Алистер Маклин

Пушки острова Наварон

Романы

Alistair MacLean THE GUNS OF NAV ARONE

First published in Great Britain by Collins 1957

Copyright © HarperCollinsPublishers 1957

FORCE 10 FROM NAV ARONE

First published in Great Britain by Collins 1968

Copyright © HarperCollinsPublishers 1968

HMS ULYSSES

First published in Great Britain by Collins 1955

Copyright © HarperCollinsPublishers 1955

WHERE EAGLES DARE

First published in Great Britain by Collins 1967

Copyright © HarperCollinsPublishers 1967

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of these works All rights reserved

© HarperCollinsPublishers 1957

© HarperCollinsPublishers 1968

© HarperCollinsPublishers 1955

© HarperCollinsPublishers 1967

© В. В. Кузнецов (наследник), перевод, 1991

© Д. В. Попов, перевод, 2018

© Н. А. Цыркун, перевод, 1995

© Издание на русском языке, оформление

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

© Издательство Азбука®

⁂

Пушки острова Наварон

Глава 1

Прелюдия. Воскресенье, 1:00–9:00

Царапнув по ржавому гофрированному железу ангара, спичка зашипела и вспыхнула. Резкий звук и яркое пламя нарушили покой ночи, какая бывает лишь в пустыне. Мэллори проводил взглядом спрятанный в ладони огонек, который осветил зажатую в зубах полковника сигарету, коротко подстриженные усы и застывшее в напряжении лицо – лицо человека, превратившегося в слух. Спичка упала в песок и погасла, придавленная подошвой.

– Уже слышу шум моторов, – проронил авиатор. – Они на подходе. Приземлятся минут через пять, не позднее. Ветра нет, будут садиться на вторую полосу. Пошли, встретим их на командном пункте. – Полковник умолк, с насмешливым интересом посмотрев на Мэллори, но без тени улыбки добавил: – Умерьте свое любопытство, молодой человек. Нынче обстоятельства складываются для нас не слишком-то удачно. Вы получите ответ на все ваши вопросы, и, боюсь, очень скоро.

Круто повернувшись, полковник зашагал к смутно различимым на горизонте приземистым строениям.

Мэллори пожал плечами и двинулся не спеша следом, шагая в ногу с третьим офицером, рослым и плечистым. Тот шел вразвалку, словно утка. Чтобы выработать такую походку, надо прослужить на кораблях лет тридцать. Именно столько отдал флоту Дженсен. Но не походка была в нем главным. Интриги, обман, провокации и перевоплощения – вот что считал главным в жизни удачливый служака, шеф каирского отдела разведывательно-диверсионных операций капитан первого ранга британского королевского флота Дженсен, кавалер ордена «За боевые заслуги». Среди докеров портов Леванта, начиная от Александретты и кончая Александрией, он зарекомендовал себя как опасный смутьян. Имя его произносили с уважением и страхом. Участвуя в состязаниях на верблюдах, он обставлял погонщиков-бедуинов. Ни на одном восточном базаре вы не встретили бы другого столь правдоподобного нищего, выставляющего напоказ свои мерзкие язвы. Сегодня же он был самим собой – простым, грубоватым моряком, который нарядился во все белое. При свете звезд тускло мерцало золото галуна на фуражке и эполет.

Под ногами у них скрипел утрамбованный песок, потом каблуки застучали по бетону взлетно-посадочной полосы. Силуэт полковника стал едва различим.

Повернувшись к Дженсену, Мэллори со вздохом спросил:

– Что это все значит, сэр? Что за спешка, что за таинственность? И при чем тут я? Вчера меня вывезли с Крита, предупредив всего за восемь часов. Обещали месячный отпуск. А на самом деле…

– Действительно, что же на самом деле? – буркнул Дженсен.

– Черта с два, а не отпуск! – с досадой ответил Мэллори. – Даже выспаться не дали. Продержали несколько часов в штабе, зачем-то расспрашивали о моих восхождениях на вершины Южных Альп. Среди ночи подняли с постели, сказали, будто я должен встретиться с вами. Вместо этого какой-то придурок-шотландец долго возил меня по пустыне, орал пьяные песни, засыпая меня идиотскими вопросами.

– Я так и думал, что это будет один из самых удачных моих розыгрышей, – самодовольно произнес Дженсен. – Мне лично прогулка очень понравилась.

– Один из ваших… – Мэллори умолк, с ужасом вспомнив все, что наговорил пожилому шотландцу, капитану с бакенбардами, сидевшему за рулем. – Страшно виноват, сэр. Никак не думал, что это вы…

– Еще бы, – живо отозвался Дженсен. – Так и было задумано. Я хотел выяснить, тот ли вы человек, который мне нужен. Теперь я уверен, что тот. А с чего вы решили, что вам дадут отпуск? Часто сомневаются, что в нашей конторе люди в здравом уме, но даже нам не пришло бы в голову отправить гидроплан за младшим офицером затем лишь, чтобы тот смог развлечься в каирских борделях, – сухо закончил каперанг.

– И все же не понимаю…

– Терпение, приятель, терпение. Что тебе советовал наш почтенный полковник? Время беспредельно. Ждать, и ждать бесконечно – вот что такое Восток.

– Вдобавок всего четыре часа сна за трое суток, – сварливо сказал Мэллори. – Прилетели!

Ослепленные светом посадочных фар, пронзивших ночной мрак, оба офицера зажмурились. Меньше чем минуту спустя грузно и неуклюже приземлился первый бомбардировщик. Пробежав по взлетно-посадочной полосе, остановился у группы встречающих. Окрашенные в маскировочные цвета фюзеляж и хвостовое оперение изрешечены авиационными снарядами. Элероны изувечены, левый крайний мотор выведен из строя и залит маслом. Плексиглас фонаря в трещинах и пробоинах.

Внимательно осмотрев отверстия и вмятины, Дженсен покачал головой и отвернулся.

– Говорите, четыре часа спали, капитан Мэллори? – переспросил он спокойно. – Повезло. Хоть столько удалось соснуть.

В ярко освещенном двумя лампами помещении командного пункта было душно и неуютно: на стенах истрепанные географические и морские карты, десятка два расшатанных стульев и некрашеный стол.

За столом восседал полковник авиации, по бокам его – Мэллори и Дженсен. Дверь распахнулась. Жмурясь от непривычно яркого света, вошли члены экипажа машины, приземлившейся первой. Шествие возглавлял черноволосый коренастый пилот. В руке – шлем и летный комбинезон. На плечах защитного цвета куртки белыми буквами выведено: «Австралия». Криво усмехнувшись, он молча, не спрашивая разрешения, сел, достал пачку сигарет и чиркнул спичкой о крышку стола. Краешком глаза Мэллори взглянул на полковника. Вид у того был подавленный. Да и говорил он как-то виновато.

– Джентльмены, это командир эскадрильи Торранс. Австралиец, – добавил полковник, словно в этом была разгадка какой-то тайны. – Он осуществлял боевой вылет к острову Наварон… Билл, джентльмены, которых ты видишь, – это капитан первого ранга военно-морского флота Дженсен и капитан рейнджеров Мэллори. Их очень интересует остров Наварон. Как прошла операция?

«Наварон… Вот почему я здесь, – подумал Мэллори. – Наварон. Об этом острове знает каждый, кто хоть недолго служил в Восточном Средиземноморье: мрачная, неприступная крепость неподалеку от турецкого побережья. Многочисленный гарнизон из немцев и итальянцев. Один из немногих островов Эгейского моря, который союзникам за весь период боевых действий не удалось ни блокировать, ни тем более захватить».

Растягивая слова, Торранс заговорил. Он с трудом сдерживал гнев:

– Будто в пекле побывали, сэр. Самоубийство, а не боевой вылет. – Окутанный табачным дымом, он внезапно умолк, задумчиво глядя перед собой. – И все же хотелось бы туда вернуться еще разок. На обратном пути мы толковали об этом с ребятами. Хотелось бы захватить с собой того болвана, который задумал эту операцию, и сбросить его над Навароном без парашюта.

– Так плохи наши дела, Билл?

– Дела ни к черту, сэр. Не было ни малейшего шанса. Ей-богу, ни малейшего. Во-первых, с погодой не повезло. Синоптики, как обычно, наврали с три бочки арестантов.

– А обещали летную погоду?

– Вот именно. Над целью сплошная облачность, – с горечью сказал Торранс. – Пришлось снизиться до четырехсот пятидесяти метров… Но даже если бы мы снизились до девятисот метров ниже уровня моря, а потом снова набрали высоту, ничего бы не вышло. Карниз целиком закрывает цель. С таким же успехом можно было бы бросать фрицам листовки с просьбой взорвать эти проклятые пушки. На пятидесятиградусном секторе немцы сосредоточили чуть ли не половину всех зениток Южной Европы. Причем именно там, где можно хоть как-то приблизиться к цели. Расса и Конроя сбили сразу. Даже до бухты не долетели. Спастись им не удалось.

– Знаю, знаю, – угрюмо кивнул полковник, – мы их слышали. Радиосвязь была хорошей. А Макилвина сбили к северу от Александрии?

– Да. Но с ним все в порядке. Его машина была еще на плаву, когда мы пролетали, а сам он сидел в тузике. Море было спокойно, словно пруд. С ним все в порядке, – повторил Торранс.

Полковник снова кивнул. Дженсен коснулся его плеча:

– Можно потолковать с комэском?

– Конечно, каперанг. Могли бы и не спрашивать.

– Спасибо. – Взглянув на крепыша-австралийца, Дженсен чуть улыбнулся. – Один вопрос, комэск. Вижу, вам не хочется слетать туда еще разок?

– Вы правы, черт возьми! Не хочется, – прорычал Торранс.

– И почему?

– А потому! – взорвался Торранс. – Я противник самоубийств. И еще потому, что не хочу губить напрасно хороших ребят. Потому, что я не бог и не способен творить чудеса, – решительно заключил пилот.

– Так вы утверждаете, что разбомбить их невозможно? – переспросил Дженсен. – Это страшно важно.

– А для меня важна собственная шкура. И жизни вот этих парней. – Он ткнул пальцем назад. – Это невозможно. По крайней мере, для нас, сэр, – провел он рукой по лицу. – Может быть, такую работу смог бы выполнить гидроплан «дорнье», оснащенный крылатыми бомбами, управляемыми по радио, не знаю. Зато я знаю, что наши бомбы для них что слону дробинка. Разве что нагрузить толом самолет типа «москит» и с высоты сто двадцать метров спикировать, влетев в устье пещеры, где установлены эти пушки. Вот тогда что-то получится.

– Спасибо, комэск. И всем вам спасибо. – Дженсен встал. – Уверен, вы сделали все, что смогли. Жаль, что не получилось… Итак, полковник?

– Прошу, джентльмены.

Кивнув очкастому офицеру из разведки, чтобы тот занял его место за столом, полковник, сопровождаемый Мэллори и Дженсеном, прошел в свой кабинет.

– Вот так-то, джентльмены. – Сломав сургуч на бутылке «Талискера», он принес стаканы. – Билл Торранс командует лучшей эскадрильей в Африке. Не раз бомбил нефтяные промыслы в Плоешти. Для него это детская забава. Только Билл Торранс мог совершить этот вылет, и если он заявляет, что подавить батарею с воздуха невозможно, то так оно и есть, каперанг.

– Теперь и я это вижу. – Дженсен хмуро разглядывал янтарное содержимое стакана. – Раньше я только предполагал… Страшно сожалею, что десятку человек пришлось погибнуть, чтобы развеять наши сомнения… Остается один выход…

– Только один, – отозвался полковник и, подняв стакан, произнес: – За удачу тех, кто на Керосе.

– За удачу тех, кто на Керосе, – повторил Дженсен.

Лицо его оставалось угрюмым.

– Послушайте, – взмолился Мэллори, – объясните, что происходит…

– Керос, – прервал его Дженсен, – это реплика, предназначенная для тебя. Ведь мир – театр, приятель. Сейчас твой выход на сцену, – невесело усмехнулся каперанг. – Жаль, что ты пропустил два акта этой маленькой комедии, больше спать нельзя. Тебе предстоит сыграть главную роль, хочешь ты этого или нет. Итак, начали. Место действия – остров Керос. Действие третье. Явление первое. На сцену выходит капитан Кит Мэллори.

За последние десять минут никто не произнес ни слова. Дженсен вел тяжелый штабной «хамбер» уверенно и непринужденно, как делал все, за что бы ни брался. Мэллори склонился над развернутой на коленях крупномасштабной адмиралтейской картой южного района Эгейского моря, освещенной лампочкой на доске приборов. Он изучал обведенный жирным красным карандашом район Спорадского архипелага и северной части островов Додеканес. Потом выпрямился, передернул плечами – в конце ноября ночью прохладно даже в Египте – и взглянул на Дженсена.

– По-моему, я все запомнил, сэр.

– Вот и хорошо! – Дженсен смотрел вперед, на вьющуюся серую ленту дороги, освещенную разрезавшими мрак пустыни белыми снопами лучей, которые подпрыгивали вместе с машиной на ухабах. – Вот и хорошо, – повторил он. – А теперь взгляни на карту еще раз и представь, что ты в городе Навароне. Он на берегу овальной бухты в северной части острова. Что бы ты увидел оттуда?

– Мне незачем смотреть на карту еще раз, – улыбнулся Мэллори. – Милях в четырех к востоку я увидел бы извилистую линию турецкого берега, ориентированную на северо-запад и кончающуюся в точке севернее Наварона. Это мыс. Затем линия берега поворачивает на восток. В шестнадцати милях севернее этого мыса – он называется Демирджи, верно? – и практически в створе с ним я увидел бы остров Керос. Наконец, в шести милях западнее находится остров Майдос, первый из островов Лерадского архипелага. Они тянутся в северо-западном направлении миль на пятьдесят.

– На шестьдесят, – кивнул Дженсен. – У тебя отличная зрительная память, дружище. Смелости и опыта тебе не занимать, иначе не продержался бы полтора года на Крите. Ты обладаешь одним ценным качеством, о котором я скажу. – Он помолчал и прибавил: – Надеюсь, что тебе повезет. Господи, как необходимо тебе везение!

Мэллори подождал, что еще скажет Дженсен, но тот задумался. Прошло три, пять минут, слышалось лишь шуршание шин да приглушенный рокот мощного мотора. Наконец, по-прежнему не отрывая глаз от дороги, Дженсен произнес:

– Сегодня суббота. Вернее, уже наступило воскресенье. На острове Керос тысяча двести человек. Тысяча двести британских солдат, которых через неделю убьют, ранят или возьмут в плен. Большей частью убьют. – Впервые взглянув на Мэллори, Дженсен усмехнулся. – Каково? В ваших руках жизнь тысячи с лишком человек, капитан Мэллори.

Мэллори внимательно посмотрел в бесстрастное лицо Дженсена и отвернулся, уткнувшись в карту. Тысяча двести человек на Керосе. Тысяча двести британцев, ожидающих смерти. Керос и Наварон. Керос и Наварон. Как там говорилось в стихотворении, которое он много лет назад выучил в маленьком горном селении в стороне от Куинстауна? «Чимборазо» – вот как оно называлось. «Чимборазо и Котопакси, вы похитили сердце мое…» Керос и Наварон. В этих названиях звучит тот же призыв, то же очарование. «Керос и… Керос и…» Он замотал головой, пытаясь сосредоточиться. Все детали мозаики мало-помалу, хотя и медленно, занимали свои места.

– Помнишь, полтора года назад, после падения Греции, немцы захватили почти весь Спорадский архипелаг. А в руках итальянцев к тому времени оказалось большинство островов Додеканес. Постепенно мы стали отвоевывать эти острова. Впереди штурмующих шли твои земляки или морские десантники. К сентябрю прошлого года мы отбили почти все крупные острова. Кроме острова Наварон. Слишком твердый орешек. Мы обошли его, высадив на соседних островах гарнизоны до батальона численностью. – Криво усмехнувшись, Дженсен продолжил: – В это время ты прятался где-то в Белых горах в пещере, но, верно, помнишь, как отреагировали немцы?

– Решительно?

– Вот именно, – кивнул Дженсен. – Весьма решительно. Политическое значение Турции в этом регионе трудно переоценить. Она всегда была потенциальным партнером или государств оси Берлин – Рим – Токио, или союзников. Большинство островов расположено всего в нескольких милях от побережья Турции. Немцам надо было восстановить доверие к рейху.

– И поэтому?

– Поэтому немцы бросили в бой все, чем располагали: парашютистов, десантников, отборные горнострелковые части, целые полчища «юнкерсов». Говорят, для этого они сняли с итальянского фронта все пикирующие бомбардировщики. Словом, мобилизовали все силы. За несколько недель мы потеряли больше десяти тысяч солдат и все острова, которые заняли перед этим. Кроме Кероса.

– Теперь очередь за ним?

– Да. – Щелчком Дженсен извлек две сигареты, подождал, пока Мэллори прикурит и выбросит спичку в окно, сквозь которое севернее шоссе в бледной дымке виднелось Средиземное море. – Теперь немцы будут утюжить Керос. Спасти его мы не в состоянии. В районе островов Эгейского моря немцы имеют превосходство в авиации…

– Но почему вы так уверены, что все произойдет на этой неделе?

– Дружище, в Греции полным-полно агентов союзников, – вздохнул Дженсен. – Только в районе Афин и Пирея у нас их больше двухсот. Кроме того…

– Двухсот! – недоверчиво воскликнул Мэллори. – Вы сказали…

– Да, я так сказал, – улыбнулся Дженсен. – Сущие пустяки по сравнению с полчищами немецких шпионов, которые свободно расхаживают среди гостеприимных жителей Каира и Александрии. – Он снова стал серьезным. – Мы располагаем точной информацией. В четверг на рассвете целая армада каиков выйдет из Пирея, проскочит сквозь Киклады, просочится ночью меж островков… Любопытная ситуация, не так ли? Днем мы не рискуем сунуться в Эгейское море, иначе нас пустят ко дну, а немцы не смеют носа показать ночью. Едва стемнеет, наши эсминцы, торпедные катера и канонерки выходят в море, но еще до рассвета эсминцы отходят на юг. Малотоннажные же суда пережидают день, прячась в бухтах островков. И все-таки мы не в состоянии помешать фрицам атаковать Керос. Немцы высадят десант в субботу или воскресенье. Нанесут одновременный удар с моря и с воздуха. Десятки «Юнкерсов-52» на аэродромах близ Афин ждут сигнала. Гарнизон Кероса не продержится и двух суток, – без тени сомнения заключил Дженсен.

И Мэллори поверил ему. С минуту разглядывал он матовый блеск моря, мириады звезд, мерцающих над темной его гладью. Затем резко повернулся к Дженсену:

– Но у нас же есть флот, сэр! Почему бы не эвакуировать гарнизон на кораблях? Ведь флот…

– Флот! – саркастически перебил его Дженсен. – У флота кишка тонка. Район Эгейского моря сидит у него в печенках. Ему надоело понапрасну высовываться и получать по носу. Немцы успели подбить два линкора, восемь крейсеров, четыре из них потопили. Это не считая дюжины эсминцев. А о мелких судах и говорить нечего. Ради чего? Чтобы наше командование могло играть со своими берлинскими коллегами в кошки-мышки? Игра доставляет огромное удовольствие всем. Всем, кроме тысячи моряков, которых потопили в той игре, кроме десяти тысяч томми, индусов, новозеландцев и австралийцев, которые страдали и умирали на этих островах, так и не поняв, ради чего они гибнут.

Пальцы Дженсена, сжимавшие баранку, побелели, лицо прорезали горькие складки. Мэллори был потрясен неожиданной вспышкой ярости, так не вязавшейся с характером Дженсена… А может, именно здесь-то и проявился его характер? Может, Дженсен совсем не таков, каким кажется со стороны?

– Вы сказали, на Керосе тысяча двести человек, сэр? – спросил Мэллори.

– Да. Тысяча двести человек. – Дженсен мельком взглянул на него и отвернулся. – Ты прав, приятель. Конечно прав. Я совсем потерял голову. Конечно, мы их не бросим. Флот в лепешку разобьется. Подумаешь, еще два-три эсминца накроются. Прости, дружище, я снова за свое. А теперь слушай. Слушай внимательно. Эвакуировать их придется ночью. Днем у нас ни одного шанса: две, а то и три сотни пикировщиков только и ждут появления британских эсминцев. Эвакуировать придется именно на них. Транспорты и тендеры в два раза тихоходнее. До северных островов Лерадского архипелага им не добраться: не успеют вернуться к рассвету на базу. Расстояние слишком велико.

– Но Лерады растянулись длинной цепочкой, – заметил Мэллори. – Разве эсминцы не прорвутся между ними?

– Между островами? Это исключено. – Дженсен покачал головой. – Проливы сплошь заминированы. И на тузике не пройти.

– А проход между Майдосом и Навароном? Он тоже заминирован?

– Нет. Он чист. Там глубины слишком большие, якорные мины не поставить.

– Тогда здесь и нужно идти, сэр! Ведь с другой стороны – турецкие территориальные воды…

– Мы бы вошли в турецкие воды хоть завтра, средь бела дня, будь от этого прок, – устало сказал Дженсен. – При прочих равных условиях мы пойдем западным проливом. Он и безопасней, и путь короче, и международных осложнений избежим.

– Что значит «при прочих равных условиях»?

– Я имею в виду пушки крепости Наварон. – Дженсен долго молчал, потом повторил медленно, бесстрастно, как повторяют имя старинного и грозного врага: – Пушки крепости Наварон. В них вся суть. Они прикрывают с севера входы в оба пролива. Если бы нам удалось подавить эти пушки, то этой же ночью с Кероса сняли бы гарнизон.

Мэллори не проронил ни слова, поняв, что сейчас услышит главное.

– Это не обычные пушки, – неторопливо продолжил Дженсен. – Артиллеристы считают, что калибр их самое малое девять дюймов. Думаю, это двухсотдесятимиллиметровые гаубицы. Наши солдаты на итальянском фронте боятся их больше всего на свете. Скорость снарядов невелика, зато ложатся они точно. Как бы то ни было, – добавил он мрачно, – «Сибарис» потопили за каких-то пять минут.

– «Сибарис»? Я что-то слышал…

– Крейсер с восьмидюймовыми орудиями главного калибра. Мы послали его месяца четыре тому назад подразнить фрицев. Думали, будет что-то вроде увеселительной прогулки. Но немцы отправили корабль на дно. Спаслось всего семнадцать человек.

– Господи! – воскликнул потрясенный Мэллори. – Я и не знал.

– Два месяца назад мы предприняли широкомасштабную десантную операцию, – продолжил Дженсен, не обратив внимания на слова Мэллори. – Участвовали коммандос, морские десантники, корабли Джеллико. У немцев было небольшое преимущество – Наварон окружен скалами, – но ведь в атаке участвовали отборные войска, возможно, лучшие в мире.

После паузы Дженсен добавил:

– Их изрешетили. Почти все были уничтожены. В течение последних десяти дней мы дважды сбрасывали на парашютах подрывников, ребят из спецотрядов. – Он недоуменно пожал плечами. – Они попросту исчезли.

– И неизвестно, что с ними?

– Неизвестно. Нынче ночью была предпринята отчаянная попытка отыграться. И чем дело кончилось? На командном пункте я помалкивал. Ведь это меня Торранс и его парни хотели сбросить на Наварон без парашюта. И я их не осуждаю. Но у меня не было иного выхода.

Громадный «хамбер» начал сбавлять скорость, бесшумно катя мимо скособоченных лачуг и домишек западного предместья Александрии. Впереди на свинцовом небе появилась светлая полоска.

– Вряд ли из меня получится парашютист, – с сомнением сказал Мэллори. – По правде говоря, парашюта я и в глаза не видел.

– Не переживай, – заметил Дженсен. – Парашют не понадобится. Способ, каким ты попадешь на Наварон, будет много труднее.

– Но почему выбрали именно меня, сэр? – спросил Мэллори.

Он ждал, что скажет Дженсен еще, но тот молчал, наблюдая за дорогой, испещренной воронками.

– Струсил? – усмехнулся Дженсен и круто повернул руль, чтобы объехать глубокую яму, затем снова выправил машину.

– Конечно струсил. Вы таких страстей наговорили, сэр, что любой струсит. Но я имел в виду другое.

– Я так и понял. У меня с чувством юмора плохо. Почему именно ты? Да потому, что у тебя для этого все данные, дружище. Ты первоклассный подрывник, умелый организатор. Проведя полтора года на Крите, ты не получил ни одной царапины. Это убедительное подтверждение, что ты способен выжить на захваченной противником территории. Узнав, каким досье на тебя я располагаю, ты бы очень удивился, – фыркнул Дженсен.

– Нет, я бы не удивился, – раздраженно ответил Мэллори, – но я знаю по крайней мере трех офицеров, данные которых не хуже моих.

– Конечно, есть и другие, – согласился Дженсен. – Но другого Кита Мэллори не найти. Кит Мэллори! – с пафосом воскликнул каперанг. – Кто не слыхал о Ките Мэллори в старые добрые времена! Лучший альпинист, самый знаменитый скалолаз, когда-либо рождавшийся в Новой Зеландии, а значит, и во всем мире. Человек-муха, покоритель неприступных вершин, которому подвластны отвесные утесы и бездонные пропасти. Все южное побережье острова Наварон, – жизнерадостно произнес Дженсен, – представляет собой сплошной утес. Там негде ни зацепиться рукой, ни упереться ногой.

– Понятно, – пробормотал Мэллори. – Вот какой способ вы имели в виду.

– Совершенно верно, – подтвердил Дженсен, – ты и твоя группа туда отправитесь. Их четверо. Все как на подбор. Веселые скалолазы Кита Мэллори! Каждый – знаток своего дела. Завтра ты с ними познакомишься. Вернее, сегодня днем.

Минут десять ехали молча. От доков повернули направо; проехали, трясясь по булыжной мостовой, рю Сер и свернули на площадь Мохаммеда Али. Миновав фондовую биржу, спустились по улице Шериф-паши. Рассвело, и Мэллори отчетливо видел лицо водителя.

– Куда это мы, сэр?

– Мы должны повидаться с единственным человеком на Среднем Востоке, который может вам чем-нибудь помочь. Это мсье Эжен Влакос с острова Наварон.

– Вы храбрец, капитан Мэллори, – нервно крутил тонкие концы длинных черных усов Эжен Влакос. – Храбрец и, я бы прибавил, глупец. Но разве можно называть человека глупцом, если он всего лишь выполняет приказ?

Оторвав взор от карты, расстеленной на столе, грек взглянул в бесстрастное лицо Дженсена.

– Неужели нет иного выхода, каперанг? – взмолился он.

– Мы испробовали другие способы, но у нас ничего не получилось. Остался лишь этот, сэр.

– Выходит, теперь его черед?

– На острове Керос больше тысячи солдат, сэр.

Влакос молча кивнул и улыбнулся Мэллори.

– Он называет меня сэром. Меня, бедного грека, владельца гостиницы, каперанг британского королевского флота Дженсен называет сэром. Старику это льстит.

Некоторое время он молчал, уставясь в пространство. Но затем на усталом морщинистом лице ожили выцветшие глаза.

– Да, теперь я старик, капитан Мэллори. Теперь я бедный и грустный старик. Но я не всегда был таким. Когда-то я был помоложе, был богат и счастлив. Некогда я владел землей. У меня был надел в сто квадратных миль в самой прекрасной стране, которую даровал Господь Бог людям, чтобы те любовались ею. До чего же я любил эту землю! – Старик засмеялся, проводя рукой по густым, с проседью волосам. – Конечно, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Я свою землю называю прекрасной, а каперанг Дженсен назвал ее «чертовой скалой». – Он улыбнулся, заметив смущение Дженсена. – Но мы оба зовем эту землю остров Наварон.

Пораженный, Мэллори посмотрел на Дженсена. Тот кивнул:

– Семейство Влакос владело островом в течение многих веков. Восемнадцать месяцев назад нам пришлось спешно вывезти мсье Влакоса. Немцам не по душе пришлось его «сотрудничество».

– Да, мы были на волосок от гибели, – кивнул Влакос, – немцы уже приготовили мне и двум моим сыновьям местечко в каземате. Но довольно о семействе Влакос. Просто я хочу, чтобы вы знали, молодой человек, что я прожил на Навароне сорок лет и почти четыре дня составлял эту карту. – Он указал на стол. – Можете положиться на мою информацию и на сведения, приведенные в карте. Конечно, многое изменилось, но есть такие детали, которые остаются прежними. Горы, заливы, перевалы, пещеры, дороги, дома и, самое главное, крепость. Все это осталось таким, каким было несколько веков назад, капитан Мэллори.

– Понимаю, сэр. – Аккуратно сложив карту, Мэллори засунул ее под китель. – Большое спасибо.

– Это все, чем я располагаю. – Влакос побарабанил пальцами по столу и взглянул на новозеландца. – По словам каперанга Дженсена, ваши товарищи свободно говорят по-гречески, вы наденете платье греческих крестьян и получите фальшивые документы. Это хорошо. Словом, будете действовать на свой страх и риск.

Помолчав, он озабоченно прибавил:

– Очень прошу вас, ни в коем случае не прибегайте к помощи жителей Наварона. Немцы беспощадны. Если они узнают, что кто-то вам помог, то уничтожат не только этого человека, но и всех жителей деревни: мужчин, женщин, детей. Такое уже было. И может произойти снова.

– На Крите подобное случалось, – согласился капитан. – Сам тому свидетель.

– Вот именно, – кивнул Влакос. – А жители острова не имеют опыта партизанской борьбы. Где им было его набраться? У нас на острове немцы следят за каждым шагом его обитателей.

– Обещаю, сэр… – начал Мэллори.

– Погодите, – поднял руку Влакос. – Если вы окажетесь в безвыходном положении, можете обратиться к двум людям. На деревенской площади Маргариты, что у входа в долину, милях в трех к югу от крепости, под первым платаном вы встретите человека по имени Лука. Лука много лет был моим экономом. Он уже помогал британцам, каперанг это подтвердит. Ему можете доверить даже собственную жизнь. У него есть друг Панаис. Он тоже не раз был полезен.

– Благодарю вас, сэр. Я запомню: Лука и Панаис, деревня Маргарита, первый платан на площади.

– Больше ни к кому не обращайтесь, капитан. Только к Луке и Панаису, только к ним двоим, – повторил Влакос с мольбой в голосе.

Мэллори удивился озабоченности старика.

– Даю слово, сэр. Чем меньше людей нас увидит, тем лучше и для нас, и для ваших земляков.

– Надеюсь, – тяжело вздохнул Влакос.

Новозеландец поднялся и протянул руку.

– Вы зря беспокоитесь, сэр. Никто не увидит нас, и мы никого не увидим, – уверенно заявил он. – Нас интересует только одно – пушки.

– Да, пушки… Эти ужасные пушки. – Влакос покачал головой. – А что, если…

– Пожалуйста, не надо… Все будет в порядке, – успокоил старика капитан.

– Помоги вам Господь! Жаль, что не смогу сопровождать вас.

Глава 2

С воскресенья на понедельник, 19:00–2:00

– Кофе, сэр?

Мэллори зашевелился, застонал и очнулся от тяжелого сна. Откинувшись на жесткую спинку кресла, он сварливо пробурчал:

– Интересно, когда в авиации появятся мягкие кресла вместо этих чудовищных сооружений?

Окончательно проснувшись, капитан машинально взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Еще только семь! Выходит, он спал каких-то два часа. Дали бы хоть вздремнуть!

– Кофе, сэр? – терпеливо повторил молодой воздушный стрелок, державший в руках крышку от ящика из-под боеприпасов, на которой стояли чашки с кофе.

– Извини, дружок. – Выпрямившись, Мэллори взял в руки чашку, одобрительно понюхал ароматный напиток. – Спасибо. Пахнет как натуральный кофе.

– Натуральный и есть, сэр, – гордо улыбнулся стрелок. – У нас на камбузе и кофеварка имеется.

– Кофеварка! – удивился Мэллори. – Хорошо устроились авиаторы. Тяготы военного времени вам нипочем!

Откинувшись на спинку кресла, он вдохнул аромат кофе. Но тут же вскочил, ошпарив колени горячей жидкостью, и посмотрел в иллюминатор. Взглянув на стрелка, он показал вниз, на горный ландшафт:

– В чем дело, черт побери? Мы должны прилететь через два часа после наступления темноты… А ведь едва зашло солнце. Что, пилот рехнулся?

– Это Кипр, сэр, – улыбнулся воздушный стрелок. – Вот там, на горизонте, Олимп. Мы почти всегда делаем крюк и проходим над Кипром, когда летим в Кастельроссо. Чтобы нас не заметили, сэр. К тому же так мы оказываемся в стороне от Родоса.

– Скажет тоже! Чтобы нас не заметили… – послышался протяжный американский говорок. Говоривший не сидел, а лежал в кресле. Костлявые колени задрались выше подбородка. – Черт меня побери! Чтобы не заметили! – повторил он в недоумении. – Делаем крюк, пролетая над Кипром. Двадцать миль везут на катере из Александрии, чтобы никто не заметил с берега, как нас сажают в гидроплан. А что потом? – Он с трудом приподнялся с места, взглянул в иллюминатор и снова рухнул в кресло, явно утомленный таким усилием. – А потом нас запихивают в этот летающий гроб, выкрашенный ослепительно-белой краской, так что его за сто миль и слепой увидит.

– Белый цвет отражает солнечные лучи, – стал оправдываться воздушный стрелок.

– Мне солнце не мешает, сынок, – устало отозвался американец. – Жара мне по душе. А вот что не по душе, так это снаряды и пули, которые могут наделать в нас лишних дырок.

Опустившись в кресло еще ниже, янки устало закрыл глаза и тотчас уснул. Молодой стрелок восхищенно покачал головой и улыбнулся капитану:

– Какой нервный, правда, сэр?

Засмеявшись, Мэллори посмотрел вслед стрелку, который исчез в кабине пилотов. Неторопливо прихлебывая кофе, взглянул на спящего, восхищенный его олимпийским спокойствием. Такого парня, как капрал американской армии Дасти Миллер, недавно включенный в отряд рейнджеров, хорошо иметь рядом. Новозеландец с удовлетворением оглядел остальных. Под стать Миллеру и они. Проведя полтора года на Кипре, капитан научился безошибочно определять, подходит ли тот или иной солдат для действий в условиях партизанской войны. За этих он с ходу мог поручиться. Каперанг Дженсен умеет подбирать людей. Мэллори еще не был знаком с ними, но внимательно изучил подробнейшие досье на каждого. Он остался больше чем удовлетворен тем, что узнал.

Лишь Стивенс вызывал в нем тень сомнения. Мэллори посмотрел на белокурого лейтенанта, почти мальчика. Тот жадно вглядывался в землю, проплывавшую под белым крылом «сандерленда». Лейтенанта добровольческого запаса ВМС Энди Стивенса выбрали по трем причинам. Во-первых, он поведет судно, которое доставит их на остров Наварон. Во-вторых, он первоклассный альпинист, на его счету несколько сложных восхождений. В-третьих, он выпускник университета, фанатично влюбленный в эллинистику, свободно говорит на греческом и новогреческом. Перед войной он дважды проводил отпуск в Афинах, работая агентом туристического бюро. Но молод, совсем зеленый юнец. А молодость подчас опасное свойство. На Крите обстоятельство это часто становилось роковым. Воодушевление, юношеская горячность чаще всего были излишни. На этой войне не услышишь трубного зова, рева моторов; пыл и презрение к смерти тут не нужны. Здесь нужно иное: терпение, выносливость, стойкость, умение перехитрить противника – качества, редко присущие молодым. Но похоже, этот парень сумеет быстро обучиться.

Новозеландец еще раз взглянул на Миллера. Янки давно всему научился. Дасти Миллер на белом коне, с рогом, прижатым к губам? Такое в голове не укладывается. На сэра Ланселота, рыцаря короля Артура, он ничуть не похож. С виду это человек, проживший большую жизнь и утративший все иллюзии.

Действительно, капрал Миллер прожил на свете ровно сорок лет. Уроженец Калифорнии, на три четверти ирландец, на одну четверть поляк, за последние двадцать пять лет он повидал и пережил столько, сколько хватило бы и на дюжину жизней. Работал на серебряных рудниках Невады, проходчиком туннелей в Канаде, тушил пожары на нефтепромыслах во всех странах света. Он находился в Саудовской Аравии, когда Гитлер напал на Польшу. Кто-то из его дальних родственников по материнской линии жил в Варшаве в начале нынешнего столетия. Этого было достаточно, чтобы в Миллере вскипела ирландская кровь. Сев в первый же самолет, он улетел в Великобританию и обманным путем попал в авиацию. К неописуемому возмущению Дасти, из-за возраста его назначили башенным стрелком на бомбардировщик типа «веллингтон».

Первый боевой вылет Миллера оказался и последним. Через десять минут после взлета с аэродрома Мениди под Афинами январской ночью 1941 года отказал мотор, и в нескольких милях к северо-западу от города самолет упал на рисовое поле, что смягчило удар. Остаток зимы Дасти провел на кухне того же аэродрома Мениди, злясь на всех и вся. В начале апреля, не сказав никому ни слова, он ушел из расположения базы и направился на север, к албанской границе, где шли бои. Там он встретил немцев, двигавшихся на юг. Он впоследствии рассказывал, что добрался до порта Нафплион, едва не попав под гусеницы наступавшей танковой дивизии немцев. Эвакуировали его на транспорте «Слават», транспорт потопили. Дасти Миллера подобрал эсминец «Раине», но и его потопили. На ветхом греческом каике Миллер добрался наконец до Александрии, твердо решив никогда больше не летать и не плавать на морских судах. Через несколько месяцев он уже служил в экспедиционном корпусе, действовавшем в тылу у немцев в Ливии.

Дасти – полная противоположность лейтенанту Стивенсу, размышлял Мэллори. Молодой, восторженный, подтянутый, вежливый, безукоризненно одетый Стивенс – и поджарый, худой, жилистый, чрезвычайно выносливый, с почти патологическим отвращением к внешнему лоску Миллер. Прозвище Дасти – «запыленный» – очень подходило к нему. В отличие от Стивенса он ни разу не поднимался на горный склон. Немногие греческие слова, которые знал Дасти, вы не нашли бы ни в одном словаре. Но оба эти обстоятельства не имели никакого значения. Выбрали Миллера по одной причине. Руководителям британской разведки на Среднем Востоке он был известен как высшей пробы подрывник, находчивый и хладнокровный, умеющий аккуратно и точно работать; как лучший в Южной Европе специалист по этой части.

Сзади Миллера сидел старшина береговой службы радиосвязи ВМС Кейси Браун. Невысокий, темноволосый и плотный, он был родом с берегов реки Клайд. В мирное время Браун работал механиком-наладчиком на знаменитой верфи в Гарелохе. Не поняв, что перед ними мастер золотые руки, сущая находка для машинного отделения любого корабля, флотские чиновники сделали его связистом. Неудача Кейси Брауна оказалась на руку Киту Мэллори. Браун будет за механика на судне, которое должно доставить их на Наварон, и станет поддерживать связь со штабом. В послужном списке Брауна указано, что он первоклассный знаток партизанской войны, ветеран-десантник и дважды награжден за подвиги – в Эгейском море и у побережья Ливии.

Пятый, и последний участник группы сидел сзади. Мэллори незачем было оборачиваться, чтобы увидеть его. Капитан знал его лучше родной матери. На Крите Андреа был его правой рукой все эти долгие восемнадцать месяцев. Крупная фигура, громкий смех и трагическое прошлое. Они вместе жили, ели, спали в пещерах, в расщелинах скал, в заброшенных пастушьих хижинах, постоянно преследуемые немецкими дозорами и самолетами. Андреа стал его alter ego, его Doppelganger[1]. Смотря на Андреа, Мэллори видел себя как в зеркале. Андреа выбрали вовсе не потому, что он был греком, хорошо знал язык, обычаи и образ мыслей островитян. И даже не потому, что они с Мэллори понимали друг друга с полуслова, хотя и это имело значение. Его взяли исключительно для охраны и безопасности группы. Удивительно терпеливый, спокойный и беспощадный к врагам, грек был чрезвычайно подвижен, несмотря на свой рост. Лень и медлительность могли мгновенно смениться взрывом неистовой ярости – таков был Андреа, великолепный военный механизм. Он был их гарантией от неудач.

Мэллори снова посмотрел в иллюминатор и еле заметно кивнул, удовлетворенный. Дженсену не удалось бы набрать лучшей группы, обшарь он все Средиземноморье. Неожиданно капитан понял, что к этому-то и стремился каперанг. Ведь Миллера и Брауна отозвали в Александрию почти месяц назад. Почти тогда же на крейсер, базировавшийся на Мальте, прислали замену Стивенсу. И если бы устройство для зарядки аккумуляторов не сорвалось в ущелье в Белых горах, если бы взмыленный посыльный с ближайшего поста радиоразведки не потерял неделю, чтобы добраться до них, преодолев пятьдесят миль по заснеженным горам, избегая встреч с немецкими дозорами, и еще пять суток, чтобы отыскать их с Андреа, оба они оказались бы в Александрии почти двумя неделями раньше. Каперанг еще больше вырос в глазах Мэллори. Дженсен умеет смотреть далеко вперед и наверняка принял нужные меры задолго до выброски обоих воздушных десантов на остров Наварон, окончившихся провалом.

В восемь часов в самолете стало совсем темно. Мэллори поднялся и вошел в кабину пилотов. Окутанный клубами табачного дыма, командир корабля пил кофе. Второй пилот, вялым жестом поприветствовав Мэллори, со скучающим видом рассматривал открывавшуюся перед ним картину.

– Добрый вечер, – с улыбкой сказал капитан. – Не помешаю?

– Милости просим, – заверил его командир корабля. – Можно без стука.

– Я думал, что вы заняты… – Мэллори помолчал и, наблюдая за бездельниками, поинтересовался: – А кто же ведет самолет?

– Джордж. Автопилот. – Рукой, в которой держал чашку кофе, летчик показал на низкий черный ящик, едва различимый в полумраке. – Трудяга, ошибается реже, чем тот лентяй, который должен нести вахту. Чем-то расстроены, капитан?

– Да. Какие вам даны распоряжения на сей раз?

– Забросить ваших лбов в Кастельроссо, когда хорошенько стемнеет. – Помолчав, командир добавил: – Не понимаю. Гонять такую махину, чтобы доставить всего пять человек и двести фунтов снаряжения. Тем более в Кастельроссо. Тем более в темноте. Последний гидроплан, что летел сюда в темноте, утонул. Подводные препятствия или что-то вроде. Спаслось всего двое.

– Знаю. Слышал об этом. Сожалею, но у меня тоже приказ. А что до остального – забудьте. Кроме шуток. Предупредите экипаж, чтобы держали язык за зубами. Они нас в глаза не видели.

– Нас уже стращали военно-полевым судом, – мрачно кивнул пилот. – Можно подумать, что идет война…

– Так оно и есть. Мы оставим здесь пару ящиков. Отправимся на берег в другой одежде. Когда вернетесь, наше барахло у вас заберут.

– Лады. Желаю вам удачи, капитан. Секреты секретами, но, сдается мне, удача вам будет нужна.

– Если так, то для начала высадите нас в собранном виде, – улыбнулся Мэллори.

– Не переживай, братишка, – уверенно сказал пилот. – Не бери в голову. Я ведь и сам нахожусь в этой этажерке.

В ушах еще звучал грохот мощных моторов «сандерленда», а уже из темноты неслышно появилась тупоносая моторная лодка и пришвартовалась к сверкающему корпусу гидроплана. Времени понапрасну не теряли. Через минуту все пятеро со своим снаряжением оказались на борту моторки, а спустя еще минуту лодка уже терлась бортом о каменный причал Кастельроссо. Взлетели два конца, подхваченные и тотчас закрепленные ловкими руками. Вделанная в углубление в каменном причале ржавая лестница уходила к усыпанному звездами темному небу. Едва Мэллори поднялся на последнюю ступеньку, из мрака выступила чья-то фигура.

– Капитан Мэллори?

– Это я.

– Армейский капитан Бриггс. Извольте приказать вашим людям подождать здесь. Вас хочет видеть полковник.

Капитан Бриггс говорил в нос и не слишком приветливо. Мэллори, готовый вспылить, промолчал. Похоже, этот Бриггс любитель поспать и выпить. Видно, их поздний визит оторвал его от одного или обоих этих занятий. Тот еще вояка.

Оба вернулись минут через десять в сопровождении третьего. Мэллори всмотрелся в троих стоявших на краю пирса и, узнав их, огляделся вокруг.

– А Миллер куда исчез? – спросил он.

– Здесь я, шеф, здесь, – простонал Миллер, сидевший опершись спиной о массивную швартовную тумбу, и с усилием поднялся на ноги. – Отдыхал, шеф. Приходил в себя после утомительного путешествия, как бы вы выразились.

– Когда вы все придете в себя, – едко заметил Бриггс, – Мэтьюз проводит вас в отведенное вам помещение. Вы остаетесь в распоряжении капитана, Мэтьюз. Приказ полковника, – произнес Бриггс тоном, который не оставлял сомнений, что приказ полковника – сущий вздор. – Не забудьте, капитан, полковник сказал, у вас два часа.

– Знаю, – устало ответил Мэллори. – Полковник со мной разговаривал. Забыли? Ну, ребятки, пошли, если готовы.

– А наше снаряжение, сэр? – спросил Стивенс.

– Оставьте его здесь. Ну, Мэтьюз, показывайте дорогу.

Следом за Мэтьюзом они шли по пирсу, потом по нескончаемым выщербленным ступеням. Шли гуськом, неслышно ступая каучуковыми подошвами по камням. Поднявшись наверх, вестовой круто повернул направо. Спустившись по узкому извилистому переулку, вошли в дом, вскарабкались по скрипучей деревянной лестнице. Мэтьюз открыл первую дверь в коридоре:

– Сюда, сэр. Подожду вас у двери.

– Лучше подожди внизу, – посоветовал Мэллори. – Не обижайся, Мэтьюз, но чем меньше будешь знать, тем лучше.

Войдя за своими спутниками в помещение, Мэллори затворил дверь. Тесная, неприглядная комнатенка, окна занавешены тяжелыми, плотными портьерами. Стол, с полдюжины стульев. В дальнем углу скрипнули пружины единственной кровати. Сложив на затылке руки, капрал Миллер блаженно потянулся.

– Здорово! – восхищенно проговорил он. – Прямо номер в отеле. Совсем как дома. Правда, обстановка скудновата. – Тут он спохватился: – А где же вы собираетесь спать, ребятки?

– А мы и не собираемся спать, да и тебе не придется. Через два часа трогаемся дальше.

С кровати донесся стон.

– Хватит валяться, служивый, – безжалостно продолжил Мэллори. – Поднимайся.

Охая, Миллер сбросил ноги с кровати и внимательно посмотрел на Андреа. Рослый грек методично осматривал комнату, открывал шкафы, переворачивал картины, заглядывал за портьеры и под кровать.

– Что это он делает? – поинтересовался Миллер. – Пыль вытирает?

– Ищет подслушивающие устройства, – ответил Мэллори. – Одна из причин, по которым мы с Андреа все еще живы.

Сунув руку во внутренний карман черного кителя без эмблемы и знаков различия, он достал морскую карту и план, составленный Влакосом, и расстелил на столе.

– Все сюда, поближе. Уверен, за последние две недели у вас накопилась уйма вопросов. Сейчас получите на них ответ. Надеюсь, он удовлетворит вас… Познакомьтесь, это остров Наварон.

Стрелки часов показывали ровно одиннадцать, когда Мэллори, откинувшись на спинку стула, убрал карту и план. Вопросительно посмотрев на озабоченные лица товарищей, произнес:

– Теперь, джентльмены, вы все знаете. Задача не из простых, – усмехнулся он криво. – Если бы все происходило в кино, мне следовало бы сейчас сказать: «Вопросы есть, ребята?» Но это мы опустим, потому что ответить на них я не сумею. Теперь вы знаете столько же, сколько и я.

– Голую скалу в четверть мили длиной и в сто двадцать два метра высотой он называет единственной брешью в немецкой обороне! – задумчиво произнес Миллер, склоняясь к жестянке с табаком, умело, одной рукой сворачивая цигарку. – Это же идиотизм, командир. Мне и на лестницу не забраться так, чтобы не упасть. – Глубоко затянувшись, он выпустил облако ядовитого дыма. – Самоубийство, вот что это такое. Ставлю доллар против тысячи – ближе чем на пять миль нам к этим проклятым пушкам не подобраться!

– Доллар против тысячи? – взглянул на него пристально Мэллори и, помолчав, прибавил: – А сколько вы поставите, Миллер, на ребят, оставшихся на Керосе?

– Н-да… Парни на Керосе, – кивнул Миллер. – О них-то я позабыл. Думал только о себе да об этой проклятой скале. – Он выжидательно посмотрел на Андреа, стоявшего по другую сторону стола. – Разве что Андреа поднимет меня наверх. Вон какой здоровяк.

Андреа промолчал. Глаза его были полузакрыты. Мысленно он, очевидно, находился за тысячу миль отсюда.

– Свяжем вас по рукам и ногам и затащим наверх, – недружелюбно заметил Стивенс. – Только бы веревку найти попрочнее, – небрежно бросил юноша.

И тон, и слова были шутливы, но лицо было озабоченным. Не считая Мэллори, один Стивенс понимал, какая это сложная задача – подняться по отвесной незнакомой скале в полной темноте.

Вопросительно взглянув на Мэллори, лейтенант спросил:

– Будем подниматься поодиночке, сэр, или же…

– Прошу прощения. – Андреа неожиданно подался вперед, продолжая говорить на хорошем английском языке, который усвоил во время продолжительного общения с Мэллори. Он торопливо нацарапал на клочке бумаги несколько слов. – Минуточку. Я составил план подъема на скалу. Вот чертеж. Как думаете, капитан, это реально?

Он протянул листок Мэллори. Тот взглянул и все понял. Никакого чертежа не было. Крупными печатными буквами были выведены два слова: «ПРОДОЛЖАЙТЕ РАЗГОВОР».

– Понимаю, – задумчиво произнес Мэллори. – Молодчина, Андреа. Толково придумано.

Капитан поднял листок так, чтобы все видели написанное. Неслышно, как кошка, Андреа уже двигался к двери.

– Гениально, правда ведь, капрал Миллер? – продолжил Мэллори как ни в чем не бывало. – Разом можно решить многие наши проблемы.

– Да. – Выражение лица Миллера совершенно не изменилось: глаза прищурены, над кончиком самокрутки вьется дымок. – По-моему, Андреа здорово придумал. И меня поднимете в собранном виде, а не по частям. – Дасти непринужденно рассмеялся, прикручивая странной формы цилиндр к стволу пистолета, словно по волшебству появившегося в его левой руке. – Только не возьму в толк, что это за странная линия и вот эта точка…

Все произошло буквально за две секунды: открыв как бы невзначай дверь, Андреа протянул руку и одним движением втащил в комнату отчаянно сопротивлявшегося человечка, опустил его на пол и закрыл дверь. Все было проделано бесшумно и быстро. Смуглый остролицый левантинец в белой рубахе и синих штанах на мгновение замер, жмурясь от непривычно яркого света. Вдруг рука его нырнула за пазуху.

– Берегись! – отрывисто крикнул Миллер, вскинув пистолет, но Мэллори взял его за руку.

– Смотри, – негромко сказал он.

Вороненое лезвие ножа, зажатое в руке, метнулось назад и молниеносно опустилось. Но случилось необъяснимое: рука с ножом замерла в воздухе, блеснувшее лезвие застыло в паре дюймов от груди Андреа. Раздался крик боли, послышался зловещий хруст костей. Сжав ладонь на кисти левантинца, гигант-грек двумя пальцами осторожно взял нож, словно родитель, оберегающий любимого, но неразумного ребенка от опасных игр. Нож повернулся, и кончик его уперся в горло левантинца. Андреа, ласково улыбаясь, смотрел в глаза шпиона, в которых застыл ужас.

Миллер присвистнул и пробормотал:

– Вот это да! Верно, Андреа не впервой отмачивать такие номера.

– Не впервой, – передразнил его Мэллори. – Рассмотрим вещественное доказательство номер один, Андреа.

Андреа подвел задержанного к столу, поближе к свету. Похожий на хорька левантинец с искаженными от страха и боли черными глазами придерживал рукой изувеченную кисть.

– Как думаешь, Андреа, долго стоял этот тип за дверью? – спросил Мэллори.

Андреа провел пятерней по густым черным вьющимся волосам, в которых пробивались седые пряди.

– Не знаю, капитан. Минут десять назад я вроде бы слышал какой-то шорох, но решил, что ошибся. Потом такой же звук услышал с минуту назад. Так что, боюсь…

– Минут десять, говоришь? – кивнул Мэллори и поглядел на задержанного. – Кто такой? Что делал за дверью? – спросил он резко.

Ответа не последовало. Угрюмые глаза, угрюмое молчание, сменившееся воплем – Андреа дал шпиону затрещину.

– Капитан спрашивает тебя, – укоризненно сказал Андреа и снова влепил левантинцу оплеуху. – Отвечай капитану.

Неизвестный заговорил быстро, возбужденно, отчаянно жестикулируя. Андреа вздохнул и остановил словесный поток, схватив левой рукой шпиона за горло. Мэллори вопросительно посмотрел на Андреа.

– По-моему, курд или армянин, капитан. Я не знаю этого языка.

– Я тем более, – признался Мэллори. – Говоришь по-английски? – спросил он неожиданно.

Черные глаза обдали Мэллори ненавистью. Левантинец молчал. Андреа снова треснул его.

– Говоришь по-английски? – настойчиво повторил Мэллори.

– Англиски? Англиски? – Плечи и локти дернулись в традиционном жесте непонимания. – Ка англиски.

– Говорит, что не знает английского, – протянул Миллер.

– Может, не знает, а может, и знает, – бесстрастно сказал Мэллори. – Известно одно: он подслушивал, а рисковать мы не имеем права. На карту поставлено слишком много человеческих жизней. – Глаза его стали суровыми и беспощадными, в голосе зазвучал металл. – Андреа!

– Да, капитан.

– У тебя нож. Сунь ему меж лопаток, и дело с концом!

– Господи! Сэр, неужели вы… – воскликнул Стивенс и вскочил на ноги, с грохотом уронив стул.

Он тотчас умолк, увидев, как задержанный стремительно бросился в дальний угол и упал, подняв над головой руку. Стивенс отвернулся, заметил торжествующую улыбку на лице Андреа, понимающие улыбки на лицах Брауна и Миллера. Он почувствовал себя круглым дураком. Естественно, первым нарушил молчание Миллер:

– Ай-яй! Мозет, он таки говолит англиски?

– Вполне возможно, – согласился Мэллори. – Кто станет подслушивать целых десять минут, если не понимает ни слова? Крикните Мэтьюза, Браун.

Через несколько секунд в дверях появился вестовой.

– Позовите, пожалуйста, капитана Бриггса, Мэтьюз. Да поскорее.

Солдат стоял в нерешительности.

– Капитан Бриггс лег спать, сэр. Приказал не будить его.

– Сердце мое обливается кровью при одной мысли, что придется нарушить покой капитана Бриггса, – ядовито произнес Мэллори. – В день он спит больше, чем я спал на прошлой неделе. – Взглянув на часы, Мэллори нахмурил черные брови, нависшие над усталыми карими глазами. – Нам нельзя терять времени. Доставьте его сюда немедленно! Понимаете? Немедленно!

Отдав честь, Мэтьюз исчез. Миллер откашлялся и пощелкал языком:

– Все гостиницы на один манер. Что в них творится… Помню, однажды я был на конференции в Цинциннати…

Мэллори устало покачал головой:

– Дались вам эти отели, капрал. Это военное учреждение, и здесь расквартированы офицеры.

Миллер хотел что-то возразить, но передумал. Янки хорошо разбирался в людях. Одних можно провести, других нет. В глубине души Миллер был убежден, что они затеяли безнадежное дело. Хотя и важное, но безнадежное. И все-таки не зря руководителем отряда назначили этого решительного загорелого новозеландца.

Минут пять все молчали. Когда дверь распахнулась и появился капитан Бриггс, все подняли глаза. Без головного убора, с шелковым шарфом на шее вместо воротничка и галстука. Белый шарф странно оттенял толстую шею и красное лицо. Впервые увидев Бриггса у полковника, Мэллори отметил, что у него высокое кровяное давление и еще более высокий жизненный уровень. А багрово-красный оттенок лица – это, по-видимому, симптом гнева, направленного не по адресу, решил он. Так оно и оказалось.

– Слишком много вы себе позволяете, капитан Мэллори, – сердито прогудел гнусавый голос. – Я вам не шестерка! У меня был тяжелый день, и я…

– Сохраните это для мемуаров и взгляните на того типа в углу, – оборвал его Мэллори.

Бриггс побагровел еще больше, шагнул в комнату, гневно сжимая кулаки, но, увидев в углу скрюченную бесформенную фигуру, застыл на месте.

– Господи, Николаи! – воскликнул он.

– Вы знаете его.

Слова эти прозвучали утверждением, а не вопросом.

– Конечно знаю, – фыркнул Бриггс. – Кто его не знает? Это Николаи, подручный из прачечной.

– Подручный из прачечной? Шнырять ночью по коридорам и подслушивать у двери входит в его обязанности?

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказал, – ответил Мэллори. – Он подслушивал. Мы застали его за этим занятием.

– Николаи? Не верю!

– Не забывайся, мистер, – прорычал Миллер. – Знаешь, кого ты называешь лжецом? Мы все это слышали.

Бриггс как зачарованный посмотрел в черное дуло нацеленного на него пистолета и, проглотив слюну, поспешно отодвинулся.

– Ну и что из того, что подслушивал? – натянуто улыбнулся Бриггс. – Николаи ни слова не говорит по-английски.

– Может быть, и не говорит, – сухо произнес Мэллори. – Но достаточно хорошо понимает. Я не собираюсь всю ночь обсуждать этот вопрос, да и времени на это нет. Попрошу арестовать этого типа и поместить в одиночную камеру, чтобы он ни с кем не мог общаться по крайней мере в течение следующей недели. Это крайне важно. Шпион он или просто любопытный, не знаю, но известно ему стало многое. Затем вы вправе распорядиться им по своему усмотрению. Мой совет – выгнать его из Кастельроссо.

– Ваш совет? Вот оно что! – Бриггс обрел прежний цвет лица, а с ним и самоуверенность. – А кто вы такой, чтобы мне советовать или приказывать, капитан Мэллори, черт бы вас побрал?

Он сделал упор на слове «капитан».

– Тогда прошу вас об услуге, – устало произнес новозеландец. – Я не могу объяснить, но это чрезвычайно важно. На карту поставлена жизнь многих сотен людей.

– Многих сотен!.. Не надо устраивать мне тут мелодрамы! – насмешливо произнес Бриггс. – Приберегите эти фразы для ваших мемуаров рыцаря плаща и кинжала, капитан Мэллори.

Тот встал и, обогнув стол, вплотную подошел к Бриггсу. Карие глаза его смотрели холодно и спокойно.

– Я мог бы доложить полковнику. Но я не хочу скандалить. Вы сделаете все именно так, как я вам сказал. Иначе я отправлюсь в штаб базы, свяжусь по радиотелефону с Каиром, и тогда, клянусь, на первом же корабле вас отправят в Англию на верхней палубе, причем рядовым.

Последняя фраза эхом прокатилась по комнате. Атмосфера была накалена до предела. Но в следующую минуту напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Бриггс понял, что проиграл. Его лицо покрылось красными и белыми пятнами.

– Ну ладно, ладно, к чему эти дурацкие угрозы? Пусть будет по-вашему, – попытался он скрыть, насколько уязвлен. – Мэтьюз, вызовите часового.

Оснащенный мощными авиационными моторами торпедный катер шел средним ходом. Он то зарывался носом, то вновь взлетал на волну, которая шла с вест-норд-веста. В сотый раз за ночь Мэллори посмотрел на часы.

– Не укладываемся в расписание, сэр? – спросил Стивенс.

Капитан кивнул:

– Нам следовало отплыть сразу после посадки «сандерленда». Но произошла какая-то заминка.

– Держу пари на пять фунтов, что отказал мотор, – проворчал Браун с акцентом, который выдавал в нем шотландца.

– Совершенно верно, – удивился Мэллори. – А как вы узнали?

– Беда с этими проклятыми двигателями, – буркнул Браун. – Они у торпедных катеров своенравны. Как киноартистки.

В тесной каюте наступила тишина, нарушаемая звоном стаканов: традиции флотского гостеприимства живучи.

– Раз мы опаздываем, почему командир не гонит во всю прыть? – проговорил наконец Миллер. – Говорят, будто эти корыта развивают скорость от сорока до пятидесяти узлов.

– Вы и так позеленели от качки, – бесцеремонно сказал Стивенс. – Видно, вам не доводилось ходить на торпедных катерах в непогоду.

Миллер промолчал, но, терзаемый сомнениями, обратился к Мэллори:

– Капитан!

– В чем дело? – сонно спросил новозеландец, развалившийся на узком диване с почти пустым стаканом в руке.

– Понимаю, я суюсь не в свое дело. Скажите, вы выполнили бы угрозу в адрес Бриггса?

– Действительно, это не ваше дело, – рассмеялся Мэллори. – Нет, не выполнил бы. Потому что не смог бы. Во-первых, у меня нет таких полномочий. Во-вторых, я даже не знаю, есть ли между базой Кастельроссо и Каиром связь по радиотелефону.

– Я так и думал, – почесал щетинистый подбородок капрал. – А если бы он сообразил, что вы берете его на пушку? Что бы тогда сделали, шеф?

– Застрелил бы Николаи, – спокойно ответил Мэллори. – Если бы полковник меня не поддержал, иного выхода не было.

– Я так и думал. Верно, вы так бы и поступили. Я только сейчас понял, что у нас таки есть шанс. Все же зря вы его не шлепнули. А вместе с ним и этого господинчика. Мне не понравилось выражение лица этого Бриггса, когда вы выходили. Подлое – не то слово. Он готов был вас убить. Вы ж ему хвост прищемили, а для таких свистунов, как он, это самое страшное.

Мэллори не ответил. Выронив из рук стакан, он крепко спал. Даже адский рев двигателей, развивших полные обороты, когда корабль оказался в спокойных водах Родосского пролива, не в силах был нарушить этот глубокий, как бездна, сон.

Глава 3

Понедельник, 7:00–17:00

– Дружище, в какое положение вы меня ставите? – произнес офицер, похлопывая стеком с ручкой из слоновой кости по безукоризненно отутюженным брюкам, и ткнул носком начищенного ботинка в сторону допотопного двухмачтового каика, пришвартованного кормой к еще более дряхлому деревянному причалу, на котором они стояли. – Готов со стыда сгореть. Клиентам нашей фирмы гарантирован самый лучший товар.

Мэллори скрыл улыбку. Со своим изысканным произношением, аккуратно подстриженными усами, отлично сшитым мундиром, майор Ратлидж был так великолепен среди дикой красоты поросших лесом утесов, окружавших бухту, что казался неотъемлемой частью пейзажа. Его непринужденность и величественное спокойствие создавали впечатление, что лишняя здесь скорее бухта, чем майор.

– Действительно, посудина видала виды, – согласился Мэллори. – И все же это именно то, что мне нужно, сэр.

– Не понимаю. Право, не понимаю. – Сердитым, но выверенным ударом стека майор сбил пролетавшую муху. – Чего я только не доставал для своих клиентов в эти последние восемь-девять месяцев: каики, моторки, яхты, рыбачьи лодки – все, что угодно. Но никто еще не заказывал у меня самую ветхую, самую расшатанную посудину. Поверьте, не так-то это просто сделать. – Лицо майора приняло страдальческое выражение. – Парни знают, что такой хлам меня обычно не интересует.

– Какие парни? – поинтересовался Мэллори.

– А там, знаете, на островах. – Ратлидж показал куда-то на северо-запад.

– Но ведь те острова заняты немцами…

– Этот тоже. Но ведь надо же где-то иметь свою штаб-квартиру, – терпеливо объяснил Ратлидж. Вдруг лицо его просветлело. – Послушайте, дружище, есть у меня кое-что на примете. Каир настаивает, чтобы я подыскал вам посудину, на которую никто не стал бы обращать внимания. Что скажете относительно немецкого торпедного катера? В отличном состоянии. Побывал в руках только одного владельца, человека аккуратного. В Великобритании я получил бы за него десять тысяч. Через полтора дня будет у вас. Один мой приятель в Бодруме…

– Бодрум? – переспросил Мэллори. – Бодрум? Но… но это же в Турции, не так ли?

– В Турции? Действительно. Кажется, так оно и есть, – согласился Ратлидж. – Однако, сами понимаете, приятелю придется ждать, когда доставят товар, – добавил он, оправдываясь.

– Спасибо, не надо, – улыбнулся Мэллори. – Нам нужен именно этот каик. Да и ждать некогда.

– Ну, как знаете, – всплеснул руками Ратлидж. – Позову пару своих ребят, пусть погрузят вашу кладь.

– Мы лучше сами, сэр. Дело в том, что у нас особый груз…

– Хорошо, – согласился майор. – Меня зовут Ратлидж Никаких Вопросов. Скоро отплываете?

Мэллори взглянул на часы:

– Через полчаса, сэр.

– Как насчет кофе и яичницы с ветчиной? Через десять минут будет готово.

– Большое спасибо, – улыбнулся Мэллори. – Это нам подходит.

С этими словами он повернулся и медленно пошел к концу причала, с наслаждением вдыхая пахнущий травами, ударяющий в голову воздух раннего осеннего утра.

Солоноватый привкус моря, пьянящее приторное благоухание жимолости, более тонкий и резкий аромат мяты, сливаясь воедино, создавали некий одурманивающий букет, непонятный и незабываемый. По обеим сторонам бухты возвышались крутые склоны, покрытые сверкающей зеленью сосен, орешника и остролиста и уходившие к болотистым лугам. Оттуда напоенный ароматами ветерок приносил едва слышный мелодичный звон колокольцев – навевающий сладкую тоску отзвук безмятежного мира, оставившего острова Эгейского моря.

Машинально покачав головой, Мэллори ускорил шаг. Спутники его по-прежнему сидели там, где незадолго до рассвета высадил их торпедный катер. Миллер, естественно, растянулся на земле, закрывшись шляпой от низких золотистых лучей восходящего солнца.

– Извиняюсь за беспокойство и все такое прочее, но через полчаса отчаливаем. Завтрак через десять минут. Давайте грузить снаряжение. – Мэллори повернулся к Брауну. – Двигатель не осмотрите?

С трудом поднявшись, Браун без всякого восторга взглянул на видавший виды, с облупившейся краской каик.

– Пожалуй, вы правы, сэр. Но если и движок в таком же состоянии, как это корыто…

Словно предчувствуя недоброе, он покачал головой и ловко спрыгнул на палубу судна.

Мэллори и Андреа последовали его примеру. Двое оставшихся на причале передавали им груз. Сначала они спрятали мешок со старой одеждой, потом продукты, примус и топливо, тяжелые альпинистские ботинки, крючья, молотки, альпенштоки, мотки веревок со стальным сердечником – все, что необходимо для подъема. Затем с большими предосторожностями погрузили рацию, взрывную машинку со старомодной ручкой. Вслед за тем оружие: два «шмайссера», два «брена», маузер и кольт. Потом последовал ящик с разношерстным, но нужным содержимым: карманные фонари, зеркала, два комплекта документов и, как ни странно, несколько бутылок вина – хок, мозель, узо, рецина. Наконец с особыми предосторожностями в носовой трюм положили два деревянных ящика. Один – среднего размера, выкрашенный в зеленый цвет и обитый медью. Другой – маленький и черный. В зеленом хранилась взрывчатка: тол, аматол, несколько брусков динамита. Там же были упакованы гранаты и пироксилиновые запалы, прорезиненные шланги. В один угол поместили мешок с наждачной пылью, в другой – с толченым стеклом, а также залитую сургучом бутылку с калием. Последние три предмета взяли в расчете на то, что Дасти Миллеру представится возможность проявить свой редкий талант взрывника. В черном ящике хранились одни лишь детонаторы, электрические и ударные – с гремучей ртутью, столь чуткие, что срабатывают, стоит уронить на них птичье перо.

Едва убрали под палубу последний ящик, как из машинного люка показалась голова Кейси Брауна. Он медленно осмотрел грот-мачту, возвышавшуюся над ним, так же медленно перевел взгляд на фок-мачту. С бесстрастным выражением лица взглянул на Мэллори:

– Паруса у нас есть, сэр?

– Думаю, что есть. А в чем дело?

– Боюсь, что скоро они нам понадобятся, – с горечью ответил Браун. – Вы велели взглянуть на движок. Тут не машинный отсек, а склад металлолома. Причем самый ржавый, самый большой кусок металлолома соединен с гребным валом. Старый двухцилиндровый «кельвин», мой земляк. Изготовлен тридцать лет назад. – Браун огорченно покачал головой – так может сокрушаться лишь механик с берегов Клайда, увидев, во что превратили хороший движок. – Разваливается на части уже много лет, сэр. Вся палуба отсека усеяна деталями и запчастями. Возле Гэллоугейта я видел свалки, которые по сравнению с этим машинным отсеком – настоящие дворцы.

– По словам майора Ратлиджа, еще вчера каик был на ходу, – кротко проговорил Мэллори. – Поднимайтесь на берег. Завтрак готов. Напомните мне, чтобы я захватил несколько тяжелых камней, хорошо?

– Камней?! – в ужасе посмотрел на него Миллер. – Тащить камни на эту посудину?

Капитан с улыбкой кивнул.

– Да ведь это проклятое корыто и так течет как решето! – возмутился Миллер. – Зачем тебе камни?

– Скоро поймешь.

Спустя три часа Миллер понял. Рассекая зеркальную поверхность моря, каик упорно двигался на север, держась менее чем в миле от турецкого побережья. Связав в тугой узел свою форму, капрал нехотя бросил ее за борт. Под тяжестью булыжника узел тотчас пошел ко дну.

Опершись спиной о рулевую рубку, он мрачно разглядывал себя в зеркало. Если не считать лилового шарфа, обмотанного вокруг тощего живота, и выгоревшего узорчатого жилета, он вырядился во все черное. Черные шнурованные штиблеты, черные шаровары, черные рубашка и куртка. Даже песочного цвета волосы были покрашены в черный цвет.

Передернув плечами, Миллер отвернулся.

– Слава богу, что меня приятели не видят, – проворчал он, критически рассматривая остальных, одетых примерно так же. – Что ж, может, я не такое уж и пугало? Послушайте, командир, а к чему весь этот маскарад?

– Я слышал, вы дважды переходили линию фронта. Один раз под видом крестьянина, другой – под видом механика. – С этими словами Мэллори опустил за борт узел с формой, в которую был завернут камень. – А теперь будете знать, как выглядят прилично одетые жители острова Наварон.

– А зачем нам надо было дважды переодеваться? Сперва в самолете, а теперь здесь?

– Ах вот оно что! Армейская форма и белая флотская в Александрии, синяя роба в Кастельроссо, а сейчас одежда греческих крестьян? В Александрии, в Кастельроссо или на острове майора Ратлиджа могли оказаться – и наверняка были – немецкие агенты. А мы пересели с моторки на гидроплан, с гидроплана – на торпедный катер, с катера – на каик. Следы заметали, капрал. Нам нельзя рисковать.

Миллер кивнул, посмотрел на мешок с одеждой, нахмурив брови, наклонился и, достав белый балахон, стал его разглядывать.

– Чтобы пройти через здешние кладбища, наверное, – изрек он. – Привидения будем изображать.

– Это маскировочные халаты, – объяснил Мэллори. – Чтоб на снегу нас не заметили.

– На чем?

– На снегу. Это такие белые кристаллики. На острове Наварон есть довольно высокие вершины. Возможно, придется уйти туда. Для того и халаты.

Миллер онемел от удивления. Ни слова не говоря, он растянулся на палубе, подложил под голову мешок и закрыл глаза. Улыбнувшись, Мэллори переглянулся с Андреа.

– Хочет как следует погреться на солнце, прежде чем заняться освоением белого безмолвия… А что, это идея. Может быть, и тебе поспать? Я постою на вахте пару часов.

Пять часов каик шел курсом норд-тень-вест, параллельным побережью Турции, не приближаясь к нему ближе чем на две мили. Греясь на все еще теплом ноябрьском солнце, Мэллори сидел на носу, прижавшись к фальшборту. Он внимательно следил за небом и горизонтом. Андреа и Миллер спали на палубе. Кейси Брауна никак было не выманить из машинного отсека. Лишь изредка он высовывался из люка, чтобы подышать свежим воздухом. Но интервалы между его появлениями все увеличивались: старому «кельвину» требовалось все больше внимания. Браун регулировал систему смазки, подачу воздуха. Механик до мозга костей, он был расстроен тем, в какое состояние привели двигатель. Его клонило в сон, болела голова: через тесный люк воздух почти не проникал.

Оставшись один в рулевой рубке, зачем-то установленной на таком маленьком судне, лейтенант Энди Стивенс смотрел на проплывающий мимо них турецкий берег. Подобно Мэллори, он наблюдал за морем, переводя взгляд с побережья на карту, с карты на острова, которые постоянно перемещались относительно друг друга, ставя его в тупик. Возникая в дымке благодаря рефракции, островки словно парили в воздухе. Затем глаза штурмана устремлялись к картушке ветхого спиртового компаса, чуть покачивавшегося в изъеденном коррозией кардановом подвесе, потом – вновь к побережью. Иногда он поглядывал на небо или окидывал взором от траверза до траверза панораму горизонта. В рубке снова повесили засиженное мухами, побитое по краям зеркало, куда он старался не глядеть.

Болели предплечья, хотя его дважды сменяли на руле. Худые загорелые руки одеревенели, сжимая рассохшиеся спицы штурвала. Юноша неоднократно пытался расслабиться, как-то уменьшить напряжение сводимых судорогой мускулов рук, но пальцы сами собой стискивали штурвал. В пересохшем рту появился солоновато-кислый привкус. Сколько он ни пил нагретую солнцем воду из кувшина, привкус и сухость во рту оставались. Он не мог также избавиться ни от тревоги, засевшей где-то выше солнечного сплетения, ни от противной дрожи в правой ноге.

Стивенсом овладел страх. Не только потому, что он еще не участвовал в боевых действиях. Сколько Стивенс себя помнил, он постоянно чего-то боялся. Он и сейчас помнил все случаи, когда он испытывал страх, начиная с приготовительной школы. Все началось с того, что дома его столкнул в бассейн отец, сэр Седрик Стивенс, знаменитый исследователь и альпинист. Отец заявил, что только так сын научится плавать. Как мальчуган вырывался, как барахтался, напуганный до смерти! Вода попадала в носоглотку, желудок словно свело спазмом, вызывая непонятную жуткую боль. Глядя на него, до слез хохотали отец и два старших брата, рослые, веселые и такие же бесчувственные, как сэр Седрик. Стоило Энди вылезти из воды, они снова сталкивали его в бассейн.

Отец и братья… Так продолжалось все школьные годы. Втроем они превратили его жизнь в сущий кошмар. Крепкие, энергичные, в постоянном общении с природой, отец и братья поклонялись культу силы и физического здоровья. Они и представить себе не могли, чтобы кто-то не получал удовольствия, прыгнув в воду с пятиметрового трамплина или перескочив на коне через высокий барьер, забравшись на острые скалы или выйдя под парусом в море во время шторма. Все эти развлечения они навязывали и ему. Часто у Энди ничего не получалось. Ни отец, ни братья не могли взять в толк, почему он избегает свирепых забав, до которых сами были охочи. Они были не жестокие, а просто грубые, недалекие люди. Поэтому у Энди к обыкновенному, естественному страху примешивалась боязнь неудачи, опасение, что у него что-то не получится и тогда его осмеют. Будучи мальчиком чувствительным к насмешкам, он начал страшиться всего, что может вызвать насмешку. В конце концов он стал бояться страха и в отчаянной попытке преодолеть этот двойной страх к двадцати годам стал скалолазом. При этом Энди приобрел репутацию такого смельчака, что отец и братья стали его уважать и считать ровней себе. Насмешки прекратились. Но страх не исчез, он усиливался. И однажды во время особенно сложного подъема, обуянный слепым, беспричинным страхом, он едва не погиб. И страх этот он до сих пор успешно скрывал. Как и сейчас. Он и сейчас пытался скрыть свой страх. Энди всегда боялся неудачи, боялся не оправдать чьих-то надежд, боялся чувства страха. Но больше всего боялся, что узнают о его страхе, что кто-то заметит этот страх…

Поразительная, невероятная голубизна Эгейского моря; плавные нечеткие очертания Анатолийских гор на фоне блеклой лазури; хватающая за душу волшебная палитра голубых, лиловых, пурпурных и синих красок нагретых солнцем островов, лениво проплывающих мимо; сверкающая всеми цветами радуги рябь, пробежавшая по воде, над которой пронесся напоенный ароматами ветерок, что прилетел с юго-востока; мирно спящие на палубе люди, ровный и беспрестанный стук старого движка… Все это наполняло душу миром, покоем, безмятежностью, теплом и истомой. И чувству страха, казалось, нет тут места. И весь остальной мир, и война так далеки.

Пожалуй, нет, война не так уж и далеко. Она то и дело напоминала о себе. Дважды появлялся немецкий гидроплан «арадо», покружил над каиком; следом за ним «савоя» и «фиат», отклонившись от курса, прошли вдвоем на бреющем полете и, по-видимому удовлетворенные осмотром, исчезли. Это были итальянские машины, базирующиеся на Родосе и почти наверняка пилотируемые немецкими летчиками. После капитуляции, объявленной правительством Италии, немцы согнали своих недавних союзников в концлагеря. Утром в полумиле от них прошел крупный каик под немецким флагом, ощетинившийся пулеметами. На баке была установлена сорокадвухмиллиметровая пушка. Пополудни с оглушительным ревом мимо них пронесся быстроходный немецкий катер, да так близко, что каик едва не перевернулся. Грозя кулаками, Мэллори и Андреа почем зря ругали гогочущих матросов. Но попыток осмотреть или задержать каик не было. И британцы, и немцы могли не колеблясь вторгнуться в нейтральные турецкие воды, но существовало молчаливое джентльменское соглашение, согласно которому суда и самолеты не осуществляли взаимных военных действий. Они вели себя словно посланцы воюющих держав, очутившиеся в столице нейтрального государства, и либо относились друг к другу безупречно вежливо и холодно, либо подчеркнуто не замечали присутствия противника. Однако появление судов и самолетов враждующих стран постоянно напоминало о войне. Происходили и иные события, свидетельствующие, сколь непрочен этот кажущийся мир.

Медленно двигались стрелки часов, приближая их с каждой минутой к той гигантской скале, которую надо было покорить через какие-то восемь часов. Впереди по курсу в пятидесяти милях от каика возникли очертания мрачных, словно зазубренных скал острова Наварон, повисшего над мерцающим горизонтом. Остров, чей темный силуэт выделялся на сапфирном фоне неба, казался далеким, пустынным и грозным.

В половине третьего двигатель остановился. Не было ни чиханья, ни перебоев – признаков неизбежной беды. Еще секунду назад слышалось его уверенное тарахтение, и вдруг наступила полная и зловещая тишина.

Первым к машинному отсеку бросился Мэллори.

– В чем дело, Браун? – В голосе капитана слышалась тревога. – Движок сломался?

– Не совсем так, сэр. – Браун все еще возился с двигателем, и голос его звучал глухо. – Я его просто выключил.

Выпрямившись, он неуклюже вылез из люка, сел, свесив в отсек ноги, и стал жадно хватать ртом свежий воздух. Несмотря на загар, лицо его было очень бледным.

Мэллори внимательно посмотрел на механика:

– Можно подумать, вас кто-то до смерти напугал.

– Не в этом дело, – помотал головой Браун. – Сидя в этой проклятой дыре все эти последние два или три часа, я дышал ядовитыми газами. Только сейчас понял. – Проведя по лбу рукой, он простонал: – Голова раскалывается, сэр. Закись углерода не очень-то полезна для здоровья.

– Утечка в выпускном коллекторе?

– Да. И не только это. – Он ткнул пальцем вниз. – Видите вон ту водонапорную трубку? На ней шар, водоохладитель. Трубка не толще листка бумаги. Должно быть, много часов была утечка на фланце. Минуту назад в ней вырвало огромную дыру. Искры, дым, пламя длиной дюймов шесть. Пришлось сразу выключить эту хреновину, сэр.

Поняв наконец, что произошло, Мэллори кивнул.

– Что же делать? Отремонтировать сумеете, Браун?

– Это невозможно, сэр, – решительно мотнул головой механик. – Нужно заварить или запаять. Внизу, в груде хлама, я приметил нужную деталь. Вся ржавая, немногим лучше той, что полетела… Но надо попробовать, сэр.

– Я помогу, – вызвался Миллер.

– Благодарю вас, капрал. Как думаете, сколько вам понадобится времени, Браун?

– Бог его знает. Часа два, может, четыре. Гайки и болты заржавели, придется срубать или отпиливать их, потом искать другие.

Мэллори промолчал, медленно повернулся и направился к Стивенсу. Оставив рулевую рубку, тот склонился над рундуком, где лежали паруса. Подняв голову, юноша вопросительно посмотрел на новозеландца.

– Доставай и ставь, – одобрительно кивнул Мэллори. – Брауну понадобится часа четыре на ремонт. А мы с Андреа поможем тебе как сумеем.

Два часа спустя двигатель все еще молчал. Каик удалился на значительное расстояние от турецких территориальных вод, его несло к большому острову, находившемуся милях в восьми по курсу вест-норд-вест. Теплый ветер стал крепчать и дул с остовой, затягиваемой тучами, части горизонта. Под рейковым парусом и кливером, закрепленным на фок-мачте, – других парусов не нашлось – приблизиться к территориальным водам оказалось невозможно. Мэллори решил идти к острову – там их будет труднее обнаружить, чем в открытом море. Озабоченно взглянув на часы, он перевел огорченный взгляд на удаляющееся турецкое побережье. И тотчас весь насторожился, вглядевшись в темную полосу моря, суши и неба на востоке.

– Андреа? Видишь?

– Вижу, капитан, – отозвался Андреа. – Каик. В трех милях отсюда. Идет прямо на нас, – добавил он тихо.

– Идет на нас, – согласился капитан. – Позови Миллера и Брауна.

Когда все собрались, Мэллори не стал терять времени даром.

– Нас задержат и будут обыскивать, – торопливо сказал он. – Если я не ошибаюсь, это тот самый каик, который попался нам утром. Не знаю, каким образом, но немцы что-то пронюхали и будут очень внимательны. Церемониться не станут, все перетормошат. Вооружены до зубов, с этими шутки плохи. Не будем играть в кошки-мышки. Или мы их – или они нас. Досмотра допустить нельзя. Сами знаете, что у нас за груз. Однако, – прибавил он негромко, – бросать за борт его мы не будем.

Мэллори поспешно объяснил, как следует действовать. Стивенс, смотревший из окна, снова ощутил пустоту в желудке, почувствовал, как отхлынула от лица кровь. Хорошо, что он в рулевой рубке: никто не заметит, как дрожит у него нога.

– Но послушайте, сэр… – произнес он дрогнувшим голосом.

– Да? В чем дело, Стивенс?

Несмотря на спешку, Мэллори умолк, увидев бледное, неподвижное лицо и пальцы, вцепившиеся в подоконник.

– Вы не посмеете это сделать, сэр! – хриплым из-за волнения голосом произнес Стивенс. Несколько секунд он беззвучно шевелил губами. Наконец его прорвало: – Это резня, сэр. Подлое убийство.

– Заткнись, пацан! – рявкнул Миллер.

– Хватит, капрал! – оборвал Мэллори американца. Долгим взглядом посмотрев на него, перевел холодный взор на Стивенса. – Лейтенант, принцип успешного ведения войны состоит в том, чтобы поставить противника в невыгодные условия и не дать ему шансов на успех. Или мы убьем их, или они нас. Или они погибнут, или мы, а вместе с нами и тысяча парней на острове Керос. Неужели не ясно, лейтенант? Пусть вас не мучит совесть.

Несколько секунд Стивенс молча смотрел на капитана, сознавая, что все смотрят на него. В эту минуту он возненавидел Мэллори, готов был убить его. И внезапно понял, что ненавидит капитана за жестокую логику, заключенную в его словах. Он посмотрел на свои сжатые кулаки. Мэллори, идол каждого молодого скалолаза в довоенной Великобритании, альпинистские подвиги которого давали пищу для сенсационных газетных заголовков в конце тридцатых годов. Мэллори, лишь из-за неудачно сложившихся обстоятельств дважды потерпевший неудачу при попытке похитить Роммеля, лису пустыни, из его собственного штаба. Мэллори, трижды отказавшийся от повышения по службе, чтобы остаться с критянами, обожавшими его. Все эти мысли пронеслись в мозгу Энди. Подняв голову, юноша вгляделся в худощавое загорелое лицо: чувственный, словно высеченный резцом рот, густые темные брови, нависшие над карими глазами, которые могли быть и такими холодными, и такими добрыми. И он устыдился, осознав, что не сможет ни понять, ни осудить Мэллори.

– Прошу прощения, сэр, – чуть улыбнулся он. – Как выразился бы капрал Миллер, я влез без очереди со своей критикой. – Посмотрев на каик, несшийся к ним с зюйд-оста, он снова почувствовал тошнотворное чувство страха, но произнес довольно твердо: – Я вас не подведу, сэр.

– А я и не сомневался, – улыбнулся в ответ Мэллори и взглянул на Миллера и Брауна. – Приготовьте все, что надо, и положите куда следует. Не суетясь, чтобы не увидели. Они смотрят на вас в бинокли.

Повернувшись, он пошел на нос, Андреа – следом за ним.

– Круто ты обошелся с юношей, – сказал без упрека и осуждения грек.

– Знаю, – пожал плечами Мэллори. – Я и сам не рад. Но так было надо.

– Пожалуй, – проговорил Андреа. – Да, но это было неприятно. Как думаешь, они пустят в ход носовые пушки?

– Возможно. Они бы не стали догонять нас, не будучи уверены, что дело нечисто. Дадут предупредительный выстрел, и только. Как правило, немцы ведут себя прилично.

– Прилично? – сморщил лоб Андреа.

– Ладно, не придирайся, – улыбнулся Мэллори. – По местам. Ждите моего сигнала. Долго я вас ждать не заставлю, – прибавил он сухо.

Буруны от форштевня исчезли, мощный рев дизеля сменился ровным рокотом. Немецкое судно, двигаясь по инерции, остановилось в полутора метрах от каика. Сидя на носу на ящике для рыбы, Мэллори старательно пришивал пуговицу к поношенной куртке, зажатой у него между ног. Шестеро немцев во флотской форме находились на палубе каика. Один склонился над установленным на баке на треножном станке крупнокалиберным «шпандау» со вставленной в приемник лентой. Трое расположились группой в средней части судна, у каждого наготове «шмайссер». В дверях рулевой рубки стоял командир – молодой лейтенант: волевое лицо, холодные глаза, на кителе Железный крест. Из машинного отсека высунулась чья-то голова. Рейковый парус мешал Мэллори видеть корму, но, судя по тому, куда нацелен «шпандау», можно было заключить, что и на корме «немца» установлен пулемет.

Суровый лейтенант, поистине выкормыш гитлерюгенда, сложил ладони рупором:

– Спустить паруса!

