телевизор или радио, жил по старинке, стремился к гомеостазу.

Егор еще раз прокрутил в голове все, что сказал Олесе. Вроде бы не подкопаешься: ни одного по-настоящему плохого слова про папу, но и не слишком медово вроде получилось. Поздно пришла в голову мысль, что она ведь может это выкрутить в свою сторону: написать, что, типа, «видите, как он любил детей, и не только своих». Но Олеся обещала показать комментарий.

Таня Галушкина оставалась просто именем и фамилией, и еще возрастом, но возраст у Егора расплывался. Семь лет — это первый класс. Первоклашки шумные и неуправляемые, но у них пока не отросла настоящая личность, чтобы ее можно было запомнить, они просто копируют друг друга. Если бы перед ним выстроили толпу детей, он бы не смог найти Таню, если она, конечно, была одета не так, как на фотографии в новостях. На фотке она улыбалась — конечно, вряд ли родители выбрали бы другую. Хотя, будь она жива, никто не искал бы ее по улыбке. Потерянные, похищенные дети вряд ли так уж веселятся.

Она умерла в марте. Что вообще семилетний ребенок может делать один на улице в марте, когда рано темнеет? Егора в этом возрасте не отпускали одного даже за хлебом, даже в школу, даже в бассейн. Он везде ходил либо с родителями, либо с Ленкой, хотя ту это подбешивало. Успеешь еще находиться, говорила мама. Должно быть, у Таниных родителей были запасные дети, иначе чем объяснить такой подход. Наверняка какие-нибудь маргиналы. Егор пробил ее адрес. Ну точно: нищие убогие панельки, ни клочка зелени, во дворах помойки. Народ в таких местах успевает спиться еще до того, как школу окончит. На него накатило отвращение к родителям Тани. Вот кто настоящий виновник. Не папу, не имеющего к этой истории никакого отношения, надо было скручивать, а родаков, которым насрать на собственную дочку.

Мог ли папа случайно пересечься с Таней? Если проезжал мимо, мог ли предложить ее подвезти? Да запросто! Мог ведь глянуть и подумать: мало ли что вот так может случиться с ребенком. Вот его доброта против него же и обернулась. Егор расплакался, но быстро перестал. Вся жизнь на хер развалилась из-за чьей-то тупости, из-за этого уродского ребенка. Это все от недосыпа, сказал он себе.

А потом Олеся написала, скинула комментарий. Комментарий Егору понравился — он так складно не говорил, — он его окнул и уснул.

Еще один день

1

Егор проснулся от того, что хлопнула входная дверь. Значит, в доме сквозняк, где-то открыто окно. У папы сегодня суд. Адвокат сказал, что его все равно не отпустят, так что это формальность. С таким обвинением его переведут в СИЗО, а из «подозреваемого» он сделается «обвиняемым».

Без школы утро казалось пустым, но хоть удалось выспаться. Телефон под подушкой нагрелся, от экрана шло тепло. Работал он ужасно медленно, потому что телефон за три копейки и не может работать быстро, но Егор как-то приспособился. Он написал Олесе, попросил кинуть ссылку на статью, как только та появится. Она прочитала, но промолчала. С одной стороны, Егора самого бесили люди, которые требовали немедленного ответа, с другой — прямо сейчас, когда речь идет о таком важном деле, уж можно было уделить две секунды. Он с ней вчера не меньше часа трепался. Так он ей и написал: Олеся, я вчера согласился с вами поговорить, пошел вам навстречу, можете, пожалуйста, не затягивать (я вижу, что вы прочитали) и кинуть мне ссыль, это нетрудно.

Она кинула: сайт был знакомый, региональный выпуск массовой федеральной газеты. Егор кликнул и провалился в синюю от гиперссылок, как будто татуированную, статью.

ТАНЯ ГАЛУШКИНА: ЕДИНСТВЕННАЯ ЖЕРТВА ИЛИ ОДНА ИЗ МНОГИХ?

Могила маленькой Тани до сих пор выглядит как горка из цветов. Невозможно рассмотреть крест и фотографию, только край ленты похоронного венка. Бабушка приходит на кладбище каждый день — говорит, что не может расстаться с внучкой. Еще у Тани остались родители и младший братик Максимка. Ему всего три года, он не понимает, что произошло с сестрой, и каждый день спрашивает, когда она придет домой.

«Таня редко с ним играла, — говорит мама, Любовь Галушкина, и показывает нам на полку с учебниками. — Все время училась. Очень любила школу, с радостью пошла в первый класс».

В комнате Тани все так же, как в день ее исчезновения. Куклы и мягкие игрушки словно ждут, когда их маленькая хозяйка вернется.

Подозреваемый в убийстве Тани, местный уроженец 48-летний Михаил К., был задержан два дня назад в своей квартире. К делу подключился Следственный комитет.

«Сегодня будет решен вопрос об избрании меры пресечения для подозреваемого», — прокомментировал помощник руководителя регионального управления СК Анатолий Павлов. По данным наших источников, у СК есть основания полагать, что подозреваемый может быть причастен и к другим исчезновениям детей в регионе.

Мы решили изучить личность Михаила К. — поговорили с его коллегами, сослуживцами и родственниками. Но мы даже не подозревали, что при этом удастся обнаружить…

ОБЫЧНЫЙ ТИХОНЯ

Маленький Миша родился в областном центре и рос в общежитии в одном из заводских районов. Папа трудился крановщиком, мама после замужества не работала, занималась хозяйством. Но через несколько лет родители развелись, и Миша с мамой уехали жить в деревню в 22 км от ближайшего крупного города.

Там и прошло детство Миши: среди коров, коз, кур и алкоголиков. К сожалению, пьющих в деревне много. Случаются грабежи, драки, а шесть лет назад даже произошло убийство. Впрочем, нам достоверно неизвестно, в какой атмосфере рос Михаил в семидесятые. Тогда в деревне еще была работа, колхоз не успел развалиться, функционировали ферма, машинно-тракторная станция, даже небольшой цех по изготовлению мебели.

Мы не знаем, какие у Михаила были отношения с матерью. Известно только, что с отцом он связь не поддерживал, а после школы сразу пошел в армию. Проходил военную службу на Дальнем Востоке.

«Нормальный был парень, — рассказывает один из его сослуживцев, Никита Е., — не душа компании, но и не зануда. Мог постоять за себя, за словом в карман не лез, перед руководством на цирлах не ходил, но отношения у него со всеми были хорошими. Мне так кажется, что друзей у него после армии не осталось. Мы не переписывались и не встречались, хотя земляки. Замкнутый такой был паренек».

ЖЕНА, ДЕТИ… ДЕТИ?

Сразу после армии Михаил вернулся домой, но в деревне не остался — поехал поступать в педагогический, на учителя физкультуры. На втором курсе был вожатым в пионерлагере и там же познакомился со своей будущей женой Мариной. Пара поженилась после вуза, в 1989 году, и уже на следующий год родилась дочь Елена. Несколько лет Михаил проработал по профессии, учителем физкультуры в школе, но получал гроши, и те все время задерживали. Пришлось взять в долг у друзей, купить машину и заняться мелкой коммерцией. Да тут еще мать заболела, но из деревни уезжать наотрез отказалась. Вот и приходилось Михаилу мотаться туда-сюда, разрываясь между городом и родными краями.

В разное время он открывал магазин канцелярии, пивной ларек и киоск с прессой. Большого успеха не достиг, но на жизнь семье хватало. В 1996 году в семье появился второй ребенок, долгожданный мальчик Макар (все имена несовершеннолетних в статье изменены). Когда сыну исполнилось пять лет, Михаил неожиданно решил вернуться к преподаванию и стал тренером секции для детей младшего школьного возраста в бассейне «Нептун».

МРАЧНЫЕ ГЛУБИНЫ «НЕПТУНА»

С торговлей у Михаила не ладилось, и это было заметно: в бизнесе он хватался то за одно, то за другое, но большие деньги не приходили, да и радости работа не приносила. Тренерство — другое дело. Он словно был для него рожден!

Дети от Михаила были в восторге, родители — тем более, ведь кто еще мог заставить их чад вприпрыжку бежать на тренировку! Немало матерей просили Михаила отвести сыновей в раздевалку, позаботиться о них и присмотреть, чтобы малышам не было страшно. В тот же бассейн начал ходить и Макар, когда подрос.

«Очень заботливый был тренер, — говорит Алина (имя изменено по ее просьбе), мать одного из мальчишек, которые посещали секцию с 2004 по 2006 год. — Мог, конечно, отчитать ребят, если что не так, но по-отцовски. Другие тренеры глотку драли, а Михаилу это было не нужно, он вообще редко голос повышал. И плавать у него начинали все, даже те ребята, которые воды боялись. К каждому умел найти подход, ничего плохого не могу о нем сказать».

Чудесная картинка, не так ли? Как же такого человека могли обвинить в страшном преступлении?

Выяснилось, что далеко не у всех счастливые воспоминания о том беззаботном времени. Сергей (имя изменено по его просьбе) начал ходить в «Нептун», когда его родители переехали в новую квартиру. Ему тогда было восемь лет. До этого он уже посещал другой бассейн, и происходящее в «Нептуне» показалось ему странным.

«Хочу сразу сказать: меня никто не насиловал, — поделился Сергей с нашим корреспондентом. — Но тренер детей трогал: когда мы мылись или когда помогал одеваться-раздеваться. Многие пацаны даже не обращали на это внимания. Он же не просто так, а, типа, заботился. Я как-то раз попросил его мне не помогать — не маленький, сам справляюсь, — и он перестал без вопросов. Но я чувствовал, что что-то не так, только не знал, как об этом заговорить. До сих пор, как видите, могу только анонимно. Полгода туда проходил и бросил. Мама очень расстроилась».

Сергей больше не вернулся к плаванию, но от него редакция узнала еще одну историю. Историю исчезновения девятилетнего Андрея Дубовицкого.

«ПЛАВАЛ КАК РЫБКА»

Мама Андрея до сих пор верит, что сын жив. С момента его пропажи прошло семь лет, и следователи в один голос твердят, что, скорее всего, мальчика уже нет с нами. Но Светлана Михайловна считает, что ее светловолосый ангелок все еще в этом мире — дышит, говорит, мечтает. А может быть, даже плавает. Он же плавал как рыбка, говорит она, очень любил воду и не пропускал ни одной тренировки в «Нептуне».

«Ни дня не проходит, чтобы я себя не винила за то, что не пошла за ним тем вечером, — рассказывает Светлана. — Тут идти-то минут пятнадцать от силы, и все время по оживленным улицам, никаких темных переулков. Андрей настаивал, что будет ходить домой сам. Дорогу он знал отлично».

В тот вечер Андрей, как обычно, попрощался с друзьями после занятия и направился в сторону дома, но так туда и не дошел. Расспросы товарищей по секции, тренеров и охранников результата не принесли. Продавщица киоска недалеко от бассейна видела, как похожий мальчик садился к кому-то в машину, но ни марку, ни номер не заметила — отвлеклась на покупателей.

После пропажи ребенка Михаил К. проработал в бассейне еще год и уволился. Начал новый бизнес и больше никогда не возвращался к тренерскому делу.

СЕРИЯ СЛУЧАЙНОСТЕЙ ИЛИ СЕРИЯ УБИЙСТВ?

Андрей Дубовицкий — не единственный ребенок, который пропал в городе и области в последние два десятилетия. Самые старые из подобных дел давно пылятся в архивах. Например, в той самой деревне, где жила мать Михаила К., в 1996 году пропал десятилетний Вадим Стушкин. В последний раз его видели на трассе, где он продавал яблоки.

Семья у Вадика была большая, а отцы то появлялись, то исчезали — спивались или садились в тюрьму. Вот и приходилось ему, старшему, помогать семье. Мимо того места, где каждый день Вадим стоял с ведрами ранеток, проезжали десятки людей. Но однажды на привычном месте покупатели его не нашли, и домой мальчик тоже не вернулся. Позже его велосипед вытащили из болота недалеко от села. Тело отыскать так и не удалось, но дело закрыли, решив, что мальчик угодил в трясину. Однако мать Вадима уверена: с ее сыном такого случиться не могло, да и не поехал бы он вдоль болота, это было совсем не по пути.

Серийные убийцы, «специализирующиеся» на детях или подростках, нередко стараются держаться поближе к жертвам. Они могут быть учителями, пионервожатыми или тренерами детских сборных. За примерами далеко ходить не надо: маньяк Сергей Головкин, жестоко убивший 11 мальчиков и юношей в период с 1986 по 1992 год, выслеживал детей у пионерлагеря. А получивший страшную известность Анатолий Сливко руководил детским туристическим клубом, где и подыскивал себе жертв.

Почему же ничто в поведении преступников до поры до времени не настораживает окружающих? Потому что серийные убийцы — это не монструозные создания с жутким оскалом. Они выглядят самыми обычными людьми и часто имеют репутацию хороших мужей и отцов.

«Папа был, что называется, очень вовлеченным родителем, — говорит Макар, сын-подросток Михаила К. — Знаете, обычно отцы включаются в жизнь детей, только когда те уже проявляют какую-то сознательность. Но папа с первых дней возился со мной и старшей сестрой. Когда я был маленьким, мы очень много времени проводили вместе: он меня провожал в детский сад и забирал, потом из школы, возил на рыбалку. Ну, последнее я не оценил, и вообще туризм — это не мое. Не могу сказать, что он был идеальным отцом. Понятно, что мы и ругались, и до сих пор по многим вопросам не сходимся во мнениях. Но папа не мог совершить того, в чем его обвиняют. Просто не такой он человек».

Криминалист Александр Евдокимов считает: в подавляющем большинстве случаев семья не знает, каково истинное лицо преступника. «Таких примеров — масса, — говорит он. — Серийные убийцы умеют как бы "разделять" свою жизнь. На людях они хорошие, правильные, а без свидетелей могут творить что хотят, чувствуют себя богами, распоряжаются чужой жизнью и смертью».

Ежегодно в нашем городе и области пропадает более пятидесяти несовершеннолетних, 99 % из них потом находят живыми и здоровыми. Обычно это подростки, которые решили на время отдохнуть от родительского контроля. Есть и дети помладше, которые ушли с друзьями и заигрались. Обычно их благополучно возвращают родителям благодаря четкой, слаженной работе правоохранительных органов. Кроме того, в феврале этого года в нашем городе также появился поисковый отряд «ЛизаАлерт».

Тем не менее с 1990 года в регионе числятся ненайденными двенадцать несовершеннолетних, в том числе девять детей в возрасте от 6 до 11 лет. Большинство — мальчики. Есть те, кто пропал в городе, но есть и потерявшиеся в сельской местности, на природе. В отсутствие доказательств сложно сказать, связаны ли между собой эти случаи, предупреждает официальный представитель следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по области Янина Турина. «Мы рассматриваем разные версии», — отмечает она.

2

Егор сделал себе кофе в два часа дня.

А до этого час лежал в постели, отшвырнув телефон подальше. Час назад он написал Олесе: «Сука» — и заблокировал ее, но потом разблокировал на случай, если она решит извиниться. Она не прочитала сообщение: возможно, заблокировала его первой.

Самое поганое, что она нигде не соврала. Она ведь показала ему комментарий, он его сам одобрил! Тупорылый! Надо было договариваться, чтобы всю статью показала. Нет, блин, надо было языком не чесать и не идти на стремную сделку. Ага, конечно, собралась она освещать ситуацию «с разных сторон»!

Она выставила папу не просто убийцей, а серийным маньяком, который трахает маленьких детей. Кто этот пидор, который что-то там вякнул про «трогал в душе»? Какого хера скрывать настоящее имя? Пусть придет и повторит все то же самое, глядя Егору в глаза! Или пиздеть в открытую сложнее, чем анонимно?

Что-то вспухало в Егоре, раздвигало внутренности, заполняло полости, как будто внутри надувался воздушный шар. Голова ничего не соображала. Он несколько раз ударил себя кулаками по лбу, но голову не отпускало. Все тело было наполнено песком, тяжелое, малоподвижное, тикающее каждой клеткой. Хотелось разрядиться. Егор пошел на кухню, схватил нож, поводил по рукам — ничего, только белый вдавленный след, который становился красным. Достал спички, зажег и затушил о запястье сразу несколько там, где кожа тонкая. Одна, две, три — полегчало. Боль короткая, молниеносная и не очень сильная, он думал, что будет дольше и сильнее. Кожа покраснела от спичечной головки, но волдырей не было.

После спичек он пришел в себя. Песок отступил, шарик сдулся. Он умылся — прямо в кухонной раковине, а потом достал турку, бахнул туда столовую ложку кофе, залил холодной водой и включил конфорку. Глядя на голубой огонь в форме цветка, подумал, что мог бы сунуть в него руку, но разрядка уже наступила, больше не хотелось гоняться за болью. Три точки от спичек мягко пульсировали на запястье. Куда подевался Андрей Дубовицкий? Они ведь дружили. Ну, не так, чтобы все время ходить друг к другу домой, но на день рождения к Андрею его позвали. И почему Егор совсем ничего не помнил о том, как он пропал? Такие же вещи, наверное, запоминаешь. Вот так и выглядит вытеснение?

Его мать тоже не встретила из бассейна. А почему, вот интересно? Что помешало оторвать жопу от дивана и пройти пятнадцать минут? Может быть, тогда бы ее сын не пропал? Если бы Егор знал ее номер, обязательно позвонил бы и проорал ей это в трубку. Ему вдруг захотелось набрать Ленку. Над туркой вспухла плотная кофейная шапка и стала кусками вываливаться наружу. Он выключил огонь, налил себе кофе в чашку. Плиту потом помоет.

Перед ним лежал пустой бестолковый день без школы, без компании. Телефон завис. Может, и к лучшему, потому что Егор как раз собирался перечитать статью. Когда отвис, он написал Эльке: «Зайдешь после уроков?» Она прочитала, но долго молчала. У всех появилась такая привычка с ним. Минут через пятнадцать написала, что была на уроке и что зайдет, конечно, и пускай он держится. Интересно, она читала статью? Если и не она, то ее родители, а уж у них-то точно найдется свое мнение по любому поводу.

Он хотел помыть плиту, но прилег на минутку и вырубился. Во сне ему показалось, что кто-то постучал в дверь. Но кто будет стучать, если есть звонок?

Когда Егор проснулся, ему уже звонила Эля. Слушай, — когда кто-то начинает вот с этого «слушай», он собирается сказать что-то вроде «сегодня не получится», но Егор не угадал, — можешь выйти? Из квартиры в смысле? Да, я тут в подъезде. Сонный, помятый, как всегда бывает после дневного сна, он открыл дверь. Эли за ней не было. Сильно воняло, как будто в подъезде кто-то обосрался. У них, конечно, не элитная многоэтажка, но все равно соседи до такого не опускаются. Я тут, сказала Эля, возле лифта. Почему так воняет? Вам дверь говном измазали.

Он сначала со сна не понял, а потом вышел и понял. И ведь не просто, что называется, насрали под порог, а нарисовали фигурные дуги. Пиздец, сказал Егор. За что? Статью прочитали, предположила Эля, держась поближе к лифту, там же фотка вашего подъезда, да и вообще вычислить несложно. Наверняка это кто-то из соседей.

Я узнаю, кто это, я реально им бошки пооткручиваю. Это же полный пиздец, животные так себя не ведут. Ладно даже, поверили всей этой херне, но ведь знают, что его арестовали, что тут только мы с мамой живем, а мы здесь при чем? Эля молчала. Что теперь делать? Вызвать какую-нибудь полицию? Или коммунальщиков? Ты представляешь, сказала она, сколько они ехать будут. Да и как ты их заставишь это отмывать? Поди докажи, что это не ты сам. У вас же тут нет камер нормальных в подъезде?

Да откуда камеры. Егор представил, как мама с Ленкой возвращаются после суда и наблюдают эту картину маслом, и ему стало их жаль. И себя тоже. Нет, надо отмывать. Говно же должно отмываться? Он зачем-то спросил об этом Элю, и она как-то растерянно подтвердила, что вроде должно, но не то чтобы она тоже часто отмывала фекалии, if you know what I mean. Ты, наверное, иди, сказал ей Егор, надеясь, что она захочет остаться. Может, даже помочь. Разве не так проверяется прочность отношений? Давай, ответила Эля, я лучше завтра зайду. Ты сам как? Сойдет.

Тупая пауза, пока она ждала, когда приедет лифт.

А потом он остался наедине с измазанной дерьмом дверью. Метафора всей, мать его, жизни, размышлял Егор, набирая ведро воды. Он бахнул туда колпачок «Мистера Мускула», а потом еще один. Чтобы войти куда-то, нужно преодолеть врата, угу. За унитазом он нашел резиновые перчатки, натянул, и сразу стало душно, как будто целиком влез в презерватив. Хотел сбегать в аптеку за маской, но передумал. Ладно, так справится. Надо только пшикнуть себе под нос туалетной водой, чтобы ее запах перебил вонь. Папина туалетная вода (которую он упорно называл одеколоном) пахла Егоровым детством и автомобильным салоном. Папа ее никогда не менял, а потому запах въелся в его кожу, и даже когда он не брызгался, Егор чувствовал этот запах от его одежды. Теперь сквозь нее пробивался запах говна, отравляя и детство, и отцовский образ, и воспоминания.

Когда дело было сделано, Егор вытер мокрую дверь сухой микрофиброй и бросил ее в мусорку — туда же, куда и перчатки. Он хотел так же избавиться от одежды, но пожалел. С деньгами у них сейчас не очень и долго будет не очень, так что футболку со штанами можно и постирать.

Но даже в душе он не мог соскоблить с себя этот запах. Стоял в кабинке, рассматривая мутную комнату сквозь запотевшую дверцу, и думал: а ведь они знают, где мы живем. Такие люди — они же совсем на голову больные, отмороженные. Каким надо быть отбитым, чтобы насрать, потом взять это и измазать чужую дверь? Хотя, может, они все-таки собачье взяли. Ему показалось, что снаружи кто-то ходит, он выключил воду и высунул голову, прислушался. Вдалеке громыхал лифт. Надо было уговорить Элю остаться. Он бы остался, он бы не бросил ее в такой ситуации! Снова включил воду, взял мочалку, выдавил на нее полбутылки геля с запахом сосны или, может, эвкалипта — тоже папин, и тоже пахнет, как автомобильная елочка.

Снова шаги и звук, как будто что-то упало, — вот это Хичкок, мать твою! Егор выбежал из кабинки, подскочил к двери и защелкнул замок. С него стекала вода. Надо было выглянуть — вдруг в квартиру кто-то вломился? Если эти ублюдки знают, где они живут, что им помешает найти кого-нибудь упоротого, кто расколупает дверной замок (господи, да чего там колупать-то?), и дальше уже как в «Заводном апельсине». Даже если Егор будет вопить, хрен кто из соседей вызовет полицию, а даже если вызовет, полиция сюда не поедет. Скажет, когда убьют, тогда и звоните. Он снова встал под воду, шум которой заглушал страх.

Егор никогда раньше ничего не боялся дома. А чего можно бояться в обычной девятиэтажке, когда ты в своей квартире, мы же не в девяностых. Вот на даче ему было страшно, хотя он там ночевал раза два или три. Продавленная кровать, бабушка храпит в соседней комнате, а потом еще Ленка сказала, что если ночью увидишь бабочку, то родители умрут. И с тех пор он все время видел бабочек по ночам, особенно вокруг фонарей.

3

В душе было хорошо, но надо было вылезать. Мама любила говорить, что если долго торчать в ванной, то плитка поотпадает. Егор вышел и теперь уже точно — точно! — услышал шаги в квартире. Обмотался полотенцем, достал из ящичка маникюрные ножнички, зажал в кулаке — Тарзан, блядь. Приоткрыл дверь ванной, выглянул…

А чего дверь лимоном пахнет, спросила Ленка и поставила на пол какие-то пакеты. Руку с ножницами она не видела.

Нам ее дерьмом измазали.

Реально?

Ну нет, шучу, блин, Лен.

Уроды. Ты видел кто?

Нет, конечно. Если бы видел, хрен бы они ушли, я бы их самих в говно макнул. Погоди, сейчас оденусь.

Одевался и все думал, что смешно же, ну. Даже если бы он видел — что бы сделал? Выскочил и начал на них орать? Егорка-опасность прям! Может, даже с маникюрными ножницами, вот тогда бы они пересрались. Наверняка ведь и Ленка это знала, но все равно поддакнула, типа, угу, ты бы их раскидал.

Когда он вышел, Ленка его понюхала. Вроде незаметно, но все равно — от самого факта, что его стали нюхать, не пасет ли дерьмецом, Егора бомбило. Он хотел рассказать обо всяких мыслях, что лезут в голову, о статье, о том, что теперь они знают адрес и могут ворваться в дом, от которого и так остались одни стены, надежные, как картон. А где мама, спросил он. Сейчас поднимется, пошла яблоки забрать, мы их на кассе забыли, вернется с минуты на минуту.

А если на нее набросятся, хотел спросить Егор. Долбанут по голове сзади, повалят на землю, затопчут ногами, а мы останемся тут совсем одни, осиротевшие. Что тогда будем делать? Но он только спросил, с кем Буба — с Лешей же, да? Понятно. Мы можем с тобой куда-нибудь потом сходить, поболтать? Не могу тут сидеть уже, все давит, мне надо с кем-то поговорить.

О чем говорить, Гош? Мы сегодня задолбались, честно.

Что вообще на суде было?

Ленка пошла на кухню, отвернулась.

Да ничего толкового не было. Выходит прокурор, говорит, вот он обвиняемый, опасный негодяй, если выйдет, кого-нибудь убьет, или изнасилует, или на свидетелей будет давить, давайте его отправим в СИЗО. Потом Рома отвечает, типа, наш обвиняемый нормальный тип, семьянин, двое детей, все дела, помогает следствию. Там сидит судья, лысый дядька такой. Говорит, пусть в СИЗО отправляется. Всё, вся история, Гош. Но Рома потом сказал, что теперь мы можем все-таки попытаться свидания добиться и еще передать ему что-то туда.

Как папа, ты его видела?

Видела. Хреново, как еще может быть, Гош?

Он как-то высох весь, сказала мама. Она зашла и не заметила, что от двери пахнет лимоном, в руках — пакет с яблоками. Как изюм какой-то, прям уменьшился. Я не пойму, там кормят людей вообще? У Мишки же такой желудок слабый, а он там, поди, ест черт-те что.

Егор взял у нее пакет. Ленка свои отнесла на кухню сама, поставила на стол и стала разгружать. Мама выглядела лучше, чем вчера и позавчера. Она как-то подобралась, взяла себя в руки и смотрелась компактнее, как будто сконцентрировалась в одном месте, перестала расплываться. Прямо гордость берет — наконец начала вести себя как ответственный взрослый.

Футболка у Ленки на животе шла мягкими складками, и казалось, что под тканью ничего нет, только провал, вырезанное пространство. Ты ужасно похудела, сказал Егор, ты вообще ешь? Тебе делать нечего, надо докопаться до меня? Да я просто сказал. Ну вот ты просто за собой смотри, ко мне в душу не лезь, пожалуйста.

Он же хотел помочь, позаботиться. Надо будет Леше написать вечером, попросить Лене не передавать. Без папы семья развалилась, все друг от друга отделились: отсырел клей, который их соединял, или контакты отошли. Он теперь слышал Ленку как будто с помехами.

Папа теперь обвиняемый, сказала мама очень мужественно.

И все? Больше ничего? Он что-то говорил?

Егор представил папино лицо, разрезанное на куски решеткой, за которой прячут людей на суде. Он наверняка держался с достоинством, как Нед Старк среди Ланнистеров.

Говорил, ответила мама.

Мам, перебила ее Ленка.

Егор должен знать. Твой папа говорил, что ничего не совершал, что на него оказывали физическое давление, что его пытали током. Мама била указательным пальцем по столу, вколачивала слово за словом.

Это он прямо на суде сказал? Егор гордился отцом.

Нет, журналистам перед заседанием.

Ленка почему-то не глядела на маму, не гордилась, раскладывала продукты по полкам в холодильнике, повернувшись ко всем спиной. Над джинсами торчала полоска трусов. Она положила яблоки в пластиковую корзинку для фруктов прямо в пакете. Мама обычно все вытаскивала, мыла и только потом складывала. Но их дом больше не их дом, может, в нем должны появиться новые правила. Я пошла, сказала она, буду нужна, звони.

Да, сказала мама строго, будь на связи. Помни, что папе сейчас требуется наша помощь. Попробую завтра через киоск СИЗО передать ему продукты. Рома говорит, можно уже.

4

Майский наружный мир казался пластиковым. Егор вышел за Ленкой, сначала как будто дверь закрыть, но потом зашел с ней в лифт, спустился на первый этаж, и тогда она спросила: Гош, что тебе от меня нужно? Можешь меня уже в покое оставить? Я и так не сплю почти, мама мне мозги выносит, а мне же еще работать надо.

Как она может думать о работе в такой момент, когда все шатается и рассыпается, как она допускает себе в голову мысли о чем-то, кроме папы?

Можно я просто с тобой пройдусь, не могу больше дома сидеть.

Тебе надо учиться, сказала Ленка, ты понимаешь это? Жизнь продолжается, хоть ты тресни, тебе надо решить, что делать после девятого.

Не могу сейчас об этом думать.

Надо об этом думать, Гош. Посадят папу или нет, все равно надо о себе думать. Мы чем можем, тем ему помогаем.

Он правда плохо выглядит?

Они пошли нога в ногу. Сухой бордюр обсыпан сигаретными бычками, как экзотичными семечками, а пепел вокруг них — как пыльца. Вот неужели нельзя до мусорки донести, трудно, что ли, тут же два шага? У Ленки сползали джинсы, он это заметил, но ничего не сказал. С Лешей надо обсудить вечером. Егора раздражали все, кто шел навстречу и улыбался. Какого хрена ты улыбаешься, когда кому-то рядом с тобой дверь вымазывают говном? Отца выводят в наручниках? Как ты можешь радоваться, когда менты пытают кого-то током прямо у тебя под носом? Тебе совсем плевать, что в мире делается? Так ведь и Егору было плевать, пока все не случилось. Вот так, значит, только когда приходят за тобой или твоими родными, ты обращаешь внимание на ужас и несправедливость.

— Ты читала статью?

— Читала. А мама — нет. Не смей ей показывать, вой будет до небес.

— Я такой идиот, Лен, я так себя грызу за то, что тот комментарий дал…

Она посмотрел на него, махнула рукой, ускорила шаг.

— Слушай, забей, ничего ты такого не сказал. А у вас правда пацан из секции пропал?

— Наверное. Я не помню, мне семь лет было. Лен, скажи, а ты знаешь, как на папу вышли? Идиотское слово… В смысле, почему его взяли?

— Рома говорит, по сотовому биллингу. Смотрели, какие номера телефонов были рядом с той частью лесополосы, где нашли тело.

— Да мало ли там людей ездит?

— Я не следак, я в душе не знаю. Но сказали, что в папиной машине еще нашли биоматериал девочки.

— Что за биоматериал?

— Не знаю. Может, волосы или еще что-нибудь.

Вот суки, сказал Егор, подбрасывают улики вместо того, чтобы настоящего убийцу искать. Надо же такими тварями быть. Угу, сказала Ленка, ты за мной долго будешь идти? А Егор все никак не мог отвязаться, ему надо было с ней говорить, надо было, чтобы она вместе с ним возмутилась и разозлилась, и он не понимал, почему она не злится.

У меня была подружка, сказала Ленка, она ходила к нам в гости раньше. А потом как-то раз — и перестала ходить. Я в третьем классе была. Не из класса подружка, она с нами в одном дворе жила, но такая, знаешь, — из пятиэтажки напротив. Помнишь пятиэтажку? Ей лет девять было, а она уже курила, прикинь? Ходила в гости, даже ночевала раз или два, а потом перестала. И дружить со мной перестала. Хотя ночевала же, когда у нее мама набухалась и квартиру громила. Мы потом с ней во дворе виделись, она даже не здоровалась.

Ты это сейчас к чему?

Да ни к чему, вспомнила что-то.

Ну, ты же к чему-то ведешь, Лен?

Он думал, что понял, к чему она ведет, и теперь ему нужно было, чтобы она остановилась, чтобы замерла, повернулась к нему и наконец поговорила с ним прямо и без страха, без того, чтобы прятаться за словами. Хоть кто-то должен же с ним так поговорить. В нем снова вспухало, надувалось страшное, самое страшное, что он мог вообразить, где-то под слезами и истерикой пряталось признание, которое он мог совершить только в присутствии Ленки. Она не останавливалась, наоборот — ускорялась, почти бежала по бульвару, вцепившись в ремешок сумки, как будто собиралась им заарканить какого-нибудь коня, как ковбой. Оно просилось наружу, оно подбегало к самому горлу и отступало, как тошнота.

А потом:

— Андрей Дубовицкий сел бы к папе в машину.

Ленка остановилась, отпустила ремешок сумки, взяла двумя пальцами футболку над дырой в области живота и потрясла. Жарко очень. Он хотел запихать себе слова обратно в горло и в голову, чтобы острые уголки сомнений не торчали между губ.

А потом развернулся и пошел домой, потому что прямо сейчас он боялся наступать туда, куда эта дорожка может их привести.

Еще одна ночь

Осы бессонницы навсегда поселились у Егора в голове. Зато ему понравилось чистить зубы, принимать душ и укладываться в постель в девять вечера, когда еще светло и пахнет почти по-полуденному. Но когда ложишься спать, ты вроде как отгораживаешься от мира. Никто уже к тебе не зайдет, не заговорит, ничего не спросит — ты на восемь часов выключен из социума.

Егор лежал с телефоном и хотел заснуть, но не мог. Ему надо было дойти до основания своей мысли, проползти до ее корня, но там — страшное. Если подумать это всерьез, позволить этой мысли заполнить голову, то она сделается настоящей.

Экран был блеклым, серым, картинка на нем едва читалась. Он открыл «ВКонтакте», чтобы проверить, не написала ли Эля, не извинилась ли за то, что убежала сегодня днем. Вместо этого ящик был заполнен сообщениями от незнакомых людей.

Они писали вот так:

«надеюсь твоего папашу в тюрьме посадят на бутылку и тебя тоже»

Или вот так:

«кто-то должен прийти и уебать тебя с мамашей»

«а твоя сестра всегда одна домой возвращается?»

Еще были сообщения с адресом ветеринарки, где работала Лена. Кто-то отправил ему смазанную фотографию, на которой она выгуливала Бубу. Снимок перечеркнут розовым поводком — кто-то фоткал на телефон и сильно увеличил. Надо скинуть его Ленке, написать, чтобы была осторожнее…

В одном из сообщений был номер его дома и квартиры. Может быть, пидорас, который вымазал им дверь фекалиями, — не сосед, а кто-то, кто живет совсем на другом конце города? Вычислил их адрес, проложил маршрут, взял откуда-то говно и поехал, может быть даже на автобусе, за тридевять земель, чтобы только совершить эту пакость.

От мысли, что совершенно незнакомый человек готов потратить столько времени и сил, чтобы навредить его семье, Егору сделалось плохо, страшно и липко. А еще — небезопасно. Удивительно, как человек привык думать, что с ним ничего не случится, если он сидит в своей квартире. Вот его кухня, его спальня, его кровать, привычные ему вещи разложены вокруг — все это незыблемое, как кирпичи в крепостной стене. А потом — пшик! — и нет никаких кирпичей, только пластиковая декорация. Что мешает ублюдкам из сообщений, которые сыплются на него, выломать дверь? Напасть на маму в подъезде? Схватить Бубу и сварить ее живьем, чтобы снять на камеру и прислать Ленке видео?

Он представил себе, как визжит Буба, и накрылся простыней с головой, надеясь, что темнота успокоит. Его трясло, внутри что-то ломалось с хрустом, горло было словно набито костями. Он раскрылся, перед глазами все плыло — он сейчас умрет. Прямо сейчас у него закончится воздух. Пот облепил лицо, руки затряслись, и все тело заходило ходуном, как в припадке. Это предсмертные судороги, их никак не прекратить, сейчас Егор закончится, все оборвется…

А потом вдруг все схлынуло, и он остался лежать в луже пота, изможденный, как после очень длинной пробежки или после вируса, когда температура сошла. Его все еще потряхивало, но так, остаточно. Что это было? Приступ эпилепсии? Никогда в жизни ему не было так страшно — казалось, он весь состоял из страха, тошноты и нехватки воздуха. А может, думал Егор, лежа, как морская звезда, это все наказание? Может, это все бог или какие-нибудь там высшие силы меня наказывают за то, что папа на самом деле сделал это?

Егор сел, потрогал мокрый ежик волос, потом встал и достал из шкафа новый комплект постельного белья. Но, перестилая постель (второй раз за — сколько? — три дня?), он уже знал, что пути назад нет, он уже это сделал — он уже впустил в себя эту мысль, и теперь остается только оформить ее.

Что, если его отец, Михаил Каргаев, на самом деле убийца и педофил? Что, если все, что когда-либо окружало Егора и Ленку, — это вранье, а случайности — на самом деле цепочка жутких закономерностей, и, если покопаться в воспоминаниях, можно еще и не такое найти? Ведь только кажется, что воспоминания, из которых состоит наше прошлое, — устойчивая конструкция. На самом деле ветер дунет, и все зашатается.

Седьмого марта отец ехал по делам в соседний город. Школа Тани Галушкиной находилась недалеко от шоссе. Он мог остановиться и втащить ее в машину или убедить сесть добровольно. Сейчас каждому ребенку талдычат, что нельзя садиться к чужим дядям в машину, но дети все равно ведутся на уговоры. Папа выглядел совершенно безопасным, даже смешным и, если бы захотел, мог внушить Тане, что отвезет ее домой. А вместо этого завез за сорок километров от города и убил. Разве она не поняла бы, что что-то идет не так? Не стала бы кричать? Егор бы на ее месте, если бы обнаружил, что незнакомый мужик увозит его куда-то в лес, пытался бы выпрыгнуть, кричал, колотил в стекло или треснул водителя чем-нибудь тяжелым по голове…

Но, может, ему только казалось, что он бы повел себя именно так. А на деле Егор мог скрючиться на заднем сиденье, сидеть неподвижно и надеяться, что его не убьют. Он осознал бы, что совершил страшную ошибку, в тот же момент, как захлопнул дверь, но слишком уж он привык слушаться взрослых.

А вот Андрей Дубовицкий — тот не стал бы сопротивляться вовсе. Папа мог сказать, что они поехали в объезд, мог травить шутки всю дорогу, а Андрей бы заливался, как сумасшедший. Он понял бы, что что-то не так, только когда папа уже…

Что — уже? Что он мог делать с ними потом? В бассейне папа и правда появлялся в мальчишеской раздевалке, всегда приходил подбодрить, помочь, перекинуться парой слов. И — что еще? Было там что-то еще, о чем решился рассказать только один анон? Первые тренировки начинаются в семь утра, перед школой или в выходной, когда в душевой никого нет из взрослых.

Что бы он, Егор, почувствовал, если бы отец начал его трогать? Удивился бы, засмеялся, решил, что это игра, но не испугался бы, совсем нет. Егор попытался найти в своей памяти нечто подобное, но ничего не припомнил, кроме огромного желтого банного полотенца, от которого кожа становилась красной, когда им натирали спину и живот. Но он понятия не имел, чьи руки это делали — мамины или папины, и в их прикосновениях точно не было ничего извращенного. По крайней мере, он этого не ощущал. Или было?

Егор лег в чистую постель, свернулся калачиком, потом развернулся и лег на спину, распластавшись. Что, если все правда? У полицейских нет ни малейших причин подставлять отца, а у того нет достаточно влиятельных врагов, чтобы проплатить уголовное дело. Никто не подделывал анализ ДНК. Никто не подбрасывал улики. У папы нет алиби на тот день, когда пропала Таня Галушкина.

Поэтому — могло такое произойти — отец мог быть убийцей.

Как только он хорошенько подумал эту мысль, на Егора навалился сон и утащил его за собой на много часов.

Опять день

1

Под утро Егор вспомнил, как ездил на рыбалку с отцом и еще каким-то мужчиной, не то соседом по даче, не то папиным коллегой, сейчас уже и не вспомнишь. Утром было зябко, потом стало припекать. Егору нравились рыболовные ритуалы: мужики бросали в озеро перловку горстями, втыкали рогатки в нескольких метрах от берега, капали на перловку ароматные капли и накалывали ее на крючки. А потом крючились на низких складных стульчиках, неотрывно глядя на ядовито-оранжевые поплавки и переговариваясь коротко и бессмысленно. Егор сидел на теплых мостках. Он хотел опустить ноги в воду, но ему не разрешили — рыбу взбаламутит. Поэтому оставалось только вместе с отцом и его другом смотреть на поплавки и ждать, пока они утонут или быстро поплывут в сторону. Это значило: клюет.

Когда такое случалось, папа или его друг медленно вставали, держа удочку в одной руке, а потом одним движением вытаскивали из воды рыбу. Иногда крючок протыкал ей губу, тогда снималась она легко, и ее отправляли в ведро с водой на дне. Но порой рыба заглатывала крючок глубоко, и его приходилось доставать специальными длинными ножницами из самого брюха. У папы на пальцах оставались блестки чешуи. А рыбе больно? Да нет, конечно, не беспокойся, рыба не чувствует боли. Даже если распарывать ей нежное белое брюхо, пока она еще дергается, она и тогда ничего не ощущает. Даже когда подпрыгивает на сковородке — все равно ничего.

Почему тогда Ленки с ними не было? Она любила разрезать рыб и выкладывать на салфетку скользкие внутренности, рассматривала их. А Егор любил только доставать. Ему нравился момент отдачи, когда сначала тяжело, а потом сразу становится легко, когда рыба выходит из воды.

Это был хороший день. Когда начало припекать, папа посадил Егора в резиновую лодку и вывез на середину озера. Он научил его грести веслами, и Егор спросил: а в деревянной лодке так же? Да, такой же принцип, ничего сложного. Хочешь тут нырнуть? Он и нырнул — прямо с борта лодки в блестящую глубокую неизвестность, зная, что папа наблюдает и готов в любую секунду броситься на помощь. Но вода охотно подчинялась Егору и поддавалась на его игру, выталкивая тело наружу.

Они причалили обратно к топкому берегу, вытащили лодку на сушу, а друг папы, имени которого Егор так и не вспомнил, уже нарезал овощи: большие помидоры с одним желтым боком, пупырчатые огурцы и длинные перья лука, которые полагалось складывать вдвое и макать в крупные кристаллики соли. Они пожарили пойманную рыбу на решетке, держа ее прямо над костром. Папин друг достал бутылку коньяка. Папа не любил алкоголь, но в этот раз почему-то согласился, быстро размяк, растекся. Егор никогда до этого не видел его пьяным, поэтому не особо испугался, а только удивился, что папа как-то раскис.

Потом они втроем спали в палатке, и вот там Егору уже не понравилось: жарко, тесно и тяжелый коньячный дух. Папин друг быстро заснул, а ему долго не спалось. Он помнил, как падал в зыбкую дрему, а потом выскакивал из нее посреди ночи от того, что рядом кто-то плачет. Это плакал папа, и Егор тогда так жутко перепугался, что не мог пошевелиться и почему-то боялся, что папа заметит, что он не спит. А потом папа сказал очень отчетливо, низким чужим голосом: «Говно я человек».

Эти его слезы — пьяные, горькие, душные — Егор запомнил на всю жизнь.

Сейчас он лежал в своей кровати в той же позе, в которой вчера заснул, и размышлял, о чем тогда говорил отец. Может, алкоголь пробудил в нем совесть? Сейчас уже не узнаешь.

Егор не собирался вставать. Он уже решил, что проведет этот день в постели, стирая все со стены «ВКонтакте». Тело было разбитое, тяжелое, чужое. Взяв телефон, вспомнил, что хотел написать Леше, спросить, как там Ленка на самом деле. Леша прочитал сообщение тут же и сразу перезвонил. Приятное разнообразие после всех этих, которые читают, а потом ждут час или два, чтобы ответить.

Голос Леши звучал озабоченно.

Не хочу писать, сказал он, так быстрее. Что, как сам?

Да, ну так. Сам понимаешь. Слушай, хотел тебя спросить…

Но Леша заговорил первый.

Мы будем менять квартиру. Наверное, даже за последний месяц деньги оставим. Ленке пишут всякое дерьмо, она не спит и перестала есть.

Совсем?

Когда Егор спрашивал «совсем», он именно это имел в виду. У Ленки бывали периоды, когда еда становилась ее злейшим врагом. Она часами высиживала перед тарелкой, насмерть ругалась с матерью, а если съедала что-нибудь, начинала блевать. Егор так и не смог выяснить, как это началось и из-за чего, просто в школе Ленка была полная, а потом резко сбросила вес и начала ненавидеть все, что помешало бы ей остаться худой. Потом вроде как-то улеглось, но чуть что, она снова шла войной на еду. Егор не знал, в курсе ли Лешка таких ее особенностей, потому что они вроде вместе не так давно и серьезных потрясений до этого у Ленки, наверное, не было.

Ну, что-то она, наверное, ест все-таки, без особой уверенности ответил Леша. Но не потому, что видел, как она кладет пищу в рот, а потому, что пока не представлял себе, как можно обходиться вообще без этого.

Она похудела, сказал Егор, хотя не был уверен, что за три дня можно похудеть. Слушай, попробуй уговорить ее поесть. Только не ссорься с ней, даже если будет орать, просто предлагай ей, поговори с ней, как ты умеешь.

Я понял, ответил Леша решительно. Может, если мы переедем, ей будет проще. Она из-за всего этого на нервах, понимаешь. А еще платит этому адвокату, но подозревает, что он мошенник и только тянет деньги.

Он разве не твой друг?

Да нет, просто знакомый. То есть, может, он и нормальный, но вся эта тема с тем, что якобы экспертиза могла быть поддельной… Короче, это реально чисто выкачка денег. Внуши это своей маме, ладно?

Они хорошо поговорили, и Егор даже подумал, что хотел бы, чтобы Ленка осталась с Лешкой, чтобы они не разбежались, потому что и Буба тогда будет грустить, и вообще. Он о ней реально заботится, это видно.

Без «ВКонтакте» оказалось тоскливо, пусто и очень одиноко. Странно, как быстро человек приспособился к электронному обществу — прямо как у Брэдбери. Позвонила Эля, спросила, ты меня заблокировал, что ли? Нет, я просто аккаунт удалил. Слушай, на меня столько хейта свалилось, я, честно говоря… А хочешь зайти, спросила Эля. Тебе как-то собраться надо, давай, приходи, хватит вариться в этом всем.

Как интересно, подумал Егор, выбирая чистую футболку, вот она говорит «вариться». А у него совсем нет чувства, что он варится. Это пельмени в кастрюле всплывают быстро. А он чувствовал себя скорее забытым в холодильнике фруктом, который лежит там давно, и одна сторона все еще выглядит съедобной, если только не брать его в руки и не соприкасаться с той гнилью, которой он прилепился к стенке.

Егор надел самую свежую футболку, от которой пахло порошком, и натянул чистые джинсы, хотя и в тех можно было походить еще день-два. Но он должен был хотя бы снаружи выглядеть хрустящим и незапятнанным.

Мама все еще спала, но он на всякий случай проверил, дышит ли, не покончила ли с собой ночью. На прикроватном столике — телефон и стакан воды. Хорошо хоть, что курить перестала. Так на нее все это свалилось, как только оно ее не переломало. Ведь одно дело — отец, ты его не выбирал, не размышлял, доверять ему или нет, твое доверие он получил по дефолту, за то, что просто не был паршивым родителем. Но мама — она ведь должна была знать его как облупленного, они столько лет прожили бок о бок, и ладно Егор или Ленка не знали, куда он уезжает. Кто следит, куда ездят родители? Но мама-то должна была хоть раз спросить! Не насторожило ее, что он так часто мотается на дачу, что не может там ремонт закончить лет десять точно?

Если бы она все поняла раньше, ничего бы этого не случилось.

2

Он очень хотел, чтобы Эля его обняла при встрече, чтобы почувствовала, как от него хорошо пахнет чистотой. Но ее мама тоже была дома, она выглянула из кухни, сказала: «Привет, Егор» — и потом долго молчала, глядя на него неподвижными задумчивыми глазами. Он успел снять кроссовки, на которые уже налипла уличная пыль, и теперь мялся в коридоре. Не сквозь Алину Сергеевну же идти, тем более что она явно как будто хотела что-то сказать.

Как дома дела?

Вечно этот вопрос, ну как на него ответишь человеку, который не прошел через последние несколько дней вместе с ними? Не скажешь же: «Нормально».

Ну, держимся. Спасибо, Алина Сергеевна.

Я просто тебе вот что хотела сказать…

С таким лицом, подумал Егор, это может быть что угодно: от «Выметайся отсюда» до «Ты мне как сын». Он с одинаковой покорностью дожидался как первого, так и второго, стараясь не гадать. Мать Эли пригласила его на кухню, чтобы все прошло официально. У них в доме окна всегда были закрыты, чтобы не дай бог не принесло пыли или пыльцы, зато кондиционер начинал работать уже с апреля.