Мэллори так и обмер. В ладонь ему вонзилась игла, но он не заметил этого. Лейтенант отдал команду по-английски! А Стивенс так молод, так неопытен. Он непременно попадется на удочку… Но этого не случилось. Приоткрыв дверь рубки, юноша высунулся, приставил ладонь к уху и бессмысленно уставился вверх, карикатурно разинув рот. Изобразил этакого придурка, не понимающего, чего от него хотят. Мэллори готов был обнять его. Не только его поступки, но и одежда, и черная шевелюра соответствовали образу медлительного, недоверчивого островитянина-рыбака.

– Чего надо? – завопил Стивенс.

– Спустить паруса! Мы сейчас сойдем к вам на борт, – добавил лейтенант опять по-английски.

Стивенс все так же растерянно смотрел на немца, потом перевел недоуменный взгляд на Андреа и Мэллори. Те столь же убедительно изобразили удивление.

– Виноват, не понимаю по-немецки! – пожал плечами Энди. – А по-нашему не умеешь говорить?

Он говорил на безукоризненном греческом языке. Правда, так говорят в Аттике, а не на островах архипелага, но Мэллори был уверен, что лейтенант не заметит разницы.

– Немедленно лечь в дрейф. Мы поднимемся к вам на борт.

– Лечь в дрейф? – Возмущение было таким неподдельным, поток ругательств и проклятий столь обильным, что лейтенант на мгновение опешил. – Да кто ты такой, чтоб нам приказывать?

– Даю десять секунд, – оборвал его немецкий лейтенант. Он успел прийти в себя и держался холодно и чопорно. – Потом откроем огонь.

Сделав вид, что готов подчиниться, Стивенс повернулся к Андреа и Мэллори.

– На то и победители, чтоб приказывать! – произнес он с горечью. – Убирай паруса!

Быстро освободили фал, закрепленный на утке. Мэллори потянул вниз кливер, сгреб его и молча присел у ящика на корточки, зная, что за ним наблюдает дюжина враждебных глаз. Парус закрывал его колени, старая куртка – предплечья, сложенные на ляжках ног; кисти опущены, голова склонена – воплощенное уныние и покорность. Под тяжестью рангоутного дерева с шумом спустился рейковый парус. Андреа ступил на него, сделал пару неуверенных шагов к носу, но остановился, опустив руки. Усилившийся стук дизеля, поворот штурвала – и немецкое судно оказалось у борта каика. Трое немцев со «шмайссерами» в руках быстро, но так, чтобы не оказаться в секторе обстрела своих крупнокалиберных пулеметов (теперь можно было видеть на корме и второй), прыгнули на палубу каика. Один из трех тут же бросился к фок-мачте и встал там, держа всю команду под прицелом. Всех, кроме Мэллори. Того опекал пулеметчик, находившийся на носу. Мэллори невольно восхитился безупречной слаженностью и четкостью действий немецких моряков.

Подняв голову, капитан осмотрелся с чисто крестьянским равнодушием. Кейси Браун присел на корточки у машинного отсека, возясь с глушителем, лежавшим на крышке люка. В двух шагах от него устроился Дасти Миллер. Нахмурясь, он старательно вырезал из консервной банки кусок жести, видимо нужный для ремонтных работ. Кусачки он держал в левой руке, хотя не был левшой. Ни Стивенс, ни Андреа не сдвинулись с места. Часовой у фок-мачты не сводил с них глаз. Двое других неторопливо шли на корму со свободным, непринужденным видом. Им и в голову не приходило, что кто-то посмеет их ослушаться.

…Хладнокровно расстреляв пулеметчика из автомата, спрятанного в парусе, Мэллори направил «брен» на часового у фок-мачты. Тот рухнул, изрешеченный пулями. Не успел он упасть на палубу, как произошло сразу четыре события. Схватив пистолет Миллера, спрятанный под глушителем, Кейси Браун четырежды нажал на спусковой крючок, и пулеметчик, находившийся на корме, поник. Пальцы его все еще сжимали рукоятки. Смяв кусачками трехсекундный химический запал, Миллер швырнул консервную банку в машинный люк немецкого судна. Стивенс метнул в рулевую рубку гранату со взведенным взрывателем. Схватив с быстротой и точностью атакующей кобры обоих автоматчиков, Андреа изо всей силы столкнул их меж собой головами. Все пятеро бросились на палубу. Над немецким судном с грохотом взвился столб дыма, пламени и туча обломков. Вскоре эхо взрыва стихло, слышен был лишь стук «шпандау», стрелявшего вверх до тех пор, пока ленту не заело. Над Эгейским морем вновь воцарилась тишина. Оглушенный двумя взрывами, Мэллори с трудом поднялся с палубы. Ноги ему не повиновались. Он не представлял себе, чтобы взрыв гранаты и двух кусков тола, связанных вместе, мог причинить такие разрушения.

Немецкое судно быстро тонуло. Должно быть, самодельной бомбой, изготовленной Миллером, разворотило днище в дизельном отсеке. Средняя часть судна была в огне. Мэллори подумал: если над кораблем поднимутся клубы черного дыма, то сюда тотчас прилетят немецкие самолеты-разведчики. Но опасения оказались напрасными. Сухое просмоленное дерево горело почти без дыма. Судно получило сильный крен. Еще несколько секунд – и оно пойдет ко дну. Мэллори успел разглядеть развороченную рулевую рубку и ужаснулся, увидев обезображенный труп лейтенанта, распятый на искореженном штурвале, – жалкое подобие того, что некогда было человеком. Из рубки их собственного каика доносились характерные икающие звуки. Капитан понял, что и Стивенс увидел это жуткое зрелище. В утробе тонущего судна раздался глухой взрыв топливных цистерн. Судно встало на ровный киль. Вот уже и планшир в воде, та шипит, заливая пламя. Несколько мгновений спустя каик уходит ко дну, его стройные мачты скрываются в круговороте пены и радужных пузырей воздуха. И вновь поверхность Эгейского моря стала гладкой и спокойной. Лишь обугленные доски да перевернутый шлем лениво покачивались на ней.

Мэллори заставил себя отвернуться. Осмотрел собственное судно и своих товарищей. Вскочив на ноги, точно зачарованные, Браун и Миллер смотрели туда, где был каик. Стивенс стоял у двери в рубку, целый и невредимый. Но лицо его было мертвенно-белым. Во время короткой стычки он вел себя молодцом, однако зрелище изувеченного лейтенанта доконало его. У Андреа рассечена щека, течет кровь. Грек с бесстрастным лицом смотрел на двух автоматчиков, лежавших у его ног. Мэллори с сочувствием поглядел на друга.

– Мертвы? – спросил он негромко.

Андреа кивнул.

– Да, – угрюмо произнес он. – Я перестарался.

Мэллори отвернулся. Из всех, с кем ему доводилось встречаться, Андреа более, чем кто-либо, был вправе ненавидеть и убивать врагов. И он их убивал. Умело и беспощадно. От его целеустремленности и добросовестности становилось жутко. Но при этом он редко не испытывал угрызений совести; он осуждал себя, считая, что человек не смеет отнимать жизнь другого человека. Он был человеколюбив. Простой, прямодушный, Андреа был не в ладах со своей совестью. Но он был честен перед собой и мудр сердцем. Убивал он, движимый не местью и не ненавистью, не во имя идеи национализма или иных «измов», придуманных себялюбцами, глупцами и мошенниками, дабы внушить воинственные чувства и оправдать убийство миллионов молодых и неопытных людей, не сумевших понять весь ужас и бессмысленность военных действий. Андреа убивал врагов, чтобы могли жить люди достойные.

– Кто ранен? – с деланой бодростью спросил Мэллори. – Никто? Превосходно. Надо убираться отсюда. И чем раньше, тем лучше. – Он взглянул на часы. – Почти четыре. Пора выходить на связь с Каиром. Оставьте на пару минут свой склад металлолома, главстаршина. Выясните, нельзя ли поймать Каир. – Посмотрев на восток, окрашенный зловещим багрянцем, он покачал головой: – Не худо бы и прогноз погоды узнать.

Сигнал был слабый (виной тому, по мнению Брауна, были помехи: сзади по курсу сгущались грозовые тучи, обложившие чуть ли не полнеба), но достаточно уверенный. Полученная информация оказалась настолько неожиданной, что все замолчали. Сквозь треск помех послышался голос, то усиливающийся, то исчезающий:

– Бедренец, я Ревень! Бедренец, я Ревень! – То были, соответственно, позывные Каира и группы Мэллори. – Перехожу на прием!

Браун отстукал «квитанцию». Динамик снова ожил:

– Бедренец, я Ревень! Теперь: «„Икс“ минус один». Повторяю: «„Икс“ минус один».

У Мэллори перехватило дыхание. «Икс» обозначал субботнее утро, день нападения немцев на Керос. Выходит, операция состоится на сутки раньше. В пятницу утром. Остается чуть больше трех суток.

– Сообщение «„Икс“ минус один» понял, – спокойно произнес Мэллори.

– Прогноз погоды для Восточной Англии, – звучал бесстрастный голос. Это означало Северные Спорады. – Сегодня вечером возможны сильные грозы и ливневые дожди. Видимость плохая. Температура понижается. В ближайшие сутки ожидается дальнейшее ее понижение. Ветер восточный до юго-восточного силой в шесть, местами в восемь баллов. Утром ослабнет до умеренного.

Поднырнув под нижнюю шкаторину наполненного ветром рейкового паруса, новозеландец медленно пошел на корму. Ну и дела! Осталось только трое суток, движок ни к черту… В довершение всего нешуточный шторм надвигается. Он вспомнил, как бранили синоптиков летчики, но на этот раз служба погоды не ошиблась. Только слепой мог не увидеть этих огромных, похожих на грозные бастионы, туч, догонявших их судно.

– Видно, предстоит хорошая взбучка, а? – послышался сзади слегка гнусавый голос.

В голосе этом звучала какая-то надежность и уверенность. Ту же уверенность внушали и блекло-голубые глаза, окруженные паутинкой морщин.

– Да, похоже на то, – согласился Мэллори.

– А что это за штука восемь баллов, шеф?

– В баллах измеряется сила ветра, – объяснил новозеландец. – Если находишься в скорлупке вроде нашей и устал от жизни, при таком шторме у тебя никаких шансов выжить.

– Я так и понял, – мрачно кивнул Миллер. – А ведь клялся, что нога моя больше не ступит ни на одну посудину, будь они все неладны. – Помолчав, он со вздохом сел на крышку люка машинного отсека и ткнул большим пальцем в сторону ближайшего острова, до которого оставалось меньше трех миль. – А там не безопаснее?

– Да не очень-то. Правда, если судить по карте, там есть Г-образная бухточка. В ней можно укрыться от ветра и волнения.

– Остров обитаемый?

– Вероятно.

– Немцы на нем?

– Вероятно.

Миллер невесело кивнул и спустился в дизельный отсек, чтобы помочь Брауну. Спустя сорок минут, уже в полумраке, заливаемое потоками холодного дождя, судно бросило якорь в бухте, стиснутой лесистыми берегами. Остров встретил их враждебно-равнодушной тишиной.

Глава 4

Вечером в понедельник, 17:00–23:30

– Великолепно! – с горечью произнес Мэллори. – Просто великолепно. «Милости прошу к нашему шалашу!» – сказал паук, обращаясь к мухе.

Охваченный тоской и отчаянием, капитан выругался. Отогнув край брезента, натянутого поверх носового люка, сквозь редеющую завесу дождя он внимательно разглядывал утес, закрывавший каик со стороны моря. Видимость значительно улучшилась: ливень кончился, моросил мелкий дождь, а разорванные поднявшимся ветром свинцово-белые облака ушли к далекому горизонту, затянутому темными тучами. Далеко на западе образовалась полоса чистого неба, освещенная огненно-красным предзакатным солнцем. Из бухты его не было видно, но золотистые нити дождя, сверкавшие в вышине, свидетельствовали о его присутствии.

Эти же золотые лучи освещали и полуразрушенную сторожевую башню на вершине утеса, возвышавшегося на тридцать метров над протокой. Лучи отражались от поверхности белого парийского мрамора, придавая ему розоватый оттенок, сверкали на пулеметных стволах, которые выглядывали из узких амбразур, прорубленных в мощных стенах. Они высвечивали свастику на флаге, развевавшемся над парапетом. При всей своей ветхости цитадель была неприступной и господствовала над местностью, надежно защищая подходы с моря и со стороны извилистой реки. Возле ее берега, напротив утеса, и бросил якорь каик.

Мэллори нехотя отвернулся и аккуратно опустил брезент. С угрюмым видом посмотрел на Андреа и Стивенса, едва различимых в полумраке рубки.

– Великолепно! – повторил новозеландец. – Гениальный стратег Мэллори. Из ста островов он нашел такой, на берегу которого находится укрепленный немецкий пост. Его-то я и выбрал. Давайте еще раз взглянем на эту карту, Стивенс.

Протянув карту капитану, который стал изучать ее при тусклом свете, пробивавшемся под брезент, Энди откинулся назад и сделал глубокую затяжку. Во рту остался кислый, затхлый привкус. Вновь возникло мерзкое чувство страха. Юноша неприязненно посмотрел на грузного Андреа, несколько минут назад заметившего немецкий пост. «Наверняка на башне и орудия установлены, – мрачно подумал молодой лейтенант. – Иначе устье реки не защитить». Он вцепился рукой в ногу чуть выше колена, чтобы унять нервную дрожь. Хорошо, что в рубке темно.

– Незачем разглядывать карту, сэр, – спокойно произнес он. – И ругаете себя напрасно. Другую защищенную якорную стоянку вы не скоро найдете. При таком ветре нам некуда было податься.

– Пожалуй, ты прав. – Мэллори сложил карту и вернул ее лейтенанту. – Любой на нашем месте поступил бы так же. Очевидно, бухта издавна служит укрытием. Немцам это наверняка давно известно. Мне следовало предвидеть, что здесь установлен пост. Но дело сделано, ничего не попишешь. – Возвысив голос, он крикнул: – Главстаршина!

– Я здесь! – послышался из машинного отсека голос Брауна.

– Как дела?

– Ничего. Начали собирать.

Мэллори кивнул, облегченно вздохнув.

– Сколько еще провозитесь? Час?

– Не больше того, сэр.

– Час… – Мэллори высунулся из люка, потом оглянулся на Стивенса и Андреа. – Тогда все в порядке. Через час снимаемся с якоря. Будет достаточно темно, чтобы немцы не заметили, и достаточно светло, чтобы выбраться из этой чертовой протоки.

– Вы считаете, сэр, они попытаются нас задержать? – чересчур непринужденно спросил Стивенс и понял, что Мэллори заметил это.

– Вряд ли они выстроятся в шеренгу и на прощание крикнут «ура», – сухо заметил Мэллори. – Как по-твоему, Андреа, сколько там немцев?

– Ходили двое, – подумав, ответил Андреа. – А всего их, наверное, трое или четверо, капитан. Пост маленький. Немцы вряд ли пошлют сюда много солдат.

– Пожалуй, ты прав, – согласился капитан. – Большинство в деревне, в семи милях к западу отсюда, если судить по карте. Не думаю, что…

Осекшись на полуслове, он прислушался.

Окрик повторился, на этот раз громче и требовательнее.

Ругая себя за то, что не поставил часового – на Крите такая халатность стоила бы ему жизни, – Мэллори откинул брезент и неторопливо выбрался на палубу. Оружия он не взял, но прихватил с собой наполовину опустошенную бутылку мозельвейна, которым их предусмотрительно снабдили.

Шатаясь, точно пьяный, он ухватился за штаг, чтобы не упасть за борт, и с вызовом посмотрел на немца, стоявшего на берегу в каком-то десятке метров от него. На ремне через плечо у того висел автомат. Не ответив, Мэллори наклонил бутылку и сделал несколько глотков.

Худощавое загорелое лицо молодого немца стало сердитым. Не обращая на него никакого внимания, рваным рукавом Мэллори вытер рот и смерил немца презрительным взглядом.

– В чем дело? – вызывающе проговорил он, растягивая слоги, как коренной островитянин. – Какого хрена тебе надо?

Заметив, как побелели пальцы, сжимавшие автомат, Мэллори решил, что перегнул палку. За себя он не опасался. Стук в машинном отсеке стих, – видно, в руках у Дасти Миллера его пистолет с глушителем. Но лезть на рожон нельзя. Во всяком случае, сейчас. Ведь на сторожевой башне по крайней мере два крупнокалиберных «шпандау».

Солдат взял себя в руки. Капитан заметил, что с лица автоматчика исчезла краска гнева, взамен появилась какая-то растерянность. На это-то и рассчитывал Мэллори. Солдат решил, что у пьяницы-грека есть покровители, иначе он не стал бы говорить с ним таким тоном.

– Что за судно? – спросил солдат по-гречески, хотя и с запинкой. – Куда курс держите?

Мэллори снова наклонил бутылку и шумно зачмокал. Оторвавшись от бутылки, уважительно посмотрел на нее.

– Что мне в вас, немцах, нравится, – доверительно и громко проговорил он, – так это то, как вы делаете вино. Бьюсь об заклад, тебе такое пить редко доводится, разве не так? А дрянь, которую изготавливают наверху, то бишь на материке, годна разве очаг растапливать, столько в ней смолы. – Помолчав, Мэллори продолжал: – Конечно, если знаешь, к кому обратиться на островах, то тебе достанут узо. Ну а мы можем достать не только узо, но и хок да и мозельские вина.

Автоматчик брезгливо поморщился. Как большинство фронтовиков, он презирал предателей, хотя те и помогали немцам. Правда, в Греции таких нашлось немного.

– Я вас спрашиваю, – холодно проговорил солдат, – как называется судно и куда оно направляется?

– Каик «Аигион». Идем в балласте на Самос, – надменно ответил Мэллори и добавил многозначительно: – Согласно приказу.

– Чьему приказу? – спросил солдат, на которого слова эти произвели впечатление.

– Господина коменданта Вати, генерала Гребеля, – доверительно сказал Мэллори. – Вы ведь знаете, кто такой генерал Гребель?

Мэллори понял, что попал в точку. Молва о генерале Гребеле, командовавшем воздушно-десантной дивизией, поборнике железной дисциплины, распространилась далеко за пределы архипелага.

При этих словах солдат побледнел, но продолжал упорствовать:

– Документы есть?

Вздохнув, Мэллори оглянулся через плечо:

– Андреа!

– Чего тебе? – высунулся из люка плечистый грек, слышавший весь разговор. Как и у Мэллори, в руке у него была откупоренная бутылка вина. Недовольно скривившись, Андреа сказал: – Не видишь, я занят. – Увидев солдата, он замолчал, потом сердито спросил: – Какого хрена надо этому заморышу?

– Документы и пропуска, которые выдал нам господин генерал. Они в каюте.

Андреа, ворча, спустился вниз. Заведя на берег конец, преодолевая течение, они подтянули корму и протянули солдату бумаги. Предъявленные документы отличались от тех, какие, в случае нужды, они предъявят на острове Наварон. Качество их было отменное. И бумаги, и факсимиле подписи генерала Гребеля были мастерски изготовлены в конторе Дженсена.

Сложив бумаги, солдат буркнул что-то вроде «спасибо». Совсем мальчишка, не больше девятнадцати. Славное, открытое лицо, очень худенький. Не то что громилы из «Панцер-СС», подумал с облегчением Мэллори. Такого пацана не хотелось бы убивать. Но выведать все, что можно, не мешает. Он кивнул Стивенсу, чтобы тот передал ему ящик с мозельвейном. Молодец Дженсен, ничего не упустил из виду… Ткнув пальцем в сторону сторожевой башни, капитан спросил:

– Сколько вас там?

Солдат сразу насторожился.

– Зачем вам это надо знать? – спросил он враждебно.

– Ну что за люди? – всплеснул руками Мэллори. – Никому не верят. Думают, кругом одни враги. – Капитан умолк, потом продолжил: – Неохота, чтоб всякий раз повторялась одна и та же история, – объяснил он. – Через пару деньков мы снова пойдем на Самос. А у нас есть лишний ящик мозельвейна. Генерал Гребель хорошо снабжает своих… своих помощников… Вас, верно, там припекает на солнце-то. На, по бутылке на нос. Сколько всего надо?

Упоминание о том, что греки еще вернутся, имя грозного генерала, мысль о том, что скажут товарищи, узнав, что он отказался от столь заманчивого предложения, перевесили чашу весов. Забыв о принципиальности и бдительности, солдат нехотя ответил:

– Нас всего трое.

– Получай свои три бутылки! – весело воскликнул Мэллори. – В следующий раз хок привезу. – Запрокинув недопитую бутылку, он произнес: – Prosit! – И, гордый тем, что умеет изъясняться по-немецки, прибавил: – Auf Wiedersehen![2]

Солдат что-то пробормотал. Постояв в нерешительности, смущенно поглядел на бутылки, круто повернулся и неторопливо пошел вдоль берега.

– Их всего трое, – задумчиво проговорил новозеландец. – Это меняет дело…

– Поздравляю, сэр! – перебил его Стивенс. В голосе его звучало восхищение. – Отличное представление!

– Отличное представление! – передразнил его, высунувшись из машинного люка, Миллер. – Я ни хрена не понял, но это было потрясно, шеф! Будь моя воля, я б вам «Оскара» присудил!

– Благодарю, но, думаю, поздравления преждевременны, – пробормотал Мэллори и с озабоченным видом ткнул указательным пальцем в сторону.

Молодой немец метрах в двухстах остановился и свернул в лес. Оттуда вышел еще один солдат. Он что-то говорил, с сердитым видом показывая в сторону судна. Минуту спустя оба исчезли в тени деревьев.

– Началось! – негромко произнес Мэллори и отвернулся. – Хватит глазеть. Возвращайтесь на свои места. Им покажется подозрительным, если мы не обратим внимания на эту перебранку. Но еще хуже, если будем обсуждать ее у них на виду.

Миллер с Брауном спустились в машинный отсек, Стивенс прошел в носовую каюту. Мэллори с Андреа остались на палубе, у каждого в руке была бутылка.

Дождь перестал, но усилившийся ветер гнул вершины самых высоких сосен. Однако пока утес надежно защищал каик. Не хотелось думать, каково сейчас в открытом море, но уходить придется. Если «шпандау» не помешают.

– Как думаете, что случилось, сэр? – донесся из полумрака голос Стивенса.

– Разве не ясно? – громко ответил Мэллори. – Немцев предупредили. Каким образом, не знаю. Это уже второй случай. Дальше будет хуже. Ведь до сих пор нет известий с катера, который послали осмотреть наш каик. На мачте у него была антенна, помните?

– А с чего это они вдруг всполошились? – спросил Миллер. – Я этого никак не возьму в толк.

– Очевидно, пост имеет связь со штабом. По радио. Или телефонную. Приказано держать ухо востро.

– Может, их штаб выслал против нас небольшую армию? – невесело пошутил Миллер.

Подумав, Мэллори решительно помотал головой.

– Ни в коем случае, – уверенно сказал он. – Сюда семь миль напрямик, а через горы и лесные тропы и все десять. Да еще в такой темноте. Они не настолько глупы. – Рукой, в которой держал бутылку, он указал в сторону башни. – Сегодня для них будет трудная ночь.

– Выходит, по нам в любую минуту могут открыть пулеметный огонь? – донесся голос Стивенса, снова звучавший ненатурально спокойно.

– Не откроют. Я в этом уверен, – вновь покачал головой Мэллори. – Даже если они подозревают нас, даже если они уверены, что мы-то и есть те самые страшные серые волки, они будут до глубины души потрясены, узнав от мальчишки, что у нас есть документы и пропуска, подписанные самим Гребелем. Им известно: с генералом шутки плохи и к стенке может поставить. В общем, вы поняли, о чем я. Поэтому эти парни свяжутся со штабом. Комендант такого маленького острова не посмеет задержать людей, которые могут оказаться агентами самого господина генерала. Как он в таком случае поступит? Пошлет шифровку в Вати, что на Самосе, и будет кусать ногти в ожидании ответа. Генерал сообщит, что в глаза нас не видел, и спросит, почему нас не расстреляли к чертовой матери. – Взглянув на светящийся циферблат, Мэллори добавил: – У нас в распоряжении по крайней мере полчаса.

– А нам что делать? Доставать бумагу и писать завещание? – покосился на него Миллер. – Так не пойдет, шеф. Надо что-то предпринять.

– Не беспокойтесь, капрал, – улыбнулся Мэллори. – Что-нибудь предпримем. Затеем пикничок на палубе.

В вечерней тишине затихли последние слова «Лили Марлен», которую горланили пятеро. Это был изуродованный при переводе на новогреческий вариант, уже третья их песня. Орали во всю глотку, чтобы обрывки песен услышали часовые на башне, откуда дул ветер. Притопывали ногами и размахивали бутылками они вполне убедительно. Только слепой и глухой не поймет этого.

Мэллори мысленно улыбнулся, представив себе полную растерянность немцев, сидящих на башне. Так не ведут себя вражеские лазутчики. Особенно те, кто знает, что их вот-вот накроют.

Поднеся ко рту бутылку, Мэллори сделал вид, что пьет, потом поставил ее на палубу и медленным взглядом обвел сидевших на корточках Миллера, Брауна, Стивенса. Андреа с ними не было. Мэллори знал, что Андреа сидит, согнувшись в три погибели, в рулевой рубке с мешком из прорезиненной ткани за плечами, в нем гранаты и револьвер.

– Начали, – решительно произнес Мэллори. – Теперь и у тебя есть возможность отличиться. Надо вжиться в роль.

С этими словами он, набычась, ткнул Миллера в грудь и заорал. Миллер ткнул его в ответ. С минуту оба сидели, отчаянно жестикулируя и осыпая друг друга бранью, как подумал бы всякий со стороны. В следующее мгновение Миллер поднялся на ноги, покачиваясь, как пьяный, и занес над капитаном кулак. Новозеландец вскочил, и оба принялись инсценировать потасовку. Янки нанес боковой удар – Мэллори грохнулся о рулевую рубку.

– Пора, Андреа, – не оглядываясь, произнес он негромко. – Осталось пять секунд, удачи тебе.

Вскочив, капитан схватил бутылку и с размаху опустил ее, целясь в Миллера. Капрал увернулся и что есть силы пнул новозеландца. Тот завопил от боли, ударившись голенями о планшир, постоял мгновение, отчаянно размахивая руками, словно хватаясь за воздух, и бултыхнулся в реку. С полминуты продолжалась суматоха, слышен был шум и гам. За это время Андреа надо было доплыть под водой до излучины реки. Мэллори бил ногами по воде, пытаясь забраться на борт. Схватив отпорный крюк, Миллер норовил огреть капитана по голове, его товарищи, вцепившись в капрала, повалили его на палубу и помогли Мэллори выбраться из воды. А уже в следующее мгновение, как ведется исстари, оба недавних противника сидели, обнявшись, на крышке люка и распивали только что откупоренную бутылку.

– Превосходно, – с одобрением отозвался Мэллори. – Капрал Миллер заработал свой «Оскар».

Американец промолчал, угрюмо разглядывая бутылку в руке.

– Не по душе мне это, шеф, – проговорил он наконец с несчастным видом. – Надо было отпустить меня с Андреа. Он один против трех. А фрицы начеку. – Укоризненно посмотрев на Мэллори, янки добавил: – Вы ж сами говорили, что операция чертовски важная!

– Так оно и есть, – согласился новозеландец. – Потому-то я и не послал с ним ни вас, ни кого другого. Вы бы ему только помешали. Ты еще не знаешь Андреа, Дасти.

Эта неожиданная дружеская фамильярность обрадовала американца. Мэллори махнул рукой в сторону сторожевой башни, четко вырисовывавшейся на фоне вечернего неба:

– Никто из вас его не знает. А я знаю. На первый взгляд это веселый, добродушный толстяк. – Помолчав, капитан заговорил вновь: – Он уже карабкается по склону, словно кошка. Самая крупная и опасная кошка из всех, каких вам доводилось видеть. Если немцы не окажут сопротивления, он их не тронет. Он никого не станет убивать напрасно. И все равно у меня такое чувство, словно я приговорил этих троих несчастных к электрическому стулу и сейчас включу рубильник.

– И давно вы его знаете, шеф? – спросил потрясенный Миллер.

– Давно. Андреа служил в регулярной армии, участвовал в албанской войне. Совершал вылазки со своим отрядом, наводя ужас на итальянских солдат из дивизии «Тосканские волки». Я слышал много рассказов о его подвигах – не от самого Андреа. Хотя рассказы эти невероятны, они правдивы. Мы с ним познакомились позднее, когда пытались удержать Сервийский перевал. Тогда я был всего-навсего связным офицером при штабе бригады, скомплектованной из новозеландцев и австралийцев. Что же касается Андреа… – Для пущего эффекта Мэллори сделал паузу. – Андреа был полковником девятнадцатой моторизованной дивизии греческой армии.

– Кем? – удивленно спросил Дасти Миллер.

Стивенс и Браун недоверчиво посмотрели на капитана.

– Полковником. Обошел меня по служебной лестнице. – Испытующе посмотрев на товарищей, Мэллори улыбнулся. – Теперь Андреа предстает в ином свете, не так ли?

Подчиненные его молча кивнули. Вот те на! Добродушный простак Андреа, оказывается, важный чин. Теперь многое стало понятным в Андреа: его спокойствие, его твердость и решительность в поступках и прежде всего полнейшее к нему доверие со стороны Мэллори, когда приходилось с ним советоваться. Миллер вспомнил, что капитан ни разу не отдавал греку приказаний, а ведь когда нужно применить власть, новозеландец делает это.

– После сражения на перевале вся жизнь у Андреа пошла наперекосяк. Андреа узнал, что Триккалу, провинциальный городок, где жили его жена и три дочери, «юнкерсы» и «хейнкели» сровняли с землей. Он приехал домой, но выяснилось, что бомба замедленного действия угодила в садик перед самыми окнами, не оставив от дома камня на камне.

Закурив сигарету, сквозь клубы табачного дыма взглянул на очертания башни. Помолчав, заговорил вновь:

– Единственно, кого он встретил, это свояка Грегориоса. От Грегориоса он узнал о зверствах болгар во Фракии и Македонии. Там жили его родители. Они оба переоделись в немецкую форму – догадываетесь, как он ее раздобыл, – захватили немецкий грузовик и поехали в Протосами.

Сигарета в руке Мэллори внезапно сломалась, и он щелчком выбросил ее за борт. Жест этот удивил Миллера: суровому новозеландцу чуждо было проявление чувств. Но в следующую минуту Мэллори спокойно продолжил:

– Они приехали к концу дня печально знаменитой протосамской резни. Грегориос рассказывал мне, как переодетый в немецкую форму Андреа с улыбкой наблюдал, как девять или десять болгарских солдат сталкивали греков в реку, связав их попарно. Первыми сбросили его отца и мачеху. Оба были уже мертвы.

– Господи боже! – воскликнул Миллер, утратив обычное спокойствие. – Такого не может быть!

– Ты ничего еще не знаешь, – оборвал его Мэллори. – Сотни греков в Македонии погибли таким образом. Большей частью их топили живьем. Тот, кто не представляет себе, как греки ненавидят болгар, не ведает, что такое ненависть… Распив с солдатами пару бутылок вина, Андреа узнал, что именно они днем убили его родителей: те вздумали оказать сопротивление. С наступлением сумерек он пробрался в железный ангар, где солдаты разместились на ночлег. Кроме ножа, у Андреа ничего не было. Оставленному у дверей часовому он свернул шею. Проникнув внутрь, запер дверь и разбил керосиновую лампу. Грегориос не знает, что там произошло, но спустя несколько минут Андреа вышел из сарая в крови с головы до ног. Никто и пикнуть не успел.

Мэллори снова замолчал. Слушатели не проронили ни слова. Ежась словно от холода, плотнее запахнулся в потертую куртку Стивенс. Закурив еще одну сигарету, капитан кивнул в сторону сторожевой башни:

– Теперь понятно, почему мы бы ему только мешали?

– Пожалуй, что так, – согласился янки. – Неужто такое бывает? Не мог же он всех порешить, шеф?

– Всех, – оборвал его Мэллори. – Потом сколотил отряд. Тот превратил в сущий ад жизнь болгарских гарнизонов во Фракии. Одно время в Родопских горах его отряд преследовала целая дивизия. В конце концов его предали. Андреа, Грегориоса и еще четверых отправили в Ставрос, чтобы оттуда доставить их в Салоники и предать суду. Ночью они разоружили охрану и взяли курс на Турцию. Турки решили их интернировать, но не тут-то было! Андреа сумел-таки добраться до Палестины и там попытался вступить в греческий десантно-диверсионный батальон, формировавшийся из ветеранов албанской войны. – Мэллори невесело усмехнулся. – Его арестовали как дезертира. Впоследствии Андреа освободили, однако во вновь созданную греческую армию не взяли. Но в конторе Дженсена знали, что Андреа – сущая для них находка. И нас вместе отправили на Крит.

Минут пять, а то и все десять стояла тишина, не нарушаемая никем. Лишь изредка друзья для виду прикладывались к бутылке. Правда, силуэты их были едва различимы издали. Каик стало покачивать. С обеих сторон ввысь к уже усыпанному звездами небу устремились темные, похожие на кипарисы сосны. В вершинах их тоскливо завывал ветер, вселяя в сердца зловещие предчувствия. В такую ночь в душе человека просыпаются вековые страхи, и ему мнится, что он стоит на краю могилы.

Из оцепенения их вывел веселый возглас Андреа, донесшийся с берега. Все вскочили на ноги. Не дожидаясь, когда подтянут корму, Андреа кинулся в воду и, сделав несколько мощных гребков, легко поднялся на борт судна. Встряхнувшись, словно большой лохматый пес, он протянул руку к бутылке.

– Вопросы, думаю, излишни? – улыбнулся Мэллори.

– Совершенно верно. Проблем никаких не было. Эти мальчишки меня даже не заметили. – Сделав еще один глоток, Андреа широко улыбнулся. – Я и пальцем их не тронул. Может, пару подзатыльников дал. Они смотрели с парапета вниз, я отобрал у них винтовки и запер в подвале. Потом чуть погнул стволы пулеметов.

«Вот и конец, – устало подумал Мэллори. – Конец всему – устремлениям, надеждам, страхам, любви и веселью для каждого из нас. Вот чем все завершилось. Это конец для нас, для тысячи ребят на острове Керос». Он вытер губы: с гребней волн срывались соленые брызги. Прикрыв ладонью налитые кровью глаза, тщетно вглядывался в ночную тьму. На смену усталости пришло отчаяние. Пропало все. Все, кроме пушек крепости Наварон. Их не уничтожить, будь они прокляты! Господи, столько усилий, и все понапрасну! Под ударами волн и порывами ветра суденышко разваливалось на части. Кормовая палуба то и дело погружалась в кипящий котел, а нос то взлетал ввысь настолько, что обнажался участок киля, то с силой падал в ложбины между крутыми валами, так что ветхий каик трещал по всем швам.

Дела были плохи уже тогда, когда с наступлением темноты каик вышел из своего укрытия и лег на норд, держа курс на остров Наварон. Волнение шло от зюйд-оста, со стороны правой раковины, и управлять каиком было нелегко: нос рыскал градусов на пятьдесят. Но тогда обшивка была цела, судно шло с попутной волной, ветер устойчиво дул с зюйд-тень-оста[3]. Теперь все стало иначе. От форштевня отошло с полдюжины досок, через сальник гребного вала внутрь корпуса поступала вода, которую экипаж не успевал откачивать с помощью допотопной ручной помпы. Волны стали крупнее, обрушивались с кормы уже с другого борта, ветер завывал с удвоенной силой, то и дело меняя направление с зюйд-вестового на зюйд-остовое. Дуя в эту минуту с зюйда, он нес неуправляемое суденышко на невидимые в кромешной тьме скалы острова Наварон.

Мэллори выпрямился, растирая онемевшие мышцы на шее: он уже два с лишним часа то наклонялся, то выпрямлялся, принимая ведра от Дасти Миллера, который вычерпывал воду из трюма. Янки доставалось: у него работа была тяжелее, к тому же он страдал морской болезнью. На него жутко было смотреть, но немыслимым усилием воли он заставлял себя продолжать свой каторжный труд.

– Ну и характер у этого янки! – восхищенно проговорил Мэллори, тотчас же осознав неточность этого определения.

Тяжело дыша, капитан оглянулся назад. Разумеется, Кейси Браун сидел, согнувшись в три погибели, в тесном дизельном отсеке, наполненном ядовитыми газами, которые пробивались через прохудившиеся прокладки. Несмотря на головную боль – в отсеке не было вентиляции, – Кейси Браун ни разу не вышел оттуда, продолжая обслуживать выдерживавший такую нагрузку ветхий дизель со старательностью влюбленного в механизмы мастерового. Стоило дизелю чихнуть, остановиться на мгновение – и судну, а с ним и его экипажу был бы конец. Каик развернуло бы лагом к волне и опрокинуло.

Опершись о стойку изувеченной рулевой рубки, безостановочно, не поднимая головы, Андреа откачивал помпой воду. Он не замечал ни свирепой качки, ни ветра, ни холодных брызг, промочивших насквозь рубаху, прилипшую к могучим плечам и согнутой спине. С постоянством метронома руки его то поднимались, то опускались вновь. В этой позе он стоял почти три часа и, кажется, готов был работать так вечно. Грек сменил Мэллори, который за двадцать минут выбился из сил, дивясь беспредельной выносливости Андреа.

Поразил его и Стивенс. Четыре долгих часа Энди изо всех сил старался удержать норовивший вырваться из рук штурвал. Мастерство юноши, сумевшего справиться с неуклюжим суденышком, восхитило Мэллори. Он внимательно смотрел на молодого лейтенанта, но брызги хлестали по глазам, наполняя их слезами. Единственное, что он мог заметить, – это плотно сжатый рот, запавшие глаза и окровавленную маску вместо лица. Огромный вал, вдавивший внутрь обшивку рулевой рубки, разбил в ней стекла. Особенно глубокой была рана над правым виском; из нее капала кровь, смешивавшаяся с водой, которая плескалась на палубе рубки.

Мэллори отвернулся, расстроенный этим зрелищем, и наклонился, чтобы взять очередное ведро. Вот это экипаж, вот это молодцы! Нет слов, чтобы воздать им должное.

Господи, какая несправедливость! Почему они должны так бесцельно, так бесславно погибнуть? Но разве нельзя погибнуть за святое дело, за идеалы? Чего хотели достичь мученики, поднимаясь на костер? Если ты прожил жизнь достойно, разве важно, как ты умрешь? Но тут пришли на ум слова Дженсена о пешках в шахматных партиях, разыгрываемых верховным командованием. Вот они и оказались в роли тех самых пешек, теперь их черед сыграть в новый ящик. И никому до них нет никакого дела. Таких, как они, в запасе у стратегов тысячи.

И лишь сейчас Мэллори подумал о себе. Не с обидой или жалостью к себе. Подумал о том, что ответственность за создавшееся положение лежит на нем и ни на ком другом. Это он заманил ребят сюда. В душе сознавая, что у него не было иного выхода, что, останься они в устье реки, их бы стерли в порошок еще до восхода солнца, капитан все же бранил себя. Только Эрнест Шеклтон, исследователь Антарктики, мог бы их сейчас спасти. Но не он, Кит Мэллори. Оставалось одно – ждать конца. Но ведь он командир. Он должен найти какой-то выход, что-то предпринять… Однако предпринять что-либо невозможно. Никто на всем белом свете не мог бы им помочь. Чувство вины, полной беспомощности росло в нем с каждым новым ударом волн.

Выронив из рук ведро, капитан уцепился за мачту: через палубу прокатился едва не смывший его за борт вал, который оставил светящийся пенный след. Не обращая внимания на воду, поднявшуюся чуть ли не до колен, новозеландец вглядывался в темноту. Если бы не темнота! Старая посудина качалась с борта на борт и с носа на корму, то поднимаясь, то устремляясь вниз. Но все это происходило словно и не с ними. Что-либо разглядеть было невозможно, ни в какую сторону уходят, ни откуда появляются волны. Невидимое море представляло двойную опасность.

Мэллори наклонился над трюмом. Янки наглотался соленой воды, и его рвало кровью. Но новозеландцу было не до него: все мысли его были заняты иным. Он силился понять, что же произошло. А понять это было чрезвычайно важно. Очередной вал, на сей раз еще крупней, перехлестнул через борт, и тут Мэллори осенило: ветер! Ветер стихал с каждой секундой. Держась за мачту, чтобы устоять под напором водяной стены, Мэллори вспомнил, как, стоя у подножия утеса, он не раз оказывался в зоне безветрия. Вот в чем дело. Они в полосе прибоя! Судно несет на скалы! Скалы острова Наварон! Забыв о собственной безопасности, офицер бросился на корму.

– Полный назад! – закричал он, наклонясь к люку дизельного отсека, в котором белело встревоженное лицо механика. – Бога ради, старик, давай полный назад! Нас несет на скалы!

В два прыжка Мэллори добрался до рулевой рубки, шаря по стенке в поисках ракетницы.

– Скалы, Стивенс! Нас вот-вот выбросит на скалы! Андреа и Миллер все еще в трюме?

Лейтенант едва заметно кивнул, неотрывно глядя вперед. Мэллори проследил за его взглядом и увидел вдали белую светящуюся полосу. Это ударялись о невидимый берег волны наката. Суетясь, капитан вскинул ракетницу.

Решив, что сигнальная ракета улетела в сторону, он в бессильной ярости сжал кулаки. Но ракета, отскочив от утеса, скатилась на уступ метрах в трех от уровня моря и, дымя, горела неровным светом в потоках дождя и брызг.

При неярком свете ракеты, выхватившей из тьмы участок радиусом метров пять, Мэллори все же смог разглядеть мокрые черные скалы всего в полуста метрах. А метрах в двадцати или пятнадцати шла гряда острых и обломанных рифов.

– Сумеешь пробиться? – закричал он, обращаясь к Стивенсу.

– Бог его знает! Попробую! – крикнул в ответ лейтенант, добавив что-то насчет плохой управляемости судна на малом ходу.

Но Мэллори был уже на полпути к носовому трюму. Мозг его работал отчетливо. Схватив крючья, молоток и веревку со стальным сердечником, спустя секунду капитан вновь появился на палубе. Справа по носу возник риф высотой с рулевую рубку. От удара, продавившего планшир, Мэллори упал на колени. Каик накренился на левый борт, и рифы остались позади. Стивенс круто переложил руль, крича истошным голосом Брауну, чтобы тот дал полный ход назад.

Мэллори облегченно вздохнул. Он продел голову и левую руку в бухту троса и засунул за пояс крючья и молоток. Утес приближался с угрожающей быстротой. Вместо кранцев Андреа подвесил к борту старые автомобильные покрышки.

– За выступ хочешь зацепиться? – спросил он, широко улыбаясь, и положил на плечо Мэллори надежную руку.

Новозеландец кивнул и пружиня согнул ноги в коленях.

– Прыгай и выпрями ноги! – прогудел грек.

В этот момент каик подбросило волной и наклонило в сторону утеса. Оттолкнувшись от палубы, Мэллори взмыл птицей ввысь и уцепился пальцами за край уступа. Несколько мгновений он висел на вытянутых руках. Слышал, как треснула, сломавшись пополам, мачта. Невидимая сила подбросила Мэллори вверх, и он повис, зацепившись пряжкой ремня за край утеса. Стоило ему пошевельнуться – и он бы сорвался вниз. Но не зря Кита Мэллори звали величайшим альпинистом своего времени. На гладкой поверхности утеса он нащупал трещину шириной не больше спички. С величайшими предосторожностями достал из-за пояса два крюка, молоток и вбил сперва один крюк, затем другой. Спустя четверть минуты Мэллори стоял на скользком карнизе.

На высоте около метра новозеландец забил в поверхность утеса еще один крюк, завязал на нем узел, поднял на уступ бухту троса и лишь после этого оглянулся и посмотрел вниз.

Каждые семь-восемь секунд очередная волна подхватывала каик и швыряла его об утес. Кранцы не помогут. Скоро от судна останутся одни щепки. Возле разбитой рулевой рубки стояли три человека. Брауна не было, но движок работал, гул его то усиливался, то ослабевал, потом снова усиливался через неравные промежутки времени. Находясь у себя в дизельном отсеке, Кейси включал то передний ход, то задний, стараясь по возможности удержать каик на одном месте. Браун понимал, что жизнь их всех в руках Мэллори и в его собственных.

– Идиот! – выругался Мэллори. – Идиот несчастный!

Каик отбросило, затем ударило об утес, да так, что рулевую рубку сплющило. Потеряв опору, Стивенс пролетел, словно пущенный катапультой снаряд, и ударился о скалу. Он зацепился за нее пальцами, но, не в силах удержаться, рухнул в море. Юноша должен был утонуть или погибнуть, расплющенный бортом судна, но в следующее мгновение чья-то могучая рука подхватила его и вытащила на палубу, словно мокрого щенка.

– Живей! – кричал Мэллори. – Через минуту судно пойдет ко дну. Хватайтесь за трос!

Андреа и Миллер что-то сказали друг другу. Подняв Стивенса на ноги, Андреа сунул ему в руки конец троса и подтолкнул юношу снизу. Мэллори протянул лейтенанту руку, и секунду спустя тот сидел, прижавшись спиной к скале.

– Теперь твой черед, Миллер! – крикнул капитан. – Скорей, старина!..

Вместо того чтобы схватиться за трос, янки кинулся в каюту.

– Минуту, шеф! – усмехнулся он. – Зубную щетку забыл.

Несколько секунд спустя капрал появился, но без зубной щетки. Зато в руках у него был большой ящик со взрывчаткой. Прежде чем Мэллори успел сообразить, что произошло, ящик оказался в воздухе. Наклонясь, Мэллори схватил груз, но потерял равновесие и едва не упал. Стивенс, который одной рукой держался за крюк, поймал новозеландца за пояс. Юноша дрожал от холода и волнения, но, очутясь, как и Мэллори, в своей стихии, снова обрел себя.

Подхватив рацию, упакованную в водонепроницаемую ткань, Мэллори наклонился.

– Оставьте это барахло к чертовой матери! – кричал он, словно взбесясь. – Сами выбирайтесь, живо!

На уступе рядом с Мэллори появились два мотка веревки, рюкзак с продовольствием и одеждой. Стивенс пытался сложить груз поаккуратнее.

– Слышите? – грохотал капитан. – Живо поднимайтесь сюда! Я вам приказываю. Судно тонет, болваны безмозглые!

Каик действительно тонул. Он сильно осел, центр тяжести опустился, и палуба его стала устойчивее. Миллер приставил ладонь к уху. При свете догорающей ракеты лицо его казалось зеленовато-бледным.

– Ничего не слышу, шеф. Да оно и не тонет вовсе.

С этими словами американец вновь пропал в носовой каюте.

Спустя полминуты на карнизе оказался и остальной груз. Корма каика погрузилась, вода устремилась в дизельный отсек. Кейси Браун полез по веревке, следом за ним Миллер. Андреа вцепился в веревку последним. Ноги его болтались в воздухе. Судно исчезло в волнах.

Ширина карниза не превышала девяноста сантиметров. И что еще хуже, в том месте, где Стивенс сложил их поклажу, уступ, и без того предательски скользкий, имел наклон. Прижавшись спиной к скале, чтобы не потерять равновесие, Андреа и Миллер вынуждены были упираться каблуками в карниз. Но не прошло и двух минут, как Мэллори вбил в полуметре от карниза на расстоянии трех метров друг от друга два крюка и связал их веревкой, за которую можно было теперь держаться.

Тяжело опустившись наземь, Миллер достал из нагрудного кармана пачку сигарет и протянул товарищам, не замечая ни дождя, льющего как из ведра, ни брызг волн, взлетающих ввысь. Он продрог, колени были в синяках, острый край карниза врезался в икры, туго натянутая веревка давила на грудь, лицо – землистого цвета от усталости и морской болезни, но Миллер с искренней радостью произнес:

– Господи! До чего же хорошо!

Глава 5

Во вторник ночью, 1:00–2:00

Полтора часа спустя, втиснувшись в расщелину, которую он обнаружил в отвесной стене утеса, Мэллори вбил крюк и, встав на него, попытался дать своему измученному телу передышку. Всего на две минуты, пока поднимается Андреа. Сквозь свирепый вой ветра, норовившего столкнуть его вниз, новозеландец слышал скрежет окованных железом башмаков: Андреа тщетно пытался преодолеть карниз, на который он и сам-то забрался с огромным трудом, ободрав руки в кровь. Натруженные мышцы болели. Мэллори тяжело, надсадно дышал. Забыв о собственных страданиях, о том, что следует собраться с силами, он прислушался. Опять, на сей раз громче, царапнул о камень металл. Звук этот не мог заглушить даже пронзительный вой ветра. Надо предупредить Андреа: пусть будет предельно осторожен. До вершины каких-то шесть метров.

Самому ему, криво усмехнулся Мэллори, никто не скажет, чтобы он не шумел: на исцарапанных в кровь, избитых ногах остались лишь рваные носки. Ботинки только мешали, и он их сбросил вниз.

В такой темноте, под дождем с ветром восхождение было сплошным кошмаром. Страдания, которые они испытывали, в то же время как-то притупляли чувство страха при подъеме по отвесной скале. Пришлось подниматься, цепляясь за неровности утеса кончиками пальцев рук и ног, забить сотни крючьев, всякий раз привязывая к ним страховочную веревку, дюйм за дюймом поднимаясь вверх, в неизвестность. Такого восхождения ему никогда еще не приходилось совершать, он даже не подозревал, что способен на такое. Ни мысль о том, что он, пожалуй, единственный человек во всей Южной Европе, который сумел покорить эту скалу, ни сознание того, что для ребят на Керосе истекает их срок, – ничто теперь не заботило новозеландца. Последние двадцать минут восхождения истощили все его физические и душевные силы. Мэллори действовал как заведенный механизм.

Без усилия перехватывая веревку своими мощными руками, Андреа повис над гладким козырьком выступа. Ноги его болтались в воздухе без всякой опоры. Увешанный тяжелыми мотками веревок, с крючьями, торчащими во все стороны из-за пояса, он походил на опереточного корсиканского бандита. Легко подтянувшись, грек оказался рядом с Мэллори. Втиснувшись в расщелину, вытер мокрый лоб и широко улыбнулся.

Мэллори улыбнулся ему в ответ. На месте Андреа должен был находиться Стивенс, но тот еще не успел оправиться от шока и потерял много крови. Чтобы замыкать цепочку, сматывать веревки и вынимать крючья с целью замести все следы, нужен первоклассный альпинист, внушил лейтенанту Мэллори. Тот неохотно согласился, но по лицу его было видно, что юноша уязвлен. Мэллори был рад, что не поддался чувству жалости: несомненно, Стивенс первоклассный альпинист, но здесь нужен был не альпинист, а человек-лестница. Не раз во время подъема он вставал то на спину Андреа, то на плечи, то на поднятые ладони, а однажды с десяток секунд – на ногах его были окованные железом башмаки – стоял на голове грека. Но тот ни разу не возмутился и не пошатнулся. Андреа был несгибаем и прочен, как скала, на которой он сейчас стоял. Андреа с самого вечера трудился как вол, выполняя такую работу, какая не под силу и двоим. Однако не заметно, чтобы грек особенно устал.

Капитан кивнул в сторону расщелины, потом вверх, где на фоне неба, освещенного тусклыми звездами, виднелись прямоугольные очертания устья расщелины. Наклонясь, шепнул Андреа в самое ухо:

– Каких-то шесть метров осталось. Сущий пустяк. – Голос его звучал хрипло, прерывисто. – Похоже, расщелина выходит прямо на вершину.

Посмотрев на гребень, Андреа молча кивнул.

– Снял бы ты ботинки, – посоветовал Мэллори. – Да и крючья придется вставлять руками.

– В такую-то ночь? При таком ветре, дожде, в кромешной тьме, на отвесном утесе? – бесстрастным, без тени удивления голосом произнес грек.

Оба так долго служили вместе, что научились понимать друг друга с полуслова.

Мэллори кивнул. Подождал, пока товарищ вставит крюк, пропустит через отверстие и закрепит веревку. Другой ее конец, длиной сто двадцать метров, спускался вниз, где на уступе расположились остальные члены диверсионной группы.

Сняв ботинки и отцепив крючья, Андреа привязал их к веревке, отстегнул обоюдоострый метательный нож в кожаном футляре, укрепленном на плече, и, взглянув на Мэллори, кивнул в ответ.

Первые три метра все шло как по маслу. Упираясь спиной и ладонями в скалу и ногами в одних носках в противоположный край расщелины, Мэллори поднимался до тех пор, пока расщелина не расширилась. Поначалу растерявшись, новозеландец уперся ногами в противоположный ее край и вставил крюк как можно выше. Схватившись за него обеими руками, нащупал пальцами ног неровность и встал. Спустя две минуты пальцы его зацепились за осыпающийся край утеса.

Привычными движениями пальцев Мэллори удалил с поверхности скалы почву, траву, мелкие камешки и наконец добрался до коренной породы. Упершись коленом, осторожно приподнял голову и застыл как вкопанный, весь превратясь в зрение и слух. Лишь сейчас он осознал свою беспомощность и пожалел, что не взял у Миллера пистолет с глушителем.

В темноте на фоне панорамы гор смутно вырисовывались плавные и резкие очертания холмов и ложбин. Зрелище это, поначалу нечеткое и непонятное, стало вдруг мучительно знакомым. И тут Мэллори понял, в чем дело. Именно так описывал мсье Влакос эту картину: узкая голая полоска земли, идущая параллельно утесу, позади нее – нагромождение огромных валунов, за ними – крутые холмы с щебенистой осыпью у подножия. Наконец-то им повезло, и еще как! Не располагая никакими средствами судовождения, вышли точно на остров, причем в том самом месте, где неприятель не выставил постов. Ведь немцы считали, что подняться на эти отвесные скалы невозможно! Мэллори захлестнуло чувство облегчения и радости. Опершись о поверхность скалы, новозеландец вылез наполовину и тут же обмер.

Один из валунов зашевелился. До пятна было не больше восьми метров. Отделившись от земли, пятно это начало приближаться к краю утеса. Знакомый образ – высокие штиблеты, шинель под непромокаемой накидкой, высокий шлем. Черт бы побрал Влакоса! И Дженсена! И этих всезнаек из разведки, развалившихся в своих креслах. Дают ложную информацию и посылают людей на верную смерть! Да и сам хорош, ведь знал же, что надо быть начеку.

Первые две-три секунды Мэллори лежал словно парализованный. Держа карабин на изготовку, солдат уже сделал несколько шагов. Он наклонил голову, вслушиваясь в вой ветра и шум прибоя, и силился понять, какой же звук заставил его насторожиться. Оцепенение прошло, мозг Мэллори заработал вновь. Выбраться наверх равносильно самоубийству. Десять против одного, что часовой услышит, как он карабкается, и застрелит в упор, ведь у него нет ни оружия, ни сил, чтобы вступить в схватку с вооруженным противником. Придется спуститься вниз. Но ведь ночью боковое зрение острее, чем прямое. Стоит часовому повернуть голову – и тогда конец: у края утеса немец сразу заметит силуэт.

Затаив дыхание, Мэллори осторожно сполз вниз. Часовой продолжал идти, направляясь к точке метрах в пяти от новозеландца. Капитан зацепился кончиками пальцев за край скалы и убрал голову.

– В чем дело? – спросил Андреа в самое ухо Мэллори.

– Часовой, – прошептал тот в ответ. – Заподозрил что-то неладное.

Неожиданно отпрянув, Мэллори прижался к скале, Андреа последовал его примеру. Сноп света, резавший глаза, освещал край утеса, приближаясь с каждой секундой. Судя по углу наклона, немец держался в полуметре с небольшим от обрыва. В такую ветреную ночь идти по осыпающемуся краю рискованно. А вероятнее всего, он опасался, как бы не появились из мрака две руки и не сбросили его со стадвадцатиметровой высоты на камни и рифы.

Светящийся сноп приближался с каждой секундой. Даже под таким углом часовой непременно заметит их. Неожиданно Мэллори понял: немец не просто осторожен, он знает, что кто-то тут прячется. Он не прекратит поиски, пока не найдет пришельцев. И помешать ему они бессильны… Андреа вновь наклонился к уху капитана.

– Камень, – прошептал он. – Брось в сторону от часового.

Мэллори стал лихорадочно шарить правой рукой по поверхности скалы. Почва, корни травы, песчинки… Ни камешка, хотя бы с гальку величиной. Андреа сунул ему в руку что-то гладкое и холодное. Болван, как он сам не мог догадаться, ведь у него за поясом осталась пара крючьев.

Размахнувшись, капитан швырнул крюк в темноту. Прошла секунда, вторая. Он решил, что промахнулся. Еще мгновение – и фонарь осветит плечи Андреа, но тут послышался звон крюка, отскочившего от валуна. Луч дрогнул, метнулся в темноту и, описав дугу, уперся в груду валунов. Секунду спустя часовой кинулся в ту сторону, скользя и спотыкаясь. В свете фонаря поблескивал ствол карабина. Не успел немец отбежать и десятка метров, как Андреа вскочил на край утеса и, похожий на большую черную кошку, бесшумными шагами прокрался к ближнему валуну и затаился, слившись с мраком.

Находясь метрах в двадцати от Андреа, часовой, с опаской озираясь, осветил камни. Грек дважды ударил рукояткой ножа о валун. Солдат круто обернулся и кинулся назад, путаясь в полах шинели. При свете фонаря Мэллори разглядел бледное, искаженное страхом лицо, расширенные глаза. Зрелище это не увязывалось с воинственным обликом гладиатора, который придавал солдату его стальной шлем. Какие мысли пронеслись в голове часового, услышавшего какой-то шум у обрыва, звон металла то в одном, то в другом конце каменной гряды на этом враждебном острове в эту жуткую ночь? Сердце у Мэллори сжалось. Ведь немец такой же человек; он чей-то муж, брат или сын, любимый близкими. Он лишь добросовестно делает свое грязное и опасное дело, подчиняясь приказу. Его терзает чувство тревоги и страха. Но жить ему осталось несколько секунд… Рассчитав время и расстояние, Мэллори поднял голову.

– На помощь! – закричал он. – Падаю!

Солдат круто повернулся, остановившись ближе чем в полутора метрах от валуна, за которым спрятался Андреа. Пошарив по земле, луч фонаря осветил голову Мэллори. Застыв на месте, немец вскинул карабин. Несмотря на свист ветра, капитан услышал стон, судорожный вдох и удар ножа, угодившего в ребра.

Мэллори посмотрел на убитого, потом на бесстрастное лицо Андреа. Тот вытер лезвие о полу шинели, медленно выпрямился и вложил нож в ножны.

– Так-то, Кит, – произнес Андреа, обращавшийся к капитану по-уставному лишь при посторонних. – Зря наш юный лейтенант тогда вмешался.

– Да, теперь все встало на свои места, – согласился Мэллори. – Недаром я опасался такого поворота дела. Да и ты тоже. Слишком уж много совпадений: немецкий сторожевик, дозор, высланный навстречу нам с поста, а нынче часовой. – Мэллори выругался. – Теперь нашему старому приятелю, капитану Бриггсу из Кастельроссо, не поздоровится. В этом же месяце его разжалуют. Уж Дженсен об этом позаботится.

Андреа кивнул:

– Думаешь, он отпустил Николаи?

– Кто, кроме него, мог знать, куда мы направляемся, и предупредить всех по цепочке? – Мэллори схватил грека за рукав. – Немцы народ основательный. Даже предполагая, что в такую ночь высадиться невозможно, они выставят у скал с полдесятка часовых. – Невольно понизив голос, капитан продолжил: – Не такие это люди, чтобы послать одного против пятерых. Следовательно…

– Они разработали систему оповещения, – закончил за него грек. – Возможно, с помощью сигнальных ракет…

– Вряд ли, – мотнул головой Мэллори. – Зачем им выдавать свою позицию? Телефонная связь. Не иначе. Вспомни Кипр. Весь остров опутан проводами полевой связи.

Кивнув, Андреа взял фонарь из рук убитого и отправился на поиски, прикрыв луч ладонью. Не прошло и минуты, как он вернулся.

– Так оно и есть, – негромко произнес он. – Аппарат спрятан в камнях.

– Что делать? – отозвался Мэллори. – Если он зазвонит, мне придется ответить. Иначе живо прибегут. Только бы не надо было сообщать пароль. От них можно ожидать и такого.

Мэллори отвернулся и умолк.

– Все равно кто-нибудь должен сюда прийти. Смена, разводящий или еще кто другой. Возможно, полагается каждый час докладывать обстановку. Кто-нибудь непременно здесь появится, причем скоро. Нам надо спешить, Андреа!

– Как быть с этим беднягой? – показал на скрюченную у его ног фигуру грек.

– Надо его сбросить вниз, – поморщился Мэллори. – Ему все равно. Здесь оставлять его нельзя. Немцы решат, что он сорвался с обрыва. Край-то вон какой ненадежный… Взгляни, нет ли при нем документов. Как знать, может, они нам понадобятся.

– Не больше, чем ботинки. – Протянув руку в сторону щебенистой осыпи, Андреа объяснил: – По таким камням в носках далеко не уйдешь.

Пять минут спустя Мэллори трижды дернул за бечевку. Те, кто находился внизу, трижды подергали в ответ. Мэллори потравил прочную веревку со стальным сердечником.

Первым следовало поднять ящик со взрывчаткой. Привязав небольшой груз к концу веревки, капитан спустил ее на выступ. Хотя ящик и был обложен со всех сторон рюкзаками и спальными мешками, под порывами ветра он с размаху ударялся об утес. Но ждать, когда амплитуда колебаний уменьшится, было некогда. Надежно застрахованный веревкой, обмотанной вокруг огромного валуна, наклонясь далеко над краем утеса, Андреа легко, словно спиннингист форель, тащил вверх двухпудовый груз. Меньше чем три минуты спустя ящик со взрывчаткой был наверху; минут пять спустя рядом с ним лежали взрывная машинка, автоматы и пистолеты, завернутые в спальные мешки, а также палатка, белая с одной стороны, коричнево-зеленая с другой.

В третий раз исчезла в темноте, заливаемой дождем, веревка. В третий раз тянул ее вверх Андреа, перехватывая руками. Мэллори стоял сзади, сматывая веревку в бухту. Неожиданно грек издал восклицание. В два прыжка новозеландец очутился рядом.

– В чем дело, Андреа? Почему ты перестал…

Он осекся, заметив, что тот держит веревку всего двумя пальцами. Раза два Андреа поднимал веревку на фут-другой, потом опускал. Конец веревки мотало из стороны в сторону.

– Груз сорвался? – спокойно произнес Мэллори.

Андреа молча кивнул.

– Веревка не выдержала? – удивился новозеландец. – Это со стальным-то сердечником?

– Не думаю. – Грек поспешно поднял вверх кусок веревки длиной двенадцать метров. Сигнальный шнур был на месте, в сажени от конца. Веревка цела. – Кто-то узел плохо затянул, – устало проговорил Андреа. – Вот он и развязался.

Мэллори открыл было рот, но тут же инстинктивно вскинул к глазам руку. Из туч в землю ударила ветвистая молния. Возник едкий запах гари, почти над самой головой у них прогрохотал адской силы раскат грома, который эхом отозвался в горах, а затем исчез где-то в лощинах.

– Господи Иисусе! – пробормотал Мэллори. – Чуть в нас не угодило. Надо поторапливаться. В любую минуту скалу может осветить, как ярмарочную площадь… Что ты поднимал, Андреа?

Вопрос был праздным. Капитан сам разделил снаряжение на три части еще там, на карнизе, и знал, что именно находится в каждом узле. Вряд ли он мог ошибиться, хотя и устал. Он просто цеплялся за соломинку, хотя и понимал, что никакой соломинки нет.

– Продовольствие, – негромко проговорил грек. – Все продовольствие, керосинка, горючее, компасы.

Несколько мгновений Мэллори стоял в растерянности. С одной стороны, нельзя терять ни минуты, с другой – они не могут остаться на этом голом, незнакомом острове без еды и топлива. Положив свою большую руку на плечо товарища, Андреа проговорил:

– Тем лучше, Кит. – Он усмехнулся. – Наш усталый друг капрал Миллер только обрадуется… Пустяки.

– Конечно, – ответил Мэллори. – Конечно. Сущие пустяки.

Отвернувшись, он дернул за шнур и проследил, как скользнула веревка через край утеса.

Спустя четверть часа из мрака, ежесекундно освещаемого вспышками разлапистых молний, возникла мокрая, всклокоченная голова Кейси Брауна. Несмотря на почти непрерывные раскаты грома, послышался отчетливый голос шотландца, сыпавшего крепкими выражениями. Поднимался он с помощью двух веревок. Одна была пропущена сквозь крючья, вторая использовалась им для подъема поклажи. За эту-то веревку и тянул Андреа. Обмотав веревку вокруг себя, Кейси решил завязать ее беседочным узлом. Но вместо беседочного у него получился скользящий узел, и в результате Брауна едва не перерезало веревкой пополам. Он все еще сидел, устало опустив голову, не в силах снять со спины рацию. Дважды дернулась в руках Андреа веревка: это поднимался Дасти Миллер.

Прошло еще пятнадцать минут, тянувшихся как вечность. Каждый звук, возникавший в промежутках между раскатами грома, воспринимался капитаном как признак приближения немецкого дозора. Тут появился Дасти Миллер. Поднимался он медленно, но верно. Достигнув вершины, он замер, пошарил рукой по поверхности утеса. Мэллори наклонился к лицу янки и отшатнулся, пораженный: у капрала были плотно сжаты веки.

– Передохни, капрал, – ласково проговорил новозеландец. – Приехали.

Медленно открыв глаза, Дасти Миллер с содроганием посмотрел вниз и в ту же секунду на четвереньках кинулся к каменной гряде. Подойдя к нему, Мэллори полюбопытствовал:

– А зачем ты закрыл глаза, когда очутился наверху?

– Не закрывал я глаза наверху, – запротестовал Миллер.

Мэллори промолчал.

– Я зажмурился внизу, – устало объяснил капрал. – И только на вершине открыл глаза.

– Как? – недоверчиво посмотрел на него капитан. – И ни разу не оглянулся?

– Я же объяснил, шеф, – укоризненно произнес Миллер. – Еще в Кастельроссо. Если я перехожу улицу и мне надо подняться на тротуар, то я должен ухватиться за ближайший фонарный столб. Вот оно как. – Американец умолк, посмотрев на Андреа, наклонившегося над пропастью, и передернул плечами. – И натерпелся же я страху, братишка!

Страх, ужас, отчаяние. «Делай то, чего страшишься, и страх отступит!» Фразу эту Энди Стивенс мысленно повторял не раз и не два, а сотни раз, словно заклинание. Так однажды ему посоветовал психиатр. О том же говорилось и в добром десятке книг, которые Энди потом проштудировал. Делай, чего страшишься, – и страх отступит. Ум ограничен. Он способен удержать лишь одну мысль в каждый данный момент, дать команду, осуществить лишь одно действие. Внуши себе, что ты смел, что преодолеваешь боязнь, это глупое, беспричинное чувство страха, которое существует лишь у тебя в сознании. И поскольку ум способен удержать лишь одну мысль, поскольку мыслить и чувствовать – это одно и то же, ты будешь смел, ты преодолеешь страх, и он исчезнет, как исчезает ночью тень. Так твердил себе Энди, но тень становилась все длиннее и чернее; холодными, как лед, когтями страх все глубже впивался в его утомленный мозг, куда-то в желудок, под ложечку.

Желудок. Комок нервов ниже солнечного сплетения. Ощущение это знакомо лишь тем, кто окончательно теряет власть над собственными мыслями. Волны тошнотворного страха, чувство беспомощности охватывают человеческое сознание, судорожно цепляющееся ватными пальцами за край пропасти. Сознание это еще управляет телом, отчаянно сопротивляется, не желая подчиниться нервной системе, заставляющей разжать израненные пальцы, схватившие веревку. Ведь это так просто. «Досуг после трудов и гавань после бури». Так, кажется, сказал Спенсер. Рыдая, Стивенс выдернул еще один крюк и швырнул его с тридцатиметровой высоты в море. Прижался к утесу и, преодолевая отчаяние, продолжал дюйм за дюймом подъем.

Страх. Всю жизнь он преследовал Стивенса, стал его alter ego, вторым «я». Он находился рядом, готовый вернуться в любую минуту. Энди привык к страху, даже смирился с ним, но мучения нынешней ночи переполнили чашу его терпения и выносливости. Такого с ним еще никогда не бывало. И все же юноша смутно сознавал: причина страха – не восхождение само по себе. Действительно, крутой, почти отвесный склон, вспышки молний в кромешной тьме и раскаты грома кого угодно привели бы в отчаяние. Но технически подъем был несложен. Веревка натянута до самого верха. Надо лишь подниматься, держась за нее, да вынимать крючья. К горлу подступает тошнота, все тело в ушибах, голова раскалывается от боли, потеряно много крови; но ведь именно тогда, когда человек испил полную чашу страданий и обессилел, факел духа горит особенно ярко.

Энди Стивенс испытывал страх оттого, что перестал себя уважать. Самоуважение всегда было для него спасительным якорем, оно было важнее того, что о нем думают другие. И теперь якоря этого у него не осталось. Все знают, что он трус, что он подвел товарищей. И во время стычки с экипажем немецкого судна, и когда каик стоял на якоре в устье реки, он понимал, что Мэллори и Андреа видят его страх. Таких людей ему еще не приходилось встречать. Таких не проведешь, он сразу понял. Это он должен был подниматься вместе с Мэллори, но тот взял Андреа. Капитан понял, что он трусит. И в Кастельроссо, и при подходе немецкого катера он чуть не подвел их. А сегодня подвел по-настоящему. Ему не доверили подниматься первым вместе с Мэллори. Именно он, морской офицер, так небрежно завязал последний узел. Едва оторвавшись от карниза, на котором стоял он, Стивенс, мешок с продуктами и топливом рухнул в море… Судьба тысячи человек на острове Керос в руках такого презренного труса, как он. Физические и душевные силы оставили юношу, от мучительного чувства страха и отвращения к себе он застонал, но продолжал подниматься как заведенный.

В ночной тишине раздался пронзительный звук телефона. Похолодев, Мэллори оглянулся. Пальцы невольно сжались в кулаки. Вновь настойчивая трель, заглушающая рокот грома. Телефон замолчал, но скоро ожил и звонил не переставая.

Пройдя полпути, Мэллори остановился и вернулся назад.

– Передумал? – с любопытством посмотрел на него грек.

Капитан молча кивнул.

– Будут трезвонить, пока не надоест, – буркнул Андреа. – А когда надоест, сюда заявятся. Причем очень быстро.

– Знаю, – пожал плечами капитан. – Ничего не поделаешь. Вопрос лишь в том, когда они сюда придут. – Мэллори машинально посмотрел в обе стороны вершины, где на расстоянии метров пятидесяти друг от друга расположились Миллер и Кейси, невидимые в темноте. – Не стоит рисковать. Чем больше я думаю, тем меньше вижу шансов провести немцев. Фрицы народ аккуратный. Наверняка разработана определенная система переговоров по телефону. Часовой должен назвать свою фамилию или произнести пароль. Да и голос может меня выдать. Но с другой стороны, часового мы убрали, не оставив никаких следов, снаряжение наше наверху, все, кроме Стивенса, поднялись. Короче, мы добились того, чего хотели. Высадились, и ни одна душа об этом не догадывается.

– Верно, – кивнул Андреа. – Ты прав. Минуты через две-три появится и Стивенс. Глупо, если все, чего мы добились, пойдет насмарку. – Помолчав, Андреа спокойно прибавил: – Немцы не придут, а примчатся.

Телефон умолк так же внезапно, как зазвонил.

– Теперь жди гостей.

– Знаю. Только бы Стивенс… – Мэллори прервал себя на полуслове и, повернувшись на каблуках, кинул через плечо: – Присмотри тут за ним, хорошо? А я предупрежу остальных, что скоро гости пожалуют.

Новозеландец заспешил, держась в стороне от края обрыва. Он не шел, а ковылял. Ботинки немца были тесны и сдавливали пальцы. Страшно представить, что станет с его ногами после многочасовой ходьбы по пересеченной местности. Впрочем, не стоит заглядывать в будущее, и в настоящем забот хватает, подумал он мрачно.

Внезапно капитан застыл на месте. В затылок ему уперся какой-то твердый холодный предмет.

– Сдавайся, а то убью, – жизнерадостно воскликнул гнусавый голос.

После всего, что испытал на море и во время подъема Миллер, оказаться на твердой земле было для него уже счастьем.

– Ну и шуточки, – проворчал Мэллори. – Умнее ничего не мог придумать?

Капитан с любопытством посмотрел на янки. Тот успел снять дождевой плащ: ливень кончился. Куртка и вышитый жилет промокли больше, чем штаны. Но выяснять, в чем дело, было некогда.

– Слышал, телефон недавно звонил?

– Телефон? Ага, слышал.

– Это часового вызывали. Ждали от него доклада или что-то вроде. Наверное, ему давно следовало бы позвонить. Отвечать мы не стали. С минуты на минуту прибегут немцы, заподозрив неладное. Могут появиться или с твоей стороны, или со стороны Брауна. Другого пути нет. Не станут же они ломать себе шею, карабкаясь по этой груде валунов. – Мэллори ткнул в сторону нагромождения камней. – Так что гляди в оба.

– Будет сделано, шеф. Огонь не открывать?

– Не открывать. Подойди к нам потихоньку и дай знать. Минут через пять я приду.

Мэллори поспешно вернулся назад. Растянувшись во весь рост на земле, Андреа вглядывался вниз и при появлении капитана оглянулся.

– Судя по звуку, он у самого карниза.

– Отлично, – на ходу обронил новозеландец. – Скажи ему, пусть поторопится.

Пройдя с десяток метров, Мэллори остановился, всматриваясь в даль. Кто-то бежал, спотыкаясь и скользя по гравийной почве.

– Браун? – вполголоса спросил капитан.

– Я, сэр. – Тяжело дыша, Кейси показывал в ту сторону, откуда прибежал. – Там какие-то люди. Огни фонарей прыгают у них в руках. Видно, сюда бегут.

– Сколько их? – тотчас спросил Мэллори.

– Четверо или пятеро. – Браун все еще не мог отдышаться. – Может, больше. Фонарей было не то четыре, не то пять. Сейчас сами увидите. – Он снова ткнул назад, но тут же удивленно повернулся к капитану. – Что за чертовщина! Исчезли. Могу поклясться…

– Не надо, – мрачно отозвался Мэллори. – Вы не ошиблись. Я ждал гостей. Приближаясь, они не хотят рисковать… Далеко ли они?

– Метров сто-полтораста, не больше.

– Найдите Миллера и живо назад.

Подбежав к Андреа, капитан опустился на колени.

– Они идут, Андреа, – произнес он торопливо. – Слева. Человек пять, а то и больше. Минуты через две будут здесь. Где Стивенс? Видишь его?

– Вижу, – с олимпийским спокойствием произнес грек. – Перелез через карниз…

Остальные слова заглушил гулкий раскат грома. Но Мэллори увидел Стивенса. Находясь посередине между карнизом и началом похожей на раструб расселины, тот, словно ветхий старик, с трудом перебирал руками.

– Что это с ним? – Мэллори выругался. – Так ему и суток не хватит… – Осекшись, капитан сложил ладони рупором: – Стивенс! Стивенс!

Но юноша, казалось, не слышал его и продолжал двигаться размеренно, словно робот.

– Из сил выбился, – спокойно произнес Андреа. – Даже головы не поднимает. Если альпинист не смотрит вверх, его песенка спета. – Пожав плечами, грек прибавил: – Спущусь, помогу.

– Не надо. – Мэллори положил ему руку на плечо. – Оставайся здесь. Я не могу рисковать вами обоими. В чем дело? – спросил он Брауна, наклонившегося над ним.

– Скорее, сэр, – произнес тот, тяжело дыша. – Скорее, ради бога! – Глотнув воздуха, добавил: – Они в двух шагах отсюда!

– Ступайте с Миллером к валунам, – скомандовал Мэллори. – Прикройте нас… Стивенс! Стивенс!

Но его слова отнесло ветром, поднимавшимся вверх по скале.

– Стивенс! Ради бога, старина! Стивенс! – громким шепотом повторил капитан.

Видно, в голосе Мэллори прозвучало нечто такое, что проникло сквозь оцепенение, объявшее усталый мозг юноши. Энди остановился и, подняв голову, приложил к уху ладонь.

– Немцы приближаются! – произнес Мэллори, сложив руки рупором. – Доберись до раструба и спрячься. И ни одного звука. Ты меня понял?

Усталым движением Стивенс вскинул руку, опустил голову и стал подниматься. Двигался он еще медленнее, движения его были неуверенными и неуклюжими.

– Как думаешь, он понял? – озабоченно спросил Андреа.

– Наверное. Точно не могу сказать.

Мэллори замер и схватил друга за руку.

Заморосил дождь, и сквозь редкую его пелену капитан заметил прикрытый ладонью луч света. Огонек прыгал по камням метрах в тридцати слева от них.

– Скинь веревку с края обрыва, – прошептал новозеландец. – В нижней части раструба вбит крюк. Он выдержит Стивенса. Скорей. Надо убираться!

Стараясь не задеть даже камешка, Мэллори с Андреа отодвинулись от края обрыва и, круто повернувшись, поползли на четвереньках к груде валунов, находившихся в нескольких метрах. Не имея в руках хотя бы пистолета, Мэллори чувствовал себя совершенно беззащитным, хотя и понимал, что опасность грозит не им, а солдатам. Первый же немец, направивший на них луч фонаря, будет тотчас убит. Браун и Миллер не подведут… Но самое главное – чтобы их не обнаружили. Дважды, шаря по земле, луч света направлялся в их сторону, последний раз скользнув мимо ближе чем в метре. И всякий раз оба прижимались лицами к промокшей почве, чтобы отсвет луча не упал на них. Наконец они добрались до валунов и оказались в безопасности.

Мгновение спустя, словно тень, рядом возник Миллер.

– Не очень-то вы торопились, – насмешливо заметил капрал. – Подождали бы еще с полчасика. – Он показал в сторону, где мелькали огни фонарей и слышались гортанные голоса. – Отойдем подальше. Они ищут его среди камней.

– Ты прав. Его или телефон, – согласился Мэллори. – Не заденьте автоматами о камни. Захватите с собой поклажу… Если немцы посмотрят вниз и увидят Стивенса, придется идти ва-банк. Хитрые планы разрабатывать некогда. Пускайте в ход автоматы.

Энди Стивенс услышал Мэллори, но не понял, что тот сказал. Не потому, что испугался или был чересчур подавлен, ибо страх прошел. Страх – порождение сознания, а сознание его под воздействием крайней степени усталости, сковавшей все его тело свинцовым панцирем, перестало функционировать. Юноша этого не понимал, потому что пятнадцатью метрами ниже он ударился головой об острый выступ, до кости разбередив рану на виске. С потерей крови Стивенс все больше обессилевал.

Он слышал, как Мэллори что-то говорит о раструбе, до которого он теперь добрался, но до сознания его смысл сказанного не дошел. Он знал лишь одно: однажды начав подниматься, надо продолжать, пока не доберешься до вершины. Так внушали ему отец и старшие братья. Добраться до вершины.

Чтобы добраться до вершины, предстояло преодолеть половину раструба. Стивенс опирался на крюк, вбитый Китом Мэллори в трещину. Вцепившись пальцами в расщелину, Энди посмотрел вверх, на устье раструба. Осталось метра три. Ни удивления, ни восторга не было. Он знал одно: надо идти до конца. Он слышал доносившиеся сверху голоса. Непонятно, почему товарищи его не предпринимают никаких попыток помочь ему и даже сбросили вниз веревку, с помощью которой было бы легче преодолеть последние метры. Но горечи он не испытывал. Возможно, друзья хотят его испытать. Да и какое это имеет значение? В любом случае ему нужно добраться до вершины.

И он добрался. Старательно, как до него Мэллори, отгреб землю и галечник, впился пальцами в край скалы и, встав на тот же выступ, на который опирался ногой Мэллори, приподнялся. Он увидел, как мелькают лучи фонарей, услышал возбужденные голоса. Вновь вернулся страх. Энди понял, что это голоса врагов, что друзья его убиты. Понял, что остался один, что это конец, что все было напрасно. И вновь туман обволок его сознание, остались лишь пустота и отчаяние. Медленно, как у тонущего, который выпускает из рук брусок дерева, пальцы Стивенса разжались. Страх исчез, осталось безграничное равнодушие. Юноша соскользнул со склона и, камнем полетев вниз, застрял на шестиметровой высоте в сужении раструба.

Ни звука не сорвалось с его губ: от боли он потерял сознание, но до настороженного слуха товарищей его, укрывшихся среди валунов, донесся глухой жуткий треск: словно гнилой сук, сломалась правая нога Энди.

Глава 6

Во вторник ночью, 2:00–6:00

Произошло именно то, чего опасался Мэллори: немецкий дозор действовал энергично, быстро и чрезвычайно старательно. Хуже того, молодой и толковый унтер-офицер обладал воображением.

Немцев было всего четверо; сапоги, шлемы, дождевики маскировочной расцветки – в зеленых, черных и коричневых пятнах. Отыскав телефонный аппарат и связавшись со штабом, унтер-офицер отправил двух солдат осмотреть участок длиной в двести метров вдоль края обрыва. Сам же с третьим солдатом принялся осматривать каменную гряду, идущую параллельно обрыву. Поиски были неторопливыми и доскональными. Унтер-офицер вполне разумно рассудил так: если часовой уснул или заболел, то вряд ли он стал бы забираться вглубь нагромождения камней. Поэтому Мэллори и его товарищам не угрожала никакая опасность.

Потом был предпринят тщательный, методичный осмотр поверхности скалы. Хуже того, осмотр начали от кромки обрыва. Надежно поддерживаемый за ремень солдатом, которого, в свою очередь, держали, сцепясь руками, двое его товарищей, унтер-офицер медленно двигался по краю скалы, обшаривая узким лучом фонаря каждый дюйм почвы. Внезапно остановившись, он издал возглас и наклонился к самой земле. Несомненно, он заметил глубокую выемку от веревки, которую Андреа закрепил за основание валуна… Мэллори и трое его товарищей выпрямились и вскинули автоматы, высунув стволы в отверстия между камнями или положив их на валуны. Стоит кому-нибудь из солдат хотя бы случайно направить карабин вниз, где лежит тяжелораненый или мертвый Энди Стивенс, – всем четверым немцам уготована смерть.

Удерживаемый за ноги двумя солдатами, унтер-офицер лег на живот и принялся осматривать раструб, освещая его фонарем. Секунд десять, а то и все пятнадцать не было слышно ничего, кроме завывания ветра да шума дождя, хлеставшего по чахлой траве; затем немец отполз от края обрыва и поднялся на ноги, качая головой. Жестом Мэллори приказал своим товарищам спрятаться. Отчетливо слышался баварский говорок унтер-офицера:

– Бедняга Эрлих. – В голосе немца звучало странное сочетание сочувствия и гнева. – Сколько раз я его предупреждал, чтобы не подходил близко к краю. Почва здесь очень рыхлая. – Невольно отступив от кромки обрыва, унтер-офицер снова посмотрел на выемку в почве. – Вот след от его каблука, а может, от приклада. Теперь это не важно.

– Как вы полагаете, господин унтер-офицер, он погиб? – спросил солдат, совсем мальчишка, с испуганным, несчастным лицом.

– Трудно сказать… Взгляни сам.

Молодой солдат неуклюже лег на край и осторожно заглянул вниз. Остальные переговаривались, обмениваясь короткими фразами. Повернувшись к Миллеру, капитан спросил его на ухо, не в силах сдержать обуревавшие его чувства:

– Стивенс был в черной одежде?

– Да, – ответил шепотом янки. – Кажется, в черной. – Помолчав, поправился: – Да нет, что же это я. Мы ж потом оба надели прорезиненные плащи маскировочной расцветки.

Мэллори кивнул. Плащи у немцев мало чем отличаются от их плащей, а волосы у часового были черны как смоль, такого же цвета, как и крашеные волосы Стивенса. Неудивительно, что унтер-офицер, увидев плащ и темноволосую голову, решил, что это часовой. Ошибка его была закономерна.

Юный солдат отполз от края и осторожно поднялся на ноги.

– Вы правы, господин унтер-офицер. Это действительно Эрлих, – дрожащим голосом проговорил солдат. – Мне кажется, он жив, я заметил, как шевельнулся плащ. Это не ветер, я уверен.

Мэллори почувствовал, как лапа Андреа стиснула ему руку. Его охватило чувство облегчения и радости. Слава богу, Стивенс жив! Они спасут мальчишку. Андреа сообщил новость и остальным. В следующую минуту Мэллори опомнился. Вряд ли Дженсен разделит их радость. Ведь Стивенс выполнил свою задачу: привел судно по назначению, поднялся на утес. Теперь же, став калекой, он будет обузой. Шансы на успех, и без того небольшие, будут из-за него сведены почти к нулю. Начальству, которое ведет игру, битые пешки только мешают, загромождая шахматную доску. Как было неосмотрительно со стороны Стивенса не разбиться насмерть! Сбросили бы его тогда с обрыва вниз, и концы в воду… Стиснув кулаки, Мэллори поклялся, что Энди будет жить и вернется домой. К черту тотальную войну и ее людоедские принципы!.. Ведь это ребенок, испуганный, затравленный ребенок, оказавшийся самым смелым из всей их группы.

Молодой унтер уверенным и решительным голосом отдавал своим подчиненным одно распоряжение за другим. Нужен врач, шины, специальные носилки, стрела с оттяжками, веревки, крючья. Знающий свое дело аккуратист не упустил из виду ничего. Мэллори заботил вопрос, сколько солдат останется караулить раненого, ведь их придется убрать и тем самым группа выдаст свое присутствие. Проблемы же, как это сделать тихо и незаметно, не существовало. Стоит шепнуть Андреа на ухо – и у часовых останется не больше шансов уцелеть, чем у ягнят, в загон к которым ворвался голодный волк. Пожалуй, даже меньше, ведь ягнята могут метаться и блеять, пока не настанет их черед.

Вопрос был решен без участия Мэллори. Решительность, знание своего дела и грубая бесцеремонность, благодаря которым среднее командное звено немецкой армии по праву считают лучшим в мире, предоставили новозеландцу возможность, о которой он не смел и мечтать. Не успел унтер отдать последний приказ, как к нему подошел молоденький солдат и, тронув его за рукав, показал вниз.

– Как быть с беднягой Эрлихом, господин унтер-офицер? – спросил он неуверенно. – Может, кому-нибудь из нас остаться с ним?

– А какой будет прок, если ты останешься? – насмешливо спросил унтер. – Руку ему протянешь? Если он зашевелится и упадет, то упадет и без тебя. Тут и сто зевак ему не помогут. А ну, шагом марш! Да не забудь прихватить кувалду и костыли, чтоб треногу закрепить.

Все трое повернулись и, ни слова не говоря, быстрым шагом пошли в восточном направлении. Подойдя к аппарату, унтер-офицер доложил кому-то о происшествии, потом отправился в противоположную сторону. Видно, проверить соседний пост. Не успел он раствориться во мраке, как Мэллори приказал Миллеру и Брауну занять прежние свои позиции. Еще слышно было, как хрустит гравий под сапогами немца, а капитан и Андреа уже спускались по только что закрепленной веревке.

Упав на острый как бритва край скалы, Стивенс лежал без сознания, похожий на бесформенную груду. Щека кровоточила, из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Нога неестественно загнута. Упершись в обе стенки раструба и поддерживаемый греком, Мэллори осторожно выпрямил ногу юноши. Тот дважды застонал от боли. Стиснув зубы, Мэллори осторожно засучил штанину на раненой ноге лейтенанта и в ужасе зажмурил глаза. Из рваной багровой раны торчала большеберцовая кость.

– У него сложный перелом, Андреа. – Мэллори аккуратно ощупал ногу, потрогал щиколотку. – Господи! – пробормотал он. – Еще один, над самой лодыжкой. Плохи у парня дела.

– Это правда, – мрачно произнес Андреа. – И ему нельзя ничем помочь?

– Невозможно. Сначала надо поднять его наверх. – Выпрямившись, новозеландец посмотрел на отвесную стену. – Только как это сделать, скажи на милость?

– Я вытащу парня. – В голосе Андреа не было и тени сомнения. – Если поможешь привязать его к моей спине.

– Это со сломанной-то ногой, которая болтается на клочке кожи и поврежденной мышце? – возмутился Мэллори. – Стивенс не выдержит. Он умрет, если мы это сделаем.

– Он умрет, если мы этого не сделаем, – буркнул грек.

Капитан посмотрел долгим взглядом на раненого и кивнул:

– Ты прав. Иного выхода нет…

Оттолкнувшись от скалы, он соскользнул по веревке и очутился чуть ниже того места, где лежал Стивенс. Дважды обмотав веревку вокруг пояса юноши, он посмотрел вверх.

– Готов, Андреа? – спросил он вполголоса.

– Готов.

Андреа нагнулся, подхватил раненого под мышки и с помощью Мэллори стал его поднимать. Пока Энди поднимали, у него раза два вырывался мучительный стон. С бледным, запрокинутым назад лицом, по которому струились, смешиваясь с кровью, потоки дождя, юноша походил на сломанную куклу. Несколько мгновений спустя Мэллори уже умело связывал Стивенсу руки. Он не заметил, что бранится, видя лишь одно – как беспомощно болтается из стороны в сторону голова юноши. Под дождем краска на волосах почти смылась. «Подсунули второсортную ваксу вместо краски для волос, – возмутился Мэллори. – Пусть Дженсен об этом знает. Такой прокол может стоить человеку жизни». Он снова выругался, на этот раз досадуя на себя за то, какие пустяки лезут ему в голову.

Теперь руки у Андреа оказались свободными – голову он продел в связанные в кистях руки Стивенса, а тело юноши капитан привязал ему к спине. Спустя полминуты – выносливость Андреа, казалось, не имеет границ – он был на вершине скалы. Лишь однажды, когда сломанная нога задела о край утеса, из уст юноши вырвался приглушенный крик боли. Капитан вовсю орудовал ножом, разрезая веревку, которой Стивенс был привязан к спине грека.

– Скорей тащи его к валунам, Андреа, – прошептал новозеландец. – Жди нас на ближайшем участке, свободном от камней.

Андреа кивнул и, посмотрев на юношу, которого он держал на руках, словно бы насторожился. Мэллори тоже прислушался к жалобному вою ветра, который то усиливался, то ослабевал, к шуму дождя со снежной крупой и зябко повел плечами. Спохватясь, он повернулся к обрыву и начал сматывать веревку, укладывая ее кольцами у ног. Тут он вспомнил, что у основания раструба остался крюк, к которому привязана веревка длиной в несколько десятков метров.

Мэллори настолько устал и озяб, что не в силах был даже разозлиться на себя, однако, взглянув на Стивенса, представил, как тот страдает, и сразу встрепенулся. С угрюмым выражением лица пинком ноги новозеландец снова сбросил веревку вниз, спустился по раструбу, отвязал вторую веревку и швырнул крюк в темноту. Не прошло и десяти минут, как Мэллори, надев на плечо мокрую связку, зашагал вместе с Миллером и Брауном к хаотичному нагромождению камней.

Стивенса обнаружили у громадного валуна метрах в ста от берега на расчищенном от камней пятачке размером не больше бильярдного стола. Закрытый плащом из маскировочной ткани, он лежал на мокром от дождя гравии, на который постлали непромокаемую одежду. Холод был собачий, но каменная глыба защищала юношу от ветра и мокрого снега. Все трое спрыгнули в углубление и опустили поклажу на землю. Засучив штанину выше колена, Андреа разрезал ботинок и снял его с изувеченной ноги Стивенса.

– Раны Господни! – вырвалось у Миллера при виде кошмарного зрелища. Опустившись на колено, капрал наклонился, чтобы получше разглядеть, что произошло. – Ну и дела! – пробормотал он и, оглянувшись, добавил: – Надо что-то делать, шеф. Нельзя терять ни минуты, а то мальчишке конец.

– Понимаю. Мы должны спасти парня, Дасти. Просто обязаны, – ответил озабоченный Мэллори, опускаясь на колени. – Надо взглянуть, что с ним.

– Я сам им займусь, командир. – Голос Миллера прозвучал уверенно и властно, и Мэллори промолчал. – Медицинскую сумку, быстро! И палатку распакуйте.

– А ты справишься? – с облегчением спросил капитан. Мэллори не сомневался в капрале, он был ему благодарен, но решил все-таки что-то сказать. – И что ты собираешься предпринять?

– Слушай, командир, – спокойно ответил американец. – Сколько я себя помню, у меня было три занятия: шахты, туннели и взрывчатка. Занятия довольно опасные. На своем веку я видел сотни ребят с изувеченными руками и ногами. И лечил их чаще всего я. – Криво усмехнувшись, Миллер добавил: – Ведь я сам был начальником. Лечить своих рабочих было для меня чем-то вроде привилегии.

– Вот и отлично, – похлопал его по плечу капитан. – Займись парнем. Но как быть с палаткой? – Он невольно посмотрел в сторону утеса. – Я хочу сказать…

– Ты не так меня понял, командир. – Своими уверенными, сильными руками, руками человека, привыкшего к точной и опасной работе, Миллер ловко обрабатывал раны тампоном, пропитанным дезинфицирующим раствором. – Я вовсе не собираюсь развертывать полевой госпиталь. Мне нужны шесты от палатки. Чтобы шину ему на ногу наложить.

– Ах вот что. Шесты. Мне и в голову это не пришло. Я думал совсем о другом…

– Но есть кое-что поважнее, чем шина. – Прикрыв ладонью фонарь, американец достал из сумки все необходимое. – Нужен морфий, чтобы избежать шока. Нужны какое-то укрытие, тепло, сухая одежда…

– Тепло! Сухая одежда! Скажешь тоже, – прервал Миллера капитан. Посмотрев на Стивенса, Мэллори подумал, что именно по его вине они остались без керосинки и горючего. Губы его скривились в горькой усмешке: Энди сам себя наказал, и как жестоко наказал. – Где мы все это достанем?

– Не знаю, командир, – проронил янки. – Но достать надо. И не только затем, чтобы облегчить ему страдания. С таким переломом, промокший до нитки, он непременно схватит воспаление легких. Сколько ни сыпь на рану дезинфицирующего состава, но малейшее загрязнение – и парню…

Не закончив фразу, Миллер умолк.

– Делай как знаешь, командир, – подражая тягучей речи янки, проговорил, поднимаясь с земли, Мэллори.

Капрал поднял глаза, удивление сменилось весельем, затем он снова склонился над раненым. Занятый делом, янки не замечал, что его бьет дрожь. Мэллори вспомнил, что, несмотря на плащ, Миллер почему-то насквозь мокрый.

– Занимайся им, а я поищу укрытие, – сказал капитан, решив, что в горе с щебенистой осыпью у подножия наверняка отыщется какое-то убежище, если не пещера. Правда, в дневное время. А сейчас можно рассчитывать лишь на счастливый случай…

Кейси Браун с посеревшим от усталости и угарного газа лицом, покачиваясь, поднялся на ноги и направился к проходу в камнях.

– Куда вы, главстаршина?

– Принесу остальное барахло, сэр.

– Один справитесь? – пристально посмотрел на Брауна капитан. – Вид ваш мне не очень-то по душе.

– Мне тоже, – ответил Браун. Посмотрев на капитана, он добавил: – Не обижайтесь, сэр, но и вы давно не видели себя в зеркале.

– В ваших словах есть смысл, – согласился Мэллори. – Ну, пошли. Я с вами.

Минут десять на пятачке у каменной глыбы стояла тишина, иногда нарушаемая негромкими голосами Миллера и Андреа, которые накладывали шину, да стонами раненого, испытывавшего адскую боль и тщетно пытавшегося вырваться у них из рук. Наконец морфий подействовал, и Миллер смог работать без помех после того, как Андреа натянул над ними плащ-палатку. Она служила двум целям: защищала от мокрого снега и экранировала луч фонаря, который держал в свободной руке Андреа. Вправив, забинтовав сломанную ногу и наложив на нее надежную шину, Миллер поднялся на ноги, выпрямляя занемевшую спину.

– Слава богу, закончили, – произнес он устало и кивнул на Стивенса: – Я и сам чувствую себя не лучше его. – И замер, предостерегающе подняв руку. – Слышу какой-то звук, – прошептал он Андреа на ухо.

– Это Браун возвращается, дружище, – засмеялся грек. – Я уже с минуту слышу его шаги.

– Почему ты думаешь, что это именно Браун? – удивился американец, досадуя на себя самого, и убрал пистолет в карман.

– Браун знает, как следует передвигаться в горах, – объяснил Андреа, – но он устал. Что же касается капитана Мэллори… – Грек пожал плечами. – Мне дали кличку Большая Кошка, но среди гор и скал капитан ступает легче кошки. Он движется как призрак. На Кипре его так и звали. Лишь когда Мэллори коснется твоего плеча, ты узнаешь, что он рядом.

– Вы бы, ребята, не очень-то тут ползали, – зябко поежился Миллер.

Подняв глаза, он увидел Брауна, который появился из-за валуна. Тот двигался неверной походкой выбившегося из сил человека.

– Привет, Кейси. Как дела?

– Ничего. Бывает хуже, – ответил Браун, поблагодарив грека, который снял у него с плеча и легко опустил на землю ящик со взрывчаткой. – Это последний. Капитан меня с ним отправил. Неподалеку от обрыва мы услышали голоса. Он остался, чтобы послушать, что скажут немцы, заметив исчезновение Стивенса. – Кейси тяжело опустился на ящик. – Может, узнает, что они намерены предпринять.

– Лучше б тебя там оставил, а сам пер этот треклятый ящик, – проворчал янки, разочарованный в Мэллори. – Сил-то он сохранил побольше. Черт бы его побрал, он…

Миллер умолк и болезненно поморщился. Пальцы Андреа клещами впились ему в локоть.

– Напрасно ты так о нем отзываешься, приятель, – укоризненно проговорил грек. – Похоже, ты забыл, что Браун не понимает по-немецки?

Сердясь на себя, Миллер потер локоть и покачал головой.

– Вечно я со своим длинным языком, – сокрушенно произнес капрал. – Не зря меня прозвали Миллер, Который Любит Высовываться. Прошу прощения… Что у нас теперь на повестке дня, джентльмены?

– Капитан велел уходить в скалы по правому отрогу горы. – Большим пальцем Кейси ткнул в сторону темного пятна, грозно нависшего над ними. – Минут через пятнадцать нас догонит. – Он устало улыбнулся, посмотрев на капрала. – Сказал, чтоб мы оставили ему ящик и рюкзак.

– Помилуй, – взмолился Миллер. – Я и сам себе кажусь ростом с гномика. – Посмотрев на Стивенса, лежащего без сознания под тентом, он перевел взгляд на грека. – Пожалуй, Андреа…

– Конечно, конечно.

Тот быстро нагнулся, закутал в дождевик юного лейтенанта и без труда выпрямился.

– Пойду впереди, – вызвался Миллер. – Может, поровней дорогу вам со Стивенсом выберу. – Закинув через плечо взрывную машинку и рюкзаки, капрал даже присел: он и не подозревал, что настолько сдал. – Для начала, – поправился он. – А потом ты нас обоих потащишь.

При расчете времени, необходимого для того, чтобы догнать Брауна и остальную группу, Мэллори намного ошибся. Прошло больше часа, а он все не мог напасть на след своих товарищей. С двумя пудами на спине не очень-то поспешишь.

Не только он был повинен в задержке. Оправившись от неожиданного открытия, немцы снова принялись осматривать поверхность утеса, действуя дотошно и медленно. Мэллори опасался, что кто-нибудь из солдат вздумает спуститься по раструбу вниз. Отверстия от крючьев тотчас бы выдали присутствие диверсионного отряда. Но никому из немцев мысль эта и в голову не пришла. Они, видно, решили, что часовой сорвался и разбился насмерть. После бесплодных поисков солдаты о чем-то долго совещались, но тем дело и закончилось. Поставив нового дозорного, немцы собрали свою поклажу и двинулись вдоль утеса.

Что-то уж очень быстро оторвались от него друзья. Правда, рельеф местности улучшился. Метров через пятьдесят рассыпанные у подножия склона валуны стали попадаться гораздо реже, сменившись щебенистой осыпью и влажно блестевшей галькой. Может, он с ними разминулся? Вряд ли. Сквозь пелену смешанного с градом дождя заметен был голый склон, но никого на нем не было видно. Кроме того, Андреа не станет останавливаться, пока не отыщет хотя бы сносное укрытие, а здесь, на каменистых отрогах, нет ничего и отдаленно похожего на убежище.

На друзей и их укрытие Мэллори наткнулся совершенно случайно. Он перелезал через узкую длинную гряду, как вдруг откуда-то снизу услышал гул голосов и заметил тусклое пятно фонаря, пробивавшееся сквозь ткань брезента, который свешивался с карниза над нишей у его ног.

Почувствовав на своем плече чью-то руку, Миллер вздрогнул всем телом и круто обернулся. Увидев капитана, он сунул пистолет снова в карман и оперся спиной о скалу.

– Полегче с оружием! – произнес Мэллори, снимая с натруженных плеч лямки, и удивленно посмотрел на улыбающегося грека. – Что за веселье?

– Сию минуту я объяснял одному нашему другу, – снова усмехнулся Андреа, – что он узнает, что ты рядом, лишь когда ты коснешься его плеча. А он, по-моему, не поверил.

– Хотя бы кашлянул или как-то еще предупредил, – оправдывался Миллер. – Нервы у меня ни к черту, шеф. Совсем не то что двое суток назад.

Недоверчиво посмотрев на капрала, Мэллори хотел ему ответить, но осекся, увидев бледное как пергамент лицо Стивенса с рюкзаком под головой, обмотанной бинтом. Юноша пристально смотрел на капитана.

– Наконец-то оклемался, – улыбнулся Мэллори, глядя в бескровное, как у мертвеца, лицо. Стивенс в ответ раздвинул в улыбке бледные губы. – Как себя чувствуешь, Энди?

– Ничего, сэр. Нет, правда. – В темных глазах юноши застыло страдание. Скользнув рассеянным взглядом по забинтованной ноге, лейтенант вновь поднял глаза. – Очень виноват, что так вышло, сэр, – растерянно произнес он. – Как глупо получилось, черт побери.

– Это была не глупость, – медленно, с расстановкой произнес капитан, – а преступная халатность. – Мэллори понимал, что на него смотрят все, но его заботил один Стивенс. – Преступная и непростительная халатность, – продолжил он ровным голосом. – И преступник этот я. Я предполагал, что ты потерял много крови еще в лодке, но не знал, что у тебя на лбу такая рана. А знать следовало. – Криво усмехнувшись, новозеландец продолжил: – Послушал бы ты, что мне наговорили эти два недисциплинированных типа, когда мы поднялись на скалу… И они были правы. В таком состоянии тебя нельзя было оставлять внизу одного. Я, видно, рехнулся. – Мэллори вновь усмехнулся. – Надо было поднять тебя, как куль с углем, по примеру Миллера и Брауна, этого неустрашимого дуэта альпинистов… Не могу понять, как ты сумел подняться. Да ты и сам не знаешь, я в этом уверен. – Подавшись вперед, Мэллори коснулся здорового колена юноши. – Прости, Энди, честное слово, я не представлял себе, что тебе так досталось.

Стивенс смутился и в то же время обрадовался, бледные щеки его окрасились румянцем.

– Не надо, сэр, – умоляюще произнес он. – Так уж получилось. – Он умолк, пронизанный нестерпимой болью в изувеченной ноге. – Похвалы я не заслуживаю, – продолжил он спокойно. – Вряд ли я помню, как поднимался.

Удивленно выгнув брови, Мэллори смотрел на юношу, не перебивая его.

– Я перепугался до смерти, – признался Стивенс, не удивляясь своим словам, которые прежде ни за что не осмелился бы произнести. – Никогда еще за всю свою жизнь я не испытывал такого страха.

Качая головой, Мэллори поскреб щетинистый подбородок. По-видимому, он был действительно изумлен. Посмотрев на Стивенса, он лукаво улыбнулся:

– Оказывается, ты еще новичок в этих играх, Энди. – Капитан снова улыбнулся. – Ты думаешь, я смеялся и распевал песни, поднимаясь по скале? Думаешь, я не испытывал страха? – Закурив сигарету, новозеландец посмотрел сквозь клубы дыма на юношу. – Страх – это не то слово. Я цепенел от ужаса. Да и Андреа тоже. Мы повидали всякого, поэтому не могли не бояться.

– Андреа? – засмеялся Стивенс, но тут же вскрикнул от боли в ноге. Мэллори решил было, что тот потерял сознание, но юноша продолжил хриплым голосом: – Андреа! Не может быть.

– Андреа действительно испытывал страх, – ласково проговорил рослый грек. – Андреа и сейчас испытывает страх. Андреа всегда испытывает чувство страха. Потому-то я и цел. – Он посмотрел на свои большие руки. – Потому-то столько людей погибло. Они не испытывали чувства страха. Не боялись того, чего следует постоянно бояться, забывали, что следует остерегаться, быть начеку. Андреа же боялся всего и ничего не упускал из виду. Вот и вся разгадка.

Посмотрев на юношу, грек улыбнулся.

– На свете не бывает ни храбрецов, ни трусов, сынок. Храбрецы все. Для того чтобы родиться, прожить жизнь и умереть, нужно быть храбрецом. Мы все храбрецы, и все мы боимся. Человек, который слывет смельчаком, тоже храбр и испытывает страх, как и любой из нас. Только он храбр на пять минут больше. Иногда на десять или двадцать или столько, сколько требуется больному, истекающему кровью, испуганному мальчишке, чтобы совершить восхождение на скалу.

Стивенс молчал, потупив взор. Никогда еще он не был так счастлив, не испытывал такого внутреннего удовлетворения. Он давно понял, что таких людей, как Андреа и Мэллори, не проведешь, однако он не знал, что друзья не придадут никакого значения тому, что он боится. Стивенс хотел что-то ответить, но не находил слов. Ко всему прочему, он смертельно устал. В глубине души он верил, что Андреа говорит правду, но не всю правду. Юноша был слишком измучен, чтобы разобраться, в чем же дело.

Миллер громко прокашлялся.

– Хватит трепаться, лейтенант, – произнес он решительно. – Ложись, тебе надо поспать.

Стивенс изумленно посмотрел на американца, потом перевел взгляд на Мэллори.

– Делай, что велено, – улыбнулся тот. – Слушай своего хирурга и врача-консультанта. Это он наложил тебе на ногу шину.

– Неужели? Я и не знал. Спасибо, Дасти. Пришлось вам… нелегко со мной?

– Для такого спеца, как я? – небрежно взмахнул рукой Миллер. – Обычный перелом, – соврал он с легким сердцем. – Любой бы справился… Помоги-ка ему лечь, Андреа. – Кивнув капитану, янки произнес: – На минуту, шеф.

Выйдя из пещеры, оба отвернулись от ледяного ветра.

– Нужен огонь и сухая одежда для парня, – озабоченно проговорил Миллер. – Пульс у него около ста сорока, температура под сорок. Началась лихорадка. Он слабеет с каждой минутой.

– Знаю, – ответил Мэллори с тревогой в голосе. – Но где найдешь топливо на этой треклятой горе? Зайдем в пещеру, соберем сухую одежду, какая найдется.

Приподняв полог, капитан вошел. Стивенс не спал. Браун и Андреа лежали по бокам. Миллер присел на корточки.

– На ночевку останемся здесь, – объявил Мэллори. – Поэтому устроимся поудобнее. Правда, мы слишком близко от утеса, но фрицы не знают, что мы на острове, да и с побережья нас не видно. Так что мы вправе позволить себе некоторый комфорт.

– Шеф… – начал было Миллер, но замолчал.

Капитан удивленно посмотрел на него и заметил, что капрал, Браун и Стивенс смущенно переглядываются. Поняв, что стряслась беда, Мэллори требовательным голосом спросил:

– В чем дело? Что случилось?

– Неважные новости, шеф, – издалека начал американец. – Надо было сразу сказать. Но каждый понадеялся на другого… Помнишь часового, которого вы с Андреа сбросили со скалы?

Мэллори мрачно кивнул, поняв, что дальше скажет янки.

– Он упал на риф метрах в шести или девяти от подножия утеса, – продолжил капрал. – Останки его застряли между двух каменных обломков. Причем прочно.

– Понятно, – пробормотал Мэллори. – А я-то все ломал голову, как ты умудрился так промокнуть под прорезиненным плащом.

– Четыре раза пробовал снять его с камней, шеф, – спокойно ответил капрал. – Ребята меня держали за веревку. – Пожав плечами, он добавил: – Ни черта не вышло. Все время волны отбрасывали меня к скале.

– Часа через три-четыре рассветет, – проговорил Мэллори. – Четыре часа спустя немцы узнают, что мы на острове. Как только развиднеется, они заметят убитого и отправят лодку, чтобы выяснить, в чем дело.

– Ну и что? – возразил Стивенс. – Разве часовой не мог упасть?

Отодвинув в сторону брезент, Мэллори выглянул наружу. Похолодало, шел снег. Капитан опустил полог.

– У нас пять минут, – произнес он рассеянно. – Через пять минут уходим. – Посмотрев на Стивенса, новозеландец слабо улыбнулся: – Мы не сказали тебе. Дело в том, что Андреа убил часового ударом ножа в сердце.

Следующие несколько часов были сплошным кошмаром. Казалось, их путешествию не будет конца. Люди спотыкались, скользили, падали и вновь поднимались. Тело болело, мышцы сводило судорогой, поклажа падала. Приходилось отыскивать ее на ощупь в снегу. Людей мучили голод, жажда. Все вконец изнемогли.

Теперь группа возвращалась в ту же сторону, откуда отправилась в путь, двигаясь на вест-норд-вест по отрогу горы. Наверняка немцы решат, что диверсанты ушли на север, к центру острова. Без компаса, не видя звезд и луны, которые послужили бы ориентирами, Мэллори шел по склону, руководствуясь инстинктом и запечатленной в памяти картой, которую показал ему в Александрии мсье Влакос. Капитан был твердо уверен, что они обогнули гору и продвигаются тесной лощиной вглубь острова.

Главным их врагом был снег. Тяжелый и влажный, он кружил вокруг плотной серой массой, проникал за ворот, в ботинки, попадал под одежду, в рукава, лез в глаза, уши, рот. От него стыло лицо, руки немели, превращаясь в ледышки. Доставалось всем, но больше других страдал Стивенс. Спустя несколько минут после того, как отряд покинул пещеру, он вновь потерял сознание. В мокрой одежде, прилипшей к телу, он был лишен даже того тепла, которое вырабатывает человек при движении. Дважды Андреа останавливался и наклонялся к юноше убедиться, что у него бьется сердце. Но жив ли он, узнать было невозможно: руки грека потеряли чувствительность; он выпрямлялся и, спотыкаясь, шел дальше.

Часов в пять утра, когда группа карабкалась вдоль ущелья по предательски скользкому склону к гребню горы, на которой росло несколько невысоких рожковых деревьев, Мэллори решил, что в целях безопасности им следует связаться вместе. Минут двадцать группа гуськом поднималась по склону, становившемуся все круче. Идя впереди, Мэллори боялся оглянуться и посмотреть, каково приходится Андреа. Неожиданно подъем окончился, они очутились на ровной площадке, обозначавшей перевал, и, по-прежнему связанные друг с другом, стали пробиваться при нулевой видимости сквозь слепящую пелену снега, спускаясь, словно на лыжах, вниз.

До пещеры добрались на рассвете, когда в восточной части неба на фоне снежной круговерти стали возникать серые полосы – приметы унылого, безрадостного утра. По словам мсье Влакоса, вся южная часть острова Наварон изрыта сотами пещер. Пещера, которую они обнаружили, была пока единственной. Точнее говоря, то был темный, узкий проход среди хаотично разбросанных глыб вулканического происхождения, засыпавших ущелье, спускающееся к обширной долине, которая осталась в трехстах или шестистах метрах от них, – долине, все еще скрытой в ночной мгле.

Какое-никакое, но для замерзших, измученных людей, мечтающих о том, чтобы уснуть, то было укрытие. Места хватало всем, немногие щели, через которые проникал снег, быстро заткнули, вход завесили пологом, прижав его булыжниками. В тесноте и темноте со Стивенса сняли мокрую одежду и, засунув его в спальный мешок, снабженный сбоку молнией, влили в рот юноше бренди, а под голову, обмотанную бинтами в пятнах крови, сунули груду сухого тряпья. Потом все четверо, даже неутомимый Андреа, рухнули на покрытую сырым снегом землю и уснули мертвецким сном, не чувствуя ни острых камней под собой, ни холода, забыв про голод. Уснули, не сняв мокрой, липнущей к телу одежды и не ощущая боли, когда начали отходить закоченевшие руки и лица.

Глава 7

Вторник, 15:00–19:00

Тусклое, в ореоле лучей, солнце, пробивавшееся сквозь снеговые тучи, давно пройдя точку зенита, катилось на запад к заснеженному, словно нарисованному отрогу горы. Приподняв край полога, Андреа чуть отодвинул его в сторону и с опаской посмотрел вниз, куда сбегала лощина. Постоял неподвижно несколько мгновений, растирая затекшие мышцы ног и щурясь от ослепительного блеска снега. Потом выбрался из убежища, в несколько шагов достигнув края впадины, лег у края и осторожно выглянул.

Внизу открывалась панорама почти симметричной долины, словно вырвавшейся из тесных объятий крутых горных склонов и плавным изгибом уходившей на север. Андреа узнал похожую на крепость, возвышающуюся справа над долиной темную громаду. Вершина ее была покрыта шапкой снеговых туч. Это Костос, самая высокая на острове Наварон гора. Ночью они преодолели ее западный склон. На востоке, милях в пяти, уходила ввысь третья гора, лишь немногим ниже Костоса. Северный ее склон круто обрывался, переходя внизу в равнину, расположенную в северо-восточной части острова. А милях в четырех на северо-северо-востоке, много ниже снеговой линии и редких пастушьих хижин, в лощине вдоль берега черной извилистой речки выстроились дома с плоскими крышами. Не иначе как селение Маргарита.

Запечатлевая в памяти топографию долины, вглядываясь в каждую западину и расщелину в скалах, Андреа пытался определить, какой именно посторонний звук две минуты назад прорвал оболочку сна, заставив его мгновенно очнуться и вскочить на ноги. И вот он снова возник, этот звук, трижды раздавшийся в течение трех секунд. Пронзительная трель свистка прозвучала повелительно и, отразившись от склонов горы Костос, умолкла, покатилась эхом вниз. Отпрянув назад, Андреа спустился на дно овражка.

Полминуты спустя он вновь очутился у кромки овражка, прижимая к глазам окуляры цейсовского бинокля. Нет, он не ошибся. По склону Костоса растянутой неровной цепочкой медленно поднимались двадцать пять – тридцать солдат, осматривая каждую впадину, каждую груду камней. На каждом солдате белый маскировочный халат с капюшоном, но даже с расстояния двух миль обнаружить их было несложно: у каждого из-за спины торчали лыжи; заостренные их концы, черневшие на фоне снежного покрова, качались, когда солдаты, словно пьяные, спотыкались и падали на скользком склоне. Время от времени немец, находившийся у середины цепочки, взмахивал альпенштоком, видно давая какие-то указания. Он-то и свистел, догадался Андреа.

– Андреа! – послышалось из пещеры. – Что-нибудь случилось?

Обернувшись, грек прижал палец к губам. Заросший щетиной, в мятой одежде, Мэллори тер ладонью налитые кровью глаза, пытаясь окончательно прогнать сон. Повинуясь жесту Андреа, капитан захромал в его сторону. Каждый шаг причинял боль. Стертые в кровь пальцы распухли и слиплись. С тех пор как он снял ботинки с часового, новозеландец не разувался, а теперь и вовсе не решался взглянуть, что у него с ногами… С трудом вскарабкавшись по склону овражка, он опустился на снег рядом с Андреа.

– Гости пожаловали?

– Глаза бы мои не видели таких гостей, – буркнул Андреа. – Взгляни-ка, Кит. – Протянув капитану бинокль, грек показал в сторону подножия горы Костос. – Твой друг Дженсен не предупредил, что они на острове.

Мэллори методично осматривал склон; внезапно в поле зрения бинокля возникла цепочка солдат. Приподняв голову, он нетерпеливо повернул фокусировочное кольцо и, бегло взглянув на солдат, медленно опустил бинокль, о чем-то задумавшись.

– Горнопехотная часть.

– Да, это егеря, – согласился Андреа. – Из корпуса альпийских стрелков. Очень не вовремя они появились.

Мэллори кивнул, скребя заросший щетиной подбородок.

– Уж они-то нас непременно отыщут.

С этими словами капитан снова вскинул бинокль. Дотошность, с какой действовали немцы, настораживала. Но еще больше настораживала и пугала неотвратимость встречи с медленно приближающимися крохотными фигурками.

– Непонятно, что тут делают альпийские стрелки, – продолжил Мэллори. – Но факт тот, что они здесь. Должно быть, им известно, что мы высадились. Видно, все утро прочесывали седловину к востоку от Костоса – самый короткий маршрут к центру острова. Ничего там не обнаружив, принимаются за другой склон. Вероятно, они догадались, что с нами раненый и далеко уйти мы не могли. Рано или поздно они нас обнаружат, Андреа.

– Рано или поздно, – эхом отозвался грек. Взглянув на заходящее солнце на потемневшем небе, он заметил: – Через час, самое позднее полтора. Не успеет зайти солнце, как немцы нагрянут. Нам не уйти. – Андреа пристально взглянул на капитана. – Парня мы оставить не сможем. А если возьмем его с собой, то не сможем уйти от преследования, а он погибнет.

– Здесь нам оставаться нельзя, – решительно проговорил Мэллори. – Если останемся, то все погибнем. Или очутимся в одной из тех темниц, о которых рассказывал мсье Влакос.

– Иллюстрация преимущества больших чисел, – кивнул Андреа. – Так и должно быть, не так ли, Кит? Цель оправдывает средства, как сказал бы каперанг Дженсен.

Мэллори пожал плечами, но ответил довольно твердым голосом:

– Я тоже так считаю, Андреа. Арифметика простая: там тысяча двести, здесь один. Тут уж ничего не поделаешь, – устало закончил новозеландец.

– Понимаю. Но ты напрасно расстраиваешься, – улыбнулся Андреа. – Пошли, старина. Сообщим нашим друзьям приятное известие.

При появлении Андреа и Мэллори, которые вошли, запахнув за собой полог, капрал поднял глаза. Миллер расстегнул спальный мешок, в котором лежал Стивенс, и при свете карманного фонарика, лежавшего на спальном мешке, обрабатывал ему изувеченную ногу.

– Когда мы позаботимся о мальчишке, командир? – сердито произнес американец, ткнув пальцем в сторону спящего. – Этот водонепроницаемый спальник, будь он неладен, насквозь промок. И малый тоже. Совсем закоченел. Я потрогал его ногу, она словно кусок мороженой говядины. Ему нужно согреться, шеф. Нужны теплое помещение и горячее питье, иначе ему крышка. В ближайшие же сутки. – Зябко передернув плечами, Миллер медленно обвел взглядом неровные стены их каменного гнезда. – Попади он даже в первоклассный госпиталь, шансы у него были бы невелики… В этом окаянном леднике он лишь последние силы теряет.

Миллер был недалек от истины. Снег на валунах таял, и вода стекала сверху по липким замшелым стенам или капала на пол пещеры, покрытый снежной жижей, смешанной с полузамерзшим гравием. Без вентиляции и стока воды воздух в убежище был сырым, спертым и холодным.

– Как знать, может, он попадет в госпиталь раньше, чем ты думаешь, – сухо заметил Мэллори. – Как у него с ногой?

– С ногой хуже, – признался капрал. – Много хуже. Я положил на рану еще горсть лекарства и снова ее перевязал. Это все, что в моих силах, командир. Мы напрасно тратим время… А что это за треп ты подпустил насчет госпиталя? – спросил он недоверчиво.

– Это не треп, – откровенно ответил Мэллори, – а суровая действительность. Сюда идет отряд егерей. С ними шутки плохи. Эти непременно нас найдут.

– Этого еще не хватало, – злобно выругался американец. – И далеко они, командир?

– Через час или чуть позже будут здесь.

– А что делать с парнем? Может, оставить? Это для него единственная возможность уцелеть.

– Стивенса возьмем с собой, – решительно заявил капитан.

Миллер посмотрел на него с осуждением.

– Стивенса возьмем с собой, – повторил янки. – Будем таскать, пока не помрет – а произойдет это скоро, – и тогда бросим его на снегу. Так, да?

– Да, так, Дасти. – Рассеянным жестом Мэллори стряхнул с себя снег и вновь посмотрел на американца. – Стивенс слишком много знает. Немцам известно, что мы на острове, но неизвестно, как мы намерены проникнуть в крепость и когда начнется эвакуация гарнизона Кероса. А Стивенсу это известно. Они заставят его говорить. Скополамин любому язык развяжет.

– Скополамин? Умирающему? – недоверчиво произнес Миллер.

– А что тут особенного? Я сам бы прибегнул к этому средству. Если б ты был комендантом крепости и знал, что в любую минуту твои орудия и полгарнизона могут взлететь на воздух, то сделал бы то же самое.

Посмотрев на капитана, Миллер покачал головой:

– Опять я…

– Знаю, знаю. Со своим длинным языком, – засмеялся Мэллори и хлопнул американца по плечу. – Мне это тоже не по душе, Дасти. – Повернувшись, он направился в другой конец пещеры. – Как себя чувствуете, главстаршина?

– Не так уж плохо, сэр. – Только что проснувшийся Браун дрожал от холода в своей мокрой одежде. – Какие-нибудь неприятности?

– Уйма, – заверил его Мэллори. – Сюда направляется поисковая группа. В течение получаса нам надо смотаться. – Взглянув на часы, капитан произнес: – Сейчас ровно четыре. Как думаете, сумеете связаться с Каиром?

– Бог его знает, – признался Браун, вставая на затекшие ноги. – Вчера с рацией не слишком бережно обращались. Попытаюсь.

– Спасибо, главный. Смотрите, чтобы антенна не высовывалась выше кромки оврага.

Мэллори собрался было выйти из пещеры, но тут взгляд его упал на Андреа, который сидел на камне возле самого входа в укрытие. Склонившись к автоматическому карабину системы «Маузер» калибра 7,92 миллиметра и прикрутив к его стволу оптический прицел, грек старательно заворачивал оружие в белый вкладыш от спальника.

Мэллори молча наблюдал. Вскинув на капитана глаза, Андреа улыбнулся, поднялся и протянул руку к рюкзаку. Через полминуты, надев белый маскировочный костюм и завязав под подбородком тесемки капюшона, он всунул ноги в эластичные голенища брезентовых сапог. Затем поднял карабин и с виноватой улыбкой произнес:

– Схожу прогуляюсь, капитан. Конечно, с твоего разрешения.

Вспомнив недавно произнесенную Андреа фразу, Мэллори медленно кивнул.

– Вот что ты имел в виду, говоря, чтобы я зря не расстраивался. Так бы сразу и сказал.

Но в голосе Мэллори не было ни возмущения, ни досады за своеволие Андреа. Этому греку не очень-то прикажешь. Когда он ждет одобрения своих действий по тому или иному поводу или при каких-то обстоятельствах, то делает это лишь из вежливости, как бы предупреждая, что именно намерен предпринять. На этот же раз капитан испытывал не возмущение, а чувство облегчения и признательности.

Капитан толковал с Миллером о том, что Стивенса придется нести с собой, а затем бросить. Говорил с деланым равнодушием, пряча свою боль и горечь. И лишь теперь, когда стало известно, что принимать такое решение нет нужды, Мэллори понял, как трудно было бы ему это сделать.

– Прошу прощения, – произнес Андреа со смущенной улыбкой. – Конечно, следовало сказать. Но я думал, ты меня понял… Ведь это лучшее решение, верно?

– Лучшее, – согласился капитан. – Хочешь отвлечь их, увести вверх?

– Другого выхода нет. Если спускаться в долину, на лыжах они меня в два счета догонят. Разумеется, вернуться я смогу, лишь когда стемнеет. Вы останетесь здесь?

– Кто-нибудь да останется. – Мэллори посмотрел на Стивенса. Проснувшись, тот тер глаза и пытался сесть. – Нам необходимы продовольствие и топливо, Андреа, – продолжил вполголоса капитан. – Ночью я хочу спуститься в долину.

– Конечно. Надо сделать все, что в наших силах, – едва слышно, с серьезным лицом ответил грек. – Пока это возможно. Он еще так молод, почти мальчик… Может, не так и долго придется стараться. – Отогнув полог, Андреа взглянул на вечернее небо. – К семи вернусь.

– К семи, – повторил капитан. Небо темнело, как темнеет оно перед снегопадом. Поднялся ветер, гнавший пушистые белые облачка, которые забивались в лощину. Мэллори поежился и сжал крепкую руку товарища. – Ради бога, Андреа, – негромко, но настойчиво произнес новозеландец. – Побереги себя!

– Поберечься? Мне? – безрадостно улыбнулся Андреа и осторожно высвободил свою руку из руки капитана. – Обо мне не тревожься, – спокойно проговорил он. – Если хочешь помолиться, то моли Бога о спасении этих несчастных, которые нас разыскивают.

С этими словами грек опустил полог и исчез.

Стоя в нерешительности у входа в пещеру, Мэллори смотрел невидящим взглядом сквозь щель между брезентом и скалой. Затем круто повернулся и, подойдя к Стивенсу, опустился на колени. Миллер бережно поддерживал голову юноши. В тусклых глазах лейтенанта застыло безразличие, пергаментные щеки ввалились. Новозеландец улыбнулся, чтобы скрыть, насколько он потрясен увиденным зрелищем.

– Так, так, так. Проснулась спящая красавица. Лучше поздно, чем никогда. – Открыв водонепроницаемый портсигар, протянул его раненому. – Как себя чувствуешь, Энди?

– Закоченел, сэр.

Стивенс мотнул головой, отказываясь от сигареты. От жалкой его улыбки у капитана заныло сердце.

– Как нога?

– Тоже, думаю, закоченела. – Лейтенант скользнул равнодушным взглядом по забинтованной ноге. – Совсем ее не чувствую.

– Закоченела, скажет тоже! – фыркнул Миллер, мастерски изображая уязвленную гордость. – Какая неблагодарность, черт возьми! Где еще ты встретишь такое медицинское обслуживание?

На лице Стивенса мелькнула тень улыбки и тотчас исчезла. Он долго разглядывал свою ногу, потом в упор посмотрел на Мэллори.

– К чему ломать комедию, сэр? – негромким и монотонным голосом спросил лейтенант. – Не хочу, чтоб вы сочли меня неблагодарным. И этакого героя не хочу изображать. Но ведь я такая вам обуза, и поэтому…

– Поэтому мы должны бросить тебя? – прервал его Мэллори. – Чтоб ты замерз или угодил в плен? Выброси это из головы, приятель. Мы сумеем о тебе позаботиться… И эти проклятые пушки взорвем.

– Но послушайте, сэр…

– Обижаешь, лейтенант, – снова скривился янки. – Мы задеты в своих лучших чувствах. Кроме того, как специалист, я должен долечить своего пациента. Я не собираюсь это делать в вонючей немецкой камере…

– Достаточно! – поднял руку Мэллори. – Вопрос решен.

Увидев пятно румянца на худых скулах юноши, заметив благодарность, которая засветилась в потухших его глазах, капитан почувствовал отвращение к самому себе и стыд. Ведь раненый не понимал, что ими движет не забота о товарище, а опасение, что тот может их выдать. Наклонясь, Мэллори принялся расшнуровывать свои высокие штиблеты.

– Дасти, – проговорил он, не поднимая головы.

– Чего?

– Когда тебе надоест распространяться о своем лекарском искусстве, может, испробуешь его и на мне? Взгляни, что у меня сталось с ногами, ладно? Боюсь, от трофейных ботинок прок невелик.

Спустя пятнадцать минут, причинивших новозеландцу немало страданий, капрал обрезал неровные края липкого пластыря, обмотанного вокруг правой ступни Мэллори, и, выпрямившись, с удовлетворением посмотрел на дело своих рук.

– Отличная работа, Миллер, – похвалил он самого себя. – Такой и в балтиморском госпитале Джона Гопкинса не увидишь… – Янки внезапно умолк, задумчиво уставясь на потолстевшие ступни Мэллори, и виновато кашлянул. – Мне тут пришла в голову одна мыслишка, шеф.

– Давно пора, – хмуро ответил капитан. – Как я теперь всуну ноги в эти проклятые башмаки? – Он зябко повел плечами, натягивая толстые шерстяные носки, к которым прилип мокрый снег, и с отвращением посмотрел на немецкие штиблеты, которые держал в вытянутой руке. – Седьмой размер, самое большее, да еще и узкие, будь они неладны!

– Девятый, – проронил Стивенс, протягивая капитану свои ботинки. Один из них сбоку был аккуратно разрезан. – Залатать башмак пара пустяков. На кой бес они мне теперь. Прошу вас, сэр, не возражайте. – Юноша было засмеялся, но тотчас скривился от адской боли в ноге и побелевшими губами прибавил: – В первый и, видно, последний раз поспособствую успеху операции. Интересно, какую медаль мне дадут за это, сэр?

Взяв ботинки, Мэллори внимательно посмотрел на Стивенса, но в эту минуту распахнулся брезентовый полог. Неуверенной походкой вошел Кейси Браун. Опустил на землю рацию и телескопическую антенну, достал портсигар. Окоченевшие пальцы не повиновались, и сигареты упали в грязь. Браун беззлобно выругался, ощупал нагрудные карманы и, не найдя того, что искал, махнул рукой, садясь на камень. Вид у Кейси был измученный и несчастный.

Закурив сигарету, капитан протянул ее шотландцу.

– Как дела, Кейси? Удалось поймать Каир?

– Меня самого поймали. Прием, правда, был отвратительный. – Браун с наслаждением затянулся. – Они меня не слышали. Наверное, гора, что к югу от нас, мешает, будь она неладна.

– Возможно, – кивнул Мэллори. – Что новенького сообщили наши каирские друзья? Призывают удвоить усилия? Подгоняют?

– Ничего нового. Страшно обеспокоены нашим молчанием. Заявили, что будут выходить в эфир каждые четыре часа вне зависимости от того, получат от нас подтверждение или нет. Раз десять повторили, на этом передача закончилась.

– Очень нам помогут, – саркастически заметил Мэллори. – Приятно знать, что они на нашей стороне. Самое главное – это моральная поддержка. – Ткнув большим пальцем в сторону устья пещеры, он присовокупил: – Эти немецкие ищейки наложат полные штаны, узнав, кто за нами стоит… Ты хоть посмотрел на них, прежде чем прийти сюда?

– А чего на них смотреть? – хмуро отозвался Браун. – Я слышал их голоса. Вернее, слышал, как кричал офицер, отдавая распоряжения. – Машинально подняв автомат, Кейси загнал в магазин обойму. – Они меньше чем в миле отсюда.

Цепь альпийских стрелков, сомкнувшись теснее, находилась меньше чем в полумиле от пещеры. Заметив, что правый фланг, поднимавшийся по более крутому южному склону, снова отстает, обер-лейтенант трижды свистнул, подтягивая солдат. Пронзительные трели дважды отразились от заснеженных склонов, а третий сигнал замер, перейдя в долгий заливчатый вопль. Постояв несколько мгновений с искаженным мукой лицом, обер-лейтенант словно подкошенный ничком рухнул в снег. Находившийся рядом здоровяк унтер-офицер изумленно посмотрел на убитого; поняв, что произошло, открыл в ужасе рот, но успел лишь вздохнуть и нехотя упал на командира. Последнее, что он услышал, был резкий, как удар бича, хлопок карабина.

Укрывшись между двумя валунами, усыпавшими западный склон горы Костос, Андреа смотрел в оптический прицел на суетливые фигурки, двигавшиеся в сгущавшейся темноте. Он зарядил уже третью обойму. Лицо его было бесстрастно и неподвижно, как и веки, которые ни разу не вздрогнули от выстрелов. В глазах грека не было ни жестокости, ни безжалостности. Они ничего не выражали. Ум его был словно закован броней: Андреа понимал, что задумываться нельзя. Убить человека – смертный грех. Человек не вправе отнять у ближнего дар жизни. Даже в честном бою. Сейчас же это был не бой, а преднамеренное убийство.

Всматриваясь сквозь клубы дыма, повисшие в морозном воздухе, Андреа медленно опустил карабин. Немцев не видно: одни спрятались за камни, другие закопались в снег. Но они никуда не исчезли и по-прежнему представляют собой опасность. Скоро немцы опомнятся: горнопехотные части отличаются решительностью и стойкостью, это лучшие в Европе войска, подумал Андреа. И тогда они догонят его, схватят и убьют, если это в человеческих силах. Вот почему первым грек сразил офицера. Тот, возможно, и не стал бы его преследовать, разгадав причину неспровоцированного обстрела отряда с фланга.

Андреа инстинктивно пригнулся: по груде камней впереди ударила автоматная очередь; отскочив, пули с диким воем пронеслись над головой. Этого следовало ожидать. Испытанный прием. Ринуться вперед под прикрытием огня, залечь, прикрыть товарища и снова бросок. Андреа поспешно вставил новую обойму в магазин карабина и, припав к земле, дюйм за дюймом пополз к заранее намеченной новой позиции для засады, прячась за грядой камней, тянувшейся на пятнадцать–двадцать метров вправо от него. Укрывшись за крайним камнем, грек надвинул на глаза капюшон и с опаской выглянул из-за валуна.

По камням, среди которых он перед этим скрывался, хлестнула еще одна автоматная очередь, и человек шесть, по трое с каждого фланга цепи, пригнувшись, бросились вперед и снова залегли в снегу. Бросились они в разные стороны. Наклонив голову, Андреа потер щетину тыльной стороной ладони. Вот досада. Егеря вовсе не собираются атаковать в лоб. Они растягивают цепь, загибая фланги в виде полумесяца. Неприятно, но выход из положения есть: сзади Андреа вьется вверх по склону ложбинка, которую он успел обследовать. Но одного он не предусмотрел: западным своим флангом цепь наткнется на пещеру, в которой укрылись его товарищи.

Перевернувшись на спину, Андреа посмотрел на вечернее небо. Оно темнело с каждой минутой, видимость ухудшалась. Повернувшись обратно, он посмотрел на крутой склон Костоса с кое-где разбросанными по нему валунами и неглубокими, похожими на ямочки на гладких щеках впадинами. Снова выглянул из-за валуна, когда егеря вновь открыли огонь, и, увидев, что кольцо смыкается, не стал больше ждать. Стреляя напропалую, Андреа привстал и, не снимая пальца со спускового крючка, побежал по затвердевшему насту к ближайшему укрытию, находившемуся самое малое в сорока метрах. Впереди еще тридцать пять, тридцать, двадцать метров, но не слышно ни единого выстрела. Он поскользнулся на осыпи, тут же ловко вскочил. Осталось десять метров, а он все еще цел и невредим. В следующее мгновение он упал и так ударился грудью и животом, что не сразу смог вздохнуть.

Придя в себя, Андреа вставил в магазин еще одну обойму и, рискнув приподнять голову над валуном, снова вскочил на ноги. На все ушло секунд десять. Держа наперевес автоматический карабин, грек не целясь открыл огонь по карабкающимся вверх по склону егерям, занятый тем, чтобы не поскользнуться на уходящей вниз осыпи. В то мгновение, когда магазин у него опустел и от винтовки не было никакого проку, немцы разом открыли огонь. Пули свистели над головой, ударяясь о камень, поднимали ввысь слепящие облачка снега. Но на горы уже опускались сумерки, и на темном склоне Андреа казался быстро движущимся расплывчатым силуэтом. Попасть же в цель, находящуюся наверху, задача и в более благоприятных условиях непростая. Однако огонь немцев становился все ожесточеннее, медлить было нельзя ни секунды. Полы маскировочного халата взвились, точно крылья птицы, Андреа нырнул вперед, пролетев последние три метра, и очутился в спасительной ложбинке.

Вытянувшись во весь рост, Андреа лег на спину, достал из нагрудного кармана стальное зеркало и приподнял над головой. Сначала он ничего не увидел: тьма на склоне сгущалась, да и зеркальце запотело. Но на морозном воздухе пленка пропала, и Андреа разглядел сначала двух, потом трех, потом еще шестерых солдат, которые, оставив укрытие, неуклюже карабкались по склону. Двое из преследователей приближались, оторвавшись от правого фланга цепи. Опустив зеркало, грек облегченно вздохнул, сощурился в улыбке. Посмотрел на небо, заморгал глазами: на веки падали первые хлопья снега. И снова улыбнулся. Неторопливо достал обойму, вставил ее в магазин.

– Командир! – Голос Миллера прозвучал невесело.

– В чем дело?

Стряхнув снег с лица и ворота, Мэллори вглядывался в снежную мглу.

– Когда ты учился в школе, ты читал про то, как люди во время бурана сбивались с пути и целыми днями кружили вокруг одного и того же места?

– В Куинстауне у нас была такая книга, – признался новозеландец.

– Кружили до тех пор, пока не гибли? – продолжил капрал.

– Брось болтать чепуху! – нетерпеливо произнес Мэллори. Даже в просторных ботинках Стивенса у него нестерпимо болели ноги. – Как можем мы кружить, если мы все время спускаемся вниз? Мы что, черт побери, спускаемся по винтовой лестнице?

Обидевшись, Миллер шел рядом с капитаном, не говоря ни слова. Три часа, прошедшие с того момента, как Андреа отвлек отряд егерей, валил сырой снег, прилипавший к ногам. Даже в середине зимы, насколько помнил Мэллори, в Белых горах на Крите не бывало такого снегопада. А еще твердят о вечно залитых солнцем островах Греции, подумал он с досадой. Капитан не ожидал такой гримасы природы, когда решил отправиться в Маргариту за продовольствием и топливом, и все равно он не переменил бы своего решения. Хотя Стивенс не так страдал теперь, он слабел с каждым часом, поэтому вылазка эта была крайне необходима.

Поскольку небо было затянуто снеговыми тучами, из-за чего видимость не превышала трех метров, ни луны, ни звезд наблюдать было нельзя, так что без компаса Мэллори был как без рук. Он не сомневался, что отыщет селение: надо лишь спускаться по склону, пока не наткнешься на ручей, сбегающий по долине. А потом идти вдоль него на север до самой Маргариты. Другое дело – как в такой снегопад отыскать на обширном склоне крохотное убежище…

Мэллори с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть: схватив его за руку, капрал заставил новозеландца опуститься на колени в снег. Даже в эту минуту неведомой опасности капитан почувствовал досаду на самого себя за то, что витал мыслями в облаках… Прикрыв ладонью глаза от снега, он стал вглядываться в темноту сквозь влажную снежную кисею. Внезапно метрах в двух-трех от себя он заметил очертания приземистого строения. Они с Миллером едва не наткнулись на него.

– Та самая хижина, – шепнул на ухо капралу Мэллори.

Капитан заметил ее еще днем. Хижина находилась на полпути и почти в створе между пещерой и селением. Новозеландец почувствовал облегчение и уверенность: не пройдет и получаса, как они достигнут селения.

– Надо уметь ориентироваться, дорогой капрал, – пробормотал он. – Вот тебе и кружили на одном месте, пока шли! Не надо падать духом…

Мэллори умолк на полуслове: пальцы американца впились ему в руку.

– Я слышал чьи-то голоса, шеф, – прошелестел голос Миллера.

– Ты уверен? – спросил Мэллори, заметив, что капрал не стал доставать из кармана свой пистолет с глушителем.

После некоторого раздумья янки раздраженно ответил:

– Ни в чем я не уверен, командир. Что мне только не мерещится теперь! – С этими словами он снял капюшон и, прислушавшись, прошептал: – И все же мне что-то послышалось.

– Давай-ка выясним, в чем там дело. – Мэллори снова вскочил на ноги. – По-моему, ты ошибся. Вряд ли это ребята из горнопехотного батальона. В последний раз, когда мы их видели, они были на полпути к вершине склона. А пастухи живут в таких хижинах лишь в летние месяцы.

Сняв с предохранителя кольт калибром 0,455 дюйма, Мэллори, сопровождаемый капралом, согнувшись, с опаской подошел к хижине. Оба прижались к тонкой, обитой толем стене.

Прошло десять, двадцать, тридцать секунд. Мэллори облегченно вздохнул:

– Там никого нет. А если и есть, то ведет себя тихо, как мышь. Но рисковать не стоит. Ты иди в ту сторону, я – в эту. Встретимся у двери. Она на противоположной стороне, обращена к долине… От углов держись подальше, чтоб врасплох не застали.

Минуту спустя оба оказались внутри. Закрыв за собой дверь, Мэллори включил фонарь и, прикрыв его ладонью, осмотрел все углы жалкой хибары. Земляной пол, грубо сколоченные нары, полуразвалившийся камелек, на нем – ржавый фонарь, и больше ничего. Ни стола, ни стула, ни дымохода, ни даже окна.

Капитан подошел к камельку, поднял керосиновый фонарь, понюхал…

– Им не пользовались несколько недель. Правда, полностью заправлен. Пригодится для нашего каземата. Если только отыщем его, будь он неладен…

Капитан застыл на месте, наклонил голову, весь превратясь в слух. Осторожно опустил лампу, неслышными шагами подошел к Миллеру.

– Напомни мне, чтоб я потом извинился, – проронил он. – Действительно, тут кто-то есть. Дай мне твой пугач и продолжай разговаривать.

– Снова дает о себе знать Кастельроссо, – посетовал вслух капрал, не поведя и бровью. – Это мне начинает надоедать. Китаец. Ей-богу, на сей раз китаец… – разговаривал он сам с собой.

С пистолетом наготове, ступая, как кошка, Мэллори обходил хижину, держась в метре с небольшим от ее стен. Он уже огибал третий угол, когда краешком глаза заметил, как от земли отделилась какая-то фигура и, замахнувшись, кинулась на него. Капитан сделал шаг, уклоняясь от удара, резко повернулся и нанес нападающему сильный удар под ложечку. Со стоном, ловя ртом воздух, незнакомец согнулся пополам и рухнул наземь. В последнюю долю секунды Мэллори удержался от того, чтобы не опустить на его голову тяжелый кольт.

Снова взяв пистолет за рукоятку, капитан немигающим взглядом смотрел на лежащего грудой человека. Самодельная дубинка в правой руке, за спиной – примитивная котомка. Нацелившись в злоумышленника, он стоял, раздумывая. Слишком все просто, слишком подозрительно. Прошло с полминуты, но упавший не шевелился. Шагнув поближе, Мэллори точным и сильным движением пнул лежащего по наружной части правого колена. Старый, но испытанный прием. Боль непродолжительна, но знать о себе дает. Однако незнакомец не подавал никаких признаков жизни.

Наклонясь, свободной рукой Мэллори ухватился за лямки вещмешка и поволок незнакомца к двери. Тот был легок как пушинка. Немцев на острове гораздо больше на душу населения, чем на Крите, так что здешним жителям приходится затягивать пояса, с сочувствием подумал новозеландец. Как же иначе. Зря он так врезал бедняге.

Ни слова не говоря, Миллер взял незнакомца за ноги и вместе с капитаном бесцеремонно швырнул на нары, стоявшие в дальнем углу.

– Ловко ты его, шеф, – одобрительно произнес американец. – Я даже не услышал звука. Кто этот тяжеловес?

– Представления не имею, – покачал головой Мэллори. – Кожа да кости, одна кожа да кости. Закрой-ка дверь, Дасти, посмотрим, что это за птица.

Глава 8

Со вторника на среду, 19:00–0:15

Прошла минута-другая. Человечек зашевелился и со стоном сел, поддерживаемый капитаном под локоть. Щурясь, встряхнул головой, в которой еще стоял туман. Поднял глаза, при тусклом свете керосинового фонаря перевел взгляд с Мэллори на капрала, потом обратно. На смуглых щеках появился румянец, густые темные усы сердито ощетинились, в глазах вспыхнул гнев. Человечек оторвал от себя руку капитана.

– Кто такие? – произнес он по-английски почти без акцента.

– Прошу прощения, но чем меньше будете знать, тем лучше. – Мэллори улыбнулся, чтобы фраза прозвучала не так обидно. – Для вас же самих. Как себя чувствуете?

Потирая солнечное сплетение, коротышка согнул ногу и скривился от боли.

– Здорово вы меня шарахнули.

– Что поделать? – Протянув назад руку, капитан поднял с пола дубинку. – Вы же сами меня этой палкой намеревались огреть. Что же, мне следовало шляпу снять, чтобы удар был покрепче?

– А вы шутник, – ответил человечек, снова попробовав согнуть ногу. – Колено болит, – укоризненно посмотрел он на Мэллори.

– Сначала о главном. Зачем вам эта дубина?

– Хотел сбить вас с ног и посмотреть, кто таков, – нетерпеливо ответил коротышка. – Это самый надежный способ. Вдруг вы из горнопехотного батальона… Почему у меня колено так болит?

– Упали неудачно, – без тени смущения солгал новозеландец. – Что вы тут делаете?

– А кто вы такой? – спросил в свою очередь человечек.

– Интересный у вас разговор, шеф, – кашлянул Миллер, нарочно посмотрев на часы.

– Ты прав, Дасти. Не ночевать же нам здесь. – Протянув назад руку, капитан поднял котомку незнакомца и швырнул американцу. – Загляни-ка, что там у него.

Странное дело, незнакомец даже не пытался протестовать.

– Харч! – благоговейно произнес капрал. – И какой харч! Жаркое, хлеб, сыр и еще вино. – Неохотно завязав котомку, Миллер окинул пленника любопытным взглядом. – Ну и выбрал времечко для пикника!

– Так вы американец, янки! – улыбнулся человечек. – Уже хорошо!

– Что ты хочешь этим сказать? – подозрительно спросил капрал.

– Убедись сам, – благодушно ответил незнакомец, небрежно кивнув в дальний угол. – Взгляни туда.

Мэллори оглянулся. Поняв, что его обвели вокруг пальца, повернулся назад. Подался вперед и осторожно коснулся руки американца:

– Не делай резких движений, Дасти. И не трогай свою пушку. Похоже на то, что наш приятель пришел не один.

Сжав губы, Мэллори молча обругал себя за свое легкомыслие. Ведь Дасти говорил, что слышит голоса. Видно, из-за усталости он не придал этому значения…

В дверях стоял высокий худой мужчина. Лица не разглядеть из-под белого капюшона, но в руках карабин. Системы «Ли-энфилд», механически отметил Мэллори.

– Не стреляй! – торопливо произнес по-гречески низенький. – Я почти уверен, это те, кого мы ждем, Панаис.

Панаис! Мэллори облегченно вздохнул. Одно из имен, которые назвал мсье Влакос во время их встречи в Александрии.

– Теперь мы поменялись ролями, не так ли? – улыбнулся низенький, глядя на капитана прищуренными глазами. Усы его задиристо встопорщились. – Еще раз спрашиваю: кто вы такие?

– Мы из диверсионной группы, – ответил не мешкая Мэллори.

– Вас каперанг Дженсен прислал?

Новозеландец с чувством облегчения опустился на нары.

– Мы среди друзей, Дасти. – Посмотрев на низенького грека, он проговорил: – Вы, должно быть, Лука. Первый платан на площади в Маргарите?

Человек просиял и с поклоном протянул руку:

– Лука. К вашим услугам, сэр.

– А это, конечно, Панаис?

Стоявший в дверном проеме темноволосый мрачный верзила коротко кивнул, но не сказал ни слова.

– Мы те самые, кто вам нужен! – радостно улыбался маленький грек. – Лука и Панаис. Выходит, о нас знают в Александрии! – произнес он с гордостью.

– Разумеется! – спрятал улыбку Мэллори. – О вас очень высокого мнения. Вы и прежде оказывали союзникам неоценимые услуги.

– И снова окажем, – живо отозвался Лука. – Что же мы время-то теряем? Немцы уже по горам рыщут. Чем можем мы вам помочь?

– Продовольствием, Лука. Нам позарез нужна еда.

– Еды сколько угодно, – с гордым видом указал на котомки маленький грек. – Мы вам ее в горы несли.

– Нам, в горы?! – воскликнул пораженный Мэллори. – А как вы узнали, где мы находимся? И вообще что мы высадились на остров?

– Дело нехитрое, – небрежно махнул рукой грек. – Едва рассвело, в южном направлении по улицам деревни прошел отряд немецких солдат. Они направились в горы. Все утро прочесывали восточный склон Костоса. Мы сообразили: высадилась какая-то группа, ее-то солдаты и ищут. Кроме того, мы узнали, что немцы поставили посты с обоих концов дороги вдоль южного берега острова. Выходит, вы пришли сюда со стороны западного перевала. Фрицы этого не ожидали, вы их одурачили. Вот мы и отправились вас искать.

– Вам бы ни за что не удалось нас найти.

– Мы бы непременно вас отыскали, – уверенно заявил Лука. – Мы с Панаисом изучили на острове каждый камень, каждую травинку. – Передернув плечами, грек невесело посмотрел на снежную круговерть. – Хуже не могли выбрать погоду.

– Лучше не могли выбрать, – угрюмо отозвался Мэллори.

– Да, вчера ночью погода была подходящей, – согласился Лука. – Кому пришло бы в голову, что вы полетите при таком ветре, под таким ливнем. Кто бы услышал шум самолета или допустил мысль, что вы станете прыгать с парашютом…

– Мы прибыли морем, – прервал его новозеландец, небрежно махнув в сторону побережья. – Поднимались по южному утесу.

– Что? По южному утесу! – недоверчиво воскликнул Лука. – Никому не удавалось преодолеть этот утес. Это невозможно!

– Добравшись примерно до половины скалы, мы тоже так подумали, – признался Мэллори. – Дасти может подтвердить. Так все и было.

Отступив на шаг, грек категорически заявил:

– А я утверждаю, это невозможно.

Лицо его было непроницаемо.

– Он правду говорит, Лука, – спокойно произнес Миллер. – Ты что, газет не читаешь?

– Как это – не читаю! – ощетинился маленький грек. – Что же я… как это называется… неуч?

– Тогда вспомни, о чем писали в газетах перед самой войной, – посоветовал янки. – Вспомни, что писали про Гималаи, про альпинистов. Ты наверняка видел его фотографии – не раз и не два, а все сто. – Капрал изучающим взглядом посмотрел на Мэллори. – Только тогда он выглядел посимпатичней. Ты должен помнить. Это же Мэллори, Кит Мэллори из Новой Зеландии.

Капитан молчал, наблюдая за Лукой. Лицо грека выражало изумление. Смешно сощурив глаза, человечек склонил голову набок. Видно, внутри ее сработало какое-то реле, и лицо засияло радостными морщинами. Недоверчивости как не бывало. Протянув в приветствии руку, Лука шагнул навстречу капитану.

– Ей-богу, ты прав! Мэллори! Ну конечно же это Мэллори! – восторженно воскликнул грек и, вцепившись новозеландцу в руку, принялся трясти ее. – Американец действительно правду говорит. Заросли вы щетиной… Да и выглядите старше своих лет.

– Я и чувствую себя старше, – угрюмо произнес Мэллори. Кивнув в сторону янки, прибавил: – Это капрал Миллер, гражданин Соединенных Штатов.

– Тоже знаменитый альпинист? – обрадованно спросил Лука. – Тоже горный тигр, да?

– Он совершил такое восхождение на вершину южной скалы, какого свет не видывал, – признался капитан. Посмотрев на часы, он в упор взглянул на маленького грека. – В горах нас ждут товарищи. Нам нужна помощь, Лука. Очень нужна, причем сию же минуту. Вы знаете, какая вам грозит опасность, если выяснится, что вы нам помогали?

– Опасность? – пренебрежительно махнул рукой грек. – Чтобы Луке и Панаису, лисам острова Наварон, могла угрожать какая-то опасность? Это невозможно! Мы ночные призраки. – Накинув на плечи лямки вещмешка, он произнес: – Пошли. Отнесем еду вашим товарищам.

– Одну минуту! – положил ему на плечо свою руку Мэллори. – Это еще не все. Нам нужно тепло – печка и горючее, и еще нам нужны…

– Тепло! Печка! – в изумлении воскликнул Лука. – Что там у вас за вояки? Сборище старых баб, что ли?

– И еще нам нужны бинты и лекарства, – терпеливо объяснил капитан. – Один из наших друзей получил тяжелое увечье. Точно не знаем, но опасаемся, что он умирает.

– Панаис! – скомандовал Лука. – Живо в селение!

Лука говорил по-гречески. Отдав нужные распоряжения, он заставил капитана описать место, где находится их убежище, и, убедившись, что Панаис все понял, постоял в нерешительности, покручивая кончики усов. Наконец поднял взгляд на Мэллори:

– Сами сумеете отыскать пещеру?

– А бог его знает, – простодушно ответил новозеландец. – Вряд ли.

– Тогда я должен вас проводить. Видите ли, Панаису будет тяжело. Я велел ему захватить постель. Так что не знаю…

– Я с ним пойду, – предложил свои услуги капрал. Он тотчас вспомнил адский труд на каике, восхождение на утес, вынужденный марш-бросок через горы. – Разминка мне не повредит.

Лука перевел слова Миллера Панаису, глядевшему исподлобья, – видно, тот не понимал ни бельмеса по-английски. К удивлению капрала, его предложение вызвало бурю протеста со стороны мрачного грека.

– Что с этим голубком? – спросил Миллер капитана. – Видно, не очень-то рад моему обществу.

– Он заявляет, будто превосходно справится один, – перевел слова Панаиса новозеландец. – Считает, что ты будешь задерживать его при подъеме. – Шутливо покачав головой, Мэллори прибавил: – Как будто есть на свете сила, которая может помешать Дасти Миллеру во время восхождения!

– Вот именно! – воскликнул Лука.

Ощетинившись, как ежик, он набросился на своего товарища, тыча в воздух пальцем для пущей убедительности.

Миллер с опаской посмотрел на капитана:

– Что это он ему втолковывает, шеф?

– Чистую правду, – торжественно заявил Мэллори. – Говорит, что тот, дескать, должен быть польщен оказанной ему честью идти рядом с мсье Миллером, всемирно известным американским скалолазом. – Затем с улыбкой добавил: – Панаис теперь в лепешку разобьется, доказывая, что житель острова Наварон не уступит никому в искусстве карабкаться по горам.

– О господи! – простонал американец.

– Когда будете возвращаться, не забудь протянуть ему руку на особенно крутых участках.

К счастью для Мэллори, ответ американца унесло снежным зарядом.

Ветер с каждой минутой усиливался. Снежные хлопья хлестали в лицо, выбивали слезы из-под часто моргающих век, проникали в малейшую прореху в одежде и таяли. Промокнув до нитки, люди окоченели и чувствовали себя несчастными. Мокрый снег прилипал к горным ботинкам, тяжелым, как гири, от их веса болели мышцы ног. То и дело спотыкаясь, ползли как черепахи. Видимость ничтожная: люди не видели даже собственных ног. Мутно-белая пелена превращала путешественников в бесформенные пятна. Лука поднимался наискось по склону с олимпийским спокойствием, словно гуляя по дорожке своего сада.

Маленький грек оказался ловким и неутомимым, как горный козел. Языком он работал столь же проворно, сколь и ногами. Донельзя обрадованный возможностью заняться хоть каким-то делом, лишь бы навредить врагу, он болтал без умолку. Он рассказал Мэллори о трех последних попытках союзников высадиться на остров и о том, какой жестокий урон был нанесен им. О том, что кто-то заранее оповестил немцев о предстоящей высадке с моря; как противник готовился к подходу отряда кораблей особого назначения и десантно-диверсионных групп. Как две группы воздушных десантников вследствие ошибки и серии непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств были заброшены в расположение частей противника. Как они с Панаисом дважды едва не поплатились жизнью. В последний раз Панаис даже был схвачен, но ему удалось убить обоих часовых и уйти неопознанным. Рассказал о дислокации немецких частей и застав на территории Наварона, о местонахождении контрольных пунктов на обеих дорогах острова. Наконец, сообщил капитану те скудные сведения о крепости, которыми располагал сам. Панаис же, по словам Луки, побывал в крепости дважды, оставшись в ней один раз на всю ночь, и с точностью до дюйма запомнил, что где находится: орудия, командные пункты, солдатские казармы, помещения для офицеров, склад боеприпасов, турбогенераторные, сторожевые посты.

Мэллори аж присвистнул. Узнал он гораздо больше, чем мог рассчитывать. Предстоит, правда, оторваться от преследователей, добраться до крепости, проникнуть в нее – а Панаис знает, как это сделать, – и тогда… Наклонясь пониже, Мэллори бессознательно ускорил шаг.

– Ваш друг Панаис, должно быть, замечательная личность, – проговорил он задумчиво. – Расскажите мне о нем подробнее, Лука.

– Что мне вам рассказать? – ответил грек, стряхнув снег с капюшона. – Что я знаю о Панаисе? Кто вообще что-то знает о нем? Что он удачлив, как бес; смел, как безумец, и что скорее лев ляжет мирно рядом с ягненком, скорее голодный волк пощадит стадо, чем Панаис станет дышать с немцами одним воздухом? Знаю одно: слава богу, что я не родился немцем. Панаис нападает исподтишка, под покровом ночи, и наносит противнику удар ножом в спину. – Лука перекрестился. – У него руки по локоть в крови.

Мэллори невольно поежился. И все же в личности этого темноволосого, угрюмого грека с бесстрастным лицом и глазами, скрытыми под капюшоном, было что-то таинственное.

– Наверняка это неполный портрет Панаиса, – упорствовал Мэллори. – Вы же оба жители Наварона.

– Это верно.

– Остров невелик, вы всю жизнь прожили бок о бок.

– Вот тут-то, майор, вы и ошибаетесь! – Несмотря на протесты и объяснения Мэллори, Лука по собственному почину повысил новозеландца в звании и упорно продолжал так к нему обращаться. – Я, Лука, много лет прожил за рубежом, находясь на службе у мсье Влакоса. Мсье Влакос, – заметил с гордостью маленький грек, – очень важный государственный чиновник.

– Знаю, – кивнул Мэллори. – Консул. Мы с ним встречались. Очень славный господин.

– Как! Вы встречались с мсье Влакосом? – восторженно воскликнул Лука. – Это хорошо! Это великолепно! Вы должны мне все рассказать. Он великий человек. Я вам говорил?..

– Мы говорили о Панаисе, – напомнил маленькому греку капитан.

– Ах да, Панаис. Я уже сообщал вам, что долгое время жил за границей. Когда я вернулся на остров, то Панаиса на нем не застал. Отец его умер, мать снова вышла замуж, и Панаис переехал на Крит, где жил вместе с отчимом и двумя сводными сестричками. Отчим, занимавшийся рыбным промыслом и хлебопашеством, погиб, сражаясь с немцами близ Кандии в начале войны. Панаис, унаследовав от отчима судно, помог спастись многим союзникам. В конце концов немцы его поймали и подвесили за кисти рук на площади в деревне, где жили его родные, это недалеко от Кастелли. В назидание его землякам Панаиса пороли до тех пор, пока не обнажились ребра и позвоночник. Сочтя его мертвым, беднягу в таком виде и бросили. Потом немцы сожгли деревню. Семья Панаиса исчезла. Поняли, каким образом, майор?

– Понял, – мрачно ответил Мэллори. – Ну а Панаис?

– Он должен был умереть. Но этого парня не так-то просто сломать. Он крепче нароста на стволе рожкового дерева. Ночью его друзья перерезали веревки и унесли его в горы, где он скрывался, пока не поправился. А потом вернулся на остров Наварон. Каким образом, одному богу известно. Наверное, перебирался с острова на остров на тузике. Зачем он вернулся, он мне не сказал. Может, убивать немцев на его родном острове Панаису доставляет больше удовольствия? Я этого не знаю, майор. Знаю одно: ни еда, ни сон, ни сияние солнца, ни женщины или вино – ничто не радует эту черную душу. – Лука снова осенил себя крестным знамением. – Он слушается меня, потому что я управляющий имением Влакосов. Но даже я его побаиваюсь. Убивать, убивать и снова убивать – единственная цель его жизни.

На мгновение маленький грек остановился, принюхиваясь, словно охотничья собака, напавшая на след, сбил с подошв налипший снег и уверенно пошел вверх по склону. Его умение безошибочно ориентироваться казалось сверхъестественным.

– Еще далеко, Лука?

– Метров двести, майор. Не больше. – Сдув с густых усов снег, Лука выругался. – Я не очень-то расстроюсь, если доберусь до пещеры.

– Я тоже, – произнес Мэллори, чуть ли не с любовью вспомнив жалкое, продуваемое ветром убежище, где со стен течет вода.

Когда они оба выбрались из седловины, стало заметно холоднее. Ветер усиливался, с завыванием повышая тон ноту за нотой. Чтобы преодолеть сопротивление ветра, приходилось сгибаться чуть ли не надвое. Вдруг оба застыли на месте. Прислушиваясь, переглянулись, наклонив голову, но вокруг была снежная круговерть. Оба так и не поняли, что заставило их насторожиться.

– Вы тоже слышали какой-то звук? – спросил грека Мэллори.

– Это всего лишь я. – Резко повернувшись при звуках густого баса, Мэллори увидел, как из снега выросла дородная фигура в белом маскхалате. – Груженная молочными бидонами повозка, которая едет по булыжной мостовой, производит меньше шума, чем ты и твой приятель. Снег заглушал ваши голоса, и я не сразу разобрал, кто это.

– Как ты здесь очутился, Андреа? – с любопытством посмотрел капитан на товарища.

– Пошел за дровами, – принялся тот объяснять. – На закате, когда снегопад чуть поутих, на склоне Костоса я заметил небольшую хибару. Она пряталась в лощине неподалеку отсюда. Ее темный силуэт четко выделялся на фоне снега. Вот я и пошел…

– Совершенно верно, – оборвал его Лука. – Это хижина полоумного старика Лери. Он пас коз. Мы все его предупреждали, но он никого, кроме коз, и знать не желал. Вот его хибарку и накрыло оползнем.

– Нет худа без добра… – пробормотал Андреа. – Старый Лери нас сегодня согреет.

Внезапно остановившись у края разверзшегося перед ним оврага, плечистый грек ловко, словно горный баран, соскользнул на дно. Дважды пронзительно свистнул, прислушался и, дождавшись ответного сигнала, стал торопливо карабкаться вверх.

Опустив автомат, Кейси Браун, встретивший их возле устья пещеры, отодвинул в сторону брезентовый полог. Оплывшая с одного боку из-за ледяного сквозняка, сальная свеча чадила, освещая своим неровным пламенем пещеру. От свечи почти ничего не осталось. Капающий фитиль беспомощно сник, касаясь камня, и Лука, сняв маскировочный халат, зажигал от умирающего пламени новый огарок. На мгновение вспыхнули обе свечи, и при их свете Мэллори впервые разглядел своего спутника. Невысокого роста, коренастый; темно-синяя куртка, отделанная черной тесьмой по швам и вышитая цветистыми узорами на груди, перетянута малиновым кушаком. Смуглое улыбающееся лицо, украшенное великолепными усами, развевающимися, как знамя. Веселый шевалье, миниатюрная копия вооруженного до зубов д’Артаньяна. Тут взгляд Мэллори упал на глаза маленького грека, окруженные мелкими морщинками, темные и прозрачные. В них застыли печаль и усталость. Новозеландец был поражен, еще не понимая причины, но огарок вспыхнул и погас, и лицо Луки снова оказалось в тени.

Вытянувшись во весь рост в своем спальном мешке, Стивенс дышал с хрипом, часто. При возвращении товарищей он проснулся, но ни есть, ни пить не стал, а отвернулся к стене и снова забылся нездоровым, тревожным сном. Со стороны казалось, он совсем не испытывает никаких страданий. Опасный симптом, подумал Мэллори. Самое худшее, что может быть. Скорее бы возвращался Миллер…

Запив глотком вина последние крошки хлеба, Кейси Браун неуклюже поднялся на ноги. Отодвинув полог, мрачным взглядом впился в снежную пелену. Зябко повел плечами, опустил полог. Закинув за плечи рацию, захватил моток веревки, фонарь и кусок брезента. Мэллори взглянул на часы. До полуночи пятнадцать минут. Скоро сеанс связи с Каиром.

– Хотите снова попытать счастья, Кейси? В такую ночь хороший хозяин и собаку из дома не выгонит.

– Я бы тоже не выгнал, – с мрачным видом произнес Браун. – Но попробовать стоит, сэр. Прохождение сигнала ночью гораздо лучше. Хочу подняться повыше, чтобы эта окаянная гора не экранировала. А днем меня сразу бы приметили.

– Вы правы, Кейси. Вам лучше знать. – Мэллори с любопытством взглянул на Брауна. – А эти причиндалы зачем?

– Спрячу рацию под брезент, а потом и сам заберусь с фонариком, – объяснил радист. – А веревку прикреплю к колышку и буду вытравливать по дороге. Хочется когда-нибудь вернуться назад.

– Молодчина, – похвалил его капитан. – Будьте осторожны. Эта лощина вверху сужается, превращаясь в настоящее ущелье.

– Обо мне не беспокойтесь, сэр, – решительно произнес Браун. – Что может случиться с Кейси Брауном?

Ворвался снежный заряд, хлопнул полог, и Браун исчез.

– Что ж, если Кейси не боится метели… – произнес Мэллори, поднявшись на ноги и натягивая маскировочный костюм. – Прогуляюсь-ка я за дровами, джентльмены. К хижине старика Лери. Кто хочет составить компанию?

Андреа и Лука вскочили одновременно, но капитан отрицательно покачал головой:

– Хватит одного. Кому-то надо остаться со Стивенсом.

– Он спит крепким сном, – возразил Андреа. – Пока ходим, с ним ничего не случится.

– Я не об этом. Просто нельзя допустить, чтобы Энди попал в руки к немцам. Они ему развяжут язык. И в том не будет его вины. Но рисковать мы не вправе.

– Фи! – прищелкнул пальцами Лука. – Напрасно беспокоитесь, майор. На несколько миль вокруг нет ни одного немца. Можете на меня положиться.

Помолчав, Мэллори наконец усмехнулся:

– Вы правы. Мне черт-те что лезет в голову.

Наклонясь к Стивенсу, капитан легонько потряс его. Юноша застонал, с трудом открывая глаза.

– Мы пошли за дровами, – объяснил ему Мэллори. – Через несколько минут вернемся. Не возражаешь?

– Конечно нет, сэр. Что может за это время произойти? Оставьте рядом автомат и свечку погасите. – С улыбкой он добавил: – Не забудьте назваться, когда вернетесь.

Нагнувшись, Мэллори дунул на свечу. Полночный мрак поглотил и людей, и предметы, находившиеся в пещере. Мэллори повернулся на каблуках, приоткрыв полог, выбрался наружу, за ним Андреа и Лука. Мела поземка, занося слоем снега дно оврага.

На то, чтобы отыскать хижину старого пастуха, ушло минут десять. Еще пять – на то, чтобы Андреа смог сорвать с расшатанных петель дверь и разбить ее на удобные для переноски обломки. То же произошло с нарами и топчаном. Еще десяток минут понадобилось на то, чтобы стянуть веревкой дрова в вязанки и доставить их в пещеру. Северный ветер швырял в лицо пригоршни мокрого снега, достигая штормовой силы. Добравшись до лощины, путешественники оказались под защитой ее крутых откосов.

Возле устья пещеры Мэллори негромко подал голос. Не услышав ни единого звука, он снова позвал Стивенса и напряженно прислушался. Спустя несколько секунд повернулся и взглянул на Андреа и Луку. Аккуратно опустив вязанку на снег, достал кольт и фонарь, отодвинув полог, вошел. Предохранитель кольта и выключатель на фонаре щелкнули одновременно.

Луч фонаря упал на пол пещеры у самого входа, переместился дальше, задержавшись на одном месте, затем устремился в дальний угол пещеры, вернулся назад и застыл, упершись в середину. На полу валялся скомканный спальник. Энди Стивенса не было.

Глава 9

В среду ночью, 0:15–2:00

– Выходит, я ошибся, – растерянно проговорил Андреа. – Он тогда не спал.

– Конечно нет, – угрюмо отозвался Мэллори. – Он и меня провел. Ко всему прочему, он слышал мои слова. – Губы капитана скривились в горькой усмешке. – Мальчишка понял, почему мы так о нем печемся. Понял, что был прав, заявив, что тянет нас ко дну. Не хотел бы я испытать те чувства, которые он сейчас испытывает.

– Нетрудно понять, почему он ушел, – кивнул Андреа.

Бросив взгляд на часы, Мэллори выбрался из пещеры.

– Прошло всего двадцать минут. Далеко уйти он не мог. Может, даже меньше двадцати. Он хотел убедиться, что мы ушли. Прополз не больше полуста метров. Через четыре минуты найдем. Включите фонари и капюшоны снимите. В такую пургу, будь она неладна, нас никто не увидит. Поднимайтесь веером вверх по склону. Я пойду посередине лощины.

– Вверх по склону? – удивленно спросил Лука, положив ладонь на предплечье новозеландца. – Но ведь у него нога…

– Я сказал вверх, – нетерпеливо оборвал его Мэллори. – Стивенс парень сообразительный. И смелее, чем мы думаем. Он решил, что мы пойдем в том направлении, где ему будет легче двигаться. – Помолчав, капитан угрюмо продолжил: – Умирающий, который не хочет быть обузой, выбирает самый трудный вариант. Пошли!

Лейтенанта нашли спустя ровно три минуты. Он, видно, сообразил, что Мэллори на удочку не попадется, а возможно, слышал, как карабкаются по склону его преследователи, и поэтому ухитрился выкопать себе нору в сугробе, нависшем над верхней кромкой лощины. Лучше укрытия не сыщешь. Но Стивенса выдала раненая нога. В свете фонаря наметанный глаз Андреа заметил темневшую на снегу струйку крови. Юноша потерял сознание – не то закоченев от холода, не то выбившись из сил, не то от боли в изувеченной ноге, а наиболее вероятно, от всего вместе.

Доставив раненого в пещеру, Мэллори попытался влить юноше в рот немного узо – жгучего как огонь напитка местного изготовления, от которого перехватывает дыхание. Он не был твердо уверен, что средство это безопасно в данных обстоятельствах. Но лучше такое средство, чем ничего. Стивенс поперхнулся и почти все выплюнул обратно, но хоть какая-то часть узо попала по назначению. С помощью Андреа Мэллори потуже затянул шину, остановив кровотечение, и обложил раненого сухой одеждой, какую удалось найти в пещере. Закончив работу, устало откинулся на спину, достал из герметичного портсигара сигарету. До возвращения Миллера вместе с Панаисом из селения предпринять что-то еще было невозможно. Да и Дасти Миллер вряд ли сумеет сделать большее. Помочь Стивенсу уже не сможет никто.

У самого устья пещеры Лука успел развести костер. Сухое, как трут, дерево горело жарким пламенем с яростным треском и почти без дыма. В пещере тотчас стало тепло, все трое придвинулись поближе к огню. На каменистое, усыпанное гравием дно пещеры потекли сверху струйки воды, и вскоре пол напоминал вязкое болото. Но для обитателей пещеры, особенно Мэллори и Андреа, такие неудобства были сущими пустяками по сравнению с возможностью впервые за тридцать часов согреться. Мэллори ощутил, как по нему разливается благодатное тепло, как тело наливается истомой, а веки слипаются.

Опершись спиной о стену убежища, Мэллори дремал, не выпуская изо рта дымящуюся сигарету, когда в пещеру ворвался снежный вихрь. С усталым видом Браун снял с плеч ремни рации. Угрюмое лицо его осветилось при виде огня. Он весь посинел и дрожал от холода. Шутка ли – полчаса проторчать без движения, согнувшись в три погибели, на обледенелой вершине. Ни слова не говоря, Кейси присел на корточки, по привычке достал сигарету и уставился, о чем-то задумавшись, на огонь, не обращая внимания ни на облака пара, которые тотчас окутали его, ни на вонь тлеющей одежды. Вид у него был какой-то пришибленный. Протянув руку, Мэллори достал бутылку, налил в кружку тепловатой рецины – изготовленной на материке вина с сильным смолистым привкусом – и передал ее Брауну.

– Опрокиньте залпом, – посоветовал он. – Тогда не почувствуете привкуса. – Ткнув носком в приемопередатчик, капитан поинтересовался: – Снова неудача?

– Станцию поймал без труда, сэр, – поморщился Браун, ощутив во рту липкую приторную жидкость. – Слышимость была отличная. И здесь, и в Каире.

– Вы таки связались со штабом? – оживился Мэллори. Подавшись вперед, добавил: – Ну как, в штабе обрадовались, получив весточку от своих блудных сыновей?

– Не знаю. Первым делом велели немедленно прекратить передачу и помалкивать в тряпочку, – ответил Браун, задумчиво поправляя дрова ботинком, от которого поднимался пар. – Не знаю, каким образом, сэр, но в штабе стало известно, что в течение последних двух недель на остров доставлено оборудование для монтажа двух или трех станций радиоперехвата.

– Станции радиоперехвата! – выругался Мэллори. – Этого еще недоставало! – Он вспомнил, сколько им с Андреа пришлось помучиться, скрываясь в Белых горах на Крите, из-за таких вот станций. – Черт подери, Кейси. На этом островке размером не больше суповой тарелки они засекут нас в два счета!

– Вполне вероятно, сэр, – угрюмо кивнул Браун.

– Вы ничего не слышали про эти станции, Лука? – спросил новозеландец.

– Ничего, майор, – пожал плечами маленький грек. – Я даже не знаю, про что вы тут толкуете.

– Я так и понял. Но это не имеет значения. Выяснять слишком поздно. Что еще хорошего сообщите, Кейси?

– Это почти все. Мне строго-настрого запрещено работать в режиме передачи. Разрешено применять лишь кодовые сигналы – утверждение, отрицание, повтор, подтверждение и тому подобное. Длительная передача разрешена лишь в экстренных случаях или если скрываться более невозможно.

– Например, очутившись в камере смертников, – буркнул Мэллори. – Не ждите меня, мама, я на посту погиб.

– Простите, сэр, но смешного мало, – угрюмо заметил Браун. – Десантные суда немцев – в основном каики и торпедные катера – вышли сегодня из Пирея, – продолжил он. – Около четырех часов утра. Каир предполагает, что этой ночью они направятся к Кикладским островам.

– До чего проницательный народ в Каире. Куда же еще им направляться, черт побери? – Закурив очередную сигарету, Мэллори уныло смотрел в костер. – Что ж, приятно узнать, что немецкие суда в пути. Это все, Кейси?

Тот молча кивнул.

– Вот и отлично. Большое спасибо за работу. А теперь прилягте, сосните, пока есть возможность… По мнению Луки, до рассвета нам надо добраться до Маргариты и день переждать в этом селении. Он подыскал нам заброшенный колодец. А завтра ночью отправимся в город Наварон.

– Господи! – простонал Браун. – Сегодня ночуем в пещере, где нас заливает сверху. Завтра отсиживаемся в заброшенном колодце, видимо наполовину заполненном водой. А в городе где остановимся, сэр? В склепе на местном кладбище?