Алина Сергеевна заварила чай в приплюснутом глиняном чайнике. Эля молча сидела за столом, и Егор вдруг подумал, что видит ее последний раз. Не в смысле вообще видит, а это последний раз, когда Эля официально его девушка. Ему даже смешно стало от того, что она маму для этого решила привлечь, как в позапрошлом веке, когда родители решали, кого на ком женить.

Егор, во-первых, я на твоей стороне. Я представляю, каково тебе сейчас. Если хочешь, я тебе покидаю ссылки на всякие группы.

— Для детей детоубийц? — уточнил Егор.

Он не хотел шутить, просто вся эта скорбь, эти похороны, которыми пахло дома, надоели до ужаса. И чужая неуместная жалость надоела, и чужая злость — почему-то ощущать ненависть незнакомых людей оказалось проще, чем беседовать с глазу на глаз. Может, потому, что его собеседники испытывали большую неловкость, чем он сам.

Для жертв педофилов, ответила Алина Сергеевна и отпила чай.

Она всегда была очень прямолинейной, и чаще всего Егору такое нравилось, но не в этот раз. Эля точно такой не будет, она дипломат, ей сложно говорить в лоб.

Так я не жертва педофила, сказал он вдруг очень спокойно и тоже отхлебнул чай. Вода водой, хотя наверняка какой-нибудь крутой, китайский. Я его сын.

— Ты понимаешь, в чем штука, Егор. Ты его жертва, даже если он тебя не растлевал. Этот человек все равно разрушил вашу жизнь, так или иначе.

Интересно, подумал Егор, почему во всей этой ситуации я никогда не злился на отца? Ни разу, с момента, как его увели в наручниках, и до сегодняшнего дня. Раньше жалел его, боялся за него, а теперь этот новый отец, выплывающий из темной глубины воспоминаний, будил в нем какой-то животный страх. Но вот злости — ее никогда не было.

Алина Сергеевна покачала в руках маленькую чайную чашечку, позаглядывала внутрь нее.

Ты уже думал, что будешь делать после девятого? Город присмотрели?

Какой город?

Вы же не можете тут остаться.

Егор подумал и понял, что и правда не могут. Этот город теперь небезопасен для них, и только вопрос времени, когда какой-нибудь больной подстережет его, Ленку или маму у подъезда и даст тяжелым по голове. Но даже если ничего не случится, невозможно все время жить, оглядываясь. Поэтому им и правда лучше уехать, может, даже сменить фамилию, чтобы невозможно было вычислить. Придется стереть всю свою прошлую жизнь вслед за соцсетями. Ну и ладно, подумал Егор. Просто еще одна капля в море. Так уже достало всего бояться, от всего убегать. Может, если они и правда переедут куда-то, станет легче. Непонятно только, что будет делать мама — она с момента рождения Ленки не работала, Егор даже не помнил, есть у нее какое-то образование или нет. Хотя в статье было написано, они с отцом вроде в пионерлагере познакомились. Обалдеть, какая-то журналистка знала о его родителях больше, чем он сам! Наверное, придется ему искать подработку бариста или кем-то вроде того.

Так что вы мне сказать-то хотели? Что вы на моей стороне? А в чем это проявляется?

Егор, попросила Эля, но он уже не собирался останавливаться. Чего уж оттормаживать? Каждый первый считает, что может раздавать советы, так почему бы не ответить?

Группы — это все хорошо, Алин Сергеевна, но я и сам бы их нашел. А вы чем-то еще можете помочь? Ну, не знаю, адвокат вон бешеных денег стоит, а мама не работает, так что Ленке приходится как-то изворачиваться, влезать в долги. Машину на экспертизу забрали, а даже если вернут, фиг знает, удастся ее продать или нет, если она на отца записана. Короче, деньги бы не помешали. Да еще нам тут все время угрозы шлют. Вы можете нас к себе позвать, чтобы мы не дергались каждый раз, когда лифт слышим. Ну как?

Егор встал. Не уходи, попросила Эля, пойдем ко мне, посидим. Интересно, будет она с матерью ругаться, когда он уйдет, или считает, что зря наехал — ему же помочь пытались.

Комната Эли, где пахло сиренью, выглядела неопрятной и чужой. Они раньше садились в ее кресло вдвоем, переплетались руками и ногами, утыкались друг в друга, целовались, ну а там как пойдет. Егор никогда ничего не делал, если Эля не разрешала, но даже когда у нее не было настроения, ему нравилось просто сидеть и обниматься. Ты знаешь, говорила Эля когда-то, что самцы рыб-удильщиков как бы врастают в самок? Они сами очень маленькие, кусают самку за бок, а потом постепенно сливаются с ней, а их кровеносные системы объединяются. Кринж, говорил Егор, но что-то в этом есть, можно было бы такую фантастику написать.

Теперь они смотрели на кресло, и Егору хотелось, чтобы Эля в него села и они снова переплелись, хотя бы на десять минут. Но она села на вертящийся стул перед компом.

Я обидел твою маму?

Да нет, все правильно сказал. Вы реально решили не уезжать из города?

Егор сел в кресло. Одному в нем было страшно одиноко.

Мы это даже не обсуждали пока. Может, переедем, ничего не знаю, Эль, правда. Из школы точно придется валить, меня так и так выдавят.

Тебя только это волнует?

В каком смысле?

Ты все еще думаешь, что твой отец не виноват?

Не знаю.

Что он еще мог ответить? Как будто надо что-то решить, типа, педофил твой отец или нет, и от этого решения что-то зависит, так ведь нет же. Эля чего-то ждала.

Мама уверена, что нет, по Ленке не поймешь, она на своей волне, а я не знаю.

Он хотел добавить, что, наверное, все равно будет любить папу, даже если выяснится, что это он убил Таню Галушкину, но так и не понял, будет или нет. «Убил»-то в этой истории не самое страшное. Как продолжать любить человека, который трахает детей, а потом убивает их и прячет тела в лесу? Вот он возил тебя на рыбалку и учил грести, а на следующий день подстерег какого-то пацана, затащил в машину, и дальше Егорова фантазия тормозила.

Это же не может быть один и тот же человек. Хотя чем больше воспоминаний Егор вытаскивал, тем лучше понимал, что, наверное, может. И вот эти бухие слезы про «Говно я человек», и какая-то родительская ссора, где мама назвала папу «импотентом» (он не должен был ее слышать, как-то случайно получилось), и эта нездоровая его забота о детях в секции. То есть это теперь, с высоты выдвинутых обвинений, она выглядела нездоровой, тогда-то никто не видел ничего странного.

Ты это к чему, Эль?

Ну, меня бы на твоем месте волновала жертва. Такая смерть — это же самое страшное, что можно придумать! А ты как будто совсем не думаешь о Тане Галушкиной, только на своих проблемах зациклен. Ты извини, что я это говорю, просто мы как раз недавно с мамой обсуждали, и я задумалась. Я бы из шкуры вон вылезла, чтобы что-то сделать для семьи этой девочки.

Егор ничего не понимал, а слова Эли его выбесили. При чем тут жертва? При чем тут семья Тани, когда это его семья разрушена? Его жизнь пошла по пизде!

Ты, блин, сейчас хочешь сказать, что это я виноват в том, что отец педофил?

Я не это хочу сказать. Я хочу сказать, что даже сейчас, когда есть улики, ты, твоя мама и сестра продолжаете ему помогать. А когда ты помогаешь, ты уж прости, но становишься соучастником.

Егор понял, что у него не осталось девушки в ту минуту, когда только вошел к Эле в квартиру, но сейчас осознал это окончательно. Есть такие слова, после которых ты никогда не повернешь назад, все самое ужасное сказано. Он смотрел на Элю, и она вдруг показалась ему отвратительной. С дебильной короткой стрижкой, с приплюснутым, как будто размазанным по лицу носом, с прыщом на полщеки. Знаешь, что, Эля? Пошла ты.

3

В девять часов вечера Леша написал, что Ленка съела одно вареное яйцо. Интересно, он тоже думает, что Ленка — соучастница? Или поддерживает ее и помогает без вопросов?

Слова Эли не шли из головы, он все крутил их так и эдак. Как она могла назвать его соучастником? Он что, помогал отцу запихивать Таню в машину? Держал ей руки, пока отец ее насиловал? Да он знать не знал, с кем живет бок о бок! Если уж на то пошло, мама должна была знать больше.

Если начать сейчас загоняться из-за Тани, понял Егор, можно немедленно поехать кукушкой, потому что невозможно все это вывезти в одиночку. Надо думать о ком-то одном: о маме, у которой крышечка держится на честном слове, или о сестре, которая четыре дня подряд почти ничего не ест. А жертва — ей уже не помочь, она уже кончилась, и у нее есть своя семьи, где родственники поддерживают друг друга. Хорошо все-таки, что он не стал их искать, пускай остаются безликими, как демоны у Миядзаки.

Он слышал, как мама переставляет чашки на кухне, как они громыхают по решетке для сушки. Надо было встать, спросить, как у нее дела, сказать ей: мам, знаешь, походу, отец правда это все сделал. Но он лежал и не двигался, радуясь в глубине души тому, что соцсети теперь молчат и хейтерам некому высказывать свои кровожадные пожелания.

Утро

В восемь утра он проснулся от того, что в коридоре топали и переругивались мама с Ленкой. Общая беда ни фига их не сплотила, скорее наоборот — разобщила.

Он знал, что что-то случилось, иначе Ленка не приехала бы, и вряд ли что-то хорошее, потому что ничего хорошего просто не могло произойти. Но меньше всего Егору хотелось вставать и выяснять, какое очередное дерьмо пришло к ним в дом. Можно было бы притвориться, что не проснулся, дождаться, пока они уйдут, но тогда, если Ленка с мамой не возьмут трубку, придется ждать до вечера, чтобы выяснить, что творится.

Он отодрал себя от простыни, вышел в коридор. Мама держала в руках длинную пластиковую лопатку и вдевала ноги в какие-то стариковские туфли. Между ногой и туфлей — непременный капроновый следик, чтобы пятку не натереть. Блин, ей же даже пятидесяти нет, а одевается и ведет себя, как бабка старая.

Из Следственного комитета звонили, объяснила Ленка, одетая и обутая в кроссовки нездорово белого цвета. Она что, полночи их в отбеливателе кипятила? Сказали, надо приехать на дачу к девяти.

Снова обыск?

Непонятно, но папин адвокат тоже туда поедет.

У меня плохое предчувствие, сказала мама и села на пуфик.

Давай быстрее, сказала Ленка, на электричку опоздаем.

А почему на электричке-то?

Лешке какой-то мудак ночью машину поцарапал, прям по всей двери царапина, ключом или чем-то таким, и шины пробил, ответила Ленка как-то бесцветно.

Случайно?

Гош, ну как можно случайно дверь и шины пропороть?

Они ушли. Впервые за те дни, что папы нет, Егор приготовил себе нормальный завтрак. Когда постоянно не просматриваешь новости, разные такие мелочи начинаешь делать обстоятельнее: помидоры стараешься нарезать ровно, убираешь крошки хлеба с доски сразу же. Наверное, так жили в молодости те, кто сейчас уже в возрасте. Они аккуратно нарезали продукты, вытирали столы, открывали-закрывали окна, не отвлекаясь на электронных «родственников». Можно было бы проверить, что еще пишут по делу Каргаева, но Егор не хотел. Можно хотя бы денек прожить без СИЗО, адвокатов и чувства вины не пойми за что?

Он успел разложить три бутерброда с ветчиной и помидорами на тарелке, когда услышал удар, как будто что-то врезалось во входную дверь. Казалось, кто-то взял тачку, разогнался на ней и впилился. Он вышел в коридор. Дверь снова вздрогнула и затряслась, ручка агрессивно подергалась вверх-вниз. Первая мысль была — отец вернулся и теперь хочет отомстить Егору за то, что тот поверил в его вину, и от этой мысли его обуял ледяной ужас.

Не дыша, Егор подошел к глазку, но его чем-то залепили. Зато расслышал голоса — с перепугу ему показалось, что там человек десять, но на самом деле голосов было всего два. Слов не разобрать, только мат.

Я сейчас полицию позову! Егор ожидал, что выпалит это фальцетом, но голос прозвучал нормально, даже грозно.

Достал телефон, набрал 112. За дверью затихли, потом еще два удара — сильнее, чем предыдущие, Егору даже показалось, что дверь чуть отделилась от косяка. В трубке шли гудки, но никто не отвечал. Понятно теперь, почему тебя могут запросто убить в собственной квартире, и никто даже пальцем не пошевелит. Все эти шутки про «Убьют, тогда и звоните» — они ведь не шутки совсем. Он метнулся к окну и успел увидеть, как из подъезда выбежали два парня в спортивной форме. Трубку взяли. Здравствуйте, сказал он, ко мне пытались вломиться в квартиру. А теперь не пытаются, скучно уточнила оператор.

Перед тем как выйти на улицу, Егор взял с собой молоток, который нашел в отцовских инструментах. Совершенно по-идиотски захватил с собой гвозди на случай, если остановят на вокзале и будут спрашивать, на хрена молоток. Он тогда скажет, что едет на дачу что-то чинить. Невозможно было и дальше сидеть дома. Не только из-за страха, но и потому что — Егор чувствовал — там, на даче, происходило что-то очень важное. Хватит получать информацию из третьих рук. Дерматин входной двери лопнул, глазок залепили жвачкой.

На вокзале Егор прошел через рамку металлоискателя, и молоток запищал. Он напрягся, но толстый охранник только рукой махнул: мол, проходи быстрее. Я ведь так что угодно мог пронести, подумал Егор, хоть нож, хоть пистолет, всем до одного места. Он купил билет и пошел искать свой путь.

Предыдущая электричка, на которой уехали мама с Ленкой, уже ушла, а следующую пришлось ждать почти час. Над перроном висел железный запах. Кто-то тряс автомат, где продавали воду и снеки, — у них в школе такой стоял, в нем тоже вечно что-то застревало. Жирная крыса — самая большая из всех, какие встречались Егору, — вразвалочку шла вдоль путей, но почему-то на нее никто не смотрел. Крыса никуда не спешила, и ее тяжелый зад колыхался из стороны в сторону.

Наконец электричка приехала. В вагоне подергивалась рассада. На последнем сиденье спал бомж, подложив шапку под голову, и все старались сесть от него подальше. На одной из станций зашел парень и положил на каждое сиденье фигурку слона на бумажке: «Привет, я глухой…» За слона он просил пятьдесят рублей. Егор выковырял из кармана мелкие купюры, но пятидесяти не набралось. Погонщик поделочных слонов ловко собрал свой товар и зашагал в следующий вагон через раздвижные двери.

На станции, где он сошел, было почему-то жарче, чем в городе, и пахло вареной кукурузой. Егор тут давно не бывал, так что дорогу вспомнил не сразу. Он шел, разглядывая магазины с совковыми вывесками, и размышлял о том, что дача могла стать для отца идеальным убежищем с тех пор, как бабушка умерла. Или даже еще раньше — бабуля ведь последние пару лет почти не видела и не слышала, так что прямо у нее перед носом можно было творить что хочешь. Как отец их ни уговаривал для виду, на самом деле он знал, что ни Егор, ни мама, ни Ленка не поедут в деревенский дом с сортиром во дворе и вдавленным матрасом на старой пружинной кровати.

В воздухе висела сухая майская пыль, народу на улице почти не было. Собаки дремали у своих будок, и вокруг их хвостов вертелись мушки. Уныло, подумал Егор, правильно, что не ездил сюда. Их дом он узнал только потому, что рядом было припарковано несколько полицейских машин и еще черный микроавтобус. Егор почему-то ждал, что все вокруг будет обтянуто желтой лентой, как в американских фильмах, но у калитки просто стояли два мужика в синей форме и уже знакомая тетка с белым хвостом.

Он остановился поодаль, глядя на стену дома и кусок древней бани. Немного за домом — гараж, его было плохо видно. В детстве Ленка ему говорила, что там живет какая-то тварь, которая выглядит как огромный черный кузнечик, поэтому Егор туда не заходил. Дверь в гараж всегда подпирали доской. А когда уезжали, вешали замок, хотя маму это веселило — ну кто захочет наши лопаты ржавые воровать!

У гаража был подпол, это Егор помнил. Может быть, именно оттуда должен был вылезти огромный кузнечик, о котором говорила Ленка.

Вдруг сильно вспотели ладони, и он испугался, что повторится приступ, но все обошлось. Заплаканная мама вышла из калитки, постояла, закрыв лицо руками, перекрестилась, Егора она не заметила. Следом вышли люди с носилками, на которых лежал черный мешок. Они несли его так осторожно, как будто то, что лежало внутри, могло испытывать боль от тряски.

Нет, не могло. За него эту боль будут испытывать другие.

Дни спустя

Мы никуда не уедем, сказала мама, когда обнаружила у входной двери бутылку с запиской «Место для сидения». Мы ничего плохого не сделали, мы честные люди, и это наш дом. Егор давно не ощущал эту квартиру домом, с тех самых пор, как его вывернули наизнанку при обыске, но с мамой спорить не стал. В основном потому, что другого дома не было, но еще и потому, что он вообще перестал спорить: с хейтерами в соцсетях и в реале, с одноклассниками, учителями, бывшими друзьями и с голосом в своей голове. Иногда этот голос говорил: Егор, ты дерьмо, и Егор соглашался. В другой раз: мы же ни в чем не виноваты, несправедливо, что все это происходит с нами. Егор соглашался и с этим. Ему было в целом все равно. Сил возражать не осталось.

В коридоре перегорела лампочка, и они неделю не могли купить новую. Потом Ленка все-таки принесла и попросила Егора вкрутить, но он все время забывал. Вставал ночью в туалет, шел по темноте, одной рукой трогая стену, и говорил себе, что утром вкрутит, пока светло, а на следующий день это снова вылетало у него из головы. Зато там надолго поселился черный мешок с мятыми углами. Он лежал рядом, прямо возле кровати, и Егор каждую ночь тянулся к язычку молнии, но внутри ждала только чернота. Егор как будто забирался в нее, ложился и застегивал себя изнутри, чтобы навсегда провалиться в эту щель между плитами сна и бодрствования.

Голова работала все хуже. Контрольные он завалил, но на тройку ему натянули. Директриса намекнула, что пожалели, надо быть благодарным.

В последний учебный день никто не поздоровался, когда он вошел в класс. Все как будто играли в игру, где главное правило — не замечать его. Они не отводили взгляд, просто смотрели на пару сантиметров левее или правее его лица. Все, кроме Эли. Она поздоровалась, а он в ответ промолчал. Язык присох к нёбу, распух. Ты бы хоть в порядок себя привел, сказал Стас тихо, чтобы никто не услышал, реально как бомж выглядишь.

Егор сдал работу раньше, чем все остальные. Цифры больше не несли для него никакой информации, он сделал пару заданий, а дальше поплыл. Смотрел в окно, в лица одноклассников, следил за минутной стрелкой на часах, которые висели над доской. В классе было душно, учительница открыла окно, но свежее не стало. Улица принесла только запах пыли и еще чего-то едкого, летнего. Давай ты еще подумаешь, время есть, посиди, порешай, тут же несложно. Он вернулся на место, но все равно больше ничего не решил, только бестолково просидел десять минут, нарисовал левый глаз, несколько раз обвел его ручкой и случайно сдал вместе с работой.

А потом он напился. Ну как напился — не так чтобы совсем в мясо, но прилично. Купил в киоске, где никогда не спрашивали паспорт, пачку сигарет и три банки пива, сел на лавку во дворе и выцедил их одну за другой. Двор был прямо напротив педа, так что в соседнем дворе бухали студентки. Две бутылки советского шампанского на троих. Егора прижало, и тогда он стал думать, куда они ходят ссать, но не решился подойти и спросить. Так бы он выпил еще, потому что все еще был недостаточно бухим, хотел, чтобы его совсем вырубило, но деньги кончились и мочевой пузырь давил на мозги. В автобусе от него отсела женщина. Наверное, он и правда был похож на бомжа, от которого теперь еще и пивом несло.

Мир был размытым и неузнаваемым, как будто выдуманным. Во дворе к нему подошли три пацана и что-то спросили. Егор не разобрал. Пацаны, я в говно, признался он, и они посмеялись, потом сплюнули себе под ноги, в точности, как какие-то гопники из нулевых. Егор не понял, как один из них оказался у него за спиной, но не особо испугался. Был светлый теплый вечер, и народ ходил туда-сюда по улице, общественное место. А потом на него как будто что-то упало, и еще раз, шея хрустнула, но больно стало не сразу, только когда Егор понял, что его бьют. Его ударили в лицо кулаком. Потом в колено ногой — и вот это уже было так больно, что он взвыл. Он упал, надеясь, что так все кончится быстрее. Стал звать на помощь. Вокруг ходили люди, они смотрели на него, лежащего на земле, потом отворачивались, а если смотрели слишком долго, кто-нибудь говорил: это сын педофила, и они отходили.

Помогите.

Помогите, пожалуйста!

Вы что, не видите? Меня сейчас убьют!

Они видели, конечно, видели. Что-то внутри страшно хрустело, но боли было меньше, чем он думал. Егор вскочил, побежал, но его повалили. Они были тяжелые и жалили повсюду, как рой ос. А вдруг у них нож?

Вы что делаете, ублюдки? Совсем охренели!

Было темно. Егор лежал очень долго, пока какая-то женщина не спросила: встать можешь? Господи, кровища везде. Что случилось, помощь нужна? Звоните в скорую, парня избили трое. Я их запомнила, я показания дам.

В глазу что-то вздулось. Вдыхать больно.

У тебя сломано что-то?

У меня все сломано, хотел сказать Егор. Я весь сломан.

Год спустя

После того как на даче обнаружили тела, он виделся с отцом только раз — в СИЗО, и эта встреча врезалась ему в память в самых уродливых деталях. Судья долго отказывал в свиданиях, потом что-то переломилось, что-то писали в Европейский суд по правам человека, отказ обжаловал адвокат, и внезапно разрешили. Мама, когда узнала, что с Каргаевым может увидеться даже Егор, разрыдалась.

Егор не хотел с ним видеться. И одновременно — хотел, рвался посмотреть на этого нового отца, сравнить увиденное с воспоминаниями и найти отличия. Ему было как-то очень важно отрезать старого от нового, плюнуть новому в лицо, заявить, что они незнакомы, а еще — он был страшно обижен на то, что эта мразь отняла у него папу. Того, с кем он ездил на идиотскую рыбалку и который сидел в трусах на диване, но это не раздражало, а казалось обычной частью жизни: пока папа сидит в трусах на диване, Земля будет вертеться.

Отец уже год сидел в другом месте, а сам Егор жил в другом городе, другой квартире, с другим диваном, за сотни километров от себя прежнего. В старую квартиру они с мамой приехали за сутки до свидания. Полночи мама ходила по залу, читала, заваривала себе чай, а Егор дремал. Он ложился не у себя в комнате, а в зале, стараясь держаться поближе к маме.

Мама подняла его в семь утра, и они поехали в изолятор. Ехали на автобусе — за год жизни в городке, где везде можно добраться пешком, он отвык от городского транспорта, но билет все равно посчитал. Если сумма трех первых цифр совпадет с суммой трех последних, то билет счастливый, полагается его съесть, чтобы счастье проникло внутрь. Разница составила всего единицу, но так во всем. Егор скомкал билет и незаметно бросил на пол. Когда автобус свернул с проспекта Дзержинского, город сразу стал напоминать деревню. Пошли одноэтажные домики, металлические заборы, одна за другой автомойки и какой-то еще «Мир реек». Что это за рейки, что для них нужен целый мир?

Егор представлял себе следственный изолятор квадратным и кирпичным, а на самом деле это был вытянутый двухэтажный дом с тяжелой складной дверью гаража и нарисованными белой краской колоннами по бокам. Все окна с решетками, даже полукруглое, то, что под треугольной крышей. Вдоль бордюра припаркованы уазики и грузовички с надписью «ФСИН России». Мама пошла в дверь сбоку от гаражной, нажала кнопку, и им открыли.

Мы как будто спускаемся в ад, думал Егор. Дорога в ад должны выглядеть именно так: куча дверей и кнопок, решетки, бумаги, заполненные анкеты, ходатайства, еще что-то на бюрократическом. Все процедуры должны выглядеть рутинными, скучными.