– При нынешних обстоятельствах это было бы самое надежное жилье, – сухо заметил капитан. – Будем надеяться на лучшее. Снимаемся где-то около пяти.

Увидев, что Браун лег рядом со Стивенсом, Мэллори переключил свое внимание на маленького грека. Сидя на ящике у огня, тот время от времени выкатывал нагретый пламенем булыжник, заворачивал его в тряпку, а затем прикладывал к закоченевшим ногам юноши, после чего с блаженным видом протягивал руки к костру. Заметив, что за ним наблюдают, он посмотрел на Мэллори.

– У вас озабоченный вид, майор, – с раздражением заметил грек. – Похоже, вы чем-то… как это называется?.. Обеспокоены. Вам что, мой план не по душе? А я-то думал, мы обо всем договорились.

– Меня беспокоит не ваш план, – признался новозеландец. – Ни даже вы сами. Беспокоит ящик, на котором вы пристроились. В нем такое количество взрывчатки, что на воздух взлетит и линейный корабль. А вы на нем сидите меньше чем в метре от огня. Такое занятие не очень-то полезно для здоровья.

Лука поежился, дергая себя за кончики усов.

– А я слышал, будто тол можно бросить в огонь и он сгорит, как смолистое полено, только и всего.

– Совершенно верно, – согласился новозеландец. – Тол можно деформировать, крошить, пилить напильником, резать ножовкой, прыгать по нему, дробить кувалдой. И ничего не произойдет, разве только разомнете свои мышцы. Но если он отпотевает, очутившись в жарком, сыром помещении, то начинается кристаллизация этой испарины. Что тогда будет, братец ты мой! А в нашей норе становится слишком жарко и сыро.

– Убрать его отсюда! – воскликнул Лука, пятясь в самый дальний угол. – Убрать! – Помолчав, он прибавил: – Если только от снега и от влаги…

– Тол можно погрузить в морскую воду хоть на десять лет, и ничего с ним не случится, – назидательно проговорил Мэллори. – Но вот запалы могут отсыреть. Не говоря о детонаторах в ящике, который стоит около Андреа. Все это добро надо вынести из пещеры и закрыть плащом.

– Фу! Лука придумал кое-что получше! – Низенький грек уже надевал свой маскировочный халат. – Отнесем ящики в хижину старого Лери. Лучше места не найти. А когда понадобится, можно будет в любое время забрать. Так что, если потребуется срочно оставить пещеру, возиться со взрывчаткой не придется.

Прежде чем Мэллори успел возразить, Лука наклонился, с трудом поднял ящик и, пошатываясь под его тяжестью, обошел вокруг костра. Не дав ему сделать и трех шагов, Андреа с решительным видом отобрал у островитянина взрывчатку и взял ящик под мышку.

– Позвольте…

– Ни в коем случае! – воскликнул обиженно Лука. – Я сам справлюсь. Это для меня сущий пустяк.

– Знаю, – успокоил его Андреа. – Но это взрывчатка. Ее нужно нести особенным способом. Меня этому специально обучали, – объяснил он.

– Ах вот как! Я и не знал. Пусть будет по-вашему. А я тогда понесу детонаторы, – согласился Лука, самолюбие которого осталось незадетым, и, подхватив зеленый ящичек, торопливой походкой пошагал за своим земляком.

Мэллори взглянул на циферблат. Ровно час ночи. С минуты на минуту должны вернуться Миллер и Панаис. Ветер дул не столь свирепо, снегопад почти прекратился. Идти будет легче, но на снегу останутся следы. Неприятно, но не смертельно. Когда рассветет, их группы здесь уже не будет. Они кратчайшим путем спустятся к подножию склона. Там снег сойдет. А если где-то он и останется лежать, можно будет пройти по ручью, вьющемуся по долине, и не оставить следов…

Пламя угасало, в пещеру вновь вползала стужа. Одежда у Мэллори не успела высохнуть, и его била дрожь. Бросив в костер еще несколько обломков досок, капитан смотрел, как огонь вспыхнул и осветил пещеру. Кейси Браун спал, свернувшись калачиком на куске брезента. Спиной к нему неподвижно лежал Стивенс. Дышал он прерывисто и часто. Кто знает, много ли ему осталось жить. Юноша умирал. Но умирать – понятие растяжимое. Если изувеченный, казалось бы, стоящий одной ногой в могиле человек решит не умирать, он становится самым стойким, самым выносливым на земле существом. Мэллори доводилось встречать таких людей. Но, может быть, Стивенс не хочет жить? Жить, переносить эти невероятные страдания означает утвердить себя в собственных глазах и в глазах своих товарищей. Он еще достаточно молод, хотя и успел хлебнуть горя, и это самоутверждение может оказаться самым главным в жизни юноши. Но с другой стороны, Энди сознает, какой он стал обузой. От него, Мэллори, он это и узнал. Стивенс также понимает, что командир группы беспокоится не о его, лейтенанта, здоровье, а опасается, как бы Энди не попал в плен к неприятелю и под пытками не «раскололся». Он слышал, как капитан говорил об этом, и решил, что подвел товарищей. И чем кончится этот спор с самим собой, предсказать очень сложно. Покачав головой, Мэллори вздохнул, закурил еще одну сигарету и поближе придвинулся к огню.

Не прошло и пяти минут, как вернулись Андреа и Лука. Почти тотчас же пришли Миллер и Панаис. О своем возвращении янки оповестил издалека: скользя, падая и снова поднимаясь на ноги, он не переставая бранился, когда карабкался вверх по лощине с громоздким тяжелым грузом на плечах. Ввалившись в пещеру, капрал устало опустился у костра. Судя по его виду, американцу досталось на орехи. Мэллори сочувственно улыбнулся товарищу:

– Как дела, Дасти? Надеюсь, Панаис не очень от тебя отставал?

Миллер, видно, не слышал слов капитана. Он бессмысленно уставился на огонь. И без того худое лицо его еще больше вытянулось. Наконец до него дошло, в чем дело.

– Тысяча чертей! Вы только посмотрите! – выругался он сердито. – Я как дурак целую ночь лезу по этой идиотской горе, пру на собственном горбу камелек и столько керосина, что впору слона в нем купать! И что же я вижу?

Набрав полную грудь воздуха, капрал в соответствующих выражениях сообщил, что именно он увидел. И умолк, все еще кипя от негодования.

– В твоем возрасте нужно следить за кровяным давлением, – посоветовал Мэллори. – А как с остальным получилось?

– По-моему, все в порядке. – В руках капрала появилась кружка узо, и лицо его немного прояснилось. – Притащили постельные принадлежности, аптечку…

– Если дашь мне постель, я уложу в нее парнишку, – оборвал его Андреа.

– А как с продовольствием?

– В порядке, шеф. Харч тоже притащили. Харча навалом. Панаис – не человек, а золото. Достал хлеба, вина, брынзы, чесночной колбасы, риса… Словом, всего.

– Риса? – На этот раз удивился Мэллори. – Но риса на островах теперь днем с огнем не сыщешь, Дасти.

– Панаис сыщет, – не скрывая восторга, произнес Миллер. – Достал его на кухне немецкого коменданта. Одного малого по фамилии Шкода.

– Немецкого коменданта? Ты шутишь!

– Истинная правда, шеф! – Опрокинув полкружки узо одним залпом, капрал удовлетворенно крякнул. – Бедный старый Миллер стоит у черного хода ни жив ни мертв. Коленки стучат, как кастаньеты у Кармен. Готов драпануть при малейшем шорохе. А этот малыш спокойно подходит и взламывает дверь. С такими способностями у нас в Штатах он стал бы миллионером. Минут через десять возвращается, прет этот чертов чемодан. – Миллер небрежно махнул в сторону. – Малый не только выгреб начисто комендантскую кладовку, но еще и продуктовую сумку у него одолжил. Нет, шеф, если я еще пообщаюсь с этим чудаком, то меня инфаркт хватит.

– Но разве не было охраны, часовых?

– На ночь охрану, видно, сняли. Из Панаиса клещами слова не вытянешь. А если что и скажет, так я все равно не пойму. Думаю, теперь там все с ног сбились, нас разыскивают.

– Добрались до деревни и вернулись обратно, не встретив ни души? – Мэллори налил капралу кружку вина. – Молодчина, Дасти.

– Это Панаис молодчина. А я только погулять вышел. Кроме того, нам таки попались два его приятеля. Верно, он сам их отыскал. Похоже, те его о чем-то предупредили. Панаис прыгал от возбуждения, пытался мне что-то втолковать. – Миллер грустно пожал плечами. – Но мы ж в разных диапазонах работаем, шеф.

Мэллори мотнул головой в другой конец пещеры. Лука и Панаис стояли рядом. Низенький грек только слушал, а товарищ его вполголоса что-то торопливо объяснял, размахивая при этом руками.

– Чем-то очень взволнован, – задумчиво произнес капитан. Повысив голос, спросил: – Стряслось что-нибудь, Лука?

– Беда стряслась, майор, – сердито дернул себя за усы маленький грек. – Придется уходить. Панаис хочет исчезнуть сию же минуту. Он узнал, что немцы часа в четыре утра начнут прочесывать дом за домом.

– Это не обычная проверка? – поинтересовался Мэллори.

– Уже много месяцев такого не бывало. Видно, они решили, что ваша группа ускользнула от дозорных и прячется в деревне, – хмыкнул Лука. – Думаю, немцы в полной растерянности. Вам-то облава не страшна. Вы там не будете. А если б и были, фрицы вас бы не нашли. Вам облава даже на руку. Меньше риска появиться в Маргарите после проверки. Но нам с Панаисом непременно надо быть дома. Иначе несдобровать.

– Конечно. Рисковать нельзя. Времени у вас достаточно. Через час будете дома. Но прежде всего поговорим о крепости. – Мэллори извлек из нагрудного кармана карту, составленную Эженом Влакосом, и, обратясь к Панаису, заговорил с ним на диалекте островитян: – Послушайте, Панаис. Я слышал, вы изучили крепость не хуже, чем Лука свой огород. Мне и самому многое известно, но хотелось бы, чтоб вы рассказали все, что знаете, – о ее планировке, орудийных позициях, артиллерийских складах, энергетических установках, казармах, системе охраны, выходах, сигнализации. Нас интересуют даже мелочи: где тени более и где менее густы – словом, все. Хотя какие-то подробности могут показаться вам несущественными, сообщите и о них. Скажем, где-то дверь открывается внутрь, а не наружу. Такая деталь может спасти тысячу жизней.

– А сам майор как намерен попасть в крепость? – полюбопытствовал Лука.

– Сам не знаю. Надо сначала взглянуть на нее.

Заметив пристальный взгляд Андреа, новозеландец отвернулся. Согласно плану, им следовало проникнуть в крепость на борту торпедного катера. В этом изюминка всей операции, о ней должно знать как можно меньше людей.

Почти полчаса Мэллори вместе с тремя греками изучал карту при свете костра. Капитан проверял данные, добросовестно наносил карандашом новую информацию, полученную от Панаиса, а знал тот очень много. Просто немыслимо, как человек сумел столько запомнить, всего два раза, да еще ночью, побывав в крепости. Он обладал фотографической зрительной памятью. Мэллори считал, что виной тому – неистребимая ненависть Панаиса к немцам. Уверенность в успехе операции крепла в нем с каждой секундой.

Неясный гул голосов нарушил тревожный сон Кейси Брауна. Он подошел к Энди Стивенсу. Тот сидел, прислонясь к стене, и что-то говорил. Временами он рассуждал здраво, временами нес ахинею. Кейси понял, что тут ему делать нечего: раненым уже занимался Миллер. Тот обрабатывал раны, менял повязки. Помогал ему Андреа, и помогал умело. Приблизившись к устью пещеры, Кейси рассеянно послушал разговор по-гречески, затем вышел из укрытия, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха. Из-за того что в пещере, где не было вентиляции, собралось сразу семь человек и постоянно горел костер, там стало невыносимо душно.

Полминуты спустя Браун вернулся и плотно задернул полог.

– Тихо, все! – прошептал он. – Неподалеку от пещеры я слышал какой-то звук. Дважды, сэр.

Выругавшись вполголоса, Панаис вскочил, словно дикая кошка. В руке его сверкнул длинный обоюдоострый нож. Никто не успел и слова произнести, как грек выскользнул из пещеры. Андреа хотел было последовать его примеру, но Мэллори жестом остановил его.

– Оставайся на месте. Наш друг Панаис чересчур опрометчив, – негромко произнес капитан. – Возможно, там никого и нет. А может, это уловка… Проклятье!

В эту минуту Стивенс громко забормотал.

– Началось. Сделай что-нибудь…

Но Андреа уже наклонился над юношей. Взяв его руку в свою, принялся второй рукой гладить горячий лоб больного, его волосы, что-то твердя негромким, успокаивающим голосом. Сначала Стивенс не обращал на него внимания, продолжая говорить несвязные, бессмысленные слова. Но затем, под гипнотическим воздействием рук и ласкового голоса, бормотание стало стихать и смолкло. Внезапно юноша очнулся и, открыв глаза, произнес здраво:

– В чем дело, Андреа? Почему вы…

– Тсс! – прижал к губам палец Мэллори. – Кто-то идет…

– Это Панаис, сэр, – сказал Браун, посмотрев в щель. – Поднимается по лощине.

Минуту спустя, вернувшись в пещеру, Панаис сел на корточки у огня.

– Никого там нет, – сердито буркнул он. – Одни козы. В нижней части склона. И все.

Мэллори перевел его слова товарищам.

– На коз не похоже, – упрямился Браун. – Звук был не такой.

– Пойду взгляну, – проговорил Андреа. – Выясню, что там такое. Не думаю, чтоб Угрюмый ошибся. – Прежде чем Мэллори успел возразить, рослый грек скрылся во тьме. Минуты через три он вернулся. – Панаис прав. Никого там нет. Я и коз-то не увидел.

– Наверное, это были козы, Кейси, – сказал Мэллори. – И все-таки что-то тут неладно. Снег почти перестал, ветер ослаб, а по долине бродят немецкие дозоры. Думаю, вам обоим пора уходить. Только будьте начеку. Если кто-то попытается вас задержать, бейте наповал. Все равно на нас подумают.

– Наповал! – презрительно усмехнулся Лука. – Излишне об этом напоминать, майор, если с нами Угрюмый. Иначе он и не умеет стрелять.

– Вот и отлично. Ну, ступайте. Чертовски жаль, что вы влипли в эту историю. Но раз уж так получилось, низкий вам поклон за все, что вы для нас сделали. В половине седьмого увидимся.

– В половине седьмого, – эхом отозвался Лука. – Оливковая роща на берегу ручья, к югу от селения. Будем вас там ждать.

Спустя две минуты обоих греков не было ни видно, ни слышно. Лишь легкое потрескивание угольков в догорающем костре нарушало тишину, воцарившуюся в пещере. Браун занял наружный пост. Энди забылся тревожным горячечным сном. Склонившись над раненым, капрал посмотрел на него долгим взглядом, затем неслышным шагом подошел к Мэллори. В правой руке он держал ком окровавленных бинтов.

– Понюхай-ка, шеф! – проронил янки. – Да не очень спеши.

Подавшись вперед, капитан тотчас же отшатнулся.

– Ну и вонь, Дасти! – брезгливо поморщился он. Помолчав, спросил, заранее зная ответ: – Что это, черт побери?

– Гангрена. – С усилием опустившись рядом с Мэллори, американец швырнул бинты в огонь. Усталым, подавленным голосом добавил: – Газовая гангрена. Распространяется со скоростью лесного пожара. А парень и без того одной ногой в могиле. Зря я только старался.

Глава 10

В среду утром, 4:00–6:00

Немцы захватили всех в самом начале пятого. Смертельно устав, не успев очнуться от сна, диверсанты не могли оказать ни малейшего сопротивления. И план, и координация действий, и осуществление операции были безупречны. Обитателей пещеры застали врасплох.

Первым проснулся Андреа. Те клетки мозга, которые постоянно бодрствуют, зарегистрировали посторонние звуки, грек мгновенно поднялся на локтях и схватил заряженный автомат, стоявший на боевом взводе. Но белый сноп света, вспоровший темноту, ослепил его, и сжимавшая ложу рука застыла прежде, чем раздалась отрывистая команда.

– Всем лежать! – проговорил человек с фонарем на безукоризненном, с почти незаметным акцентом, английском языке. В ледяном голосе прозвучала угроза. – Кто двинется с места, будет убит!

Вспыхнул еще один фонарь и еще. В пещере стало светло как днем. Мэллори лежал неподвижно, щурясь от ярких лучей. Бледное их отражение освещало нечеткие силуэты автоматчиков.

– Руки за голову, спиной к стене! – властно произнес немец. – Всмотритесь в них хорошенько, унтер-офицер. – Это был уже не приказ, а предложение, но ни луч фонаря, ни ствол автомата не колыхнулись. – Спокойны, как манекены, даже бровью не повели! Опасный народ, унтер-офицер. Англичане умеют готовить головорезов!

Почти осязаемое чувство горечи охватило Мэллори. Он ощущал его на вкус. На мгновение потеряв над собой контроль, он представил себе, что вот-вот должно случиться. Но тут же усилием воли отбросил эту мысль. Нужно думать о настоящем! Еще не все потеряно, если с ними Андреа. Любопытно, заметил ли, услышал ли немцев Кейси и что с ним. Капитан хотел было справиться о нем, но в последнюю минуту спохватился: а вдруг тот на свободе?

– Как вам удалось нас отыскать? – спокойно спросил он.

– Только неумные люди жгут можжевельник, – презрительно ответил офицер. – Мы целый день и почти всю ночь находились на горе Костос. Этот запах почуял бы и мертвец.

– На горе Костос? – недоверчиво покачал головой Миллер. – Каким это вас образом…

– Хватит разговаривать! – оборвал его офицер и, обернувшись, приказал кому-то по-немецки: – Сорвать брезент! Прикройте нас с обеих сторон. – Снова повернувшись к обитателям пещеры, он почти незаметным движением руки показал в сторону устья. – Вы, трое! Выходите, живо! Да не вздумайте валять дурака. Мои солдаты только и ждут предлога, чтобы пристрелить вас, гнусных убийц! – со злобой и ненавистью в голосе добавил немец.

С трудом, по-прежнему держа руки на затылке, все трое поднялись на ноги. Едва Мэллори сделал один шаг, как немец скомандовал:

– Стоять! – Ткнув лучом фонаря в лежащего без сознания Стивенса, нетерпеливым тоном приказал греку: – Ну-ка, в сторону! Кто таков? – спросил он затем.

– Вам его нечего опасаться, – спокойно произнес Мэллори. – Этот человек из нашей группы, он получил тяжелое увечье. Он при смерти.

– Сейчас выясним, – сухо ответил офицер. – Отойти вглубь пещеры!

Подождав, пока все трое, перешагнув через Стивенса, удалятся, немец сменил автомат на пистолет. Опустившись на колени, так чтобы не мешать в случае нужды ведению огня, офицер стал осторожно приближаться к раненому, держа в одной руке фонарь, в другой – пистолет. За ним по пятам двигались два автоматчика. Действия их были столь четки и согласованны, что Мэллори пал духом.

Протянув вперед руку с пистолетом, офицер резким движением сорвал с юноши одеяло. Тот дрогнул всем телом, застонал от боли и замотал головой. Офицер наклонился к раненому. В свете фонаря видны были правильные волевые черты его лица и прядь белокурых волос. Кинув беглый взгляд на похудевшее, искаженное страданием лицо Стивенса, посмотрев на его изувеченную ногу, немец сморщил нос: до него донесся гангренозный запах. Аккуратно закрыв раненого, офицер снова присел на корточки.

– Вы не лжете, – произнес он негромко. – Мы не варвары. Мы не сводим счеты с умирающими. Оставьте его здесь. – Немец поднялся на ноги и стал медленно пятиться. – Остальным выйти.

Снег перестал, на предрассветном небе замерцали звезды. Ветер ослаб, и температура заметно повысилась. К полудню почти весь снег растает.

Мэллори как бы нехотя оглянулся. Кейси Брауна нигде не видно. Добрый признак. Для участия в операции главстаршину Брауна рекомендовали очень большие чины. Два ряда орденских колодок, заслуженных им по праву, хотя он никогда их не носил, свидетельствовали о его отваге. Он проявил себя как опытный и умелый боец, участвуя в партизанских действиях. В руке у него автомат. Скорее бы Кейси появился… Словно прочитав его мысли, немец насмешливо спросил:

– Уж не часового ли ищете? Не бойтесь, англичанин. Он неподалеку, спит на посту. Причем очень крепким сном.

– Вы его убили? – до боли сжал кулаки Мэллори.

Немецкий офицер безразлично пожал плечами:

– Точно не знаю. А получилось все очень просто. Один из моих солдат лежал в лощине и стонал. Даже меня разжалобил. Попавшись на крючок, ваш лопух вздумал выяснить, в чем дело. А чуть повыше притаился еще один мой солдат, держа автомат за ствол. Палица получилась на славу, уверяю…

Медленно разжав кулаки, капитан уныло смотрел на убегавшую вниз лощину. Кейси должен был попасться на удочку. Не желая выставлять себя на посмешище снова, он решил посмотреть, что произошло. Но может, Кейси действительно слышал тогда посторонний звук. Правда, Панаис не похож на человека, который может ошибаться, да и у Андреа никогда не было проколов. Мэллори снова обернулся к офицеру:

– А куда вы нас ведете?

– В Маргариту. Но сначала нужно решить одну проблему. – Немец оказался одного с ним роста. В левой руке пистолет, на правой болтается фонарь. – У меня к вам пустяковый вопрос, англичанин. Где взрывчатка? – резко спросил офицер.

– Взрывчатка? – недоуменно нахмурил брови Мэллори. – Какая еще взрывчатка? – с глупым видом спросил он, но в ту же секунду отшатнулся и упал на землю.

Описав дугу, тяжелый фонарь с размаху опустился. Удар пришелся по правой скуле. Качая, как пьяный, головой, капитан с трудом встал на ноги.

– Взрывчатка, – произнес ласковым голосом немец, поигрывая фонарем. – Я вас спрашиваю: где взрывчатка?

– Не понимаю, о чем вы там толкуете, – ответил Мэллори. Выплюнув сломанный зуб, вытер с разбитых губ кровь. – Так-то вы обращаетесь с военнопленными, – презрительно проронил он.

– Молчать!

И снова удар. На этот раз Мэллори попытался самортизировать его. И все равно фонарь угодил чуть пониже виска, так что в голове загудело. Спустя несколько мгновений капитан с усилием поднялся. Вся правая щека горела словно в огне, все перед глазами поплыло.

– Мы ведем честную игру! – тяжело дышал офицер, едва сдерживая ярость. – Женевскую конвенцию соблюдаем. Но конвенция распространяется на солдат, а не на подлых убийц и шпионов…

– Мы не шпионы! – оборвал немца Мэллори. Голова у него раскалывалась на части.

– Почему ж вы тогда не в форме? – требовательно спросил офицер. – Повторяю, вы шпионы. Мерзкие убийцы, которые наносят удар в спину и режут людям глотки!

Голос немца дрожал от гнева. Возмущение его было неподдельным.

– Режут глотки? – недоумевающе спросил Мэллори. – О чем вы, черт побери?

– Моего вестового зарезали. Совсем мальчишку. Он был даже не вооружен. Всего час назад мы нашли его с перерезанным горлом. Да что с вами разговаривать!

Немец умолк, увидев двух человек, поднимающихся по лощине. Мэллори постоял мгновение, проклиная судьбу, по милости которой пути несчастного посыльного и Панаиса пересеклись – кроме него, сделать это некому, – а затем проследил за взглядом офицера. Напрягая зрение, он рассмотрел согнутую фигуру, бесцеремонно подталкиваемую немцем, вооруженным винтовкой с примкнутым штыком. Капитан облегченно вздохнул. Левая щека Брауна темнела запекшейся кровью, которая сочилась из раны чуть выше виска. Но в остальном он был цел и невредим.

– Вот и превосходно! Всем сесть на снег! – Кивнув в сторону пленных, офицер приказал солдатам: – Связать им руки!

– Уж не расстреливать ли нас собираетесь? – спокойно спросил Мэллори.

Крайне важно знать, какова их судьба. Понятно, что ничего, кроме смерти, их не ждет. Но хотелось бы умереть стоя, с оружием в руках. Сейчас же сопротивление означало бы самоубийство.

– К сожалению, не сразу. Мой начальник, гауптман Шкода, желает сам с вами познакомиться. Думаю, для вас было бы лучше, если б я вас сам расстрелял. Но я еще подчиняюсь и господину коменданту, начальнику гарнизона крепости и острова Наварон. – Немец насмешливо улыбнулся. – Небольшая отсрочка, англичанин. Не успеет солнце зайти, как вы будете болтаться под перекладиной. У нас на острове Наварон расправа со шпионами коротка.

– Но послушайте, господин гауптман! – умоляюще вскинул руки Андреа, сделав шаг вперед, но тут же застыл на месте: в грудь ему уперлись дула двух винтовок.

– Я не гауптман, а обер-лейтенант, – поправил офицер грека. – Обер-лейтенант Турциг к вашим услугам. Что тебе надо, толстяк? – спросил он пренебрежительно.

– Вы говорите: шпионы! А я не шпион! – торопливо, словно боясь, что не успеет выговориться, начал Андреа. – Ей-богу, никакой я не шпион! Я не из ихней компании. – Глаза его были выпучены, губы беззвучно шевелились после каждой с трудом произнесенной фразы. – Я всего лишь грек. Простой бедный грек. Меня силой увели с собой, заставили служить у них переводчиком. Клянусь, господин обер-лейтенант. Чтоб мне провалиться на месте!

– Ах ты, желтая образина! – прошипел Миллер, но тотчас застонал от боли: удар приклада пришелся по спине немного выше почек.

Споткнувшись, капрал упал на четвереньки. Только сейчас до него дошло, что Андреа ломает комедию. Ведь стоило бы Киту Мэллори произнести несколько слов по-гречески, как немцу стало бы ясно, что толстяк лжет. Янки погрозил греку кулаком, делая вид, что страшно разгневан.

– Ах ты, двуличный продажный туземец! Сволочь поганая, я тебе сейчас…

Тяжелый горный ботинок угодил янки чуть не в самое ухо.

Мэллори молчал, даже не посмотрев на капрала. Беспомощно сжав кулаки и стиснув зубы, он прищуренными глазами свирепо смотрел на Андреа. Понимая, что немец наблюдает за ним, новозеландец решил подыгрывать товарищу. Он еще не разгадал игру Андреа, но был полон решимости идти с ним до конца.

– Ах вот как! – задумчиво проговорил Турциг. – Шайка на глазах разваливается. – Мэллори почудилась нотка сомнения в голосе Турцига, но тот продолжил: – Ничего не попишешь, толстяк. Ты сам решил свою судьбу, связавшись с этими убийцами. Как говорится, кто с ворами попадется, и для того веревка найдется. – Окинув равнодушным взглядом тучного грека, офицер прибавил: – Но виселицу тебе подберем попрочнее.

– Нет, нет, нет! – взвизгнул Андреа. – Вы должны мне верить. Я не из их компании. Господин обер-лейтенант, Богом клянусь, я не из их компании, – твердил Андреа, ломая руки. Лунообразное лицо его страдальчески исказилось. – Почему я должен безвинно умереть? Я не хотел с ними идти. Я ведь не боец, господин обер-лейтенант!

– Вижу, – сухо заметил Турциг. – Вижу, что не боец. Гигантская груда дрожащего студня, обтянутая шкурой. И каждый дюйм этой шкуры тебе дороже всего на свете. – Посмотрев на Мэллори и Миллера, все еще лежавшего, уткнувшись лицом в снег, офицер проронил: – Ну и помощничка нашли себе твои друзья.

– Я вам все расскажу, господин обер-лейтенант! Я вам все расскажу! – настойчиво твердил Андреа, увидев тень сомнения на лице немца. – Я совсем не сторонник союзников… Я вам это докажу… И вы тогда…

– Ах ты, иуда проклятый! – попытался броситься на грека Мэллори, но в ту же секунду два коренастых солдата схватили его за руки и вывернули их назад. Он попытался вырваться, но вскоре затих. Недобрым взглядом посмотрев на Андреа, прибавил: – Попробуй только вякни. Не доживешь и до…

– Молчать! – ледяным тоном скомандовал Турциг. – Надоела мне ваша грызня. Еще слово – и окажешься на снегу рядом со своим другом. – Посмотрев молча на Мэллори, немец перевел взгляд на грузного грека. – Я ничего не обещаю. Но выслушаю тебя, – добавил он, не скрывая антипатии.

– Вы уж сами решайте, – произнес Андреа с облегчением, к которому примешивались желание угодить, надежда и нотка самоуверенности. Помолчав для вящего эффекта, грек театральным жестом показал на Мэллори, Миллера и Брауна. – Это не простые солдаты. Они из отряда особого назначения, который находится под началом Джеллико!

– Расскажи мне что-нибудь поинтереснее. Об этом я и сам догадался, – рыкнул Турциг. – Этот английский аристократ сидит у нас в печенках. Если тебе нечего больше сообщить мне, толстяк…

– Погодите! – вскинул руку Андреа. – Это не простые десантники. Это отборные бойцы, диверсионная группа, как они себя называют. В воскресенье ночью их доставили на самолете из Александрии в Кастельроссо. Той же ночью они отплыли из Кастельроссо на моторной лодке.

– На торпедном катере, – поправил его Турциг. – Это нам уже известно. Продолжай.

– Известно! Но каким образом?..

– Не важно. Выкладывай дальше.

– Конечно, конечно, господин обер-лейтенант.

Андреа подавил вздох облегчения. Пронесло, слава богу. Николаи, конечно, предупредил немцев, но не счел нужным указать на присутствие в группе рослого грека. Да и то сказать, зачем было лазутчику предупреждать о нем особо? Но если бы он это сделал, то их песенка была бы спета.

– Торпедный катер высадил их на каких-то островах севернее Родоса. Где именно, не знаю, они украли каик, прошли на нем вдоль турецкого берега. Там им попался немецкий сторожевой катер. Они его потопили… – Андреа помолчал, чтобы произвести впечатление. – Я рыбачил на своей лодке меньше чем в полумиле от них.

– Как им удалось потопить такое большое судно? – подавшись вперед, спросил немец, кажется вовсе не сомневавшийся, что катер потоплен.

– Они притворились безобидными рыбаками. Вроде меня. Перед этим немцы задержали меня, осмотрели лодку и отпустили, – убедительно соврал Андреа. – Ваш сторожевик подошел к их посудине. Совсем близко подошел. Тут с обоих судов затрещали автоматы, в катер полетели две коробки. Наверное, они угодили в машинный отсек. Бах-х! – вскинул вверх руки Андреа. – И готово!

– А мы-то думали… – проронил Турциг. – Ладно, продолжай.

– Что вы думали, господин обер-лейтенант? – спросил грек.

Глаза Турцига сузились, и Андреа поспешно продолжил:

– Ихнего переводчика убили во время перестрелки. Не заметив ловушки, я заговорил по-английски: я несколько лет жил на Кипре. Силой затащили меня на свой каик, а сыновей отпустили на моей лодке.

– А зачем им переводчик? – подозрительно спросил Турциг. – Многие английские офицеры говорят по-гречески.

– Я как раз об этом, – нетерпеливо произнес Андреа. – Черт возьми, как же я закончу свою историю, если вы то и дело меня перебиваете? На чем я остановился? Ах да. Они силой затащили меня к себе. Потом у них поломался мотор. Не знаю, что с ним произошло, меня заперли в трюме. Потом, кажется, зашли в какую-то бухту чинить мотор. Там они начали пьянствовать. Вы не поверите, господин обер-лейтенант, предстоит такая опасная операция, а они пьяны в стельку. Потом мы поплыли дальше.

– Наоборот, я тебе верю, – медленно кивал Турциг, видно что-то сопоставляя. – Верю, что ты говоришь сущую правду.

– Нет, правда верите? – Андреа изобразил сомнение. – Затем мы попали в страшный шторм. Каик разбило о южный утес острова Наварон. По этому-то утесу мы и поднялись…

– Хватит! – Резким движением Турциг отпрянул назад. В глазах его вспыхнул гнев. – Я чуть не поверил тебе. Я верил тебе, потому что нам известно больше, чем ты думаешь. До сих пор ты не лгал. Но сейчас другое дело. Хитер ты, толстяк, но и мы не лыком шиты. Ты упустил из виду одно обстоятельство. Возможно, ты и не знаешь о нем. Дело в том, что мы егеря из Würtembergische Gebirgsbataillon, то есть из Вюртембергского горного батальона. Горы, приятель, для нас дом родной. Сам я пруссак, но я совершал восхождения на все приличные вершины Альп и Трансильвании. И я тебе заявляю, что южный утес покорить невозможно!

– Может, для вас и невозможно, – грустно покачал головой Андреа. – Все-таки эти окаянные союзники победят вас. Они такие хитрые, господин обер-лейтенант, такие хитрые!

– Объясни, что ты имеешь в виду, – повелительно произнес Турциг.

– А вот что. Они знали, что южный утес считается неприступным. Потому-то и решили подниматься именно в этом месте. Вам не пришло бы в голову, что диверсионная группа может попасть на остров таким путем. Поэтому союзники сделали ход конем. Нашли человека, который сумел бы возглавить эту группу. Правда, он по-гречески не говорит, но в нем важно другое. Им нужен был скалолаз. И они нашли такого человека. Известного во всем мире альпиниста… – Андреа сделал паузу, потом картинно вскинул руку. – Это тот самый скалолаз, господин обер-лейтенант! Вы сами альпинист, так что должны его знать. Его зовут Мэллори. Кит Мэллори из Новой Зеландии!

Немец удивленно вскрикнул. Щелкнув выключателем, шагнул вперед и направил свет фонаря чуть ли не в глаза Мэллори. Секунд десять разглядывал его профиль, прищуренные глаза, затем медленно опустил руку. На снегу у его ног возникло яркое светящееся пятно. Обер-лейтенант закивал, что-то припоминая.

– Ну конечно же! – вырвалось у него. – Мэллори… Кит Мэллори! Разумеется, я его знаю. В моем Abteilung[4] вы не найдете ни одного егеря, который бы не слышал о Ките Мэллори. – Покачав головой, он добавил: – Я же должен был его узнать. Должен был узнать его тотчас же. – Опустив голову, носком ботинка офицер ковырял в снегу. Потом вскинул глаза. – До войны, даже во время войны я счел бы для себя честью познакомиться с вами. Но не теперь и не здесь. Лучше бы послали сюда кого-нибудь другого, а не вас. – Помолчав, офицер хотел что-то добавить, но передумал и повернулся к рослому греку. – Прими мои извинения, толстяк. Ты действительно не врешь. Продолжай.

– Ну конечно! – Круглое лицо Андреа расплылось в довольной улыбке. – Как я уже сказал, мы поднялись по утесу. Правда, при этом получил тяжелое увечье парень, который остался в пещере. Убрали часового. Это Мэллори его убил, – без стеснения солгал Андреа. – Но в честном бою. Мы шли почти всю ночь, чтобы преодолеть перевал, и перед рассветом наткнулись на эту пещеру. Мы валились с ног, голодные, холодные. Так в ней и сидели.

– И ничего за все это время не произошло?

– Ну как же, – обрадовался Андреа, видя себя в центре всеобщего внимания. – К нам приходили два человека. Кто такие, не знаю. Лица свои они все время прятали. Откуда пришли, тоже не знаю.

– Хорошо, что ты это сказал, – мрачно произнес Турциг. – Я понял, что тут побывал кто-то посторонний. Я узнал камелек. Его украли у гауптмана Шкоды!

– Неужели? – вежливо удивился Андреа. – А я и не знал. Так вот. Они немного поговорили, а потом…

– Тебе не удалось подслушать, о чем они говорят? – прервал его обер-лейтенант.

Вопрос был задан столь естественным тоном, что Мэллори затаил дыхание. Западня была расставлена мастерски. Андреа непременно попадется в нее. Но грек на наживку не клюнул.

– Подслушать? А зачем мне было подслушивать? – обиженно скривил губы грек, воздев очи горе. – Господин обер-лейтенант, сколько раз вам надо повторять, что я у них за переводчика. Без меня они бы и не поняли друг друга. Конечно, я знаю, о чем был разговор. Эти типы собираются взорвать большие пушки, установленные в бухте.

– А я-то думал, они на курорт приехали! – с издевкой проговорил Турциг.

– Да, но вы не знаете, что у них есть план крепости. Не знаете, что высадка на остров Керос произойдет в воскресенье утром. Не знаете, что они постоянно поддерживают связь с Каиром по радио. Вы не знаете, что британские эсминцы войдут в Майдосский пролив в ночь с пятницы на субботу, как только будут уничтожены орудия. Вы не знаете…

– Достаточно! – хлопнул в ладоши обер-лейтенант. – Британские эсминцы, да? Превосходно! Превосходно! Вот это-то нам и надо было выяснить. Но достаточно. Остальное расскажешь гауптману Шкоде и коменданту крепости. Надо идти. Только у меня еще один вопрос. Где взрывчатка?

Андреа с расстроенным видом развел руками. Плечи его уныло опустились.

– Увы, господин обер-лейтенант, этого я не знаю. Они ее вытащили и куда-то унесли. Сказали, что в пещере слишком жарко. – Ткнув пальцем в западном направлении, противоположном той стороне, где находилась хижина Лери, он произнес: – Кажется, куда-то туда. Но точно сказать не могу. Они мне не сообщили. – Укоризненно посмотрев на Мэллори, грек заметил: – Эти британцы одним миром мазаны. Никому-то они не доверяют.

– И я их вполне понимаю! – брезгливо посмотрел на толстого грека обер-лейтенант. – Сейчас мне особенно хочется увидеть тебя под перекладиной на самой высокой виселице в крепости. Но Herr Kommandant человек добрый, доносчиков он жалует. Может даровать тебе жизнь, чтобы ты и впредь предавал своих товарищей.

– Спасибо, спасибо! Я знал, вы человек справедливый. Обещаю вам, господин обер-лейтенант…

– Заткнись! – презрительно оборвал его Турциг. Затем перешел на немецкий: – Фельдфебель, прикажите их связать. Толстяка тоже! Потом его развяжем, пусть несет раненого к нам в штаб. Оставьте караульного. Остальные пойдут со мной, нужно взрывчатку найти.

– А может, заставим их язык развязать, господин обер-лейтенант? – посоветовал фельдфебель.

– Тот, кто готов сообщить, где взрывчатка, не знает этого. Все, что знает, он уже выложил. Что касается остального, я был не прав в отношении их, фельдфебель. – Повернувшись к Мэллори, офицер слегка поклонился и по-английски произнес: – Я ошибся в отношении вас, господин Мэллори. Все мы очень устали. Готов извиниться за то, что ударил вас.

Повернувшись на каблуках, офицер стал ловко подниматься по склону. Через две минуты с пленными остался лишь один караульный.

В который раз Мэллори поменял позу, пытаясь порвать веревку, связывавшую ему руки, и в который раз убедился в тщетности своих усилий. Как новозеландец ни извивался и ни крутился, он добился лишь одного: вся одежда промокла насквозь, сам он продрог до костей и дрожал от холода. Солдат, вязавший узлы, знал свое дело. С тех пор как Турциг и его подчиненные отправились на поиски, прошло больше часа. Неужели всю ночь будут болтаться?

Перестав дергаться, Мэллори откинулся на снежную перину, покрывавшую склон, и задумчиво посмотрел на рослого грека, сидевшего понурясь чуть повыше его. Часовой жестом велел лечь всем на снег. Андреа попытался порвать веревку. Мэллори видел, как ходят ходуном плечи товарища, как врезаются в плоть узлы. Но теперь Андреа сидел спокойно, заискивающе улыбаясь часовому с видом человека, которого незаслуженно обидели. Андреа не стал искушать судьбу. У Турцига глаз наметанный, он сразу заметит распухшие, кровоточащие кисти рук – картина, несовместимая с образом предателя, который пытался внушить офицеру грек.

Мастерский спектакль. Тем более что создавался он экспромтом, по наитию, размышлял капитан. Андреа сообщил немцу столько достоверных сведений или таких, которые можно проверить, что невозможно не поверить и всему остальному. Однако Андреа не сказал Турцигу ничего существенного, ничего такого, о чем немцы не могли бы узнать и сами. Не считая, правда, планов эвакуации гарнизона острова Керос на кораблях британского флота. Мысленно усмехнувшись, Мэллори вспомнил, как он расстроился, когда Андреа начал рассказывать немцу о предстоящем походе кораблей. Но Андреа не настолько прост. Ведь немцы и сами могли догадаться о намеченной операции. Нападение диверсионной группы на орудийные установки в тот же день, когда немцы осуществят налет на Керос, не может быть простым совпадением. Ко всему прочему, возможность убежать из плена зависит от того, в какой мере Андреа удастся убедить немцев, что он тот, за кого себя выдает, и от сравнительной свободы, которую при этом получит. Совершенно определенно, именно сообщение о планах эвакуации гарнизона острова Керос перевесило чашу весов в его пользу в глазах Турцига. А то, что операция, по словам Андреа, будет осуществлена в субботу, придаст словам грека особый вес, поскольку именно в этот день, согласно первоначальным сведениям, имевшимся в распоряжении у Дженсена, немцы осуществят налет на остров. Очевидно, агенты Дженсена были дезинформированы германской контрразведкой, которая понимала, что приготовления к операции скрыть невозможно. Наконец, не сообщи Андреа обер-лейтенанту об эсминцах, ему не удалось бы убедить немца, что он действительно немецкий прихвостень. Дело кончилось бы тем, что всех их вздернули бы в крепости Наварон, орудия остались бы целы и невредимы и в конце концов пустили бы британские эсминцы ко дну.

Мыслей было столько, что голова раскалывалась. Вздохнув, Мэллори перевел взгляд на остальных двух своих товарищей. Браун и успевший прийти в сознание Миллер сидели выпрямясь, со связанными сзади руками, и порой поматывали головой, словно пьяные. Мэллори понимал их состояние. У него самого нестерпимо болела вся правая сторона лица. Всем досталось, с досадой подумал Мэллори, а толку никакого. Каково в эту минуту Энди Стивенсу? Бросив взгляд в сторону зияющего устья пещеры, Мэллори так и обмер.

Медленно, не подавая виду, что потрясен представшим его взору зрелищем, новозеландец отвел взгляд, уставился на часового, который сидел на рации Брауна, положив на колени «шмайссер», палец на спусковом крючке, и наблюдал за пленными. «Господи, только бы он не оглянулся! Господи, только бы он не оглянулся, – мысленно твердил Мэллори. – Пусть он еще посидит, пусть еще посидит…» Но взгляд вновь и вновь невольно устремлялся к пещере.

Волоча изувеченную ногу, из укрытия выползал Энди Стивенс. Даже при тусклом свете звезд было видно, сколько страданий доставляет ему каждое движение. Упираясь руками, он приподнимал туловище, затем, опустив голову, переносил тяжесть тела вперед и таким образом передвигался по рыхлому, влажному снегу. Силы его таяли на глазах. Хотя юноша ослаб и измучен страданиями, но котелок у него варит: на плечах и спине белая простыня, в правой руке зажат альпинистский крюк. Должно быть, Энди слышал отрывки фраз, сказанных Турцигом. В пещере оставалось два или три автомата. Стивенс без труда снял бы часового и не выходя из пещеры. Но, заслышав выстрел, немцы вернулись бы раньше, чем он сумеет проползти лощину, не то чтобы освободить от пут хотя бы одного из товарищей.

Стивенсу осталось проползти самое большее метров пять. По дну лощины прошелестел принесшийся с юга ветер, но, кроме него да дыхания пленников, не слышно ни звука. Иногда кто-то из сидящих ворочался, расправляя затекшую ногу. Хотя снег не скрипит, немец непременно услышит Стивенса. Опустив голову, Мэллори закашлялся. Сначала часовой лишь удивленно поднял глаза, потом, видя, что кашель не прекращается, раздраженно произнес по-немецки:

– Прекрати! Сейчас же прекрати кашлять!

– Husten? Husten? Кашлять, что ли? Как я перестану? – возразил по-английски Мэллори и снова закашлялся. На этот раз еще громче. – Все твой Oberleutnant, – произнес он, ловя ртом воздух. – Половину зубов выбил. – И снова зашелся в приступе кашля. Пересилив себя, с вызовом произнес: – Я же не виноват, что собственной кровью захлебываюсь.

Стивенс находился ближе чем в трех метрах от часового, но уже выбился из сил. Не в состоянии до конца выпрямлять руки, он продвигался лишь на какие-то несколько дюймов. А потом и вовсе замер и с полминуты лежал неподвижно. Мэллори решил было, что юноша потерял сознание, но тут Стивенс приподнялся – на этот раз на всю длину рук. Попытавшись оттолкнуться и сделать рывок вперед, он не выдержал веса собственного тела и рухнул в снег. Мэллори снова закашлялся, но было поздно. Вмиг вскочив с ящика, немец круто повернулся, уперев дуло «шмайссера» в распростертое почти у самых его ног тело. Убедившись, что это раненый, часовой опустил автомат.

– Ах вот что! – проронил он. – Птенчик вылетел из гнезда. Бедный маленький птенчик!

Мэллори вздрогнул, увидев, как взвился над головой Стивенса приклад. Но часовой оказался человеком не злым: замахнулся он, лишь повинуясь защитной реакции. Не донеся приклад до искаженного страданием лица, он наклонился и, почти бережно вынув из решительно сжатых, но ослабевших пальцев альпинистский крюк, швырнул его в снег. Аккуратно приподняв раненого под мышки, подложил под голову потерявшего сознание Стивенса скомканную простыню, невесело покачал головой и снова уселся на ящик.

Гауптман Шкода оказался щуплым человечком лет под сорок. Щеголеватый, форма с иголочки, внешне веселый и злой в душе. Отталкивающее впечатление производила его тощая, длинная шея в поперечных складках, которая торчала из ворота мундира с ватными плечами. Впечатление это усугублялось маленькой яйцеобразной, точно у черепахи, головкой. Когда тонкие бескровные губы его раздвигались – а улыбался гауптман часто, – обнажались два ряда превосходных зубов. Но ослепительная улыбка не освещала лицо гауптмана, а лишь подчеркивала нездоровую бледность его кожи, обтягивавшей острый нос, широкие скулы и собиравшей в складки шрам от сабельного удара, который рассекал левую щеку от брови до подбородка. Однако улыбался ли гауптман или был серьезен, зрачки его глубоко посаженных глаз всегда оставались черными и пустыми. Несмотря на ранний час – не было и шести, – он был безукоризненно одет, свежевыбрит. Редкие темные волосы с глубокими залысинами напомажены и аккуратно зачесаны назад. Хотя над единственным столом в караульном помещении, вдоль стен которого тянулись скамьи, возвышалась лишь небольшая часть туловища гауптмана, всякий бы догадался, что бриджи его отутюжены, а сапоги начищены до зеркального блеска.

Гауптман был улыбчив. После того как обер-лейтенант Турциг закончил доклад, Шкода тоже улыбнулся. Откинувшись назад в кресле, гауптман опустил подбородок на переплетенные пальцы и весело оглядел присутствующих. Ничто не ускользнуло от взгляда этих невыразительных, пустых глаз: ни караульный возле двери, ни двое солдат, стоящих позади связанных узников, ни Андреа, сидящий на скамье, на которую тот положил Энди Стивенса.

– Молодцом, обер-лейтенант! – промурлыкал гауптман. – Операция проведена блестяще! – Он задумчиво разглядывал трех пленников, стоящих перед ним. Лица в синяках, кровоподтеках. Затем перевел взгляд на раненого юношу, находящегося в полубессознательном состоянии, и снова улыбнулся, соизволив приподнять брови. – Были некоторые сложности, Турциг? Пленные оказались не слишком… э… сговорчивы?

– Никак нет, господин гауптман. Пленные не оказали никакого сопротивления, – сухо отрапортовал обер-лейтенант. И тон, и манера обращения к начальнику безукоризненно корректны, но в глазах скрытая враждебность. – Мои солдаты несколько переусердствовали.

– Все правильно, обер-лейтенант, все правильно, – проворковал одобрительно Шкода. – Это опасные люди, а с опасными людьми иначе нельзя. – Отодвинув кресло, гауптман легко поднялся на ноги, обошел стол и остановился перед Андреа. – Опасны, кроме этого типа, не так ли, обер-лейтенант?

– Он опасен лишь для своих приятелей, – кивнул Турциг. – Я вам о нем уже докладывал, господин гауптман. Он и мать родную продаст, лишь бы шкуру спасти.

– И клянется нам в преданности? – задумчиво произнес Шкода. – Вот каков один из наших доблестных союзников, обер-лейтенант.

Вытянув руку, гауптман резко опустил ее. На щеке Андреа остался кровавый след от перстня с печаткой, надетого на средний палец. Вскрикнув от боли, грек схватился одной рукой за лицо, а другой инстинктивно закрыл голову.

– Весьма ценное приобретение для вермахта, – вымолвил гауптман. – Вы не ошиблись, обер-лейтенант. Заячья душа. Реакция на удар – вернейший тому симптом. Любопытно, – задумчиво продолжал немец, – как часто крупные люди оказываются малодушными. Очевидно, природа как бы компенсирует приобретение одного качества потерей другого. Как тебя зовут, мой храбрый друг?

– Папагос, – угрюмо пробурчал Андреа. – Петрос Папагос.

Отняв от лица руку, он посмотрел на нее расширенными от ужаса глазами и принялся суетливо тереть ее о штаны. Шкода с насмешкой наблюдал его испуг.

– Не переносишь вида крови, Папагос? – спросил гауптман. – Особенно своей?

После краткой паузы Андреа поднял голову. Казалось, он вот-вот заплачет.

– Я всего лишь бедный рыбак, ваше благородие! – воскликнул грек. – Вы надо мной смеетесь, говорите, что я, мол, не выношу вида крови. Так оно и есть. Страдания и войну я тоже не выношу. Не нужно мне этого ничего! – чуть не взвизгнул он, бессильно сжав огромные кулаки. Лицо его болезненно сморщилось. Отчаяние было изображено столь убедительным образом, что Мэллори почти поверил, что Андреа вовсе и не разыгрывает комедию. – Оставьте меня в покое! – продолжил он жалобным голосом. – Видит бог, никакой я не военный…

– Весьма неточное определение, – сухо произнес гауптман. – Кто ты такой, видно каждому. – С задумчивым видом постукивая по зубам темно-зеленым мундштуком, офицер продолжил: – Так ты рыбак, говоришь?

– Это предатель, будь он проклят! – вмешался Мэллори: слишком уж заинтересовался немец личностью Андреа.

Круто повернувшись, гауптман остановился перед Мэллори, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, насмешливо оглядел новозеландца с ног до головы.

– Вот как! – произнес он после некоторого раздумья. – Перед нами великий Кит Мэллори! Совсем не то что наш упитанный и робкий друг, который сидит там на скамье. Не правда ли, обер-лейтенант?! – И, не дождавшись ответа, спросил: – В каком вы чине, Мэллори?

– Капитан, – лаконично ответил новозеландец.

– Ах вот как! Капитан Кит Мэллори, известнейший в мире альпинист, кумир довоенной Европы, покоритель самых неприступных вершин. – Покачав головой, Шкода прибавил: – И какой бесславный конец… Не уверен, что потомки сочтут ваше последнее восхождение выдающимся спортивным достижением. На виселицу ведут всего десять ступенек. – Шкода усмехнулся. – Мысль не из самых веселых, не так ли, капитан Мэллори?

– Я об этом и не думал, – любезно ответил новозеландец. – Я вот смотрю на ваше лицо и все пытаюсь вспомнить… – Наморщив лоб, он продолжил: – Где-то я видел нечто похожее…

Тут капитан умолк.

– Неужели? – оживился Шкода. – Может, в Бернских Альпах? До войны я часто там бывал…

– Вспомнил! – Лицо Мэллори просветлело. Он сознавал всю рискованность затеянной им игры, но нужно во что бы то ни стало отвлечь внимание от Андреа, тут оправдан любой шаг. Сияя улыбкой, Кит смотрел на гауптмана. – Это было месяца три назад, в Каирском зоопарке. Там я увидел степного канюка, привезенного из Судана. Канюк, правда, старый и паршивый, – извиняющимся тоном добавил Мэллори. – Но такая же длинная шея, острый клюв, плешивая голова…

При виде искаженной злобой, с оскаленными зубами физиономии гауптмана Мэллори отшатнулся. Не рассчитав в гневе силы удара, Шкода промахнулся и едва не потерял равновесие. Спустя мгновение гауптман взвыл от боли: тяжелый ботинок новозеландца угодил ему чуть выше колена. Не успел немец коснуться пола, как упруго, точно кошка, вскочил, сделал шаг, но ушибленная нога подвернулась, и он рухнул наземь.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Все словно окаменели. Опираясь о край громадного стола, Шкода с трудом поднялся. Он часто дышал, белые губы сжаты в прямую линию, на пергаментном лице алеет след от сабельного удара. Не глядя ни на Мэллори, ни на остальных присутствующих, гауптман со зловещей неторопливостью двигался вокруг стола. Скользя по его обитой кожей крышке, ладони издавали неприятный звук, действовавший на нервы, и без того натянутые как струна.

Новозеландец с бесстрастным лицом наблюдал за гауптманом, мысленно проклиная себя за то, что переборщил. Он не сомневался, как не сомневался никто из присутствующих в караулке, в том, что Шкода намерен застрелить его. Но Мэллори не умрет. Умрут лишь Шкода и Андреа. Шкода будет пронзен метательным ножом: грек вытирал с лица кровь рукавом, кончики пальцев его всего в нескольких сантиметрах от ножен. Андреа же погибнет от пуль часовых; кроме ножа, иного оружия у него нет. «Дурак ты, дурак! – твердил мысленно капитан. – Идиот безмозглый!» Чуть повернув голову, краешком глаза он посмотрел на часового, который был ближе всех. Но и до него самое малое метра два. Часовой успеет прошить его насквозь. Но он попробует. Должен попробовать. Андреа он в беде не оставит.

Выдвинув ящик стола, гауптман достал пистолет. Автоматический, бесстрастно подумал Мэллори. Вороненый, короткий ствол, похож на игрушку. Но игрушка опасная. Иного оружия у Шкоды и быть не могло. Гауптман не спеша нажал на защелку магазина, проверил патроны, ударом ладони загнал магазин в рукоятку и, поставив оружие на боевой взвод, посмотрел на Мэллори. Выражение глаз у гауптмана не изменилось: они были так же холодны, темны и пусты. Бросив беглый взгляд на Андреа, новозеландец напрягся, готовый к броску. Сейчас это произойдет. Вот как умирают такие болваны, как он, Кит Мэллори. Внезапно, сам не зная почему, он обмяк. Глаза его были все еще направлены на Андреа, а глаза друга – на него. Огромная ладонь спокойно скользнула вниз. Ножа в ней не было.

Возле стола началась возня. Обер-лейтенант прижал к столу пистолет, который держал Шкода.

– Не надо, господин гауптман! – умолял Турциг. – Ради бога, только не это!

– Убери руки! – прошипел Шкода, не отрывая неподвижного взгляда от лица Мэллори. – Повторяю, убери руки, не то составишь компанию капитану Мэллори.

– Вы не посмеете застрелить его, господин гауптман! – упрямо твердил обер-лейтенант. – Нельзя этого делать! Herr Kommandant дал четкие указания, гауптман Шкода. Командира группы приказано доставить к нему живым.

– Он убит при попытке к бегству, – хриплым голосом произнес Шкода.

– Ничего не получится, – помотал головой обер-лейтенант. – Не можем же мы расстрелять всех. Остальные пленные доложат, как было дело. – Отпустив руку гауптмана, Турциг добавил: – Herr Kommandant велел доставить его живым. Но не сказал, в каком виде. – Обер-лейтенант доверительно понизил голос: – Предположим, нам никак не удавалось развязать капитану Мэллори язык.

– Что? Как вы сказали? – Мертвая голова оскалила зубы, и Шкода вновь стал самим собой. – Вы переусердствовали, обер-лейтенант. Не забывайтесь. Кого вы вздумали учить? Именно так я и намеревался поступить. Хотел припугнуть Мэллори, чтоб он стал поразговорчивее. А вы мне все дело испортили.

Гауптман вновь улыбался, голос его звучал чуть ли не игриво. Но новозеландца не проведешь: молодой обер-лейтенант из Альпийского корпуса спас ему жизнь. Такой человек, как Турциг, достоин уважения и дружбы. Если бы не эта треклятая бессмысленная война!.. Положив пистолет на стол, Шкода вновь приблизился к капитану.

– Может, хватит валять дурака, капитан Мэллори? – Зубы гауптмана блеснули при свете лампочки без абажура. – Не ночевать же нам здесь.

Взглянув на Шкоду, новозеландец отвернулся. Хотя в тесном караульном помещении было тепло, почти душно, по спине его пробежал холодок. Капитан инстинктивно понял всю гнусность натуры этого немца.

– Так, так, так… Что-то мы нынче неразговорчивы, друг мой. – Вполголоса мурлыкая песенку, гауптман улыбнулся еще шире. – Так где же взрывчатка, капитан Мэллори?

– Взрывчатка? – удивленно выгнул бровь новозеландец. – Не понимаю, о чем вы.

– Память отшибло?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ах вот как! – По-прежнему мурлыкая мелодию, Шкода подошел к Миллеру. – Что скажешь ты, мой друг?

– У меня с памятью в порядке, – непринужденно ответил янки. – Капитан все перепутал.

– Вот и молодчина, – промурлыкал Шкода. В голосе его прозвучала нотка разочарования. – Продолжай, друг мой.

– Очень уж ненаблюдателен капитан Мэллори, – растягивая слоги, продолжил Дасти. – В зоопарке мы с ним были вместе. Клевещет он на благородную птицу. То был вовсе не канюк, а стервятник.

На мгновение улыбка с лица Шкоды исчезла. Затем появилась вновь – неживая, холодная, словно приклеенная.

– Очень остроумный народ подобрался, вы не находите, Турциг? Просто группа конферансье из мюзик-холла. Пусть повеселятся, пока палач не надел им пеньковый галстук на шею… – Бросив взгляд на Кейси Брауна, гауптман спросил: – Может, ты ответишь?

– Ответишь, если себя в очко отметишь, – прорычал Браун.

– В очко? Не знаю такого выражения, но, полагаю, ничего для себя лестного я тут не найду. – Достав из плоского портсигара сигарету, Шкода постучал мундштуком по ногтю. – Гм. Не скажу, что они чересчур покладисты. Как вы находите, обер-лейтенант?

– Этих людей не заставишь говорить, – с твердой уверенностью произнес Турциг.

– Возможно, возможно, – невозмутимо ответил Шкода. – И все-таки я получу необходимую мне информацию. Через пять минут получу.

Неторопливо подойдя к столу, гауптман нажал на кнопку, вставил в нефритовый мундштук сигарету и, скрестив ноги в начищенных сапогах, с надменной презрительностью оглядел пленных.

Неожиданно раскрылась боковая дверь, и, подталкиваемые дулом винтовки, в комнату, спотыкаясь, вошли два связанных, залитых кровью человека. Мэллори так и обмер, почти до боли впились его ногти в ладони. Это были Лука и Панаис! У Луки рассечена бровь, у Панаиса рана на голове. Их таки схватили. Оба грека были без верхней одежды. Лука лишился великолепно расшитой куртки, пунцового кушака и обычного своего арсенала. Маленький грек выглядел нелепо: жалкий и убитый горем, он в то же время побагровел от гнева; усы его топорщились как никогда грозно. Мэллори посмотрел на него равнодушно, словно не узнавая.

– Вот вы каков, капитан Мэллори, – с укором смотрел на новозеландца гауптман. – Что ж вы не здороваетесь со своими старыми друзьями? Не хотите? Или растерялись? – продолжил он ласковым тоном. – Не рассчитывали встретиться с ними так скоро, капитан?

– На пушку хотите взять? – презрительно отозвался Мэллори. – Я этих людей в глаза никогда не видел.

При этом он поймал на себе взгляд Панаиса, полный такой черной злобы и недоброжелательности, что ему стало жутко.

– Как же иначе. У людей память весьма короткая, не так ли, капитан Мэллори? – театрально вздохнул Шкода, наслаждаясь своей ролью. Так играет кошка с мышью. – Что ж, попробуем еще разок.

Круто повернувшись, гауптман подошел к скамье, на которой лежал Стивенс, и, прежде чем кто-либо успел понять, в чем дело, ребром ладони ударил по изувеченной ноге юноши чуть пониже колена. Энди дернулся всем телом, но не издал ни звука. Находясь в полном сознании, он с улыбкой смотрел на немца. Лишь из прокушенной губы сочилась кровь.

– Напрасно вы это сделали, гауптман Шкода, – произнес Мэллори едва слышным голосом, прозвучавшим неестественно громко в воцарившейся тишине. – Вы за это умрете, гауптман Шкода.

– Да неужто умру? – насмешливо отозвался офицер, снова рубанув по сломанной ноге и снова не исторгнув ни единого стона у англичанина. – В таком случае мне следует умереть дважды, не так ли, Мэллори? Этот юноша очень мужествен, но ведь у его друзей сердца не каменные. Разве не так, капитан? – Пальцы немца скользнули по ноге раненого и сомкнулись вокруг щиколотки. – Даю вам пять секунд, капитан Мэллори, иначе придется менять шину… Gott im Himmel![5] Что с этим толстяком?

Сделав два шага вперед, Андреа остановился, шатаясь из стороны в сторону, меньше чем в метре от гауптмана.

– Выпустите меня! Выпустите меня отсюда, – задыхаясь, говорил грек. Одну руку он прижимал к горлу, другой держался за живот. – Не могу видеть такие страсти! На воздух!

– Ну нет, любезный мой Папагос! Ты останешься здесь и досмотришь все до конца… – Увидев, что Андреа закатил глаза, Шкода воскликнул: – Капрал! Скорей! Этот олух сейчас упадет в обморок! Убери его, а то он нас задавит!

Мэллори увидел, как оба часовых кинулись вперед, заметил растерянность и презрение на лице Луки. Вслед за тем покосился на Миллера и Брауна. Американец едва заметно моргнул, Кейси чуть кивнул. Два солдата, подойдя к Андреа сзади, положили его вялые руки к себе на плечи. Скосив глаза влево, Мэллори увидел, что часовой, находящийся в метре с небольшим от него, как зачарованный смотрит на падающее тело верзилы-грека. Спокойно, еще спокойней… Автомат у него сбоку. Бить под дых, пока не успел опомниться…

Словно завороженный, Мэллори смотрел на ладони Андреа, лежащие на шее у часовых, поддерживающих его. Увидев, как напряглись мышцы Андреа, капитан метнул свое тело назад и вбок, изо всей силы ударил плечом часового в солнечное сплетение. Раздалось громкое «ох!», удар о деревянную стенку. Не скоро придет в себя солдат!

Нанося удар, Мэллори услышал глухой жуткий стук столкнувшихся между собой голов. Придавленный навалившимися на него Миллером и Брауном, пытался вырваться еще один солдат. Выхватив «шмайссер» у потерявшего сознание охранника, находившегося справа от него, Андреа уже держал Шкоду на мушке.

Несколько мгновений в караульном царила полнейшая тишина, от которой звенело в ушах. Никто не пошевельнулся, не сказал ни слова, не дышал – так потрясло всех происшедшее.

Тишину разорвал оглушительный стук автомата. Целясь гауптману в сердце, Андреа трижды нажал на спусковой крючок. Человечек подпрыгнул и с размаху ударился спиной о стену. Долю мгновения постоял, раскинув руки, затем рухнул, похожий на манекен, навзничь, ударившись при этом головой о скамью. Такие же холодные и пустые, как при жизни, глаза его были широко открыты.

Поведя стволом автомата, Андреа уже держал Турцига и унтер-офицера на мушке. Достав из ножен на поясе Шкоды финку, гигант-грек разрезал веревки, связывавшие руки Мэллори.

– Подержи-ка автомат, капитан.

Согнув занемевшие пальцы, Мэллори кивнул и молча взял «шмайссер». В три прыжка Андреа оказался возле двери в прихожую. Прижавшись к стене, жестом велел Мэллори отойти вглубь помещения.

Внезапно дверь распахнулась. Греку видно было лишь дуло винтовки, выглядывавшее из проема.

– Oberleutnant Turzig! Was ist los? Wer schoss?[6]

Голос оборвался стоном: Андреа ударом каблука захлопнул дверь. Не успел немец упасть, как грек подхватил его и, оттащив в сторону, высунул голову в соседнее помещение. После беглого осмотра закрыл дверь и запер на засов.

– Никого нет, капитан, – доложил грек. – Кроме караульного, не было никого.

– Вот и превосходно! Разрежь и у остальных веревки. – Повернувшись к Луке, Мэллори невольно улыбнулся при виде растерянного выражения на его лице, сменившегося улыбкой до ушей. – А где спят солдаты, Лука?

– В казарме в центре лагеря, майор. Здесь офицерские помещения.

– Лагеря, ты говоришь? Выходит…

– Колючая проволока, – лаконично ответил Лука. – Высотой три метра.

– Выходов сколько?

– Один-единственный. Двое часовых.

– Превосходно! Андреа, всех в соседнее помещение. Нет, вы, обер-лейтенант, сядете здесь, – показал на кресло капитан. – Кто-нибудь непременно сейчас придет. Скажете, что убили одного из пленных при попытке к бегству. Затем вызовете часовых, охраняющих ворота.

Турциг ответил не сразу. Он рассеянно наблюдал за тем, как Андреа потащил за шиворот двух солдат, находившихся без сознания.

– Должен разочаровать вас, капитан Мэллори, – криво усмехнулся Турциг. – И без того по моей вине наделано много глупостей. Напрасно рассчитываете на меня.

– Андреа! – негромко позвал Мэллори.

– Слушаю, – выглянул из дверей грек.

– Кажется, кто-то идет сюда. Из той комнаты есть еще выход?

Андреа молча кивнул.

– Встань снаружи. Нож возьми. Если обер-лейтенант…

Последние слова его упали в пустоту. Беззвучно, как тень, Андреа уже выскользнул из комнаты.

– Вы сделаете все в точности, как я скажу, – проговорил вполголоса Мэллори, встав в проеме двери в соседнее помещение так, чтобы в щель между дверью и косяком можно было видеть выход. Дуло автомата смотрело на обер-лейтенанта. – Если вы этого не сделаете, Андреа убьет человека, который сюда идет. Потом убьет вас и внутреннюю охрану. Затем мы зарежем караульных у ворот. Девять трупов ни за понюх табака. Мы все равно сбежим… Он уже здесь, – прошептал Мэллори. Глаза его сверкнули сталью. – Девять трупов, обер-лейтенант, – такова цена вашей уязвленной гордости.

Последнюю фразу Мэллори намеренно произнес на хорошем немецком языке. Заметив, как поникли плечи Турцига, Мэллори понял, что победил. Турциг хотел использовать свой последний шанс, рассчитывая на незнание капитаном немецкого. И вот теперь надежда эта исчезла.

Дверь распахнулась, на пороге стоял, тяжело дыша, солдат. Он был вооружен, но, несмотря на холод, в одной лишь нижней рубашке и брюках.

– Господин обер-лейтенант! – произнес вошедший по-немецки. – Мы слышали выстрелы…

– Все в порядке, фельдфебель. – Турциг наклонился над открытым ящиком стола, делая вид, что ищет какие-то бумаги. – Один из пленных попытался сбежать… Мы его задержали.

– Может, вызвать санитара?

– Боюсь, мы задержали его навеки, – устало усмехнулся Турциг. – Распорядитесь, чтобы утром его похоронили. А пока снимите с ворот караульных, пусть придут сюда. А затем в постель, а не то простудитесь и концы отдадите!

– Смену прислать?

– Да зачем? – нетерпеливо произнес Турциг. – Они нужны мне всего на одну минуту. Кроме того, те, от кого надо охранять лагерь, уже здесь. – Губы его на мгновение сжались, до Турцига дошел иронический смысл случайно вырвавшейся фразы… – Торопитесь, дружище. Каждая минута на счету! – Дождавшись, когда стихнет грохот сапог, обер-лейтенант пристально взглянул на Мэллори. – Удовлетворены?

– Вполне. Искренне сожалею, – негромко прибавил Мэллори, – что вынужден обходиться подобным образом с таким человеком, как вы. – Оглянувшись на вошедшего в караулку Андреа, капитан сказал: – Андреа, узнай у Луки и Панаиса, где здесь телефонный коммутатор. Пусть разобьют его, а заодно и телефонные трубки. – И усмехнулся: – А потом назад, надо встретить гостей, которые дежурят у ворот. Депутации встречающих без тебя не обойтись.

Турциг поглядел грузному греку вслед.

– Гауптман Шкода был прав. Мне еще учиться и учиться. – В голосе обер-лейтенанта не было ни горечи, ни озлобленности. – Обвел меня вокруг пальца этот громила.

– Не вас первого, – успокоил офицера Мэллори. – Никто не знает, сколько человек он одурачил… Вы не первый, но, пожалуй, самый везучий.

– Потому что уцелел?

– Потому что уцелели, – эхом отозвался капитан.

Не прошло и десяти минут, как оба часовых, стоявших перед этим у ворот, очутились там же, где и их товарищи. Их схватили, разоружили, связали, заткнули кляпом рты так ловко и бесшумно, что Турциг как профессионал восхитился, несмотря на всю бедственность своего положения. Связанный по рукам и ногам, он лежал в углу, пока без кляпа во рту.

– Теперь понятно, почему ваше начальство остановило свой выбор именно на вас, капитан Мэллори. Будь задание выполнимо, вы бы его выполнили. Но, увы, выше себя не прыгнешь. И все же группа у вас подобралась что надо.

– Стараемся, – скромно сказал Мэллори. Оглядев напоследок помещение, улыбнулся раненому. – Готовы продолжить путешествие, молодой человек, или находите его несколько однообразным?

– Если вы готовы, то готов и я. – Улегшись на носилки, которые где-то раздобыл Лука, юноша блаженно вздохнул. – На этот раз путешествую первым классом, как и подобает офицеру. Каюта люкс. В такой можно ехать сколько угодно!

– Не говори за всех, – буркнул Миллер, на которого приходилась основная тяжесть носилок. Легкое движение бровей – и фраза потеряла обидный для раненого смысл.

– Тогда в путь. Еще один вопрос, обер-лейтенант: где тут в лагере радиостанция?

– Хотите вывести ее из строя?

– Совершенно верно.

– Представления не имею.

– А что, если я размозжу вам голову?

– Вы этого не сделаете, – улыбнулся Турциг, но улыбка получилась невеселой. – При известных обстоятельствах вы пришлепнули бы меня как муху. Но за такой пустяк вы не станете убивать человека.

– Того, что случилось с недоброй памяти гауптманом, с вами не произойдет, – согласился Мэллори. – Не так уж эта информация нам и нужна… Жаль, что приходится заниматься такими делами. Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. Во всяком случае, пока идет война. Как знать, возможно, когда-нибудь мы пойдем с вами в одной связке.

Жестом велев Луке вставить обер-лейтенанту кляп, Мэллори поспешно вышел. Через две минуты группа покинула расположение части и исчезла во мраке оливковых рощ, что к югу от селения.

Когда они вышли из оливковых рощ, чуть забрезжил день. На свинцовом предрассветном небе уже светлел силуэт горы Костос. Южный ветер принес тепло, и на склонах начал таять снег.

Глава 11

Среда, 14:00–16:00

Весь день группа пряталась в густых зарослях среди приземистых, сучковатых рожковых деревьев, прилепившихся к предательски осыпающемуся под ногами каменистому участку холма, который Лука называл «Чертовым пятачком». Хотя и ненадежное и неудобное, но это все-таки укрытие, где можно спрятаться и с успехом обороняться. С моря тянул легкий бриз, нагреваемый раскаленными скалами южного склона. Деревья защищали людей от лучей солнца, висевшего с утра до вечерних сумерек в безоблачном небе. В довершение всего взорам их предстало незабываемое зрелище сверкающего мириадами солнечных бликов Эгейского моря.

Поодаль, слева, сливаясь с блеклой дымкой голубых и сиреневых тонов, к невидимому горизонту уходила цепь островов Лерадского архипелага. Ближе всех – подать рукой – Майдос. На солнце белыми пятнами вспыхивали рыбачьи мазанки. А по этому узкому проливу через сутки с небольшим должны пройти корабли британского флота. Направо, еще дальше, – нечеткие очертания турецкого побережья, оттененного громадой Анатолийских гор и изогнутого наподобие ятагана в северном и западном направлениях. Прямо на севере далеко в голубизну Эгейского моря острием копья выдавался мыс Демирджи. В ожерелье каменной гряды, он был испещрен бухточками, отороченными белыми песчаными пляжами. За ним в пурпурной дали дремал на поверхности моря остров Керос.

Дух захватывало при виде этой панорамы, от не поддающейся описанию красоты залитого солнцем моря щемило сердце. Но Мэллори было не до красоты. В начале третьего, меньше чем полчаса назад, заняв свой пост, капитан лишь мельком взглянул на это великолепие. Поудобнее устроившись под стволом дерева, он долго, пока не заболели глаза, смотрел. Смотрел туда, где была цель их экспедиции, разглядывал то, что так долго жаждал увидеть и уничтожить. Пушки крепости Наварон.

Город Наварон с населением в четыре-пять тысяч раскинулся вдоль берега серповидной вулканического происхождения лагуны с узким, как бутылочное горлышко, выходом в открытое море в северо-западной ее части. По обе стороны выхода из бухты были расположены прожекторные установки, минометные и пулеметные позиции. Со своего наблюдательного пункта Мэллори видел малейшие детали панорамы, каждую улицу, каждое здание, каждый каик и катер. Капитан так долго разглядывал эту картину, что она буквально врезалась ему в память. Он запомнил, как плавно спускается местность к западу от бухты к оливковым рощам, как сбегают к воде пыльные улицы. Заметил, что на юге рельеф местности круче, поэтому улицы идут параллельно берегу бухты. Разглядел и утесы на востоке, испещренные воронками от бомб, сброшенных эскадрильей «либерейторов» под командованием Торранса, скалы, круто взмывающие над водой метров на пятьдесят, повисая над бухтой, и массивную вершину, сложенную вулканическими породами, отделенную от раскинувшегося у ее подножия города стеной, которая упиралась в утес. Не упустил, наконец, из виду ни двойной ряд зениток, ни огромные радарные антенны, ни приземистые, с амбразурами окон, казармы, сложенные из крупных камней и возвышающиеся над местностью, ни зияющее в скале отверстие, над которым навис гигантского размера карниз.

Мэллори кивнул. Теперь все встало на свои места. Вот она какова, эта крепость, которую целых полтора года не удается взять союзникам, – крепость, которая определяет морскую стратегию в районе Спорад с тех самых пор, как немцы шагнули с материка на острова, и сковывает действия британского флота на участке площадью две тысячи миль между Лерадским архипелагом и побережьем Турции. Увидев крепость, Мэллори понял, в чем причина. С суши крепость не взять: она господствует над местностью; невозможно атаковать ее и с воздуха – Мэллори понял, сколь опасной и бесполезной затеей было посылать эскадрилью Торранса на бомбежку огромных орудий, спрятавшихся под гигантским козырьком и находящихся под защитой ощетинившихся стволами зенитных батарей. Захватить крепость с моря – столь же бесполезная затея: недаром на острове Самос ждут своего часа эскадрильи люфтваффе. Дженсен прав: хоть какой-то шанс на успех есть лишь у диверсионной группы. Шанс ничтожный, граничащий с самоубийством, но все же шанс. От этого никуда не денешься.

Задумавшись, Мэллори опустил бинокль, тыльной стороной ладони потер усталые глаза. Наконец-то стало ясно, какую ношу он взвалил на себя. Хорошо, что есть возможность изучить обстановку, местность, географические особенности города. Пожалуй, тут единственное на всем острове удобное для скрытного наблюдения место. Правда, заслуга в том не его, командира группы, а Луки, и никого больше.

Маленькому греку с невеселыми глазами он обязан многим. Именно Лука посоветовал подниматься вверх по долине, с тем чтобы Андреа успел забрать взрывчатку из хижины старого Лери, а также чтобы убедиться, что немцы не успели поднять тревогу и начать погоню.

Таким образом, их группа смогла бы с боем отступать, прорываясь через оливковые рощи, чтобы затем укрыться у подножия горы Костос. Именно Лука провел группу еще раз мимо селения, когда диверсанты петляли, заметая следы, и, велев остальным задержаться напротив деревни, вместе с Панаисом, точно призрак, исчез в предрассветной мгле, чтобы раздобыть себе одежду; а на обратном пути они проникли в немецкий гараж, оборвали провода зажигания на моторах штабной машины и грузовика – единственное, чем располагал гарнизон Маргариты, – на всякий случай разбив вдребезги и трамблеры. Именно Лука канавой привел их к дорожно-контрольному пункту в устье долины. Разоружить наряд – не спал один лишь дежурный – оказалось проще простого. Наконец, не кто иной, как Лука, настоял на том, чтобы двигаться прямо посередине размокшей грунтовой дороги до самой «щебенки», от которой до города было меньше двух миль. Пройдя по ней метров сто, группа свернула влево и начала спускаться по плато из застывшей лавы, чтобы не оставить следов и с восходом солнца добраться до рожковой рощи.

Уловка сработала. Их старания пустить преследователей по ложному следу увенчались успехом. Миллер и Андреа, дежурившие поочередно до полудня, наблюдали, как немецкие солдаты из гарнизона крепости несколько часов рыскали по городу, переходя от одного дома к другому. Тем проще будет проникнуть в город на следующий день. Вряд ли немцы повторят облаву, а если и повторят, то уж не будут настолько дотошными. Лука свое дело знает.

Мэллори повернул голову, чтоб взглянуть на проводника. Маленький грек спал беспробудным сном вот уже пять часов, пристроившись к стволам двух деревьев. Хотя у самого капитана болели натруженные ноги, а глаза слипались от усталости, не хотелось нарушать сон проводника. Лука его заслужил, да и накануне ночь не спал. Как и Панаис. Правда, мрачный грек уже проснулся. Откинув со лба прядь длинных крашеных волос, Кит смотрел, как тот просыпается. В сущности, переход от сна к бодрствованию произошел мгновенно. Опасный, отчаянный, беспощадный к врагам человек. Но Мэллори Панаиса совсем не знал. Да и вряд ли когда-либо узнает, подумал капитан.

Чуть повыше, почти в центре рощи, из веток и прутьев, положенных на два дерева, находящихся метрах в полутора друг от друга, Андреа соорудил площадку шириной в полтора метра, заполнив валежником пространство между склоном и помостом, и постарался сделать его поровнее. Не снимая раненого с носилок, он положил на нее Стивенса. Юноша был все еще в сознании. С того самого момента, как отряд Турцига захватил их группу в пещере, Энди не сомкнул глаз. Ему, видно, было не до сна. От раны исходил тошнотворный запах гниющей плоти. После того как отряд прибыл в рощу, Мэллори и Дасти сняли с ноги бинты, осмотрели рану и снова наложили повязку, с улыбкой заверив Стивенса, что рана заживает. Почти вся нога ниже колена почернела.

Вскинув бинокль, Мэллори хотел было еще раз взглянуть на город, но тут, съехав со склона, кто-то коснулся его рукава. Это был Панаис, расстроенный и сердитый. Указав на перевалившее через точку зенита солнце, тот произнес по-гречески:

– Который час, капитан Мэллори? – Голос был низкий и хриплый, какого и следовало ожидать у поджарого, вечно хмурого островитянина. – Который час? – требовательно повторил тот.

– Половина третьего или около того, – удивленно поднял бровь новозеландец. – Вы чем-то встревожены, Панаис?

– Почему меня не разбудили? Надо было давно разбудить меня! – рассердился Панаис. – Мой черед дежурить.

– Но вы же не спали всю ночь, – рассудительно заметил Мэллори. – Я решил, будет несправедливо…

– Говорят вам: мой черед дежурить, – упрямо повторил грек.

– Хорошо, раз настаиваете. – Зная, как вспыльчивы и обидчивы островитяне, когда речь идет о чести, капитан спорить не стал. – Не знаю, что бы мы стали делать без Луки и вас… Я посижу тут еще, составлю вам компанию.

– Так вот почему вы меня не разбудили! – с обидой в голосе произнес грек. – Не доверяете Панаису…

– О господи! – раздраженно воскликнул Мэллори, но потом улыбнулся. – Ну конечно же доверяю. Пойду-ка я, пожалуй, вздремну, раз вы так любезны. Часика через два растолкайте меня, хорошо?

– Конечно, конечно, – обрадовался Панаис. – Как же иначе?

Забравшись вглубь рощи, Мэллори выровнял небольшой участок и лениво растянулся на нем. Понаблюдал, как Панаис нервно ходит взад и вперед вдоль опушки рощи. Заметив, как Панаис взбирается на дерево, чтобы иметь лучший обзор, потерял к нему всякий интерес и решил соснуть, пока есть такая возможность.

– Капитан Мэллори! Капитан Мэллори! – звучало настойчиво. Сильная рука трясла его за плечо. – Вставайте! Да вставайте же!

Перевернувшись на спину, Мэллори открыл глаза и сел. К нему склонилось угрюмое, встревоженное лицо Панаиса. Мэллори тряхнул головой, прогоняя сон, и тотчас вскочил на ноги.

– В чем дело, Панаис?

– Самолеты! – торопливо проговорил тот. – Сюда летит целая эскадрилья.

– Самолеты? Какие еще самолеты? Чьи?

– Не знаю, капитан. Они еще далеко. Только…

– Откуда летят? – оборвал его Мэллори.

– С севера.

Оба побежали к опушке. Панаис показал на север, и Мэллори увидел, как полуденное солнце отражается от плоскостей, похожих на крылья чайки. Пикировщики, определил он, помрачнев. Семь, нет, восемь. Не больше трех миль отсюда. Самолеты летели на высоте шестьсот–семьсот метров двумя волнами – по четыре в каждой… Лишь сейчас капитан заметил, что Панаис дергает его за рукав.

– Скорей, капитан Мэллори! – взволнованно повторял грек. – Нельзя терять времени.

Повернув новозеландца, он вытянул руку в сторону угрюмых, поднимающихся в небо утесов. Скалы представляли собой нагромождение каменных глыб и были изрезаны лощинами и балками, которые тут и там кончались так же неожиданно, как и начинались.

– Чертов пятачок! Нам надо туда! Скорей, капитан Мэллори!

– На кой черт? – удивленно посмотрел на него новозеландец. – Нет причин полагать, что они ищут нас. Откуда им знать, что мы здесь? Этого не знает никто.

– Что из того? – упрямо стоял на своем Панаис. – Я знаю. Не спрашивайте, откуда я знаю. Я и сам этого не понимаю. Лука подтвердит, что Панаис знает в этом толк! Это правда, капитан Мэллори, правда!

Мэллори растерянно посмотрел на грека, пораженный тревогой, звучавшей в его словах. Напор слов перевесил в нем здравый смысл. Не отдавая себе отчета, что он делает, Мэллори уже взбирался по склону, спотыкаясь и скользя по осыпи. Остальные тоже были на ногах. Схватив автоматы, они в тревожном ожидании торопливо надевали рюкзаки.

– Бегите к опушке, вон туда! – крикнул Мэллори. – Живо! Останьтесь там и спрячьтесь. Попробуем пробиться к проходу в камнях. – Он показал рукой на неправильной формы расщелину в скале, в каких-то сорока метрах от места, где он стоял, мысленно благословляя Луку за то, что тот нашел убежище, откуда можно незаметно уйти. – Ждите, пока не позову. Андреа!..

Он оглянулся и не стал продолжать: схватив юношу вместе с носилками и одеялами, тот взбегал по склону, лавируя между деревьями.

– Что стряслось, шеф? – спросил Миллер, догнав капитана. – Я ни черта не вижу!

– Если заткнешься на минуту, то кое-что услышишь, – мрачно ответил Мэллори. – Посмотри вон туда.

Упав на живот, американец повернул голову в направлении вытянутой руки Мэллори. И тотчас обнаружил самолеты.

– Пикировщики?! – недоверчиво вымолвил он. – Целая эскадрилья, будь они неладны! Не может быть, шеф!

– Как видишь, – угрюмо отозвался капитан. – По словам Дженсена, фрицы сняли их с итальянского фронта. За последние недели перегнали больше двухсот машин. – Прищурив глаза, новозеландец взглянул на эскадрилью, которая была уже меньше чем в километре. – И направили этих гнусных птеродактилей в район Эгейского моря.

– Но не нас же они ищут, – возразил Миллер.

– Боюсь, что нас, – невесело ответил капитан.

Оба эшелона бомбардировщиков перестроились в одну линию.

– Пожалуй, Панаис был прав.

– Но… но… Но ведь они летят мимо…

– Нет, не мимо, – бесстрастно сказал Мэллори. – И улетят не скоро. Посмотри на головную машину.

В этот момент первый в эскадрилье Ю-87 упал на левое крыло и, сделав полуразворот, с воем устремился с небес прямо на рощу.

– Не трогать его! – закричал Мэллори. – Не стрелять!

Опустив закрылки, «юнкерс» нацелился в середину рощи. Никакая сила не может его остановить, а попади в него случайно – рухнет им на голову. И так плохо, и этак нехорошо.

– Закройте руками головы, головы к земле!

Сам он своему совету не последовал, следя как завороженный за падением бомбардировщика. Сто пятьдесят… сто двадцать… сто метров… Крещендо могучего двигателя больно давило на барабанные перепонки. «Юнкерс» круто взмыл, выходя из пике. Бомбы под фюзеляжем не было.

Бомба! Мэллори сел, щурясь на голубизну неба. И не одна, а целая дюжина! Бомбы летели кучно, чуть ли не касаясь друг друга. Они вонзились в самую середину рощи, разнося в щепы узловатые приземистые деревца, ломая ветки и закапываясь по самые стабилизаторы в щебенистую почву… Зажигалки! Мэллори подумал, что немцы пожалели своих врагов, не став швырять полутонные фугаски, но тут ожили, забулькали, зашипели, разбрызгивая вокруг сверкающую массу горящего магния, зажигательные бомбы, осветившие полумрак рощи. Через несколько секунд ослепительное пламя сменилось облаками зловонного черного дыма, сквозь который прорывались дрожащие красные языки пламени. Сначала небольшие, они мигом побежали вверх по смолистым стволам. И вот уже целые деревья охватило огнем. Машина все еще набирала высоту, а вся середина старой и сухой рощи яростно пылала.

Миллер толкал капитана локтем, стараясь привлечь к себе внимание.

– Зажигалки, шеф! – объявил он сквозь рев и треск.

– А ты думал, спички? – парировал Мэллори. – Хотят выкурить нас из рощи. Фугаски в лесу не годятся. В девяноста девяти случаях из ста они были бы эффективны. – Закашлявшись, он посмотрел сквозь едкую пелену наверх. – Но не на этот раз. Если нам повезет и фрицы дадут хоть полминуты передышки… Смотри, какой дымище!

Миллер поднял глаза. Густые спирали дыма, пронизанные раскаленными искрами, уже покрыли треть расстояния от рощи до скалы, подгоняемые легким бризом, дующим с моря. Настоящая дымовая завеса. Миллер кивнул:

– Хочешь прорваться туда, шеф?

– У нас нет выбора. Или будем прорываться, или останемся. В последнем случае нас изжарят или разнесут в клочья. А скорее всего, и то и другое. – Повысив голос, он спросил: – Кто видит, что там фрицы поделывают?

– Выстраиваются в очередь, чтобы влупить нам еще разок, – мрачно ответил Браун. – Первый все еще кружится.

– Ждет, когда мы выбежим из укрытия. Ждать долго они не станут. Тут-то мы и снимемся.

Он посмотрел на верхнюю часть склона, но едкий дым резал глаза. Определить, высоко ли поднялось облако дыма, невозможно, но оставаться дольше нельзя. Пилоты «юнкерсов» никогда не отличались выдержанным характером.

– Эй, ребята! – крикнул Мэллори. – Бежим метров пятнадцать до той осыпи, потом вверх по ущелью. Пока не углубитесь хотя бы на сотню метров, не останавливаться. Ну, тронулись! – Вглядываясь в плотную стену дыма, капитан спросил: – А где Панаис?

Ответа не было.

– Панаис! – крикнул Мэллори. – Панаис!

– Может, он что-то забыл и вернулся? – Миллер остановился и, повернувшись вполоборота, прибавил: – А что, если я…

– Живо в путь! – зло сказал Мэллори. – И если что-нибудь случится со Стивенсом, я тебе задам перцу…

Но Миллер уже исчез вместе с Андреа, который спотыкался и кашлял.

Мэллори постоял в нерешительности. Затем бросился назад по склону, в самую середину рощи. Может, Панаис за чем-то пошел? А английского он не знает… Едва пройдя метров пять, он остановился: пришлось закрыть голову и лицо руками – жар был как в аду. Панаиса там быть не могло, он и несколько секунд там бы не пробыл. Судорожно хватая ртом воздух – волосы трещат, одежда тлеет, – Мэллори с трудом полз по склону, натыкаясь на деревья, скользя, падая, вновь поднимаясь.

Мэллори бросился к восточной опушке рощи. Там тоже никого. Кинулся обратно в лощину. Он почти ослеп – раскаленный воздух кипятком обжигал глотку и легкие. Мэллори начал задыхаться. Ничего не поделаешь, продолжать поиски нет смысла. Впору самому спасаться. В ушах шумело от рева пламени. Толчками билось сердце. Послышался душераздирающий вой «юнкерса», входящего в пике. Новозеландец упал на осыпающийся под ногами гравий, хватая ртом воздух, вскочил и, несмотря на боль в ногах, стал карабкаться вверх. Воздух наполнился грохотом моторов: в атаку ринулась вся эскадрилья. Когда первые фугаски, подняв столб огня и дыма, ударили слева и чуть впереди, меньше чем в сорока метрах от Мэллори, он кинулся навзничь. Бомбы упали впереди! С трудом поднявшись на ноги, капитан вновь устремился вверх, проклиная себя: «Дурак безмозглый! Болван! Послал людей на погибель! Котелком надо было варить! Мозгами пораскинуть. Пятилетний ребенок и тот мог бы сообразить! Фрицы и не собираются бомбить всю рощу. Они давно смекнули, что к чему, и утюжат полосу дыма между рощей и склоном горы. Пятилетний ребенок…»

В этот миг под ногами у Мэллори разверзлась бездна. Чья-то огромная рука подняла его и швырнула оземь. Наступила темнота…

Глава 12

Среда, 16:00–18:00

И не раз, и не два, а с полдюжины раз пытался выбраться Мэллори из глубин бездонного, точно транс, оцепенения и, едва коснувшись поверхности сознания, снова проваливался в черную пучину. Вновь и вновь пытался он ухватиться за спасительную соломинку, но в голове было пусто и беспросветно. Понимая, что сознание соскальзывает за грань безумия, Мэллори терял связь с действительностью, и тогда снова возвращалась пустота. «Кошмары, меня мучат кошмары», – думал он в секунды просветления. Так бывает, когда понимаешь, что тебе снится страшный сон, и знаешь: если откроешь глаза, он исчезнет. Но глаз никак не открыть. Мэллори попытался сделать это и сейчас, но ничего не получалось; было все так же темно, его все еще терзал этот кошмар, хотя ярко светило солнце. Отчаявшись, он замотал головой.

– То-то же! Наконец-то очухался! – послышался тягучий, несколько гнусавый голос янки. – Старый знахарь Миллер знает свое дело туго!

На мгновение все стихло. Мэллори прислушался к удаляющемуся реву моторов. Едкий смолистый дым стал щипать ему ноздри и глаза. Но янки, приподняв его под мышки, настойчивым голосом проговорил:

– Хлебни-ка, шеф. Выдержанное бренди. Лучшее лекарство.

Ощутив на губах холодное горлышко бутылки, Мэллори запрокинул голову и сделал глоток. И тотчас сел, давясь, захлебываясь, ловя ртом воздух. Неразбавленное огненное узо обожгло нёбо и глотку. Не в силах вымолвить и слова, капитан только квакал, открывая рот, да возмущенно таращил глаза на Миллера, присевшего рядом на корточки. Янки смотрел на Мэллори с нескрываемым удовольствием.

– Что я говорил, шеф? Лучше зелья не бывает! – удовлетворенно воскликнул американец. – Тотчас пришел в себя, как пишут в книжках. Первый раз вижу, чтобы контуженый оклемался так быстро.

– Ты что это делаешь? – взревел Мэллори. В глотке не так жгло, и можно было вздохнуть. – Отравить меня вздумал? – Мэллори сердито затряс головой, пытаясь избавиться от пульсирующей боли, стряхнуть паутину, все еще цеплявшуюся за мозг. – Ни хрена себе лекарь! Говоришь, контуженый, а сам первым делом вливаешь дозу спиртного…

– Пей, что дают, – обиделся капрал Миллер, – иначе получишь контузию похлеще. Через четверть часа фрицы заявятся.

– Они же улетели. Пикировщиков больше не слышно.

– На этот раз немцы не летят, а едут, – с озабоченным видом сказал янки. – Лука только что доложил. Полдюжины бронетранспортеров и два полевых орудия со стволами что твой телеграфный столб.

– Понятно.

Изогнувшись назад, Мэллори увидел на повороте лощины проблеск света. Пещера смахивает на туннель. По словам Луки, старики называют свой остров «маленьким Кипром». И действительно, Чертов пятачок точно сотами изрыт. С усмешкой он вспомнил, как перепугался, решив, будто ослеп.

Новозеландец опять повернулся к Миллеру:

– Снова неприятности, Дасти. Кругом одни неприятности. Спасибо, что привел меня в чувство.

– Пришлось, – лаконично ответил Миллер. – Нам бы тебя далеко не утащить, шеф.

– Да, местность не равнинная, – кивнул Мэллори.

– Тоже верно, – согласился Миллер, – но я о другом. Не знаю, кто бы тебя и нес-то. Ранены и Кейси Браун, и Панаис.

– Как? Оба? – Зажмурив глаза, Мэллори сердито выругался. – Черт подери, Дасти, я совсем забыл о бомбах. – Он схватил Миллера за руку. – Что за ранения? Времени так мало, а дел так много.

– Что за ранения? – Достав сигареты, Миллер протянул их Мэллори. – Ничего страшного, будь рядом госпиталь. Но я им не завидую, если они станут лазать по этим проклятым ложбинам и оврагам вверх и вниз. В первый раз вижу каньоны, которые возле дна более отвесные, чем наверху.

– Ты мне еще не ответил…

– Виноват, шеф, виноват. У обоих осколочные ранения. Причем почти одинаковые: в левое бедро, чуть выше колена. В одном и том же месте. Кости не повреждены, сухожилия тоже. Я только что перевязал ногу Кейси. Рана рваная. Достанется ему на орехи, когда на своих двоих потопает.

– А с Панаисом как дела?

– Сам перевязался, – обронил янки. – Странный тип. На рану и взглянуть не дал. Не то что перевязать. Этот и ножом в бок пырнет, если сунешься к нему.

– Ну так и не лезь, – посоветовал Мэллори. – У этих островитян существуют всякие запреты и суеверия. Хорошо хоть жив. Но непонятно, как он здесь очутился, черт бы его побрал.

– Он побежал первым, – объяснял Миллер. – Вместе с Кейси. Ты его, верно, в дыму проглядел. Когда их ранило, они карабкались по склону.

– А как я сюда попал?

– За первый правильный ответ приза не положено. – Миллер ткнул пальцем через плечо в сторону огромной фигуры, загородившей половину входа в пещеру. – Опять этот малыш отличился, точно монах на перевале Сен-Бернар. Я хотел было пойти с ним. Но он не очень-то обрадовался. Заявил, что переть на себе в гору сразу двоих ему не хочется. Я оскорблен в своих лучших чувствах, – вздохнул Миллер. – Видать, мне не суждено прославиться героическими подвигами. Вот и все.

– Еще раз спасибо Андреа, – улыбнулся Мэллори.

– Спасибо! – возмутился Миллер. – Парень спас тебе жизнь, а ты ему «спасибо»!

– После первых десяти таких случаев подходящих слов не находишь, – сухо ответил капитан. – Как Стивенс?

– Пока дышит.

– Небось безносая стоит за углом? – кивнул Мэллори в сторону пятна света и сморщил нос.

– Да, дело худо, – согласился Миллер. – Гангрена выше колена пошла.

Пошатываясь, словно с похмелья, капитан встал на ноги и поднял автомат.

– Нет, правда, как он там, Дасти?

– Он уже мертв, но умирать не хочет. И все же до захода солнца умрет. Одному богу известно, как он протянул до сих пор.

– Это может звучать самоуверенно, но мне тоже известно, – проронил Мэллори.

– Благодаря первоклассной медицинской помощи? – с надеждой подсказал Миллер.

– А разве не похоже? – усмехнулся капитан, глядя на присевшего на корточки янки. – Но я совсем не об этом. Джентльмены, займемся делом.

– Я гожусь только на одно: рвать мосты да подсыпать песок в подшипники, – заявил Миллер. – Стратегия и тактика мне не по зубам. Но по-моему, типы, которые копошатся там внизу, выбрали довольно нелепый способ самоубийства. Лучший выход для всех – застрелиться.

– Склонен согласиться с тобой. – Мэллори поудобнее устроился за кучей камней в устье лощины, откуда открывался вид на обугленные, дымящиеся останки рощи, и посмотрел вниз на солдат из Альпийского корпуса. Немцы поднимались цепью по крутому, без единого укрытия склону. – Они не новички в таких делах. Бьюсь об заклад, им и самим затея не по душе.

– Тогда какого же черта они идут на верную гибель, шеф?

– У них нет другого выбора. Нашу позицию можно взять только в лоб. – Мэллори улыбнулся Луке, лежащему между ним и Андреа. – Лука выбрал отличное местечко. Чтобы зайти с тыла, им пришлось бы сделать большой крюк, а этот чертов каменный лабиринт задержал бы их на целую неделю. Во-вторых, часа через два зайдет солнце. Немцы понимают: схватить нас с наступлением темноты им уже не удастся. И наконец, есть еще одна причина – она важнее двух первых, вместе взятых. Коменданта крепости подгоняет высшее начальство. Оно не может рисковать, слишком много поставлено на карту. Даже если у нас только один шанс из тысячи. Немцы не могут допустить, чтобы гарнизон Кероса эвакуировали у них из-под носа. Не могут потерять его…

– А что от него проку? – прервал его Миллер, махнув рукой. – Груда камней, только и всего…

– Не хотят ударить в грязь лицом перед турками, – терпеливо объяснил Мэллори. – В стратегическом отношении значение этих островов Спорадского архипелага ничтожно. Зато с политической точки зрения значение их огромно. Адольфу позарез нужен еще один союзник в этом регионе. Поэтому он и перебрасывает сюда тысячи егерей и сотни «юнкерсов». Все резервы, которыми он располагает, он бросил сюда, хотя они гораздо нужнее на итальянском фронте. Но сначала нужно убедить своего потенциального союзника, что на тебя можно ставить без опаски. А потом уже взяться за уговоры. Дескать, оставь свое насиженное местечко на заборе и прыгай на мою сторону.

– Ах вот оно что, – заметил Миллер. – И поэтому…

– И поэтому фрицы с легкой душой бросят в мясорубку три или четыре десятка отборных бойцов. Принять такое решение ничего не стоит, если находишься за тысячу километров и протираешь себе штаны в штабном кабинете… Пусть подойдут метров на сто поближе. Мы с Лукой начнем с центра и пойдем к флангам, а вы с Андреа бейте с флангов к центру.

– Не по душе мне это, шеф, – пожаловался Миллер.

– Думаешь, я в восторге? – спокойно ответил новозеландец. – Убивать людей, которых послали на верную гибель, не доставляет мне никакого удовольствия. Даже на войне. Но если не мы их, то они нас. – Мэллори смолк, показав на сверкающее море. В розовой дымке парил остров Керос, освещенный золотыми лучами предзакатного солнца. – По-твоему, они думают иначе, Дасти?

– Да знаю я, шеф, – замялся янки. – Не трави душу. – Надвинув на брови шерстяную шапку, янки посмотрел вниз. – Так когда начнется массовая казнь?

– Еще сто метров до них, сказано тебе. – Снова взглянув на идущую вдоль берега дорогу, капитан усмехнулся, радуясь возможности сменить тему разговора. – Никогда прежде не видел, чтобы телеграфные столбы укорачивались на глазах.

Посмотрев на орудия, прицепленные к грузовикам, появившимся на дороге, Миллер прокашлялся.

– Я ведь только повторил то, что сказал Лука, – смутился Миллер.

– Что такого тебе сказал Лука?! – возмутился маленький грек. – Ей-богу, майор. Этот янки врет как сивый мерин!

– Может, я что-то и напутал, – ответил великодушный Миллер. Сморщив лоб, он уставился на пушки. – Первая, похоже, не пушка, а миномет. А вон там что за хреновина?

– Тоже миномет, – пояснил Мэллори. – Пятиствольный. Такой наделает делов. Это Nebelwerfer, или «зануда Минни». Воет, как души грешников в аду. Услышишь – душа в пятки уйдет, особенно ночью. Но больше всего надо опасаться вон того… Шестидюймовый миномет. Почти наверняка будет швырять осколочные мины. После его работы впору шваброй и лопатой убирать.

– Молодец, – буркнул Миллер. – Скажи еще что-нибудь веселенькое. – Но в душе он был признателен новозеландцу за то, что тот отвлек от терзавших его угрызений совести. – А чего они нас не обстреливают?

– Не переживай, – заверил его капитан. – Как только мы откроем огонь и немцы нас засекут, тотчас обстреливать начнут.

– Упаси господи, – пробормотал Миллер. – Так ты сказал, осколочные мины?..

Янки замолчал.

– Сейчас откроем огонь, – тихо сказал Мэллори. – Только бы среди наступающих не было нашего знакомца обер-лейтенанта Турцига. – Потянувшись за биноклем, капитан изумленно поднял глаза. Андреа схватил его за кисть, не дав поднести бинокль к глазам. – В чем дело, Андреа?

– Не стоит пользоваться биноклем, капитан. Я долго думал и понял, что именно так мы себя и выдали. Солнечные лучи попали на стекла…

Уставясь на друга, Мэллори медленно закивал и разжал пальцы.

– Ну конечно! А я-то ломал голову. Кто-то из нас опростоволосился, не иначе. Другого объяснения не нахожу. Достаточно было и одного отблеска. – Капитан смолк и, что-то припоминая, криво усмехнулся. – Возможно, даже я сам и виноват… Ведь все началось после моего дежурства. У Панаиса бинокля нет… – Новозеландец сокрушенно покачал головой. – Наверняка это у меня случился прокол.

– Не может этого быть, – решительно произнес Андреа. – Такой промашки ты не мог допустить, капитан.

– Боюсь, не только мог, но и допустил. Потом разберемся.

Солдаты, находившиеся в центре неровной цепи, скользя и падая на уходящую из-под ног осыпь, добрались почти до опушки обугленной, изувеченной рощи. Немцы подошли достаточно близко.

– Белый шлем в центре беру на себя, Лука. – В этот момент послышался шорох: по камням, среди которых укрылась группа, царапнули стволы автоматов. Мэллори охватило чувство отвращения к самому себе. Но голос его прозвучал уверенно и небрежно-деловито: – Поехали! Дадим им прикурить!

Последние слова капитана заглушил торопливый стук четырех автоматов – двух «бренов» и двух «шмайссеров» 9-миллиметрового калибра. Это был не бой, а подлое убийство.

Опешившие, не успев ничего сообразить, солдаты падали, дергаясь, словно марионетки, управляемые сумасшедшим кукловодом. Одни там и лежали, где настигла их пуля, другие, нелепо размахивая руками и ногами, будто у них нет суставов, скатывались по крутому склону. Лишь двое остались стоять, изрешеченные пулями. На безжизненных лицах застыло изумление. В следующее мгновение, словно нехотя, оба рухнули на каменистую почву. Прошло целых три секунды, прежде чем горстка уцелевших – те, кто оказался недалеко от обоих флангов, где не успели сомкнуться огненные шквалы, – поняла, что происходит, и упала навзничь, ища укрытия и не находя его.

Неожиданно, словно отсеченный ножом гильотины, бешеный стук автоматов смолк. Странное дело, но внезапно наступившая тишина угнетала и оглушала пуще недавнего грохота. Мэллори переменил положение, под локтями скрипнул гравий. Посмотрев на двух своих товарищей, лежавших справа от него, капитан увидел бесстрастное лицо Андреа, влажный блеск в глазах Луки. Услышал слева ропот: горько опустив уголки рта, американец не переставая бранился. Время от времени он с силой опускал кулак на острые камни, не чувствуя при этом боли.

– Еще одного, Господи, – твердил янки словно молитву. – Все, что я прошу у Тебя. Еще одного…

– Что с тобой, Дасти? – потрогал его за рукав Мэллори.

Миллер оглянулся, посмотрел отсутствующим взглядом. Моргая глазами, усмехнулся. Израненная рука полезла за сигаретами.

– Есть у меня одна мечта, шеф, – с улыбкой отозвался янки. – Заветная мечта. – Щелкнув по пачке, протянул капитану. – Кури.

– Встретить подлеца, пославшего на погибель этих бедных ребят? – спокойно произнес Мэллори. – И поймать его на мушку автомата?

Миллер кивнул, и с лица его исчезла улыбка.

– Только так, – отозвался он и, выглянув из-за валуна, снова лег. – Там человек восемь или десять, шеф. Чем не страусы, хотят укрыться за камушками размером с апельсин… Может, отпустим их с миром?

– Отпустим с миром, – охотно отозвался капитан. Мысль об убийстве беззащитных солдат теперь вызывала у него почти физическое отвращение. – Они больше не сунутся.

Новозеландец умолк на полуслове, инстинктивно припав к земле. Над головами по скале хлестнула пулеметная очередь. Отрикошетив, пули с воем улетели вверх по ущелью.

– Вот тебе и не сунутся! – произнес янки, высовывая из-за камня автомат, но, схватив американца за руку, Мэллори потянул его назад:

– Это не они. Ты послушай!

Прозвучала еще одна очередь, потом еще, и вот уже пулемет бил взахлеб. Время от времени треск его прерывали жуткие, точно у раненого, вздохи: эти звуки издавала патронная лента, пропускаемая в приемник. У Мэллори аж волосы на голове зашевелились.

– «Шпандау». Тяжелый пулемет. Если хоть раз в жизни услышишь его, то до конца дней не забудешь. Оставь его в покое. Наверняка «шпандау» установлен в кузове грузовика. Он нам не опасен… Гораздо больше меня тревожат вон те минометы, будь они неладны.

– А меня нет, – мигом ответил Миллер. – Они же нас не трогают.

– Это-то меня и тревожит… А ты что думаешь, Андреа?

– То же, что и ты, капитан. Они выжидают. Тут же Чертов пятачок, по словам Луки, лабиринт, который мог придумать лишь сумасшедший архитектор. Зачем немцам расходовать мины вслепую?

– Ждать им осталось недолго, – хмуро прервал грека Мэллори, показывая на север. – Вон их глаза.

Над мысом Демирджи появились крохотные пятнышки, вскоре превратившиеся в самолеты. Гудя моторами, они летели над Эгейским морем на высоте около пятисот метров. Мэллори смотрел на них с изумлением, затем повернулся к Андреа:

– Мерещится мне, что ли, Андреа? – Он протянул руку в сторону первого из двух самолетов, маленького моноплана-истребителя с высоко расположенными крыльями. – Не может быть, что это «ПЗЛ»!

– Как не может быть, это он и есть, – возразил грек. – Старый польский истребитель. Был у нас на вооружении до войны, – пояснил он, обращаясь к Миллеру. – А другой – допотопный бельгийский самолет. Мы их «брегетами» прозвали. – Андреа прикрыл глаза ладонью, как козырьком, чтобы как следует разглядеть самолеты, летевшие почти у них над головой. – А я-то думал, они все уничтожены во время вторжения немецких войск.

– И я тоже, – отозвался Мэллори. – Видать, собрали с бору по сосенке… Вот оно что! Засекли нас. Кружить начали. Но на кой бес понадобились немцам эти летающие гробы?!

– Не знаю и знать не хочу, – живо отозвался Миллер, успевший выглянуть из-за валуна. – Знаю одно: немцы уже наводят на нас эти чертовы пушки. А когда смотришь прямо им в дуло, они выглядят гораздо внушительнее телеграфных столбов. Так, говоришь, швыряют осколочные мины?.. Тогда надо убираться к чертовой матери, шеф.

План действий немцев на остаток этого ноябрьского дня был понятен. Они затеяли игру в казаки-разбойники, в прятки со смертью. Игра будет происходить среди лощин и иссеченных расщелинами камней Чертового пятачка. А нити игры в руках пилотов этих машин, которые кружат над головами тех, за кем охотятся немцы, наблюдая за каждым движением группы и сообщая разведданные расчетам минометов, установленных на дороге, идущей вдоль побережья, и роте Альпийского корпуса. Солдаты поднялись вверх по лощине над рожковой рощей, как только летчики доложили, что группа оставила позицию. На смену летающим этажеркам прилетели два современных «хейнкеля». Андреа объяснил, что больше часа «ПЗЛ» продержаться в воздухе не может.

Мэллори и его товарищи оказались между Сциллой и Харибдой. Хотя огонь минометов и не отличается большой точностью, несколько осколочных мин все-таки залетело в глубокое ущелье, осыпая смертоносным градом осколков тесное пространство, где скрывалась группа. Подчас мины падали так близко, что приходилось прятаться в пещерах, которыми были изрыты склоны ущелья. Там они чувствовали себя в сравнительной безопасности, правда весьма иллюзорной. Ведь дело могло кончиться разгромом группы и пленом. Егеря, от которых диверсанты отбивались, ведя арьергардные бои весь вечер, воспользовавшись затишьем, могли приблизиться вплотную и поймать их в пещере в ловушку. Снова и снова Мэллори и его люди, видя, что расстояние между ними и их преследователями сокращается, вынуждены были отходить. Они шли за неутомимым Лукой повсюду, куда бы он их ни вел, постоянно рискуя погибнуть от осколков. Одна мина, описав дугу, упала в лощину, уходившую в пещеру, и зарылась в гравий метрах в двадцати впереди них. То было самое близкое попадание. Благодаря случайности – один шанс из тысячи – мина не взорвалась. То был подарок судьбы, но люди прошли, держась как можно дальше от такого подарка, боясь даже дохнуть на него.

За полчаса до захода солнца группа преодолела последние метры усеянного валунами дна лощины с отвесными стенами и, выйдя из-под прикрытия скалы, остановилась. Лощина превратилась в сброс, круто поворачивавший направо и к северу. После того как одна мина не взорвалась, минометный обстрел прекратился: у «зануды Минни» дальность стрельбы невелика, и хотя над головами участников группы все еще кружили самолеты, бояться их было нечего. Солнце склонилось к горизонту – дно оврагов и ложбин потонуло в тени сумерек. Сверху группу теперь было не видно. Но по пятам ее шли егеря – выносливые, упорные, хорошо обученные бойцы, снедаемые одним желанием – отомстить за убитых товарищей. Солдаты были свежие, сильные, с еще не растраченным запасом энергии. А крошечный отряд Мэллори, измотанный долгими днями и бессонными ночами, исполненными тяжкого труда и стычек с противником, выбился из сил…

Сразу за поворотом ущелья, откуда можно наблюдать за появлением егерей, Мэллори опустился на почву и с деланой небрежностью оглядел товарищей, стараясь не выдать своего огорчения. Как боевая группа они ни к черту не пригодны. Панаис и Браун ранены, посеревшее лицо Брауна искажено страданием. Впервые со времени отбытия группы из Александрии Кейси Браун уныл и равнодушен. Дурной признак. Тяжелая рация за плечами радиста лишь усугубляла его мучения, однако Кейси наотрез отказался выполнить категорический приказ Мэллори бросить приемопередатчик. Лука вконец измотан, по нему видно. Маленький грек больше крепок духом, чем телом: заразительная улыбка, никогда не исчезающая с лица, похожие на плюмаж лихо вздернутые усы – все это никак не вязалось с печальными, усталыми глазами. Миллер, как и сам капитан, тоже падал с ног от изнеможения. Однако, несмотря на усталость, янки, подобно Мэллори, мог продержаться долго. Стивенс был все еще в сознании. В предвечерних сумерках, вползших на дно каньона, лицо юноши казалось странно прозрачным, ногти, губы и веки бескровны. Один лишь Андреа, вот уже два бесконечных часа носивший на себе раненого по опасным горным склонам – там, где были тропы, – выглядел все таким же неутомимым и несгибаемым.

Покачав головой, Мэллори достал сигарету, но, вспомнив о самолетах, все еще кружащих у них над головами, скомкал ее. Взгляд капитана скользнул вдоль каньона, уходящего на север. Мэллори замер. Сигарета превратилась в его пальцах в труху. Ущелье было не похоже ни на одно из тех, что они сегодня прошли. Широкое, совершенно прямое, самое малое раза в три длиннее остальных, насколько он мог разглядеть в сумерках, оно упиралось в отвесную скалу.

– Лука! – Мэллори вскочил на ноги, забыв об усталости. – Ты знаешь, где находишься? Узнаешь это место?

– Как же иначе, майор, – обиделся Лука. – Разве я не говорил вам, что мы с Панаисом в дни нашей молодости…

– Но ведь это же тупик! – возмутился Мэллори. – Мы, как крысы, попали в мышеловку!

С озорной улыбкой Лука крутил кончик уса, наслаждаясь растерянностью капитана.

– Вот оно что! Выходит, майор не доверяет Луке? – Он снова улыбнулся. Потом сжалился и, похлопав по каменной стене ладонью, пояснил: – Мы с Панаисом изучали этот маршрут целый день. В этой скале уйма пещер. Одна из них ведет в другое ущелье, которое упирается в дорогу, идущую вдоль берега.

– Понятно, понятно. – Облегченно вздохнув, Мэллори снова опустился на землю. – А куда выходит это ущелье?

– К проливу. Как раз напротив острова Майдос.

– Ущелье далеко от города?

– Милях в пяти, майор. Может, в шести, не больше.

– Вот и превосходно. А пещеру отыскать сумеешь?

– Хоть через сотню лет, с закрытыми глазами, – похвалялся Лука.

– Как же иначе! – отозвался капитан.

С этими словами он вдруг подскочил и, перевернувшись в воздухе, чтобы не упасть на Стивенса, рухнул, очутясь между Андреа и Миллером. Забывшись, Мэллори высунулся, и немцы, находившиеся в устье ущелья, по которому они поднимались, заметили его. С расстояния не больше полутораста метров ударил пулемет, едва не размозжив капитану голову. Пуля разорвала куртку на левом плече, царапнув по коже. Миллер был тут как тут, ощупывая рану, и осторожно коснулся спины новозеландца.

– Какая неосмотрительность, черт побери, – произнес Мэллори. – Но я не думал, что они подошли так близко.

Капитан не был настолько спокоен, как могло показаться по его голосу. Окажись дуло «шмайссера» на ничтожную долю дюйма правее, новозеландец остался бы без темени.

– Все в порядке, шеф? – недоуменно спросил янки. – Не попали?

– Стрелки никудышные, – с веселым видом отозвался Мэллори. – Палят в белый свет как в копеечку. – Повернув голову, стал разглядывать плечо. – Не хочу корчить из себя этакого героя, но у меня всего лишь царапина. – Легко вскочив на ноги, он поднял автомат. – Извините, джентльмены, и все такое, но нам пора идти дальше. Далеко до этой пещеры, Лука?

Грек потер щетинистый подбородок, улыбка его неожиданно погасла. Посмотрев на Мэллори, он отвел взгляд в сторону.

– Лука!

– Да, да, майор, пещера… – Лука снова поскреб подбородок. – Да, она довольно далеко. В самом конце каньона, – смутившись, закончил он.

– В самом конце?.. – спокойно переспросил капитан.

Лука кивнул с подавленным видом и уставился в землю. Даже кончики его усов поникли.

– Очень кстати, – угрюмо произнес Мэллори. – Только этого нам недоставало.

Он снова сел на землю, понурив голову, и даже не взглянул на Андреа, который просунул между камней автомат и дал короткую очередь – скорее от досады, чем с целью попасть в противника.

Прошло секунд десять. Лука заговорил едва слышным голосом:

– Я очень, очень виноват. Как все ужасно вышло. Ей-богу, майор. Я ни за что бы не привел вас сюда. Я же не знал, что немцы подобрались к нам вплотную.

– Ты тут ни при чем, Лука, – проговорил Мэллори, видя отчаяние маленького грека. Он потрогал пальцем разодранный рукав. – Я тоже так думал.

– Скажите, сэр! – положил руку на плечо капитана Стивенс. – Что случилось? Я не понимаю.

– Зато остальные понимают, Энди. Да и понимать тут нечего. Придется метров восемьсот топать, и нигде ни малейшего укрытия. Егерям осталось менее двухсот метров подниматься по ущелью, из которого мы ушли. – Подождав, пока Андреа выпустит со злости еще одну короткую очередь, продолжил: – Немцы будут придерживаться прежней своей тактики, стараясь выяснить, здесь ли мы еще. Как только они решат, что мы ушли, то в мгновение ока будут здесь. Не успеем мы покрыть и половину, даже четверть пути до пещеры, как они нас накроют. Ты же знаешь, мы не можем быстро двигаться. А у немцев с собой парочка «шпандау». От нас одни ремешки останутся.

– Понимаю, сэр, – промолвил Стивенс. – Очень симпатичную картинку вы нарисовали.

– Прости, Энди, но мы вляпались.

– Может, оставить двоих в арьергарде, а остальным…

– А что будет с арьергардом? – оборвал его Мэллори.

– Понял, – негромко сказал Стивенс. – Об этом я не подумал.

– Зато арьергард подумал бы. Вот незадача-то, а?

– Какая незадача? – произнес Лука. – Майор – человек добрый. Но произошло все по моей вине. Вот я и останусь.

– Черта с два ты останешься, – сердито проговорил Миллер. Вырвав из рук Луки «брен», он положил автомат на землю. – Слышал, что сказал шеф? Никакой вины за тобой нет.

Лука вскинул на янки сердитый взгляд, потом отвел его, готовый вот-вот расплакаться. Изумленный этой вспышкой ярости, так не вяжущейся с характером американца, Мэллори удивленно уставился на него. Капитан вспомнил, что вот уже с час Дасти непонятно молчалив и задумчив и едва ли проронил хоть слово. Но выяснять, в чем дело, сейчас некогда.

Распрямив раненую ногу, Кейси с надеждой посмотрел на Мэллори:

– А если остаться здесь, пока не стемнеет по-настоящему, а потом идти дальше?

– Ничего не выйдет. Нынче полнолуние, небо ясное. Немцы расправятся с нами в два счета. Но самое главное, нам надо попасть в город до комендантского часа. Это наш последний шанс. Извините, Кейси, но это не вариант.

В молчании прошло четверть минуты. Полминуты. Заговорил Энди Стивенс, и все вздрогнули.

– Знаете, а Лука был прав, – негромким, но исполненным какой-то убежденности голосом произнес раненый. Энди приподнялся, опершись о локоть. В руках – «брен» Луки. Все так увлеклись решением проблемы, что никто и не заметил, когда он завладел автоматом. – Никакой проблемы нет, – спокойно продолжил Стивенс. – Раскинем мозгами, вот и все. Гангрена распространилась выше колена, так ведь, сэр?

Мэллори промолчал, не зная, что ответить. Заданный в лоб вопрос вывел его из равновесия. Он ощущал на себе взгляд Миллера. Тот словно умолял его сказать «нет».

– Так или нет? – терпеливо повторил Энди, сознавая, что творится в душе командира, и тут Мэллори понял, что нужно ответить.

– Так, – кивнул он. – Так…

Дасти глядел на него с отчаянием.

– Благодарю вас, сэр, – удовлетворенно улыбнулся Стивенс. – Премного вам благодарен. Излишне указывать на преимущества, которые вы получите, если здесь останусь я. – В голосе юноши прозвучала властность, которой никто раньше не замечал в нем. Так говорит человек, убежденный в правильности своих решений, хозяин положения. – Пора и мне что-то для вас сделать. Только никаких чувствительных прощаний. Оставьте несколько коробок с патронами да две-три гранаты. И сматывайтесь поскорей.

– Черта с два ты нас уговоришь.

Миллер направился было к Энди, но застыл на месте, увидев направленный ему в грудь «брен».

– Еще шаг, и я выстрелю, – спокойно сказал лейтенант.

Миллер молча глядел на него. Наконец снова сел.

– Не сомневайся, я слов на ветер не бросаю, – заверил его Стивенс. – Прощайте, джентльмены. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

В похожем на транс молчании прошло двадцать секунд, тридцать, целая минута. Первым поднялся Миллер. Длинный, худой, обтрепанный. Сумерки сгустились, и лицо его казалось изможденным.

– Пока, малыш. Может, я чего не так сделал. – Взяв руку Стивенса в свою, взглянул в ввалившиеся глаза, хотел что-то добавить, но передумал. – Увидимся, – внезапно сказал он и, отвернувшись, тяжелым шагом стал спускаться в ущелье.

Ни слова не говоря, за ним последовали остальные. Все, кроме Андреа. Грек задержался и что-то прошептал юноше на ухо. Тот кивнул в ответ и понимающе улыбнулся. Рядом остался только Мэллори.

Стивенс обнажил в улыбке зубы:

– Спасибо, сэр, что поддержали меня. Вы с Андреа всегда все понимали.

– С тобой все в порядке, Энди?

«Господи, – подумал Мэллори, – какую чушь я несу!»

– Честное слово, сэр. Все как надо. – Стивенс удовлетворенно улыбнулся. – Боли не чувствую, все прекрасно.

– Энди, я не о том…

– Вам пора идти, сэр. Вас ждут. А теперь зажгите мне сигарету и дайте очередь в сторону ущелья…

Минут через пять Мэллори догнал товарищей. А еще через четверть часа группа добралась до пещеры, ведущей к побережью. Вслушиваясь в беспорядочную стрельбу в дальнем конце ущелья, все на миг остановились возле устья. Молча повернулись и углубились в подземный ход.

Энди Стивенс лежал на животе там, где его оставили. Вгляделся в сгустившийся мрак ущелья. Боли в ноге не было. Прикрыв ладонью сигарету, сделал глубокую затяжку. Улыбнулся, загоняя в магазин новую обойму. Охватившее его чувство невозможно было бы описать. Впервые в жизни Энди Стивенс был счастлив и умиротворен. Отныне страх ему был неведом.

Глава 13

В среду вечером, 18:00–19:15

Ровно через сорок минут группа оказалась в самом центре города Наварона, в каких-то пятидесяти метрах от главных ворот крепости.

Разглядывая внушительные ворота и еще более внушительной толщины каменную арку, в которую они были вмурованы, Мэллори в который раз покачал головой. Он все еще не верил, что группа добралась или – какая разница – почти добралась до заветной цели. Должно же наконец повезти. По закону больших чисел полоса неудач, преследующих их группу с момента высадки на остров, должна кончиться. Так и должно быть, это только справедливо, что группа наконец-то здесь. И все-таки, покинув мрачное ущелье, где они оставили Стивенса на погибель, они попали в этот скособоченный домишко, выходящий на восточную сторону городской площади Наварона, так скоро и так просто, что ум отказывался верить, что это действительно произошло.

Правда, в первые четверть часа обстоятельства складывались не вполне удачно. Как только группа вошла в пещеру, раненая нога подвела Панаиса. Грек рухнул на землю. Достается бедняге, подумал тогда Мэллори, увидев кое-как забинтованную ногу Панаиса. Но в полутьме невозможно было определить, насколько велики страдания раненого. Панаис умолял капитана разрешить ему остаться. Дескать, он задержит егерей, когда те покончат со Стивенсом и доберутся до конца ущелья. Но Мэллори осадил грека. Он грубо заявил, что Панаис слишком ценен, чтобы бросать его на произвол судьбы. Кроме того, сомнительно, чтобы немцы нашли именно эту пещеру среди десятка других. Мэллори досадовал на себя за столь резкий тон, но времени на увещевания не было. По-видимому, Панаис это понял и не стал возражать, когда Мэллори и Андреа подняли его и, поддерживая с боков, помогли преодолеть пещеру. Капитан заметил, что грек почти не хромает.

То ли благодаря их помощи, то ли примирившись с тем, что ему не удастся уложить еще нескольких немцев, Панаис понял, что нет никакого резона преувеличивать свои страдания.

Едва они вышли из пещеры по другую сторону горы и стали спускаться по заросшему деревьями склону к морю, тускло мерцавшему в темноте, как Лука, услышав какой-то звук, прижал палец к губам. Мэллори тоже услышал негромкую гортанную речь и приближающийся скрип гравия под сапогами. Заросли карликовых деревьев надежно скрывали группу, и Мэллори скомандовал всем остановиться. Капитан едва не выругался вслух, услышав приглушенный стон и падение тела, и вернулся назад, чтобы выяснить, в чем дело. Панаис лежал без сознания на земле. Миллер, шедший рядом с греком, поддерживая его, объяснил капитану, что тот так внезапно велел остановиться, что Панаис, споткнувшись о него, подвернул ногу и ударился головой о камни. Мэллори склонился к греку, подозревая, что тот симулирует: такой дикарь и головорез способен прикинуться раненым, лишь бы поймать на мушку еще нескольких немцев. Но выяснилось, что грек и не думал симулировать, доказательством тому служили ссадины и кровоточащая рана над виском.

Не подозревавшие о присутствии диверсионной группы немцы, производя много шума, пошли вверх, и вскоре голоса их стихли. Лука решил, что немецкий комендант принимает все меры к тому, чтобы блокировать возможные выходы из Чертова пятачка. Мэллори не разделял его мнения, но спорить не стал. Через пять минут группа оставила устье долины; а еще через пять диверсанты не только вышли на дорогу, проложенную вдоль берега, но и встретили двух солдат, охранявших штабную машину и грузовик, связали их, сняли с них форму и шлемы, а их самих отволокли в кусты подальше от дороги.

В город Наварон проникли без проблем, группа не встретила никакого сопротивления, поскольку немцы ее там не ждали. Облачившись, как и Мэллори, в немецкую форму, Лука сел рядом с новозеландцем на переднее сиденье и повел автомобиль. Управлял машиной он виртуозно, что было удивительно для обитателя крохотного островка, затерянного в просторах Эгейского моря. Но Лука объяснил, что много лет служил водителем в консульстве у Эжена Влакоса. До города добрались меньше чем за двенадцать минут. Лука не только великолепно управлял автомобилем, но и хорошо знал дорогу, что позволило ему выжать из мощной машины максимальную скорость. Причем двигались, почти все время не включая фар.

Добрались без всяких приключений. Проехали мимо нескольких грузовиков, стоявших на обочине, а в двух милях от города напоролись на отряд из двадцати солдат, шагавший навстречу колонной по два. Лука сбавил скорость: мчаться сломя голову было бы чрезвычайно подозрительно – того и гляди собьешь марширующих немцев. Поэтому Лука включил мощные фары, ослепившие солдат, и громко засигналил. А Мэллори, высунувшись из окна кабины, обругал их по-немецки, приказав убираться с дороги к чертям собачьим. Немцы так и сделали, а молоденький офицер, вытянувшись по швам, откозырял.

Вслед за тем проехали обнесенные высокими заборами сады, поднимающиеся террасами; миновали полуразвалившуюся византийскую церковь и беленые стены православного монастыря, стоявшего напротив, и промчались по улочкам нижней части старого города – узким, извилистым, плохо освещенным, всего на несколько дюймов шире их машины, мощенным крупными булыжниками, с высокими, до колен, тротуарами. Потом свернули в переулок, начинавшийся за аркой. Дорога все время шла в гору. Резко затормозив, Лука осмотрел темный переулок. Несмотря на то что до комендантского часа оставалось больше шестидесяти минут, на улице не было ни души.

Параллельно стене дома поднималась белая каменная лестница без малейшего намека на перила. Лишь верхняя ее площадка была огорожена узорчатой решеткой. Все еще прихрамывая, Панаис провел группу вверх. Потом по плоской крыше они добрались до лестницы, спустились по ней, вышли в неосвещенный двор, через который и проникли в это допотопное здание. Лука уехал, чтобы отогнать автомобиль, прежде чем друзья успели подняться на верхнюю площадку. Вот когда Мэллори сообразил, что маленький грек даже не удосужился сообщить, какую судьбу он уготовил похищенной машине.

Разглядывая сквозь нишу, зиявшую вместо окна, крепостные ворота, Мэллори поймал себя на мысли, что он желает Луке удачи. И не только потому, что благодаря своей выносливости и находчивости, превосходному знанию местности он оказал им неоценимую помощь, на которую можно рассчитывать и впредь. Новозеландец привязался к нему всей душой, ценя в усаче неизменную жизнерадостность, энергию, полное отсутствие эгоизма. «Поистине, мал золотник, да дорог, – подумал Мэллори, теплея сердцем. – Не то что Панаис». Но в следующий момент капитан выругал себя за подобную мысль. Панаис же не виноват в том, что он таков. При всей его скрытной и угрюмой натуре Панаис сделал для них не меньше, чем Лука. Но – никуда не денешься – нет в нем человеческого тепла, свойственного Луке.

Не обладал он и присущей Луке сообразительностью и доходившим до гениальности умением извлечь из всего выгоду. Ведь именно Луке пришло в голову занять это заброшенное здание. Найти покинутый жильцами дом было несложно: после того как немцы расположились в старинной крепости, десятки горожан бросили свои жилища и переехали в Маргариту и соседние с ней селения. А уж о тех, чьи дома выходили на площадь, и говорить нечего: ее северная сторона граничила с крепостной стеной, и сам вид немецких солдат, хозяйничающих, как у себя дома, в крепости, постоянно напоминал гордым грекам об утраченной ими свободе. Так что больше половины домов в западной части площади, ближе всего расположенных к крепости, было занято немецкими офицерами. Зато у Мэллори появилась возможность наблюдать за тем, что происходит в крепости. Когда пробьет их час, до пушек будет рукой подать. Хотя любой толковый комендант крепости постоянно готов к любым неожиданностям, ему и в голову не придет, что командир диверсионной группы сунет голову в петлю, расположившись на целый день буквально в двух шагах от крепостной стены.

Правда, дом доброго слова не стоит: толкни – и развалится. Современной постройки здания вдоль западной и южной сторон площади, забравшиеся, точно куры на насест, на самый верх утеса, были сложены из белого камня и парийского гранита. Они лепились друг к другу, как и заведено в здешних местах. С плоских крыш вода во время зимних дождей уходит не скоро. Зато восточная сторона, где спряталась диверсионная группа, была застроена ветхими деревянными халупами и мазанками, какие обычно встречаешь в заброшенных горных селениях.

Земляной пол неровен, бугрист, в углу куча мусора, оставшаяся после прежних обитателей дома. На потолке грубо обтесанные почерневшие балки, кое-как обшитые тесом, поверх него – утрамбованная земля. По опыту, приобретенному в Белых горах, Мэллори знал, что во время дождя такая крыша потечет как решето. В одном конце комнаты от стены до стены площадка высотой в три четверти метра вроде лежанки в эскимосском углу, служащая одновременно кроватью, столом и топчаном. Иных предметов обстановки в комнате нет.

Вздрогнув, Мэллори обернулся: кто-то тронул его за плечо. Это был янки. Держа в руке бутылку с остатками вина, он что-то жевал.

– Подхарчись лучше, шеф, – посоветовал янки. – А я пока покараулю.

– Дело говоришь, Дасти. Спасибо.

Стараясь не шуметь, капитан двинулся вглубь комнаты. Хотя в помещении было темно, как под мышкой у князя тьмы, зажечь огонь не решались, так что топчан Мэллори отыскал на ощупь. Неутомимый Андреа приготовил ужин – что бог послал: инжир, мед, сыр, чесночная колбаса, печеные каштаны. Адская смесь, подумал новозеландец, но привередничать не стал. Он был голоден как волк, ему было не до деликатесов. К тому же приторная, со смолистым послевкусием сладость вина, которое раздобыли накануне Лука с Панаисом, заглушала всякий другой привкус.

Закрыв ладонью спичку, Мэллори закурил сигарету и стал рассказывать, как намерен проникнуть в крепость. Можно было говорить, не понижая голоса, поскольку в соседнем доме, одном из немногих обитаемых на этой стороне строений, весь вечер стучали два ткацких станка. Мэллори сильно подозревал, что и тут не обошлось без Луки, хотя и не мог взять в толк, каким образом усатому греку удалось связаться со своими единомышленниками. Как бы то ни было, капитана это устраивало, главное, чтобы втолковать остальным участникам группы, как им следует действовать.

Поскольку вопросов не последовало, значит поняли, что к чему. Вскоре в разговор включились все. Больше всех разошелся обычно молчаливый Кейси Браун. Почем зря бранил еду, питье, жаловался на то, что болит нога, до чего тверда лежанка и, дескать, ему всю ночь теперь не сомкнуть глаз. Мэллори усмехнулся: Кейси пошел на поправку.

– Почесали языки, и хватит, джентльмены, – заметил капитан. Соскользнув со скамьи, Мэллори потянулся. До чего же он устал! – Нам предоставляется первая, и последняя возможность как следует выспаться. Будем дежурить по два часа. Чур, я первый.

– Один собираешься дежурить? – вполголоса спросил Миллер, сидевший в дальнем конце комнаты. – Может, по двое? Один у окна, другой у двери дома? Кроме того, все мы без задних ног. Не дай бог, уснешь.

В голосе янки было столько тревоги, что Мэллори невольно рассмеялся:

– Зачем, Дасти? Пусть дежурный стоит у окна. А задремлет, так проснется, грохнувшись об пол. Все до того измучены, что нельзя лишать людей сна. Сначала дежурю я, потом ты, после тебя Панаис, затем Кейси и, наконец, Андреа.

– Ну ладно, – неохотно согласился янки, вложив с этими словами в руку Мэллори какой-то твердый и холодный предмет.

Капитан понял, что это пистолет с глушителем – самое дорогое приобретение Миллера.

– Изрешетишь любого, кто сунется, и при этом не переполошишь весь город, – проговорил американец и отправился в дальний угол.

Закурив сигарету, он помолчал, затем положил ноги на лежанку. Через пять минут все, кроме часового, спали крепким сном.

Минуты две спустя Мэллори встрепенулся: где-то, похоже снаружи дома, послышался шорох. Грохот станков в соседнем здании умолк, и в доме воцарилась тишина. Звук повторился: кто-то легонько стучал в дверь в конце коридора.

– Оставайся здесь, капитан, – прошептал Андреа, в сотый раз удивив Мэллори своей способностью мгновенно пробуждаться от самого глубокого сна при малейшем шорохе и в то же время спать как убитый даже в самую сильную бурю. – Сам выясню, в чем дело. Должно быть, это Лука.

Так оно и оказалось. Маленький грек валился с ног от усталости, но был доволен самим собой донельзя. Не успев как следует отдышаться, он с наслаждением выпил кружку вина, протянутую ему Андреа.

– Чертовски рады видеть тебя среди нас, – не скрывая удовлетворения, проговорил капитан. – Как дела? За тобой гнались?

Мэллори ясно представил себе, как гордо задрались вверх усы маленького грека.

– У этих болванов в одном месте не кругло, чтоб Луку заметить, а не то что поймать, – обиделся усач. Переведя дыхание, продолжил: – Я же знал, майор, ты будешь обо мне беспокоиться. Вот я все время и бежал. Вернее, почти все время, – поправился он. – Я ведь уже не так молод.

– Откуда ты бежал? – поинтересовался Мэллори, подавив улыбку.

– От Вигоса. Это старинный замок. Много веков назад его построили франки. Он милях в двух отсюда, если идти на восток по дороге вдоль берега. – Лука помолчал, чтобы сделать еще глоток. – Пожалуй, больше чем в двух милях. Переходил на шаг лишь дважды на обратном пути, да и то на минуту, не больше.

У Мэллори осталось впечатление, будто островитянин сожалеет, что у него вырвалось упоминание о немолодом своем возрасте.

– Что ты там забыл? – полюбопытствовал Мэллори.

– Когда мы расстались, я все думал… – издалека начал маленький грек. – Я всегда о чем-то думаю, – объяснил он. – Такая уж у меня натура. Вот я и подумал: если солдаты, которые ищут нас на Чертовом пятачке, увидят, что автомобиль угнали, они сообразят, что искать нас в этом сволочном лабиринте ни к чему.

– Правильно, – неопределенно ответил Мэллори. – Сразу поймут.

– И тогда они скажут: «Ага, эти verdammte Englander[7] торопятся». Они знают: у них мало шансов отыскать нас на острове. Ведь нам с Панаисом каждый камень, каждая пещера, каждая тропа, каждое дерево знакомы. Тогда немцам останется одно: разбиться в лепешку, но не пропустить нас в город. И они перекроют все дороги. Сегодня у нас последняя возможность попасть в крепость. Ты меня слушаешь? – с беспокойством спросил маленький грек.

– Я – весь внимание.

– Но прежде всего, – театральным жестом поднял руки Лука, – прежде всего немцы захотят убедиться, что мы не успели проникнуть в город. Они были бы последними идиотами, если б вздумали перекрыть дороги после того, как мы уже вошли сюда. Фрицы должны сперва убедиться, что нас тут нет. Поэтому начнут обыск. Повальный обыск. Вернее, как ее… облаву.

Поняв ход мыслей грека, Мэллори кивнул:

– Боюсь, он прав, Андреа.

– Я тоже боюсь, – убитым голосом отозвался великан-грек. – Как мы раньше не сообразили! Но, возможно, еще успеем укрыться? На крыше или в другом месте…

– Это во время-то облавы? – оборвал его Лука. – Но все будет хорошо. Лука все обмозговал. Носом чую дождь. Скоро луну затянут тучи, и мы сможем беспрепятственно скрыться… Тебе интересно узнать, куда я подевал машину, майор Мэллори? – произнес Лука, сгорая от нетерпения показать свою сметку.

– Совсем про нее забыл, – признался новозеландец. – Так куда же ты подевал машину?

– Отогнал ее во двор замка Вигос, вылил весь бензин из бака, облил машину. Потом поднес спичку.

– Что сделал? – недоверчиво спросил Мэллори.

– Поднес спичку. Только, похоже, стоял слишком близко и брови себе опалил. – Лука вздохнул. – А жаль. Хорошая была машина. – Лицо его просияло. – Зато как горела!

– А на кой черт ты ее сжег? – уставился на него Мэллори.

– Все очень просто, – терпеливо пояснил Лука. – Солдаты возле Чертова пятачка теперь уже знают о пропаже машины. Увидят огонь. Скорее туда. Начнут, как это называется…

– Расследование?

– Ну да, расследование. Подождут, пока затухнет огонь. Потом станут осматривать то, что осталось от машины. Ни обгорелых тел, ни костей в машине не найдут. Примутся обыскивать замок. И что они там найдут?

В комнате наступила тишина.

– Да ни черта! – нетерпеливо ответил Лука сам себе. – Ни черта они там не найдут. И станут прочесывать местность на полмили вокруг. И что же они там найдут? Опять ни черта. Тогда они поймут, что их одурачили, что мы уже в городе.

– И тогда они начнут облаву? – произнес Мэллори.

– Начнут облаву. И что обнаружат? – Лука сделал паузу, а затем, поспешив закончить, пока его не опередил кто-то другой, торжествующе воскликнул: – Да ни черта! А почему? Потому, что к тому времени пойдет дождь, луна скроется и ни взрывчатки, ни нас не будет.

– Куда же мы денемся? – растерянно спросил Мэллори.

– Куда же, кроме замка Вигос, майор? Немцам и в голову не придет искать нас там, как пить дать.

Некоторое время Мэллори молча смотрел на грека, потом повернулся к Андреа:

– Каперанг Дженсен совершил одну ошибку. Назначил командиром группы не того, кого следовало бы. Правда, теперь это уже не столь важно. Разве мы можем проиграть, когда с нами Лука!

Осторожно опустив рюкзак на земляную крышу, Мэллори выпрямился. Ладонями защищая глаза от первых капель дождя, он поднял голову, вглядываясь в темноту. Даже отсюда, с растрескавшейся крыши дома, расположенного ближе всего к крепости, видно, что крепостная стена возвышается над ними на пять-шесть метров. В верхнюю часть стены вмазаны острые, загнутые, как когти, шипы, едва различимые в темноте.

– Вот эта стена, Дасти, – произнес Мэллори. – Перебраться через нее сущий пустяк.

– Сущий пустяк? – ужаснулся Миллер. – Мне придется лезть через нее?

– Придется покряхтеть, пока перебросишь свои старые кости, – ответил капитан и с улыбкой похлопал американца по спине. Ткнув ногой в рюкзак, он продолжил: – Закинем вот эту веревку, зацепим крючком, и ты в два счета залезешь…

– Чтобы истечь кровью, застряв на колючей проволоке в шесть рядов? – оборвал новозеландца Миллер. – По словам Луки, он в жизни еще не видывал таких длиннющих шипов.

– Кинем на них палатку, – успокоил его Мэллори.

– У меня такая нежная кожа, шеф, – жаловался янки, – мне бы туда пружинный матрас…

– У тебя на его поиски час, – равнодушно ответил Мэллори. – По расчетам Луки, облава достигнет северной части города приблизительно через час, что даст возможность им с Андреа предпринять отвлекающий маневр. Спрячем-ка наше барахло и – вон отсюда! Сложим рюкзаки в угол, завалим землей. Только сначала достань веревку. Когда вернемся, развязывать мешки будет некогда.

Миллер опустился на колени и принялся расстегивать ремни на рюкзаке.

– Это не тот ранец! – пробормотал он с досадой, но голос его сразу изменился. – Хотя нет, погоди!

– Что стряслось, Дасти?

Миллер ответил не сразу. Несколько секунд он ощупывал содержимое мешка, затем выпрямился.

– Бикфордов шнур, шеф, – произнес янки с такой злостью, что Мэллори опешил. – Бикфордов шнур исчез!

– Что ты сказал? – Мэллори наклонился, принялся лихорадочно обшаривать карманы ранца. – Не может этого быть, Дасти! Просто невозможно!.. Черт знает что! Ведь ты сам его укладывал!

– Конечно, шеф, так оно и было! – скрипнул зубами Миллер. – А потом какой-то гад ползучий подкрался сзади и стащил шнур.

– Да не может быть! – возмутился Мэллори. – Этого просто не может быть, Дасти! Ты же сам застегнул рюкзак. Я видел, как ты застегивал его в роще утром. Нес ранец все время Лука. А Луке я верю, как самому себе. Ему я доверил бы собственную жизнь.

– Я тоже, командир.

– Наверное, мы оба ошиблись, – продолжил Мэллори спокойным голосом. – Может быть, ты забыл положить шнур на место. Мы ведь тогда все чертовски устали.

Миллер как-то странно посмотрел на него и, помолчав, снова начал браниться:

– Это я виноват, шеф. Я, черт бы меня побрал!

– В чем ты еще виноват?.. Ей-богу, старина, я же стоял рядом…

Мэллори умолк. Вскочив на ноги, повернулся в южную сторону площади и впился взглядом в темноту. Хлопнул выстрел. Взвизгнула отскочившая рикошетом пуля, вслед за ней послышался щелчок карабина. Потом стало тихо.

Стиснув кулаки, Мэллори застыл на месте. Больше десяти минут назад он отправил Панаиса вместе с Андреа и Брауном в замок Вигос. Все трое должны бы уйти достаточно далеко от площади. Луки с ними быть не должно. Капитан ясно объяснил усачу, что тому следует спрятать остальную часть тола на крыше и, дождавшись их с Миллером, указать тайник. Неужели произошел прокол? От этого никто не застрахован. Может, ловушка или уловка? Но что за ловушка?

Прервав его размышления, заговорил станковый пулемет. Мэллори весь превратился в слух и зрение. Несколько секунд спустя застучал второй пулемет – ручной. Оба пулемета умолкли так же внезапно, как начали. Мэллори мешкать не стал.

– Собирай причиндалы, – настойчиво прошептал он. – Заберем их с собой. Что-то там не так.

В полминуты оба снова уложили веревки и взрывчатку в рюкзаки, забросили за спину и тронулись в путь.

Согнувшись почти вдвое, стараясь ступать как можно тише, они побежали по крышам к старому дому, где до этого скрывались. Там должен их встретить Лука. Метрах в двух-трех от дома увидели силуэт, поднявшийся с крыши. Но это был не Лука. Миллер тотчас заметил, что человек этот выше Луки. Он прыгнул на незнакомца и всем весом – а весил он без малого девяносто килограммов – нанес удар под ложечку. Да так, что тот едва не задохнулся. В следующее мгновение сильные пальцы Миллера сомкнулись на горле незнакомца и стали его сдавливать.

Тот был бы задушен, поскольку пытался сопротивляться американцу, но что-то подсказало Мэллори наклониться и взглянуть в искаженное лицо незнакомца с вылезшими из орбит глазами. Он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть.

– Дасти, – хрипло прошептал он. – Ради бога, перестань! Отпусти его! Это же Панаис.

Миллер не слышал его. Лицо янки словно окаменело, голова глубже уходила в плечи. Пальцы его все сильнее сдавливали горло грека.

– Это же Панаис, идиот ты безмозглый! Панаис, – шептал Мэллори в самое ухо американцу и, схватив его запястья, пытался оторвать руки янки от горла Панаиса.

Грек начал колотить пятками по земляной крыше, и Мэллори изо всех сил рванул янки за руки: слишком уж знаком был этот звук. Дважды его издавали жертвы Андреа, прежде чем отдать богу душу. Еще мгновение – и то же самое произойдет с Панаисом. Неожиданно до Миллера дошло, что он ошибся. Он выпрямился и, тяжело дыша, уставился на человека, лежащего у его ног.

– Что с тобой, черт бы тебя побрал? – тихо спросил капитан. – Ты что, ослеп или оглох? Или то и другое вместе?

– Что-то в этом роде, – равнодушно ответил Миллер, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Извини, шеф, извини.

– На кой черт мне твои извинения? – произнес Мэллори, переводя взгляд на Панаиса, который тер покрытое синяками горло и ловил ртом воздух. – Но вот Панаис, возможно, их оценит.

– С извинениями подождем, – грубо оборвал его Миллер. – Спроси его, что с Лукой.

Мэллори взглянул на янки, ничего не ответив, потом передумал и перевел вопрос Панаису. Выслушал сбивчивый ответ грека. Тому, видно, трудно было говорить, губы складывались в горькую прямую линию. Увидев, как поникли плечи новозеландца, Миллер нетерпеливо спросил:

– Так в чем дело, шеф? С Лукой что-то произошло?

– Да, – обронил Мэллори. – Дойдя до переулка, они наткнулись на немецкий патруль. Лука хотел отвлечь немцев, и пулеметчик попал ему в грудь. Андреа прикончил пулеметчика и унес на себе Луку. Панаис говорит, тот наверняка умрет.

Глава 14

В среду вечером, 19:15–20:00

Пройдя без приключений через город, все трое направились кратчайшим путем к замку Вигос, стараясь держаться подальше от шоссе. Пошел дождь, превратившийся в ливень. Хлюпала под ногами грязь. Изредка попадались пашни, пройти по ним было невозможно. Лишь с большим трудом перебрались они через одно из таких полей и уже видели смутные очертания цитадели. До нее была всего-то миля, так что Лука поднапутал.

Группа проходила мимо какой-то заброшенной халупы, обмазанной глиной. Неожиданно раздался голос Миллера – впервые с тех пор, как трое покинули городскую площадь.

– Хана мне, шеф. – Голова Дасти упала на грудь, дышал он с усилием. – Каюк старому Миллеру, ноги совсем не держат. Может, зайдем в эту халупу, передохнем, а, шеф?

Мэллори удивленно взглянул на янки. Хотя и у него самого ноги отваливались, кивнул неохотно. Дасти не из тех, кто станет придуриваться.

– Хорошо, Дасти. Минута-другая отдыха будет кстати.

Переведя свои слова Панаису, он первым вошел в халупу, за ним с сетованиями тащился янки. Старость, дескать, не радость. На ощупь добравшись до неизменного топчана, новозеландец устало сел и закурил. Миллер зачем-то трогал землебитные стены, ощупывая их ладонями.

– А ты чего не садишься? – удивленно спросил Мэллори. – Разве мы не за тем зашли сюда, чтоб сделать перекур?

– Нет, шеф, не за тем, – растягивая слоги, ответил Дасти. – Дешевый трюк, чтоб заманить вас сюда. Хочу показать несколько вещественных доказательств.

– Какие еще к бесу доказательства? Что ты мелешь?

– Попрошу выслушать меня, капитан Мэллори, – сухо произнес янки. – Ваше время я трачу не зря, могу поручиться.

– Ну хорошо, – ответил озадаченно Мэллори, хотя его доверие к янки ничуть не поколебалось. – Делай как знаешь. Только не тяни резину.

– Благодарю вас, командир. – Официальный тон трудно давался Миллеру. – Много времени мне не понадобится. Тут должна быть лампа или свечка. Ты же сам говорил, островитяне всегда оставляют огонь, даже если не живут в доме.

– Этот обычай уже сослужил нам службу.

Заглянув под топчан, Мэллори включил фонарь и выпрямился: там лежали две или три свечи.

– Нужен свет, шеф. Окон здесь нет. Я проверил.

– Зажги пока одну свечу, а я выйду и погляжу, не просвечивает ли в щели, – ответил капитан, недоумевая, зачем все это Миллеру надо.

Он догадывался: янки не хочет, чтобы он задавал вопросы. Правда, спокойная уверенность Дасти делала излишним неуместное любопытство. Меньше чем через минуту Мэллори вернулся.

– Снаружи ничего не видно, – сообщил он.

– Вот и лады. Спасибо, шеф.

Миллер зажег вторую свечу. Сбросив с плеч рюкзак, положил его на топчан, постоял рядом. Взглянув на часы, потом на Миллера, Мэллори напомнил:

– Ты хотел показать какие-то там вещественные доказательства.

– Было дело. Я толковал насчет трех вещественных доказательств. – Порывшись в рюкзаке, янки вынул черную коробочку чуть поменьше спичечной. – Вещдок номер один.

– Что это? – Мэллори удивленно поглядел на нее.

– Взрыватель с часовым механизмом. – Миллер стал отвинчивать заднюю крышку. – Не люблю работать с этими хреновинами. Чувствуешь себя этаким революционером, закутанным в плащ, с усищами, как у Луки, в руках бомба с дымящимся фитилем. Но фитиль – штука надежная. – Сняв крышку, Дасти посветил фонарем. – А вот этот взрыватель ни к черту не годится. Выведен из строя, – добавил он негромко. – Часовой механизм исправен, а контактный рычаг отогнут назад. Механизм будет тикать хоть до второго пришествия, но от него даже шутиха не загорится.

– Какого черта…

– Вещдок номер два, – продолжил Миллер, словно не слыша капитана. Открыв коробку с детонаторами, бережно извлек капсюль из фетрового гнезда, выложенного ватой, и поднес его к самым глазам. Потом поглядел на Мэллори. – Гремучая ртуть, шеф. Всего семьдесят семь гран, но пальцы оторвет напрочь. И притом страшно чувствительное устройство. Легкий щелчок – и взорвется.

Янки разжал пальцы, и капсюль упал на пол. Инстинктивно зажмурясь, Мэллори отпрянул, когда американец изо всей силы топнул по капсюлю тяжелым каблуком. Однако взрыва не последовало.

– Тоже ни к черту не годится, верно, шеф? Ставлю сто против одного, что и остальные не лучше.

Он извлек из кармана пачку сигарет, закурил, посмотрел, как вьется дымок у пламени свечи, и затем убрал пачку в карман.

– Ты хотел еще что-то показать мне, – негромко заметил Мэллори.

– Да, я хотел показать тебе и еще кое-что. – Голос Дасти прозвучал ласково, но по спине у Мэллори пробежал холодок. – Я хотел тебе показать шпиона, предателя, самого злобного, хитрозадого и двуличного убийцу и мерзавца, какого только видел свет. – Достав из кармана пистолет с глушителем, янки крепко сжимал его в руке, целясь Панаису прямо в сердце. Он продолжил еще спокойнее, чем до этого: – Иуда Искариот в подметки не годится нашему приятелю. Снимай куртку, Панаис.

– Какого черта? Спятил ты, что ли? – В голосе капитана прозвучали раздражение и растерянность. Новозеландец шагнул было к нему, но наткнулся на крепкую, точно из железа, руку Миллера. – Что за чушь ты несешь, черт тебя побери? Он и английского-то не знает!

– А может, все-таки знает? Почему ж он пулей выскочил из пещеры, когда Кейси сказал, что ему послышались какие-то звуки? Почему он первый драпанул из рощи? Ты же отдавал распоряжения по-английски! Сними-ка куртку, Иуда, а то руку прострелю! Даю две секунды.

Мэллори хотел было, схватив янки за плечи, повалить его наземь, но тут увидел лицо Панаиса: зубы оскалены, в угольных глазах смертельная ненависть – того и гляди убьет. Столько злобы на лице человека Мэллори не видел еще ни у кого. В следующее мгновение ненависть сменилась выражением боли и изумления, когда пуля тридцать второго калибра впилась чуть пониже плеча предателя.

– Через две секунды вторую руку прострелю, – деревянным голосом сказал Миллер.

Но Панаис уже срывал с себя куртку, не спуская с Миллера глаз, враз потемневших от звериной ненависти. Увидев этот взгляд, Мэллори поежился и посмотрел на Миллера. Бесстрастность – вот что было написано на лице американца. Бесстрастность. Мэллори снова почувствовал озноб, сам не зная почему.

– Повернись.

Пистолет не дрогнул в руках янки. Панаис медленно повернулся. Миллер шагнул вперед, ухватился за воротник его черной рубахи и рывком сорвал ее.

– Кто бы мог подумать? – протянул Миллер. – Вот чудеса! Помнишь, шеф, Лука нам рассказывал, будто этого типа публично пороли немцы на Крите? Пороли до тех пор, пока не обнажились ребра. И спина, дескать, превратилась в сплошную рану.

Взглянув на спину грека, капитан промолчал. Он был в растерянности. Все прежние его представления о Панаисе рассыпались словно карточный домик. На смуглой гладкой коже грека он не увидел ни царапины, ни даже пятнышка.

– Заживает, как на собаке! – съязвил Миллер. – Только такой олух, как я, у которого мозги набекрень, мог додуматься, что этот достойный патриот был немецким агентом на Крите, членом «пятой колонны». Когда он стал немцам не нужен, его доставили ночью на катере на остров Наварон. Как же, пороли его! На тузике добрался до острова, как бы не так! Врет он как сивый мерин. – Презрительно скривив рот, Миллер спросил: – Хотел бы я знать, сколько сребреников он получил на Крите, пока его не раскусили?

– Черт побери, старик! Нельзя же убивать человека только потому, что он где-то поднаврал! – возразил капитан. Странное дело, он не испытывал той убежденности, которая слышалась в его голосе. – Сколько бы у нас осталось союзников, если б…

– Так тебе мало доказательств? – Миллер взмахнул пистолетом. – Заверни-ка левую штанину, Искариот. Даю еще две секунды.

Панаис тотчас повиновался. Черные, полные ненависти глаза не отрывались от Миллера. Грек засучил штанину до колена.

– Повыше!.. Вот так, мой дружочек, – подбодрил его Миллер. – А теперь сними повязку. – Помолчав, Миллер сокрушенно покачал головой. – Какая страшная рана, шеф! Просто ужас!

– Кажется, теперь я понимаю, что к чему, – задумчиво произнес Мэллори, не увидев на смуглой мускулистой ноге ни царапины. – Но почему ты считаешь его предателем?

– Да потому! Есть по крайней мере четыре причины подозревать его. Молодчик этот – гад ползучий. Ни одна порядочная змея не подползла бы к нему и на милю. Хитрый, мерзавец! Прикинулся раненым, чтоб спрятаться в пещере у Чертова пятачка, когда мы вчетвером отбивались возле рощи от егерей.

– Почему? Боялся, что его ранят?

– Черта с два. Этот гад ничего не боится. Спрятался, чтобы оставить записку. Да и потом, притворясь, будто бинтует ногу, оставил записку где-нибудь на видном месте. В ней, наверное, сообщил, что мы выйдем из пещеры в таком-то и таком-то месте. Вдобавок он попросил фрицев выслать нам навстречу соответствующую делегацию. Вот они ее и выслали. Помнишь? Это их машину мы угнали, чтоб добраться до города… Вот когда я впервые стал приглядываться к нашему приятелю: после того, как он отстал от нас, но вскоре догнал. Слишком уж быстро для человека с раненой ногой. Но окончательно я убедился, кто он таков, только сегодня вечером, когда открыл ранец…

– Ты назвал только две причины, – напомнил Мэллори.

– Дойдем и до остальных. Вот третья. Он должен был отстать, как только покажется впереди встречающая нас «делегация». Этот Искариот не собирался отбросить копыта прежде, чем получит свои сребреники. И четвертая причина: помнишь душещипательную сцену, когда он умолял оставить его в пещере, по которой мы выходили? Думаешь, он собирался пожертвовать своей шкурой ради нас?

– Хочешь сказать, он собирался показать немцам дорогу?

– Ну да, нас заложить. Но не вышло, вот он и расстроился. Я еще не совсем был уверен, что он шкура, хотя и сильно подозревал. Не знал, что он еще выкинет, потому и врезал ему как следует, когда мы чуть не напоролись на дозор, который поднимался по склону.

– Ясно, – проронил Мэллори. – Вот теперь ясно. – Он в упор взглянул на капрала. – Надо было предупредить меня. Чего же ты…

– Я хотел, но не было возможности, шеф. Этот малый все время крутился рядом. С полчаса назад, когда началась стрельба, я совсем было собрался сообщить, что и как…

Мэллори понимающе кивнул.

– Но как ты его раскусил, Дасти?

– Дело в можжевельнике, – объяснил Миллер. – Помнишь, Турциг сказал, что нас выдал запах можжевельника?

– Но ведь так оно и было. Мы жгли можжевельник.

– Верно. Но обер-лейтенант сказал, что учуял запах, находясь на горе Костос. А весь день напролет ветер дул со стороны Костоса.

– Господи, – прошептал Мэллори. – Ну конечно! И как я запамятовал?

– Но фриц точно знал, где мы находимся. С чего бы это? Что он, ясновидящий? Черта с два. Ему настучал этот наш приятель. Помнишь, я сказал, что он разговаривал со своими корешами в Маргарите, когда мы отправились туда за провизией? – Миллер с отвращением сплюнул. – Этот гад меня за нос водил. Кореша! Они и в самом деле были его приятели, только немецкие! И харч, который он будто бы спер с кухни коменданта, в самом деле был оттуда. Пришел, наверное, прямо на кухню и попросил жратвы. А старый Шкода дал ему еще и собственный чемодан, чтобы ее туда запихать!

– Но немец, которого он прикончил, возвращаясь в деревню? Уверен, это он его и зарезал.

– Панаис его действительно пришил! – В голосе Миллера прозвучала усталая уверенность. – Что значит лишний труп для нашего приятеля?! Небось наткнулся на этого беднягу в темноте, вот и пришлось его замочить. Надо было держать фасон. Ведь рядом Лука. Нельзя же, чтобы Лука его заподозрил. В случае чего он мог свалить все на Луку. Ведь в нем нет ничего человеческого… Помнишь, как его впихнули в комнату Шкоды вместе с Лукой? Как у него кровища текла из раны в голове?

Мэллори кивнул.

– Так то был томатный соус. Видно, тоже из кухни коменданта, – в сердцах сказал Миллер. – Если бы Шкоде не удалось ничего добиться другими способами, у него все равно оставался шанс. Вот этот самый предатель. Не понимаю, почему он не спросил у Луки, где взрывчатка.

– Видно, не знал, что Луке об этом известно.

– Может, так оно и есть. Зато он знал, как пользоваться зеркалом. Должно быть, с помощью азбуки Морзе связался с гарнизоном и сообщил наше местонахождение. Не иначе, шеф! А нынче утром залез ко мне в рюкзак, выбросил бикфордов шнур, испортил часовой механизм и детонаторы. Как ему руки не оторвало, когда он возился с этими игрушками, и где он научился своему ремеслу?

– На Крите, – убежденно сказал Мэллори. – Немцы обучили. В их глазах шпион, которого нельзя использовать и как диверсанта, гроша ломаного не стоит.

– А они его ценили, – тихо сказал Миллер. – Еще как! Фрицам будет недоставать своего милого дружка. Этот Искариот был хитер.

– Да, был. Но сегодня вечером вышла осечка. Не сообразил, что кто-то из нас сможет его обязательно заподозрить…

– Возможно, он и сообразил, – прервал капитана Миллер. – Но просчитался. Думаю, Лука не ранен. И еще я думаю, что этот молодчик уговорил Луку и остался вместо него. Ведь Лука его всегда побаивался. Потом он сходил к своим приятелям, которые дежурят у ворот крепости, и велел им направить многочисленный отряд в замок Вигос. Но сперва пострелять для отвода глаз. Он умеет пустить пыль в глаза, наш преданный друг. Потом он пересек площадь, забрался на крышу и стал ждать удобного момента, чтобы подать сигнал своим приятелям, как только мы войдем в дом через черный ход. Но Лука забыл предупредить его, что мы должны встретиться на крыше, а не внутри дома. Этот приятель сидит на крыше и смотрит во все глаза, поджидая нас. Ставлю десять против одного, что у него в кармане фонарь.

Взяв куртку Панаиса, капитан поспешно обыскал карманы.

– Так оно и есть.

– Ну вот, видишь. – Миллер зажег сигарету, наблюдая, как горит спичка, едва не обжигая ему пальцы, потом уставился на Панаиса. – Ну и что ты ощущаешь, Панаис, зная, что умрешь? Теперь ты представляешь, каково было всем тем беднягам, которых ты погубил. И парням на Крите, и воздушным и морским десантникам, которые погибли только потому, что считали тебя за своего. Как ты себя чувствуешь, Панаис?

Панаис ничего не ответил. Зажимая левой рукой рану, он безуспешно пытался остановить кровь. Он неотрывно смотрел на янки мрачным взглядом, по-волчьи скаля зубы, с ожесточенным лицом. Страха в нем не было и следа. Мэллори напрягся, готовый дать отпор предателю, если тот предпримет последнюю отчаянную попытку постоять за себя. Ведь Панаис обязательно предпримет такую попытку. Но когда капитан взглянул на Миллера, то понял, что ничего такого не произойдет. В облике американца было что-то неизбежное и неумолимое: каменная неподвижность руки с пистолетом и взгляда исключала даже мысль о такой попытке, а не то что ее возможность.

– Подсудимому нечего сказать в свою защиту, – прозвучал усталый голос Миллера. – Наверное, сказать кое-что должен я сам. Мне надо бы толкнуть речугу и втолковать всем, что сейчас я и судья, и суд присяжных, и палач… Только мы это опустим. Что толку разговаривать с покойником… Может, в том, что произошло, и нет твоей вины, Панаис. Может, и была на то причина. Один бог знает. А я не знаю и знать не хочу! Слишком много людей погибло из-за тебя. Я убью тебя, Панаис. Убью сию же минуту. – Бросив окурок на пол, янки прижал его ботинком. – Так ты ничего не хочешь сказать?

Предателю незачем было говорить. Злоба и ненависть в черных глазах сказали все. Миллер кивнул, поняв его состояние. Точно нацелясь, дважды выстрелил в сердце Панаису. Задув свечи, он повернулся спиной и был уже на полпути к двери, когда труп предателя глухо ударился об пол.

– Пожалуй, у меня ничего не выйдет, Андреа! – в отчаянии произнес Лука, устало откинувшись к стене. – Ты уж прости. Узлы слишком туго затянуты.

– Да ладно. – Андреа перевернулся и сел, силясь ослабить путы на ногах и запястьях. – Хитрые эти немцы. Мокрые веревки не развяжешь, разве только разрежешь.

А между тем минуты две назад он сумел добраться до веревок на запястьях Луки и развязал их, дернув несколько раз за них своими стальными пальцами.

– Придумаем что-нибудь другое.

Андреа поглядел в противоположный конец комнаты, освещенной керосиновой лампой, которая стояла возле забранной решеткой двери. В тусклом ее свете можно было разглядеть Кейси Брауна. Точно каплун, он был опутан веревкой, пропущенной через крюк в потолке. Андреа невесело улыбнулся. Снова в плену. И снова их схватили так же просто и неожиданно, не дав возможности сопротивляться. Ни один из троих не подозревал о засаде. Их схватили в верхней комнате замка через какие-то несколько секунд после окончания сеанса связи с Каиром. Патруль точно знал, где их искать. Офицер злорадно сообщил им, что песенка их спета, поведал и о том, какую роль сыграл Панаис. Теперь стало понятно, почему их застали врасплох. Начальник патруля дал понять, что и Миллеру с капитаном не избежать ловушки. Но Андреа и мысли не допускал, что положение их безнадежно…

Взгляд его шарил по комнате. От его внимания не ускользнула ни одна деталь на каменных стенах и полу: ни крючья, ни вентиляционные колодцы, ни тяжелая зарешеченная дверь. Всякий, попав в это помещение, решил бы, что это темница, камера для пыток. Но Андреа доводилось бывать в подобных сооружениях. Дом называли замком, но на самом деле это башня, окруженная комнатами помещичьего дома. Давно отправившиеся к праотцам знатные франки, построившие дом, жили в достатке. Никакая это не камера, а просто кладовка, где с крюков свешивались мясо и дичь. Оттого-то они отлично обходились без окон и естественного освещения…

Освещение! Андреа уставился на чадящую масляную лампу сузившимися глазами.

– Лука, – тихо произнес он.

Маленький грек обернулся.

– Сможешь дотянуться до лампы?

– Наверное, смогу.

– Сними стекло, – прошептал Андреа, – оберни тряпкой: оно горячее. Осторожно раздави об пол. Стекло толстое. Осколками разрежешь мои веревки за минуту-две.

Целый миг Лука глядел на него растерянно, затем кивнул. На связанных ногах зашаркал к лампе, протянул было руку к стеклу, но тотчас отдернул ее: всего в нескольких футах от него раздался резкий лязг металла. Лука вскинул голову.

Протяни Лука руку – он дотронулся бы до ствола винтовки системы «Маузер», который угрожающе торчал между прутьями дверной решетки. Часовой опять застучал стволом о прутья и что-то крикнул.

– Не надо, Лука, – тихо сказал Андреа спокойным, без тени разочарования голосом. – Ступай обратно. Наш друг не очень-то тобой доволен.

Лука послушно вернулся на прежнее место и снова услышал гортанный голос, на этот раз чем-то встревоженный. Лязгнуло железо – часовой вытащил винтовку из дверной решетки, и сапоги его торопливо зацокали по каменным плитам коридора.

– Что это стряслось с малышом? – прозвучал, как обычно, невеселый и усталый голос Кейси Брауна. – Он вроде чем-то расстроен?

– Еще бы ему не расстраиваться! – улыбнулся Андреа. – Увидел, что руки у Луки не связаны.

– Так почему же он снова его не связал?

– Может, он и туго соображает, но совсем не такой лопух, – пояснил Андреа. – Побоялся попасть в ловушку и поэтому побежал за подмогой.

Почти тотчас же они услышали глухой стук, словно где-то хлопнули дверью, затем грохот сапог. Наконец зазвенели связкой ключей, заскрежетал и щелкнул дверной замок, завизжали ржавые петли, и в помещение, стуча сапогами, вошли два солдата. Видны были их винтовки, взятые на изготовку. Некоторое время они не двигались, привыкая к полумраку камеры. Тот, что стоял ближе к двери, проговорил:

– Куда это годится, шеф! Стоило их оставить на минуту без присмотра, как они тут же и вляпались! Вся шайка-лейка связана, словно Гарри Гудини[8] перед очередным представлением.

Трое узников, ошеломленно уставившись на солдат, приподнялись. Первым пришел в себя Браун.

– Давно бы так, – произнес он. – Мы уж думали, что вы к нам так и не заглянете.

– Он хочет сказать, что мы уже не надеялись больше с вами увидеться, – спокойно пояснил Андреа. – Я тоже. А вы тут как тут, целые и невредимые.

– Да, – кивнул Мэллори. – А все благодаря Дасти и его подозрительности. Мы уши развесили, а вот он приглядывался к Панаису.

– А где он? – поинтересовался Лука.

– Панаис-то? – Янки неопределенно махнул рукой. – Мы его оставили. Беда, можно сказать, с ним приключилась.

Стоя возле Брауна, янки старательно пилил веревки, стянувшие раненую ногу радиста, и при этом насвистывал. Капитан тоже был при деле: освобождал от пут Андреа, сообщив ему в нескольких словах о том, что с ними произошло, а взамен услышал столь же сжатый рассказ о событиях в крепостной башне. Поднявшись на ноги, Андреа принялся растирать занемевшие руки. Взглянув на Мэллори, грек произнес:

– Надоел мне этот свистун, капитан. Свистит фальшиво и, главное, слишком громко. Часовые услышат…

– Не переживай за них, – сурово сказал Мэллори. – Они никак не ожидали снова встретиться с нами. Бдительность утратили. – Взглянув на Брауна, ковылявшего по комнате, спросил: – Как нога, Кейси?

– В порядке, сэр, – обронил Браун небрежно. – Я выходил на связь с Каиром. Докладываю…

– С докладом придется повременить, Кейси. Нужно живо сматываться отсюда. Ты здоров, Лука?

– Я убит горем, майор Мэллори. Ведь он мой соотечественник, друг, которому я доверял…

– С этим тоже придется повременить. Двинулись.

– Слишком уж ты спешишь, – возразил Андреа.

Группа вышла в коридор, перешагнув через часового, бесформенной грудой валявшегося на каменных плитах.

– Хотя если все они в таком же состоянии, как и этот…

– На этот счет можешь не беспокоиться, – оборвал его Мэллори. – Другое дело – солдаты в городе. Они, должно быть, знают, что Панаис удрал или мы его прикончили. В любом случае они наверняка сообразят, что мы непременно бросимся сюда. Они, верно, уже на полпути к замку, а уж если придут… – Он умолк, заметив вдребезги разбитую взрывную машинку и рацию, валявшиеся в углу. – Постарались, ничего не скажешь! – расстроился капитан.

– Ну и слава богу, – возразил Миллер. – Тащить меньше. Посмотрел бы, во что превратилась моя спина от этой чертовой машинки!

– Сэр! – схватил капитана за руку Браун, обычно такой сдержанный. Мэллори умолк и изумленно взглянул на радиста. – Сэр, это очень важно. Вы должны выслушать рапорт.

Его жест и чрезвычайно серьезный тон подействовали на Мэллори. Он с улыбкой повернулся к Брауну.

– Хорошо, Кейси, докладывайте, – проронил он. – Хуже того, что с нами произошло, ничего уже не может быть.

– Может, сэр. – В голосе Кейси прозвучали усталость и такая тоска, что каменный этот склеп показался Мэллори еще холоднее. – Очень опасаюсь, что так. Сегодня вечером я связался с Каиром. Слышимость была отличная. Сам Дженсен был у передатчика. Он прямо-таки рвал и метал. Целые сутки ждал, когда мы выйдем на связь. Спросил, как у нас дела. Я сообщил, что в крепость вы еще не проникли, но рассчитываете попасть в артиллерийский погреб примерно через час-другой.

– Продолжайте.

– Дженсен ответил, что это самое лучшее известие, которое он когда-либо слышал. И добавил, что его дезинформировали, что ударная флотилия немецкого десанта не стала двигаться через Киклады и направилась на исходные позиции прямиком под прикрытием такого количества торпедных катеров и авиации, каких в Средиземном не видывали. Удар по Керосу планируется нанести перед самым рассветом завтрашнего дня. Каперанг добавил, что наши эсминцы весь день были наготове, в сумерках переместились севернее, рассчитывая получить от него соответствующую информацию. Тогда командиры кораблей решат, смогут ли пройти Майдосским проливом. Я сказал, что дело может сорваться. Дженсен возразил, что такого быть не должно, если Мэллори и Миллер в крепости. Кроме того, он добавил, что не вправе рисковать жизнью тысячи двухсот человек, находящихся на Керосе, что срыва эвакуации допустить нельзя.

Браун угрюмо потупился. Никто не произнес ни слова.

– Дальше, – едва слышно произнес бледный Мэллори.

– Это все, что он сказал, сэр. Эсминцы войдут в Майдосский пролив в полночь. – Взглянув на светящиеся часы, Кейси проговорил: – Осталось четыре часа.

– О господи! В полночь! – Потрясенный известием, Мэллори уставился в одну точку. Руки сжались в кулаки, суставы пальцев побелели. – Сегодня в полночь. Господи, помоги им! Помоги им всем, Господи!

Глава 15

В среду вечером, 20:00–21:15

Часы показывали половину девятого. До комендантского часа ровно тридцать минут. Мэллори распластался на крыше, прижался к низенькой подпорной стенке, почти касавшейся кладки крепостной стены, и беззвучно выругался. Появись хоть один немец и освети фонарем верх стены, в метре ниже которого шли мостки, – и всем конец! Часовой не мог бы не заметить их с Дасти Миллером, который притаился сзади, вцепившись в тяжелый аккумулятор, снятый с грузовика. Пожалуй, надо было остаться с остальными участниками группы на крыше второго от крепости дома. Кейси вязал на веревке узлы на некотором расстоянии друг от друга, другой приплеснивал согнутый из куска проволоки крючок к бамбуковому шесту, выдернутому из забора неподалеку от города. За ним они спрятались, когда в сторону замка Вигос промчались три грузовика.

Восемь тридцать две. Какого там черта копается Андреа? Но в следующее мгновение Мэллори устыдился своего раздражения. Понапрасну Андреа и секунды не потеряет. Быстрота нужна, но спешка опасна. Вряд ли в крепости остались офицеры. Судя по всему, половина немецкого гарнизона прочесывает город и местность в районе Вигоса. Но если хоть один офицер остался, то стоит ему крикнуть – и они пропали.

Мэллори посмотрел на ожог на тыльной стороне ладони. Все, что он этой ночью сделал для группы, – это сжег грузовик. Остальное – заслуга Миллера и Андреа. Именно Андреа настоял на том, чтобы занять единственный пустующий дом среди других, в которых расквартированы немецкие офицеры, – только это можно было предпринять в их положении. А Миллер, оставшись без химических детонаторов, бикфордова шнура, взрывной машинки и иных источников энергии, вдруг заявил, что ему необходим аккумулятор. И опять-таки именно Андреа, заслышав вдалеке рев грузовика, успел откатить на середину дороги к замку тяжелые камни бордюра, вынудив солдат оставить грузовик у ворот и топать к замку на своих двоих. Напасть на водителя и его напарника и оглушить обоих было делом нескольких секунд. Чуть больше, чем понадобилось Миллеру на то, чтобы снять клеммы с тяжелого аккумулятора, отыскать под кузовом канистру и облить бензином мотор, кабину и кузов, которые тотчас исчезли в ревущем огненном вихре. Лука был прав: жечь грузовики – опасное занятие; ожог на руке оказался очень болезненным. Зато и зрелище великолепное. Но вот досада: этот гигантский факел раньше времени выдал немцам тот факт, что диверсионной группы в замке нет. Однако сжечь грузовик было необходимо, хотя немцы и могли сообразить, какова действительная цель нападения на грузовик.