На КПП мрачный помятый дежурный проверил их с мамой паспорта, заставили выложить телефон и зарядку, ключи и всякую мелочь, потом их провели через рамку металлодетектора. Такая вроде обычная процедура, как перед входом в ТЦ или больницу, но у Егора все сжалось внутри. Казалось, если что-то запищит, то все, конец. Он почему-то очень боялся, что полицейские вдруг обнаружат, что он тоже в чем-то виноват, и решат его не выпускать. Головой понимал, что это бред какой-то, но все равно нервничал.

Телефон и зарядку пришлось оставить в шкафчике на входе. Механический голос из динамика подтвердил, что все правильно. «На территорию следственного изолятора запрещается проносить технические средства связи, а также устройства…» Егор не дослушал. Маму попросили открыть сумку, дежурный заглянул внутрь, беспардонно пошерудил там, потом махнул рукой.

За ними зашла женщина, потопала на пороге, стряхивая снег с сапог. У нее забрали яблоко. Да вы издеваетесь, возмутилась она, мне тут сколько часов сидеть. Продукты питания не положены, отвечал дежурный голосом, в котором не было вообще ничего. Не то чтобы он наслаждался властью или страдал синдромом вахтера. Он, наверное, вообще не знал, почему нельзя, просто жил по инструкции.

В аду, подумал Егор, нет ничего твоего. Нет частной собственности, как при коммунизме, хотя там вроде речь только о средствах производства. А в аду тебе вообще ничего не принадлежит: ни телефон, ни зарядка, ни яблоко, ни твое время, ни тело.

Каждый переход, каждое помещение отделялось от другого решетками. Мир следственного изолятора лязгал металлическими зубами. Егор вспотел под зимней курткой и одновременно мерз. В небольшом помещении, куда их привели, уже набились другие посетители: в основном женщины разных возрастов. Много было теток лет пятидесяти и старше, некоторые то ли выпивши, то ли с похмелья. Но встречались и молодые, ухоженные.

Егор услышал, как кто-то кому-то сказал, что сигареты лучше брать в тюремном ларьке, чтобы не поломали. Да, сказала мама, в прошлый раз все порезали, вообще все, даже овощи и фрукты попротыкали.

Это ничего. Я в прошлый раз все шампуни в пакеты выливала, вы представляете?

И все одним ножом, на грязном столе: сначала режут фрукты, потом режут мыло, потом им же — колбасу или рыбу. Вот так и едят все со вкусом мыла.

Муж на зоне, в «красном», это я к сыну иду, а муж уже на зоне. А там досмотр, только баб так досматривают — меня догола раздели, потом еще сказали наклониться и жопу раздвинуть. Я так ревела там, а мне пятьдесят шесть лет, вы понимаете. А продукты все испортились. Там же срок годности, если из упаковки вытащить, — три дня.

Вот это про жопу Егора напугало. Они же не будут? Это же незаконно? Тут нет закона, сказала женщина. Егор боялся, что их кто-то спросит, за что сидит отец, но никто этот вопрос не задал. Вошел тип в форме, спросил: кто на свидание? Фамилии? Они с мамой оказались в первой четверке. С ними была еще девушка, ей зачем-то сказали: говорить только по-русски.

Первое яркое впечатление от комнаты свиданий — это вонь. Страшная, разъедающая вонь помещения, которое никогда не проветривается, где запах пота и немытых тел смешивается с сыростью. Как будто в раздевалке перед физрой, только еще хуже. Углы темнели от плесени. Комната была разделена на две части стеклянной перегородкой. Егор насчитал четыре секции, между ними — тоже перегородки, только непрозрачные, пластиковые. В каждой «камере» — допотопный телефон с черной трубкой. Егор не мог въехать, как он оказался вдруг в этом древнем советском мире, где тебя-старого счищают, как кожицу с ошпаренного помидора.

По другую сторону двойного стекла образовался отец. Егор рассматривал его лицо и никак не мог сложить в голове картинку целиком. Вот нос, вот участок кожи на лбу, вот радужка воспаленного глаза. У него не срасталось лицо, получалась какая-то химера. Они разглядывали друг друга, и никто не брал трубку. Мама стояла за спиной Егора, положа руку на спинку стула, как Цербер, который никого не выпускает из мира мертвых — только тех, кто дал ему медовую лепешку. Но медовую лепешку уже приняли, вскрыли упаковку, разрезали, так что храниться она будет совсем немного.

Слева и справа уже болтали, а у Егора шумело в ушах. Отец взял трубку, прижал к уху, и Егору пришлось повторить его жест, как в зеркале. В трубке трещало и щелкало, голос отца звучал плоско, как в мультике. Егор не расслышал, переспросил.

Как в колледже, говорю, повторил отец. Привык уже на новом месте?

Егор остолбенел, во рту пересохло от удивления. Перед ним сидел человек, признавшийся в том, что насиловал и убивал детей, и спрашивал то же, что спросил бы отец. Этот человек натянул папину шкуру, как какое-то инопланетное насекомое, но она не до конца ему подошла, тут натянулась, а тут обвисла.

Нормально, ответил Егор.

Он не знал, можно ли спрашивать, как ему в изоляторе, и тем более не знал, какой ответ хочет услышать. Вот если отец ответит так же: «Нормально», испытает ли Егор облегчение, что его там никто не насилует и не избивает? Или, наоборот, будет разочарован, что даже убийце и насильнику тут «нормально»?

Мама выхватила трубку, прижала к уху двумя руками, спросила:

— Мишенька, ты как?

Она не видела насекомого в отцовской коже. Возможно, она даже не могла разглядеть своего прежнего мужа, а придумала вместо него нового — героя, мученика, жертву режима, «Мишеньку». Ей даже не надо было спрашивать, вправду ли он делал все то, в чем его обвиняли. Конечно, не делал, тут и говорить не о чем, она это знала, сердцем чувствовала, а настоящий подонок все еще ходит на свободе.

Мама говорила громко, и тип в форме на нее шикнул, чтобы не мешала остальным. Насекомое в коже отца терпеливо отвечало, что у него все хорошо, что последнюю передачку он получил и письма до него доходят. Нет, соседей не подселили. Вчера болела селезенка, но сегодня уже нет. Желудок, да, хорошо бы гастроскопию, да куда там. Врачи как врачи, как везде. Дай с сыном поговорить.

Мама вернула Егору трубку, и они снова замолчали.

А потом насекомое спросило папиным голосом:

— Ты меня ненавидишь?

Помехи в трубке прекратились, и эффект искаженного мультика исчез. Егор хотел, чтобы оно сказало: «Я этого не делал», и тогда колдовство разрушилось бы. Насекомое сдохло, а папа снова вернулся бы. Если бы он сейчас заявил, что никогда не насиловал и не убивал детей, Егор бы поверил, даже если бы всё кричало об обратном.

Я тебя презираю, ответил какой-то другой Егор — взрослый, уставший, выпитый до донышка, неспособный даже ненавидеть человека, сломавшего ему жизнь. Не ненавижу. Мне противно.

Это несправедливо, сказал отец совершенно искренне, разве я когда-нибудь делал тебе плохо? Я разве когда-нибудь тебя обижал? Пил, гулял, бил тебя с мамой? Я все отдал для вас с Ленкой, я из шкуры вон лез, чтобы вы были одеты и обуты. Ночами не спал.

Ничего этого не надо было, пап. Достаточно было просто не.

Ну все, хватит, перебила их мама.

Егор произнес «пап» — такое смешное, трогательное, как «щенок» по-английски или звук лопающегося пузыря. Наверное, того самого пузыря, в котором пряталась прежняя его жизнь. Все, это конец, больше он никогда не произнесет этого «пап». Мокрые пальцы скользили по трубке. Егор ждал, что насекомое скажет что-нибудь еще, что-то важное.

Где твой крестик? Ты крещеный, носи крестик и читай молитву. Я сейчас читаю Библию и все думаю, как я за всю жизнь ее не прочитал, это же самая важная на свете книга.

Внутри Егора все звенело и кричало, лязгало, как решетчатые двери изолятора. Вместо крови под кожей тек кипяток, он выливался из глаз. Подбородок трясся, а он все цеплялся за трубку, как человек, который прыгает с моста на страховке и держится за эту страховку чисто машинально. В трубке трещало.

Никакая Библия, пидор, тебе не поможет, выдавил он, и мама выхватила трубку.

Егор вскочил, развернулся, чтобы выбежать, но человек в форме его остановил. Куда? Оставайся на месте, пока все договорят. Под носом у Егора тоже текло. Сколько оставаться? Максимум четыре часа. Пока все не закончат, никто не выйдет. Он поверить не мог про четыре часа, его всего колотило. Он отвернулся от стеклянной стены и стал смотреть в другой угол комнаты.

В тот раз все быстро наговорились, и их вывели из ада уже через час. Но этот час все равно остался самым длинным в его жизни.

Март 2022 года

Девятое

1

Каждый год девятого марта на Егора нападала тревожность.

Таня Галушкина умерла за двое суток до своего дня рождения. Он не знал, как отмечали — если вообще отмечали — такие праздники в ее семье. Она носила в школу конфеты или торт? Пила чай после уроков с одноклассниками или с девочками из танцевальной секции? Таня ходила на танцы трижды в неделю в паршивый ДК рядом с домом. Нравилось ей там или нет, Егор понятия не имел. Но уже то, что он знал, как часто Таня ходила на танцы, было кринжово. Он и сам это понимал.

С другой стороны, он ведь ничего никогда не делал с этой информацией, никому не писал, не давал — боже упаси — интервью. Просто тихо наблюдал за тем, как живут оставшиеся — так он про себя их называл. Хотел убедиться, что их жизнь продолжается, как и его собственная.

У всех отболело. Мама продолжала упрямо верить в невиновность отца, собирала ему посылки, ездила на свидания. В этом состоял ее распорядок, а в распорядке крылось спокойствие. Ленка — та отрезала и выбросила. Сначала Егору не удавалось вытащить ее на откровенный разговор, а потом он уже не решался, как будто сказанное могло окончательно разрушить их хрупкое равновесие.

Только с ним самим было что-то не так.

Позади были переезд в другой город, выматывающая, унизительная работа мамы, когда она намывала полы в супермаркете, и его бестолковая учеба, постоянный поиск денег — все это не давало ему забыть. Да еще журналисты, как осы, жалили внезапно и без предупреждения. Несколько раз другие газеты предлагали взять у него интервью, обещали денег. Однажды Егор даже подумал: почему бы нет? Они в долгах, у мамы спина больная, с жильем надо что-то решать. Почти согласился, но потом передумал. И правильно сделал: за такую статью их с матерью с говном бы съели.

Черное было время, сплошняком темное, без просветов. Летом, сразу после избиения, они все-таки уехали. Думали с мамой податься в Москву или Питер, но денег наскребли только на небольшой соседний городок. Хорошо хоть туда, а не в какое-нибудь село. А вот Ленка с Лешей — Егор в эти моменты их просто ненавидел — на всех плюнули и добрались-таки до столицы. Ленка устроилась ветеринаром, потратила Лешкины накопления на съемную квартиру, и дела у нее резко пошли в гору. Странно, что от этого Егору стало только хуже. Он просыпался каждое утро, разглядывал пыльный ковер на стене и готов был умереть тогда же, в любую секунду, потому что вставать и проживать еще один день было невыносимо.

Несколько лет назад он решился поговорить об этом с психотерапевтом и впервые разрыдался на сессии. То есть как разрыдался — ему-то казалось, что он просто рассказывает, но потом щека зачесалась, и он обнаружил, что все лицо мокрое. Слезы текли и текли, не подчиняясь его воле, как будто кто-то открыл кран. Психотерапевт обещал, что теперь должно стать легче. Он так гордился случившимся, словно они совершили прорыв и слезы были его личной победой.

Егору же казалось, что старательно возведенные стены между нынешней и прошлой жизнью рухнули, рамки размылись, и он снова нырнул туда: в тупой колледж с программой как для учеников коррекционной школы, в душную квартиру двоюродной тетки, которой они должны были быть «благодарны по гроб жизни», в ужин из трех морковок, двух картошек и луковицы, в запах сигарет на кухне. Он никогда не был настолько одинок и ни разу еще так близко не подходил к самоубийству.

Уже потом другая психотерапевтка объяснила ему, что это называется «ретравматизация» и что прошлый специалист не должен был оставлять его в таком состоянии. Но урон был уже нанесен. Сколько бы Егор ни напоминал себе, что он давно живет в Москве, что у него нормальная работа, новая фамилия и ничто не связывает его с «сибирским Гейси», все равно каждое утро после того приема у психотерапевта он начинал с фантомного ковра из прошлого, который медленно опускался на него. Этим ковром, думал Егор, смаргивая узор, меня однажды и накроют.

Маясь между химерой теткиной квартиры и реальной жизнью, больше всего он боялся, что кто-нибудь узнает правду. Если прошлое просочится в настоящее, ему конец. Он сделал все, чтобы уничтожить старого Егора: стер его фамилию из документов, придумал ему новую школу и новые увлечения, даже занялся спортом, чтобы изменить свое тело. Нарастил мышцы, окунул руки по плечи в татуировки, выбрил полголовы. Но сколько бы Егор ни старался увидеть себя нового в зеркале, на него все равно смотрел тот шестнадцатилетний окурок, который каждый день хотел умереть.

В том же году он разбежался с девушкой — насовсем, уродливо, с истериками. Та все пыталась выпытать, почему Егор «поплыл», и затащить его к психиатру, чтобы получить рецепт на нормальную фарму. Но Егор ничего объяснять не хотел и к врачу идти отказывался.

После расставания голова была совсем не на месте, и он сделал самую тупую штуку на свете.

Он все разболтал.

2

На работе Егор старался с коллегами не пить, самое большее мог открыть бутылку пива. Но тот сезон выдался лютейший: у клиентов одного за другим срывало крышу, менеджеры факапили, а дизам иной раз приходилось ночевать прямо в офисе. Егор не возражал, даже радовался. Если что и может вытащить тебя из депрессии, считал он, так это дедлайн, который кусает за жопу. Когда он притащил в офис плед, зубную щетку и ортопедическую подушку, это никого не удивило.

Ему нравился новый ритм: садиться за работу в восемь утра, уходить на длинный обеденный перерыв в районе двух, а потом — марш-бросок до часу ночи. Где-то после десяти вечера мозг — та его часть, которая отвечает за логику, — уставал настолько, что начинал выдавать нечто по-настоящему крутое и креативное. В этом состоянии Егор находил самые мощные и нестандартные решения. Жаль, что клиенты не оценят, но собой как дизайнером он гордился.

Потом он засыпал на диване, любуясь темными прямоугольниками дремлющих экранов, и этот вид успокаивал его и одновременно пугал до жути. Пару раз он врубал свет (хотя охранник просил так не делать) и обходил дозором рабочие места своих коллег, рассматривал фотографии и магниты из других стран, ухмылялся надписям на кружках. Если бы он был уверен, что в офисе нет камер, то залезал бы в тумбочки, а так побаивался. Как-то наткнулся на фото ребенка, пришпиленное к пробковой доске. Девочка улыбалась, и над клыком у нее торчал еще один маленький клык. Как у Тани Галушкиной, подумал Егор и немедленно отошел от стола, лег на диван и укрылся пледом. А если тут камеры, может ли кто-то увидеть, что он задержался перед детской фотографией? Что они тогда подумают? А вдруг решат, что он извращенец? Откопают каким-то образом историю отца?

Но наутро никто ничего не откапывал — не до того было. Все носились взмыленные, истощенные, на последнем издыхании. У девочки-менеджера, для которой это был первый сезон, случился нервный срыв, и ее всем отделом отпаивали валерьянкой. Никто не удивился, потому что каждый год повторялось одно и то же. По окончании сезона все твердят, что надо нанять больше людей, что нельзя работу для сотни делать руками тридцати, но на следующий год все повторится точно, как по нотам. Только, может, срыв будет не у менеджера, а у верстальщика, например.

У Егора не бывало срывов. Он работал как машина и гордился тем, что уже пару лет как справлялся без стимуляторов. Молодец, жил чисто. Но день накануне Восьмого марта оказался тяжелее других. Егор ничего не успевал, косячил, переделывал, на него орали, он орал, зато к шести вечера все сдал — можно выдыхать. В честь праздника гендир собрал команду на кухне и принудительно налил вискаря всем парням, кроме Марка, который был алкоголиком и пил только лимонад. Девушки цедили вино, но как-то безрадостно. Всем хотелось домой, так что пьянка не задалась, расползлись к девяти. А Егору не хотелось уходить. Завтра выходной, и это означало, что нельзя будет дремать на диване, придется возвращаться домой. Казалось бы, какая разница, где спать? Но когда ты ночуешь в офисе, то чувствуешь, что незаменим, что твоя работа нужна прямо здесь и сейчас, иначе все рухнет. А если можешь прийти к десяти, неспешно выпить кофе и потом еще потупить перед компом, то никому ты на фиг не сдался.

Кроме Егора, в офисе оставался Шамиль. Он тоже не хотел возвращаться домой, а хотел продолжать пить. Поэтому они напились, потом вышли на улицу и потанцевали с кришнаитами, которые вечно тусовались у метро. Затем Егору стало стыдно, хотя кришнаиты их не прогоняли, и он уговорил Шамиля прогуляться вокруг озера у Девичьего монастыря. Озеро и сам монастырь выглядели так, будто их нарисовали акварелью. А я раньше рисовал, сказал Шамиль, протрезвев. Неплохо так рисовал, кстати, графику, в основном, но и маслом мог.

А чего бросил?

Да подростковые загоны: ты либо мегакрутой художник, либо говно на палке, никаких полутонов.

Егора удивило и немного восхитило, что и у других бывают сомнения в себе. Он ответил, что хорошо понимает про полутона, хотя для него дизайн — про ремесло, а не про искусство, но иногда такое выдашь, что самому за себя не стыдно. Вот только жизнь устроена иначе: она либо совсем дерьмище, без полутонов, либо среднее дерьмище, а тут уже серая зона. Может, у тебя депрессия, предположил Шамиль. У меня была когда-то в детстве, хотя никто не верит, что у ребенка может быть депрессия, но мне было лет пять, и я страшно боялся смерти. Вот прям лежал в кровати и думал, что сейчас умру, и мне было так страшно, что я писался.

У меня тоже была депрессия однажды, сказал Егор, радуясь, что можно поговорить об этом и не нарваться на бумерское «Вы все себе придумали».

Шамиль понимал. Они зашли в «Перекресток» и купили еще бутылку «Джека Дэниелса». Егор не любил виски, но не хотел нарушать магию. Продавщица улыбалась Шамилю так, как будто не видела, что он пьяный. Хотя Шамиль все равно был красивый, и Егор подумал, что, если они выпьют еще немного, он ему это скажет.

Когда Егор напивался, ему казалось, что очень сильно пересыхает кожа и ветер дует сквозь нее, как сквозь натянутую пленку. Тогда тело начинало звучать. Ему захотелось поцеловать Шамиля, но он сдержался. Они вернулись в офис, чтобы не палиться с бутылкой на улице. На кухне Шамиль разлил виски по бокалам, достал из холодильника сыр и стал его нарезать.

— Когда у тебя была депрессия? — спросил он. — Из-за чего?

С шестнадцати лет, ответил Егор. Она началась, когда мне было шестнадцать. Иногда кажется, что с тех пор так и не проходила.

А сейчас?

Сейчас тоже, наверное. Но все равно не как тогда. Мы переехали с мамой в другой город, я в колледж поступил, с деньгами была жопа. Я просто сутками лежал и смотрел в ковер, как в телик. Не в смысле смотрел и истории выдумывал, нет, просто смотрел, короче, как в бездну.

Когда ты смотришь на ковер, ковер смотрит на тебя, сказал Шамиль без улыбки и отхлебнул виски. Жесть, конечно. А с чего это тебя накрыло? Ни с чего? Просто так, на пустом месте?

Егор посмотрел на дно своего стакана. Кажется, что виски такого цвета по вкусу должен быть как шоколад или корица, а на деле — обычная сивуха. На стекле виднелись чужие отпечатки. С шестнадцати лет он жил как будто с одним заклеенным глазом: вокруг вроде мир как мир, но кто-то вырезал из него кусок. Можно сколько угодно притворяться, что той части твоей жизни никогда не было: ни двери, измазанной говном, ни хейтерских комментариев и обещаний посадить тебя на бутылку, ни вони комнаты для свиданий в СИЗО, ни отца с кожей цвета старой коробки из-под телевизора. Но так невозможно всю жизнь прожить, думал Егор, или это виски думал в его голове.

Мы тогда узнали, что мой батя педофил и серийный убийца, сказал он и отхлебнул еще виски, чтобы перебить вкус слов во рту. Откуда вдруг вылезло это кринжовое «батя»? Никогда в жизни он его так не звал.

А серьезно?

Серьезно. Михаил Каргаев, сибирский Гейси. Слышал о таком?

Давно и смутно. Но ты не шутишь? У тебя же фамилия не Каргаев.

Я на мамину сменил. Не шучу.

Забавно, что Шамилю хотелось знать то же, что когда-то, семь лет назад, хотели знать все. А что, вы с матерью не догадывались? А дома он каким был? Он вас бил? Он тебя домогался? А твою сестру? Почти за час Шамиль не задал ни одного правильного вопроса, какой Егор хотел бы услышать. Например, как им с мамой жилось после того, как отца посадили. Наконец спросил:

— А ты знаешь, что сейчас с родственниками жертв?

В Шамиле было больше литра вискаря, но он все равно мог произнести «родственники жертв».

Никогда не проверял, если честно.

Почему? В смысле, ты не думал, что в этом причина твоей депрессии?

В родственниках?

Ну, в том, что ты не можешь отпустить эту историю, что надо получить какое-то кармическое прощение, и тогда ты будешь освобожден.

Что такое «кармическое прощение»?

Да хрен знает. Типа они тебе скажут: «Мы тебя прощаем, ты не виноват в том, что делал твой отец», и тебя перестанет преследовать вся эта история. Заживешь как нормальный человек.

Тогда, по пьяной лавочке, Егору эта идея показалась заманчивой и логичной. Он даже несколько раз повторил «кармическое прощение». Почему-то в устах Шамиля это не звучало как у какого-нибудь долбаного блогера. Или дело было не в том, что это произносил Шамиль, а в том, что Егор никак не мог найти ту кнопку, которая поможет ему избавиться от мерзкого, как зубная боль, чувства, что он продолжает волочить за собой мертвых детей. Пьяному Егору казалось, что на него снизошло прозрение, а то, что он решил поделиться своей историей с Шамилем, было лучшем событием в его жизни. Они поговорили еще немного, потом разъехались по домам, но магия — осталась.

3

Наутро Егор был только рад, что наступил выходной и не надо идти на работу. Дело было не только в адском похмелье, из-за которого он, казалось, выблевал всю жидкость из тела, но и в том, что он вчера наговорил Шамилю. Теперь его трясло даже под теплым одеялом. А что, если тот расскажет остальным? Сплетни в офисе распространяются как пожар, их не остановить. А вдруг Шамиль растреплет в соцсетях? Снова будут вымазанные дерьмом двери и отморозки, которые дежурят под подъездом?

Егор открыл страницу Шамиля. Тот ее, правда, почти не вел, но час назад выложил сторис, где команда поднимала бокалы, и подписал: «Закрыли сезон и выжили. Мы молодцы». Больше ничего. Егор кинулся писать ему сообщение, но передумал и не отправил.

Шамиль никому ничего не рассказал. По крайней мере, после выходного на работе никто не заговорил с Егором на эту тему. Зато в их отношениях как будто появился холодок. Они и раньше не то чтобы дружили, но последняя пьянка вроде как должна была их сблизить, но не случилось. Егор гадал, это потому, что в целом пьяные разговоры ничего не значат, или все-таки из-за отца-педофила.

Но вопрос Шамиля о том, что там с жертвами, плотно засел у него в голове. Когда все это началось, ему было не до других людей — свои бы проблемы разгрести. Но теперь в нем проснулся жгучий, какой-то ненормальный интерес. Он ничего не искал специально, просто как-то раз во время пробежки наткнулся на подкаст, где ведущие беседовали со старшим братом Андрея Дубовицкого, хотели знать, как сложилась жизнь семьи после пропажи Андрея. Так себе сложилась.