Миллер потянул капитана за ногу. Тот вздрогнул и обернулся. Американец показывал куда-то за его спину. Оглянувшись, Мэллори увидел Андреа, махавшего рукой из люка в дальнем углу крыши. Гигант-грек, как всегда, крался бесшумно, как кошка. Мэллори и не заметил, как тот появился. Раздосадованный собственной рассеянностью, Мэллори забрал у Миллера аккумулятор, вполголоса велел позвать остальных и, стараясь производить как можно меньше шума, стал передвигаться по крыше. Ему показалось, что батарея весит не меньше тонны, но, легко подхватив ее, Андреа перенес аккумулятор через край люка, словно пушинку, и, сунув его под мышку, спустился по лестнице в тесную прихожую.

Вот уже Андреа на балконе, нависшем на высоте тридцати метров над темной водой гавани. Шедший следом Мэллори тронул плечо грека после того, как тот осторожно опустил аккумулятор на пол.

– Никаких осложнений? – вполголоса спросил капитан.

– Никаких, Кит. – Андреа выпрямился. – Дом пуст. Я так удивился, что дважды осмотрел его. На всякий случай.

– Вот и отлично! Весь гарнизон, видно, с ног сбился, разыскивая нас. Интересно, что-то сказали бы фрицы, если сообщить им, что мы находимся под самым их носом?

– Ни за что не поверили бы, – не колеблясь, ответил Андреа. – Им и в голову не придет искать нас здесь.

– Очень бы хотелось, чтобы ты оказался прав! – вырвалось у новозеландца.

Подойдя к узорчатым перилам, он глянул вниз, в разверзающуюся под ногами бездну, и поежился. Если упадешь, то падать устанешь. Ко всему, очень холодно: дождь хлещет как из ведра, пронизывает до костей… Отступив на шаг, Мэллори потряс руками перила.

– Как думаешь, перила надежны? – негромко спросил он у Андреа.

– Не знаю, Кит. Представления не имею, – пожал тот плечами. – Надеюсь, что да.

– Надеюсь, что да, – эхом отозвался Мэллори. – Да дело и не в этом. Иначе и быть не должно.

Он перегнулся через перила и, повернув голову, посмотрел вверх и направо. Сквозь серую пелену дождя с трудом можно было различить темные очертания устья пещеры, где спрятаны два чудовищной величины орудия. До пещеры, расположенной самое малое метрах в девяти выше балкона, по прямой метров двенадцать. Чтобы добраться до пещеры, надо вскарабкаться по отвесной скале – это все равно что добираться до луны.

Услышав, как, прихрамывая, идет по балкону Браун, капитан оглянулся.

– Идите к фасаду, Кейси, и оставайтесь там. Подежурьте у окна. Парадный вход не запирайте. Впускайте всех, кто придет.

– Бить дубиной, ножом, не стрелять, – буркнул Браун. – Я правильно понял, сэр?

– Правильно, Кейси.

– Хоть на это гожусь, – угрюмо проговорил шотландец и поковылял к двери.

– На моих без двадцати трех, – повернулся Мэллори к греку.

– На моих тоже, – ответил Андреа. – Без двадцати трех девять.

– Желаю удачи, – промолвил капитан. С улыбкой посмотрел на Миллера. – Пошли, Дасти. Представление начинается.

Пять минут спустя Мэллори и Дасти сидели в таверне, выходившей на южную сторону площади. Несмотря на ярко-голубой цвет, в который владелец выкрасил стены, столы, стулья и полки (кстати, на островах издавна заведено красить в голубой и красный цвета питейные заведения, а в зеленый – кондитерские), таверна, где царил полумрак, производила такое же тягостное впечатление, как и мрачные взоры суровых усачей – героев войны за независимость, глядевших на гостей с выцветших литографий, развешанных по стенам. Портреты эти перемежались с яркими плакатами, рекламирующими пиво, – впечатление ошеломительное. Слава богу, что у кабатчика, кроме двух чадящих ламп, нет более яркого освещения. Что за кошмар представляла бы тогда эта таверна!

Новым посетителям полумрак был на руку. Темная одежда, украшенные шитьем куртки, кушаки и сапоги, черные фески ничем не выделяли их среди завсегдатаев – тех было человек восемь. Наряд капитана и Миллера не привлек внимания владельца заведения, вряд ли знавшего в лицо всех жителей городка с населением в пять тысяч. Но даже если кабатчик и заподозрил что-то неладное, то он, по словам Луки грек-патриот, не подал и виду, поскольку в таверне сидели четыре немца. Те расположились за столиком у самой стойки. Полумрак устраивал новозеландца вовсе не потому, что они с Дасти опасались немцев, которых Лука презрительно назвал сборищем старых баб. Мэллори знал, что это штабные писари, которые приходят в таверну каждый вечер.

Закурив вонючую сигарету местного производства, Дасти скорчил гримасу:

– Ну и дух стоит в этом кабаке, шеф. Хоть топор вешай.

– Так потуши сигарету, – посоветовал Мэллори.

– Ты не поверишь, но запах, который я чую, много хуже сигаретного дыма.

– Гашиш, – лаконично ответил капитан. – Бич здешних портов. – Кивнув в темный угол, он продолжил: – Вон те ребята каждый день приходят сюда нюхать эту дрянь. Иной цели в жизни у них и нет.

– И по сему случаю подняли такой шум? – сварливо произнес янки. – Послушал бы их Тосканини!

Сидевшая в углу компания окружила молодого человека, игравшего на бузуке – похожем на мандолину инструменте с длинным грифом. Слышались тоскливые, за душу хватающие звуки рембетик – излюбленных песен курильщиков гашиша, выходцев из Пирея. В песнях была своя прелесть, свое обаяние, но сейчас они раздражали Мэллори. Чтобы оценить их по достоинству, нужно особое, лирическое настроение, а капитан был в эту минуту взвинчен до предела.

– Действительно, песня навевает уныние, – согласился новозеландец. – Зато мы имеем возможность спокойно разговаривать. Что бы мы стали делать, вздумай эти парни разойтись по домам?

– Ну и убирались бы ко всем чертям, – угрюмо проговорил Дасти. – Лучше сам буду помалкивать.

Миллер рассеянно тыкал вилкой в мезе – ассорти из олив, печенки, сыра и яблок. Как истинный янки, приверженец виски, он не одобрял привычку греков закусывать во время выпивки. Раздавив сигарету о крышку стола, Миллер поднял глаза на капитана:

– Сколько можно тут торчать, командир?

Посмотрев на товарища, Мэллори отвел взгляд. Он понимал, каково капралу, поскольку и с ним творилось то же самое. Он был напряжен, взвинчен, каждый нерв натянут как струна. Ведь через несколько минут решится, нужны ли были все их усилия и лишения, погибнет или будет спасен гарнизон Кероса, напрасно или нет жил и умер Энди Стивенс. Снова взглянув на янки, Мэллори увидел его нервные руки, «гусиные лапки» у глаз, добела сжатые губы, выдающие волнение, и тотчас об этом забыл. Для предстоящего дела сухощавый сумрачный американец подходил, как никто другой, если не считать Андреа. «Лучший специалист по диверсионным операциям во всей Южной Европе» – вот так охарактеризовал Миллера каперанг Дженсен. Далеконько пришлось добираться до места работы Дасти – аж из самой Александрии. Но операция, которую предстоит выполнить этой ночью, по плечу одному лишь Миллеру.

– Через пятнадцать минут начнется комендантский час, – взглянул на циферблат новозеландец. – Сигнал дадут через двенадцать минут. В нашем распоряжении четыре минуты.

Американец молча кивнул. Снова наполнив стакан из стоящего на столе кувшина, закурил сигарету. Капитан увидел, как подергивается нервным тиком бровь на лице Дасти, и подумал, что и сам едва ли выглядит спокойнее. Что-то поделывает раненый Кейси? Сумеет ли он справиться со своей работой, пожалуй, самой ответственной? Ведь в критический момент, когда Браун поднимется на балкон, наружная дверь окажется без присмотра. Случись какой прокол, и тогда… Миллер странно посмотрел на капитана и криво улыбнулся. Должно получиться, не может не получиться. О том, что произойдет в случае неудачи, лучше не думать…

Любопытно, там ли, где им положено, находятся двое остальных. Должно быть, там, ведь участвующие в облаве солдаты давно оставили верхний город. Но обстоятельства могли измениться, случается всякое. Мэллори снова взглянул на часы. Стрелки словно застыли на месте. Он закурил напоследок еще одну сигарету, налил последний стакан вина, вполуха прислушиваясь к заунывному пению. Песня замерла на жалобной ноте, курильщики допили свои стаканы, и тут Мэллори поднялся на ноги.

– Всему свое время, и время всякой вещи под небом, – проговорил он вполголоса. – Начали.

Попрощавшись с кабатчиком, упругой походкой капитан направился к выходу. У самой двери остановился, принялся шарить по карманам, словно что-то потерял. Ветра не было, шел проливной дождь, струи воды отскакивали от булыжной мостовой. На улице ни души, с удовлетворением отметил капитан. Хмуря лоб, он резко повернулся и, выругавшись, направился к столу, за которым только что сидел. Руку он держал во внутреннем кармане куртки. Исподтишка взглянув на Миллера, заметил, что тот отодвигает стул, готовясь встать из-за стола. Перестав ощупывать карманы, новозеландец остановился примерно в метре от стола, за которым сидели немцы.

– Не двигаться! – произнес капитан по-немецки негромким, но твердым голосом. Особую весомость его словам придавал тяжелый флотский кольт 45-го калибра, который он сжимал правой рукой. – Нам терять нечего. Всякий, кто пошевелится, будет убит.

Несколько секунд солдаты сидели неподвижно, лишь глаза расширились в изумлении. Сидевший ближе всех к стойке немец моргнул, поведя плечами, но в то же мгновение из уст его вырвался крик боли: в руку ему угодила пуля 32-го калибра, выпущенная Миллером из пистолета с глушителем.

– Виноват, шеф, – произнес янки. – Может, у него пляска святого Витта, а я черт-те что подумал. – С любопытством посмотрев на искаженное лицо раненого, увидел, как из-под пальцев, зажавших рану, капает кровь. – Похоже, дело уже идет на поправку.

– Наверняка, – угрюмо сказал Мэллори. Повернувшись к кабатчику, высокому тощему верзиле с висячими, как у китайского мандарина, усами, он спросил его на местном наречии: – Они по-гречески понимают?

Кабатчик отрицательно покачал головой, с виду ничуть не удивленный появлением двух налетчиков.

– Куда им! – презрительно отозвался владелец таверны. – По-моему, немножко по-английски знают. А по-нашему ни в зуб ногой.

– Вот и хорошо. Я офицер английской разведслужбы. У вас не найдется местечка, куда их можно спрятать?

– Не надо этого делать! А то меня расстреляют! – взмолился кабатчик.

– Ни в коем случае. – Перегнувшись через стойку, Мэллори приставил к животу кабатчика дуло пистолета. Со стороны можно было подумать, что жизнь кабатчика действительно под угрозой. Подмигнув усатому греку, капитан произнес: – Я свяжу вас вместе с немцами. Хорошо?

– Хорошо. У конца стойки в полу есть лаз в погреб.

– Вот и лады. Я как бы невзначай наткнусь на него.

Изо всех сил ударив кабатчика, так что тот растянулся на полу, новозеландец оставил усача в покое и направился к певцам.

– Идите домой, ребята, – торопливо проговорил он. – С минуты на минуту начнется комендантский час. Ступайте через черный ход и зарубите себе на носу: вы ничего и никого не видели. Ясно?

– Ясно, – ответил грек, игравший на бузуке. Ткнув большим пальцем в сторону своих собутыльников, он усмехнулся: – Плохие люди, зато хорошие греки. Помочь не надо?

– Нет, нет! – энергично мотнул головой Мэллори. – Подумайте о своих семьях. Солдаты вас знают в лицо. Ведь вы тут завсегдатаи?

Музыкант кивнул.

– Тогда живо уходите. Но все равно спасибо.

Спустившись через минуту в тускло освещенный погреб, Миллер пнул ногой солдата, похожего на него самого комплекцией.

– А ну, раздевайся! – скомандовал он.

– Свинья английская! – огрызнулся немец.

– Только не английская, – возразил янки. – Даю тебе тридцать секунд, чтоб мундир и штаны снять.

Солдат злобно выругался, но пальцем о палец не ударил. Дасти вздохнул. Немец не робкого десятка, но уговаривать его некогда. Прицелясь, янки нажал на спусковой крючок. Послышался негромкий хлопок – и из левой ладони у немца вырвало кусок мякоти.

– Не портить же такую красивую форму, – объяснил Миллер. Он поднял пистолет и добавил, растягивая слоги: – Следующую пулю влеплю тебе в лоб. – В голосе янки не было и намека на нерешительность. – Тогда раздеть тебя, я думаю, особого труда не составит.

Но солдат, подвывая от боли в простреленной руке, уже стаскивал с себя форму.

Меньше чем через пять минут Мэллори, как и Дасти, облаченный в немецкий мундир, отперев дверь таверны, с опаской выглянул наружу. Дождь лил как из ведра, на улице – ни души. Подозвав жестом капрала, новозеландец запер дверь. Оба пошагали прямо посередине улицы, даже не пытаясь скрыть свое присутствие. Через полсотню метров оказались на городской площади, повернули направо, миновали южную сторону, свернули налево и двинулись вдоль восточной ее стороны, не замедляя шага у дома, где скрывались накануне. Краешком глаза они заметили, что, приоткрыв дверь, Лука протянул им руку, в которой держал два увесистых армейских ранца, набитых веревками, запалами, проводами и взрывчаткой. Пройдя еще несколько метров, капитан и янки внезапно остановились и, спрятавшись за двумя винными бочками, стоявшими перед цирюльней, закинули ранцы за плечи и стали наблюдать за двумя часовыми, укрывшимися под аркой крепостных ворот меньше чем в сотне метров от них.

Ждать, по существу, не пришлось – так четко были согласованы действия участников группы. Едва Мэллори успел затянуть поясной ремень немецкого ранца, как в центре города, ближе чем в трехстах метрах от них с Миллером, раздалось несколько взрывов, затем злобный стук пулемета и снова взрывы. То Андреа пустил в ход гранаты и самодельные бомбы.

Мэллори и янки от неожиданности так и присели: на вышке, установленной над воротами, вспыхнул белым огнем прожектор, осветив крепостную стену, каждое острие ограждения, каждый шип колючей проволоки. Оба переглянулись. Панаис не солгал: окажись кто-нибудь из них на ограде крепостной стены, он тотчас приклеился бы к ней, точно муха к липучке, и пулеметным огнем в мгновение ока был бы разорван в клочья.

Выждав с полминуты, Мэллори коснулся руки товарища и, вскочив, со всех ног кинулся через площадь, прижимая к себе длинный бамбуковый шест с крючком на конце. Следом за ним загрохотал сапогами янки. В считаные секунды они добежали до крепостных ворот, охраняемых встревоженными часовыми.

– Бегом к Лестничному сходу, – заорал Мэллори. – Эти проклятые диверсанты укрылись там в одном из домов! Нужны минометы. Скорей, приятель, чего ты копаешься, черт тебя побери!

– Но как быть с воротами? – засомневался один из часовых. – Покидать пост у ворот запрещено!

Немцу и в голову не пришло, что дело нечисто. Почти полная темнота, проливной дождь, солдат в немецкой форме, превосходно говорящий по-немецки, звуки недальнего боя – все это подтверждало слова незнакомца.

– Болван! – набросился на солдата Мэллори. – Dummkopf! Кому нужны твои ворота! Эти мерзавцы-англичане спрятались в одном из домов на Лестничном сходе. Их надо уничтожить! Живей, черт тебя побери! – подгонял часового новозеландец. – Если томми снова улизнут, нас всех отправят на Восточный фронт!

Мэллори хотел было, положив солдату руку на плечо, подтолкнуть его в нужном направлении. Но это оказалось излишним: оба немца уже скрылись за пеленой дождя в ночной темноте. Спустя несколько секунд капитан и янки проникли внутрь крепости.

При всей дисциплинированности и выучке егерей повсюду царили суета и неразбериха. Звучали команды, раздавались свистки, ревели моторы грузовиков, сновали взад-вперед фельдфебели, строя солдат или усаживая их в кузов машин. Мэллори и Дасти тоже пробежали раз-другой мимо автомобиля, расталкивая грузившихся в него немцев. Особой нужды спешить у Мэллори и капрала не было, но вид двух солдат, спокойно наблюдающих эту суматоху, мог бы вызвать подозрение. Пробегая мимо фонарей, оба опускали голову или отворачивались. Не привыкший к беготне, янки не переставая бранился.

Оставив справа два здания казарм, а слева электростанцию, прошли мимо артиллерийского пакгауза по правую руку и гаража – по левую. Дорога пошла в гору. Несмотря на темноту, Мэллори отлично ориентировался, запомнив, как «Отче наш», все, что рассказали ему мсье Влакос и Панаис.

– Что это, шеф? – Поймав Мэллори за рукав, Дасти показал на большое прямоугольное здание, видневшееся в темноте. – Гарнизонная «губа»?

– Резервуар для воды, – объяснил капитан. – По словам Панаиса, вмещает с полмиллиона галлонов воды. В случае нужды можно вмиг затопить артиллерийские погреба. Они как раз под ним. – Мэллори ткнул рукой в сторону приземистой железобетонной коробки, расположенной чуть поодаль. – Единственный вход в погреб. Всегда на замке и под охраной.

Приблизились к зданию, где квартировали офицеры. Квартира коменданта находилась на третьем этаже, выходя окнами к толстостенному сооружению из железобетона. То был командный пункт, откуда подавались нужные данные расчетам двух тяжелых орудий, спрятанных в скале. Нагнувшись, Мэллори взял ком грязи, провел по лицу, велев сделать то же самое и Дасти.

– Для маскировки, – объяснил он. – Прием несколько примитивный, но умнее ничего не придумать. Внутри освещение ярче, чем здесь.

Капитан взбежал по лестнице как угорелый и так ударился о шарнирные двери, что чуть не сорвал их с петель. Изумленно уставившись на вошедших, часовой, дежуривший у ящика с ключами, вскинул автомат, целясь в грудь Мэллори.

– Убери свою пушку, болван! – рявкнул Мэллори. – Где комендант? Да живее, идиот! Тут дело жизни или смерти.

– Herr… Herr Kommandant? – начал, запинаясь, часовой. – Он ушел. Все ушли. С минуту назад.

– Что? Все ушли? – впился взглядом в солдата новозеландец. – Ты сказал, все ушли? – вкрадчиво спросил он.

– Да. Я уверен…

Часовой замолчал, заметив взгляд капитана, направленный на какой-то предмет сзади него.

– А это кто такой, черт побери? – сердито спросил Мэллори.

Попавшись на удочку, солдат хотел было оглянуться, но в это мгновение, используя прием дзюдо, новозеландец ударил его чуть ниже левого уха ребром ладони. Не успел часовой упасть на пол, как Мэллори, разбив стекло, сгреб в карман все ключи – их было с дюжину. На то, чтобы вставить немцу кляп, связать руки и ноги и спрятать в кладовку, потребовалось еще секунд двадцать. И вот оба снова неслись, грохоча сапогами.

Оставалось еще одно препятствие. Последнее из трех. Мэллори не знал, сколько часовых охраняют вход в артиллерийский погреб, но в данный момент это его особо и не заботило. Да и Миллера, пожалуй, тоже. Предельное нервное напряжение неожиданно спало. В душе не осталось ни смутных тревог, ни сомнений. Хотя Мэллори ни за что бы в этом не признался, на подобные дела способны лишь такие, как они с Миллером.

Достав карманные фонари, включили их. Мощные лучи прыгали, освещая путь. Бежали мимо рядов зениток, ни от кого не прячась, размахивая руками. При виде двух человек, один из которых кричал что-то по-немецки товарищу, ни у кого не могло возникнуть даже тени подозрения, что это враги. Но внимательно присмотревшись, можно было заметить, что затемненный луч фонаря светит лишь под ноги бегущим.

Заметив, что от стены артпогреба отделились две тени, Мэллори попридержал шаг.

– То, что доктор прописал! – вполголоса проговорил капитан. – Их всего двое. По одному на нос. Подпусти поближе и бей первым. Только без шума. Крик, выстрел – и все пропало. Не вздумай лупить фонарем. В погребе света не будет, а чиркать спичку за спичкой надоест!

Переложив фонарь в левую руку, капитан взял тяжелый кольт за дуло. Остановившись в нескольких сантиметрах от выбежавших навстречу часовых, спросил, запыхавшись:

– У вас тут все в порядке? Посторонние не появлялись? Живей отвечай!

– Все в порядке, – ответил сбитый с толку, перепуганный солдат. – Скажи ради бога, что за сыр-бор разгорелся?

– Эти сволочи, английские диверсанты! – злобно выругался Мэллори. – Убили часовых и пробрались в крепость! Ты уверен, что никто сюда не проник? Пусти-ка, взгляну.

Отодвинув в сторону часового, осветил фонарем тяжелый висячий замок, потом выпрямился.

– Хорошо хоть, что тут они еще не побывали!

Повернувшись, капитан направил луч прямо в лицо немцу. Извинился, выключил фонарь и нанес удар рукояткой пониже уха. Отскочив вовремя, на всякий случай огрел рукояткой пистолета и второго часового. Один за другим раздались негромкие хлопки выстрелов.

– Какого ты черта палишь?

– Вот хитрованы, шеф! – пробормотал Миллер. – Те еще хитрованы. В тени спрятался третий часовой. Вот и пришлось его успокоить. – Держа наготове пистолет, Дасти наклонился над упавшим, затем выпрямился. – Похоже, успокоил его навсегда, шеф, – бесстрастно прозвучал голос американца.

– Свяжи остальных, – произнес Мэллори, занятый уже другим: он подбирал ключи к замку.

Третий ключ подошел, замок открылся, и тяжелая стальная дверь легко отворилась. Капитан напоследок оглянулся, но никого не увидел. Слышался рев мотора последнего грузовика, выезжавшего из крепостных ворот, вдалеке стучал пулемет.

Андреа старался вовсю. Только бы не переборщил и вовремя отступил… Повернувшись, Мэллори включил фонарь и шагнул внутрь. Дасти последует за ним, как только закончит свое дело.

Стальной трап вел ко дну пещеры. По обеим сторонам лестницы шахты подъемника. Даже клетью не защищены. Посередине блестят смазанные солидолом стальные тросы и отполированные металлические бегунки по краям рамы. Бегунки направляют подпружиненные колеса подъемника. Простота и надежность служили верным признаком устройства – то были шахты элеватора, ведущие в артиллерийские погреба.

Мэллори спустился на каменный пол пещеры и описал лучом фонарика полукруг в дальнем конце подземного каземата, спрятавшегося под каменным карнизом. Каземата, господствовавшего над гаванью. Эта часть пещеры была создана руками человека: вулканическая порода высверлена и взорвана, как убедился он после беглого осмотра. Здесь находились лишь две шахты элеватора и трап, ведущий в артиллерийский погреб. Со складом можно подождать. Надо, во-первых, проверить, нет ли здесь часовых, во-вторых, обеспечить путь к отступлению.

Мэллори пробежал по туннелю, то и дело на мгновение включая фонарик. Немцы – мастера по части мин-ловушек, когда речь идет о важных объектах. Однако в туннеле наверняка мин нет – ставить их в нескольких футах от сотен тонн взрывчатки опасно.

Сырой туннель с дощатым полом довольно широк – два метра с небольшим в высоту и чуть больше в ширину, – но центральный проход узок: почти все пространство занимают роликовые конвейеры для подачи картузов и тяжелых снарядов, по одному с каждой стороны. Конвейеры круто расходились вправо и влево, потолок уходил вверх, образуя невидимый в полутьме купол. У самых ног Мэллори блестели в луче фонаря парные рельсы, вделанные в скалу на расстоянии шести метров друг от друга. Они уходили вперед, в полумрак пещеры, к зияющему ее устью. Прежде чем выключить фонарь (свет могли заметить возвращавшиеся с Чертова пятачка солдаты), вдали, где кончались рельсы, Мэллори успел разглядеть поворотные платформы. Над ними, похожие на допотопные чудовища, возвышались два огромных орудийных ствола.

Кончики пальцев, держащих фонарь и пистолет, задрожали. Капитан медленно пошел вперед. Медленно, но решительно. Без той настороженности, когда человек ежесекундно ожидает беду. Теперь он был совершенно уверен, что часовых здесь нет. Но шел как во сне, не веря, что совершил нечто такое, что считал безнадежным делом. Это была медлительность человека, встретившего наконец врага. Врага, которого боялся и которого все время искал.

«Наконец-то я здесь, наконец-то я здесь, – вновь и вновь повторял про себя Мэллори. – Добился-таки своего. Вот они, пушки, которые я должен уничтожить. Пушки крепости Наварон. Наконец-то я до них добрался…» Но он никак не мог свыкнуться с мыслью, что это правда.

Медленно подошел к орудиям. Прошел полпериметра поворотной платформы левого орудия. Осмотрел как следует – насколько представлялось возможным в полумраке. Размеры орудий потрясали. Немыслимо толстые в обхвате стволы. Немыслимо длинные, они терялись где-то в ночи. Флотские специалисты считали эти пушки девятидюймовками, полагая, что из-за тесноты пещеры можно запросто переоценить их подлинные размеры. Он повторил калибр вслух. Таких пушек он в жизни не встречал. Двенадцатидюймовые, не меньше! Не просто большие, а чудовищные пушки! Что за безмозглые болваны послали «Сибарис» против этих динозавров…

Поток его мыслей оборвался. Положив руку на могучий лафет, Мэллори замер, пытаясь сообразить, что за звук вернул его к действительности. Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Но звук не повторился. Неожиданно до него дошло, что потряс его вовсе не звук, а тишина. Это она прервала его мысли и зазвучала в нем колокольчиком: под ними, в центре города, прекратилась автоматная стрельба.

Мэллори обругал себя. Размечтался! А время истекает. Андреа отступил. Теперь, надо думать, немцы вот-вот обнаружат, что их обвели вокруг пальца. Тогда они примчатся. Понятно, куда они кинутся. Движением плеч Мэллори скинул ранец. Достал свернутую бухтой тридцатиметровую армированную веревку с металлическим сердечником. Для запасного варианта отхода. Об этом нельзя забывать.

Накинув моток веревки на руку, осторожно двинулся вперед. Сделал всего три шага и ударился коленкой обо что-то твердое, но сдержал стон. Обследовал препятствие свободной рукой. Железные перила по пояс высотой возле устья пещеры! Конечно же. Необходимо ограждение, предохраняющее обслугу орудий от случайностей… Разглядеть его в бинокль из рощи было невозможно. Перила шли не по самому краю. И все же об их существовании следовало бы догадаться.

Мэллори быстро прошел к концу ограждения. Перелез через него. Надежно привязал веревку к основанию стойки, вмурованной в скалу, и осторожно двинулся к краю уступа, понемногу разматывая веревку. Под ногами он ощутил пустоту. До поверхности стиснутой скалами бухты тридцать шесть метров. Капитан очутился у края уступа.

Справа вдали на глади моря расплывчатый силуэт. Должно быть, это мыс Демирджи. Впереди, за темным бархатом Майдосского пролива, мигают огоньки. Это не только свидетельство неуязвимости немцев. В ночное время огни в рыбачьих хижинах служат ориентирами для артиллерийской стрельбы. Влево – рукой подать, метрах в девяти по прямой, но гораздо ниже, – приткнувшийся к скале край наружной стены крепости; за ней – крыши домов, выходящих на западную сторону площади. Поодаль, прижимаясь к берегу бухты, который уходил полумесяцем на юг, а потом на запад, тянулись улицы города. Наверху – гигантских размеров козырек скалы, загородивший полнеба. Внизу, чернее ночи, вода бухты. Там ошвартованы суда: греческие каики, немецкие катера, невидные в темноте, словно их и не существует.

Чтобы осмотреться, Мэллори хватило и десяти секунд. Поспешно нагнувшись, он завязал двойным беседочным узлом конец веревки и положил ее на край. В случае нужды пинком можно будет сбросить ее вниз. До воды веревка не достанет метров девять. Зато не заденет надстройку катера или мачту каика, если тот будет проплывать мимо. Нетрудно спрыгнуть, лишь бы упасть в воду, а не на палубу судна, ломая кости. Придется рисковать. Еще раз взглянув в кромешную, как воды Стикса, тьму, Мэллори зябко повел плечами. Не приведи господь удирать таким способом!

В тот момент, когда из туннеля прибежал Мэллори, Дасти Миллер, опустившись на колени на мостках у верхней площадки трапа, спускающегося в артиллерийский погреб, возился с проводами, детонаторами и взрывчаткой. При приближении командира капрал поднял голову.

– То-то фрицы обрадуются, когда обнаружат эту адскую машину, – сказал он, передвигая стрелки часового механизма. Прислушавшись к негромкому его тиканью, спустился вниз по трапу. – Засуну, пожалуй, куда-нибудь в верхние два ряда зарядных картузов.

– Делай как знаешь, – согласился Мэллори. – Только постарайся, чтоб это устройство не сразу бросалось в глаза, но чтоб и найти его было можно. Ведь им неизвестно, что мы раскусили, какими детонаторами и запалами обеспечил нас Панаис.

– Уж это точно, – подтвердил Дасти. – Когда фрицы обнаружат это «взрывное устройство», они описаются от радости и никуда больше не полезут.

– Правильно рассуждаешь, – с удовлетворением отметил капитан. – Дверь наверху запер?

– Как же иначе! – с укоризной посмотрел на командира Миллер. – Иногда мне кажется, шеф…

Но Мэллори так и не узнал, что кажется американцу. Слова янки потонули в железном гуле, заполнившем пещеру и артиллерийский погреб и затихавшем над бухтой. Снова послышались гулкие удары. Оба невесело переглянулись. Удары повторились, затем стихли.

– Гости пожаловали, – промолвил Мэллори. – И кувалды с собой прихватили. Господи, только бы дверь выдержала!

Мэллори побежал к орудиям, Дасти – за ним.

– Гости, говоришь? – на бегу спросил Миллер. – Что это они так быстро спохватились, будь они неладны?

– Штучки нашего покойного друга, – сердито ответил капитан. Перебравшись через перила, приблизился к устью пещеры. – А мы-то, олухи, решили, что он нам все рассказал. Он утаил от нас, что, когда дверь в артпогреб открывается, в караульном помещении звенит колокол громкого боя.

Глава 16

В среду вечером, 21:15–23:45

Плавными, ловкими движениями Миллер вытравливал веревку с металлическим сердечником, дважды обмотанную вокруг верхнего поручня. Мэллори уже исчез из виду. Вытравлено пятнадцать, семнадцать, двадцать метров… Наконец новозеландец подал знак, дважды дернув за сигнальный трос, привязанный к запястью капрала. Дасти тотчас застопорил веревку и, наклонясь, надежно закрепил ее у основания стойки.

Снова выпрямившись, привязался свободным концом веревки к поручню, свесился и, нагнувшись, ухватил веревку как можно ниже и принялся ее раскачивать. Сначала едва заметная амплитуда колебаний этого живого маятника – веревки с привязанным внизу человеком – все более увеличивалась. С ее размахом веревка начала подергиваться и перекручиваться. Ясно, Мэллори бьется о выступы скалы и, отталкиваясь от них, вращается вокруг своей оси. Но капрал понимал: останавливаться нельзя ни на секунду. Удары кувалд слились в сплошной гул. Миллер лишь свесился подальше и, вкладывая в работу всю силу мощных рук и плеч, стал еще энергичней раскачивать маятник с тем, чтобы Мэллори смог дотянуться до веревки, которую должен был спустить с балкона соседнего дома Кейси Браун.

Описывая огромную дугу где-то внизу, посередине между разверстым жерлом пещеры и невидимой поверхностью воды, неразличимый в заливаемой дождем темноте, Мэллори раскачивался, ударяясь о неровности утеса. Расстояние между крайними точками дуги составляло метров двенадцать. Совсем недавно он сильно ударился головой о выступ, едва не потеряв сознание и не выпустив веревки из рук. Помня, где опасное место, он отталкивался от скалы, поворачиваясь при этом на все триста шестьдесят градусов. Лицо его было залито кровью: при ударе открылась рана, нанесенная капитану Турцигом.

Но ни рана, ни кровь, заливающая глаза, не заботили Мэллори. Его заботило одно: спустил ли Кейси веревку. Не случилось ли что с Брауном, не схватили ли его немцы? Если это так, то преодолеть десять метров, отделяющих дом от туннеля, не удастся. Веревка должна быть где-то рядом. Но как ее обнаружить? Уже трижды он пытался зацепить ее крючком, привязанным к бамбуковой палке, но слышал лишь скрежет железа по камню.

Напрягши все силы, он вытянул руку в четвертый раз и почувствовал, что крюк зацепился за веревку. Прежде чем качнуться в обратную сторону, он резко дернул за сигнальный конец и подтянул к себе шест. Спустя две минуты, почти окончательно выбившись из сил после восемнадцатиметрового подъема по мокрой, скользкой веревке, капитан переполз через нависающий гребень пещеры и рухнул на землю, ловя ртом воздух.

Склонившись над товарищем, Миллер поспешно снял с ног капитана двойной беседочный узел, развязал его, привязал конец к веревке, спущенной Брауном, и дернул за нее. Обе веревки исчезли во мраке. Через две минуты тяжелый аккумулятор оказался в пещере. Сперва на связанных вместе двух веревках его спустил Кейси Браун, потом батарею подтянули Мэллори и Миллер. Еще через пару минут, на этот раз с гораздо большими предосторожностями, в пещеру переправили брезентовый мешок с нитроглицерином, запалами и детонаторами и бережно опустили на каменный пол пещеры рядом с аккумулятором.

Внезапно наступила тишина: удары кувалд по стальной двери прекратились. В тишине этой было нечто более зловещее, чем в грохоте, раздававшемся до сих пор. Уж не сорвана ли с петель дверь? Или сломан замок и немцы ожидают их во мраке туннеля с автоматами на изготовку, чтобы изрешетить их обоих? Гадать было некогда. Осторожничать не время! Надо действовать напролом, не думая о том, останутся они с Миллером в живых или нет.

Сунув тяжелый, 45-го калибра кольт в кобуру, Мэллори перебрался через ограждение и неслышными шагами прошел мимо орудий в туннель, щелкнув выключателем фонаря в глубине каземата. В туннеле ни души, дверь все еще цела. Мэллори мигом поднялся по трапу и прислушался. За дверью ему послышался гомон голосов и какое-то шипение. Подавшись вперед, чтобы понять, что происходит, капитан оперся ладонью о стальную дверь, но тотчас отпрянул, едва не вскрикнув от боли. Металл выше замка раскалился почти докрасна. Мэллори поспешно спустился на пол туннеля. В эту минуту, качаясь под тяжестью аккумулятора, появился Миллер.

– Дверь раскалена, как тавро. Фрицы что-то жгут…

– Что-нибудь слышно? – прервал Миллер шефа.

– Какое-то шипение…

– Кислородно-ацетиленовый резак, – определил Миллер. – Замок хотят вырезать. Это не так-то просто, потребуется время. Дверь из броневой стали.

– Почему же они не взорвут ее? Гелигнитом, или что там в таких случаях используют?

– Да ты что, очумел? – испугался Дасти. – Ты и мысль такую выброси из головы, шеф; индукционная детонация опасная штука, всю скалу может разнести к чертовой матери. Ну-ка помоги мне, командир.

Считаные секунды спустя Дасти Миллер оказался в своей стихии. Он забыл обо всем: об опасности, об отвесной скале, по которой еще предстоит спускаться… На всю работу, от начала до конца, понадобилось четыре минуты! Пока Мэллори засовывал аккумулятор под основание элеватора, Миллер протиснулся между тускло поблескивающими направляющими шахты элеватора. При свете фонаря осмотрел заднюю направляющую и по резкой границе между полированной и матовой поверхностью металла определил, где именно останавливается подпружиненное колесо подъемника снарядов. Удовлетворенный осмотром, капрал достал моток черной изоленты и раз десять обмотал ею металл. Отступив на шаг, осмотрел работу – лента совершенно незаметна.

Затем так же быстро Дасти обмотал лентой концы двух изолированных проводов, оставив оголенными лишь торцы, прикрепил их лентой, чтобы со стороны ничего не было заметно, и присоединил к двум четырехдюймовым кускам оголенного провода. Эти куски Миллер привязал вверху и внизу к изолированному участку металла в вертикальном положении в сантиметре друг от друга. Достал взрывчатку из брезентовой сумки, следом за ней – капсюль и детонатор собственного изготовления. Наладив все это, присоединил один из проводов от направляющей к клемме детонатора и прочно прижал его гайкой. Другой провод от направляющей элеватора протянул к положительному штырю аккумулятора, а третий – от отрицательного штыря к детонатору. Теперь стоит клети элеватора опуститься в артиллерийский погреб – а это непременно произойдет, как только орудия откроют огонь, – подпружиненное колесо закоротит оголенные провода, замкнув таким образом электрическую цепь, и детонатор сработает. В последний раз проверив положение оголенных концов, установленных вертикально, Миллер с довольным видом откинулся назад. В эту минуту в шахту спустился по трапу Мэллори. Чтобы привлечь внимание капитана, Миллер похлопал его по ноге, с рассеянным видом взмахнув лезвием ножа в каком-то дюйме от оголенных проводов.

– А знаешь, шеф, – произнес будничным голосом Миллер, – стоит мне сейчас прикоснуться лезвием к проводам – вся эта чертова нора взлетит в воздух. – Янки с удивленным видом покачал головой. – Стоит руке дрогнуть, дернуться самую малость – и мы с тобой на том свете!

– Ради бога, спрячь эту штуковину подальше! – нервно произнес Мэллори. – И давай убираться отсюда к чертовой матери. Немцы в двери целый полукруг вырезали автогеном!

Через пять минут Миллер был в безопасности: спуститься по веревке, туго натянутой под углом сорок пять градусов, туда, где их ждал Браун, было проще простого. Мэллори бросил последний взгляд на каземат. Губы его искривились. Любопытно, сколько солдат будет обслуживать пушки и артиллерийский погреб, когда объявят боевую тревогу? Бедняги так и не узнают, что с ними произошло!..

В сотый раз капитан вспомнил о солдатах на Керосе, об эсминцах, которые должны их эвакуировать. Сжав губы, он отвернулся. Не оглядываясь, скользнул по веревке и исчез в темноте. Он уже находился на середине и готов был карабкаться вверх, когда над головой его раздался злобный стук автоматов.

С опаской оглядываясь через плечо, Дасти помог Мэллори перелезть через решетку балкона. Миллер вдруг понял, что огонь особенно интенсивен через три-четыре дома, на западной стороне площади. Путь к отступлению отрезан.

– Шевелись, командир! – волновался Дасти. – Надо сматывать удочки. Оставаться здесь опасно для здоровья.

– Кто это затеял там такую трескотню? – спросил Мэллори, мотнув головой в сторону выстрелов.

– Немецкий патруль.

– Тогда как же мы смотаемся, черт возьми? – продолжил капитан. – Где Андреа?

– На той стороне площади. В него-то и пуляют эти чудаки.

– На той стороне площади? – Новозеландец взглянул на часы. – Господи Иисусе, что он там делает? – кинул Мэллори через плечо, спеша по коридору. – Зачем ты отпустил его?

– Я его не отпускал, шеф, – объяснил Миллер. – Когда я пришел, его уже не было. Браун вроде бы заметил крупный немецкий отряд, который начал прочесывать дома, прилегающие к площади. Начали они с противоположной стороны площади, осматривали по два-три дома сразу. Тут пришел Андреа. Он прикинул, что фрицы успели обшарить все здания на площади и через пару минут заявятся сюда. Вот он и ушел по крышам, упорхнул, словно летучая мышь.

– Хочет на себя их отвлечь? – Стоя рядом с Лукой, капитан глядел в окно. – Идиот несчастный! На этот раз его убьют, как пить дать убьют! Столько солдат кругом! Во второй раз они на ту же удочку не попадутся. Он купил их тогда в горах, так что немцы…

– Не знаю, не знаю, сэр, – прервал его взволнованный Браун. – Андреа вдрызг разнес прожектор на его стороне площади. Немцы наверняка подумают, что мы пытаемся выбраться из крепости, перелезши через стену… Смотрите, сэр, смотрите! Они двинулись! – Забыв о том, что у него ранена нога, Браун прыгал от волнения. – Клюнули!

Мэллори и сам заметил, что немцы, покинув дом, развернутой цепью бегут по площади, громыхая сапогами по булыжной мостовой. Скользя, они падали, вставали и снова падали, теряя опору. Мэллори заметил, как мелькают огни фонариков на крышах противоположных домов, увидел темные, сгорбленные силуэты солдат, старающихся не выдать себя. Они спешили туда, где находился Андреа, только что давший очередь по огромному, как глаз циклопа, прожектору.

– Сейчас его окружат, – спокойно проговорил Мэллори, почувствовав, как впились в ладони ногти. Поколебавшись несколько секунд, Мэллори наклонился и поднял с пола «шмайссер». – Андреа не вырваться. Пойду помогу ему.

Он круто повернулся, но застыл на месте: загораживая выход, в дверях стоял Миллер.

– Андреа сказал, чтоб мы ему не мешали, что он сумеет выйти из положения. – Миллер говорил спокойным, уважительным тоном. – Велел передать, чтоб ни в коем случае ему не помогали.

– Не пытайся задержать меня, Дасти, – не повышая голоса, возразил капитан.

Казалось, он даже не видит Миллера. Он знал одно: нужно идти, встать рядом с Андреа, помочь, насколько в его силах. Слишком долго они вместе воевали. Слишком многим он обязан улыбчивому гиганту, чтобы позволить ему так просто погибнуть. Сколько раз Андреа выручал его, когда положение казалось безнадежным. Упершись рукой в грудь Миллера, он попытался оттолкнуть его.

– Ты ему только помешаешь, шеф! – настойчиво повторил Миллер. – Ты сам же говорил…

Отстранив янки, Мэллори кинулся к двери и уже замахнулся для удара, но тут кто-то схватил его за руку. Подняв глаза, капитан увидел озабоченное лицо Луки.

– Американец прав, – убежденно произнес Лука. – Тебе нельзя никуда уходить. Андреа говорил, что ты проводишь нас в порт.

– Доберетесь и сами, – грубо ответил Мэллори. – Дорогу знаете, планы изучили.

– Вы нас всех погубите, всех…

– Я бы всех на свете погубил, лишь бы спасти Андреа, – признался новозеландец. – Андреа никогда бы меня не подвел.

– А ты его собираешься подвести, майор Мэллори? – спокойно парировал слова капитана Лука. – Разве не так?

– Что ты там еще мелешь, черт побери?

– Ты его обязательно подведешь, если не послушаешься. Его могут ранить, даже убить. Но если убьют и тебя, то сорвется вся операция. И получится, что Андреа погиб ни за понюх табаку. Так-то ты хочешь отплатить другу за все?

– Ну ладно! Сдаюсь! – раздраженно сказал Мэллори.

– Вот это пришлось бы Андреа по душе, – промолвил Лука. – А иначе…

– Хватит читать мне проповеди! Ладно, джентльмены, двинем в путь. – Капитан окончательно успокоился, сдержав порыв крушить все направо и налево. – Пойдем по крышам. Суньте руку в печку, вымажьте сажей лица и руки. Чтоб ни единого белого пятна не осталось! И – молчок!

До стены, ограждающей гавань, добрались минут через пять без всяких приключений. Шли неслышным шагом. Мэллори пресекал малейший шепот. Не встретили не только ни одного солдата, но вообще ни души. Обитатели Наварона, вполне разумно, не нарушали комендантский час – улицы были совершенно пустынны. Андреа, видно, дал жару немцам: отвлек на себя всех преследователей. Мэллори уже решил, что немцы схватили товарища, но едва группа подошла к урезу воды, как вновь послышалась автоматная стрельба. Теперь выстрелы раздавались гораздо дальше от центра, в самой северо-восточной части города, по ту сторону крепости.

Поднявшись на невысокую стену порта, Мэллори посмотрел на своих спутников, потом на темную, отливающую нефтью воду. Сквозь плотную завесу дождя справа и слева можно было с трудом различить очертания каиков, пришвартованных кормой к причалу. Дальше не было видно ничего.

– Думаю, воды нам бояться нечего, – заметил Мэллори. Повернувшись к Луке, который снова заикнулся было об Андреа, произнес: – Ты уверен, что отыщешь его в такой темноте?

Речь шла о личном катере коменданта. Водоизмещением десять тонн, длиной одиннадцать метров. Всегда пришвартован к бочке в тридцати метрах от берега. Механик, он же и сторож, по словам Луки, всегда на борту.

– Я уже почти что на катере! – расхвастался Лука. – И с завязанными глазами его отыщу…

– Хорошо, хорошо, – поспешил его усмирить Мэллори. – Я тебе верю. Одолжите мне свою шляпу, Кейси.

Он спрятал пистолет на дно шляпы, напялил ее на голову, плавно соскользнул в воду и поплыл рядом с Лукой.

– Майор, – тихо произнес Лука, – механик, думаю, не спит.

– Я тоже так думаю, – хмуро ответил Мэллори. Снова раздался треск автоматов и хлесткий, как удар кнута, выстрел карабина системы «Маузер». – Как и всякий житель Наварона, кроме глухих и покойников… Отстань, как только увидим лодку. Подплывешь, когда позову.

Прошло десять, пятнадцать секунд. Лука коснулся руки Мэллори.

– Вижу, – прошептал капитан, метрах в пятнадцати заметив расплывчатые очертания судна.

С этими словами, стараясь двигаться без малейшего всплеска, он приблизился к катеру. На корме, возле машинного люка, виден был силуэт. Немец застыл, вглядываясь туда, где находилась крепость, верхняя часть города. Мэллори неторопливо обогнул корму, чтобы оказаться у противоположного борта катера, за спиной у механика. Осторожно снял шапку, достал оттуда пистолет. Схватился левой рукой за низкий планшир. Он знал, что с двух метров не промахнется, но стрелять было нельзя. Поручни на катере невысоки, и полметра не будет. Плеск упавшего в воду тела всполошит пулеметные расчеты, охраняющие выход из гавани.

– Не двигайся, а то убью! – тихо сказал Мэллори по-немецки. Часовой точно окаменел. Заметив в руках немца карабин, новозеландец приказал: – Положи карабин. Не оборачивайся.

Часовой подчинился. Несколько секунд спустя Мэллори поднялся на палубу. Не сводя с немца пистолета, шагнул вперед. Ударив его рукояткой, поймал обмякшее тело раньше, чем оно свалилось в воду, и осторожно опустил на палубу… Через три минуты на борту были и остальные.

Следом за прихрамывающим Брауном Мэллори направился в моторный отсек. Включив фонарь, Кейси осмотрелся, профессиональным взглядом окинул поблескивающий дизель с шестью цилиндрами, расположенными в один ряд.

– Вот это да… – благоговейно произнес Браун. – Вот это двигатель! Красавец! Работает с каким хочешь количеством цилиндров. Я знаю эту модель, сэр.

– Я в этом не сомневался. Завести можете, Кейси?

– Минутку, дайте осмотреться, – спокойно, как и подобает прирожденному механику, сказал Браун. Медленно, методично обшарил лучом сверкающий чистотой машинный отсек, включил подачу топлива и повернулся к Мэллори. – Управлять дизелем можно как из моторного отсека, так и из рубки.

Так же досконально Браун обследовал и рулевую рубку. Мэллори не мог дождаться, когда закончится осмотр. Дождь чуть поутих, и уже можно было разглядеть очертания выхода из бухты. Интересно, предупреждены ли посты о том, что диверсионная группа может попытаться уйти морем? Скорее всего, нет. Андреа устроил такой тарарам, что немцам и в голову не придет, что британцы намерены удрать. Подавшись вперед, капитан коснулся плеча Брауна.

– Двадцать минут двенадцатого, Кейси, – промолвил он. – Если эсминцы подойдут раньше, нам на голову обрушится тысяча тонн камней.

– Готово, сэр, – объявил Браун. Кивнув на приборную доску, добавил: – Ничего сложного в управлении.

– Очень рад, – охотно отозвался Мэллори. – Заводите! Дайте малый ход.

– Пока мы не отшвартовались от бочки, сэр, – виновато кашлянул Браун, – неплохо бы проверить пулеметы, прожектора, сигнальные фонари, спасательные жилеты и буйки. Не мешает знать, где все расположено, – вежливо закончил он.

Рассмеявшись, Мэллори хлопнул его по плечу.

– Из вас получился бы отличный дипломат, главстаршина. Так мы и сделаем. – Человек сухопутный до мозга костей, Мэллори сознавал, какая пропасть между ним и такими людьми, как Браун. И не постеснялся в этом признаться. – Берите управление в свои руки, Кейси.

– Есть, сэр. Позовите сюда Луку. Думаю, глубины достаточные с обеих сторон, но могут быть отмели и рифы.

Через три минуты тихо урчавший двумя цилиндрами катер был на полпути от выхода из гавани. Мэллори и Миллер, все еще в немецкой форме, стояли на палубе перед рулевой рубкой. Лука, низко пригнувшись, спрятался возле штурвала в самой рубке. Неожиданно метрах в шестидесяти от катера замигал сигнальный фонарь. Стук заслонки был отчетливо слышен в ночной тишине.

– Дэниел Бун Миллер сейчас им покажет, где раки зимуют, – пробормотал янки и приник к пулемету, установленному на носу. – Я им из своего пулеметика…

Капрал тотчас умолк. Сзади, в рулевой рубке, раздалось стаккато заслонки, управляемой классным сигнальщиком. Передав руль Луке, Кейси отвечал морзянкой посту у выхода из гавани. Серебристые нити дождя вспыхнули бледным пламенем. Неприятельский сигнальщик прекратил передачу. Потом замигал снова.

– Черт побери! Им обоим есть что сообщить друг другу! – восхитился Миллер. – И долго они будут обмениваться любезностями, шеф?

– Пожалуй, беседа закончена.

С этими словами Мэллори поспешно подошел к рулевой рубке. До выхода из гавани оставалось меньше тридцати метров. Введя в заблуждение противника, Браун выиграл несколько драгоценных секунд, гораздо больше, чем мог надеяться Мэллори. Но долго так продолжаться не может. Он тронул Брауна за рукав.

– Как только дадут сигнал остановиться, гоните на всю катушку. – Через две секунды он стоял на носу, со «шмайссером» наготове. – Есть возможность отличиться, Дэниел Бун. Нельзя, чтобы на нас навели прожектора, иначе они нас ослепят!

Мэллори не успел договорить, как сигнальный фонарь потух, а два ослепительно-белых снопа света, направленных с двух сторон выхода, распороли тьму, залив всю гавань ярким, как солнце, заревом, но оно тотчас сменилось непроглядной, как воды Стикса, тьмой. Оба прожектора вдрызг разнесло двумя короткими пулеметными очередями. С такого расстояния промахнуться было довольно сложно.

– Ложись! – скомандовал Мэллори. – Вниз лицом!

Еще звучало вдалеке эхо выстрелов, не успев отразиться от обращенной к морю стены крепости, а Кейси Браун уже включил все шесть цилиндров, выжав до отказа дроссель. Рев двигателя заглушил все остальные звуки ночи. Пять, десять, пятнадцать секунд двигался катер узким горлом выхода. Прошло уже двадцать секунд, но не прозвучало ни одного выстрела. Миновало уже полминуты, и вот катер несся по открытому морю, задрав высоко над водой нос. За глубоко осевшей кормой била ввысь фосфоресцирующая пенная струя. Работая на полных оборотах, грохотал могучий дизель-мотор. Положив руль право на борт, Браун повел катер вдоль прибрежных скал, сулящих защиту.

– Стычка была ожесточенной, шеф, но победили достойнейшие. – Миллер вскочил, держась за пулеметную установку, чтобы не упасть на крутом повороте катера. – Внукам расскажу, какое затеяли дело.

– Наверное, обслуга пулеметных установок отозвана в город. Возможно, бедняги, которых здесь оставили, сидели за пультом управления прожекторами. А может, мы их врасплох застали, – пожал плечами Мэллори. – Во всяком случае, нам чертовски повезло.

Новозеландец направился в сторону кормы. В рулевой рубке, кроме Кейси, державшего штурвал, находился Лука. Тот чуть ли не верещал от радости.

– Отлично сработано, Кейси, – от души поздравил главстаршину Мэллори. – Высший класс. Когда кончатся утесы, вырубите дизель. Мы свое дело сделали. Я сойду на берег.

– Незачем, майор.

– То есть как незачем? – оглянулся Мэллори.

– Незачем. Я хотел сказать об этом, когда мы спускались к гавани, но ты мне все рот затыкал, – обиженно произнес Лука. Повернувшись к Кейси, проговорил: – Сбавьте ход. Андреа сказал напоследок, майор, чтоб мы подошли вот сюда. Почему же иначе он позволил немцам загнать себя на север к скалам? Ведь в глубине острова легче спрятаться.

– Это правда, Кейси? – спросил капитан.

– Откуда мне знать, сэр. Эти два друга… они всегда говорят меж собой по-гречески.

– Ах да, конечно. – Мэллори взглянул на невысокие скалы справа по траверзу. Катер двигался лишь по инерции: дизель был выключен. Мэллори снова повернулся к Луке. – А ты точно уверен в том, что…

Не закончив фразы, капитан умолк и выскочил из рубки. Прямо по носу послышался всплеск. Он не ошибся. Мэллори, к которому подошел янки, вглядывался в темноту. Увидев метрах в шести от катера темную голову, перегнулся через борт, протянул руку. Через пять секунд Андреа стоял на палубе. Вода стекала с него в три ручья. Лунообразное лицо сияло. Мэллори провел друга в рубку. Включил неяркий свет лампы, освещавшей штурманский стол.

– Чертовски рад видеть тебя, Андреа! А я уж и не рассчитывал с тобой встретиться. Что там произошло?

– Сейчас расскажу, – засмеялся Андреа. – Только сперва…

– Да ты ранен! – прервал его Миллер. – У тебя все плечо как решето!

Янки показал на красное пятно, расплывающееся по мокрой куртке.

– Да, похоже на то! – Андреа изобразил крайнее изумление. – Царапина, дружище!

– Как бы не так, царапина! Если б тебе руку оторвало, ты сказал бы то же самое. Спустимся в каюту. Для такого специалиста, как я, твоя рана – детская забава.

– Но ведь капитан…

– Подождет. И твой рассказ тоже. Старый знахарь Дасти Миллер не позволит беспокоить своих пациентов. Пошли!

– Ну хорошо, хорошо, – послушно ответил Андреа и с делано покорным видом последовал за Миллером.

Снова включив дизель, Кейси полностью выжал дроссель и повел катер на север, почти к самому мысу Демирджи, чтобы исключить даже ничтожный шанс попасть под огонь минометных батарей, потом, повернув на восток, прошел несколько миль и затем отвернул на юг. Катер вошел в Майдосский пролив. Встав рядом с Брауном, Мэллори всматривался в темные неподвижные воды. Увидев прямо по курсу белые клочья пены, схватил Брауна за руку.

– Буруны впереди, Кейси. Может, рифы?

Кейси долго молчал, вглядываясь в темноту. Наконец покачал головой.

– Это буруны от форштевней, – бесстрастно произнес он. – Эсминцы на подходе.

Глава 17

Четверг, полночь

Командир новейшего эсминца «Сердар» (класса «S») капитан третьего ранга Королевского военно-морского флота Винсент Райан оглядел набитую битком штурманскую рубку, задумчиво теребя холеную бороду. Более грязных и диких оборванцев ему еще не доводилось видеть. Разве что в ту пору, когда он участвовал в поимке экипажа пиратского судна, действовавшего в бухте Байэс-Бей, и служил, имея чин младшего офицера, на базе Чайна. Внимательнее взглянув на бродяг, Райан еще раз подергал бородку. Кроме жутковатого вида, в этих молодцах было что-то еще. Не дай бог связаться с такой компанией. Опасны, и весьма, но почему – сразу и не поймешь. В гостях ощущались такое спокойствие и такая невозмутимая собранность, что командиру эсминца было не по себе. Дженсен называл их своими головорезами. А уж каперанг умеет подбирать кадры.

– Быть может, кто-либо из вас хочет спуститься вниз, джентльмены? – предложил он. – Горячая вода, сухая одежда и теплые постели к вашим услугам. Самим нам спать не придется.

– Большое спасибо, сэр… – Мэллори помедлил. – Но нам хотелось бы досмотреть до конца все представление.

– Лады! Тогда оставайтесь на мостике, – весело сказал Райан. Палуба задрожала под ногами: «Сердар» набирал скорость. – Пеняйте на себя, если что произойдет.

– А мы заколдованные, – заверил его Миллер. – С нами никогда ничего не происходит.

Дождь перестал, и в просветах рваных облаков видны были холодно поблескивающие звезды. Мэллори огляделся. Слева по курсу увидел Майдос и громаду Наварона по правому борту. За кормой, примерно в кабельтове, он различил еще два корабля. Белые буруны выделялись особенно ярко на фоне темных силуэтов эсминцев.

Мэллори повернулся к командиру корабля:

– Разве с вами нет транспортов, сэр?

– Нет. Транспортов нет. – Райан испытал странную смесь удовольствия и замешательства оттого, что этот человек назвал его сэром. – Только эсминцы. Медлить нельзя. Черепахам здесь делать нечего. Мы и так выбились из графика.

– Сколько времени потребуется, чтобы всех забрать с острова?

– Полчаса.

– Что?! Тысячу двести человек погрузить за полчаса? – не поверил Мэллори.

– Примем на борт значительно больше, – вздохнул Райан. – Половина жителей, черт бы их побрал, тоже хочет уйти с нами. И даже вместе с погрузкой гражданского населения нам нужно всего полчаса. Хотя, пожалуй, потратим несколько больше времени. Кроме людей, будем грузить оборудование.

Мэллори кивнул, скользнув взглядом по стройным очертаниям «Сердара».

– И куда же вы все это хозяйство думаете разместить?

– Резонный вопрос, – согласился Райан. – Лондонская подземка в пять вечера – ерунда по сравнению с тем, что будет твориться на палубе при погрузке. Как-нибудь справимся.

Кивнув опять, Мэллори поглядел на остров Наварон. Через две-три минуты из-за мыса покажется крепость. Кто-то коснулся его руки. Капитан обернулся, заглянул с улыбкой в грустные глаза грека.

– Теперь недолго, Лука, – произнес он спокойно.

– А люди, майор? – вырвалось у маленького грека. – Жители города не пострадают?

– Все обойдется. По словам Дасти выходит, что скала взлетит вверх. Упадет со всеми потрохами прямо в бухту.

– А как же лодки?

– Не переживай! Ведь на их борту никого не будет. Ты же знаешь, все должны оставить гавань с наступлением комендантского часа.

Райан взял за локоть Мэллори:

– Капитан Мэллори, хочу представить вам лейтенанта Бистона, моего артиллерийского офицера. – В голосе Райана прозвучал холодок. Видно, командир эсминца не очень-то жаловал своего артиллерийского офицера. – Лейтенант Бистон обеспокоен…

– Действительно, я обеспокоен! – Тон лейтенанта был равнодушен, с почти неуловимым оттенком снисходительности. – Насколько я понял, вы рекомендовали командиру не отвечать немцам огнем из орудий?

– Вы будто по Би-би-си выступаете, – сухо ответил Мэллори. – Но вы правы. Я действительно так сказал ему. Обнаружить пушки можно лишь прожекторами, но тогда корабли обречены. Если откроете огонь, произойдет то же самое.

– Я не понимаю вас, – удивленно выгнул брови лейтенант.

– Выдадите себя, – терпеливо объяснял Мэллори. – Немцы вас накроют с первого же залпа. А если дать им пару минут, они разделаются со всеми. Есть основания полагать, что меткость немецких артиллеристов просто фантастическая.

Слова новозеландца, похоже, не убедили Бистона:

– У моряков тоже есть такие основания. Третий снаряд крепостных орудий угодил прямо в артиллерийский погреб второй башни «Сибариса». Как по-вашему, капитан Мэллори, почему это произошло?

– На батарее обеспечено радиолокационное целеуказание, – объяснил Мэллори. – Над крепостью возвышаются две огромные антенны.

– На «Сердаре» в прошлом месяце тоже установили радар, – тотчас отозвался Бистон. – Мы и сами могли бы поразить ряд целей, если бы…

– И то правда, промахнуться сложно, – вмешался Миллер. Тон его был сух и вызывающ. – Остров чертовски большой, приятель.

– А вы кто такой? – взбеленился Бистон. – Какого беса вмешиваетесь?

– Я капрал Миллер, – невозмутимо ответил янки. – У вас, видно, очень уж чуткий прибор, лейтенант, если он может отыскать пещеру на участке площадью в сотню квадратных миль.

На минуту стало тихо, потом Бистон что-то буркнул и отвернулся.

– Вы уязвили профессиональную гордость артиллерийского офицера, капрал, – заметил Райан. – Лейтенанту очень уж хочется пострелять. Но обойдемся без шума… Когда пройдем эту точку, капитан?

– Точно не скажу… – Мэллори повернулся к Брауну. – Вы как думаете, Кейси?

– Через минуту, сэр. Не позже.

Кивнув, Райан ничего не сказал. На мостике воцарилось молчание, нарушаемое шумом бурлящей воды да жутковатым щелканьем гидролокатора. Небо постепенно расчищалось. Сквозь редеющие облака пыталась пробиться луна. Никто не произносил ни слова. Никто не шевелился. Мэллори чувствовал рядом рослую фигуру Андреа, ощущал за спиной дыхание Миллера, Брауна и Луки. Рожденный далеко от моря и выросший у отрогов Южных Альп, Мэллори был до кончиков ногтей сухопутным человеком. И море, и корабли не волновали его душу, но никогда еще ему не было так хорошо, как здесь. Никогда прежде не испытывал он, что значит быть своим среди своих. Кит был более чем счастлив, он был удовлетворен. Да и могло ли быть иначе? Рядом находились Андреа и его новые друзья, и они сделали невозможное. Не все они возвращаются домой… Энди Стивенса нет рядом. Но, странное дело, Мэллори испытывал не печаль, а только легкую грусть. Словно угадав его мысли, Андреа чуть наклонился вперед.

– Жаль, что его нет с нами, – сказал грек. – Энди Стивенс должен был быть сейчас с нами. Ведь ты об этом подумал?

Мэллори, кивнув, улыбнулся, но ничего не сказал.

– Но это не важно, так ведь, Кит? – В голосе Андреа не было ни тревоги, ни сомнения. Он лишь отмечал факт. – Это ничего не меняет.

– Абсолютно ничего, – кивнул Мэллори.

При этих словах он взглянул вверх. Из недр утеса вырвалось ярко-оранжевое пламя. Мэллори даже не заметил, что эсминец огибает мыс. Над головой раздался гул. Так грохочет экспресс, вылетающий из туннеля. Сразу за кормой эсминца взвился огромный столб воды. Сжав губы, Мэллори невольно стиснул кулаки. Понятно, как погиб «Сибарис»…

Артиллерийский офицер что-то сказал командиру. Оба моряка смотрели на Мэллори, а тот смотрел на моряков, не замечая их. Его сознание странно раздвоилось. Еще один снаряд? Мэллори мысленно очутился в снарядном погребе, спрятанном глубоко в скале. Каким-то внутренним взором он видел немецких солдат. Обреченных, но не ведающих об этом. Представил шкивы, подтягивающие снаряды и картузы к шахте элеватора. Представил себе, как медленно поднимается клеть; обнаженные провода, разделенные интервалом в полдюйма. Сверкающее подпружиненное колесо, скользящее вниз по отполированной направляющей. Мягкий толчок площадки…

В ночное небо на сотню метров взметнулся белый столб пламени, и страшным взрывом из крепости Наварон вырвало ее сердце. Не было ни пожара, ни клубов черного дыма. Ослепительно-яркий столб на мгновение осветил весь город, взвился под облака и тотчас исчез. Затем послышался гулкий, как удар грома, взрыв, поражающий воображение даже на таком расстоянии. Вслед за ним – глухой рокот: гигантским снопом поднялись ввысь и рухнули в бухту тысячи тонн камня! То же произошло и с двумя гигантскими орудиями крепости Наварон.

Еще стоял в ушах грохот, еще не замерло вдали эхо, а из облаков, серебря рябь воды по правому борту «Сердара», выплыла полная луна. Над кильватерной струей за кормой эсминца, сверкая, взлетали брызги. Прямо по носу, залитый белым лунным светом, дремал загадочный и далекий остров Керос.

Десант с острова Наварон

Льюису и Каролине посвящается

Карта на полосу

؂

Глава 1

Пролог. Четверг, 00:00–06:00

Коммандер[9] Винсент Райан, командир новейшего миноносца класса «S» «Сердар» и по совместительству командующий эскадрой, удобно оперся локтями о комингс[10] капитанского мостика, поднял ночной бинокль и принялся внимательно осматривать воды Эгейского моря, сейчас так безмятежно отливающие лунным серебром.

Первым делом он направил бинокль на север, прямо над высокой, гладкой и чуть светящейся носовой волной, расходящейся от острого форштевня[11] несущегося эсминца. Не далее чем в четырех милях[12], ясно очерченная на фоне усеянного искрящимися звездами темно-синего неба, маячила темная скалистая масса. То был остров Керос, вот уже на протяжении нескольких месяцев осаждаемый немцами отдаленный аванпост двух тысяч английских солдат, которые этой ночью должны были умереть, но теперь будут жить.

Райан развернул бинокль в противоположную сторону и одобрительно кивнул. Представшее глазам коммандера зрелище неизменно доставляло ему удовольствие: четверка эсминцев в южном направлении выстроилась в столь безупречную линию в кильватере, что корпус передового корабля, поблескивающий во вспененном следе, полностью скрывал за собой три остальных миноносца. Затем Райан обратил взор на восток.

Странно, ни с того ни с сего вдруг подумалось ему, сколь невыразительными и даже разочаровывающими могут выглядеть последствия стихийного или же рукотворного бедствия. Если бы не тусклое красноватое зарево да столбы дыма, поднимающиеся над верхней частью утеса и придающие пейзажу эдакий дантовский ореол первобытного ужаса и мрачного предзнаменования, отвесная дальняя стена бухты выглядела бы, пожалуй, как и во времена Гомера. Величественный скалистый обрыв, с такого расстояния кажущийся гладким, аккуратным и в некотором роде обязательным для местности, могли на протяжении сотни миллионов лет вытачивать ветра и дожди, а могли и пятьдесят веков назад выдолбить в поисках мрамора для ионических храмов каменотесы Древней Греции. Однако совершенно невероятным, практически лежащим за гранью рационального понимания оставался тот факт, что десять минут назад обрыва этого не существовало вовсе, что на его месте зиждились десятки тысяч тонн скальной породы, самая неприступная немецкая крепость Эгейского моря и, прежде всего, две исполинские пушки Наварона, отныне навечно погребенные под почти стометровой толщей воды. Задумчиво покачав головой, Райан опустил бинокль и повернулся к людям, которые за пять минут смогли проделать больше, нежели удалось бы природе за пять миллионов лет.

Капитан Мэллори и капрал Миллер. Большего о них коммандер и не знал, если не считать того обстоятельства, что на задание их послал его старинный друг кэптен[13] Йенсен, который, как Райан, к своему полнейшему изумлению, узнал лишь двадцать четыре часа назад, возглавлял отделение союзнической разведки в Средиземноморье. Какими-либо другими сведениями о Мэллори и Миллере коммандер совершенно не располагал, да и в достоверности имеющихся приходилось сомневаться. Возможно, их и звали-то по-другому, звания у них тоже вполне могли быть иными. Во всяком случае, они не отвечали сложившимся представлениям Райана о том, как должны выглядеть капитан или капрал. Коли на то пошло, они не отвечали его представлениям о виде солдата вообще. Облаченные в немецкую форму, всю заляпанную кровью и морской солью, грязные, небритые, молчаливые и отстраненные, но при этом постоянно держащиеся настороже, они не принадлежали ни к одной из категорий военных, с которыми командующему эскадрой доводилось сталкиваться. Глядя на воспаленные, запавшие глаза с затуманенным взором и исхудалые, посеревшие, изборожденные морщинами и покрытые щетиной лица двух уже немолодых мужчин, коммандер только и мог сказать, что прежде ему не приходилось встречаться с людьми, достигшими подобной степени истощения.

– Что ж, осталось совсем немного, – заговорил Райан. – Наша флотилия движется на север для эвакуации войск с Кероса, и никакие пушки Наварона нам уже не помешают. Удовлетворены, капитан Мэллори?

– Именно такая задача перед нами и ставилась, – отозвался тот.

Коммандер вновь прильнул к окулярам. На этот раз он навел бинокль, почти на пределе дальности ночного видения, на приближающуюся к скалистому берегу западнее бухты Наварона резиновую лодку, в которой с трудом различались две фигуры. Райан опустил бинокль и задумчиво проговорил:

– А ваш друг-здоровяк и дама с ним, как вижу, не любят сидеть без дела. Вы, кстати, не представили нас друг другу, капитан Мэллори.

– Просто не успел. Мария и Андреа. Андреа – полковник греческой армии, Девятнадцатая моторизованная дивизия.

– Точнее говоря, Андреа был полковником греческой армии, – вмешался Миллер. – Теперь он вроде как в отставке.

– Пожалуй, так. Они спешили, коммандер, потому что они патриоты Греции. Андреа и Мария живут на острове, и их там ждет куча дел, и кое-какие из них, насколько я понял, весьма срочные и личные.

– Понятно. – Райан не стал вдаваться в подробности и снова принялся разглядывать дымящиеся остатки уничтоженной крепости. – Вы-то свое дело точно сделали. Больше никаких планов на сегодня, джентльмены?

– Пожалуй, никаких, – усмехнулся Мэллори.

– Тогда предлагаю вам отправиться спать.

– Звучит как музыка. – Миллер устало оттолкнулся от фальшборта и, покачиваясь, провел исхудалой рукой по налитым кровью и опухшим глазам. – Разбудите меня в Александрии.

– В Александрии? – Райан изумленно воззрился на капрала. – До нее же еще тридцать часов ходу.

– Именно это я и имею в виду, – невозмутимо отозвался Миллер.

Увы, проспать тридцать часов кряду у него не получилось. На самом деле капрал пробыл в царстве Морфея лишь немногим более получаса, когда его постепенно разбудило болезненное ощущение в глазах. После стона и протестующего бурчания ему удалось разлепить один глаз, и тогда он обнаружил источник раздражения: на подволоке[14] выделенной им с Мэллори каюты ярко горела лампочка. Миллер кое-как приподнялся на локте, ввел в эксплуатацию второй глаз и перевел возмущенный взгляд с сидящего за столом Мэллори, очевидно занятого расшифровкой какого-то послания, на замершего на пороге коммандера Райана.

– Это произвол, – раздраженно заявил Миллер. – Я и глаз не успел сомкнуть.

– Вы спали целых тридцать пять минут, – возразил Райан. – Прошу прощения, но Каир утверждает, что сообщение капитану Мэллори не терпит отлагательств.

– Да неужто? – подозрительно сощурился капрал. Вдруг лицо его прояснилось. – А, наверное, в нем говорится о повышении, медалях, отпуске и прочих радостях жизни! – Он обратил полный надежды взор на Мэллори, как раз выпрямившегося за столом после расшифровки. – Ну так ведь?

– Боюсь, нет. Хотя начинается послание весьма многообещающе – горячими поздравлениями и прочим, – но вот потом тон его, хм, несколько ухудшается.

Мэллори вновь перечитал депешу:

ПРИНЯТО. ГОРЯЧИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ПОЛНЫЙ УСПЕХ. ИДИОТЫ ЗАЧЕМ ОТПУСТИЛИ АНДРЕА? ВАЖНО! НЕМЕДЛЕННО СВЯЖИТЕСЬ С НИМ. ЭВАКУАЦИЯ ПЕРЕД РАССВЕТОМ ПОД ПРИКРЫТИЕМ НАЛЕТА. АЭРОДРОМ В ПОЛУТОРА КИЛОМЕТРАХ К ЮГО-ВОСТОКУ ОТ МАНДРАКОСА. ПОШЛИТЕ ЧЕРЕЗ СЕРДАР CE. СРОЧНОСТЬ 3 ПОВТОРЯЮ СРОЧНОСТЬ 3. УДАЧИ. ЙЕНСЕН.

Он протянул бумагу Миллеру, и тот поводил расплывающийся перед глазами текст туда-сюда, пока буквы не обрели четкость, и молча ознакомился с указаниями. Затем вернул послание Мэллори, вытянулся на койке во весь рост и изрек:

– Вот черт! – после чего, по-видимому, впал в состояние прострации.

– Даже добавить нечего, – согласился Мэллори. Он устало покачал головой и обратился к Райану: – Прошу прощения, сэр, но нам потребуются от вас три вещи. Резиновая лодка, переносной радиопередатчик и немедленное возвращение к Наварону. И прикажите настроить передатчик на заданную частоту, чтобы ваша радиорубка постоянно нас отслеживала. Когда получите сигнал «CE», передайте его в Каир.

– «CE»? – переспросил коммандер.

– Ага, всего лишь.

– Еще что-нибудь?

– Пожалуй, бутылка коньяка не помешала бы, – вдруг обрел дар речи Миллер. – Она поможет нам преодолеть тяготы долгой ночи, что нас ждет впереди.

– Естественно, пять звездочек, капрал? – вскинул бровь Райан.

– Неужто вы дали бы три звездочки человеку, идущему на верную гибель? – угрюмо огрызнулся Миллер.

Впрочем, мрачное прорицание Миллера насчет скорой гибели оказалось совершенно беспочвенным – во всяком случае, на ту ночь. Даже ожидаемые ужасные тяготы долгой ночи впереди обернулись всего лишь несущественными физическими неудобствами.

Ко времени, когда «Сердар» доставил их на расстояние до скалистого берега Наварона, ближе которого подходить эсминцу было уже просто неблагоразумно, небо затянуло тучами, хлынул дождь, а юго-западный ветер погнал высокие волны, так что ни Мэллори, ни Миллера вовсе не удивило, что уже в пределах досягаемости суши вид у них был весьма жалким и мокрым. Равно как нисколько не удивило, что по вступлении непосредственно на галечный пляж с них и вовсе стекала ручьями вода, поскольку их резиновое плавсредство швырнуло прибоем о склон скалистого рифа, после чего оно немедленно перевернулось, и оба коммандос, естественно, оказались за бортом. Тем не менее данному обстоятельству особого значения они не придали, так как «шмайссеры», радиопередатчик и фонари предусмотрительно были упакованы в водонепроницаемые мешки, и потому крушение вреда им не причинило. В конечном счете, подытожил про себя Мэллори, сейчас они совершили практически безукоризненное приземление на три шасси – уж точно по сравнению с их предыдущей высадкой на этот же остров, когда греческий каик угодил в жестокий шторм и разбился в щепы об отвесный и, по общераспространенному мнению, неприступный Южный утес Наварона.

Поскальзываясь, спотыкаясь и отчаянно чертыхаясь, коммандос пробирались по мокрому галечнику и вероломным булыжникам, пока не уперлись в отвесный склон, растворяющийся в сумраке вверху. Мэллори извлек из мешка фонарь и принялся шарить узким направленным лучом по стене. Миллер тронул его за плечо.

– Мы не слишком рискуем, а? Со светом-то?

– Никакого риска, – заверил его Мэллори. – Этой ночью на побережье часовых не будет. Все на тушении пожаров в городе. Да и кого им караулить-то? Мы же что птахи: дело сделали – и фью-у-уть! На остров только псих и вернется.

– Я и без тебя знаю, что мы чокнутые, – с чувством отозвался Миллер. – Так что не надо мне тут откровений.

Мэллори улыбнулся в темноте и продолжил обследование склона. Примерно через минуту обнаружилась и цель его поисков – прорезающий кручу наклонный овраг. Коммандос принялись быстро, насколько только им позволяла непрочная опора да поклажа, карабкаться по сланцевому ложу вымоины. Через пятнадцать минут они достигли плато наверху и остановились перевести дыхание. Миллер сунул руку за пазуху кителя, и за осторожным движением последовало осторожное бульканье.

– И что это ты делаешь? – поинтересовался Мэллори.

– Да мне показалось, зубы у меня застучали. Слушай, а что это за «срочность 3 повторяю срочность 3» в послании?

– Прежде мне такого не встречалось. Но я знаю, что значат эти слова. Кто-то где-то скоро умрет.

– Прежде всего мы с тобой, уверяю тебя. А если Андреа не пойдет с нами? В наших вооруженных силах он не состоит, так что и не обязан. К тому же он вроде говорил, будто собирается немедленно жениться.

– Он пойдет, – уверенно ответил Мэллори.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Андреа один из самых ответственных людей, которых я когда-либо встречал. На нем лежат две огромные ответственности – одна перед людьми, другая перед самим собой. Поэтому он и вернулся на Наварон – он знал, что нужен людям. И поэтому Андреа и покинет Наварон, когда увидит этот сигнал «срочность 3». Он поймет, что где-то в нем нуждаются еще больше.

Миллер забрал у товарища бутылку коньяка и бережно запрятал ее в недрах кителя.

– А я тебе вот что скажу: будущая миссис Андреа Ставрос этому явно не обрадуется.

– Как и сам Андреа Ставрос, и я отнюдь не горю желанием сообщать ему эту весть, – не стал кривить душой Мэллори. Он глянул на светящийся циферблат и разом поднялся на ноги. – До Мандракоса полчаса пути.

Ровно через полчаса, с извлеченными из водонепроницаемых мешков и теперь перекинутыми через плечо «шмайссерами», Мэллори и Миллер практически бесшумно передвигались перебежками от тени к тени по плантациям рожкового дерева в предместьях Мандракоса. Вдруг откуда-то впереди донесся звук, природа которого не вызывала сомнений: то было бряканье бутылочного горлышка о стакан.

Потенциально опасная ситуация, вроде только что возникшей, для двух коммандос представляла собой столь обыденное явление, что они даже не удосужились обменяться предостерегающими взглядами, а как по команде растянулись на земле и поползли вперед. По мере продвижения Миллер благодарно принюхивался: смолистый аромат узо обладает исключительной способностью пропитывать атмосферу на значительном расстоянии вокруг себя. Мужчины подобрались к зарослям кустов, улеглись и принялись осматривать местность.

Судя по богато украшенным галунами жилетам, кушакам и причудливым головным уборам, два человека, прислонившиеся спиной к стволу платана на лужайке впереди, определенно являлись местными жителями. Судя по винтовкам у них на коленях, на них возлагалась обязанность часовых. А судя по практически вертикальному положению бутыли узо, из которой вояки старательно вытряхивали остатки ее содержимого, не вызывало сомнений и то, что к исполнению упомянутых обязанностей они подходили без должной серьезности, причем уже довольно длительное время.

Мэллори и Миллер отползли назад, уже отчасти пренебрегая мерами предосторожности, затем встали и переглянулись. От комментариев оба воздержались. Мэллори пожал плечами и повел товарища в обход незадачливых стражей. Перебегая от тени рощицы рожковых деревьев в рощицу, от тени платана к платану, от тени дома к дому, они быстро достигли центра Мандракоса, еще дважды повстречав на пути и с такой же легкостью обойдя горе-часовых, интерпретирующих свой долг в весьма вольной манере. Миллер потянул Мэллори к дверям.

– Эти наши друзья позади, – начал он, – что они праздновали-то?

– Не прочь присоединиться? Отныне Наварон немцам бесполезен. Через неделю они уберутся отсюда вовсе.

– Пускай так. Но зачем же тогда часовые? – Миллер кивнул на беленую православную церковь посреди площади городка, из которой доносился далеко не приглушенный гул голосов. Из весьма небрежно затемненных окон строения лился яркий свет. – Может, дело в этом?

– Что ж, узнать наверняка можно только одним способом, – ответил Мэллори.

Укрываясь где только можно, товарищи снова двинулись вперед, пока не оказались в глубокой тени от двух подпорных арок, поддерживающих стену древней церкви. Между арками располагалось одно из более-менее удачно затемненных окон – свет из него пробивался лишь через тонкую щель внизу. Мужчины склонились и заглянули в узкий проем.

Внутри церквушка казалась даже еще более древней, нежели снаружи. Высокие скамьи из некрашеного тесаного дуба многовековой давности почернели и отполировались несчетными поколениями прихожан, и время отметилось на дереве сколами и трещинами. Побеленные осыпающиеся стены словно бы умоляли о подпорках с обеих сторон, и их разрушение представлялось не такой уж и отдаленной перспективой – и вправду невозможно было отделаться от ощущения, что крыша может рухнуть в любой момент.

Гул голосов, теперь звучащий еще громче, исходил от занявших практически все доступные сиденья островитян обоих полов и всех возрастов, многие из которых были наряжены в праздничную одежду. Свет же излучали сотни мерцающих свечей, среди которых попадались и древние, витые и украшенные орнаментами, явно извлеченные из запасов специально по торжественному случаю. Ряды свечей тянулись вдоль стен, центрального прохода и алтаря, возле которого невозмутимо ожидал бородатый патриарх в православной рясе.

Мэллори и Миллер удивленно переглянулись и уже собирались выпрямиться, как вдруг позади раздался тихий и очень спокойный голос:

– Руки за голову. – Приказ отдавал даже некоторой любезностью. – И медленно-медленно выпрямляемся. Предупреждаю, у меня «шмайссер».

Застигнутые врасплох коммандос поступили, как было велено.

– Поворачиваемся. Медленно.

Они так же медленно повернулись. Миллер взглянул на крупную темную фигуру, предупреждение которой о наличии оружия всецело соответствовало истине, и раздраженно проговорил:

– Слушай, направь-ка эту чертову штуку куда-нибудь в сторонку.

Послышалось удивленное восклицание, и здоровяк опустил автомат и склонился к незваным гостям. На смуглом, обветренном и испещренном морщинами лице изумление только и мелькнуло: демонстрация излишних эмоций была отнюдь не в правилах Андреа Ставроса, и привычное для него невозмутимое выражение восстановилось почти мгновенно.

– Это все немецкая форма, – сконфуженно пояснил грек. – Из-за нее я и обознался.

– Я тоже мог бы обознаться, – отозвался капрал, недоуменно осматривая одеяние Андреа, состоящее из невообразимо широких черных шаровар, черных ботфортов, черного же жилета с затейливым узором и кричаще-пурпурного кушака. Миллер содрогнулся и скорчил гримасу. – В местном ломбарде, что ли, прибарахлился?

– Праздничная одежда моих предков, – спокойно пояснил Андреа. – Ну а вы что, за борт свалились?

– Нечаянно, – ответил Мэллори. – Надо поговорить.

– Более подходящего времени не нашли? – Грек помялся, бросил взгляд на освещенный домик через дорогу и взял товарищей под руки. – Пойдемте-ка туда.

Он провел их в хибару и закрыл дверь. Судя по скамьям и прочей спартанской меблировке, помещение представляло собой своего рода место для собраний общины или, если угодно, сельский клуб. Освещалось оно тремя довольно закоптелыми масляными лампами, свет которых гостеприимно отражался несметным количеством стаканов и бутылок со спиртным, вином и пивом, занимавших едва ли не каждый квадратный сантиметр двух длинных столов на козлах. Бессистемно и без малейшего намека на эстетичность разложенная закуска свидетельствовала об импровизированном и крайне поспешном характере подготовки к празднеству, а сомкнутые ряды бутылок возвещали о стремлении компенсировать отсутствие качества неумеренностью количества.

Андреа подошел к ближайшему столу, расставил три стакана и принялся наполнять их узо из бутыли. Миллер извлек свой коньяк и предложил греку, однако тот был слишком поглощен действом, чтобы заметить угощение капрала. Затем он вручил гостям выпивку и провозгласил:

– Ваше здоровье! – Осушив стакан, Андреа задумчиво продолжил: – Чтобы вернуться, тебе нужна была очень и очень веская причина, дружище Кит.

Мэллори молча достал из водонепроницаемого бумажника радиограмму и отдал ее греку, которой без особой охоты взял ее и угрюмо прочел.

– «Срочность 3» – это то, что я и думаю? – поинтересовался он.

Капитан и на этот раз не раскрыл рта, лишь кивнул, не сводя с Андреа пристального взгляда.

– Момента неудачнее и не придумать. – Грек насупился еще больше. – Очень некстати. У меня столько дел на Навароне. Меня здесь будет не хватать.

– Для меня тоже некстати, – затараторил Миллер. – Я мог бы заняться с большей пользой массой вещей в лондонском Уэст-Энде. Меня там тоже не хватает. Любая барменша подтвердит. Впрочем, едва ли это имеет значение.

Андреа удостоил его лишь кратким невозмутимым взглядом, а затем обратился к Мэллори:

– А ты все молчишь.

– Мне нечего сказать.

Постепенно дурное расположение духа как будто оставило грека, однако думы занимали его, очевидно, по-прежнему невеселые. Поколебавшись, он снова взялся за бутыль узо. Миллер едва заметно вздрогнул и предпринял повторную попытку подсунуть коньяк:

– Вот, пожалуйста.

Андреа впервые за все время улыбнулся, хотя и ненадолго, плеснул пятизвездочного напитка Миллера в стаканы, вновь перечитал послание и вернул бумагу Мэллори.

– Мне надо все обдумать. В любом случае сначала мне предстоит заняться одним дельцем.

– Дельцем? – Мэллори окинул его внимательным взглядом.

– Свадьбой мне нужно заняться.

– Свадьбой? – вежливо переспросил Миллер.

– Вам обязательно повторять все, что я говорю? Да, свадьбой.

– Да кто ж тебя знает, – проворчал капрал. – К тому же посреди ночи.

– Для некоторых жителей Наварона ночь – единственное безопасное время, – сухо парировал Андреа. Он резко развернулся и направился к двери, однако на пороге вдруг остановился.

– И кто же женится? – полюбопытствовал Мэллори.

Вместо ответа Андреа снова подошел к ближайшему столу, налил полстакана коньяка и залпом выпил его, потом пригладил свои густые темные волосы, подтянул кушак, расправил плечи и решительно направился к выходу. Мэллори и Миллер безмолвно воззрились ему вслед, затем на закрывшуюся за ним дверь, после чего уставились друг на друга.

Минут через пятнадцать они так же таращились друг на друга, но на этот раз на их лицах отражалась целая гамма чувств, начиная от смущения и заканчивая легким потрясением.

Двое коммандос сидели в заднем ряду православной церквушки, поскольку все остальные места уже были заняты обитателями острова. От их скамьи до алтаря было чуть менее двадцати метров, но оба они обладали высоким ростом, да и располагались по центру зала, так что разыгрывающееся действо представало перед ними во всей красе.

Строго говоря, само действо уже закончилось. Обряд завершился. Священник степенно ниспослал благословение, и Андреа и Мария – та самая девушка, что провела отряд коммандос до крепости Наварона – с присущим случаю достоинством медленно развернулись и двинулись по проходу. Андреа, сама нежность и заботливость по виду и образу действий, склонился к новоиспеченной супруге и что-то зашептал ей на ухо. Впрочем, содержание его слов, как это могло показаться со стороны, имело мало общего с манерой их изложения, поскольку где-то на середине пути через церковь между молодоженами вспыхнула яростная перебранка. Хотя «перебранка», пожалуй, слово здесь неверное – скорее это походило на односторонний монолог. Раскрасневшаяся и явно вышедшая из себя Мария, сверкая темными глазами и размахивая руками, выговаривала Андреа отнюдь не на пониженных тонах и даже и не думала сдерживать охватившую ее ярость. Тот, в свою очередь, мягко пытался умилостивить ее – с тем же успехом, впрочем, что и Кнуд Великий пытался остановить прилив[15], – и малодушно оглядывался по сторонам. Реакция же присутствовавшей публики варьировалась от недоумения и замешательства до полнейшего изумления и откровенного ужаса, но, несомненно, все воспринимали разыгрывающуюся сцену как крайне необычное завершение свадебной церемонии.

Когда же пара оказалась в конце зала, как раз возле Мэллори и Миллера, спор, если его так можно было назвать, разразился еще неистовее. Проходя мимо товарищей, Андреа склонился к Мэллори и, прикрывая рукой рот, тихонько посетовал:

– Вот и наша первая семейная ссора.

Большего сказать он не успел, потому как под руку его подхватила повелевающая длань невесты и в буквальном смысле слова вытащила за порог храма. Даже когда молодожены исчезли из виду, звонкий голос Марии по-прежнему отчетливо различался в стенах церкви. Миллер, какое-то время глазевший на опустевший дверной проем, обратил на Мэллори задумчивый взгляд.

– Весьма горячая девушка, должен заметить. Жаль, не понимаю греческого. О чем она там толковала?

Мэллори удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

– Возможно, что-нибудь про медовый месяц?

– А! – с такой же серьезной миной отозвался капрал. – Не стоит ли нам последовать за ними?

– Это еще зачем?

– Андреа в состоянии позаботиться о большинстве людей. – Техникой иносказательности Миллер владел виртуозно. – Однако на этот раз в классе он явно уступает.

Мэллори ухмыльнулся, встал и направился к дверям. За ним последовал Миллер, за которым, в свою очередь, нетерпеливо потянулись и гости, вполне понимаемо горящие желанием увидеть второй акт сего незапланированного представления, вот только на площади городка не оказалось ни души.

Без малейших раздумий, ведомый лишь чутьем, выработавшимся вследствие продолжительного общения с Андреа, капитан направился через площадь прямиком к общинному дому, где грек сделал первое из двух своих драматических заявлений. Интуиция Мэллори не подвела: с полным стаканом коньяка в руке и уныло потирая разрастающееся прямо на глазах красное пятно на щеке, Андреа поднял взгляд на представших перед ним Мэллори и Миллера.

С таким же унынием он сообщил:

– Ушла домой к матери.

Миллер бросил взгляд на часы и восхищенно объявил:

– Минута двадцать пять секунд. Мировой рекорд!

Грек хмуро уставился на капрала, и Мэллори поспешил встать между мужчинами.

– Значит, ты идешь с нами.

– Ну конечно иду, – раздраженно бросил Андреа. Без особого восторга он глянул на толпу гостей, хлынувшую в зал для собраний и без всяких церемоний, словно завидевший оазис верблюд, ринувшуюся к заставленным бутылками столам. – Кто-то же должен присмотреть за вами двумя.

Теперь на часы посмотрел Мэллори:

– До самолета еще три с половиной часа. Слушай, Андреа, мы прямо с ног валимся. Нам бы поспать… И в каком-нибудь безопасном месте. Видишь ли, твое передовое охранение уже в стельку.

– Да они надрались, как только крепость взлетела на воздух, – как ни в чем не бывало уточнил грек. – Идемте, я отведу вас.

Миллер оглядел беззаботно галдящих островитян, со всей основательностью приступивших к опорожнению бутылей.

– А как же твои гости?

– А что гости? – Андреа удостоил земляков угрюмым взглядом. – Да ты только посмотри на них. Кто же на свадебной гулянке обращает внимание на жениха и невесту? Пошли.

По предместьям Мандракоса они двинулись на юг, где далее раскинулась сельская местность. Дважды их окликали часовые, и дважды недовольный рык насупленного Андреа в мгновение ока отсылал караул назад к бутылям узо. По-прежнему лило как из ведра, но Мэллори и Миллер и без того были насквозь мокрыми, так что какой-то там дождь погоды им не делал, грек же, судя по всему, не обращал внимания на ненастье еще даже больше их – думы его занимало определенно нечто другое.

Через четверть часа Андреа остановился перед дверью ветхого и явно заброшенного небольшого амбара у дороги.

– Внутри есть сено, – сообщил он. – Здесь мы будем в безопасности.

– Прекрасно, – отозвался капитан. – Осталось отправить на «Сердар» сигнал «CE», чтобы они передали его в Каир и…

– «CE»? – переспросил Андреа. – Это что еще такое?

– Знак Каиру, что мы связались с тобой и готовы к посадке на самолет… И после этого три восхитительных часа сна!

– Да, три часа, – кивнул грек.

– Три до-олгих часа, – мечтательно повторил Мэллори.

Морщинистое лицо грека медленно расплылось в улыбке. Он хлопнул капитана по плечу и объявил:

– За три долгих часа человек вроде меня еще многое может успеть!

С этими словами Андреа развернулся и умчался в заливаемую дождем ночь. Мэллори и Миллер без всякого выражения посмотрели ему вслед, затем, ничуть не изменившись в лице, переглянулись и распахнули дверь амбара.

Лицензию аэродрому Мандракоса ни за что не выдало бы ни одно управление гражданской авиации в мире. Длина его не внушающей доверия взлетно-посадочной полосы не дотягивала и до километра, ширина составляла от силы метров сорок, с обеих концов нависали крутые склоны холмов, а уж обильно усеивавшие ее кочки и рытвины и вовсе гарантировали разрушение шасси любого гражданского самолета. Однако английские ВВС ранее уже неоднократно использовали этот аэродром, и потому ничто не мешало воспользоваться им и еще разок.

На юге полосу окружали рощицы рожковых деревьев. Под аховым укрытием одной из них троица и сидела в ожидании – во всяком случае, несчастные Мэллори и Миллер, съежившись и отчаянно трясясь в так и не высохшей одежде. Андреа же, напротив, лежал, с наслаждением вытянувшись во весь рост, подложив руку под голову и совершенно не обращая внимания на тяжелые капли дождя, стучащие по запрокинутому лицу. Он вглядывался в первые сероватые проблески в небе на востоке над маячащим черной стеной массивом турецкого побережья, и весь вид его выражал удовлетворенность, а то и вовсе самоупоение.

Наконец он произнес:

– Вот и они.

Мэллори и Миллеру понадобилось еще несколько секунд, чтобы и самим услышать отдаленный приглушенный рев приближающихся тяжелых самолетов. Все трое встали и направились к взлетно-посадочной полосе. Буквально через минуту, перемахнув через горный кряж на юге и стремительно снизившись до высоты не более трехсот метров, прямо над аэродромом в сторону городка пронеслась эскадрилья из восемнадцати «веллингтонов», различимая в свете зарождающегося дня так же отчетливо, как и слышимая. Еще через три минуты до мужчин донеслись раскаты взрывов, и на севере выросли ярко-оранжевые шары – то бомбардировщики освободились от своего смертоносного груза над разрушенной крепостью. Редкие линии трассирующих боеприпасов, очевидно выпущенных исключительно из мелкокалиберного оружия, свидетельствовали о нынешней неэффективности и слабости немецкой противовоздушной обороны. При взрыве крепости были уничтожены и зенитные батареи города. Менее чем через две минуты бомбардировка закончилась так же внезапно, как и началась, и о стремительной атаке теперь напоминал лишь затихающий гул двигателей вразнобой. Над все еще темными водами Эгейского моря «веллингтоны» взяли курс на запад.

Где-то с минуту три наблюдателя возле взлетно-посадочной полосы безмолвно взирали на опустевшее небо, пока Миллер не выдавил потрясенно:

– С чего бы это нам такая честь?

– Понятия не имею, – отозвался Мэллори. – Только вот сдается мне, ты сам не обрадуешься, когда узнаешь.

– Потерпите, осталось всего ничего. – Андреа развернулся кругом и стал вглядываться в горы на юге. – Слышите?

Остальные ничего не слышали, однако усомниться в верности наблюдения Андреа им и в голову не приходило, поскольку они прекрасно знали, что слух грека нисколько не уступает его феноменальному зрению. Но вот рокот расслышали и Мэллори с Миллером. Наконец с юга снизился одиночный бомбардировщик, тоже «веллингтон», и сделал круг над аэродромом. Капитан несколько раз быстро помигал фонарем вверх, и тогда самолет зашел на посадку и без особого изящества приземлился на дальнем конце взлетно-посадочной полосы, после чего покатился в направлении трех поджидавших его мужчин, тяжело подпрыгивая на кочках наипаршивейшей полосы, пока не остановился метрах в ста от них. В кабине бомбардировщика замерцал свет.

– Значит, так, – объявил вдруг Андреа. – Я обещал вернуться через неделю.

– Никогда ничего не обещай, – строго изрек Миллер. – А если мы не вернемся через неделю? А если нас отправляют на Тихий океан?

– Тогда по возвращении я пошлю вас вперед объясняться.

– Что-то мне эта затея не очень по душе, – покачал головой капрал.

– Твою трусость обсудим потом, – хмыкнул Мэллори. – А теперь двинули, да поживее.

Все трое бросились к «веллингтону».

До пункта назначения, каковым бы таковой ни являлся, оставалось полчаса лету. Андреа и Миллер, вооруженные кружками с кофе, весьма безуспешно пытались хоть с каким-то удобством устроиться на свалявшихся тюфяках на полу фюзеляжа, когда из кабины экипажа вернулся Мэллори. Капрал поднял на него взгляд, полный изнуренного смирения, и уж чего-чего, а следов воодушевления и духа приключенчества на лице его не читалось и в помине.

– Ну, выяснил что? – Интонация вопроса однозначно давала понять, что новостей он ожидал лишь самых худших. – Куда теперь-то? Родос? Бейрут? К каирским котлам с мясом?[16]

– Говорят, Термоли.

– Термоли, ах вот как? Да я всю жизнь мечтал там побывать! – Миллер на секунду умолк. – И где же, черт побери, этот Термоли находится?!

– Вроде в Италии. Где-то на юге Адриатики.

– О нет! – возопил капрал. Затем перевернулся на бок и натянул одеяло на голову. – Не-на-ви-жу спагетти!

Глава 2

Четверг, 14:00–23:30

Посадка на аэродроме Термоли, располагающемся на побережье Адриатического моря в Южной Италии, в точности до кочки и выбоины походила на мучительный взлет в Мандракосе. Тамошняя авиабаза истребителей официально и весьма оптимистично числилась заново отстроенной, однако на поверку являлась не более чем наполовину завершенной, что ощущалось буквально на каждом метре пыточного приземления и стремительного пробега до сборной диспетчерской вышки в восточной части аэродрома. По выгрузке из самолета на земную твердь Мэллори и Андреа вид имели не особенно радостный. Миллер же, широко известный своим почти патологическим отвращением и ненавистью ко всем мыслимым видам транспорта, вышел последним и вовсе пошатываясь, и выглядел он при этом действительно скверно.

У бедняги-капрала даже не оказалось времени пожаловаться и получить причитающуюся порцию сочувствия. К бомбардировщику немедленно подкатил закамуфлированный джип Пятой армии Великобритании, и сержант за рулем, быстро и молча удостоверившись в их личностях, пригласил жестом в машину. Так же молча, с каменным выражением лица, он повез их по разбомбленным улицам истерзанного войной Термоли. Подобная нарочитая неприветливость совершенно не обеспокоила Мэллори. Водителю, очевидно, было настрого велено не разговаривать с ними, к чему капитан за время службы уже давно успел привыкнуть. Отрядов из «неприкасаемых», размышлял Мэллори, не так уж и много, но вот его группа, несомненно, как раз к таковым и относится, и разговаривать с ними никому, за весьма редким исключением, не дозволяется. Такое отношение вполне понятно и даже простительно, вот только с годами становится все более и более утомительным. А иногда ведь так хочется просто перекинуться парой слов со своим ближним!

Через двадцать минут джип остановился перед широкими ступенями какого-то особняка в предместье города. Водитель лишь указал на вооруженного часового наверху лестницы, который сходным образом ограничился формальным отданием чести. Судя по всему, они прибыли в место назначения, и Мэллори, не желая нарушать обет молчания молоденького сержанта, вышел из машины, не дожидаясь дальнейших указаний. Остальные последовали его примеру, после чего джип немедленно укатил прочь.

Особняк, а скорее эдакий скромный дворец, являл собой великолепный образчик архитектуры позднего Ренессанса, со всеми причитающимися колоннадами, колоннами и прочими атрибутами, изготовленными из жилковатого мрамора, однако капитана более интересовало внутреннее содержимое здания, нежели его наружная отделка. На верхней площадке путь троице преградил молодой капрал, более смахивающий на сбежавшего из дому старшеклассника, пускай даже и с винтовкой Ли-Энфилда в руках.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Капитан Мэллори.

– Удостоверение, расчетная книжка?

– О нет! – простонал Миллер. – Меня и без того мутит.

– У нас ничего нет, – спокойно ответил Мэллори. – Будь так добр, пропусти нас внутрь.

– Но у меня приказ…

– Знаю, знаю, – успокаивающе перебил бдительного стража Андреа. Он слегка подался вперед, без видимых усилий вырвал винтовку из отчаянной хватки капрала, выщелкнул из нее обойму, сунул ее в карман и отдал оружие часовому. – Будь так добр, тебе говорят.

Красный от ярости, юнец чуть поколебался, взглянул на трех мужчин более внимательно, развернулся, распахнул дверь и жестом пригласил их следовать за собой.

Взорам трех коммандос предстал длинный, выстланный мрамором коридор с витражными окнами с одной стороны и гигантскими картинами маслом, перемежающимися отделанными кожей двойными дверьми – с другой. На полпути по галерее Андреа хлопнул часового по плечу и молча вернул ему обойму от винтовки. Тот неуверенно улыбнулся и так же молча вставил ее в оружие. Шагов через двадцать юный капрал остановился перед последними дверьми, постучался и после приглушенного ответа толкнул одну створку. Пропустив вперед троицу, он из коридора закрыл за ними дверь.

Помещение, очевидно, являлось главной гостиной особняка – или же дворца, – о чем кричали едва ли не средневековая роскошь меблировки, до последней ножки из темного дуба, тяжелые парчовые занавески, кожаная обивка, фолианты в кожаных переплетах, множество картин, бесспорно, старых мастеров на стенах и, наконец, растекшееся во весь пол море ковра цвета потускнелой бронзы. От всего этого богатства не стал бы воротить нос даже привередливый аристократ довоенной Италии.

Гостиная благоухала запахом горящей сосны, источник которого было нетрудно установить: в огромном потрескивающем камине в дальнем конце зала без преувеличения можно было бы поджарить целого быка. Возле очага стояли три молодых человека, совершенно непохожих на беспомощного юнца, пару минут назад пытавшегося воспрепятствовать проходу Мэллори и двух его товарищей. Перво-наперво они были на несколько лет постарше, хотя зрелость все же не отпечаталась на их лицах. Далее, парни могли похвастаться плотным телосложением и широкими плечами, и весь их вид говорил, что им довелось побывать в переделках. Облачены они были в форму элитного подразделения – коммандос морской пехоты, – и сидела таковая на них, надо сказать, как влитая.

Однако пристальное внимание вновь прибывших привлекло и удерживало отнюдь не вопиющее декадентство гостиной и ее меблировки, и даже не совершенно неожиданное присутствие в ней трех морских пехотинцев, но небрежно опирающаяся о стол посреди зала четвертая личность, наделенная рослым и крепким телосложением и представительной внешностью. Своим изборожденным глубокими морщинами и отмеченным печатью властности лицом, роскошной седой бородой да пронизывающим взглядом голубых глаз муж сей воплощал классический типаж капитана английского военно-морского флота, коим, как указывала белая форма на нем, он как раз и являлся. С дружно сжавшимися сердцами и без какого бы то ни было душевного трепета Мэллори, Андреа и Миллер вновь взирали на впечатляющий пиратский образ кэптена ВМС Великобритании Йенсена, главы союзнической разведки в Средиземноморье – того самого человека, что совсем недавно отправил их на самоубийственное задание на острове Наварон. Затем все трое переглянулись и медленно покачали головой от безысходности.

Кэптен Йенсен выпрямился, осклабился бесподобной улыбкой саблезубого тигра и с распростертыми объятиями шагнул навстречу трем товарищам.

– Мэллори! Андреа! Миллер! – Имена разделяла драматическая пауза секунд в пять. – Даже не знаю, что сказать! Просто не знаю! Великолепная работа, великолепная… – Он осекся и окинул троицу внимательным взглядом. – Кажется, вы… э-э-э… отнюдь не удивлены встрече со мной, капитан Мэллори?

– Лично я – нет. Со всем уважением, сэр, но когда бы и где ни маячила пыльная работенка, невольно ищешь…

– Конечно-конечно, как же иначе. Ну а сами-то как?

– Устали, – решительно выступил Миллер. – Прямо с ног валимся. Нам нужен отдых. Уж мне-то точно!

– Именно его ты и получишь, сынок, – с готовностью отозвался Йенсен. – Отдых. Долгий. О-очень долгий!

– Очень долгий? – недоверчиво переспросил Миллер.

– Даю слово! – Словно бы на мгновение оробев, кэптен огладил бороду. – То есть, я хочу сказать, как только вернетесь из Югославии.

– Из Югославии! – выпучил на него глаза Миллер.

– Сегодня вечером.

– Сегодня вечером!

– На парашюте.

– На парашюте!

Сама терпеливость, Йенсен прокомментировал:

– Капрал Миллер, мне известно, что у тебя классическое образование и что ты вдобавок только что вернулся с греческих островов. Но все же давай-ка обойдемся без древнегреческого хора.

Миллер угрюмо взглянул на Андреа:

– Сделай ручкой своему медовому месяцу.

– Это еще что такое? – строго вопросил Йенсен.

– Да так, сэр, шутка между своими.

Мэллори меж тем попытался запротестовать:

– Сэр, кажется, вы забываете, что никто из нас ни разу не прыгал с парашютом!

– Я ничего не забываю. Но все ведь бывает в первый раз. Что вам, джентльмены, известно о войне в Югославии?

– О какой войне? – настороженно спросил Андреа.

– Вот именно, – удовлетворенно кивнул кэптен.

– Я кое-что слышал об этом, – вызвался Миллер. – Ну есть там горстка, как же их… а, во, партизан, которые вроде как ведут подпольную борьбу с немецкой оккупацией.

– Пожалуй, тебе повезло, что партизаны тебя не слышат, – без тени юмора в голосе произнес Йенсен. – Они отнюдь не в подполье, а вполне себе на поверхности, и, по последним подсчетам, триста пятьдесят тысяч партизан связывают в Югославии двадцать восемь немецких и болгарских дивизий. – Он немного помолчал. – Вообще-то, даже больше, чем объединенные союзнические армии здесь, в Италии.

– Ну я же не знал, – посетовал капрал. Затем лицо его разом просветлело. – Так если их триста пятьдесят тысяч, на кой ляд мы им сдались?

– Неплохо бы тебе научиться сдерживать воодушевление, капрал, – едко заметил кэптен. – Боевые действия можете оставить партизанам, а они на сегодня ведут самую жестокую и самую тяжелую войну в Европе. Беспощадную и яростную войну, в которой ни одна из сторон не собирается уступать. Оружие, боеприпасы, еда, одежда – во всем этом партизаны отчаянно нуждаются. Но при этом они сковывают целых двадцать восемь дивизий противника.

– Что-то не тянет меня туда, – пробурчал Миллер.

– Так какой будет наша задача, сэр? – поспешно вмешался Мэллори.

– К этому я и веду. – Йенсен наконец-то оторвал холодный взгляд от капрала. – Лишь немногие пока понимают, что югославы – наш важнейший союзник в Южной Европе. Их война – наша война. Вот только надежды на победу у них практически нет. Если только они не получат…

– Инструменты для завершения работы[17], – кивнул Мэллори.

– Неоригинально, зато весьма точно. Инструменты для завершения работы. Пока мы единственные, кто поставляет им винтовки, пулеметы, боеприпасы, одежду и медикаменты. И они до них не доходят. – Кэптен вдруг умолк, подхватил свою бамбуковую трость и едва ли не рассерженно прошел через гостиную к огромной карте, висевшей между двумя полотнами. Затем ткнул в нее тростью. – Босния и Герцеговина, джентльмены. Западная Центральная Югославия. За последние два месяца мы отправили четыре английские разведывательные миссии для налаживания связи с югославами… с югославскими партизанами. Все четыре агента бесследно исчезли. Девяносто процентов нашего снаряжения, недавно переброшенного по воздуху, угодило в руки к немцам. Они взломали все наши радиокоды и раскинули целую сеть агентов здесь, в Южной Италии, с которыми, как представляется, могут сноситься, когда только пожелают. Трудные вопросы, джентльмены. Жизненно важные вопросы. И «Десять баллов» дадут мне на них ответы.

– «Десять баллов»? – осторожно переспросил Мэллори.

– Кодовое название нынешней операции.

– Почему именно такое? – поинтересовался Андреа.

– А почему бы и нет? Ты когда-нибудь встречал кодовое название, которое имело бы хоть какое-то отношение к предстоящей операции? В этом-то смысл его и заключается, друг мой!

– Значит, – без всякого выражения начал Мэллори, – операция не будет связана с лобовым ударом по какому-то важному объекту. Штурмовать ничего не придется. – Йенсен и бровью не повел в ответ на подобное предположение, и капитан продолжил тем же тоном: – По шкале Бофорта десять баллов соответствуют сильному шторму.

– Шторм! – Довольно непросто одним словом выразить одновременно возмущенное восклицание и мученический стон, однако Миллер без труда справился и с этой задачей. – Черт побери, а я только и мечтаю что о мертвом штиле, и желательно на всю оставшуюся жизнь!

– Мое терпение не безгранично, капрал Миллер! – и вправду вышел из себя Йенсен. – Я могу – могу, подчеркиваю! – и отозвать свою рекомендацию, что дал этим утром касательно тебя!

– Касательно меня? – переспросил Миллер настороженно.

– О награждении медалью «За безупречную службу».

– Она будет очень мило смотреться на крышке моего гроба, – буркнул капрал.

– Что-что-что?!

– Капрал Миллер всего лишь выразил свою признательность. – Мэллори подошел к карте и бегло осмотрел ее. – Босния и Герцеговина… Хм, она не такая уж и маленькая, сэр.

– Согласен. Приблизительный район исчезновений можно указать с точностью до тридцати километров.

Капитан отвернулся от карты и принялся неспешно рассуждать:

– Чтобы подключить нас к операции, было приложено немало усилий. Утренний налет на Наварон. Затем «веллингтон» наготове, чтобы доставить нас сюда. Прочие приготовления для вечерней выброски, насколько я могу заключить из ваших слов. Не говоря уже о…

– Мы разрабатывали операцию почти два месяца. И по плану вы трое должны были появиться здесь еще несколько дней назад. Однако… впрочем, вы и так все знаете.

– Еще б нам не знать. – Угроза удержания медали нисколько не подействовала на Миллера. – Просто попутно подвернулась другая работенка. Послушайте, сэр, а почему именно мы? Мы диверсанты, взрывотехники, солдаты, в конце концов, – а это задание для агентов разведки под прикрытием, знающих сербохорватский, или какой там у них, язык.

– Это уж мне судить, для кого предстоящее задание. – Йенсен снова одарил капрала своей саблезубой улыбкой. – Кроме того, вам везет.

– Везение оставляет уставших, – возразил Андреа. – А мы очень устали.

– Устали вы или нет, в Южной Европе мне все равно не найти отряд, равный вам по возможностям, опыту и навыкам. – Очередная улыбка. – И везению. Мне приходится проявлять безжалостность, Андреа. Подобный оборот мне и самому не по душе, но ничего не попишешь. Однако я принимаю во внимание ваше истощение. Поэтому-то я и решил послать с вами отряд поддержки.

Мэллори посмотрел на трех молодых морпехов возле камина, затем снова перевел взгляд на кэптена, и тот утвердительно кивнул.

– Они молоды, полны сил и рвутся в бой. Спецназ морской пехоты на сегодня самое подготовленное боевое подразделение. Поразительное разнообразие навыков, уверяю вас. Возьмем, к примеру, Рейнольдса. – Йенсен указал на высоченного смуглого сержанта возрастом за двадцать пять, с дотемна загорелым лицом и орлиным носом. – Он способен на все, начиная от подводных взрывных работ и заканчивая пилотированием самолета. Именно он и будет за штурвалом сегодня вечером. Кроме того, как можете видеть, сержант придется весьма кстати для переноски тяжестей, что у вас окажутся.

– Я всегда считал, что Андреа у нас прекрасный носильщик, – мягко возразил Мэллори.

Йенсен обернулся к Рейнольдсу:

– Парни сомневаются. Покажи-ка им, что и от тебя будет польза.

Сержант поколебался, затем подобрал тяжелую латунную кочергу и принялся сгибать ее голыми руками. Кочерга, несомненно, и не думала сдаваться просто так: лицо парня побагровело, на лбу проступили вены, на шее вздулись сухожилия, а руки тряслись от напряжения, но медленно и неумолимо инструмент принял U-образную форму. Чуть ли не с виноватой улыбкой Рейнольдс протянул изувеченную кочергу Андреа, и тот неохотно взял ее. Он изгибался всем телом, костяшки у него так и светились белым, однако форма инструмента нисколько не изменилась. Грек задумчиво глянул на сержанта и тихонько положил кочергу на пол.

– Ну, видите? – снова заговорил Йенсен. – Устали. Или вот сержант Гроувс. Примчался из Лондона, по пути заглянул на Ближний Восток. Бывший штурман авиации со вновь приобретенными навыками по диверсиям, взрывчатке и электрооборудованию. Незаменим при установке мин-ловушек, часовых бомб и скрытых микрофонов, а вдобавок еще и ходячий миноискатель. А сержант Сондерс – первоклассный радист.

Миллер угрюмо бросил Мэллори:

– Ты старый беззубый лев. Пора уже в отставку.

– Не мели вздор, капрал! – резко выпалил Йенсен. – Шесть – идеальное число. Вас дублируют в каждой области, и парни более чем хороши. Их помощь будет неоценима. И если это хоть сколько-то смягчит твою уязвленную гордость, изначально их отобрали вовсе не для вашего сопровождения. Их отобрали на тот случай, если бы вы… э-э-э… хм…

– Я понял. – Тон Миллера, однако, красноречиво давал понять, что убедить его кэптену так и не удалось.

– Значит, все ясно?

– Не совсем, – отозвался Мэллори. – Кто командир?

– Ты, конечно же, – искренне изумился Йенсен.

– Значит, так. – Мэллори заговорил спокойно и дружелюбно. – Насколько я понимаю, в нынешнее время упор в обучении – особенно у коммандос морской пехоты – делается на инициативность, уверенность в себе, независимость мышления и действий. Что ж, прекрасно – на тот случай, если их угораздит попасться в одиночку. – Капитан улыбнулся, однако скорее осуждающе. – Во всех остальных случаях я буду ожидать неукоснительного, безусловного и точного выполнения приказов. Моих приказов. Подчеркиваю, мгновенного и точного.

– А если нет? – подал голос Рейнольдс.

– Излишний вопрос, сержант. Вам известно, каково наказание в военное время за неподчинение офицеру в боевой обстановке.

– То же самое относится и к вашим друзьям?

– Нет.

Рейнольдс повернулся к Йенсену:

– Пожалуй, мне это не нравится, сэр.

Мэллори устало опустился в кресло, закурил сигарету и, указав кивком на Рейнольдса, проговорил:

– Замените его.

– Что?! – не поверил своим ушам кэптен.

– Я сказал, замените его. Мы еще даже не выступили, а он уже позволяет себе усомниться в моих решениях. А во что это выльется в бою? Он опасен. Уж лучше я буду носить на себе взведенную часовую бомбу.

– Послушайте-ка, Мэллори…

– Замените его или меняйте меня.

– И меня, – тихо проговорил Андреа.

– И меня, – присоединился Миллер.

В гостиной на какое-то время воцарилась далеко не дружелюбная тишина. Затем Рейнольдс подошел к Мэллори:

– Сэр.

Ответный взгляд капитана ободрения отнюдь не выражал.

– Прошу прощения, – продолжил Рейнольдс. – Я вышел за рамки дозволенного. Одну и ту же ошибку я дважды не совершаю. Я хочу отправиться на это задание, сэр.

Мэллори переглянулся с Андреа и Миллером. На лице последнего только и читалось что потрясение от столь безрассудного рвения в бой. Андреа же, как обычно невозмутимый, чуть заметно кивнул. Тогда Мэллори улыбнулся и произнес:

– Полагаясь на кэптена Йенсена, уверен, вы окажетесь ценным приобретением.

– Значит, разобрались. – Йенсен прикинулся, будто не заметил едва ли не осязаемого ослабления напряженности в зале. – А теперь сон. Но сперва прошу уделить мне несколько минут – отчет о Навароне, как вы понимаете. – Он взглянул на трех сержантов. – Боюсь, это секретно.

– Слушаюсь, сэр, – откликнулся Рейнольдс. – Тогда мы отправляемся на аэродром для проверки плана полета, прогноза погоды, парашютов и снаряжения?

Кэптен кивнул. Стоило двери за морпехами закрыться, и Йенсен подошел к боковой двери, распахнул ее и произнес:

– Генерал, прошу.

В гостиной появился очень высокий и необычайно худой мужчина. Возрастом наверняка около тридцати пяти, выглядел он тем не менее много старше. Тревоги, изможденность, бесконечные лишения – неотъемлемая составляющая, пожалуй, слишком многих лет беспрестанной борьбы за выживание – обильно высеребрили некогда черные волосы и глубоко прорезали загорелое лицо складками физических и душевных страданий. Темные глаза его так и сверкали – то были гипнотизирующие глаза человека, фанатично преданного неким все еще неосуществленным идеалам. Мужчина был облачен в форму офицера английской армии без всяких знаков различия и эмблем.

– Джентльмены, генерал Вукалович, – представил его Йенсен. – Генерал – заместитель командующего партизанскими силами в Боснии и Герцеговине. ВВС доставили его к нам вчера. Здесь он находится под видом партизанского врача, прибывшего за медикаментами. Его подлинная личность известна только нам. Генерал, вот ваши люди.

Без всякого выражения Вукалович внимательно оглядел каждого, затем произнес:

– Это уставшие люди, кэптен Йенсен. Слишком многое зависит от… Они слишком уставшие для предстоящей задачи.

– Он, знаете ли, прав, – с готовностью подхватил Миллер.

– Возможно, кое-какой запас топлива в них еще остался, – спокойно возразил Йенсен. – Все-таки Наварон далековато отсюда. Итак…

– Наварон? – перебил его Вукалович. – Это именно те люди…

– Выглядит не очень убедительно, согласен.

– Пожалуй, я поспешил со своим выводом.

– Вовсе нет, генерал, – не унимался Миллер. – Мы истощены. Мы совершенно…

– Может, заткнешься, наконец? – раздраженно бросил Йенсен. – Капитан Мэллори, генерал единственный во всей Боснии, за исключением двух человек, будет знать, кто вы такие и чем занимаетесь. Раскрывать ли имена этих двух, остается целиком на его усмотрение. Генерал Вукалович будет сопровождать вас в Югославию, но на другом самолете.

– Почему на другом? – удивился Мэллори.

– Потому что его самолет вернется, а ваш – нет.

– А-а! – только и смог произнести Мэллори.

В гостиной вновь воцарилась тишина, пока трое коммандос переваривали смысл сообщения Йенсена. Андреа рассеянно подбросил дров в уже было погасший камин и огляделся по сторонам в поисках кочерги, однако обнаружилась только та, что совсем недавно была искорежена Рейнольдсом. Грек поднял ее и машинально, по-видимому даже без всяких усилий, распрямил ее, поворошил угли и, удовлетворившись вспыхнувшим пламенем, положил инструмент на пол. За данным представлением с величайшим интересом наблюдал Вукалович.

Затем кэптен продолжил:

– Ваш самолет, капитан Мэллори, предназначен для уничтожения ради достоверности.

– И мы тоже? – поинтересовался Миллер.

– Навряд ли вашему отряду удастся многое осуществить, капрал Миллер, если вы благополучно не достигнете земли. Но в местности, куда вы направляетесь, посадочных мест попросту нет, и потому после вашего прыжка самолет разобьется.

– И вправду звучит весьма достоверно, – буркнул Миллер.

Йенсен не удостоил его реплику вниманием.

– Реалии тотальной войны неимоверно жестоки. Поэтому-то я и отослал этих трех юнцов – не хочу охлаждать их пыл.

– Мой-то уже основательно подмок, – уныло вставил капрал.

– Ох, да заткнешься ты или нет? Далее, было бы неплохо, если бы вам дополнительно удалось выяснить, почему восемьдесят процентов наших воздушных поставок попадает в руки немцев, и уж совсем чудесно, если бы вы смогли отыскать и вызволить из плена наших агентов. Однако это отнюдь не главные ваши задачи. Как поставки, так и агенты – материал в условиях войны расходный. А вот нерасходный – семь тысяч человек под командованием присутствующего здесь генерала Вукаловича, семь тысяч человек, запертых в районе под названием Зеница-Клеть, семь тысяч голодающих, уже практически без боеприпасов, семь тысяч человек без будущего.

– И мы сможем им помочь? – вымученно вопросил Андреа. – Вшестером?

– Не знаю, – честно ответил Йенсен.

– Но у вас ведь имеется какой-то план?

– Пока нет. Не совсем. Только проблески идеи, не более. – Кэптен устало потер лоб. – Я сам прибыл из Александрии всего лишь шесть часов назад. – Он чуть помолчал, затем пожал плечами. – Может, к вечеру что и народится. Несколько часов сна всем нам пойдут на пользу. Однако прежде всего отчет о Навароне. Трем остальным джентльменам ждать незачем – дальше по коридору спальное помещение. Полагаю, капитан Мэллори сообщит мне все, что я хочу знать.

Когда за Андреа, Миллером и Вукаловичем закрылась дверь, Мэллори спросил:

– С чего мне начать отчет, сэр?

– Какой отчет?

– О Навароне, естественно.

– Да к черту Наварон! Это уже дело прошлого. – Йенсен взялся за трость, подошел к карте и опустил еще две. – Итак…

– Значит, план у вас все-таки есть, – осторожно предположил капитан.

– Ну конечно, у меня есть план, – невозмутимо подтвердил Йенсен и ткнул тростью в карту перед собой. – Пятнадцать километров к северу отсюда. Линия Густава. Поперек всей Италии, вдоль рек Сангро и Лири. Немцы соорудили здесь самый неприступный оборонительный рубеж за всю историю современных войн. Гора Кассино – здесь разбиты отборные союзнические дивизии, некоторые наголову. А здесь – береговой плацдарм Анцио. Пятьдесят тысяч американских солдат сражаются не на жизнь, а на смерть. Вот уже целых пять месяцев мы бьемся лбом о линию Густава и плацдарм Анцио. Наши потери в людях и технике – несчетные. А продвижения ни на сантиметр.

– Мы вроде говорили про Югославию, сэр, – неуверенно напомнил Мэллори.

– К ней-то я и веду, – сдержанно отозвался кэптен. – Итак, наша единственная надежда прорвать линию Густава – ослабить немецкую оборону, а добиться этого можно, только вынудив их отвести с фронта несколько дивизий. Так что мы прибегаем к тактике Алленби[18].

– Понимаю.

– Да ничего ты не понимаешь. Генерал Алленби, Палестина, восемнадцатый год. Линия фронта проходила с востока на запад, от Иордана до Средиземного моря. Он планировал наступление на западе и принялся убеждать турок, будто наступление произойдет на востоке. С этой целью он соорудил на востоке настоящий город из армейских палаток, в которых на самом деле обитало лишь несколько сотен человек. Стоило над лагерем пролететь вражескому самолету-разведчику, и они высыпали из палаток и носились вокруг, словно школьники начальных классов. Те же самые самолеты наблюдали огромные колонны военных грузовиков, с утра до ночи тянувшиеся на восток, – вот только турки знать не знали, что ночью все эти колонны двигались назад на запад. Алленби даже сделал пятнадцать тысяч брезентовых чучел лошадей. И мы занимаемся тем же.

– Делаем пятнадцать тысяч брезентовых лошадей?

– Ха-ха, очень смешно. – Йенсен снова ткнул в карту тростью. – Каждый аэродром отсюда до Бари битком набит макетами бомбардировщиков и планеров. Под Фоджей обустроен крупнейший военный лагерь, который населяют всего двести человек. Гавани Бари и Таранто забиты десантными амфибиями, целиком сделанными из фанеры. День за днем длиннющие колонны грузовиков и танков движутся к побережью Адриатики. К какому выводу ты пришел бы на месте немецкого главного командования, а, Мэллори?

– Заподозрил бы воздушное и морское вторжение в Югославию. Но не был бы уверен в этом наверняка.

– Именно так немцы и реагируют, – не без удовлетворения отозвался Йенсен. – И они весьма обеспокоены – до такой степени, что для противостояния угрозе уже перевели из Италии в Югославию две дивизии.

– Но они все-таки не уверены?

– Не совсем. Но почти. – Кэптен прочистил горло. – Видишь ли, у всех четырех захваченных в плен агентов при себе имелись несомненные свидетельства, указывающие на грядущее вторжение в начале мая в Центральную Югославию.

– Имелись свидетельства… – Мэллори осекся, какое-то время пристально разглядывал Йенсена, а затем спокойно продолжил: – И как же немцам удалось схватить всех четверых?

– Мы сообщили им о миссиях.

– Что-что?!

– Все они были добровольцами, – поспешно бросил Йенсен. Очевидно, существовали и еще более жестокие реалии тотальной войны, на которых даже он предпочитал не заострять внимание. – И твоя работа, сынок, и будет заключаться в обращении этой почти уверенности немцев в полную убежденность. – Словно бы совершенно не замечая откровенного скептицизма во взгляде Мэллори, кэптен эффектно развернулся и ткнул тростью в крупномасштабную карту Центральной Югославии.

– Долина реки Неретвы, – провозгласил он. – Жизненно важная область главного направления с севера на юг Югославии. Кто контролирует этот район – контролирует и всю Югославию, и немцы прекрасно это знают. И если удар будет нанесен, то, несомненно, именно здесь. Далее, немцы в курсе, что вторжение в Югославию неизбежно, и их ужасает одна лишь перспектива соединения союзников и продвигающихся с востока русских. И немцы отдают себе отчет, что данное соединение должно осуществиться в долине Неретвы. Они уже перебросили туда две бронетанковые дивизии – однако в случае полномасштабного наступления их уничтожат всего лишь за одну ночь. Немцы пытаются пробиться с севера – отсюда – на юг к Неретве силами целого армейского корпуса, однако единственный путь лежит через Зеницу-Клеть, вот здесь. И Вукалович с семью тысячами партизан преграждают им этот путь.

– Вукалович знает об этом? – спросил Мэллори. – Я имею в виду, известен ли ему ваш настоящий замысел?

– Да. Как и всему партизанскому командованию. Они осознают все риски, равно как и то, что шансов у них практически нет. И они полностью принимают ситуацию.

– Фотографии?

– Вот. – Йенсен извлек из ящика стола пачку снимков, отобрал один и расправил его на столе. – Это Зеница-Клеть. Подходящее название, между прочим – настоящая клеть, идеальный капкан. На севере и западе лежат непроходимые горы. На востоке – Неретвинская плотина и ущелье. На юге – река. С севера мешка, через Зеницевский проход, пытается пробиться Одиннадцатый армейский корпус немцев. На западе – вот здесь, через так называемый Западный проход – то же самое предпринимают другие подразделения Одиннадцатого корпуса. А на юге, вот, за рекой, прячутся среди деревьев две бронетанковые дивизии под командованием генерала Циммермана.

– А это что? – Мэллори указал на тонкую черную линию, пересекающую реку чуть севернее расположения немецких танковых дивизий.

– А это, – задумчиво отозвался Йенсен, – мост через Неретву.

Вблизи Неретвинский мост зрелище являл собой гораздо более впечатляющее, нежели на крупномасштабной фотографии. По грандиозной консольной конструкции из сплошной стали проходило асфальтовое шоссе, а внизу стремительно несла зеленовато-белые воды Неретва, вздувшаяся от талого снега. На юге вдоль берега тянулась узкая полоска зеленого луга, далее за которым темной стеной вздымался сосновый лес. Под надежной маскировкой его сумрачной чащи и таились две танковые дивизии генерала Циммермана.

На окраине леса стояла автомобильная радиостанция командующего дивизией, громоздкий и очень длинный фургон, замаскированный столь безупречно, что различался лишь шагах в двадцати.

Генерал Циммерман и его адъютант, капитан Варбург, в этот самый момент как раз находились в машине, и вечный сумрак соседнего леса вполне соответствовал их настроению. Природа наделила Циммермана одним из тех высоколобых и худощавых глубокомысленных лиц с орлиным носом, что редко выдают какие-либо чувства, однако сейчас, когда генерал снял фуражку и пригладил редеющие седые волосы, эмоций на его лице различалось вполне достаточно – то было беспокойство на пару с нетерпением. Он в который раз обратился к радисту за огромным передатчиком:

– По-прежнему ни слова? Совсем ничего?

– Ничего, герр генерал.

– Ты постоянно поддерживаешь связь с лагерем капитана Нойфельда?

– Ежеминутно, герр генерал.

– И его радист тоже постоянно в эфире?

– Так точно, герр генерал. Ничего. Совсем ничего.

Циммерман развернулся и спустился по лесенке из фургона, Варбург последовал за ним. Не поднимая головы, генерал отошел от радиоточки за пределы слышимости и дал волю чувствам:

– Черт! Черт! Черт побери все это!

– Вы так уверены, герр генерал, что они появятся? – Варбург был высоким белобрысым мужчиной приятной наружности, возрастом под тридцать, и на лице его в эту минуту отражалось вымеренное сочетание понимания и подавленности.

– Я нутром это чую, сынок. Так или иначе, они будут здесь, и тогда нам несдобровать.

– Но откуда вам знать-то? – возразил адъютант.

– Что верно, то верно, – вздохнул Циммерман. – Знать я не могу. Но все равно я уверен. Если они действительно появятся, если Одиннадцатый корпус не сможет пробиться на севере, если мы не сможем стереть в порошок чертовых партизан в Зенице-Клети…

Варбург ждал, когда генерал продолжит, однако генерал вдруг погрузился в раздумья. Ни с того ни с сего адъютант проговорил:

– Хотелось бы снова увидеть Германию, герр генерал. Хотя бы разок.

– Как и всем нам, сынок, как и всем нам.

Циммерман медленно добрел до леса, остановился и весьма продолжительное время созерцал Неретвинский мост. Потом покачал головой, развернулся и почти мгновенно скрылся из виду в темной чаще.

Пламя в огромном камине в гостиной в Термоли почти унялось, и Йенсен подкинул несколько сосновых поленьев. Затем плеснул спиртного в два бокала и протянул один Мэллори.

– Ну так как?

– Это и есть ваш план? – На невозмутимом лице капитана не отражалось и намека на охватившие его недоумение и едва ли не отчаяние. – Весь план?

– Да.

– Ваше здоровье. – Мэллори немного помолчал. – Да и мое тоже. – После следующей паузы, на этот раз гораздо продолжительнее, он задумчиво проговорил: – Интересно будет посмотреть на реакцию Мельника[19], когда он вечером услышит нашу задачку.

Как капитан и ожидал, реакция Миллера оказалась интересной, хотя и всецело предсказуемой. Примерно шесть часов спустя, вместе с Мэллори и Андреа, уже облаченный в английскую военную форму, капрал с возрастающим прямо на глазах ужасом внимал Йенсену, обрисовывающему задуманный им план действий отряда на ближайшие двадцать четыре часа или около того. Закончив излагать программу, кэптен уперся взглядом в Миллера и вопросил:

– Ну как? Осуществимо?

– Осуществимо? – ошеломленно переспросил тот. – Да это самоубийственно!

– Андреа?

Грек пожал плечами, развел руками, но так ничего и не ответил.

Йенсен кивнул:

– Прошу прощения, но выбора у меня нет. Нам пора. Остальные уже ждут на аэродроме.

Андреа и Миллер вышли из комнаты и двинулись по коридору, Мэллори же вдруг остановился прямо в дверях и развернулся к Йенсену, с удивлением наблюдавшему за его действиями.

– Разрешите рассказать хотя бы Андреа, – тихо проговорил капитан.

Йенсен пару мгновений смотрел на него, словно бы обдумывая просьбу, затем отрывисто покачал головой и проскользнул мимо Мэллори в коридор.

Через двадцать минут все четверо, по пути не обменявшись ни единым словом, прибыли на аэродром Термоли, где их дожидались Вукалович и два сержанта. Третий, Рейнольдс, уже вовсю хлопотал в кабине «веллингтона», стоящего с запущенными пропеллерами в самом конце взлетно-посадочной полосы. А еще через десять минут оба самолета – один с Вукаловичем, другой с Мэллори, Миллером, Андреа и тремя морскими пехотинцами – уже находились в воздухе, направляясь в разные пункты назначения.

Оставшись в одиночестве на бетонной площадке, Йенсен проследил за взлетом самолетов и потом еще долго смотрел им вслед, пока они не растворились во тьме затянутого облаками безлунного неба. Затем медленно и категорично покачал головой, в точности как и генерал Циммерман ранее днем, развернулся и устало побрел прочь.

Глава 3

Пятница, 00:30–02:00

А Рейнольдс, размышлял Мэллори, с самолетами определенно на «ты», в особенности с этим. Хоть взгляд сержанта и оставался неизменно сосредоточенным и внимательным, в действиях его чувствовались точность, уверенность, спокойствие и даже некоторая расслабленность. Гроувс выказывал не меньшую компетентность. Скудный свет и ограниченность прокладочного столика, очевидно, совершенно не доставляли ему неудобств, и не вызывало сомнений, что как штурману опыта ему не занимать. Капитан вгляделся через лобовое стекло и различил вспененные воды Адриатики, несущиеся навстречу менее чем в трехстах метрах под фюзеляжем бомбардировщика. Он поинтересовался у Гроувса:

– Полетный план обязывает нас лететь на столь малой высоте?

– Да. На некоторых островах близ югославского побережья у немцев имеются радарные установки. Мы начнем набирать высоту, как только достигнем Далмации.

Мэллори кивком поблагодарил за разъяснения и снова повернулся к Рейнольдсу.

– Кэптен Йенсен не ошибся, расхвалив тебя как пилота. – Тут в его голосе зазвучало откровенное любопытство. – Как, черт побери, получилось, что морской пехотинец научился управлять такой штуковиной?

– Практики у меня было предостаточно, – отозвался Рейнольдс. – Три года в ВВС, два из которых в качестве сержант-пилота в эскадрильи бомбардировщиков «веллингтон». Но как-то раз в Египте я без разрешения полетел на «лизандере». Вообще-то, многие так поступали, вот только меня угораздило выбрать развалюху с дефектным топливомером.

– Тебя отстранили от полетов?

– Глазом моргнуть не успел, – усмехнулся Рейнольдс. – И никто не возражал, когда я подал заявление о переводе в другой род войск. Наверное, меня сочли неподходящим для ВВС.

– Ну а ты? – спросил Мэллори у Гроувса.

– А я как раз и был его штурманом на той развалюхе, – улыбнулся до ушей тот. – Нам дали под зад в один и тот же день.

– Хм, пожалуй, это может оказаться полезным.

– Что может оказаться полезным? – поинтересовался Рейнольдс.

– То обстоятельство, что чувство позора вам знакомо не понаслышке. Тем лучше вы будете выполнять свои обязанности, когда настанет время. Если оно настанет, конечно же.

– Не совсем уверен… – осторожно начал Рейнольдс.

– Перед прыжком вы все – повторяю, все! – должны избавиться от знаков различия и прочих эмблем на форме. – Капитан ткнул пальцем в Андреа и Миллера в задней части кабины экипажа, дабы подчеркнуть, что приказ относится и к его товарищам, а затем снова обратился к Рейнольдсу: – Сержантские нашивки, полковые эмблемы, наградные колодки – всё!

– Да с какой стати? – (У Рейнольдса, подумалось Мэллори, определенно самая низкая точка кипения из всех, с кем ему доводилось сталкиваться за последнее время.) – Я заслужил и нашивки, и колодки, и эмблему! Не понимаю…

– Неподчинение офицеру на боевой службе? – только и улыбнулся Мэллори.

– Черт, ну нельзя же быть таким обидчивым! – огрызнулся сержант.

– Черт, ну нельзя же быть таким обидчивым, сэр.

– Черт, ну нельзя же быть таким обидчивым, сэр. – Рейнольдс вдруг тоже улыбнулся. – Ладно, у кого есть ножницы?

– Ясное дело, – пустился в объяснения капитан, – последнее, чего нам хочется, так это угодить в руки врага.

– Аминь, – пропел Миллер.

– Но раз уж мы обязаны добыть необходимую информацию, нам придется действовать непосредственно вблизи вражеских соединений, а то и непосредственно среди них. И нас могут схватить. Поэтому у нас имеется легенда.

– И нам позволено знать эту легенду, сэр? – тихо осведомился Гроувс.

– Ну конечно! – раздраженно бросил Мэллори и живо продолжил: – Неужто вы не понимаете, что выживание на заданиях вроде нашего зависит от одной-единственной вещи – полнейшего взаимного доверия? Как только у нас появятся секреты друг от друга – с нами покончено.

В сумраке задней части кабины Андреа и Миллер лишь переглянулись и обменялись усталыми циничными усмешками.

Выходя из кабины, Мэллори хлопнул Миллера по плечу. Примерно через две минуты капрал зевнул, потянулся и двинулся в хвостовую часть, где его уже поджидал капитан. Он держал два сложенных листа бумаги, один из которых теперь развернул перед Миллером и подсветил фонарем. Капрал несколько мгновений изучал бумагу, после чего удивленно вскинул бровь.

– И что это такое?

– Спусковой механизм семисоткилограммовой подводной мины. Запомни наизусть.

Миллер без всякого выражения продолжал рассматривать схему, затем перевел взгляд на другую бумагу в руке Мэллори.

– Ну а здесь у тебя что?

Капитан развернул листок, оказавшийся крупномасштабной картой. В первую очередь в глаза на ней бросалось озеро, точнее, водохранилище, которое тянулось значительное расстояние с востока на запад и затем практически под прямым углом изгибалось на юг. Южный рукав, в отличие от восточного весьма короткий, также резко обрывался – судя по всему, плотиной, за которой река продолжала петлять по узкому ущелью.

– Как тебе? – поинтересовался Мэллори и, не дожидаясь ответа, велел: – Покажи обе бумаги Андреа, после чего он должен их уничтожить.

Капрал с головой погрузился в домашнее задание, а капитан вернулся в кабину, где склонился над прокладочным столиком Гроувса.

– Точно по курсу?

– Так точно, сэр. Как раз проходим южную оконечность острова Хвар. Уже видны огни на материке впереди. – Штурман указал рукой, и Мэллори действительно разглядел несколько скоплений огней.

Вдруг «веллингтон» начал резко набирать высоту, и капитану пришлось ухватиться, чтобы удержать равновесие. Он посмотрел на Рейнольдса.

– Поднимаемся, сэр, начинается гористая местность. По плану посадочные огни партизан появятся примерно через полчаса.

– Через тридцать три минуты, – уточнил Гроувс. – Около часа двадцати.

Следующие полчаса Мэллори оставался на откидном сиденье в кабине и просто смотрел через лобовое стекло вперед. Спустя несколько минут после его возвращения в кабину вышел Андреа, и с тех пор ни он, ни Миллер так и не появились. Гроувс следил за курсом, Рейнольдс держал штурвал, а Сондерс вслушивался в переносной передатчик, и все трое молчали. В час пятнадцать Мэллори встал, хлопнул Сондерса по плечу и велел складываться, а сам перебрался в хвостовую часть. Там он обнаружил, что Андреа и донельзя несчастный Миллер уже пристегнулись замками парашютов к прыжковому тросу. Грек также втянул внутрь дверь и теперь выбрасывал за борт клочки бумаги, которые тут же подхватывал воздушный поток. Мэллори немедленно пробрал ужасный холод. Андреа ухмыльнулся, поманил капитана к открытой двери и указал вниз.

– Да там сугробы лежат, – прокричал он командиру на ухо.

И действительно, землю внизу покрывал снег. Теперь Мэллори понял, почему Йенсен запретил посадку в этих краях. Местность была сильно пересеченной, сверху только и просматривались глубокие извилистые лощины да крутые склоны гор. Добрую половину открывающегося с такой высоты ландшафта составляли густые сосновые леса, и снежный покров, по-видимому весьма глубокий, простирался, на сколько хватало глаз. Мэллори отстранился назад под относительное укрытие фюзеляжа «веллингтона» и взглянул на часы.

– Час шестнадцать, – тоже прокричал он.

– Может, твои часы немного спешат? – проорал Миллер, чуть не плача.

Мэллори покачал головой. Капрал тоже, обреченно. Тут зазвенел звонок, и капитан двинулся обратно в кабину экипажа, по пути пропустив спешащего навстречу Сондерса. Рейнольдс за штурвалом быстро оглянулся на капитана и указал ему вперед. Мэллори перегнулся через пилота и посмотрел через лобовое стекло, затем кивнул.

Впереди, пока еще на приличном расстоянии, но уже довольно четко различались три огня, расположенные в форме вытянутой V. Капитан развернулся, тронул Гроувса за плечо и указал ему на хвостовую часть самолета, и тот немедленно покинул кабину.

Затем Мэллори спросил у Рейнольдса:

– Где красный и зеленый прыжковые огни?

Сержант показал.

– Включи красный. Сколько еще?

– Около тридцати секунд.

Капитан снова взглянул вперед: огни стали почти вдвое ближе. Он отрывисто велел Рейнольдсу:

– Автопилот. Перекрыть подачу топлива.

– Перекрыть… Но оставшегося бензина…

– Отключи чертовы баки! И живо в хвост. Пять секунд.

Сержант удосужился выполнить приказание. Мэллори бросил последний взгляд на посадочные огни, включил зеленый прыжковый сигнал и направился в хвостовую часть. Когда он оказался у двери, самолет покинул даже Рейнольдс, последний из пятерых. Мэллори пристегнул замок парашюта к тросу, ухватился за края дверного проема и выпрыгнул в суровую боснийскую ночь.

Лямки парашюта на плечах и бедрах резко дернулись, Мэллори вскинул голову, и глазам его предстало успокаивающее зрелище купола раскрывшегося парашюта. Следом капитан посмотрел вниз и убедился, что с пятью остальными парашютами тоже все в порядке. Два из них неистово раскачивались на ветру, как и его собственный. М-да, мелькнула у него мысль, им с Миллером и Андреа еще многому предстоит научиться, среди прочего и управлению спуском на парашюте.

Затем Мэллори перевел взгляд вверх в надежде отыскать «веллингтон», однако самолет уже исчез из виду. Внезапно, пока капитан осматривался по сторонам и прислушивался, оба двигателя практически одновременно умолкли. На протяжении долгих секунд единственным звуком оставался свист ветра в ушах, а затем раздался металлический раскат взрыва – бомбардировщик либо упал на землю, либо врезался в какую-то невидимую гору впереди. Никакой вспышки или других признаков взрыва не наблюдалось – лишь грохот, быстро сменившийся тишиной. Впервые за ночь из-за туч показалась луна.

Андреа грузно приземлился на неровном участке и дважды перевернулся. Осторожно поднявшись на ноги, он удостоверился, что нисколько не пострадал, и тогда нажал кнопку отцепления парашюта и тут же машинально, повинуясь безотчетному импульсу этакого внутреннего компьютера обеспечения выживания, быстро обернулся кругом. Непосредственной угрозы не обнаружилось, и тогда Андреа позволил себе неспешно осмотреть место посадки.

Им чертовски повезло, мрачно подумал грек. Еще каких-то сто метров к югу, и они провели бы остаток ночи – а то и вовсе остаток войны, почем знать, – болтаясь на верхушках невообразимо высоких сосен, каких он в жизни еще не видывал. Но везение их не оставило, и они приземлились точно на узкой полянке, примыкающей к скалистому откосу горы.

А хотя одного из них везение все-таки да оставило. Метрах в пятидесяти от Андреа в поляну вдавался выступ леса, самая крайняя сосна которого и встала на пути невезучего парашютиста к земной тверди. Брови грека в насмешливом изумлении поползи вверх, и он поспешил к бедолаге.

Парашютист, которого удача обошла стороной, болтался на самом низком суку дерева. Руки его обвивали стропы, а ноги он по-прежнему держал согнутыми, в классической позе приземления прижимая друг к другу колени и лодыжки. От земли его отделяло чуть более полуметра. Капрал Миллер даже с накрепко зажмуренными глазами вид имел донельзя несчастный.

Андреа подошел к нему и мягко тронул за плечо. Миллер открыл глаза и прямо перед собой увидел грека, указывающего вниз. Уяснив свое положение, капрал выпрямил ноги, и теперь от земли его отделяло буквально сантиметров десять. Андреа достал нож и перерезал стропы, доведя приземление Миллера до логического завершения. Тот с совершенно невозмутимым выражением оправил китель и вопрошающе поднял бровь. Не уступая ему в бесстрастности, его товарищ широким жестом обвел поляну. Три других парашютиста уже благополучно приземлились, четвертый, Мэллори, только-только коснулся земли.

Через две минуты все шестеро уже приближались к восточному посадочному огню, и тут из соседнего леса к ним с криком выбежал какой-то молоденький солдат. Парашютисты немедленно взяли его на прицел, но практически тут же опустили автоматы, поскольку оснований для применения оружия определенно не имелось: солдатик держал свою винтовку за ствол, а другой рукой вовсю приветственно размахивал. Одет он был в выцветшее и изорванное подобие военной формы, составляющие которой явно достались ему из разных армий. Облик его довершали длинные ниспадающие волосы и клочковатая рыжеватая борода, правый глаз у него чуть косил. Однако в его мирных намерениях сомнений совершенно не возникало. Без конца повторяя какие-то невразумительные приветствия, он всем по очереди пожал руки, затем еще раз, и все это время с лица его не сходила широкая радостная улыбка.

Буквально через полминуты к нему присоединился по меньшей мере десяток других солдат, таких же бородатых и облаченных в неописуемую форму, ни одна из которых не повторялась, и всех их тоже переполняла радость. Вдруг встречающие как по команде умолкли и чуть расступились, причиной чему послужило появление из леса человека, очевидно их командира. На своих подчиненных походил он мало, поскольку был гладко выбрит и одет в полную английскую полевую форму. Не походил еще и тем, что не улыбался – один лишь его вид говорил, что улыбка появляется на его ястребином лике крайне редко, если появляется вообще. Выделялся он и ростом, лишь несколькими сантиметрами не дотягивающим двух метров, а также тем обстоятельством, что на поясе у него висело не менее четырех длинных охотничьих ножей весьма зловещего вида. На каком-нибудь другом человеке подобный избыток вооружения наверняка выглядел бы неуместным, а то и вовсе комичным, однако вот на нем сей арсенал к веселью отнюдь не располагал. Ничуть не смягчив угрюмого выражения лица, он заговорил, причем на английском, и хотя речь его была медленной и отдавала высокопарностью, зато звучала очень четко:

– Добрый вечер. – Гигант вопросительно оглядел парашютистов. – Я – капитан Дрошный.

Мэллори вышел вперед:

– Капитан Мэллори.

– Добро пожаловать в Югославию, капитан Мэллори… в партизанскую Югославию. – Дрошный кивнул на угасающий костер посадочного сигнала, и по лицу его пробежала судорога, – возможно, он все-таки попытался изобразить улыбку. Тем не менее командир партизан и не подумал обменяться с приземлившимися коммандос рукопожатием. – Как видите, мы ожидали вас.

– Огни нам здорово помогли, – признал Мэллори.

– Благодарю. – Дрошный устремил взгляд на восток, затем вновь посмотрел на Мэллори и покачал головой. – Жаль, что так получилось с самолетом.

– Жаль, что случилась война.

Югославский капитан кивнул.

– Идемте. Наш штаб недалеко.

Завершив на этом приветственную речь, Дрошный двинулся под укрытие леса. Мэллори, следовавший непосредственно за командиром, вдруг заинтересовался оставляемыми им в глубоком снегу отпечатками, ясно различимыми в свете уже вовсю сиявшей луны. На его взгляд, таковые были весьма примечательны. Рисунок протектора содержал три V-образных отметины на подошве и одну на пятке, и на правой подошве на передней V с правой стороны имелся отчетливый разрыв. Мэллори автоматически взял на заметку эту маленькую деталь. Привычка отмечать и запоминать даже незначительные странности выработалась у него уже давно, и нередко она спасала жизнь ему и его товарищам.

Крутизна склона увеличилась, равно как и глубина сугробов, и бледный лунный свет уже едва пробивался через раскинувшиеся сосновые ветви, гнущиеся под тяжестью снега. С востока задувал ветерок, из-за чего мороз ощущался еще сильнее. Минут десять никто не подавал голос, как вдруг раздался отрывистый оклик Дрошного – тихий, но четкий и настоятельный:

– Тихо! – Командир театральным жестом указал вверх. – Тихо! Слушайте!

Все остановились, запрокинули голову и стали сосредоточенно прислушиваться – точнее, так поступил лишь отряд Мэллори, в то время как у югославов на уме было совершенно иное: стремительно, расторопно и со впечатляющей слаженностью, без какого бы то ни было приказания словом или жестом, они уперли дула своих пулеметов и винтовок в бока и спины шестерых парашютистов с такой убедительностью и безусловной властностью, что пояснять им что-либо не пришлось.

Коммандос отреагировали вполне предсказуемо. На лицах Рейнольдса, Гроувса и Сондерса, менее привыкших к превратностям судьбы, нежели три их старших товарища, появилось практически идентичное сочетание гнева и полнейшего изумления. Мэллори словно бы впал в задумчивость, а Миллер недоуменно приподнял бровь. На лице же Андреа, ясное дело, никаких эмоций не отразилось, поскольку он был слишком занят демонстрацией своей обычной реакции на физическое насилие.

Правой рукой, поднятой к плечу, казалось бы, в очевидном жесте сдачи, грек внезапно схватился за ствол винтовки партизана справа и дернул оружие на себя, одновременно с этим что есть силы двинув левым локтем по солнечному сплетению конвоира слева, который охнул от боли и отшатнулся назад. Андреа немедленно взялся за винтовку второй рукой и без особых усилий вырвал ее у югослава, а затем вскинул оружие высоко вверх и стремительным движением опустил ствол. Конвоир так и рухнул, будто придавленный бревном. Корчащийся и воющий от боли партизан слева попытался было вскинуть свою винтовку, но тут в лицо ему обрушился приклад захваченного греком оружия, и тот с крякающим звуком без чувств упал в снег.

Все три секунды, что длилось это действо, остальные югославы пребывали в недоуменном ступоре, но затем словно бы очнулись и толпой набросились на Андреа, повалив его на землю. В последовавшей яростной свалке грек с привычным усердием принялся раздавать удары направо и налево, однако, когда один из партизан стал лупить его по голове стволом пистолета, все-таки предпочел благоразумно замереть. Тогда Андреа подняли на ноги, сохраняя у него благоразумный настрой посредством двух упертых в спину стволов и повисших по двое на каждой руке югославов, причем вид у парочки из них оставлял желать лучшего.

Яростно сверкая глазами, Дрошный подошел к Андреа, вытащил один из своих устрашающих ножей и грубо ткнул кончиком в горло греку, так что вспорол ему кожу и по сверкающему клинку заструилась кровь. Какое-то время казалось, что командир вонзит нож в шею по самую рукоятку, но затем внимание его переключилось на двух человек, безжизненно замерших на снегу. Он кивнул ближайшему партизану:

– Как они?

Молодой югослав опустился на колени и осмотрел сначала того, которому досталось стволом винтовки. Слегка потрогав голову поверженного, партизан затем обследовал второго, после чего встал. В скудном лунном свете лицо его казалось неестественно бледным.

– Йозеф мертв. Кажется, у него сломана шея. Его брат… еще дышит… но вот челюсть у него… – Парнишка неуверенно умолк.

Дрошный вновь впился взглядом в Андреа. На его поджатых губах появилось подобие улыбки, более подобающей волку, нежели человеку, а рука чуть посильнее надавила на нож.

– Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас. Но я сделаю это позже. – Он вложил клинок в ножны, поднес к глазам грека скрюченные пальцы и прокричал: – Лично! Этими самыми руками!

– С этими самыми руками… – Андреа медленно и многозначительно обвел взглядом четыре пары удерживающих его рук, а потом с презрением уставился на Дрошного и закончил: –…твоя отвага просто ужасает меня.

Вдруг стало очень тихо. Три молодых сержанта взирали на разыгрывающуюся перед ними сцену с застывшим на лицах ужасом, смешанным с недоумением. Мэллори и Миллер наблюдали совершенно невозмутимо. Секунду-другую Дрошный не верил своим ушам, затем его буквально перекосило от гнева, и тыльной стороной руки он ударил Андреа по лицу. Из правого уголка рта грека тут же потекла струйка крови, однако сам он даже и бровью не повел.

Дрошный прищурился, и Андреа скривился в усмешке. Югославский командир снова ударил, на этот раз другой рукой. Реакция последовала в точности такая же, за единственным исключением, что струйка потекла из левого уголка рта. Грек опять улыбнулся, но вот от глаз его веяло могильным холодом. Дрошный резко развернулся и подошел к Мэллори.

– Ты ведь командир этих людей, капитан Мэллори?

– Да, я.

– И ты, погляжу, весьма молчаливый командир, да?

– А что я могу сказать человеку, обратившему оружие против своих друзей и союзников? – Мэллори спокойно смотрел югославу в глаза. – Я буду разговаривать с твоим командиром, а не с психом.

Лицо Дрошного потемнело. Он шагнул вперед, замахиваясь для удара. Стремительно, но при этом столь плавно и спокойно, что движение даже показалось неспешным, и, совершенно пренебрегая двумя упирающимися в бок стволами винтовок, Мэллори вскинул свой «люгер» и прицелился югославу в лоб. Щелчок спускаемого предохранителя пистолета во внезапно опустившейся неестественно глубокой тишине отдался сущим ударом молота.

Тишина действительно стояла неестественно глубокая. За исключением одного маленького движения – столь медленного, что оно так и осталось незамеченным, – как партизаны, так и парашютисты застыли в живой картине, которая не посрамила бы и фриз какого-нибудь ионического храма. Три сержанта-морпеха, как, впрочем, и большинство югославов, лишь демонстрировали изумление. Два партизана, держащие под прицелом Мэллори, вопросительно таращились на Дрошного. Тот, в свою очередь, смотрел на капитана как на сумасшедшего. Андреа ни на кого не смотрел, а вот Миллер напустил на себя вид той пресыщенной отрешенности, изобразить которую под силу было лишь ему одному. Но именно он-то и совершал упомянутое маленькое движение – которое как раз завершилось возложением его большого пальца на предохранитель «шмайссера». Через пару секунд капрал снял палец с рычажка: время для «шмайссеров» еще придет, пока же в дело вступать им было рано.

Дрошный словно в замедленной съемке опустил руку, а затем отступил на пару шагов. Лицо его по-прежнему было темным от гнева, глаза сверкали свирепостью и неумолимостью, однако держал себя в руках он превосходно.

– Ты не понимаешь, что мы обязаны предпринимать меры предосторожности? – процедил он. – Пока не удостоверимся в ваших личностях?

– Откуда мне знать? – Мэллори кивнул на Андреа. – В следующий раз приказывай своим людям предпринимать меры предосторожности относительно моего друга. Мог бы и предупредить их, чтобы держались от него подальше. Другой реакции от него и ждать нечего. И я знаю почему.

– Объяснишь позже. Сдайте оружие.

– Нет. – Капитан убрал «люгер» в кобуру.

– Да ты чокнутый, что ли? Я ведь могу и забрать.

– Верно, – не стал спорить Мэллори. – Но для этого тебе придется сначала убить нас. Не думаю, что ты долго продержишься в капитанах, дружище.

Гнев в глазах Дрошного уступил работе мысли. Он рявкнул приказ на сербохорватском, и его подчиненные снова направили оружие на Мэллори и пятерых его товарищей, однако попыток обезоружить пленных не предприняли. Командир партизан развернулся, махнул рукой и начал восхождение по крутому склону среди сосен. Дрошный не похож на человека, склонного к излишнему риску, заключил Мэллори.

Еще минут двадцать они неуклюже карабкались по скользкому склону. Наконец из темноты раздался оклик, и Дрошный, не останавливаясь, отозвался. Отряд миновал двух часовых, вооруженных автоматическими карабинами, и через минуту оказался в расположении партизанского штаба.

Таковой представлял собой средних размеров военный лагерь – если широкий круг грубо обтесанных избушек вообще можно назвать лагерем, – расположенный в одной из тех запрятанных глубоко в лесу лощин, что, по уже сложившемуся убеждению Мэллори, являлись неотъемлемой составляющей боснийского ландшафта. Лощину окружали два концентрических круга сосен, много выше и массивней любых их сородичей из Западной Европы, и их огромные ветви смыкались на высоте метров двадцати пяти, образуя засыпанный снегом полог такой непроницаемой плотности, что на утрамбованной земле территории лагеря не лежало даже снежной пороши, а освещенные окошки избушек и не пытались хоть как-то затемнить, и более того, то здесь, то там по лагерю были развешены масляные лампы наподобие уличных фонарей.

Дрошный остановился и бросил Мэллори:

– Ты идешь со мной. Остальные ждут здесь.

Он повел капитана к самой большой избе лагеря. Не спрашивая разрешения, Андреа скинул с плеч рюкзак и уселся на него, и его примеру – после колебаний различной продолжительности – последовали и другие пленные. Конвоиры неуверенно наблюдали за их действиями, но затем чуть отступили, образовав неровный, но весьма бдительный полукруг. Рейнольдс повернулся к Андреа, и лицо его отнюдь не светилось восхищением и даже доброжелательностью.

– Ты чокнутый, – взбешенно зашипел он. – Больной на хрен на голову. Тебя могли убить. И из-за тебя могли убить и всех нас. Ты вправду контуженный, что ли?

Грек не ответил, лишь закурил свою любимую вонючую сигару и окинул Рейнольдса мягким задумчивым взглядом – ну, насколько только ему было под силу изобразить мягкость.

– Да чокнутый не то слово. – Гроувс, коли на то пошло, горячился еще даже больше Рейнольдса. – Ты не знал, что ли, что это был партизан – парень, которого ты убил? Неужто непонятно, что это значит? Что людям вроде них приходится постоянно быть начеку?

Понимал Андреа или же нет, сообщить этого он так и не удосужился, а лишь молча продолжал попыхивать сигарой, переводя спокойный взгляд с Рейнольдса на Гроувса.

Миллер попытался установить мир:

– Ладно, ладно, кончайте. Может, Андреа чуток и вспылил, но…

– Да поможет нам Господь, – с жаром перебил его Рейнольдс и с отчаянием глянул на своих друзей-морпехов. – В тысяче километров от дома и помощи, да в компании с отмороженными коммандос не у дел. – Он обернулся к Миллеру и передразнил его: – «Ладно, кончайте».

Капрал напустил на себя оскорбленный вид и уставился в другую сторону.

Единственное, в чем большое и пустое помещение хоть как-то претендовало на комфорт, было потрескивание сосновых поленьев в грубом очаге. Из мебели же в ней только и имелись что шаткий стол, два стула да скамья.

Однако все эти детали обстановки Мэллори отметил лишь машинально и как будто даже пропустил мимо ушей слова Дрошного:

– Капитан Мэллори. Вот мой командир.

Все его внимание сосредоточилось на человеке за столом.

Коренастому мужчине на вид было около тридцати пяти, и глубокие морщинки в уголках его глаз и рта могли объясняться действием непогоды или же веселым нравом, а могли и тем и другим вместе. Во всяком случае, как раз в тот момент он слегка улыбался. На нем была форма гауптмана вермахта, а под горлом висел Железный крест.

Глава 4

Пятница, 02:00–03:30

Немецкий офицер подался вперед и сложил пальцы домиком. Он явственно наслаждался моментом.

– Гауптман Нойфельд, капитан Мэллори. – Он окинул взглядом места на форме Мэллори, с которых тот срезал знаки различия. – Или какой там у вас ранг. Удивлены встрече со мной?

– Да я счастлив встрече с вами, гауптман Нойфельд! – Оправившись от изумления, Мэллори медленно расплылся в улыбке и облегченно вздохнул. – Вы даже представить себе не можете, насколько я счастлив. – По-прежнему улыбаясь, он обернулся к Дрошному, и улыбка его тут же сменилась озабоченностью. – Но ты-то кто такой? Гауптман Нойфельд, кто этот человек? И кто, черт побери, те люди снаружи? Должно быть, они… они…

Дрошный мрачно перебил его:

– По дороге его человек убил одного из моих людей.

– Что! – Нойфельд, с лица которого враз сошла улыбка, резко вскочил, сбив за собой стул.

Однако Мэллори, совершенно не обращая внимания на немца, снова воззвал к югославскому капитану:

– Кто ты? Скажи мне, черт тебя возьми!

– Нас называют четниками, – медленно проговорил Дрошный.

– Четники? Что еще за четники?

– Уж простите мне, капитан, недоверчивую улыбку. – Нойфельд взял себя в руки, и лицо его застыло в настороженной бесстрастности – выражении, в котором живыми оставались лишь глаза. Весьма и весьма неприятное может случиться с теми, подумалось Мэллори, кто по незнанию недооценит гауптмана Нойфельда. – Но как так? Командир особой миссии в Югославии и не проинструктирован должным образом, что четники – наши союзники?

– Союзники? А! – Лицо Мэллори озарилось пониманием. – Предатели? Югославские коллаборационисты? Так, что ли?

Дрошный издал утробный рык и, схватившись за рукоять ножа, ринулся к английскому капитану, однако Нойфельд остановил его резким окликом, сопровожденным ударом по столу.

– И о какой такой особой миссии вы толкуете? – вопросил Мэллори. Он оглядел двух мужчин и насмешливо улыбнулся. – Впрочем, мы действительно особая миссия, вот только не в том смысле, в каком вы полагаете. Во всяком случае, как мне это представляется.

– Нет? – (Техника вскидывания бровей у Нойфельда ничуть не уступала миллеровской, отметил про себя Мэллори.) – Тогда почему же мы, по-вашему, ожидали вас?

– Да черт его знает, – развел руками командир коммандос. – Мы думали, нас ждали партизаны. Боюсь, именно поэтому человек Дрошного и погиб.

– Поэтому человек Дрошного… – Гауптман окинул Мэллори обманчиво невозмутимым взглядом, поднял стул и в задумчивости уселся. – Пожалуй, вам стоит объясниться.

Как приличествует человеку, география похождений которого охватывала весь лондонский Уэст-Энд, Миллер имел обыкновение пользоваться за едой салфеткой. Не изменил он своему правилу и сейчас, заткнув означенный предмет за воротник кителя, пока сидел на рюкзаке в расположении лагеря Нойфельда и с брезгливой гримасой поглощал из котелка гуляш весьма сомнительного приготовления. Три сержанта, сидевшие рядышком, с раскрытыми ртами подивились уроку хороших манер капрала, а затем возобновили свой негромкий разговор. Андреа, попыхивая неизменной вонючей сигарой и совершенно игнорируя вполне понимаемо переполошившихся часовых – вдобавок еще и борющихся с дремотой, – беспечно прогуливался по лагерю, неминуемо отравляя местность табачным дымом. По морозному ночному воздуху откуда-то из отдаления доносилось чье-то тихое пение под аккомпанемент, скорее всего, гитары. По завершении греком обхода лагеря Миллер взглянул на него и кивнул в сторону, откуда слышалась музыка.

– Кто там солирует?

– Может, радио, – пожал плечами Андреа.

– Им стоит задуматься о покупке нового приемника. Мое наметанное ухо…

– Слушайте, – возбужденно перебил его Рейнольдс сдавленным шепотом. – Мы тут обсудили…

Миллер артистично обмакнул салфеткой губы и добродушно произнес:

– Нет. Подумайте о скорбящих матерях и подружках, что вы оставите после себя.

– Ты о чем?

– О попытке побега, о чем же еще. Может, попозже?

– Почему не сейчас? – подключился воинственно настроенный Гроувс. – Как раз застанем их врасплох…

– Не застанем, – вздохнул Миллер. – Эх, молодость, молодость. Еще раз осмотритесь. Уж не думаете ли вы, что Андреа такой любитель изнурительных прогулок?

Три морпеха осторожно огляделись, а затем вопросительно уставились на грека.

– Пять неосвещенных окон, – сообщил тот. – За ними пять неосвещенных человек. С пятью неосвещенными пулеметами.

Рейнольдсу оставалось только кивнуть и отвести взгляд.

– Что ж. – (Нойфельда, подумалось Мэллори, хлебом не корми, дай пальцы домиком сложить. Когда-то он знавал судью, не скупившегося на смертные приговоры, так у него была такая же привычка.) – История ваша в высшей степени удивительная, мой дорогой капитан Мэллори.

– Еще как, – живо согласился командир коммандос. – Другой она и быть не может, учитывая весьма странное положение, в котором мы сейчас оказались.

– Что верно, то верно. – Нойфельд задумчиво побарабанил пальцами. – По вашим словам, вы несколько месяцев промышляли на юге Италии поставками пенициллина и наркотических препаратов. Поскольку у союзников вы занимали должность офицера по связям, добывать припасы через американскую армию и ВВС вам не составляло труда.

– Под конец трудности все-таки возникли, – посетовал Мэллори.

– К этому я и веду. Далее, по вашим словам, все эти припасы переправлялись вермахту.

– Послушайте, может, прекратите повторять это «по вашим словам», да еще таким тоном? – раздраженно отозвался коммандос. – Проверьте, если вам угодно, у руководителя отделения абвера под началом фельдмаршала Кессельринга в Падуе.

– Извольте. – Нойфельд взялся за телефон, кратко переговорил на немецком и повесил трубку.

– У вас есть прямая связь с внешним миром? – не смог скрыть своего удивления Мэллори. – Из такой дыры?

– У меня всего лишь прямая связь с лачугой метрах в пятидесяти отсюда, где у нас стоит мощный радиопередатчик. Итак. Далее вы утверждаете, будто вас все-таки схватили и отдали под трибунал и вам оставалось лишь дожидаться утверждения смертного приговора. Верно?

– Если ваша шпионская сеть в Италии так же хороша, как мы наслышаны об этом, завтра же вы получите этому подтверждение, – сухо бросил Мэллори.

– Конечно-конечно. Потом вам удалось освободиться, перебить охрану, а затем и подслушать инструктаж агентов, готовящихся к заброске в Боснию. – Гауптман снова сложил «домик». – Возможно, здесь вы сказали правду. Какое, говорите, у них было задание?

– А вот про задание я ничего не говорил. Вообще-то, я не особо и обратил внимание. Что-то насчет поисков пропавших английских агентов и уничтожения немецкой шпионской сети. Но утверждать не берусь. Головы у нас, знаете ли, другим были забиты.

– Не сомневаюсь, – с отвращением проговорил Нойфельд. – Больше вас занимало спасение собственных шкур. А где же ваши эполеты, капитан? Наградные колодки, значки?

– Так полагаю, представать перед английским трибуналом вам не доводилось, гауптман Нойфельд.

– Вы могли и сами их срезать, – невозмутимо предположил немец.

– А перед угоном самолета, очевидно, вылить три четверти бензина из его баков?

– Значит, топлива у вас было залито только на четверть? – (Мэллори кивнул.) – И ваш бомбардировщик не вспыхнул после падения?

– Мы вовсе не собирались разбиваться, – уже пребывая на грани терпения, объяснил Мэллори. – В наших планах была посадка. Но у нас закончилось топливо… И как нам теперь известно, в самом неподходящем месте.

– Всякий раз, когда партизаны разжигают посадочные огни, мы делаем то же самое, – рассеянно отозвался гауптман. – К тому же мы знали, что вы должны появиться – точнее, не вы, а кое-кто другой. Значит, кончилось топливо? – Нойфельд вновь кратко переговорил по телефону и вернулся к разговору с Мэллори. – Звучит убедительно… Если все это действительно правда. Вам осталось лишь объяснить смерть подчиненного капитана Дрошного.

– Приношу свои извинения. Произошло ужасное недоразумение. Но вы должны нас понять. Нам совершенно не хотелось приземляться у немцев, прямое соприкосновение нам было бы ни к чему. Мы знаем, как поступают с английскими парашютистами, сброшенными над немецкой территорией.

– Идет война. – Гауптман в очередной раз сложил «домик». – Продолжайте.

– Мы намеревались приземлиться на партизанской территории, просочиться через линию фронта и сдаться. И когда отряд Дрошного взял нас на прицел, мы решили, что партизаны нас раскусили, поскольку их предупредили об угоне самолета. А для нас это могло означать лишь одно.

– Подождите снаружи. Мы с капитаном выйдем через минуту.

Мэллори подчинился. Андреа, Миллер и три сержанта все так же терпеливо ожидали на своих рюкзаках, и по-прежнему откуда-то доносилась музыка. Командир коммандос на мгновение прислушался к ней, затем направился к товарищам.

Капрал вновь изысканным жестом обмакнул губы салфеткой и осведомился у Мэллори:

– Приятно поболтали?

– Скормил ему байку, о которой говорили в самолете. – Он глянул на морпехов. – Кто-нибудь из вас говорит на немецком?

Все трое покачали головой.

– Прекрасно. Английский тоже позабудьте. Будут допрашивать – вы ничего не знаете.

– Да я и без допроса ничего не знаю, – выпалил Рейнольдс.

– Тем лучше, – ободряюще отозвался капитан. – Тогда ты ничего и не расскажешь, верно ведь?

Он осекся и развернулся кругом, поскольку на пороге избы появились Нойфельд и Дрошный.

– Пока мы ожидаем подтверждения, немного пищи и вина вам не помешает, – сказал гауптман. Как и Мэллори чуть ранее, он прислушался к пению. – Но прежде всего, вам необходимо познакомиться с нашим менестрелем.

– Нам вполне хватит пищи и вина, – поспешил заметить Андреа.

– У вас неверно расставлены приоритеты. Вот увидите. Идемте.

Столовая, если ее угодно так именовать, располагалась метрах в сорока от штаба. Нойфельд распахнул дверь, и глазам коммандос предстало убранство грубо сколоченной времянки с земляным полом: два шатких стола на козлах да четыре скамьи. В дальнем конце помещения в обязательном каменном очаге горели обязательные сосновые поленья. Возле огня, на конце дальнего стола, трое мужчин – судя по поднятым воротникам и прислоненным рядом винтовкам, часовые на отдыхе – попивали кофе и слушали тихое пение расположившегося прямо на земле человека.

Живописный наряд певца состоял из изрядно потрепанного анорака, невообразимо изорванных штанов и сапог до колен, зияющих дырами едва ли не на каждом шве. Под копной темных волос и большими черными очками лица его было практически и не разглядеть.

Положив голову ему на плечо, рядышком дремала девушка. На ней была английская армейская шинель с поднятым воротником, до крайней степени обветшалая и такая длинная, что полностью скрывала ее ноги. Разметавшиеся по плечам нечесаные волосы платинового цвета сделали бы честь любой скандинавке, однако широкие скулы, темные брови и длинные ресницы, из-за бледности лица казавшиеся еще темнее, – все эти признаки безошибочно указывали на славянское происхождение красавицы.

Нойфельд прошел к очагу, склонился над певцом и произнес:

– Петар, хочу познакомить тебя с нашими друзьями.

Музыкант опустил гитару, поднял голову и тронул девушку за руку. Та мгновенно вскинулась и широко распахнула свои большие темные глаза. Вид у нее был словно у загнанного животного. Девушка чуть ли не дико осмотрелась по сторонам, вскочила на ноги, из-за шинели до самых лодыжек показавшись гораздо меньше ростом, потом нагнулась и помогла Петару подняться. Двигался он неуверенно и осторожно, поскольку, как теперь не вызывало сомнений, был слеп.

– Это Мария, – представил девушку Нойфельд. – Мария, это капитан Мэллори.

– Капитан Мэллори, – проговорила она приятным и чуть хрипловатым голосом на английском практически без акцента. – Вы англичанин, капитан Мэллори?

Решив, что время и место для оглашения своего новозеландского происхождения не совсем подходящие, тот лишь улыбнулся:

– Ну, вроде того.

На лице Марии появилась ответная улыбка.

– Давно хотела повстречать англичанина. – Она шагнула к протянутой руке капитана, оттолкнула ее и со всей силы залепила Мэллори пощечину.

– Мария! – изумленно воззрился на нее гауптман. – Он на нашей стороне!

– Англичанин, да еще и предатель! – Девушка снова вскинула руку, однако от повторной оплеухи командира коммандос уберегло вмешательство Андреа. Мария попыталась вырваться из его хватки, однако быстро осознала тщетность усилий и утихла, лишь глаза ее неистово сверкали на разгневанном лице. Навеянный теплыми воспоминаниями, грек свободной рукой потер свою щеку и восхищенно прокомментировал:

– Ух ты, как она похожа на мою Марию. – Он улыбнулся Мэллори. – Уж руки-то в ход пускать они умеют, эти югославки.

Английский капитан тоже потер свою щеку – в отличие от Андреа, весьма уныло – и повернулся к Нойфельду:

– Возможно, Петар… Если не ошибаюсь, так его зовут…

– Нет, – категорично покачал головой Нойфельд. – Позже. Давайте сначала поедим. – Он прошел к столу на другой стороне помещения, жестом пригласил остальных садиться, расположился за столом сам и продолжил: – Прошу прощения. Виноват, мог бы и догадаться.

– Она… хм… в порядке? – деликатно осведомился Миллер.

– Что, дикий зверь?

– Скорее уж опасный домашний зверек, а?

– Она закончила Белградский университет. Кафедра иностранных языков. Насколько знаю, получила диплом с отличием. Через некоторое время после завершения учебы вернулась домой в боснийские горы. И узнала, что родители и два младших братишки зарезаны. Она… хм, в общем, с тех пор она такая и есть.

Мэллори поерзал на скамье и посмотрел на девушку. Та буравила его немигающим взглядом, и выражение ее темных глаз было отнюдь не воодушевляющим.

Командир коммандос обратился к Нойфельду:

– Кто это сделал? С ее родителями, я имею в виду.

– Партизаны, – с яростью прошипел Дрошный. – Гори в аду их гнилые души. Родители Марии были из наших. Четниками.

– А певец? – продолжил расспрашивать Мэллори.

– Ее старший брат. – Нойфельд покачал головой. – Слеп от рождения. Мария всегда водит его за руку. Она его глаза. Его жизнь.

На какое-то время за столом воцарилась тишина, но затем подали еду и вино. М-да, подумалось Мэллори, если армию на марше ведет желудок, она явно далеко не уйдет. Капитан знал, что ситуация с продовольствием у партизан близка к отчаянной, однако, судя по данной репрезентативной выборке, положение четников и немцев было не многим лучше. Без всякого энтузиазма он немного поковырял ложкой – вилкой попросту было бы не управиться – сероватое жаркое, в котором весьма скудные кусочки неопределимого вида мяса уныло плавали в кашеобразной подливке, равным образом загадочного происхождения. Мэллори взглянул на Андреа напротив и подивился его гастрономической стойкости, поскольку миска грека уже оказалась почти пустой. Миллер на свою порцию старался не смотреть, зато не без изысканности потягивал терпкое красное вино. Три морпеха же на поданную еду пока даже и не взглянули, будучи полностью поглощены созерцанием девушки у очага. Нойфельд заметил их интерес и улыбнулся.