У Андрея и Димы был отец, просто нерегулярный, приходящий. Он появлялся, пару недель вел себя хорошо, потом начинал прибухивать, ссориться с женой и потихоньку доходил до рукоприкладства. Жена его выгоняла, он пару месяцев где-то скитался, потом возвращался, винился, и цикл начинался по новой. В подкасте Дима рассказал, что, когда Андрей исчез, ему было семнадцать, но он уже не жил с родителями. Учился в шараге и жил у друга, потому что понял: еще один такой визит отца — и один из них другого просто убьет. Не хотелось из-за какого-то мудака брать грех на душу, сказал Дима, а Андрея он никогда не трогал, вот я и съехал от них. На вопрос, как сложилась жизнь мамы после пропажи брата, Дима отвечал обтекаемо, хотя вроде ради этого вопроса и пришел на подкаст. Стало хуже, говорил он, отец пил страшно, отказывался уходить из квартиры, грозился нас выкинуть. В итоге я занял денег, и мы с мамой сняли комнату, потому что находиться с ним в одном помещении стало невозможно. Если он ночью пил, ты никогда не знаешь, спать он потом ляжет или пойдет и попытается зарезать тебя, потому что к нему белочка пришла.

Егор пробежал двенадцать километров в тот день, чтобы дослушать подкаст до конца — все части, где говорил Дима Дубовицкий. А потом случайно зацепил и те, где журналистки рассуждали о серийных маньяках, хотя эту хрень от «экспертов» слушать не собирался. Знатоки, мать вашу. У маньяков, говорили они, всегда происходит эскалация, каждое следующее преступление у них чудовищнее предыдущего, потому что им всегда мало. Скорее всего, сначала Каргаев не растлевал и не убивал детей, а обходился околосексуальным контактом. У него, как и у печально известного Сливко, был доступ к детям, когда он был вожатым, и позже, в спортивной секции. Но первое убийство мальчика, который торговал на трассе яблоками, послужило спусковым крючком. Так Каргаев понял, что ему все сойдет с рук, и долгое время так и было.

Мальчика, который торговал яблоками, звали Вадим Стушкин. Его день рождения приходился на первое июня, День защиты детей. Он исчез в девяносто шестом, а потом его тело нашли в болоте. Следствия толком не было, милиция сочла, что все очевидно, и только двадцать лет спустя начали всплывать детали вроде отсутствия воды в легких, странгуляционной борозды на шее и еще кое-каких деталей, о которых не пишут в газетах. Егор узнал об этом с форумов, но верил им больше, чем полиции. Правда, Каргаев так и не признался в том убийстве, хотя Стушкин жил в той же деревне, где у него была дача. Однако Егор знал, что Каргаев виновен, потому что совпадений не бывает, а пацаны, которые всю жизнь живут рядом с болотами, не тонут в болотах.

Почему-то Егору казалось, что Каргаев не хотел убивать Вадима, не планировал этого. Скорее всего, он действительно просто предложил подвезти его: увидел, что пацан стоит один на трассе, что собирается дождь, что на велике до деревни больше часа. Что было дальше, можно только догадываться. Возможно, Каргаев внезапно понял, что ни одна живая душа не видела, как Стушкин сел к нему в машину, а велик сложен в багажнике, так что снаружи не видать. Он мог остановиться на краю лесополосы, там что-то предложить Вадику, а тот мог начать сопротивляться, драться, и в ходе этой драки что-то произошло.

Наверняка он испугался. Может, хотел бросить тело Стушкина там же, но в последний момент отвез его на болота, надеясь, что в трясине не найдут. Он боялся дни, недели, даже месяцы, но ничего не происходило, и его отпустило. Первое безнаказанное убийство. Хотя в нем Каргаев не признался, но не стал отрицать, что подвозил мальчишку. Даже заявил, что пацан сам предложил ему сексуальные «услуги» за деньги, но потом передумал, вышел из машины и отправился домой.

День рождения и день смерти Вадима Стушкина Егор записал рядом с днем рождения Андрея Дубовицкого, чье тело вместе с еще одним нашли в подполе гаража. Тане Галушкиной сейчас исполнилось бы семнадцать, остальные были бы уже взрослыми. Аккуратная братская могила в разлинованном блокноте, рядом с каждой фамилией стояла дата и сколько лет исполнилось бы им, будь они живы. А дальше — как будто дамбу прорвало.

Егор стал искать и, напав на след, не отступал. Его гнало какое-то болезненное удовольствие, дофаминовая охота, в конце которой ждали нужная ссылка, фотография или страница в соцсетях. Так он вышел, например, на Алину. Он не знал точно, кто она такая, из всех соцсетей у нее был только фейсбук[1], так что женщина была, скорее всего, в возрасте. Она ничего не писала о себе, но репостила все новости, которые касались Каргаева или его жертв, и Егор подозревал, что она родственница кого-то из потерпевших. Еще был Макс, младший брат Тани Галушкиной, но его страница была закрыта, и Егору так и не удалось к нему подобраться.

На все страницы он подписывался с левого аккаунта. Сам он соцсети не вел с колледжа, но всегда держал две-три фейковые на такие случаи. Находки на время успокаивали, напряжение отпускало, и лишь через пару месяцев он снова чувствовал этот зуд. Особенно много удалось собрать с началом ковида — всех перевели на удаленку, и оказалось, что без поездок в офис времени высвобождается куча. Достаточно для нездорового увлечения.

У Егора был блокнот, а еще — файл в облаке, где он хранил фотографии и ссылки, складывал туда скриншоты и адреса. Некоторые следы вели в никуда, и Егор откладывал их до момента, пока не появятся новые кусочки пазла. В комментариях к подкасту на одном из сервисов он обнаружил запись: «Сочувствую герою. Каргаев искалечил и мою семью, правда, к счастью, все остались живы, но мой племянник до сих пор не может вспоминать об этом человеке без содрогания». Егор последовал за ником, вышел за полупустую страницу на фейсбуке[2], прошерстил список друзей, но так и не смог угадать, есть ли среди них тот самый племянник.

Со временем в нем крепло подозрение, что жертв Каргаева куда больше, чем считалось официально. Была Таня Галушкина, были три тела, обнаруженные на дачном участке, одно из которых оказалось Андреем Дубовицким, и еще Вадим Стушкин. Но Егор чувствовал, что это не все, что там, под темной толщей его фантазий, прячутся другие: может быть, не убитые, но развращенные, изнасилованные или просто сломанные.

Это было омерзительно до тошноты, но Егор никак не мог прекратить. Им владела нехорошая одержимость, возможно родственная той, которая охватывала Каргаева. Ощущал ли отец облегчение, когда похищенный им ребенок умирал? Было ли это похоже на то, что испытывал Егор, когда добирался до цели?

Иногда Егор пугался того, что жило у него в голове. Он говорил с психотерапевткой о том, что временами слышит в себе голос отца или прадеда-энкавэдэшника, ловит себя на страшных мыслях. У всех бывают пугающие фантазии, заверяла его психотерапевтка, и то, что ты боишься их, говорит, что ты никогда их не реализуешь. Его это успокаивало, но он все равно не рассказывал о своих блокнотах и облачных хранилищах, о коллекции мертвых детей в ноуте.

А еще его тревожили совпадения, дурные знаки. Он стал замечать их не сразу и не решался поговорить с врачом о том, что, возможно, впадает в паранойю. Например, у двоих из пяти детей день рождения был в один и тот же день, а еще брат Андрея Дубовицкого учился в той же шараге, что когда-то мама Тани Галушкиной. Но когда девятого марта у Ленки родилась дочь, Егор окончательно убедился, что все неспроста. Мир был сплетен из ничем не объяснимых сочетаний, и временами ему казалось, что надо только разгадать некий шифр, и тогда он окончательно освободится.

4

Девятое марта две тысячи двадцать второго года.

Его шифр больше не имел никакого значения. Цифры, совпадения, случайные последовательности, которые оказывались неслучайными, — все это смело. Но Егор все равно смотрел на фотографию Тани, которой сегодня исполнилось бы семнадцать. Вряд ли она отмечала бы день рождения дома. Конечно, ее жизнь могла сложиться совершенно чудовищным образом, учитывая окружение, в котором она росла. Но точно так же она могла скинуть с себя проклятие окраин, учиться, готовиться поступать в нормальный вуз…

Егор жил в сослагательном наклонении, и это изводило его.

За семьей Тани наблюдать было сложнее всего: страница ее младшего брата была закрыта, а родители соцсетей не вели. В новостях она больше не мелькала, никто из родственников не давал интервью. Если бы Егор не перебрался в Москву, мог бы сходить к ней на кладбище — по старым фотографиям памятника легко было вычислить, где она похоронена. Навещают ли ее могилу? Продолжают ли каждый год класть на нее игрушки, как для вечно семилетней? Теперь он никогда этого не узнает. В почте лежал билет до Еревана, до вылета оставалось две недели, если только рейс не отменят.

Об этом билете не знал никто — это был его, Егора, странный секрет. На работе он не стал сообщать, потому что после карантина все равно работал удаленно. Ковид тяжело ударил по компании, пришлось на всем экономить и даже вернуть часть офиса арендодателю. Когда гендир спросил, кто готов по-прежнему трудиться из дома, Егор вызвался первым.

Шамиль уехал двадцать шестого февраля. Через три дня Егор написал ему, спросил, как устроился. Хорошо, ответил тот, впервые дышится свободно. Если хочешь — приезжай! Я как раз ищу соседа, ты только не удивляйся, я не в самом Ереване.

Егор согласился. То есть сперва уточнил: а ты серьезно про «приезжай»? Шамиль ответил: более чем, и Егор предупредил, что берет билеты. Шамиль в ответ предложил подарить немного своих миль. Егора восхищали люди, которые умеют накапливать мили: это сколько же надо летать! Он сам почти никуда не летал с тех пор, как переехал в Москву, разве что к маме, но это не то же самое, что путешествовать. С того самого дня, выходя на улицу, он чувствовал, как асфальт горит у него под ногами. Быстрее, быстрее бы убраться отсюда, попробовать, как будет дышаться где-то, где тебя никто не знает.

Секрет лежал у него за пазухой, тяжелый, как камень.

Егор видел, как уезжали другие люди: кто-то в спешке, бросая все, кто-то — с умом, доделывая дела, собирая документы, проставляя апостили. Сам он был где-то посередине. Сначала купил чемодан. В родной город хватило бы и рюкзака, но сейчас понадобится много места. Почему-то страшнее всего было писать арендодателю, что он не продлевает аренду. На то, чтобы найти эту квартиру, ушло два месяца, а еще ему нравилось жить в Измайлово, на краю парка, где по вечерам летали летучие мыши. Егор ожидал, что хозяин будет расспрашивать, что и почему, но тот лишь равнодушно бросил: «Ок» — и уточнил, когда он вывезет вещи.

Вещи. Они как моллюски на брюхе кита. Что сказал бы кит, узнав, что нужно их все счистить и дальше плыть абсолютно голым? Наверное, удивился бы, откуда у него столько, он-то думал, что всего парочка самых важных. Так же и Егор рассматривал свой китовий живот и поражался, когда успел обрасти таким количеством хлама. Надо ехать налегке, а все ненужное — выбросить или раздать. Главное ни о чем не жалеть и не оглядываться.

Но в итоге вещи рассосались на удивление быстро. Шмотки он сдал в первый попавшийся благотворительный пункт, а книги отволок в букинистический, куда сам часто заглядывал. Квартира сделалась пугающе пустой, а все остальное — до жути реальным. Труднее всего было с техникой, например с огромным монитором. Не потащишь же его в самолет, а с другой стороны, он нужен для работы. Эти значимые мелочи наполнили его жизнь и вытеснили из нее прошлое. Теперь он жил будущим и сам себя опережал на две недели.

* * *

Лена написала ему: сегодня в шесть, сможешь? Егор долго не мог вспомнить, что именно в шесть, а потом посмотрел в календарь — день рождения Тани Галушкиной. День рождения Ленкиной дочери. Боже мой, неужели все это и правда совпадение? Он спросил, что подарить. Только ничего тяжелого и никаких книг.

Сегодня какой-то очень значимый день, и даже если никакого шифра не существует, что-то должно произойти. Через две недели он уедет от сестры, от квартиры в Измайлово, от матери, от «Белого лебедя» и от могилы Тани.

В «Детском мире» он долго кружил вокруг полок, чтобы выбрать не книгу и не игрушку. Какой смысл в дне рождения, когда тебе год? Все равно его не запомнишь, а тут еще и подарок нормальный запретили дарить. В итоге выбрал очень маленький дождевик с узором, как у божьей коровки. Ленка с Лешей жили на чемоданах гораздо дольше, чем он: год назад они стали задумываться о переезде, выбрали Канаду, подали на визу, а дальше тонны бюрократического мусора. Егору и хотелось, и не хотелось, чтобы они уезжали. С одной стороны, отрывать от себя сестру было мучительно. Не то чтобы они были как-то особенно близки, но Ленка была как подпорка на случай, если что-то пойдет совсем не так. С другой — если все получится, у него будет кто-то аж на другом конце света. Это почти как если бы кто-то умер, а потом явился к тебе призраком. Страшновато, зато теперь ты точно знаешь, что загробная жизнь существует. Точно так же и он будет знать, что Канада есть не только на картах.

Полупустая квартира сестры была украшена шариками и бумажной надписью «С днем рождения». Белые и розовые шарики прилипли к потолку, хвостики сиротливо свисали. В этом кроется их главная нелепость: весь праздник концентрируется там, куда ты в норме редко поглядываешь. Вика, Ленкина дочка, сидела у нее на руках, рассматривая поочередно то свою ногу в носке, то торт на столе. Вид у нее был отрешенный. Лешка надел картонный колпак и пытался привлечь внимание ребенка свистком, который разворачивался из улитки в длинный бумажный язык. Выглядели они как люди, которые изо всех сил пытаются изобразить веселье.

Классный дождевик, сказала Лена, приближая его к Вике. Спасибо, что не розовый.

Упаковку снимать не стали, чисто по картинке. Но Вика оттолкнула подарок, и Егор расстроился. Ленка могла бы хоть открыть, накинуть на нее, сказать, что этот дождевик превращает людей в огромных божьих коровок. Такой Кафка для самых маленьких.

А еще кто-нибудь придет спросил он, когда пустота квартиры стала давить совсем уж непереносимо.

Забавно, что собственная квартира так не действовала. Егор не любил тусить с малознакомыми людьми, но сейчас вдруг страшно захотел, чтобы кто-нибудь пришел и занял собой эту бумажно-шариковую пустоту.

Пришли друзья, которых он не знал, тоже с ребенком, но детям не дали поиграть. Ленка объяснила, что в этом возрасте младенцы друг с другом не играют. Когда Вика увидела другую девочку, она расплакалась и попросилась на руки к папе. Ни у кого из друзей сестры и ее мужа не было ни татуировок, ни пирсинга, и Егор болтался среди них, как инопланетянин. Торт, как выяснилось, тоже был не для ребенка, а для гостей. Вике дали только фруктовое пюре. Оно влажно блестело вокруг рта, а когда она захватывала губами пластиковую ложку, то случайно выдувала пузыри. Никого, кроме Егора, это не смущало, но ему самому после такого есть перехотелось.

Булочка переходила из комнаты в комнату, стуча когтями по полу. Никто не обращал на нее внимания, поэтому Егор присел на корточки и почесал ее. У корги обманчивая шерсть: со стороны кажется мягкой, как плюш, а на ощупь жесткая. Авиабокс стоял в углу, зажатый двумя чемоданами. Лена объясняла, что Булочка не проходит по габаритам в салон, поэтому полетит в багаже. Чертову уйму часов проведет в страшной тряской темноте, совсем не понимая, что происходит. Это же больше суток в пути — ее хотя бы будут доставать на пересадках, давать пописать? Булочка лежала на боку и напрягала уши туда, где годовалую Вику развлекали говорящими игрушками. Хоть Ленка и просила не дарить игрушки, кто-то из гостей все равно принес, и Вика обрадовалась им больше, чем дождевику. И сестра ничего не сказала, только кинулась благодарить.

Егор быстро устал от компании и перешел в другую комнату, без шариков и размазанного вокруг рта пюре. Булочка пошла за ним. Она еще ничего не знала про авиабокс и как много часов спустя она выйдет из него совсем в другой стране, с другими запахами и звуками. Вряд ли она поймет, что оказалась на противоположном конце света, но наверняка это будет совсем не похоже на ее прежнюю жизнь. Оттуда останутся только Ленка с Лешкой и Вика.

Мы приучаем ее потихоньку, сказала Ленка, появляясь в дверях с Викой. К боксу в смысле, но все равно, конечно, страшно: Булочка не может долго в закрытых пространствах, не знаю, как она полетит. Мы даже обсуждали, не отдать ли ее тебе. Ты же все равно дома сидишь в основном. Но потом решили, что нет, она же член семьи, как можно оставить.

Егору не понравилось, что о нем говорят, как о чем-то вроде плесени. Обсуждали, не оставить ли ему Булочку, как будто речь идет о неодушевленной собаке и неодушевленном Егоре. Он перестал чесать собаку. К ладони прилипли короткие шерстинки.

Как-то глупо вышло с этим днем рождения, сказала Лена и принялась поворачиваться туда-сюда. Я хотела праздник, понимаешь? Хотела, чтобы мы с Лешей как-то запомнили ее первый год, понятно, что она сама вряд ли это сохранит в памяти, но мы-то — да. Вот «Полароид» купили, чтобы фотографии сделать, а в итоге все на бегу, бестолково.

Я так понимаю, вам визу дали?

Мы уже билеты купили. Жесть сейчас, что с самолетами, но появилась хоть какая-то определенность. Через три недели вылетаем в Ванкувер, документы уже все сделали, но все равно хочу перестраховаться и тебе оставить генеральную, ты не против? Кстати, если хочешь, переезжай в нашу квартиру, арендодатель очень адекватный и будет рад, если кто-то из знакомых тут поселится.

Егор не смог бы себе позволить снимать тут квартиру, даже если бы решил остаться в Москве. Ему казалось, что Ленка должна была об этом знать, но вид у нее был измотанный и искренний. Вид человека, который слишком устал, чтобы врать. Дольше утаивать он не мог и даже обрадовался, что наконец придется кому-то сказать напрямую. Он еще ни разу не произносил этих слов, хотя много раз представлял себе, как это будет, и готовился. Но тут Вика раскричалась — внезапно, как будто гроза началась. Да ё-моё, сказала Ленка, оторвала ее от себя, как огромное насекомое, и попыталась протянуть Егору. Подержи пять минут, пожалуйста, я сейчас приду.

Егор сделал шаг назад. От ребенка пахло фруктовым пюре и еще чем-то домашним, молочным, ее ноги в носках болтались в воздухе. Она была мокрая от слез, под носом тек прозрачный ручеек, спереди на распашонке остались пятна пюре. На пять минут, повторила Ленка с нажимом, и Вика начала болтать руками и ногами, как астронавт в мультике. Егор убрал руки за спину.

Не могу, извини.

Ты что, детей боишься? Гош, что за неадекват?

Объяснение было бы слишком долгим и сложным, он не мог как следует дать его даже своей психотерапевтке. Просто у него было правило: не оставаться с детьми наедине и не прикасаться к ним. Никогда. Егор не знал, в какой момент отца переклинило и что такое сломалось у него в голове, что заставило его насиловать и убивать детей. Никто же не пишет книг о том, что как это начинается у педофилов и что становится триггером, после которого тебе сносит башню.

Он где-то слышал, что причина физиологическая — что-то в строении мозга, нарушение развития центральной нервной системы. Но Егора вымораживало, когда педофилию называли болезнью и заявляли, что ее нельзя контролировать. Инфаркт ты не можешь контролировать, это да. А не засовывать свой хрен в детишек — гораздо проще, чем засовывать, просто берешь и чего-то не делаешь, даже если очень хочется. Но как сильно этого хотелось отцу? Могло ли желание быть таким острым, что он не сумел удержать себя в руках? Перверсии плохо изучены. А что, если — Егор с трудом мог это себе представить, но всегда оставался риск, — он тоже это почувствует, когда приблизится к ребенку?

Если все в твоей семье умирали от рака легких, вряд ли стоит тусоваться в курилке.

Ленка психанула, плюхнулась на диван и достала грудь. Егор отвернулся к окну.

Ты понимаешь, что это ненормально, Гош? Что это идиотизм какой-то? Вике год, а ты ни разу ее на руках не держал. Да что там на руках: ты к ней даже не прикасался!

Егор молчал. Он думал о том, что ребенок — не щенок, и достаточно двух людей, которые к нему прикасаются. Но Ленке почему-то это было важно. Неужели она сама не боится? Неужели не приходит в голову, что Егор может быть опасен? Захотелось увести разговор в сторону. Он старался не смотреть на сестру с оголенной грудью и присосавшуюся к ней Вику, а Ленка продолжала напирать.

Ты сам себя изводишь, говорила она. Ты понимаешь, что забиваешь себе голову этим мусором? Если бы ты просто отрезал это от себя, жилось бы куда легче и не надо было бы к психотерапевту ходить столько лет.

Как такое от себя отрежешь?

Да вот так, возьмешь и отрежешь. Сколько можно упиваться своими страданиями? Нет, я понимаю, первые сорок лет жизни мальчика самые трудные, но ты сам от себя никогда не устаешь? Вот этот твой отказ брать Вику на руки — это ненормально, это уже загоны.

Егор много лет пытался вывести Лену на этот разговор, но почему он должен был начаться именно сейчас, посреди дня рождения Вики и Тани? Накануне отъезда. Хотя, может, все важные разговоры происходят именно так, на бегу. Я не могу отрезать, сказал он, глядя на раскачивающуюся за окном ветку. Не понимаю, как ты с этим живешь. Ты просто решила — что? Что у нас не было отца-педофила? Что всего, что мы пережили, не случилось? Ты разве не чувствуешь вину за то, что произошло?

Какую на хрен вину, Гош, закричала она, но тут же резко понизила голос, потому что Вика напряглась. Ты что, насиловал кого-то? Убивал? И я нет. Почему мы вообще должны чувствовать себя виноватыми за то, что делал другой человек?

Не другой человек, а наш отец.

Лена встала и вышла с Викой на руках. Егор остался в комнате, растерянный — она насовсем ушла или как? Но потом сестра вернулась, уже без ребенка, встала прямо перед ним и спросила:

Что ты хочешь?

В смысле сейчас или вообще?

В смысле чего ты от себя хочешь? Вот я хочу переехать в Канаду, и чтобы у нас там все устроилось, чтобы моя семья была жива-здорова, чтобы Булочка и Вика хорошо перенесли перелет, чтобы мы нашли подходящее жилье не за бешеные деньги. Обычные, нормальные желания. Поэтому я постоянно составляю всякие списки, все перепроверяю, просыпаюсь иногда по утрам и не могу уснуть. Я не вспоминаю каждый день, какое у нас было тяжелое детство или как я боролась с РПП[3], потому что мне это никак не поможет прямо сейчас. А тебе вот эта вина, которую ты всюду за собой таскаешь, — зачем?

Егор уже спрашивал себя об этом, поэтому знал, что ответить.

Во-первых, чтобы не наделать такого же треша.

Это очень просто, перебила Лена. Просто не насилуй и не убивай детей, и все — ты восхитителен и не педофил. Еще что?

Хочу исправить как-то весь этот кошмар.

Ты поэтому пытался людей искать и все такое?

Наверное.

Когда-то Егору казалось, что это сработает. Он думал, что, если делать что-то хорошее, станет лучше. Честно записался в отряд «ЛизыАлерт», сходил на пару ознакомительных лекций, даже один раз отправился на поиски, но потом все заглохло. Он пытался встроиться в давно отлаженную систему, но все время чувствовал себя лишним, и все остальные относились к нему как к лишнему, потому что таких, как он — которые приходят один раз, а потом пропадают, — там пруд пруди. Егор никого не нашел, но подключил себе уведомления. Волонтеры требовались постоянно, но то он не мог вырваться с работы, то место поиска было далеко и добираться неудобно.

Всегда находилась причина не пойти. Так он понял, что не сможет купить себе оправдание. А еще Егор обнаружил, что настоящие волонтеры вообще мало думают о миссии или добре. Они просто делают это, потому что тащатся от процесса, а у него не получалось. Та же фигня случилась и с фондами: донатить было легче, чем ходить на поиски, но вина все равно никуда не уходила.

Он сросся с этой виной, научился встраивать ее в свою жизнь, как будто она была просто его особенностью — вроде той, когда люди складывают предметы по цветам или восемь раз подряд дергают ручку двери, когда выходят из дома. Вина была его цветом глаз и формой носа. Хотя нет, насчет них ты не задаешься вопросом, куда их приложить, а вину крутишь то так, то эдак, надеешься, что она уменьшится или даже рассосется. Скорее, она как уродливая родинка на самом заметном месте.

— А что нужно, чтобы исправить случившееся десять лет назад?

Ладно, признал Егор, не исправить, это уже не выйдет, что сделано, то сделано, но хотя бы возместить. Перекрыть добрыми делами, понимаешь?

— Сколько добрых дел перекроет пятерых мертвых детей? И почему ты их должен перекрывать?

На такой вопрос у него не было ответа. Ленка снова, как десять лет назад, показалась ему выше и тверже, чем другие люди. Может, потому что она женщина, а в женщинах вшита вот эта стойкость выживальщика, их броня всегда крепче мужской. Ведь, строго говоря, эволюции плевать, что будет с самцами после того, как они оставили потомство, самка гораздо важнее, потому и ее программа куда стабильнее.

Я не могу тебе ответить, сказал он честно. Я как говно в проруби болтаюсь, понимаешь? Не могу делать вид, что этого никогда не происходило, не могу выбросить эту часть моей жизни из головы. И сказать: я был ребенком, я тут ни при чем, — тоже не могу, невозможно делать вид, что это ко мне не относится. Может, мне будет проще, если я поговорю с родными жертв.

Сказал и сам испугался своих слов, будто, произнеся их вслух, дал клятву или обещание. Глупость, конечно, никто же его за руку не схватит, не заставит подписать соглашение. Но мысль уже оформилась и уплотнилась. А что, если правда? Просят же всякие родители школьных стрелков прощения у семей погибших. Или вот дочка Амона Гёта — та тоже просила прощения у выжившей узницы концлагеря. А ведь она точно была ни при чем, отца даже не помнила. Что, если это и правда приносит облегчение? Он столько лет наблюдал за родственниками отцовских жертв, выводил закономерности, искал шифры — вдруг именно для того, чтобы прийти к этой точке? Тогда он сможет уехать со спокойным сердцем.

Каждый со своим идиотизмом живет сам, сказала Ленка. Нравится тебе — давай, только хватит ныть.

Не оформляй на меня генеральную доверенность, ответил Егор, я тоже улетаю. Даже раньше, чем ты.

Как улетаешь? Ты серьезно? А как же мама? Ты ее совсем одну оставишь?

Вот интересно, подумал Егор, улетаем мы вместе, но совсем одну ее оставляю я.

Она с ума сойдет, сказала Лена.

Я навещу ее, пообещал он. Возьму билеты прямо на выходные и навещу. Да и потом буду прилетать. Я же не в Канаду отправляюсь.

Двенадцатое

1

В аэропорту Егор растерялся. Последний раз он садился на самолет десять лет назад, но тогда вылетал из камерного аэропорта с десятком гейтов — и теперь собирался туда же вернуться, как Алиса, которая выпила капли для уменьшения. Синее табло показывало, что его рейс вылетает вовремя, как почти все рейсы по России. Репетиция настоящего путешествия словно ролевая игра в настоящую жизнь: ты должен зарегистрироваться, найти свою стойку, потом отыскать выход на посадку, пройти досмотр… Багажа у него не было.

Егор написал Шамилю, что летит к маме попрощаться. Хотел рассказать, что собирается встретиться с родственниками жертв, но в последний момент передумал и оставил себе пространство для отступления. А что, если никто не ответит?

Его заставили снять обувь. Глупо и беззащитно чувствует себя человек, стоя в общественном месте в одних носках. После досмотра он хотел купить кофе, но посмотрел на цену и решил, что перебьется. Сел у самого гейта, чтобы не пропустить вылет, и залез в соцсети. В этот день улов был богатый. Дима Дубовицкий выложил пост в инстаграме[4]. Писал он эмоционально и не очень грамотно, но верно по сути. С тех пор как Егор услышал его голос в подкасте, ему вообще казалось, что они могли бы легко подружиться. Они одинаково смотрели на многие вещи, в том числе и на то, что происходило прямо сейчас.

Дима не жил в соцсетях, но и не пропадал надолго. Егору это нравилось — так он ощущал его присутствие. Девятого марта Дубовицкий выложил в сторис фотку Тани Галушкиной, перечеркнутую черной лентой в правом нижнем углу. «Посвящается всем детям, убитым зверем Каргаевым. Вы не забыты». Последние слова резанули, но сам жест показался важным. Значит, он, как и Егор, не мог вычеркнуть из жизни все случившееся, тоже нес эту травму, учился с ней справляться. Они, если подумать, не особо отличались друг от друга. Егор собирался лайкнуть тот пост, но передумал. У Димы слишком мало френдов, наверняка каждый лайк будет посчитан и изучен. Хотя кто знает, может, он не следит за тем, кто его читает. Так было даже лучше: такой Дима в глазах Егора был интереснее, объемнее, более независимым, что ли.

Самый последний пост он все же лайкнул. Его лайк был двадцать восьмым, был шанс, что пронесет и Дима не обратит внимания на незнакомого доброжелателя с липовым аккаунтом, где одни только фотки закатов и московских высоток. Зато так они как будто посмотрели друг на друга в толпе и замерли, сами еще не зная, как много у них общего. Тупой киношный момент, только без романтических подтекстов.

Позвонила мама, спросила, в самолете ли он, и Егор зачем-то соврал, что уже да. На большой лжи вырастает мелкое вранье, оно легко входит в привычку. Будь мама повнимательнее, она услышала бы стандартные аэропортовские колокольчики, хотя вряд ли узнала бы их, наверное. Она летала на самолете один раз — в Сочи, вместе с папой.

Пригласили к гейту.

Самолет ассоциируется со свободой, но почему-то она началась со страшной чемоданной тесноты. У прохода села раздраженная девушка, и между ними осталось пустое кресло. В салоне было душно, но Егора знобило.

Стюардесса попросила перевести электронные приборы в авиарежим. Перед тем как подчиниться, он проверил инстаграм[5]. Дима Дубовицкий перешел к нему на страницу и лайкнул три последних поста, где и текста-то не было, только безликие городские снимки. Егору вдруг стало страшно, что Дима каким-то образом вычислил, кто прячется за пустым аккаунтом, но потом его отпустило. Может, так даже лучше, они просто присмотрятся друг к другу. Он сфоткал иллюминатор, подписал «Родной город, встречай» и выложил в сторис. Пошловато, ну так и он не какой-нибудь мегаблогер.

В самолете скручивает внутренности от изменений высоты, воздух сухой, так что кожа на лице чешется, а еще от недостатка кислорода все время клонит в сон. Никто не спросил, мясо он хочет или рыбу, просто дали лоток из фольги с желтым прямоугольником. Внутри оказались курица в кляре и овощи. Висишь в пустоте, думал Егор, и ешь горошек. Не там и не тут, а где-то посередине всего. Ты ни на что не влияешь, никто даже не спрашивает, что бы ты хотел съесть. Можешь только пялиться в окно на бесконечную бугристую равнину облаков. Паланик был неправ: в заламинированной инструкции люди не улыбаются, у них вообще почти нет лиц. Вот говорят, что для врачей пациенты просто мешки с мясом и требухой, тогда для пилотов они, наверное, просто груз.

Его устраивало быть грузом.

А еще нравилось быть в толпе, где каждый сидит на своем месте и никто ни на что не влияет. Это странным образом успокаивало.

2

На приземлении хорошенько тряхнуло, и Егор занервничал. За спиной кто-то слабо зааплодировал, без всякого воодушевления. Город был завален снегом. В Москве температура все никак не могла решить, в плюс или в минус, но здесь были бескомпромиссные одиннадцать ниже нуля, никаких поблажек.

От самолета до аэропорта его довез полупустой автобус. В главном зале встретила массивная стальная статуя Ермака верхом на коне, который мчался навстречу скалящемуся волку. Цинично, если подумать, его делать героем, хотя, что уж там, в духе времени. Кого символизирует волк? Сибирских татар, манси, которым когда-то принадлежали эти земли до того, как на них пришли русские? Раньше Егор никогда о таком не размышлял, а сейчас вдруг задумался, что повсюду, куда ни плюнь, этот завоевательный контекст.

Таксист жаловался на дорогу и на сугробы выше человеческого роста, которые никто не убирал, типа, само растает. Расспрашивал, как в Москве, пробки, небось. Да я без машины, сказал Егор, там машина-то особенно не нужна, все на метро. Помолчали. В такси говорят обо всем, кроме. Слушай, осторожно подступился водитель, а ты как, что, думаешь доллары покупать? Не знаю, ответил Егор, я улетаю скоро, в Армении, говорят, российские карты еще работают. Таксист на это ничего не ответил и дальше ехал молча.

Город нависал и стискивал, смутно советский, квадратный. Проехали вздувшийся оперный театр. Егор давно не видел столько снега, окрашенного в цвета вывесок. Он никак не мог выразить то, что чувствовал, находясь тут. Как будто сделался меньше, чтобы стать городу по размеру. Ностальгия — это ведь не всегда приятное чувство, оно сложное, многокомпонентное. Мама звонила уже второй раз. Таксист спросил, где лучше поворачивать. Не помню, ответил Егор, я тут давно не был.

Возвращаться всегда страшно. Страшнее всего думать, что прошлое снова тебя засосет, затянет в черный оконный провал и не отпустит.

Когда они с Ленкой переехали в Москву — он почти сразу после колледжа, Ленка еще раньше, — мама как-то позвонила ему и сказала, что едет обратно. Куда «обратно»? Никакого «обратно» ведь не существовало. В квартиру нашу, ответила мама, надоело мыкаться по чужим домам. Зачем, если свой есть? На даче можно рассаду высадить, овощи сейчас дорогие, а так свое будет. Егор тогда поверить не мог в то, что слышит: какие овощи, какой дом. Мы уехали, потому что там было опасно: любой психопат мог узнать, где находится наша квартира, вломиться, избить, поджечь.

Ой, хватит, перебила мать. Я так решила, ясно вам? Егор никогда от нее не слышал таких слов. Может, потому, что, когда с ними жил отец, она ничего никогда не решала.

Когда мать переехала, первое время он боялся, что начнутся угрозы, преследования. Но мама радовалась. Я ремонт сделаю, говорила она, обои поклею, окна хорошие, пластиковые поставлю. Егор представлял себе, как заходит в их старую квартиру, переступает порог, смотрит на коридор, через который выводили отца в наручниках. Шкафы все еще хранили вещи. На холодильнике осталась стеклянная пепельница, куда они складывали ключи. Потом она нашла работу в универсаме недалеко от дома и говорила, что зарплата там почти в два раза больше, чем в том захолустье, где они провели несколько лет после ареста отца.

Но что Егора по-настоящему добило, так это дача. Мама вернулась туда, будто ничего не произошло, будто она не видела, как следователи достают из подпола в гараже детские скелеты и упаковывают их в черные мешки. Как будто это не там годами на полке стояла синяя гоночная машинка, принадлежавшая ребенку, которого Каргаев изнасиловал, а потом убил. Это дурдом какой-то, жаловался он Ленке, я не понимаю, это же на ее глазах все было, она же видела, что эта дача на костях. Как можно туда вернуться и помидоры выращивать?

Но мама ни во что не верила: ни в мертвых детей, ни в то, что ее муж — педофил и убийца. Миша Каргаев из ее воспоминаний был даже лучше, чем реальный: благороднее, честнее, трудолюбивее. Она не видела костей, объясняла Ленка, ее увели. Можешь у нее спросить, она тебе ответит, что никаких трупов не было, все подделка, манекены или что там еще подбросили и закопали, чтобы честного человека под монастырь подвести. А тебе не все равно, что у нее в голове, Гош? Ну, хочет она там помидоры сажать, пусть сажает, не на пепле Освенцима же.

Он и правда спросил, и мама ответила: а ты мне что, новую дачу купишь? А с этой что предлагаешь сделать? Сжечь?

Временами мама слала фотографии. Она утеплила на даче крышу, провела воду (Ленка с Лешей помогли немного деньгами), купила новую плиту, покрасила стены, починила проводку, сделала отопление, высадила цветы и помидоры. Часть из этого — сама, своими руками. Я хочу альпийскую горку и прудик, писала она Егору, вот смотрю в ютьюбе, вроде не так сложно. Фотографировала огромные мясистые томаты «бычье сердце» и жаловалась, что все теперь очень дорого и она хочет новую профессию.

Когда Егор улетал, он оставлял растерянную старую женщину, которая понятия не имела, что делать дальше. Но, оставшись без детей, Светлана Анатольевна вспомнила, чем когда-то интересовалась. Егор и радовался, что маме удалось построить новую жизнь, и немного боялся этих перемен. Его пугало то, как легко она превратилась в совсем другого человека. Еще неприятнее было думать, что она просто прятала этого человека внутри все эти годы. От этого мурашки пробегали по спине.

Мама, с которой он жил, никогда не держала телефон перед собой, чтобы что-нибудь прочитать, она махала им у себя перед лицом, то ближе, то дальше, чтобы поймать фокус. Егора это удивляло, потому что книжки она читала без очков, почему не может прочитать сообщение? Она приносила ему телефон по каждой мелочи, например, потому что он вдруг сменил на экране цифровые часы на часы со стрелками. А теперь Егору казалось, что он никогда не знал этой женщины. Проблема в том, что сам он оставался прежним — или ему так казалось. Он мог менять себя снаружи: пирсинг, татуировки, прически, — но внутри часы остановились, как будто его собственный телефон намертво разрядился.

3

Их двор не изменился. Тепло и по-домашнему светились окна, а в дверь наконец вмонтировали кодовый замок. Но мама прислала ему код, так что вошел он без труда. Зато дверь их квартиры сменили. Раньше стояла старая, обитая дерматином с заклепками, от которых десять лет назад Егор оттирал говно, а теперь — надежная, металлическая, внушительная. Егор помнил, как та, старая, отставала от косяка, когда по ней с другой стороны лупили ногами.

Открыл незнакомый высокий мужик в очках, с залысиной и в спортивном костюме. Представляешь, сказал он, целый день тебя ждала, а сейчас в душ ускакала на пять минут, и вот он ты. И вот он я, подтвердил Егор, заходя в свою-не-свою квартиру. Я Павел, представился мужик в очках и протянул ему руку. Подумал и добавил: «Светин ухажер».

Обоим было неловко и хотелось, чтобы другой куда-то исчез. Маме недавно исполнилось пятьдесят пять — не такой возраст, чтобы на кладбище собираться, конечно, но все равно немало. В пятьдесят пять лет можно найти новое хобби, даже новую профессию, но не любовника. По крайней мере, не такого, который называет себя «ухажером». С другой стороны, а как ему о себе говорить? Парень? Бойфренд?

А вы ламинат положили, сказал Егор, зачем-то притопывая.

Это Света затеяла, обрадовался Павел, давай, говорит, все переделаем. Вот фартук недавно на кухне закончили. Я говорю, лучше осенью или в августе, а то сейчас дача начнется, но она упертая, ну, ты знаешь. А чего хочет женщина — того хочет сам знаешь.

Павел выглядел как человек, который использует слова «тяпнуть по соточке» или «ёкарный бабай». Егор был уверен, что, если они сейчас войдут на кухню, новый отчим предложит выпить. Он уже был готов дать понять, что не приветствует алкоголь. Но на кухне Павел помешал что-то в сковороде и спросил, черный Егору чай или зеленый.

В квартире обновилось все, даже запахи. Павел наливал чай и рассказывал, как в свое время ковид им все поломал. Представляешь, бахнул карантин, а мы посреди ремонта, никто ничего не везет, стройматериалы непонятно где, Света психует… Егор слушал его вполуха, оглушенный после долгой дороги. Потом мама вышла из душа в синем махровом халате и с тюрбаном на голове. Она обняла Егора, поцеловала в щеку, от нее пахло сладким гелем для душа. Тебе уже Паша пожаловался, как нас бригада два года назад подвела? Спросила так, будто в наличии самого Паши не было ничего удивительного.

Она села за стол, и Павел ей тоже налил чай, а Егору положил тушеную капусту — такую, какую Егор любил и какую нигде больше не пробовал, потому что тушить надо не покупную, а домашнюю квашеную, из больших трехлитровых банок.

А давно вы вместе, спросил он.

Ну кто такие вопросы задает, возмутилась мама.

Какие — такие? Удивлен просто, что ты не говорила ничего.

Счастье любит тишину, сказал Павел, и Егор вдруг понял, что его в мамином мужике насторожило. В нем было что-то от отца, хотя, может, он это себе придумал, потому что не мог бы точно сказать, что именно. Павел не был похож на Михаила, его больше клонило к Паше, с этими мягкими шипящими и плавными тягучими гласными. А отца часто звали по фамилии, и агрессивность стоящих рядом «р» и «г» точно передавала его суть. Но все же что-то неуловимо похожее на Каргаева пряталось за уступчивостью и уклончивостью Павла.

Почти три года, сказала мама, еще до ковида сошлись. Егор рассчитывал, что кто-нибудь опишет ему обстоятельства, но никто не стал. Ладно, все взрослые люди, не запретит же он матери видеться с мужчинами. Надо будет с Ленкой обсудить, не приклеился ли этот к маме, чтобы квартиру получить или дачу. Если выяснится, что мама еще и безработного тянет, то вообще все понятно.

Не выяснилось. Павел работал бригадиром на стройке, поэтому и с дачей, и с квартирой получилось быстро, гладко и недорого. Если бы ты жил тут, заметила мама, мы бы и тебе квартиру купили. Ради такого дела продали бы дачу, а сейчас знаешь какие в новостройках можно квартирки купить, если на этапе строительства брать.

— А дети у вас есть? — спросил Егор, доедая капусту.

— Трое, — ответил Павел. — Но младшая уже институт окончила.

— Они к нам, кстати, часто в гости приходят, — сказала мама. — А дочка Пашина, между прочим, полгода назад развелась. Работает на таможне, тоже думает в Москву перебираться, там ей служебную квартиру дадут.

Иногда мама как будто вспоминала, что с ней сидит ее сын, которого она три года не видела, хватала его за руку, улыбалась, говорила, что к чаю купила на рынке рахат-лукум и мед. Лучше, конечно, медку навернуть. Она покрасила волосы, и они сделались темными, с красноватым оттенком, заметным только, когда она поворачивала голову. В ее моложавости Егор обнаружил что-то вампирское. Когда мама стареет, это грустно, потому что, только видя родительскую старость, понимаешь, как далеко ты сам ушел от детства. Но обнаружить маму помолодевшей было неестественно, как будто матрица дала сбой.

Они поговорили о Москве, о работе Егора, обсудили, что сейчас будет с зарплатами и ценами. Егор не знал, как подвести к главному, поэтому сказал просто:

— Мам, я улетаю через две недели в Ереван.

— Надолго?

Кто же сегодня это знает. Он неопределенно пожал плечами. Ну, как получится, там видно будет.

— А чего улетаешь-то? — спросил Павел, и в этот самый момент Егор почувствовал, как по столешнице идет трещина. Сколы скребли по рукам, оставляли занозы.

Как ответить на этот вопрос одним предложением? Он попробовал, хотя сам для себя звучал неубедительно. Мама слушала молча, потом вдруг заявила голосом папы:

— У нас в семье трусов не было.

Егор хотел возразить, что тот, кто насилует детей, — вообще-то трус, если не сказать хуже, но после этого их с мамой пути разойдутся окончательно. То есть, может, они и сейчас разойдутся, но не так резко, не как пластырь с мокнущей раны, а постепенно, по миллиметру. Он встал, хотел помыть тарелку за собой, но мама сказала «Оставь», и он пошел в свою старую комнату, чтобы как-то сгладить молчание. Знал, что мама придет поговорить об отце. Она всегда приходила и сейчас не удержится.

4

Его комнату тоже переделали, но не так сильно, как остальные. Убрали кровать, оставили только диван, а там, где когда-то стоял компьютерный стол, повесили плазменную панель. Выглядело чисто, но не стерильно. Егор все равно воспринимал комнату как «свою», хотя всем телом чувствовал, что его давно вытеснили. Мебель стояла не на тех местах, куда ее поставил бы сам Егор, а еще убрали книги, наверное, свезли на дачу.

Он открыл чемодан, разложил его прямо посреди комнаты да так и застыл над ним. Переодеваться в домашнее не хотелось и было как-то не к месту, слишком вольно. В шкафу уже кто-то разложил свои вещи — Паша, наверное, кто еще. Ладно, ничего, он тут всего на неделю, так что шмотье можно и в чемодане подержать, что ему сделается. Достал только бритвенные принадлежности, дезодорант и зубную щетку. Полотенце у мамы просить не стал, нашел на верхней полке чистое. Неловко, конечно, будет, если это Пашино полотенце, ну да и хрен с ним.

В душе все еще висел пар. Они убрали ванну и оставили только душевую кабину. Егор расстроился — он любил, как говорила мама, поотмокать, пока плитка не отвалится. Он все удивлялся себе в старой квартире. Как будто заклинание какое-то, от которого ты снова делаешься шестнадцатилетним, думаешь и ведешь себя как подросток. Ленка предупреждала, чтобы с матерью не спорил. Тебе почти тридцатник, говорила она, она старая женщина, не надо ее накручивать, сиди и кивай, понял? Егор понял, но ничего не мог с собой поделать, у него как будто не получалось быть взрослым рядом с ней.

В душевой кабине все было слишком интимно, особенно бритва с короткими волосками на лезвии. «А ты знала, что у мамы есть мужик?» — написал он Ленке, пока вытирался.

«Новый, что ли?»

«В каком смысле "новый"? А что, старый еще был?»

«Ну, ты про Пашу?»

«Так ты знала?»

У Егора это в голове не укладывалось. Он-то думал, что откроет сейчас сестре глаза на мать.

«Так они уже года три вместе. Погоди, а ты что, не знал?»

«А мне кто-то рассказал?»

Экран запотевал, поэтому пришлось выскочить из душа и пробежать до своей комнаты, придерживая полотенце. С головы капало. Банный халат он брать, само собой, не стал, а свой старый, который мать купила специально для него четыре года назад, не нашел. Может, отдала его Паше. Влезать мокрому в джинсы было тупо, так что Егор переоделся в пижаму, а трусы запихал поглубже в чемодан. Ленка молчала.

«Почему ты со мной даже не поговорила?»

«О чем? Ну, завела себе мама мужика, ей тоже любви хочется. Я даже не подумала, что она тебе не рассказала. Но вообще, глядя, как ты завелся, может, и не зря. Короче, если я еще мужика себе заведу, тебе тоже не расскажу».

«Двойное предательство какое-то. Не знаю, почему завелся. Неприятный дядька».

«Тебе с ним трахаться не обязательно».

«Может, я для него слишком взрослый».

«Кончай, Гош, фу».

Он включил лампу на столе, и стало уютнее. Тени спрятали незнакомые углы, и комната сразу обрела узнаваемые очертания. Так-то лучше. Егор достал планшет, но тут в комнату зашла мама. То есть сначала она долго стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди и притопывая носком. Как будто какое-то вампирское заклинание мешало ей переступить порог. Как тебе новый ремонт, спросила она. Егор ответил, что красивый, кучу денег, наверное, вбухали. На самом деле его не интересовало, сколько они вложили, но мама всегда любила поговорить о деньгах. Наверное, это осталось с той поры, когда после ареста отца они, голожопые, учились строить свою жизнь заново и радовались каждой заработанной сотке. Мама — уборщицей в «Пятерочке», он — перебиваясь первыми заказами по верстке после колледжа, которые выполнял за копейки, потому что ни фига тогда еще не умел.

Маме как будто выдали наконец разрешение войти. Она села в кресло и стала вспоминать, что сколько стоило. С особой любовью говорила о том, как Паша добился скидки на плитку — двадцать процентов! Егор слушал и кивал. Потом мама спросила: «Ну как он тебе вообще?» — и застала его этим вопросом врасплох.

Я не понял пока, признался Егор. Почему ты мне не сказала по телефону?

Кто же такие вещи по телефону обсуждает?

С Ленкой-то обсудила.

Мама посмотрела в окно, потеребила пояс махрового халата. Она уже должна была высохнуть после душа, так что в халате наверняка было жарко и слишком объемно. Егор специально для мамы надел пижаму с длинным рукавом, а не футболку, чтобы прикрыть татуировки, которые ее пугали.

Я боялась, что ты будешь меня осуждать.

В каком смысле «осуждать»? За что?

За то, что старая, а туда же, твоего папу променяла.

Мам, что значит «променяла»? Он в тюрьме.

Хочу, чтобы ты знал, что лучшего мужчины, чем твой отец, все равно не было и нет. Мне просто невыносимо одной, понимаешь? Я каждый день просыпалась и ревела от того, что рядом совсем никого, нет мужского плеча, а твой папа так далеко.

Егор опустил голову между коленей и провел ладонями по ежику волос. Особенно его успокаивало место, где шея соединялась с головой, там волоски были особенно приятными. Он обещал Ленке не заедаться с мамой, поэтому молчал — стискивал зубы и молчал. Каждый сам решает, в какую иллюзию упасть. Мама вот убедила себя, что Каргаев — безвинно осужденный мученик. Ей так проще, эта вера поддерживает в ней жизнь и не дает развалиться всему.

5

Сперва им давали только два краткосрочных свидания в год — не накатаешься. Мама заранее покупала билеты на поезд до Екатеринбурга, потом оттуда пять часов до Соликамска. По закону, два раза — это максимум в первые десять лет отбытия наказания. Когда Егор об этом узнал, он радовался: может, редкие контакты смогут как-то отделить маму от Каргаева. Общение — это ведь вопрос привычки. Когда кто-то пропадает с радаров, ты хочешь не хочешь, но забываешь его.

Оказалось, так не работает. Мама познакомилась с другими женами зэков, стала добавляться в какие-то группы, переписываться на форумах. Наверное, впервые в жизни у нее появился клуб по интересам. Женщины обменивались лайфхаками, как собирать посылки, чтобы вытащили как можно меньше, а еще встречались и поддерживали друг друга. Мама один раз прислала им с Ленкой фотографию с этой встречи. Обычные женщины и девушки, разных возрастов, сидели за столом в кафе, одни совсем без макияжа, у других — наращенные ресницы сантиметр длиной. Перед кем-то стояли бокалы с пивом или вином, а кто-то пробавлялся чаем и кофе. На первый взгляд между этими женщинами не было ничего общего.

Каждое письмо от Каргаева для мамы было праздником. Она обязательно фотографировала листки и присылала Егору с Леной. Егор удалял сразу, не читая, но мама вдогонку слала основные тезисы: скоро им с папой можно будет видеться чаще, там гуляют час в день, витаминов не хватает, конечно, а еще он почувствовал, что сейчас Бог как никогда с ним. В свободное время хочется учиться чему-то новому или даже книгу писать, поэтому просил прислать ему тетради с ручками.

Еще Каргаев просил теплые вещи. Просил кубики магги, кофе, сигареты, соленое сало и сгущенку. А мама все отправляла — строго по списку, надеясь только на то, что все дойдет в целости и сохранности и никто не выпотрошит посылку. Говорила, что папе там тяжело, но он сильный, он справляется, не «уйдет в гон» — то есть не закроется, не выпадет из реальности, как другие. Егор не выяснял, откуда мама знает такие термины.

Он не понимал, как в ней сочеталась оголтелая вера в то, что отца подставили по беспределу, и упрямый патриотизм. В своей голове мама рисовала безымянных злодеев, кровожадных, хищных, но безликих «Их». Егор принимал ее мир таким, какой есть, без всякой логики. В конце концов, человек живет эмоциями, а не рассудком.

Если бы я знала, и тебе сделала бы разрешение, сказала мама, с папой бы попрощался.

6

За десять лет Егор не мог сосчитать, сколько раз ему снился Каргаев. Иногда во сне отец так и не попадал ни в изолятор, ни на зону. Вообще не было никакого обвинения, он был абсолютно прежним, ходил по дому, повышал голос, когда был в хорошем настроении, шутил и прибавлял звук у телевизора. В других снах он выходил из тюрьмы, и тогда Егора охватывал ужас от того, что отец снова станет частью их жизни. В этих сновидениях сам он всегда почему-то жил с мамой и вообще был скорее ребенком, чем взрослым.

Но был еще третий тип снов, самый страшный из всех. В нем Каргаев вообще не появлялся, но все время присутствовал — звонил или стоял за дверью квартиры, перемещался из комнаты в комнату так, что Егор его не видел, но ощущал запах. Он был как призрак или хищник, который готовится атаковать. Со временем Михаил Каргаев стал реже появляться в снах Егора, но никогда не исчезал окончательно.

А в тот день ему снова приснился изолятор: ожидание, досмотр, комната, разделенная на две половины, только между ними не было стекла. Почему ты это сделал с Андреем и Таней, спросил Егор, а Каргаев ответил: «Они очень хорошо пахли».

Тринадцатое

1

Проснувшись, он проверил инстаграм[6]. На его сторис с самолетом ожидаемо никто не ответил. Но Дима Дубовицкий просмотрел, и от этого сделалось спокойнее, как будто кто-то еще разделил его кошмар.

Он пролежал в кровати почти до полудня, а потом поехал на кладбище — искать могилу Тани Галушкиной. Уже в маршрутке Егор думал, что странная у него программа на этот приезд. Он знал, на каком кладбище лежала Таня, и примерно вычислил участок, но все равно пришлось долго идти пешком. Цветы он купил заранее — белые мелкие розочки на высоких стеблях без шипов.

Мартовская Сибирь непроглядно снежная, а небо над головой хрупкое и льдистое. Егор шел, и снег у него под подошвами хрустел, как в детстве. В Москве такого не случается, там земля молчит. Памятники все тянулись и тянулись одинаковыми рядами темного камня с вырезанными портретами. Егор не вглядывался.

В том месте, где начинались деревья, надо было свернуть направо. Десять лет назад, когда в газетах только появилась фотография Таниной могилы, вокруг нее не было ничего, кроме небольшой рощи, теперь же из-под земли повылезали памятники тех, кто умер уже после Тани. В основном взрослые, но неподалеку нашлась еще одна детская могила. Девочке был всего год. Если бы Егор верил, что после смерти что-то есть, он сказал бы, что у Тани будет компания. Хотя фиг знает, во что он верил. Но точно знал, что после смерти его не ждет ничего — только темное вязкое безвременье. Егор находил эту мысль успокаивающей.

Таню он отыскал быстро, как будто что-то тянуло его к ней, хотя это, конечно, просто совпадение. Могила была засыпана снегом, так сразу не поймешь, ходит ли к ней кто-то или нет, но пробираться пришлось по колено в сугробе. Наружу торчал край желтой ограды. На белом камне лежала тяжелая белая шапка. На памятнике не было фотографии, только портрет, на котором Таня не очень-то была на себя похожа: щеки слишком пухлые, а глаза взрослые, даже стариковские. И надпись: «Прости, что не спасли».

Вот так, думал Егор, вина пришла встретиться с чьей-то чужой виной. Он смахнул перчаткой снег, попытался уложить сверху букет, но розы рассыпались и провалились в сугроб. Егору стало обидно, что никто не увидит цветов и не будет знать, что к Тане приходили. Хотя зачем им знать? Ты меня тоже прости, сказал он слишком взрослому портрету, и самого аж передернуло от пошлости. С какой стати он чувствует себя виноватым в том, что сделал Каргаев? Сам он такого отца не выбирал и ни на что не мог повлиять.

Правда не мог? А если бы был внимательнее, если бы замечал настораживающие мелочи вроде того, что папа намывал мальчишек в душе, или если бы ездил с ним на дачу чаще, просто не давал бы возможности остаться одному… Дети доверяют родителям, а ведь большинство случаев насилия происходят именно внутри семьи. Заметь он раньше, что с отцом что-то не так, забил бы тревогу, спас бы хоть пару жизней. А он был как второстепенный персонаж, которого все зрители считают неуместным и бестолковым. Но гонорар уже выплачен, и актер обязан оставаться в кадре до конца.

Не виноват, но причастен.

Материя этой истории уже не обошлась без него, или без Ленки, или без мамы. Свою роль наверняка сыграли и дед, и прадед-энкавэдэшник. Наверняка, если потянуть за ниточки, можно распутать эту паутину насилия, которая где-то берет начало.

Егор достал телефон, снял с правой руки перчатку и открыл инстаграм[7]. Дима Дубовицкий выложил в сторис фотку ИКЕИ и написал: «Вас волнует, что ИКЕА уйдет? Серьезно?»

Привет, написал Егор, меня зовут Егор. Моя фамилия Тимошков, но раньше была — Каргаев. Я сын Михаила Каргаева.

Он думал, надо ли писать что-то еще, и вылезло тупое про «Не забудь call to action», поэтому Егор добавил: «Мы сейчас в одном городе. Давай встретимся?» Подождал, не ответит ли Дима сразу, но сообщение оставалось непрочитанным.

Перед тем как уехать с кладбища, Егор достал одну упавшую в снег розу и положил ее на памятник. Знаешь, Таня, отчасти тебе даже повезло. Все, что с тобой случилось, — кошмарно, но ты умирала не так долго, как некоторые другие жертвы. Двух мальчиков он держал в подполе под гаражом все лето, а убил только в конце августа, когда Егору пора было возвращаться в школу. Каргаев искренне считал себя хорошим отцом, а перед учебным годом надо было ездить по магазинам, закупать канцелярку и форму, на дачу уже не накатаешься, поэтому он отказался от своих гаражных радостей в пользу сына. И наверняка ведь считал, что обалденный родитель, а все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Егор помнил материалы дела, где упоминалось, что в подвале под гаражом Каргаев оборудовал небольшую жилую комнату с вентиляцией и даже электричеством. Туалета не было, только ведро в углу за занавеской. Очень похоже на то, как была устроена бетонная тюрьма скопинского маньяка. Тот держал в плену, насиловал, бил, морил голодом, а в прошлом году его взяли и выпустили, и теперь он живет себе свою жизнь дальше, дает интервью Собчак. То есть, если бы Каргаев тогда не убивал своих жертв, а только насиловал и держал в плену, его бы тоже выпустили через семнадцать лет?

Сильнее всего Егора мучил вопрос, думали ли жертвы отца, что у них есть шанс спастись. Он приходил к ним каждый день и обещал, что отпустит, что осталось потерпеть чуть-чуть, надо только слушаться. Это чудовищно, Таня, но тебе повезло бояться всего несколько часов, а не жить надеждой несколько месяцев.

Дима прочитал сообщение и не ответил.

2

Дома мама торжественно накрыла ужин, положила на стол красивые салфетки, поставила бутылку вина и бокалы. Не надо было так из-за меня стараться, сказал Егор. А это не из-за тебя, ответила мама, поглядывая в сторону Павла, вообще считаю, что для таких вещей повод не нужен. Вот ты заметил, как мы все делаем на бегу, в спешке? Набиваем рот и даже не чувствуем вкус, никогда не останавливаемся и не думаем, как вокруг красиво. А я теперь так жить не хочу. Сколько мне осталось? Я даже на дачу приезжаю, знаешь, сажусь вот так и просто дышу полной грудью.

Егор спросил, что стало с гаражным подполом. Засыпали?

Зачем засыпали? Я там банки держу. А ты что сегодня целый день делал? Я думала, ты приехал со мной время провести.

Он не стал признаваться ей, что ездил на кладбище, вместо этого наврал что-то про школьных друзей.

Напиши Эле, посоветовала мама и тут же объяснила Павлу, что Эля — бывшая девочка Егора, еще со школы. Как субтитры для глухих на «Нетфликсе», подумал Егор.

Зачем?

Как зачем? Тебе совсем не интересно, как она сейчас, кем работает, где живет? Я, кстати, тебе не рассказывала? Я ее на прошлой неделе видела в магазине. Она меня не узнала, я ей: «Здравствуй, Эля», а она не ответила.

Курица суховата, сказал Павел.

Она тебя узнала, мам, просто проигнорировала. Эля повела себя как последняя дрянь тогда.

Егор сказал бы «сука», но при маме не хотелось.

Какая дрянь, Егор? Вам по шестнадцать лет было, первая любовь, мексиканские страсти. А ты ей напиши, вдруг она еще не замужем?

Я улетаю через две недели, забыла?

Вот и не улетел бы.

Ближе к двенадцати ответил Дима. Написал: «Давай».

Четырнадцатое

1

Егор страшно пожалел, что написал Диме и договорился о встрече. Он тысячу раз передумывал, открывал мессенджер, чтобы слиться, перенести, извиниться и соврать, что заболел, но в последний момент менял решение. Пройдет две недели, и его уже не будет в стране. А еще после переезда он перестанет следить за оставшимися в соцсетях, окончательно отрежет себя от своего прошлого и отпустит его, как отпускают покойников. Но для этого нужно разобраться с Димой Дубовицким и получить его прощение. Если этого не сделать, он улетит с дырой внутри, которую невозможно будет заполнить ничем.

Но все же Егор не знал, о чем они будут говорить, и до кончиков пальцев боялся этой встречи. Постоянно проверял телефон, надеясь, что Дима сольется первым. Сперва он хотел проехать до места на автобусе, но обнаружил, что тут, в отличие от Москвы, карта не показывает, где находится транспорт и когда он придет. Мороз поджимал. Егор обратился к женщине на остановке. Простите, сказал он, а как понять, когда приедет автобус? Но женщина посмотрела на него, как на идиота, и показала на место прямо перед ними: он придет вот сюда.

Наконец автобус появился. Билетик оказался счастливым, но Егор его не съел, а положил в карман. Это не помогло: наверное, он перепутал маршрут, потому что приехал куда-то не туда. Казалось, город наказывает его за долгое отсутствие и за желание вырваться.

К счастью, Дима тоже опаздывал, и когда Егор появился в кафе, его еще не было. В будний день заведение пустовало. Тут наливали только кофе, чай и предлагали выбор из трех булок и двух тортиков. Егор заказал двойной американо и достал телефон. В рабочих чатах суетились, потому что многие тоже уезжали. Нам надо заново отстраивать все процессы, писала менеджерка Алина уже в третий раз за неделю. Все соглашались: да, надо, очень надо, потому что все хотят денег и никто не хочет прямо сейчас искать новую работу, но все равно больше всего париться будет начальство. Давайте, написал он, все устаканится, и мы возьмемся за процессы. Пускай пока все повисит на соплях, а потом разберемся.

Ты Каргаев?

Егор давно не относил эту фамилию к себе, но на ее звук, на вот это лязгающее сочетание «г» и «р» поднял голову. С первого взгляда Дима показался ему ненормально, по-византийски, иконописно красивым. У него было гладкое лицо и длинное тело, упакованное в джинсы и черный свитер. Егору было интересно, есть у него татуировки или нет, но пирсинга на заметных местах не было.

Он встал и протянул руку, и Дима пожал эту руку, хотя Егор заметил секундную заминку. Может, Дима тоже волновался, хотел слиться перед самой встречей и жалел, что согласился, но потом что-то победило — любопытство, например. Или он просто не привык откатывать назад свои решения. Егор таким всегда завидовал.

В Диме чувствовалась фундаментальность, и в его рукопожатии тоже. Рукопожатие не сомневалось. Оно было теплым и почти дружеским. Дима заказал себе раф и отвлекся на телефон, отчего Егор почувствовал себя лишним.

— Ты действительно сын педофила Каргаева? — спросил он наконец, отложив телефон, и Егору немедленно захотелось, чтобы Дима снова его взял.

Да, правда. Еще я знал твоего брата.

Откуда?

Мы с ним ходили в одну секцию по плаванию.

Это животное увезло его прямо из бассейна. Андрей же доверчивый был, капец. Тем более, это же не чужой дядька, это тренер.

Егор молчал. Ему казалось, что Дима на него нападает.

Мы как думаем, продолжил тот, положив локти на стол. Малой вышел из бассейна, и тут твой папаша, типа, садись, подброшу. Андрюха сел, а дальше мы реально даже представлять себе боимся, что было. Он его сразу повез на эту свою дачу?

От Егора ждали ответа, которого он не мог дать.

Я не знаю. Меня там не было.

Диме принесли раф — белый, с пышной, как будто пивной, пеной, на которую кто-то насыпал сердечко из молотой корицы. Он без сожаления разломал его чайной ложкой, потом облизнул ложку и отложил на салфетку. Кофе Егора почти остыл, и горечи в нем оставалось больше, чем вкуса.

Ты видел, как его откапывали? Как тело доставали? Сколько тебе тогда было, двадцать?

Шестнадцать. Нет, не видел, только черный мешок.

Опознать, конечно, невозможно, только по клочкам одежды и кроссовкам. Мама до сих пор не верит, что это Андрей, ее ничего не убеждает, ни одежда, ни ДНК, ни очки. Одежда частично разложилась, а синтетика держалась. Очкам вообще хоть бы хны.

Дима говорил больше, чем ожидал Егор. Он-то рассчитывал, что мяч будет в основном на его стороне, заготовил речь — даже несколько, — но Дубовицкий болтал и болтал, как человек, которого волной отнесло от берега, и теперь он вынужден грести уже не для того, чтобы выйти на сушу, а чтобы просто не отнесло дальше в море, где надежды уже не останется.

— Почему ты ничего не делал? Вот что мне интересно.

— С чем?

— Со своим отцом. Как такая мразь, как он, женился, семью завел, и ведь мать твоя с ним не развелась… До сих пор, ведь так?

Егор следил за оставшимися, и ему не приходило в голову, что кто-то мог следить и за ним. Маму хотелось защитить и одновременно — как-то отделиться от нее, оправдаться за ее поведение, сказать, что он к этому не имеет никакого отношения.

Мама не верит, что он это сделал. Это ее защитный механизм. Мне кажется, если она признает, что Каргаев педофил и убийца, ей останется только в окно выйти.

Гомик еще, добавил Дима.

Что?

Еще гомик, он же только по мальчикам был. Кроме Тани, его жертвы были только мальчиками. К тебе он приставал?

Все хотят знать, сказал Егор и глотнул американо, нет, никогда ничего такого. Он вообще-то как отец был ничего. Я долго не верил, что он на такое способен, честно.

Во как, сказал Дима резко. Подозвал официантку и заказал медовик. Мне тоже, попросил Егор, совершенно растерянный из-за напора. Разговор съехал куда-то в кювет, перевернулся и лежал колесами кверху, беспомощный, но готовый вот-вот взорваться. Они замолчали, давая друг другу передышку.

То есть, ты считаешь, что твой папаша был отличным человеком?

Дима ел медовик не как обычные люди, сверху вниз. Он сначала отковыривал верхний слой, обнажая кремовую начинку, потом принимался за следующий. Сколько там слоев у медовика? Двенадцать, не меньше.

Я такого не говорил, что он был отличным человеком. Просто сказал, что ни о чем не подозревал, потому что отцом он был ничего таким. Не бухал, не пиздил нас, не измывался.

Ну, я рад, что у тебя был ничего себе отец. У нас с Андрюхой такого не было.

Дима посмотрел в окно, держа на вилке сложенный несколько раз слой медовика.

Странно это все. На фига пришел, не понимаю. Я даже обрадовался, когда ты написал. Наверное, я еще тогда ждал, что вы как-то проявитесь, дадите о себе знать, а вы исчезли — только мать твоя приходила на суд. Я тебя даже во «ВКонтакте» нашел, но ты сразу свой профиль удалил, не прочитал мое сообщение.

На меня тогда много хейта сыпалось, и я удалился. А потом мы вообще из города уехали, потому что на меня напали рядом с подъездом и отпиздили.

Ожидаемо, сказал Дима. Он неприятный, подумал Егор, и хуже всего то, что он реально выглядит как святой и говорит очень спокойно, независимо от того, какие гадости произносит. При этом в нем есть что-то скользкое, ядовитое, как будто он пришел, заранее готовясь атаковать.

Ожидаемо, что меня отпиздили?

Это тоже. Приятно слышать, что вы там не жили свою лучшую жизнь.

Егор обалдел. В какой момент их странного диалога Дима решил вдруг, что он жил свою лучшую жизнь? Потому что он сказал, что Каргаев не был отвратительным отцом и никто из них не подозревал в нем педофила? Или потому, что удалил все аккаунты в соцсетях и свалил с матерью в ближайший Зажопинск, чтобы их не нашли? Чему из этого можно позавидовать?

Ни фига мы не жили свою лучшую жизнь, сказал Егор, отодвигая от себя медовик. Мама корячилась уборщицей, пока я учился в какой-то срани и пытался нам что-то заработать. У меня до сих пор ни хрена не получается в отношениях, потому что больше всего на свете я боюсь, что начну встречаться с девушкой, она забеременеет, и меня переклинит. Или что отца выпустят и он придет к нам в дом, как будто так и надо, и мать снова будет с ним жить.

А его выпустят? Дима напрягся.

Не должны. Надеюсь, что нет. Но это же фобия, у нее нет логики. Я до усрачки до сих пор боюсь, что кто-то узнает, как тогда, когда нам мазали дверь говном, пытались ворваться в квартиру, когда меня выдавили из школы.

А ты мне на фига это рассказываешь? Чтобы я тебя пожалел?

Почему сразу «пожалел»? Просто объясняю, как моя жизнь сложилась.

Мне это должно быть интересно?

Егор споткнулся. Когда-то очень давно Эля сказала, что на месте Егора ее волновали бы жертвы. Он тогда взвился до небес. Его жизнь рушилась, все, что он любил, к чему был привязан, шло прахом, от прежней жизни ничего не осталось, жизненных сил внутри плескалось на донышке, их не хватало на жертв, самому бы выкарабкаться. Но вот он выкарабкался, окреп, вернул себе какую-никакую нормальность и заинтересовался оставшимися. А теперь сидел и рассказывал о себе — человеку, чьего брата изнасиловал и убил его отец. Доказывал, что он не такой, как Каргаев, что он хороший, вот даже фамилию сменил и никогда не писал отцу, не ходил на свидания. Он ведь не виноват, он сам был ребенком, он никогда не выбирал себе отца. Но как-то так выходило, что эта история снова была про него, снова он доказывал всему миру, какой он несчастный, чтобы его пожалели и подарили «кармическое прощение», как выражался Шамиль.

Вообще не должно быть, сказал Егор, когда Дима вернулся из туалета. Они как-то одновременно помягчели. Пауза пошла им на пользу. Можно я спрошу, как у тебя все сложилось после смерти Андрея?

Ты же слышал подкаст.

Ты там в основном про маму говорил и о том, что отец спился, а про себя почти ничего.

А про меня почти ничего и нет, пожал плечами Дима. Я это не пережевываю все десять лет. Мама так и живет Андреем, ждет, когда он вернется, ни разу даже на могилу не пришла, потому что говорит, что там не он лежит. Я зацикливаться не хочу, у меня своя жизнь, семья, я ее на паузу ставить не буду из-за того, что когда-то потерял брата. Ну да, трагедия, но что теперь. Я могу только не быть говноотцом своей дочке и никуда не отпускать ее одну лет до двадцати. Вот и все.

Дима больше не нападал, сидел и рассматривал крошки на блюдце. Егор доел медовик, облизал вилку. Он тоже больше не спешил, не задыхался от острого, неуместного желания, чтобы его пожалели и отпустили грехи, настоящие и вымышленные.

Зачем ты реально хотел встретиться, спросил Дима.

Мне друг как-то сказал, что надо получить кармическое прощение, чтобы жить дальше.

Бред какой-то, нафига тебе мое прощение?

Я думал, что, если ты мне в глаза скажешь: «Егор, все норм, я тебя прощаю», мне как-то легче на душе будет.

А я взял и не стал делать тебе легче.

Типа того.

Дима встал, снял с вешалки пуховик, натянул шапку, но застегиваться не стал. Наверное, приехал на машине.

Соберись уже как-то сам, Егор, идиотская идея перекладывать на всех вокруг ответственность за свою жизнь. Хочешь, чтобы стало легче, — не будь говном и займись уже делом.

Он ушел, унося с собой свое кармическое прощение, которое отдаст кому-то другому.

2

Следующие полчаса прошли на автопилоте. Позвонила мама, попросила купить апельсинов и чего-нибудь к чаю. Егор зашел в супермаркет рядом с домом, взял тележку — хотя для апельсинов и печенья подошла бы и корзинка.

Дима его оглушил, выбил из колеи, сломал его планы и выбросил их на свалку. Теперь, понимал Егор, никакой свободы, никакого отпущения грехов, в которых он не виноват, но все же — Дима вел себя так, как будто Егор был немножко, но все-таки виноват. И пока он об этом думал, он столкнулся тележкой с Элей.

Он узнал ее сразу — ему показалось, что она не очень изменилась, только отрастила волосы и покрасила их в густой красный цвет. Ей шло. В тележке сидел раздутый от пуховика ребенок с темными сливовыми глазами. Егор смотрел на Элю и пытался вспомнить обиду на нее, но не мог. Вместо этого обрадовался, потянулся к ней, как к родной, стараясь не задеть ребенка даже рукавом. И Эля тоже обрадовалась, обняла его, обхватила рукой за шею, и от этого знакомого жеста у Егора побежали мурашки по позвоночнику. Ну ничего себе, даже не знала, что ты тут живешь, думала, ты в Москве. А я не живу, маму приехал навестить, а ты тут — с мужем? Не! В этом легкомысленном, смешливом «не!» чувствовалась какая-то неожиданная сила, уверенность, которая тогда, в шестнадцатилетней Эле, только проклевывалась, а теперь вылезла и расцвела.

Эля позвала его к себе. Пошли! Ты, значит, улетаешь скоро, хоть посидим!

Ну, если я тебя не отвлеку.

Не отвлечешь, не парься.

Он занес маме апельсины и пачку печенья. Одну оставил себе, чтобы им с Элей было к чаю. А ты куда это собрался? Мам, мы с Элей случайно столкнулись в супермаркете, пойдем посидим. Мама обрадовалась. Идите, идите, давай я тебе конфеты еще дам. Мам, не надо конфеты.

В ее квартире теперь совсем по-другому пахло, не сиренью, но чем, он не мог определить. Плотный такой домашний запах, и новая мебель. Все вокруг белое, икеевское, и желтый текстиль. Эля заваривала крепкий чай в стеклянном чайнике, а ребенок сидел на полу, на ковре в виде цветных пазлов, и стучал пластиковыми пирамидками. Дома Эля носила теплый фланелевый костюм, и Егор на секунду зачем-то представил себе, что они женаты, а на полу сидит их общий ребенок. Хотя на ребенка он старался не смотреть, как будто вместо него был вырезанный трафарет.

Не случись всей этой истории, они могли бы и дальше встречаться, потом пожениться, потом вместе переехать в Москву или остаться тут, учиться, работать. А Каргаев бы старел с ними в соседнем доме, возился бы с внуками, третировал бы маму, но мягко, так что она была бы только рада. Уговаривал бы их с Элей приехать на дачу, чтобы дети хоть по травке побегали, на свежем воздухе погуляли, а то что все этот город, там такой воздух, хоть топор вешай. Они съездили бы туда разок, а потом искали бы отговорки, и отец делал бы вид, что расстроен, а на самом деле у него оставалась бы его дача. И его гараж.

— Подвис? О чем задумался?

— Представил нас женатыми.

Ой не, засмеялась Эля, подхватила на руки ребенка, усадила себе на колени, вот это ужас был бы.

Почему это?

Ты, Егор, не умеешь в брак, и я не умею. Я сейчас представить себе не могу, чтобы с мужиком под одной крышей жила.

А с девушкой?

С девушкой еще куда ни шло, но все равно лучше одной. Я животное территориальное, мне важно, чтобы вокруг все до последнего клочка было моим.

А я почему, по-твоему, не умею?

Ты же до сих пор не женат?

Так мне всего двадцать шесть.

Самое время. Часики-то тикают. А если серьезно, Егор, ты все время был только о себе. Мы когда встречались, я все никак не могла понять, что не так: ты вроде эмпатичный и всегда спрашивал у меня, как дела, но все разговоры все равно сводились к твоим проблемам.

Егор обиделся, но ненадолго. Эля выглядела очень живой, веселой, а ребенок хватался за ее пальцы, и за скатерть, и за чашку. Они обсудили Москву и последние новости, ужаснулись, помолчали, Эля налила чай и открыла печенье, а ребенку вручила банан. Он стискивал его, и банановое пюре выдавливалось между пальцами. Не самое аппетитное зрелище, но не ужас-ужас.

У Эли не было мужа — не в смысле сейчас, а вообще не было. После того как Егор уехал, она в институте уже познакомилась с парнем, встречалась с ним два года и после этого решила, что все, никаких больше серьезных отношений. Нет, никакой жести не было, он меня не бил, ничего такого, просто это, ну, равно что все время жить на одной гречке. Даже если очень любишь гречку, невозможно только ею питаться, иногда хочется геркулес или вообще манго.

Потом разговор все равно съехал на грустное. Эля рассказала, что мама умерла три года назад от рака крови, сгорела за полгода, тяжело уходила.

Как ты сам сейчас, спросила она. Что было после того, как вы уехали?

Ты же не хочешь слушать.

Почему это?

Сама говоришь, что я все время в наших отношениях одеяло на себя перетягивал.

Господи, Егор, да какие отношения, нам было по шестнадцать.

Для меня все серьезно было.

Для меня тоже. Не обижайся, мне правда интересно.

Егор рассказал, что сменил фамилию и сразу после колледжа переехал в Москву. Потом выпил еще чая и зачем-то рассказал Эле про маму с Пашей, про пьяный свой разговор с Шамилем и про то, что мама в том самом гараже держит банки с огурцами. А еще — про то, как он наблюдает за оставшимися и как встречался только что с Димой, чтобы попросить прощения, но так его и не получил. Пока он говорил, Эля прижала ребенка к себе и как-то ощетинилась, лицо у нее вытянулось и заострилось.

Вот знаешь, вдруг сказала она, почему Каргаев на суде сидел в клетке?

Егор удивился: это тут при чем?

Я тогда об этом не думала, а теперь, когда у меня Милка, понимаю. Если бы его не посадили за решетку, его бы родители голыми руками убили. Я не шучу сейчас, не преувеличиваю. Видел в «Рассказе служанки» серию, где насильника живьем разрывают? Вот тут та же история была бы.

Ты сейчас мне как будто что-то доказываешь, или тебе кажется, что я с тобой спорю.

Я когда вспоминаю, у меня мурашки от злости бегут. Я так жалею, что отменили смертную казнь, что его не поджарят на электрическом стуле.

На стуле никогда не поджаривали в Союзе, только расстреливали.

Да пофиг! Мне кажется, тогда, в шестнадцать, до меня реально просто не доходил весь этот ужас, я не могла его переварить. Зато мама не находила себе места, говорила, что никак не может выбросить этот кошмар из головы.

Она просила тебя перестать со мной общаться?

Какая теперь разница? Это десять лет назад было.

Интересно. От меня тогда все отвернулись, вот буквально все, я один в этом всем барахтался.

— Вот опять ты это делаешь! — раздраженно сказала она.

Мила заволновалась. Егор хотел попросить Элю не кричать, чтобы не пугать ребенка, но тут же передумал. Это не его дочь, Эле виднее, что делать. Тем более Мила быстро успокоилась. А Эля напряглась, цокнула языком, резко отвернулась, потом снова посмотрела на него.

Что я делаю?

Опять все переводишь на себя! В точности как тогда: я-я-я, мне-мне-мне плохо…

Все люди говорят и думают о себе, мне что теперь, местоимение не использовать?

А ты попробуй! Хоть раз попробуй переключить внимание с себя на кого-то еще. Я тебе еще тогда говорила: подумай о жертвах, об их семьях, о том, как их жизнь уничтожена!

Элина шея шла красными пятнами, а сама Эля сжимала обеими руками чашку с чаем и смотрела на Егора так, как будто видела в нем черты педофила. Внутри закипало. Столько лет он пытался отделаться от этого наследия, отсекал от себя по кусочку, выстраивал другую личность, которую не стыдно показать людям, и все равно все видят в нем только продолжение отца. Это не налет на коже, который можно содрать и смыть, это в самом мясе, в костях…

А моя жизнь не уничтожена, Эль?! Что мне нужно сделать, чтобы эти семьи меня простили? Простили — на минуточку! — за преступления, которых я не совершал! На пузе перед ними ползать?

Почему я кричу, подумал Егор, с чего вдруг завелся. Надо успокоиться.

А на хрена им тебя прощать, Егор? С какой стати? Чтобы тебе, бедному, дышалось легче?

Хорошо, он хлопнул по столу, и чай из его чашки пролился на скатерть, а ребенок испуганно затих, хорошо, что ты предлагаешь мне сделать? Что я могу сделать, чтобы скинуть это с себя? Чтобы перестать уже себя грызть?

Ты неправильно задаешь вопрос, Егор. Надо так: «Что я могу сделать, чтобы это больше никогда не повторилось»?

Что — это? Изнасилования детей?

Да хотя бы чтобы в твоей лично семье такого не повторилось. Чтобы никто из Каргаевых не становился причиной смерти чьих-то детей, чтобы на нем, на твоем папаше, это закончилось. Вот представь, если он вдруг выйдет из тюрьмы.

У него пожизненное.

А ты представь, что его амнистировали или что он сбежал. Короче, он является к тебе домой, и такой: сыночек, я все осознал, раскаиваюсь. Что ты будешь делать?

Эля смотрела на него, ввинчивалась, буравила его взглядом до самого затылка. А он глядел на нее, пытаясь угадать, что она хочет услышать. Эля ведь даже не подозревала, сколько раз он представлял себе возвращение Каргаева, как часто ему это снилось.

Эля заговорила медленно-медленно.

Если ты будешь знать, что он пойдет и снова будет насиловать детей, ты возьмешь ружье и выстрелишь в него?

Господи, Эля, какое ружье? Где я его возьму? Я даже не умею стрелять!

Это же гипотетическая ситуация, чего ты взъелся. Послушай себя, ты даже сказать не можешь.

Что за бредятина, Эль?

Нет, не бредятина. Он все еще твой отец, и ты все еще от него не отказался. Твоя мамаша до сих пор ему посылки на зону шлет. Ты, может, так не делаешь, но он все еще сидит где-то у тебя во внутренностях.

— Да пошла ты! — вдруг сорвался Егор, но сдержался, не выматерился, потому что ребенок все же. Встал, вышел в коридор, стал нервно пихать ногу в ботинок, открыл шкаф, куда Эля повесила его пуховик, но развернулся, стряхнул с ноги ботинок и вернулся в кухню.

Эля вытирала салфеткой Милины руки, счищая банановое пюре.

— Какое ты вообще имеешь право меня отчитывать? Какого хрена мы увиделись спустя десять лет после того, как ты меня кинула, и теперь ты мне тычешь в рожу этим ружьем?

Внутри него разливалось горючее. Кто-то вставил в основание шеи пистолет с бензином или дизелем и начал заливать — полный бак, пожалуйста. Одна спичка, искра — и он разлетится на тысячу маленьких мясистых кусочков.

— Не я тебя кинула, а ты меня. Ты в очередной раз разобиделся на то, что я упомянула жертв, и гордо хлопнул дверью.

— Потому что мне нужна была поддержка!

— Егор, еще одно «я», «мне», «меня», и вали уже.

Я не знаю, что я могу сделать, сказал Егор. Тупо не знаю, Эль.

Ты в курсе про эпигенетическую память? Люди, чьи предки пережили голод, тянут его за собой. Толстеют, потому что не могут перестать есть, или закармливают детей. Эта память будет сидеть и в тебе, всегда, всегда, и только ты можешь решить, как тебе дальше ею распорядиться. Поэтому возьми уже наконец это ебучее гипотетическое ружье и выстрели в своего ебучего гипотетического отца, который сбежал с зоны.

Егор дышал. Он весь стал дыханием, а руки его тяжелели от гладкого приклада. Пахло металлом. Он никогда не держал в руках оружие. Даже воображаемое, оно ощущалось чем-то отвратительным. Но Эля была права. Михаил Каргаев обитал внутри него, незаметный, но влиятельный, как вирус, как раковые метастазы. Эта страшная часть их семьи, такая же, как прадед из НКВД, повсюду следовала за ним, не давала жить нормальной жизнью.

Окей, сказал Егор, и внутри у него все сжалось, а снаружи запахло тем самым бензином. Я не буду ни в кого стрелять, даже из гипотетического ружья. Но я его остановлю. Если случится так, что он выйдет с зоны, я сделаю все, чтобы он больше никому не причинил вреда. И тогда на нем все оборвется.

Тогда, сказала Эля, держа Милку одной рукой, все, грехи отпущены. Иди с миром, сын мой. Но сначала поправь носочек.

Она показала глазами на сползший с ноги ребенка носок.

Егор поправил.

3

Егор Тимошков

5 минут назад

Меня зовут Егор Тимошков. Десять лет назад я сменил фамилию, потому что не хотел больше носить отцовскую — Каргаев. Я сын серийного убийцы, которого еще называют сибирским Гейси. Того самого, который изнасиловал и убил пятерых детей, но это только те преступления, что доказаны. Возможно, их было больше. Возможно, есть те, кого он не убил, но совращал или насиловал. Не все готовы об этом говорить. Я вас понимаю, я сам молчал десять лет и очень боялся, что кто-нибудь обо всем узнает.

За эти десять лет я понял одну штуку. Невозможно прожить жизнь, притворяясь, что какой-то важной ее части никогда не было. Я выдумывал легенды про свое детство, говорил, что рос без отца или что родители развелись, когда я был совсем маленьким. Всем, кому я рассказывал правду (а таких было немного), я хотел доказать, что ни в чем не виноват, что я тоже пострадавшая сторона.

Один мой друг сказал, что я очень люблю жалеть себя. А еще — что жертвы в этой истории гораздо важнее. Согласен. В интернете сотни интервью с людьми, выжившими в немецких лагерях, и ни одного — с родственниками тех, кто носил форму. Но я бы почитал, если честно, просто чтобы узнать, как они с этим живут, как они выстроили свою жизнь так, чтобы оборвать цепочку насилия. В моем случае она началась намного раньше, чем родился мой отец.

Я решил начать с правды. С того, что буду открыто говорить, кто я такой и кто мой отец. Потому что я больше не хочу его бояться. Помните, что говорил Дамблдор? Страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит.

А еще вот что я буду говорить открыто.

Я ненавижу его, я презираю его и сделаю все, что от меня зависит, чтобы не быть похожим на него ни в чем.

Сентябрь 2022 года

1

В Ереване говорят обо всем, кроме. В кафе рядом с площадью Революции почти не услышишь армянской речи — повсюду русские. Обсуждают музеи. Обсуждают жару. Обсуждают другие страны. Сравнивают Ереван и Тбилиси, как будто полжизни прожили и там и там. Егору видится в этом какое-то неприятное неуважение к городу.

Он занимает самый дальний столик. Официант подходит быстро. Говорит по-русски. Егор на кривом армянском заказывает пиво и кусочек пиццы. Официант улыбается, но как-то неопределенно: то ли ему приятно, то ли смешно.

Егор слушает. Первые несколько часов Ереван его оглушает. Он приезжает сюда не чаще раза в месяц, потому что дорога от крошечного городка на севере Армении до столицы занимает два с половиной часа. Общественное такси, в которое набивается семь человек, стоит по две тысячи драм с каждого. В основном так путешествуют местные, потому что для понаехавших комфорт сомнительный, но Егору нравится. Нравится, когда его с двух сторон стискивают незнакомые люди, нравится, когда автомобиль сотрясается, съезжая с асфальта на грунтовку, нравится, когда пускают по кругу купленную в Апаране свежую лепешку и каждый отрывает себе по кусочку. В этом есть что-то древнее, какой-то ритуал, где ты не боишься ошибиться, потому что знал правила задолго до своего рождения. Что может быть правильнее, чем разламывание хлеба?

В эти часы Егор испытывает счастье. Это чувство спаянности и одновременно невидимости, которая всегда сопровождает слияние, сводит его с ума. Нравится ему и сама дорога: тоннель под Базумским хребтом и тот момент, когда из буйной лорийской зелени выныриваешь в сухой жилистый камень. Он, выросший в Сибири, никогда не видел столько гор.

В Ереване страшная жара, так что двигаться можно только перебежками: от пулпулака с такой холодной водой, что зубы ломит, до аптеки, от аптеки до магазина, от магазина — до кафе. Каждая перебежка успевает сжечь один слой кожи, но, на счастье, под ним обнаруживается еще один. Зато внутри кафе ждут прохлада и пиво.

Егор надеется, что Олеся не придет, но еще сильнее его сжирает любопытство. Сколько ей было, когда они познакомились? Двадцать шесть. Значит, сейчас тридцать шесть. Он тогда ей столько всего наболтал. Она что-то из этого помнит?

Хоть бы она не пришла. Забыла, замоталась, предпочла их встрече какую-нибудь другую. Егор выпивает пиво слишком быстро, поэтому и ведет его тут же, но он все равно заказывает вторую кружку. Пена, которую не стали сливать, горькая, плотная. Он не начинает пить, потому что хочет, чтобы Олеся подумала, что это его первая кружка.

2

Она возникает в дверях. Еще в первую случайную встречу его удивило, как коротко она постриглась. Тогда, в Сибири, у нее коса была до пояса. Но так даже лучше, лицо сразу свежее и моложе. Хотя и его представления о «моложе» сдвинулись с тех пор. Когда тебе шестнадцать, двадцатишестилетняя Олеся — откуда-то из другой вселенной, с планеты учительниц английского, старших сестер и липких подростковых фантазий. А сейчас, тридцатишестилетняя, она как будто своя.

Олеся двигается к его столику. У нее маленькая сумочка на плече, которая болтается туда-сюда и так и напрашивается, чтобы ее привязали. Она идет, немного откинув голову назад, как будто за ней тянется призрак длинных волос. Замирает перед его столиком на минутку — ждет, встанет он ее обнять или нет. Егор не встает, только как-то нелепо приподнимает жопу над стулом. Олеся загорелая, сухая, без украшений и без макияжа. Под майкой нет лифчика, и он видит карандашные эскизы ее сосков.

Прости, пожалуйста, что тогда даже не присели. Я на самолет опаздывала, но очень хотела с тобой поговорить. Я тебя во сне недавно видела и вообще часто вспоминаю. А потом на вернисаже смотрю — ты. Ну ни фига себе, думаю, вот тебе и мысли материальны.

Ее много. Его облепляют ее слова и полувопросы, как желтые демонические печати из аниме. Она бродит по границе его личного пространства, словно акула, которая плавает вокруг человека в клетке.

«Тогда даже не присели»… Вот он, пугающий прыжок в пучины прошлого из размеренного предсказуемого настоящего. Они столкнулись в прошлый его приезд в Ереване на вернисаже, когда Олеся шла между коврами и резными деревянными шахматами. Егор узнал ее сразу, а она его — нет, потому что между шестнадцатью и двадцатью шестью пролегает пропасть и отрастает борода.

Олеся же? Это Егор Каргаев. Он не спрашивает, помнит ли она его, потому что уверен: помнит. Ты мне снился недавно, прикинь, говорит она, хватаясь за его руки. Егор, невероятно. Я бегу на самолет сейчас, но я хочу увидеться, очень. У тебя есть армянский номер? Или к чему у тебя привязан телеграм?

Он неохотно делится с ней контактом.

Ты тут давно, спрашивает он и делает глоток пива. Она заказывает гранатовое вино — и жара ведь не смущает! Но ему приятно, что она присоединилась к алкоголю, а не стала брать чай или лимонад.

С сентября, как все, говорит Олеся. А ты?

С марта.

Он старается не уходить в высокомерие, но добавить это «как все» тоже хочется. Они обмениваются типичными эмигрантскими вопросами: ты один тут или с кем-то? На удаленке? А в каком районе живешь? Олеся удивляется, что Егор осел не в Ереване, а где-то у черта на куличках. У вас в Лори красиво, говорит она вежливо, я слышала, там глэмпинг есть.

Глэмпинг, мазафака.

Он не рассказывает ей, что там есть на самом деле. Не говорит про каньон Дзорагета, по отвесным скалам которого карабкаются белые козочки, молчит о руинах лорийской крепости, где в бывших банях сделали часовню. Не делится странной рыжей соседкой из Москвы, не то мальчиком, не то девочкой, которая кормит бродячих собак и почти уломала его взять одну себе. Не упоминает соседа — чудика среди местных, — который выращивает у себя руколу и держит в аквариуме аксолотлей («Совсем неприхотливые, и с чего все взяли, что их сложно содержать»).

Это все он оставит для себя.

3

Ты все еще журналистка, спрашивает Егор и смотрит на ее лицо сквозь донышко пивной кружки. Он знает, что в том, что случилось, виновата не Олеся, но того, кто виноват на самом деле, — не достать. Он сидит где-то там, за бетонными стенами, с охраной по всем сторонам света. И он никогда не покинет эти стены.

Уже лет пять как нет, отвечает Олеся. Как ты вообще? Как мама? Она пришла в себя?

Не пришла. Никто не пришел в себя, Олесь. Кроме сестры. Она как-то выкарабкалась.

Она крутит тонкую ножку, смотрит в глубь бокала.

Я нечестно тогда поступила.

Да. А я повелся, поверил тебе.

Я тебя не обманывала.

Ну, как не обманывала. Умалчивала, не договаривала, но лжи, как таковой, не было. Я же пацан совсем был, ты мне сказала: покажу комментарий, я успокоился. Я тогда не знал, что надо еще и контекст просить.

Я там больше не работаю. Я после той статьи и после твоего сообщения почти сразу уволилась.

А больше и не надо, Олесь. Одного раза вполне достаточно, чтобы кому-то жизнь испоганить.

В нем говорит пиво. Егор тащится от собственной прямолинейности и хохочет над собой одновременно. Мамкин смельчак.

Прости, Олесь, думал, что столько воды уже утекло, и мне будет нормально, а вот сейчас смотрю на тебя и ни фига мне не нормально, хотя я стараюсь.

Вы поддерживаете связь?

С кем?

С отцом.

Ему кажется, что Олеся лезет ему под кожу, как какие-нибудь муравьи из хоррора.

Не поддерживаем.

Мать звонила две недели назад, и этот звонок его совсем на уши поставил, потому что она твердила что-то о помиловании, но ничего конкретного. Пытался узнать у Ленки — та говорит, может, сбрендила уже, крышечка-то сейчас у всех неплотно держится.

Мы сейчас почему о нем снова говорим, спрашивает Егор.

Олеся достает телефон. Я тебе кое-что переслала сейчас в телегу. Голову сломала, пыталась решить, показывать тебе или нет.

Его телефон на беззвучном, только экран загорается. В предпросмотре — репост с новостного портала. Егор неохотно открывает телеграм, разворачивает сообщение. Там фото. На заголовок и текст он не обращает внимания — сейчас подобные новости повсюду. На репортажном снимке много пыльных людей в черных тюремных робах.

На третьего слева глянь, советует Олеся.

Третий слева седой, с обрюзгшим, отекшим лицом. Под этой маской прячется кто-то знакомый, Егор увеличивает снимок, вглядывается, и с каждым мгновением изображение становится все страшнее. Это как смотреть на полотно Стоунхэма «Руки сопротивляются ему». Егор запомнил название, потому что оно такое же страшное, как сама картина. У мужика просвечивает розовая кожа сквозь тонкие седые волоски, над правой бровью родимое пятно. У отца было родимое пятно? Да хрен его знает. Тогда он не был седым и волосы были гуще.

Я знаю репортера, который снимал, говорит Олеся. Говорит, это те, кого, типа, «помиловали». Ну, ты понимаешь.

Егор не понимает.

Педофилов не милуют — его голос звучит упрямо и как-то по-детски, будто он торгуется.

Так-то да, легко соглашается Олеся. Просто сейчас всегда есть обстоятельства. Хотя я правда понятия не имею, он это или нет. Я даже показывать тебе не собиралась.

— А зачем показала? — Егору хочется заказать еще пиво, но он сдерживается. Сцепляет руки перед собой. — Серьезно, Олесь, зачем ты мне показала?

Не знаю. Решила, что ты должен знать.

Ему жаль, что он не может откатить это знание назад. Оно бродит по его телу холодными липкими волнами, пока не укореняется где-то в основании шеи.

Но у Егора есть правило: он больше не бежит.

Спасибо, говорит он.

Благодарности

Самая любимая часть книги, та, за которую я всегда переживаю больше всего: вдруг кого-то забыла? В первую очередь я сейчас и всегда благодарю Я. З., которая остается моим серым кардиналом, но благодаря которой я решаюсь на самые свои отчаянные книжные эксперименты. Если бы не ты, не твоя поддержка, не было бы ни этой, ни какой другой книги.

Огромное спасибо Николаю Милову и адвокату Ирине Хруновой, которые помогали мне сделать книгу как можно более достоверной. Без вашей помощи я бы не справилась. Юля Петропавловская, спасибо, что направила меня в нужное русло и не дала совершить кучи ошибок. Тру-крайма королева Маша Погребняк, я безумно ценю наши разговоры на два часа о психологии серийных убийц и о том, как же людям справляться с виной за своих предков.

Мои самые крепкие объятия моей подруге Полине Парс, которая читала миллион и одну версию этой истории и все время говорила, что ей нравится.

Наконец, алмазы моего сердца, редакторы Таня Соловьева и Ася Шевченко, вы самые замечательные коллеги, и мне очень в кайф с вами работать!

Примечания

1

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

2

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

3

РПП — расстройство пищевого поведения. — Прим. ред.

4

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

5

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

6

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

7

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. — Прим. ред.

Content

Анастасия Максимова
Дети в гараже моего папы

Май 2012 года

Самый длинный день

1

2

3

4

5

6

Самая длинная ночь

Следующий день

1

2

3

День после

1

2

3

4

5

Ночь после

Еще один день

1

2

3

4

Еще одна ночь

Опять день

1

2

3

Утро

Дни спустя

Год спустя

Март 2022 года

Девятое

1

2

3

4

Двенадцатое

1

2

3

4

5

6

Тринадцатое

1

2

Четырнадцатое

1

2

3

Сентябрь 2022 года

1

2

3

Благодарности

Примечания