– Не могу не согласиться, джентльмены, прекрасней девушки я тоже не встречал, и уж одному небу известно, как она выглядела бы, если бы помылась. Вот только она не для вас, джентльмены. Она вообще не для мужчин. Видите ли, она уже замужем. – Он осмотрел вопрошающие лица и покачал головой. – Не за мужчиной. За идеалом – если смерть можно назвать идеалом. Смерть партизанам.

– Очаровательно, – буркнул Миллер.

Больше комментариев не последовало, да и что тут можно было еще сказать. Мужчины продолжили есть в тишине, нарушаемой лишь негромким пением от камина. Голосу в благозвучности было не отказать, но вот гитара, к сожалению, звучала фальшиво. Андреа отпихнул пустую миску, раздраженно посмотрел на слепого музыканта и повернулся к Нойфельду.

– О чем он там поет?

– Старая боснийская песня о любви, как мне объясняли. Очень старая и очень печальная. У англичан есть что-то похожее. – Он щелкнул пальцами. – Да, точно – «Девушка, которую я оставил».

– Скажите ему, чтоб пел что-нибудь другое, – пробурчал грек.

Гауптман озадаченно посмотрел на него, но затем внимание его переключилось на появившегося немецкого сержанта, который что-то зашептал ему на ухо. Нойфельд кивнул, и сержант удалился.

– Так, – задумчиво произнес немецкий офицер. – Поступило радиосообщение от патруля, обнаружившего ваш самолет. Баки оказались пустыми. Пожалуй, подтверждения из Падуи можно и не дожидаться. Как считаете, капитан Мэллори?

– Не понимаю.

– Не важно. Скажите, вам когда-нибудь доводилось слышать о генерале Вукаловиче?

– Как-как?

– Вукалович.

– Он не за нас, – убежденно заявил Миллер. – Только не с таким именем.

– Тогда вы единственные во всей Югославии, кто не знает о нем. Здесь про него слышали все. Партизаны, четники, немцы, болгары – все. Он местный национальный герой.

– Передайте-ка мне вина, – потребовал Андреа.

– Вам лучше послушать, – резко бросил Нойфельд. – Вукалович командует партизанской группировкой, по численности почти дивизией, которая вот уже около трех месяцев блокирована в излучине Неретвы. Вукалович безумен, как и его подчиненные. У них совершенно нет укрытий. Им не хватает оружия, практически не осталось боеприпасов, и у них вот-вот начнется голод. Армия одета буквально в лохмотья. С ними практически покончено.

– Почему же они не отступают? – спросил Мэллори.

– Отступление невозможно. На восток им не дает уйти глубокое ущелье. А на севере и западе – непроходимые горы. Единственный возможный путь – на юг, через мост на Неретве. Но там их стерегут две наши бронетанковые дивизии.

– И никаких горных проходов? – продолжил расспрашивать командир коммандос. – Или перевалов?

– Есть два. Блокированы нашими отборными частями.

– Почему же тогда они не сдаются? – рассудительно вопросил Мэллори. – Неужто им неизвестны законы войны?

– Я же говорю, они безумны, – ответил Нойфельд. – Совершенно безумны.

В это самое время Вукалович и его партизаны как раз демонстрировали другим немцам, сколь далеко зашло их безумие.

Западный проход представлял собой узкое, извилистое и усеянное булыжниками ущелье с отвесными стенами, и это был единственный способ преодолеть непроходимые горы, запирающие Зеницу-Клеть с востока. Вот уже три месяца немецкие пехотные подразделения, недавно значительно усиленные опытными горными соединениями, пытались пробиться через проход – и все три месяца их атаки яростно отражались. Однако немцы и не думали прекращать попыток завладеть ущельем, и в эту ночь, выдавшуюся особенно холодной, когда из-за облаков периодически появлялась луна и то и дело начинал валить снег, они предприняли очередное наступление.

Немцы повели атаку с хладнокровным профессионализмом и расчетливостью передвижений, выработавшимися в ходе многочисленных и ожесточенных боев. Они выдвинулись в ущелье тремя довольно стройными и благоразумно рассредоточенными порядками. Благодаря белым маскировочным халатам, использованию каждого имеющегося укрытия на местности и совершению коротких перебежек лишь в моменты, когда луна скрывалась за облаками, заметить наступающих солдат было практически невозможно. Но при этом они сами же и выдавали свое месторасположение: боеприпасов для автоматов и винтовок, очевидно, у них имелось хоть отбавляй и вспышки из их стволов раздавались почти беспрестанно. Почти такой же беспрестанный приглушенный грохот закрепленных горных орудий, доносящийся с некоторого расстояния позади штурмующих, указывал на источник ползущего артиллерийского заградительного обстрела, предварявшего продвижение немцев вверх по усеянному валунами склону узкого прохода.

Югославские партизаны поджидали врага в горловине ущелья, укрываясь за редутом из булыжников и поспешно нагроможденных валунов и расщепленных стволов деревьев, поваленных немецкой артиллерией. Несмотря на глубокие сугробы и пронизывающий восточный ветер, мало кто из бойцов был облачен в шинель – в основном одеяние их составляла разнообразнейшая форма, некогда принадлежавшая солдатам английской, немецкой, итальянской, болгарской и югославской армий, и единственным общим отличительным признаком партизан служила нашитая на правой стороне пилотки красная звезда. К тому же по большей части форма эта была основательно потерта и изорвана, так что защищала от пронизывающего холода едва ли не символически, и партизаны беспрестанно тряслись. Далее, поразительно большое количество обороняющихся имели ранения, и повсюду мелькали шины на ногах и повязки на руках и головах. Однако самой характерной чертой данного разношерстного собрания являлись вытянутые и изнуренные лица, и глубоко вытравленным складкам от голода на них противостояли лишь спокойствие и полная решимость людей, которым уже нечего было терять.

Почти в самом центре группировки защитников под укрытием толстого ствола сосны – одной из немногих уцелевших после обстрелов – стояли двое мужчин. По седеющим черным волосам и изрезанному глубокими морщинами лицу, истощение на котором теперь обозначилось еще даже больше, безошибочно угадывался генерал Вукалович. Но вот блеск в его темных глазах оставался все таким же лихорадочным. Генерал склонился прикурить у офицера, смуглого мужчины с крючковатым носом и тоже черными волосами, по меньшей мере половина которых скрывалась под окровавленной повязкой. Вукалович улыбнулся.

– Ну конечно, я безумен, мой дорогой Стефан. И ты безумен – в противном случае ты оставил бы эту позицию еще несколько недель тому назад. Все мы безумны. Ты разве не знал?

– Да знаю я. – Стефан потер тыльной стороной ладони отросшую за неделю бороду. – Ваше приземление с парашютом час назад – поступок тоже безумный. И вас… – Тут буквально в полуметре от него раздался выстрел, и майор умолк и склонился к худому юноше, никак не старше семнадцати лет, вглядывающемуся через прицел винтовки Ли-Энфилда в белый сумрак ущелья. – Снял его?

Паренек изогнулся и посмотрел вверх. Ребенок. Совсем еще ребенок, в отчаянии подумал Вукалович. Да ему еще только в школу ходить.

Юный боец ответил:

– Не уверен, товарищ майор.

– Сколько у тебя осталось патронов? Сосчитай.

– Я и так знаю. Семь.

– Не стреляй, пока не будешь уверен. – Стефан повернулся к Вукаловичу. – Господь свидетель, товарищ генерал, вас чуть ли не снесло прямо в лапы к немцам.

– Без парашюта могло быть и хуже, – мягко возразил тот.

– Недолго нам осталось. – Стефан в сердцах ударил кулаком по ладони. – Да почти совсем ничего. Вы точно рехнулись, коли вернулись. Да вы им нужны даже больше… – Он вдруг осекся, буквально на долю секунды прислушался, стремительно бросился к Вукаловичу и повалил его на землю. В каменную россыпь в нескольких метрах от них со свистом ударилась минометная мина и взорвалась. Совсем рядом раздался чей-то предсмертный вопль. Затем ударила вторая мина, а потом третья и четвертая, все на расстоянии не более десяти метров друг от друга.

– Пристрелялись, черт бы их подрал. – Стефан вскочил на ноги и всмотрелся в ущелье. Несколько секунд он совсем ничего не различал, поскольку луну затянули облака, но затем она снова появилась, и враг предстал перед ним как на ладони. Несомненно, получив некий заранее оговоренный сигнал, немцы уже не делали попыток укрываться, но неслись с максимально возможной скоростью вверх по склону с автоматическими карабинами и винтовками наперевес. И, стоило лишь луне осветить поле битвы, атакующие открыли огонь. Стефан поспешил укрыться за валуном.

– Огонь! – закричал он. – Огонь!

Первый открытый партизанами шквальный огонь, довольно нестройный, продолжался лишь несколько секунд, а затем на долину вновь опустилась черная тень. Стрельба прекратилась.

– Продолжать огонь! – заорал Вукалович. – Не останавливаться! Они наступают! – Он выпустил очередь из автомата и бросил Стефану: – Наши друзья внизу знают, что сейчас начнется.

– Должны, – согласился Стефан, затем выдернул шнур немецкой гранаты и бросил ее вниз по склону. – Мы им преподали уже достаточно уроков.

Из-за туч в очередной раз вышла луна. Передовые линии немецкой пехоты находились уже не далее чем в двадцати пяти метрах. Обе стороны принялись обмениваться выстрелами в упор и метать гранаты. Несколько немецких солдат упало, но за ними появилось еще больше, и все они без промедления кидались на редут. На короткое время порядки смешались, кое-где завязались яростные рукопашные схватки. Люди кричали друг на друга, проклинали друг друга, убивали друг друга. Однако редут держался. Внезапно луна вновь скрылась за плотными тучами, в ущелье опустилась тьма, и всеобщая свалка постепенно замерла. Отдаленный артиллерийский грохот и минометный обстрел утихли, а затем и вовсе прекратились.

– Ловушка? – спокойно спросил Вукалович у Стефана. – Как думаешь, снова попрут?

– Не этой ночью, – уверенно отозвался тот. – Они храбрецы, но…

– Но не безумцы?

– Но не безумцы.

Открывшаяся рана заливала кровью Стефану лицо, и все же он улыбался. Затем майор поднялся и обернулся к подоспевшему сержанту-здоровяку, который небрежно отдал честь и доложил:

– Они отступили, товарищ майор. На этот раз наши потери – семь человек убитыми и четырнадцать ранеными.

– Поставь пикеты внизу метров через двести, – приказал Стефан и обратился к Вукаловичу: – Слышали, генерал? Семь убитых. Четырнадцать раненых.

– Сколько остается?

– Двести. Может, двести пять.

– И это из четырехсот, – скривился Вукалович. – Боже мой, из четырехсот!

– Причем шестьдесят из них ранены.

– По крайней мере, теперь их можно отправить в госпиталь.

– Госпиталя больше нет, – мрачно сообщил Стефан. – Не успел доложить. Сегодня утром разбомбили. Оба врача погибли. И все наши медикаменты – бах! – и все.

– Уничтожены?! Все?! – Генерал погрузился в молчание. – Из штаба пришлют немного. Ходячие раненые могут добраться до него сами.

– Раненые не уйдут, генерал. Не теперь.

Вукалович понимающе кивнул и продолжил:

– Что с боеприпасами?

– На два дня. На три, если будем беречь.

– Шестьдесят раненых. – Генерал потрясенно покачал головой. – И практически никакой медицинской помощи. Боеприпасов почти нет. Провизии тоже. И никакого укрытия. И они не уйдут. Они тоже безумцы?

– Да, товарищ генерал.

– Я спущусь к реке. Повидаюсь с полковником Лазло в штабе.

– Так точно, товарищ генерал. – Стефан слабо улыбнулся. – Сомневаюсь, что вы застанете его в лучшем душевном расположении, нежели у меня.

– Я и не надеюсь, – отозвался Вукалович.

Стефан отдал честь, развернулся и отер кровь на лице. Затем сделал несколько неуверенных шагов и склонился похлопотать над тяжелораненым. Генерал без всякого выражения понаблюдал за ним, только и качая головой. Потом тоже развернулся и ушел.

Мэллори покончил с едой и закурил сигарету.

– Так что предпримут партизаны в Зенице-Клети, или как там она называется? – спросил он.

– Они собираются прорваться, – ответил Нойфельд. – Во всяком случае, попытаются.

– Но, по вашим словам, это невозможно.

– Попытаться-то этим психам-партизанам ничто не помешает. Как бы я хотел, – с горечью продолжил гауптман, – чтобы мы вели нормальную войну против нормальных людей, вроде англичан или американцев. Как бы то ни было, мы располагаем информацией, причем весьма достоверной, что попытка прорыва неминуема. Проблема в том, что прохода два, не говоря уж о том, что они могут атаковать мост через Неретву. И место предстоящего прорыва нам неизвестно.

– Все это очень интересно. – Андреа кисло глянул на слепого музыканта, по-прежнему заходящегося собственной интерпретацией старинной боснийской любовной песни. – А теперь мы можем поспать?

– Боюсь, не этой ночью. – Нойфельд обменялся ухмылками с Дрошным. – Вот вы-то и выясните для нас, где они предпримут этот прорыв.

– Кто? Мы? – Миллер осушил стакан и потянулся за бутылкой. – Безумие определенно заразительно.

– Партизанский штаб отсюда в десяти километрах, – как будто и не слышал его гауптман. – Пойдете туда как взаправдашняя английская разведывательная миссия, якобы сбившаяся с пути. А когда разнюхаете их планы, скажете, мол, вам надо в главный партизанский штаб в Дрваре, куда, естественно, не пойдете. Просто вернетесь сюда. Что может быть проще?

– Миллер прав, – твердо заявил Мэллори. – Вы сошли с ума.

– Что-то многовато говорим мы о безумии, – улыбнулся гауптман. – Быть может, вы предпочтете, чтобы капитан Дрошный отдал вас своим людям? Можете не сомневаться, они глубоко скорбят о своем… э-э-э… погибшем товарище.

– Вы не можете посылать меня и моих людей на это задание! – взорвался командир коммандос. – Партизаны обязательно получат радиограмму насчет нас. Рано или поздно. И тогда… Вряд ли мне стоит объяснять, что тогда произойдет. Вы просто не можете требовать от нас, чтобы мы явились к ним.

– Могу и требую. – Нойфельд угрюмо посмотрел на Мэллори и пятерых его товарищей. – Видите ли, мне совершенно плевать на наркокурьеров и толкачей.

– А вот мне сдается, что в определенных кругах ваше мнение немногого будет стоить, – парировал Мэллори.

– Что вы имеете в виду?

– Руководителю отделения абвера у фельдмаршала Кессельринга ваша затея определенно придется не по вкусу.

– Если вы не вернетесь, то никто и не узнает. А вернетесь… – Гауптман улыбнулся и указал на свой Железный крест. – Возможно, я получу к нему дубовые листья[20].

– Приятный тип, не правда ли? – ни к кому, в частности, не обращаясь, пробурчал Миллер.

– Идемте. – Нойфельд встал из-за стола. – Петар?

Слепой музыкант кивнул, перекинул гитару на плечо и с помощью сестры поднялся на ноги.

– А они-то зачем? – удивился Мэллори.

– Проводники.

– Вот эти двое?

– Ну, сами-то вы вряд ли найдете дорогу, так ведь? – рассудительно заметил гауптман. – Петар и его сестра… Точнее, его сестра Боснию знает даже лучше местных лисиц.

– А разве партизаны… – начал было Мэллори, но Нойфельд перебил его:

– Вы не знаете Боснии. Эти двое ходят где хотят, и никому из местных не хватит духу дать им от ворот поворот. Боснийцы считают – и не без оснований, черт побери, – что брат и сестра прокляты и могут их сглазить. Здесь живут суевериями, капитан Мэллори.

– Но… Но откуда им знать, куда нас вести?

– Разберутся. – Гауптман кивнул Дрошному, и тот что-то быстро сказал Марии на сербохорватском, а она, в свою очередь, заговорила с Петаром, который отозвался неописуемыми гортанными звуками.

– Странный язык, – прокомментировал Миллер.

– У него дефект речи, – холодно пояснил Нойфельд. – Врожденный. Говорить он не может, зато умеет петь. Такое встречается. Так что неудивительно, что их считают прóклятыми. – Он повернулся к Мэллори. – Подождите со своими людьми снаружи.

Командир коммандос махнул рукой товарищам на выход. Нойфельд, успел заметить Мэллори, тут же принялся что-то тихо втолковывать Дрошному, и тот кивнул и подозвал одного из своих четников, которого затем отправил с каким-то поручением. Оказавшись снаружи, английский капитан отвел Андреа в сторонку и неслышно для других зашептал ему на ухо, на что грек кивком выразил согласие.

Через минуту из лачуги вышли Нойфельд и Дрошный, а за ними и Мария, ведшая Петара за руку, и все четверо направились к отряду Мэллори. Тут от группы коммандос как бы ненароком отделился Андреа со своей неизменной вредоносной сигарой, остановился перед изумленным немцем и дерзко выпустил дым прямо ему в лицо.

– Мне плевать на тебя с высочайших гор Боснии, гауптман Нойфельд, – провозгласил грек. Затем уставился на Дрошного. – И на этого торговца ножами тоже.

Лицо немецкого капитана разом потемнело от гнева, однако он быстро взял себя в руки и сдержанно отозвался:

– Да мне безразлично, что ты обо мне думаешь. – Затем он кивком указал на командира четников. – Но вот вставать на пути у капитана Дрошного не советую, дружище. Он босниец, и притом гордый босниец. А по части ножей ему и вовсе нет равных на всех Балканах.

– Нет равных… – Андреа расхохотался и выпустил дым в лицо Дрошному. – Этому точильщику из комической оперы[21].

Четник так и опешил – впрочем, лишь на мгновение. Он оскалил зубы так, что ему позавидовал бы любой боснийский волк, выхватил из-за пояса зловеще изогнутый нож и бросился на Андреа, нанеся клинком удар сбоку вверх. Однако грека, чья расчетливость уступала лишь невероятной скорости, с которой он был способен перемещать громаду собственного тела, на том месте уже и след простыл – но вот рука его осталась, которая и обхватила направленное вверх запястье Дрошного. Почти тут же оба верзилы повалились на землю и принялись кататься по снегу в борьбе за нож.

Драка вспыхнула – практически на пустом месте – столь неожиданно и мгновенно набрала столь немыслимую скорость, что несколько секунд никто из окружающих даже не шелохнулся. Три молодых сержанта, Нойфельд и четники только и выказывали что полнейшее изумление. Мэллори, оказавшийся рядом с такой же потрясенной девушкой, задумчиво потирал подбородок, в то время как Миллер, не без некоторого изящества стряхивая пепел с сигареты, взирал на разыгрывающуюся сцену с чем-то вроде пресыщенного интереса.

Наконец практически одновременно Рейнольдс, Гроувс и два четника бросились к катающейся по земле паре и попытались разнять их, однако успеха смогли добиться лишь по присоединении к миротворческой миссии Сондерса и Нойфельда. Дрошного и Андреа поставили на ноги – первого с перекошенным от ненависти лицом, второго как ни в чем не бывало принявшегося докуривать сигару, которую он каким-то образом ухитрился подобрать после разъединения с противником.

– Да ты совсем больной, что ли? – заорал Рейнольдс на Андреа. – Ты хоть что-нибудь вообще соображаешь? Гребаный психопат! Теперь мы все покойники.

– Такой исход меня нисколько не удивил бы, – задумчиво произнес гауптман. – Идемте. Хватит глупостей.

Он повел отряд из лагеря, и по пути к ним присоединилась группа из шестерых четников, возглавлял которую тот самый косоглазый паренек с клочковатой рыжеватой бородой, что первым встретил коммандос после приземления.

– А это кто такие? Зачем они? – набросился Мэллори на Нойфельда. – Они не пойдут с нами.

– Охрана, – объяснил тот. – Только на первые семь километров.

– Охрана? Ну и какой нам от нее прок? Нам не угрожает опасность ни от вас, ни от югославских партизан, если верить вам на слово.

– Да мы вовсе не о вас беспокоимся, – сухо ответил Нойфельд. – Мы беспокоимся о транспорте, на котором вы проделаете значительную часть пути. В этой части Боснии транспорт чуть ли не на вес золота. Да и партизанские патрули только и шастают.

Они шли целых двадцать минут в безлунной снежной ночи, пока не оказались на дороге, а попросту говоря, на извилистой колее через лесистую низину, где их дожидалась одна из самых странных четырехколесных движущихся конструкций, что Мэллори или его товарищам когда-либо доводилось встречать: невероятно древний, видавший виды грузовик. Поднимающиеся от него плотные клубы дыма наводили на мысль, что двигатель его работает на угле или дровах. И это действительно оказался самый настоящий газогенераторный грузовик, до войны весьма распространенный на Балканах. Какое-то время Миллер ошарашенно таращился на дымящее транспортное средство, а затем повернулся к Нойфельду:

– Вы вот это называете транспортом?

– Можете называть его как угодно. Если только не хотите идти пешком.

– Десять километров? Уж лучше рискну прокатиться в душегубке.

Миллер забрался в кузов, за ним последовали и остальные, пока снаружи не остались только Нойфельд и Дрошный.

– Буду ожидать вас к полудню, – предупредил гауптман.

– Если мы вообще вернемся, – ответил Мэллори. – Если они получили радиограмму…

– Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, – равнодушно прокомментировал Нойфельд.

Сотрясаясь всем корпусом и извергая клубы дыма и пара, под аккомпанемент грохота до небес и судорожного кашля из-под брезентового тента над кузовом, грузовик неуверенно дернулся и медленно двинулся через лощину, провожаемый взглядами Нойфельда и Дрошного. Гауптман покачал головой:

– Хитрые человечки.

– Очень хитрые человечки, – согласился Дрошный. – Но мне нужен человечище, гауптман.

– Ты его получишь, дружище, – хлопнул его по плечу Нойфельд. – Ну вот, они скрылись из виду. Теперь твой черед.

Дрошный кивнул, сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист. В ответ донесся отдаленный рокот стартера двигателя, и вскоре из-за сосен показался старенький «фиат». Неистово бренча цепями, машина двигалась по утрамбованному снегу дороги, пока не остановилась возле двух мужчин. Дрошный забрался на переднее пассажирское сиденье, и «фиат» тронулся дальше по следу первого грузовика.

Глава 5

Пятница, 03:30–05:00

Для четырнадцати человек, стиснутых на узких боковых скамейках под выгнутым брезентовым тентом, путешествие едва ли можно было назвать приятным. Подушек на скамейках не имелось, вдобавок, как подсказывали ощущения, у грузовика напрочь отсутствовали и какие бы то ни было амортизаторы. Словно этого было мало, изорванный и плохо подогнанный тент щедро поставлял примерно в равных пропорциях холодный ночной воздух да едкий дым. Что ж, стоически рассуждал Мэллори, зато можно не бояться заснуть.

Прямо напротив него расположился Андреа, который, похоже, совершенно не обращал внимания на удушающую атмосферу в кузове, что само по себе особого удивления не вызывало, поскольку убойная сила и едкость дыма грузовика на порядок уступали упомянутым характеристикам манильской сигары в зубах грека. Андреа лениво огляделся и перехватил взгляд Мэллори. Тот кивнул неуловимым для самого подозрительного наблюдателя движением головы, и грек опустил взгляд на правую руку командира, свободно лежащую на колене. Тогда Мэллори откинулся назад и вздохнул, одновременно с этим плавно сместив руку, так что большой палец стал указывать точно в пол. Андреа выпустил очередное вулканическое облако ядовитого дыма и перевел безразличный взгляд в сторону.

Окутанный дымом грузовик с грохотом и скрипом преодолел несколько километров по низине, затем повернул налево на еще более узкую колею и начал карабкаться вверх. Менее чем через две минуты такой же маневр совершил и преследующий его «фиат» с невозмутимым Дрошным на пассажирском сиденье.

Тем временем крутизна склона увеличилась, и ведущие колеса начали пробуксовывать на обледеневшей поверхности дороги, вследствие чего скорость древнего газогенераторного грузовика упала едва ли не до пешеходной. В кузове Мэллори и Андреа по-прежнему пребывали начеку, в то время как Миллер и три морпеха как будто все же ухитрились задремать – то ли от усталости, то ли от начальной стадии удушения, сказать было трудно. Мария и Петар, взявшись за руки, тоже, по-видимому, спали. Четники же, напротив, поддерживали высшую степень боеготовности, впервые со всей очевидностью давая понять, что дыры и прорехи на брезентовом тенте появились отнюдь не в результате досадных оплошностей: шесть подчиненных Дрошного стояли на скамейках на коленях, высунув стволы автоматов в отверстия в брезенте. Грузовик, судя по всему, теперь перемещался по партизанской территории или, по крайней мере, своего рода ничейной полосе посреди дикой пересеченной местности.

Внезапно четник, располагавшийся в кузове первым по ходу, оторвался от прорехи в тенте и застучал прикладом автомата по водительской кабине. Грузовик со стоном остановился, положив конец мучениям пассажиров, и рыжебородый командир отряда охраны выскочил наружу, быстро удостоверился на предмет отсутствия засады и подал остальным знак высаживаться. Судя по его поторапливающим жестам, идея задерживаться здесь более необходимого отнюдь не приводила его в восторг. Мэллори с товарищами один за другим спрыгнули на покрытый коркой снег. Рейнольдс помог спуститься слепому музыканту и затем протянул руку перебирающейся через откидной борт Марии, однако девушка молча отпихнула руку помощи и ловко соскочила вниз самостоятельно. Сержанту только и оставалось, что проводить ее обиженно-удивленным взглядом. Грузовик, как заметил Мэллори, остановился подле небольшой лесной опушки. Испуская клубы дыма еще даже пуще прежнего, автомобиль за поразительно короткий отрезок времени развернулся на этой естественной площадке и загрохотал вниз по дороге со скоростью значительно выше подъемной. Четники равнодушно смотрели из-под брезента на оставшихся людей, даже не удосужившись помахать на прощание.

Мария взяла Петара за руку, бросила холодный взгляд на Мэллори, вздернула голову и двинулась по узкой тропинке, отходящей под прямым углом от дороги. Мэллори пожал плечами и последовал за ней, следом и три морпеха. Андреа и Миллер, однако, еще пару секунд постояли, задумчиво смотря в направлении, где за поворотом только что скрылся грузовик. Затем, тихонько переговариваясь, поспешили за остальными.

Древний газогенераторный грузовик сохранял набранную скорость совсем недолго. Метров через четыреста после поворота, гарантированно скрывшись с глаз Мэллори и его товарищей, автомобиль остановился. Два четника – рыжебородый предводитель охраны и еще один, с черной бородой, – спрыгнули с откидного борта и немедленно перебежали под укрытие чащи. Грузовик же снова загрохотал прочь, оставляя за собой в морозном ночном воздухе повисшие клубы дыма.

В километре ниже по дороге разыгралась практически идентичная сцена: «фиат» остановился, из кабины выбрался Дрошный и, не мешкая, исчез среди сосен. Машина быстро развернулась и покатила обратно.

Узкая тропинка беспрестанно петляла по густо поросшему лесом склону, к тому же снег здесь лежал уже не утрамбованный, но мягкий и глубокий, и продвижение по нему требовало изрядных усилий. Луна уже и не показывалась, снег повалил гуще, да еще и восточный ветер швырял его прямо в лицо идущим, и, словно всего этого было мало, крепчал мороз. Вскоре на тропинке появилась развилка, однако Мария вместе с братом группу вела уверенно, явно зная путь – во всяком случае, именно так казалось со стороны. Несколько раз девушка соскальзывала в сугроб, и в последний раз даже повалила вместе с собой и брата. Когда это произошло снова, Рейнольдс бросился вперед и подхватил Марию за локоть, чтобы помочь ей подняться. Однако девушка неистово задергалась и вырвала руку. Сержант какое-то время изумленно таращился на нее, затем пожаловался Мэллори:

– Да какого черта… То есть я всего лишь пытался помочь…

– Оставь ее, – велел ему Мэллори. – Ты один из них.

– Я один из…

– На тебе английская форма. Бедное дитя только это и видит. Оставь ее.

Рейнольдс непонимающе покачал головой. Он поправил рюкзак на плечах, оглянулся в конец отряда и уже собрался было двинуться дальше, однако оглянулся снова. Затем тронул Мэллори за руку и указал.

Метрах в двадцати пяти позади от них упал Андреа. Обремененному рюкзаком, «шмайссером», да в придачу и возрастом, подъем явно давался очень тяжело, и он постоянно падал. Окликом и жестами Мэллори остановил отряд, и все принялись вглядываться сквозь несущийся снег, поджидая, когда Андреа их нагонит. А грек уже пошатывался, словно пьяный, да еще держался за правый бок. Рейнольдс посмотрел на Гроувса, оба перевели взгляд на Сондерса, и все трое медленно покачали головой. Наконец, морщась от боли, Андреа поравнялся с остальными.

– Прошу прощения, – задыхаясь, прохрипел он. – Через секунду прочухаюсь.

Поколебавшись, Сондерс приблизился к Андреа, сконфуженно улыбнулся и указал на рюкзак и «шмайссер» грека.

– Ладно, папаша, давай их сюда.

На какую-то долю секунды лицо Андреа скривилось от злобы, впрочем более воображаемой, нежели действительно различимой, но затем грек скинул со спины рюкзак и устало протянул его Сондерсу. Тот осторожно взял поклажу и потянулся за автоматом.

– Спасибо, – печально проговорил Андреа, – но без него я буду ощущать себя совсем никчемным.

Отряд неуверенно возобновил подъем, то и дело оглядываясь проверить успехи Андреа. Сомнения коммандос оказались небезосновательны: буквально через полминуты грек остановился, зажмурился и согнулся от боли чуть ли не пополам. Задыхаясь, он проговорил:

– Мне надо отдохнуть. Вы идите. Я вас догоню.

– Я останусь с тобой, – участливо проговорил Миллер.

– Не надо никому со мной оставаться, – угрюмо запротестовал Андреа. – Я в состоянии присмотреть за собой.

Миллер ничего не ответил, лишь взглянул на Мэллори и мотнул головой вверх по склону. Командир отряда кивнул и махнул рукой девушке. Все неохотно двинулись дальше, оставив Андреа и капрала позади. Рейнольдс еще пару раз оглянулся, со смешанным выражением озлобленности и участия на лице, затем повел плечами, чуть наклонил корпус вперед и продолжил восхождение.

Андреа, мрачно хмурясь и все еще держась за бок, крючился до тех пор, пока отряд не исчез за ближайшим поворотом, и тогда он непринужденно выпрямился во весь рост, послюнявленным пальцем определил направление ветра и, убедившись, что дует вверх по тропинке, извлек сигару и с нескрываемым наслаждением раскурил ее. Внезапное исцеление грека выглядело просто поразительным, однако Миллер произошедшему как будто ничуть не удивился. Он ухмыльнулся и кивнул вниз по склону. Андреа ухмыльнулся в ответ и вежливым жестом уступил капралу первоочередность.

Метрами тридцатью ниже по тропе, откуда таковая беспрепятственно просматривалась еще метров на сто вниз, два товарища спрятались за стволом огромной сосны. Минуты две они стояли, сосредоточенно прислушиваясь и вглядываясь в подъем под ними, как вдруг Андреа кивнул, наклонился и аккуратно положил сигару на закрытый сухой участок земли за стволом.

Без всякого обсуждения плана предстоящих действий Миллер осторожно обошел вокруг сосны и распластался на склоне в сугробе под деревом, раскинув руки в стороны и подставив как будто невидящее лицо падающему снегу. Андреа же за сосной взял «шмайссер» за ствол и извлек из-за пазухи нож, который сунул за пояс. Оба коммандос неподвижно застыли, словно умерли и за долгую и холодную югославскую зиму превратились в глыбы льда.

Распростертое тело Миллера основательно погрузилось в мягкий снег, и потому он заметил двух четников еще до того, как те разглядели в сугробе его. Поначалу преследователи только и казались что двумя бесформенными призраками, но постепенно из падающего снега проступили их очертания. Когда же четники подошли ближе, капрал опознал их как предводителя охраны и одного из его подчиненных.

Они увидели Миллера лишь метрах в двадцати пяти от него. Остановившись, четники секунд пять неподвижно взирали на тело, затем переглянулись, сорвали с плеча автоматы и неуклюже рванули вверх по склону. Капрал закрыл глаза – больше они ему были не нужны, поскольку всю необходимую информацию предоставляли уши: звук приближающихся хрустящих по снегу шагов, их резкая остановка, тяжелое дыхание склонившегося над ним человека.

Миллер выждал, пока чужое дыхание не почувствовалось на коже лица, и тогда открыл глаза. Буквально в четверти метра от него расширились глаза рыжебородого четника. Раскинутые руки капрала описали дуги, и жилистые пальцы мертвой хваткой вцепились в горло перепуганного парня.

Андреа беззвучно вышел из-за сосны, одновременно замахиваясь на всю длину руки «шмайссером». Чернобородый четник только было дернулся на помощь товарищу, как вдруг краем глаза заметил возникшего грека и вскинул руки в защите. С тем же успехом он мог бы обороняться и парой соломинок. Андреа машинально скривился из-за физического сотрясения от удара, выпустил автомат, выхватил нож и бросился на другого четника, все еще отчаянно сопротивляющегося удушающему захвату Миллера.

Капрал поднялся на ноги и вместе с Андреа уставился на два трупа на снегу. Пару секунд Миллер озадаченно рассматривал рыжебородого, затем резко склонился, ухватился за бороду и дернул: лицевая растительность так и осталась в его руке, явив гладковыбритое лицо со шрамом, тянувшимся от уголка рта до подбородка.

Два коммандос обменялись понимающими взглядами, однако от комментариев воздержались и на этот раз. Они оттащили тела чуть в сторону от тропинки и бросили под кустарником. Андреа подобрал сухую ветку и замел следы волочения по снегу, равно как и признаки схватки у основания сосны. В течение часа, как подсказывал ему опыт, оставленные веткой разводы совершенно исчезнут под свежим слоем снега. Грек подобрал сигару и отшвырнул импровизированную метелку подальше в лес. Не оглядываясь, два товарища принялись карабкаться вверх по склону.

Впрочем, даже если бы они и потрудились кинуть взгляд назад, едва ли смогли бы заметить лицо, выглядывающее из-за сосны ниже по склону. Дрошный оказался на изгибе тропинки как раз в тот момент, когда Андреа покончил с уборкой и вышвырнул ветку, однако смысл действий грека, естественно, пока был ему непонятен.

Когда Андреа и Миллер исчезли из виду, командир четников на всякий случай выждал еще пару минут и только потом поспешил вверх по тропе. Выражение на его смуглой бандитской физиономии отражало охватившие его в равной степени замешательство и подозрение. Дрошный добрался до места недавней засады, быстро обследовал его и затем двинулся по выметенной полосе в сторону кустарника, и замешательство на его лице постепенно полностью уступило место подозрению, которое, в свою очередь, переросло в абсолютную уверенность.

Он раздвинул кусты и уставился на двух четников, уже наполовину погребенных в заснеженном овражке в тех безвольных неестественных позах, что присущи лишь мертвецам. Пару мгновений спустя Дрошный выпрямился, развернулся и устремил взгляд в направлении, в котором удалились двое коммандос, и физиономия его в тот момент являла собой отнюдь не лицеприятное зрелище.

Андреа и Миллер быстро поднялись по склону. Перед одним из бесчисленных изгибов тропинки до них донеслись звуки тихой игры на гитаре, необычайно смягченные по тону падающим снегом. Андреа замедлил шаг, отбросил сигару, скрючился и схватился за ребра. Миллер участливо взял его под руку.

Метрах в тридцати показалась основная часть отряда, которая тоже замедлилась, поскольку глубокие сугробы и возросшая крутизна склона уже не позволяли идти быстро. Рейнольдс оглянулся – сержант вообще слишком уж часто бросал взгляд назад, его явно не отпускала тревога, – заметил Андреа и Миллера и позвал Мэллори, который тут же остановил отряд, чтобы подождать нагоняющих товарищей.

Капитан с тревогой посмотрел на Андреа:

– Хуже?

– Сколько еще идти? – прохрипел грек.

– Километра полтора, не больше.

Андреа ничего не ответил, а просто стоял, тяжело дыша и всем своим разбитым видом давая понять, что больному человеку вроде него перспектива длительного подъема по сугробам радости не доставляет. Сондерс, и без того уже нагруженный двумя рюкзаками, осторожно подошел к Андреа и начал:

– Знаешь, будет лучше, если…

– Знаю-знаю. – Грек вымученно улыбнулся, снял автомат и протянул радисту. – Спасибо, сынок.

Петар по-прежнему тихонько перебирал струны гитары, и в темном сосновом лесу, словно погруженном в некий морок, в его музыке проскальзывали неописуемые потусторонние нотки. Миллер окинул слепца взглядом и спросил у Мэллори:

– На ходу-то зачем играть?

– Так понимаю, пароль Петара.

– Как Нойфельд и сказал? Никто не тронет нашего поющего четника?

– Вроде того.

Отряд двинулся дальше. Мэллори пропустил остальных вперед и теперь вместе с Андреа замыкал шествие. Он вопросительно посмотрел на товарища, не забывая выражать на лице мягкое участие к его страданиям. Грек в ответ едва заметно кивнул, и командир отвел взгляд.

Через пятнадцать минут отряд вынужден был остановиться, поскольку оказался под прицелом автоматов трех человек, словно бы материализовавшихся из воздуха, – они появились столь внезапно, что даже Андреа вряд ли успел бы среагировать, будь он, конечно же, вооружен. Рейнольдс метнул на Мэллори встревоженный взгляд, но тот улыбнулся и покачал головой.

– Все в порядке. Это партизаны. Видите, красные звезды на пилотках. Всего лишь застава на одной из главных тропинок.

Так и оказалось. Мария что-то сказала одному из солдат, и тот кивнул и двинулся вверх по тропе, жестом позвав отряд за собой. Двое других партизан остались позади, причем оба перекрестились, стоило Петару вновь тихонько забренчать на гитаре. Мэллори мысленно признал, что Нойфельд отнюдь не преувеличивал степень благоговения и страха, испытываемых к слепому певцу и его сестре.

Менее чем через десять минут они прибыли в партизанский лагерь, внешним видом и выбором месторасположения необычайно похожий на базу гауптмана Нойфельда: такой же неровный круг грубо сколоченных избушек, возведенных на дне такой же «ямы» – как здесь называли котловину, – в окружении подобных же гигантских сосен. Проводник что-то сказал Марии, и она холодно обратилась к Мэллори, ясно давая понять своей презрительной гримасой, насколько ей претит разговаривать с ним:

– Мы идем в гостевой дом. Ты доложишь командиру. Этот солдат отведет тебя.

В подтверждение сказанного проводник поманил Мэллори, и английский капитан последовал за партизаном через лагерь в довольно большую и щедро залитую светом избу. Проводник постучался, открыл дверь и жестом велел Мэллори заходить, после чего вошел и сам.

Партизанский командир оказался высоким, худощавым и смуглым мужчиной со столь характерным для боснийских горцев аристократичным лицом с орлиным носом. Улыбаясь, он вышел навстречу Мэллори с протянутой рукой.

– Майор Брозник, к вашим услугам. Сейчас, конечно, поздно, но, как видите, мы все еще бодрствуем. Вообще-то, я ожидал вас пораньше.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Не понимаете… Но вы ведь капитан Мэллори, не так ли?

– Никогда не слышал о таком.

Капитан пристально посмотрел на Брозника, покосился на проводника и снова уставился на партизанского командира. Тот на мгновение нахмурился, но затем лицо его прояснилось. Он что-то сказал проводнику, и партизан покинул избу. Тогда Мэллори протянул руку.

– Капитан Мэллори, к вашим услугам. Прошу прощения, майор Брозник, но я настаиваю на разговоре наедине.

– Никому не доверяете? Даже в моем лагере?

– Никому.

– И даже своим людям?

– Не доверяю, чтобы не допускать ошибок. И себе не доверяю, чтобы не допускать ошибок. И вам не доверяю по той же причине.

– Продолжайте. – Тон Брозника был таким же холодным, как и его глаза.

– Пропадали ли у вас два человека, один с рыжей бородой, другой с черной, первый еще косит на один глаз и имеет шрам от рта до подбородка?

– Что вам о них известно? – Партизанский командир подался вперед.

– Значит, вы их знали?

Брозник кивнул и медленно проговорил:

– Они пропали в ходе операции. В прошлом месяце.

– Их тела обнаружили?

– Нет.

– И не обнаружили бы. Они дезертировали – переметнулись к четникам.

– Но они и были четниками, перешедшими на нашу сторону!

– Значит, их обратили назад. Этой ночью они следили за нами по приказу капитана Дрошного. Мои люди убили их.

– Ваши люди… убили их?

– Задумайтесь вот о чем, майор, – утомленно проговорил Мэллори. – Если бы они прибыли в ваш лагерь – а именно это они, несомненно, и намеревались проделать через какое-то время после нашего появления, – мы бы их не узнали, а вы бы радушно приняли назад как сбежавших пленных. И тогда они сообщали бы врагу о каждом нашем движении. И даже если бы мы их разоблачили и вы приняли меры, под вашим началом, возможно, имеются и другие четники, которые поставили бы в известность своих хозяев об участи их цепных псов. Поэтому-то мы без шума избавились от них вдали отсюда, а потом спрятали тела.

– В моем отряде нет четников, капитан Мэллори.

– Майор, нужно быть очень толковым пастухом, – сухо ответил командир коммандос, – чтобы разглядеть с краю отары две паршивых овцы и оставаться уверенным, будто от них не запаршивели и другие. Да быть такого никогда не может. – Мэллори улыбнулся, чтобы сгладить возможное оскорбление в словах, и живо продолжил: – А теперь к делу, майор. Гауптману Нойфельду требуется кое-какая информация.

Сказать, что гостевой дом едва ли заслуживал столь радушного названия, было бы все равно что ничего не сказать. В качестве крова для менее привередливых одомашненных животных он худо-бедно, пожалуй, еще и сошел бы, но вот для человеческого пристанища на ночь в нем вопиюще отсутствовало то, что нынешнее избалованное европейское общество расценивает в качестве минимальных жизненных благ для цивилизованного образа жизни. Впрочем, даже спартанцы и древние греки сочли бы сию халупу оскорблением человеческого достоинства. Шаткий стол на козлах, скамья, тлеющий очаг да в избытке плотно утрамбованный земляной пол. В общем, пожелание чувствовать себя как дома в данном строении прозвучало бы сущим оскорблением.

Шестеро из отряда расположились в лачуге сообразно собственным надобностям и пожеланиям: трое так и остались стоять, один уселся, а двое растянулись на бугорчатом полу. Петар, впервые оказавшись без сестры, сидел на полу, сжимая гитару и незряче уставившись в угасающие угли. Андреа, с полнейшей непринужденностью вытянувшись в спальном мешке, мирно попыхивал сигарой, своей вредоносностью, судя по непрестанно бросаемым в его направлении страдающим взглядам, явно превосходящей обычные образчики табачной промышленности. Миллер тоже улегся и погрузился в чтение томика стихов – во всяком случае, так представлялось со стороны. Одолеваемые бессонницей Рейнольдс и Гроувс праздно стояли возле единственного окошка и отрешенно таращились на залитый тусклым светом лагерь, однако они обернулись, когда Сондерс достал из футляра радиопередатчик и направился к двери.

– Спокойной ночи, – не без некоторой горечи в голосе бросил радист.

– Спокойной ночи? – удивился Рейнольдс. – А куда это ты направляешься?

– На той стороне лагеря радиоточка. Надо отправить сообщение в Термоли. Не хочу мешать вашим сладким снам, пока буду отстукивать ключом.

Сондерс вышел. Гроувс уселся за стол и устало положил голову на руки. Рейнольдс так и остался стоять возле окна и теперь наблюдал, как радист пересек территорию лагеря и вошел в темную избушку. Вскоре окошко озарилось светом: Сондерс зажег лампу.

Затем внимание Рейнольдса привлек вспыхнувший прямоугольник света на другой стороне лагеря. То открылась дверь избы майора Брозника, и на ее пороге очертилась фигура Мэллори с каким-то, насколько сержант мог разглядеть, листком бумаги в руке. Затем дверь закрылась, и командир коммандос направился в сторону радиоточки.

Вдруг Рейнольдс настороженно замер. Не прошел Мэллори и десятка шагов, как из тени от одной из лачуг выступила темная фигура и встала на пути английского капитана. Рука сержанта машинально дернулась к «люгеру» на поясе, но затем медленно вернулась в прежнее положение. Даже если грядущая стычка чем-то и грозила Мэллори, определенно жизнь его опасности не подвергалась, поскольку Мария, как уже понял Рейнольдс, оружия с собой не носила. Именно она и предстала перед капитаном, после чего между ними завязался душевный, как это виделось со стороны, разговор.

Сбитый с толку Рейнольдс так и прильнул к окну и на протяжении почти двух минут взирал на потрясающее представление, разыгрываемое девушкой – той самой, которая совсем недавно со злобой залепила Мэллори пощечину и впоследствии не упускала ни единой возможности продемонстрировать враждебность на грани ненависти, но которая теперь разговаривала с английским капитаном не только оживленно, но и, несомненно, весьма дружелюбно. Подобный невероятный поворот событий своей непостижимостью вверг морпеха в эдакий транс, однако чары с него как рукой сняло, когда в ответ на излияния девушки Мэллори успокаивающе приобнял ее за плечи и погладил – то ли утешительно, то ли ласково, а может, и то и другое вместе, но в любом случае ее это нисколько не возмутило. Все это было совершенно непонятно, однако единственное напрашивающееся объяснение представлялось неумолимо зловещим. Рейнольдс резко развернулся и молча, но настойчиво поманил Гроувса к окну. Тот быстро поднялся, подошел к товарищу и выглянул наружу, но к тому времени Марии уже и след простыл, и Гроувс увидел только двигающегося в одиночестве через лагерь Мэллори с бумагой в руке. Штурман вопросительно глянул на Рейнольдса.

– Они были вместе, – зашептал тот. – Мэллори и Мария. Я видел их! Они разговаривали!

– Что? Ты уверен?

– Да чтоб мне провалиться! Видел, как тебя сейчас. И он даже обнимал… А ну-ка, отойдем от окна – Мария возвращается.

Неспешно, чтобы Андреа и Миллер ничего не заподозрили, морпехи развернулись и с беспечным видом уселись за стол. Через пару секунд явилась Мария. Ни на кого не глядя и ни с кем не заговаривая, она устроилась у очага возле Петара и взяла его за руку. Очень скоро пришел и Мэллори и сел на матрасе рядом с Андреа, который тут же вытащил изо рта сигару и вопросительно уставился на командира. Капитан как бы между прочим проверил, не наблюдают ли за ним, и затем кивнул. Грек вернулся к созерцанию сигары.

Рейнольдс неуверенно посмотрел на Гроувса, после чего обратился к Мэллори:

– Не выставить ли нам часового, сэр?

– Часового? – удивился тот. – Это еще зачем? Мы же в партизанском лагере, сержант. Среди друзей. Да и, как ты сам мог убедиться, охрана у них превосходная.

– Никогда не знаешь…

– А я знаю. Лучше поспи немного.

Однако Рейнольдс и не думал сдаваться:

– Сондерс там совсем один. И мне не по душе…

– Ему надо зашифровать и отправить одно коротенькое сообщение для меня. Через пару минут он вернется.

– Но…

– Заткнись, – вмешался Андреа. – Ты слышал, что сказал капитан?

Морским пехотинцем, однако, уже всецело овладели уныние и тревога, и последняя не замедлила вылиться во вспышку гнева.

– Заткнуться? Да с какой стати? Приказы не ты здесь отдаешь. И раз уж мы взялись указывать друг другу, что делать, не мог бы ты затушить свою чертову вонючую сигару?

Миллер вяло опустил поэтический сборник:

– Всецело согласен, мой юный друг, насчет чертовой сигары. Но не забывай, что ты разговариваешь со старшим по званию – армейским полковником.

После сей краткой отповеди капрал вновь погрузился в чтение. Несколько мгновений морпехи ошарашенно таращились друг на друга, потом Рейнольдс встал и обратился к Андреа:

– Я очень сожалею, сэр. Я… Я даже не представлял…

Грек великодушным жестом остановил излияния морпеха и возобновил свою литургию с сигарой. На какое-то время в избушке воцарилась тишина. Мария неподвижно сидела возле очага, положив голову Петару на плечо, и как будто спала. Миллер покачал головой в восхищении перед неким особенно выдающимся пассажем, вдохновленным поэтической музой, неохотно закрыл книжку и завернулся в спальный мешок. Андреа затушил сигару и последовал его примеру. Мэллори уже спал. Гроувс тоже лег, а Рейнольдс так и остался за столом, опустив голову на руки. Минут на пять он забылся тревожным сном, затем выпрямился как от толчка, посмотрел на часы и метнулся к Мэллори, принявшись трясти его за плечо. Тот пошевелился.

– Двадцать минут, – выпалил сержант. – Двадцать минут, а Сондерса все нет.

– Ладно, двадцать минут, – терпеливо отозвался командир коммандос. – Возможно, возникли сложности с установкой связи, на передачу самого сообщения времени нужно совсем немного.

– Да, сэр. Разрешите проверить, сэр?

Мэллори устало кивнул и закрыл глаза. Рейнольдс схватил «шмайссер» и тихонько закрыл за собой дверь в лачугу. Затем снял автомат с предохранителя и пустился бегом через лагерь.

В радиоточке по-прежнему горел свет, и Рейнольдс попытался вглядеться внутрь через окошко, однако сквозь иней разобрать ничего не удалось. Морпех двинулся к двери и обнаружил ее приоткрытой. Он опустил палец на спусковой крючок и распахнул дверь тем самым приемом, каким всех коммандос и обучают открывать двери – сильным пинком правой ноги.

В радиоточке никого не было – точнее, никого, представлявшего опасность для морского пехотинца. Медленно Рейнольдс опустил автомат и нерешительно, даже словно бы зачарованно, шагнул внутрь. На лице его застыло потрясение.

Сондерс сидел за столом, словно бы в утомлении завалившись корпусом вперед. Голова его, вывернутая под неестественным углом, покоилась на столешнице, руки безвольно свисали вдоль тела. Меж лопаток торчала рукоять ножа, и Рейнольдс подсознательно отметил почти полное отсутствие крови: смерть наступила мгновенно. На полу искореженной грудой металла валялся передатчик – и восстановлению он явно не подлежал. Осторожно, практически не отдавая отчета в своих действиях, морпех тронул мертвеца за плечо. Сондерс словно бы шевельнулся, голова его поехала по столу, и тело завалилось набок и грузно рухнуло прямо на разбитый передатчик. Рейнольдс склонился над убитым товарищем. Прежний бронзовый загар кожи поблек до оттенка пожухлого пергамента, незрячие потускневшие глаза бессмысленно караулили покинувшую тело душу. Морпех с горечью выругался и бросился вон из избушки.

В гостевом доме все спали – во всяком случае, так казалось со стороны. Рейнольдс кинулся к Мэллори, опустился на колено и грубо затряс его за плечо. Тот пошевелился, с трудом разлепил глаза, поднялся на локте и без всякого восторга воззрился на сержанта.

– Среди друзей, ты говорил! – злобно зашипел Рейнольдс. – Превосходная охрана! Сондерсу ничего не угрожает! Говорил, что знаешь! Черта с два ты знал, как же!

Мэллори резко сел на матрасе, сон с него как рукой сняло.

– Сондерс?

– Думаю, тебе лучше пойти со мной.

Двое мужчин молча покинули избушку, так же молча пересекли безлюдный лагерь и так же молча вошли в радиоточку. Мэллори, впрочем, остался на пороге. Не дольше, пожалуй, десяти секунд, для Рейнольдса тем не менее растянувшихся на целую вечность, капитан холодно взирал на мертвеца и разбитый передатчик, совершенно не выдавая охвативших его чувств. Рейнольдс принял выражение лица командира – точнее, отсутствие такого – за нечто другое и уже не смог сдерживать кипящую ярость.

– Так и будешь стоять здесь всю ночь? Может, черт возьми, сделаешь что-нибудь?

– Каждая собака имеет право укусить разок, – спокойно отозвался Мэллори. – Но больше не смей со мной так разговаривать. И что, по-твоему, я должен делать?

– Что делать? – Рейнольдс, надо отдать ему должное, попытался взять себя в руки. – Найти милого джентльмена, сотворившего это.

– Найти его будет нелегко, – рассудительно заметил Мэллори. – А скорее, и вовсе невозможно. Если убийца из лагеря, то теперь заляжет на дно. А если пришлый, то к этому времени он отсюда уже за километр, и с каждой секундой удаляется все дальше. Сходи разбуди Андреа, Миллера и Гроувса, пусть идут сюда. А потом найди майора Брозника и расскажи ему о случившемся.

– Им я тоже расскажу, что произошло, – ожесточенно бросил морпех. – И еще расскажу, что этого не произошло бы, если бы по моему совету выставили часового. Но кто я такой, чтоб меня слушать!

– Что ж, ты был прав, а я ошибался. А теперь делай что велено.

Рейнольдс, однако, уходить не спешил – он был на грани открытого бунта. В своей ярости он и не думал скрывать охватившие его презрение и подозрение. Но вдруг на лице командира мелькнуло какое-то странное выражение, и настрой морпеха разом сместился в сторону здравомыслия и субординации, и тогда он угрюмо кивнул, развернулся и вышел из избушки.

Мэллори дождался, когда сержант скроется за углом, достал фонарь и принялся осматривать утоптанный снег возле двери в радиоточку, не особенно, впрочем, надеясь на какой-то результат. Тем не менее практически сразу он кое-что заметил и принялся внимательно изучать находку.

От отпечатка и вправду осталась лишь малая часть – передняя половина правой подошвы. На рисунке протектора различались две V-образные отметины, и на передней V имелся отчетливый разрыв. Теперь Мэллори начал действовать быстрее. Он прошел в направлении, куда был обращен носок отпечатка, и обнаружил еще два схожих – не совсем четких, но все же легко узнаваемых, – однако затем обледеневший снег сменился мерзлой землей лагеря, столь твердой, что о поисках на ней каких-либо отпечатков и думать не приходилось. Командир коммандос двинулся назад, по пути тщательно стирая все три найденных отпечатка носком ботинка, и у радиоточки оказался лишь на пару секунд раньше подоспевших Рейнольдса, Андреа, Миллера и Гроувса. Чуть погодя к ним присоединился и майор Брозник с несколькими своими людьми.

Вместе они обыскали избушку на предмет каких-либо указаний на личность убийцы, однако ни одной улики так и не нашлось. Затем обшарили каждый квадратный сантиметр утрамбованного снега вокруг радиоточки, но тоже безрезультатно. Постепенно к поисковой группе присоединилось шестьдесят, а то и семьдесят сонных партизан, и совместно они обыскали все постройки в лагере, равно как и близлежащий лес, однако предпринятые действия на след убийцы так и не вывели.

– Дальше продолжать бессмысленно, – сдался наконец Мэллори. – Он давно уже убрался.

– Похоже на то, – согласился майор Брозник. Его глубоко обеспокоило и одновременно взбесило, что подобному происшествию угораздило случиться именно в его лагере. – На остаток ночи не помешает удвоить охрану.

– В этом нет необходимости, – возразил Мэллори. – Наш друг не вернется.

– «В этом нет необходимости», – свирепо передразнил его Рейнольдс. – Для бедного Сондерса в этом тоже не было необходимости – чьи это слова? Ну и где Сондерс теперь? Мирно посапывает в кровати? Черта с два! Нет необходимости…

Андреа что-то предостерегающе пробурчал и встал поближе к мятежному сержанту, однако Мэллори примирительно махнул рукой:

– Естественно, это полностью на ваше усмотрение, майор. Сожалею, что из-за нас у вас и ваших людей выдалась бессонная ночь. Увидимся утром. – Он устало улыбнулся. – До которого, впрочем, осталось совсем немного.

Командир коммандос развернулся, но путь ему преградил сержант Гроувс, на лице которого вместо обычной жизнерадостности теперь застыла, как и у Рейнольдса, нескрываемая враждебность.

– Убрался, значит? Смылся к чертовой матери! И что, на этом все?

Мэллори окинул его внимательным взглядом:

– Вовсе нет. Я бы не стал так говорить. Скоро мы найдем его.

– Скоро? Хотя бы до того, как он умрет от старости?

– В течение двадцати четырех часов? – предположил Андреа.

– Даже меньше.

Грек кивнул и вместе с Мэллори двинулся в гостевой дом. Миллер остался на месте, равно как и исполненные горечи Рейнольдс и Гроувс. Какое-то время два сержанта сурово смотрели вслед удаляющимся коммандос, затем переглянулись.

– Ну что за душевная парочка? Прямо убиваются по старине Сондерсу. – Гроувс покачал головой. – Да им плевать. Попросту плевать.

– Зря ты так, – осторожно вмешался Миллер. – Только кажется, что им плевать. Но это не одно и то же.

– Лица как у деревянных болванов, – пробурчал Рейнольдс. – Да они даже не выразили сожаления о смерти Сондерса.

– Конечно же, это клише, но разные люди реагируют по-разному, – принялся терпеливо вразумлять их капрал. – Да, скорбь и гнев представляются естественной реакцией на подобные вещи, но если бы Мэллори и Андреа постоянно реагировали так на все, что случалось с ними за всю их жизнь, они бы сломались уже много лет назад. Поэтому-то они больше и не тратят время на эмоции. Они делают дело. И убийца вашего друга не останется безнаказанным. Боюсь, вы не поняли, но вы только что услышали смертный приговор.

– Откуда ты знаешь? – неуверенно спросил Рейнольдс. Затем кивнул в сторону двух коммандос, только что вошедших в избушку. – И откуда они знают? Я хочу сказать, вы ведь даже ничего не обсуждали.

– Телепатия.

– В смысле телепатия?

– Долго объяснять, – устало отозвался Миллер. – Утром поговорим.

Глава 6

Пятница, 08:00–10:00

Тесно переплетенные и нагруженные снегом ветви на верхушках исполинских сосен образовывали практически непроницаемый купол, надежно укрывавший лагерь майора Брозника на дне котловины от всего, кроме, пожалуй, мимолетных проблесков неба. Даже в самый полдень летнего дня под соснами царил сумрак, а уж в утро, подобное этому, – лишь час спустя после рассвета да со снежком, лениво сыплющим с хмурого неба, – освещение было практически таким же, что и в ясную звездную ночь. Убранство столовой, где Мэллори и его товарищи завтракали в компании майора, только и нагоняло смертную тоску, а единственные примитивные средства освещения – две коптящие масляные лампы – мрак скорее подчеркивали, нежели рассеивали.

Сумрачная обстановка еще более усугублялась поведением и выражением лиц сидевших за столом: все поглощали пищу в угрюмом молчании, уткнувшись в тарелку и стараясь не смотреть на других. События минувшей ночи ни для кого не прошли даром, но более остальных для Рейнольдса и Гроувса, на чьих лицах по-прежнему отражалось потрясение от смерти Сондерса. К еде они практически не притронулись.

В довершение описания атмосферы тихого отчаяния необходимо добавить, что невысказанные опасения в адрес стандартов партизанской утренней кухни определенно характеризовались глубиной и основательностью. Еду подавали две юные участницы партизанской армии маршала Тито, и состояла таковая из поленты, крайне неаппетитного блюда из кукурузной муки, и ракии, югославского самогона лютости неописуемой. Миллер, без всякого энтузиазма ковыряясь ложкой в тарелке, изрек, ни к кому, в частности, не обращаясь:

– Что ж, по крайней мере, хоть какое-то разнообразие.

– Ничем другим порадовать не можем, – сконфуженно отозвался Брозник. Он отложил ложку и отпихнул тарелку. – Да и все равно в горло не лезет. Не этим утром. Все подступы к котловине охраняются, и все равно прошлой ночью в мой лагерь проник убийца. Возможно, впрочем, он вовсе не прокрался мимо охраны, возможно, он уже и находился здесь. Только подумать – предатель в моем лагере! И при этом я даже не могу его вычислить. Просто невероятно!

Комментариев на сетования Брозника не последовало, поскольку все уже было высказано ранее ночью, и никто даже и не посмотрел на партизанского командира, но звучащие в его голосе смущение, беспокойство и гнев были очевидны каждому. Андреа, к этому времени со смаком расправившийся со своей порцией, взглянул на две нетронутые тарелки перед Рейнольдсом и Гроувсом и затем поднял вопросительный взгляд на морских пехотинцев, в ответ на что оба покачали головой. Грек немедленно придвинул их тарелки к себе и с ничуть не ослабевшим аппетитом принялся уписывать их содержимое. Рейнольдс и Гроувс лишь потрясенно взирали на него – возможно, благоговея перед кулинарной терпимостью Андреа, однако, скорее всего, поражаясь бесчувственности человека, способного жрать столь усердно спустя всего лишь несколько часов после смерти одного из своих товарищей. Миллер, в свою очередь, наблюдал за греком едва ли не с ужасом. Скривившись от отвращения, он вкусил еще чуть-чуть поленты, затем отложил ложку и угрюмо уставился на Петара, который с неизменной гитарой на плече неловко ел из тарелки. Наконец капрал раздраженно произнес:

– Он что, всегда носит эту чертову гитару?

– Наш пропащий, – мягко произнес Брозник. – Так мы его кличем. Наш бедный слепой пропащий. Да, он всегда носит гитару с собой, или же она всегда подле него. Всегда. Даже когда спит – заметили прошлой ночью? Гитара для него что жизнь. Пару недель назад один из наших шутки ради попытался отнять у него инструмент. Так Петар, даром что слепой, чуть не прибил его.

– Похоже, он напрочь лишен музыкального слуха, – удивленно заметил Миллер. – Гитары отвратительнее я в жизни не слышал.

– Что верно, то верно, – слабо улыбнулся майор. – Но неужели вы не понимаете? Он ее чувствует. Может к ней прикоснуться. Это его собственность. Единственное, что у него есть во всем мире, в темном, одиноком и пустынном мире. Наш бедный пропащий.

– Мог бы хотя бы настроить ее, – буркнул Миллер.

– Вы молодец, дружище. Пытаетесь отвлечь нас от предстоящего сегодня. Вот только никому это не под силу. – Партизанский командир повернулся к Мэллори. – Так же как и осуществить ваш безумный план по освобождению пленных агентов и уничтожению немецкой контрразведывательной сети здесь. Это безумие. Безумие!

Мэллори в ответ лишь рассеянно отмахнулся:

– А как насчет вас? Без еды. Без артиллерии и транспорта. Оружия раз-два и обчелся, и практически без боеприпасов. Медикаментов тоже нет. Не говоря уж о танках и самолетах. И надежды никакой – но вы продолжаете сражаться. По-вашему, это разумно?

– Туше, – улыбнулся Брозник, пихнул через стол бутылку ракии Мэллори и подождал, пока тот не наполнил стакан. – За безумцев во всем мире!

– Я только что разговаривал с майором Стефаном в Западном проходе, – заговорил генерал Вукалович. – Он считает, что мы сумасшедшие. Как, согласен, полковник Лазло?

Офицер, лежавший рядом, опустил бинокль. Это был загорелый дюжий и коренастый мужчина средних лет с пышными черными усами, явственно подвергшимися процедуре вощения. Чуть поразмыслив, он отозвался:

– Вне всякого сомнения, товарищ генерал.

– И ты туда же? – застонал генерал. – У тебя же отец – чех!

– Да он с Высоких Татр, – объяснил Лазло. – Они там все психи.

Вукалович улыбнулся, устроился поудобнее на локтях и вгляделся между двумя валунами вниз по склону. Затем прильнул к биноклю и, медленно поднимая его, внимательно осмотрел местность к югу.

Непосредственно под ним раскинулся голый скалистый склон, отлого спускающийся на протяжении чуть более шестидесяти метров. Подножие его постепенно переходило в длинное ровное травянистое плато, максимальная ширина которого не превышала и двухсот метров, но вот тянулось оно в обе стороны, практически на сколько хватало глаз. Справа плато убегало на запад, а слева загибалось к востоку и брало все севернее, пока не принимало строго северное направление.

За краем плато суша резко обрывалась, образуя берег широкой и стремительной реки типично альпийского зеленовато-белого цвета – зеленого от тающих по весне ледников, а белого от пены над неровными камнями и быстринами в русле. Прямо к югу от наблюдательного пункта Вукаловича и Лазло реку пересекал весьма основательный консольный стальной мост, выкрашенный в зеленый и белый цвет. Противоположный травянистый берег полого поднимался метров сто до четко очерченной границы леса гигантских сосен, простирающегося дальше на юг. Между крайними соснами кое-где виднелось несколько тусклых металлических объектов, в которых безошибочно угадывались танки. И совсем уж вдали, за рекой и сосновым лесом, сверкали снежными шапками вздымающиеся горные пики, над которыми, уже юго-восточнее, на нелепо голубом клочке неба в окружении снежных туч также ослепительно сияло солнце.

Вукалович опустил бинокль и вздохнул:

– Случайно не знаешь, сколько танков в том лесу?

– Да уж хотел бы знать. – Лазло приподнял руки в беспомощном жесте. – Может, десять, а может, и все двести. Понятия не имеем. Конечно же, мы посылали разведчиков, но никто так и не вернулся. Может, их унесло течением Неретвы. – Он задумчиво глянул на генерала. – Вы ведь не знаете, где начнется наступление – через Зеницевский проход, или Западный, или по этому вот мосту – а, товарищ генерал?

Вукалович только покачал головой.

– Но ожидать его стоит уже скоро?

– Очень скоро. – Генерал ударил кулаком по скале. – Неужто этот чертов мост никак нельзя уничтожить?

– Англичане уже совершили пять налетов, – вымученно ответил Лазло. – На сегодняшний день потеряно двадцать семь самолетов – на берегах Неретвы установлено двести зениток, к тому же в десяти минутах лёта отсюда расположен аэродром с «мессершмиттами». Стоит немецким радарам засечь английские бомбардировщики над побережьем, и «мессершмитты» уже тут как тут, поджидают англичан. И не забывайте, что по обеим сторонам мост встроен в скалы.

– То есть требуется только прямое попадание?

– Именно, прямое попадание с высоты три километра в мишень шириной семь метров. Это невозможно само по себе, и вдобавок мишень замаскирована так, что ее и на суше-то с полукилометра не разглядишь. Так что дважды невозможно.

– И для нас тоже невозможно, – мрачно проговорил Вукалович.

– Для нас невозможно. Последнюю попытку мы предпринимали две ночи назад.

– Предпринимали… Я же велел не делать этого!

– Вы просили, а не велели. Но, естественно, я, будучи полковником Лазло, рассудил по-своему. Они начали обстрел осветительными снарядами, когда наши успели добраться только до середины плато. Черт знает, откуда они пронюхали про операцию. Ну а потом включили прожекторы…

– Затем обстреляли шрапнелью, – закончил генерал. – И «эрликонами»[22]. Потери?

– Мы потеряли половину батальона.

– Половину батальона! Но скажи-ка мне, дорогой мой Лазло, свершись вдруг такое чудо и доберись твои люди до моста – что они стали бы с ним делать?

– У них имелись аматол и ручные гранаты…

– Фейерверков, часом, не захватили? – с угрюмым сарказмом перебил Вукалович. – Тоже пригодились бы. Это же стальной мост в железобетоне, полковник! Попытка была сущим безумием.

– Так точно, товарищ генерал. – Лазло отвел взгляд. – Наверное, вам следует отстранить меня от командования.

– Пожалуй, следует. – Вукалович вгляделся в изможденное лицо подчиненного. – Да я просто обязан так поступить. Вот только есть одно обстоятельство.

– Какое же?

– Все мои полковые командиры такие же психи, как и ты. А если немцы начнут наступление… Возможно, прямо этой ночью?

– Мы будем стоять. Мы – югославы, и отступать нам некуда. А что еще нам делать?

– Что еще? Две тысячи человек с пугачами, в большинстве своем в крайней степени истощения, голодающие, без боеприпасов, против, возможно, двух передовых немецких бронетанковых дивизий. И вы будете стоять. Ты ведь знаешь, что всегда можно сдаться.

– Со всем моим уважением, товарищ генерал, – улыбнулся Лазло, – сейчас не время для шуток.

Вукалович похлопал офицера по плечу.

– Я и не думал шутить. Сейчас я выдвигаюсь к плотине, к северо-восточному редуту. Посмотрю, такой же полковник Янжий псих, как и ты. И еще, полковник…

– Да, товарищ генерал?

– Если немцы начнут наступление, возможно, я прикажу отступить.

– Отступить!

– Не сдаться. Отступить. Отступить к возможной победе. Есть такая надежда.

– Уверен, генерал знает, о чем говорит.

– Генерал-то как раз не знает. – Безрассудно пренебрегая возможностью снайперского огня с противоположного берега Неретвы, Вукалович поднялся, собираясь покинуть позицию. – Слышал когда-нибудь о некоем капитане Мэллори? Кит Мэллори, новозеландец?

– Нет, – сразу же ответил Лазло, однако, чуть поразмыслив, продолжил: – А хотя подождите. Это тот парень, что лазил по горам?

– Он самый. Но насколько мне известно, он может похвастаться и другими достижениями. – Вукалович потер щетину. – Если все слышанное мною о капитане Мэллори правда, его можно назвать весьма одаренной личностью.

– Ну так и что насчет этой одаренной личности? – полюбопытствовал майор.

– А то. – Генерал внезапно посерьезнел и даже помрачнел. – Когда все потеряно и больше не остается надежды, всегда где-то на свете есть человек, к которому можно обратиться. Может, он единственный на свете. Чаще единственный и есть. Но такой человек есть всегда. – Вукалович задумчиво умолк. – Во всяком случае, так говорят.

– Понял, товарищ генерал, – вежливо отозвался Лазло. – Но этот Кит Мэллори…

– Помолись за него перед сном. Я помолюсь.

– Так точно, товарищ генерал. А за нас? За нас мне тоже помолиться?

– Мысль совсем неплохая, майор, – проговорил Вукалович.

Склоны «ямы» вокруг лагеря майора Брозника были очень крутыми и очень скользкими, и карабкающейся вверх кавалькаде из людей и пони приходилось весьма нелегко. Точнее, большинству из них. На партизанской охране – смуглых коренастых боснийцах, для которых данная местность являлась неотъемлемой частью существования, – подъем как будто совершенно не сказывался, равно как нисколько не сбивал он и Андреа с ритмичного пыхтения непреложной зловонной сигарой. Данное обстоятельство не ускользнуло от внимания Рейнольдса и подлило масла в огонь его мрачных сомнений и мучительных раздумий.

– Вижу, за ночь вы прямо воскресли, полковник Ставрос, – кисло заметил морпех.

– Андреа. – Сигара покинула рот. – У меня сердечная патология. Бывает, накатывает приступами. – Сигара вернулась на место.

– Не сомневаюсь, так оно и есть, – пробурчал Рейнольдс. В сотый раз он подозрительно оглянулся через плечо. – Где, черт побери, Мэллори?

– Где, черт побери, капитан Мэллори? – поправил его Андреа.

– Ну так где он?

– На руководителя операции возлагается множество обязанностей, – резонно заметил грек. – Ему нужно заботится о массе дел. Вероятно, одним из них капитан Мэллори сейчас и занимается.

– Ну разумеется, – буркнул сержант.

– Что не так?

– Ничего.

Капитан Мэллори, как столь верно подметил Андреа, в этот самый момент действительно занимался одним делом. В избе Брозника он вместе с майором изучал разложенную на столе карту.

Брозник указал на участок местности на севере:

– Согласен. Ближе места для посадки самолета не найти. Вот только оно располагается слишком высоко. В это время года там еще лежат метровые сугробы. Есть места и получше.

– Нисколько не сомневаюсь, – отозвался Мэллори. – Дальние поля всегда зеленее, и с аэродромами, наверное, так же. Но у меня нет времени добираться до них. – Он ткнул пальцем в карту. – К вечеру мне нужна посадочная полоса здесь, и только здесь. И я был бы весьма признателен вам, если в течение часа вы отправите всадника в Кониц и немедленно радируете мое требование в партизанский штаб в Дрваре.

– Привыкли требовать мгновенных чудес, капитан Мэллори? – сухо осведомился Брозник.

– Чуда для этого вовсе не требуется. Всего лишь тысяча человек. Ноги тысячи человек. Не так уж и много за жизни семи тысяч человек, как считаете? – Командир коммандос протянул партизану клочок бумаги. – Длина волны и шифр. Пусть Кониц передаст как можно скорее. – Мэллори бросил взгляд на часы. – Они выступили уже двадцать минут назад. Мне лучше поспешить.

– Что верно, то верно, – согласно кивнул Брозник. Он умолк, явно подбирая слова, затем неловко продолжил: – Капитан Мэллори, я…

– Знаю. Не беспокойтесь. Никто из семейства Мэллори все равно до старости не доживает. Мы слишком тупы для этого.

– Как и все мы, как и все мы. – Партизанский командир пожал руку Мэллори. – Сегодня ночью я буду за вас молиться.

Капитан помолчал немного, затем кивнул:

– И подольше, пожалуйста.

Разведчики-боснийцы, как и остальные члены отряда теперь оседлавшие пони, вели группу по извилистой тропинке на пологом склоне поросшей густым лесом долины. Прямо за ними следовали Андреа и Миллер, затем Петар, пони которого вела за уздечку Мария. Рейнольдс и Гроувс, по случайности или же умышленно, немного отстали от основной партии и тихонько переговаривались.

– Интересно, что там обсуждают Мэллори и майор? – задумчиво произнес Гроувс.

– В любом случае нас не удосужились поставить об этом в известность, – скривился Рейнольдс.

– Пожалуй, ты прав. Только и остается гадать. – Гроувс помолчал, затем продолжил чуть ли не жалобно: – Брознику можно доверять. Я уверен в этом. Как-никак командир партизанского отряда.

– Может, и так. И Мэллори тоже можно доверять, а?

– И ему, несомненно, тоже.

– Несомненно? – мгновенно вышел из себя Рейнольдс. – Говорю же тебе, я все видел собственными глазами, черт побери. – Он ожесточенно кивнул в сторону Марии метрах в двадцати впереди. – Эта девица ударила его – да еще как! – тогда в лагере Нойфельда, а следующее, что я увидел, – их милое воркование возле избы Брозника. Странно, не правда ли? А вскоре убили Сондерса. Совпадение, а? Говорю тебе, Гроувс, его мог убить Мэллори. У девки была возможность сделать это до разговора с ним – вот только ей недостало бы сил вогнать в беднягу пятнадцатисантиметровый нож по самую рукоятку. Но вот Мэллори достало бы, можешь не сомневаться. И у него было достаточно и времени, и возможностей для этого, когда он отдавал ему чертово послание в радиоточке.

– Да зачем же ему было убивать Сондерса? – запротестовал Гроувс.

– Потому что Брозник передал ему некую срочную информацию. И Мэллори пришлось разыгрывать спектакль с передачей этой информации в Италию. Но, возможно, отправлять ее он как раз и не хотел. И он решил не допустить этого единственным известным ему способом – а потом разбил передатчик, чтобы никто другой гарантированно не отослал сообщение. Вероятно, именно поэтому он и не позволил мне выставить часового и сходить проведать Сондерса. Потому что тогда бы я выяснил, что наш радист уже мертв и из-за временнóго фактора подозрение неминуемо пало бы на него.

– По-моему, ты надумываешь. – И все же, несмотря на озвученное несогласие, доводы Рейнольдса произвели некоторое впечатление на Гроувса.

– Ах вот как? А нож в спине Сондерса я тоже, по-твоему, выдумал?

Примерно через полчаса Мэллори нагнал отряд. Он проскакал мимо морских пехотинцев, старательно проигнорировавших его появление, мимо Марии и Петара, поступивших так же, и пристроился за Андреа и Миллером.

В таком порядке на протяжении примерно часа они и пробирались через чащобы боснийских долин. Время от времени отряд выходил на расчистки среди сосен, где некогда располагались места человеческого обитания – деревушки или хутора. Но теперь там было не видать ни единой живой души, поскольку поселений более не существовало. Все расчистки выглядели одинаково пугающе и тоскливо. Где в простых, но надежных домах когда-то проживали трудолюбивые и счастливые боснийцы, теперь виднелись лишь почерневшие обугленные руины процветавших в прошлом общин, а в воздухе все еще ощущался едкий запах застоявшейся гари, кисло-сладкое зловоние разложения и смерти – немые свидетельства беспощадной порочности и абсолютной безжалостности войны между немцами и югославскими партизанами. И хотя порой и попадались маленькие каменные домишки, на которые побрезговали тратить бомбы, снаряды, мины или же бензин, лишь немногие здания покрупнее избежали полного разрушения. Церкви и школы, судя по всему, служили основными мишенями, а один раз, как можно было заключить по обугленному стальному оборудованию, несомненно предназначенному для операционной, отряд наткнулся на сельскую больницу, разрушенную до такой степени, что высота громоздившихся развалин не достигала и метра. Мэллори задумался о судьбе пациентов больнички, однако его более не удивляло огромное число югославов, сплотившихся под знаменами маршала Тито – согласно кэптену Йенсену, триста пятьдесят тысяч человек, хотя с учетом женщин и детей цифра эта должна была достигать по меньшей мере миллиона. Даже не принимая во внимание патриотизм, жгучее желание свободы или мести, идти им все равно было больше некуда. Партизанские отряды состояли из людей, осознал Мэллори, у которых в прямом смысле ничего не осталось, которым если и было что терять, то только жизнь – да и ту они не особенно-то и ценили, – и которым лишь уничтожение врага могло вернуть все, что вернуть было возможно. Будь он немецким солдатом, размышлял командир коммандос, его отнюдь не обрадовала бы перспектива отправки в Югославию. Шла война, победить в которой вермахт никогда не сможет, как не смогут и солдаты любой другой западноевропейской страны, поскольку жители этих гор поистине неуничтожимы.

Как заметил Мэллори, боснийские разведчики не смотрели по сторонам при прохождении через безжизненные руины селений своих земляков, большинство из которых почти наверняка были мертвы. Да им и не надо смотреть, вдруг осознал он, у них ведь, конечно, остались собственные воспоминания, и без того слишком невыносимые. И если бы существовала такая вещь, как жалость к врагу, Мэллори в тот самый момент пожалел бы немцев.

Но вот извилистая узкая горная тропинка сменилась относительно широкой дорогой – во всяком случае, вполне широкой для одностороннего автомобильного движения. Разведчик во главе колонны вскинул руку и остановил своего пони.

– Судя по всему, неофициальная нейтральная территория, – заключил Мэллори. – Где нас ночью и высадили из грузовика.

Догадка командира оказалась верной. Партизаны с улыбками принялись махать руками и выкрикивать непонятные прощальные слова, а затем развернули своих лошадок и поскакали назад.

С Мэллори и Андреа во главе и двумя сержантами в арьергарде оставшийся отряд из семерых человек двинулся по дороге. Снег наконец-то прекратился, облака рассеялись, и меж поредевших сосен начал просачиваться солнечный свет. Внезапно Андреа, поглядывавший в левую сторону, тронул Мэллори за плечо и на что-то указал. Менее чем в сотне метров вниз по склону сосновый лес постепенно сходил на нет, и меж деревьев вдали мелькало что-то зеленое – и зеленое это было просто поразительного оттенка.

Командир коммандос обернулся в седле:

– Направляемся вниз. Я хочу взглянуть, что там такое. Из-за деревьев никому не выходить.

Пони проворно двинулись вниз по крутому скользкому склону. Метрах в десяти от границы леса по сигналу Мэллори отряд спешился и далее перемещался перебежками меж деревьев. Преодолев последнюю пару метров ползком, в конце концов все распластались в относительном укрытии молодых сосенок. Командир коммандос извлек бинокль, протер запотевшие линзы и прильнул к окулярам.

Снег, разглядел он, полностью исчезал ниже метрах в трехстах-четырехстах, и далее следовала каменистая поверхность, вся истрескавшаяся и выветрившаяся, кое-где покрытая коричневой землей, после чего начинался пояс редкой и весьма чахлой травы. Еще ниже тянулась гудронированная дорога, причем, к немалому удивлению Мэллори, для данной области практически в идеальном состоянии. Более или менее параллельно ей метров через сто бежала ветка узкоколейной железной дороги, вся поросшая травой и проржавевшая, – очевидно, ею уже много лет не пользовались. Сразу за полотном местность круто обрывалась к узкому изогнутому озеру, над дальним берегом которого нависала пропасть, без каких-либо перепадов и даже уменьшения крутизны вздымавшаяся вплоть до непреступных заснеженных гор.

С позиции Мэллори полностью просматривался практически прямоугольный изгиб озера, от красоты которого даже дух захватывало. Оно блестело в лучах яркого солнца, столь щедрого этим весенним утром, словно чистейший изумруд. Гладкая поверхность водоема то здесь, то там покрывалась рябью от блуждающего ветерка, из-за которой изумрудный цвет воды сгущался почти до прозрачного аквамаринового. На всем протяжении озера ширина его не превышала и полукилометра, но в длину оно явно растянулось на многие километры: длинный правый рукав, изгибаясь меж гор, убегал на восток, докуда глаз хватало, короткий же южный рукав, окаймленный вздымающимися вертикальными стенами, в конце концов словно бы смыкающимися наверху, заканчивался под бетонным валом плотины. Однако более всего захватило внимание наблюдателей прямо-таки сказочное сияние далеких гор, отраженное в этом изумрудном зеркале, нисколько не уступающем в сказочности.

– Ах-ах, – пробормотал Миллер, – красота-то какая.

Андреа без всякого выражения смерил его долгим взглядом, затем вновь стал смотреть на озеро.

Заинтересованность Гроувса моментально взяла верх над его озлобленностью.

– Что это за озеро, сэр?

Мэллори опустил бинокль.

– Понятия не имею. Мария? – (Девушка не отозвалась.) – Мария! Как озеро называется?

– Это Неретвинское водохранилище, – последовал угрюмый ответ. – Самое большое в Югославии.

– Значит, важный объект?

– Еще бы. Кто контролирует водохранилище, контролирует всю Центральную Югославию.

– И контролируют его немцы, верно?

– Да, они. Мы контролируем его. – Девушка ликующе улыбнулась. – Мы – немцы – полностью блокировали водохранилище. С обеих сторон – скалистые обрывы. На востоке – на дальнем конце – они установили боновое заграждение через ущелье шириной всего десять метров. И они охраняют его днем и ночью. Как и саму плотину. Попасть туда можно только по лестнице, точнее, по трапу, вделанному в скалистый обрыв под самой бетонной стеной.

– Крайне интересная информация… для отряда парашютистов, – сухо отозвался Мэллори. – Вот только у нас дела поважнее. Пошли. – Он взглянул на Миллера, который кивнул и неспешно двинулся назад по склону, за ним последовали два сержанта, Мария и Петар. Мэллори и Андреа на пару секунд задержались.

– Хотел бы я взглянуть на нее, – пробормотал Мэллори.

– На что? – спросил Андреа.

– На другую сторону плотины.

– И на вделанный в скалу трап?

– И на вделанный в скалу трап.

С вершины утеса на правой, или западной, стороне Неретвинского ущелья, где лежал генерал Вукалович, на вделанный в скалу трап вид открывался превосходный – как, впрочем, и на всю внешнюю стену плотины и ущелье, которое начиналось у подножия бетонного сооружения и тянулось почти полтора километра в южном направлении, пока не исчезало из виду за крутым изгибом вправо.

Сама плотина была довольно короткой, чуть более тридцати метров в длину, однако чрезвычайно высокой. Ее гигантский щит слегка сужался от нависающих с обеих сторон скалистых обрывов к основанию, где из сливных труб вырывались мощные зеленовато-белые струи. На гребне плотины, в ее восточной части и на небольшом возвышении, располагались станция управления и две небольшие постройки, одна из которых, судя по отчетливо различимым патрулирующим гребень солдатам, являлась караульным помещением. Над этими постройками метров на десять практически вертикально поднимались стены ущелья, которые наверху нависали захватывающими дух карнизами.

От станции управления к самому дну ущелья зигзагом спускалась выкрашенная в зеленый цвет металлическая лестница, крепящаяся к поверхности скалы консолями. От основания трапа метров сто по ущелью вилась узкая тропинка, которая резко обрывалась на месте древнего оползня, оставившего в стене ущелья гигантский рубец. Сразу за завалом через реку был перекинут мостик, за которым тропа бежала уже по правому берегу.

Мост претендовал на таковое звание лишь постольку-поскольку: сия подвесная деревянная конструкция, судя по всему, старинная и весьма шаткая, выглядела так, как будто для обрушения ее в стремительный поток внизу достаточно было одного лишь собственного веса. Однако еще более опасным представлялось то обстоятельство, что место для мостика, на первый взгляд, словно бы со злым умыслом выбрал не совсем здоровый человек, а именно непосредственно под огромным валуном метрах в двенадцати выше по следу оползня, и неустойчивое положение этой глыбы было столь очевидным, что перед переправой здесь помешкал бы даже самый отчаянный храбрец. Вот только какого-либо другого места для моста попросту не имелось.

Дальше от западного конца мостика узкая тропинка, основательно заваленная булыжниками, вилась вдоль русла реки и затем пересекала его через брод, по-видимому крайне опасный. В конце концов вместе с потоком она скрывалась из виду за изгибом ущелья.

Генерал Вукалович опустил бинокль, обернулся к лежащему рядом человеку и улыбнулся.

– На восточном фронте без перемен, да, полковник Янжий?

– Без перемен, – согласился Янжий, на вид забавный коротышка с юношеским лицом, которому совершенно не отвечали седые волосы. Полковник перевернулся и посмотрел на север. – Чего, боюсь, не скажешь о северном фронте.

Стоило Вукаловичу снова взяться за бинокль и посмотреть на север, и улыбка на его лице угасла. На расстоянии менее пяти километров в лучах утреннего солнца четко просматривался поросший густым лесом Зеницевский проход – полоса местности, за которую вот уже несколько недель велись ожесточенные бои между обороняющимися северными войсками Вукаловича, под командованием полковника Янжего, и атакующими частями Одиннадцатого армейского корпуса немцев. Прямо сейчас там один за другим вырастали многочисленные облачка дыма, а с левой стороны уже маячил массивный столб дыма, раздуваемый ветром в темную завесу на фоне безоблачного голубого неба. Звуковым сопровождением наблюдающейся батальной картине служил практически беспрестанный отдаленный треск выстрелов мелкокалиберного оружия, то и дело перемежающийся глухими артиллерийскими раскатами. Генерал опустил бинокль и внимательно посмотрел на Янжего.

– Огневая подготовка перед главным ударом?

– Что же еще? Решающий штурм.

– И сколько танков?

– Трудно сказать. На основании докладов мой штаб оценивает их число в сто пятьдесят.

– Сто пятьдесят!

– Да, столько и насчитали, причем по меньшей мере пятьдесят из них – «тигры».

– Будем надеяться, твои люди не умеют считать.

Вукалович устало потер налитые кровью глаза – он не спал минувшую ночь, не спал и предыдущую.

– Пойдем-ка посмотрим, сколько у нас получится насчитать.

Теперь отряд вели Мария и Петар, в то время как Рейнольдс и Гроувс, явно не в компанейском настроении, держались едва ли не в пятидесяти метрах позади остальных. Мэллори, Андреа и Миллер на узкой дороге ехали бок о бок.

Грек изучающе посмотрел на командира:

– Есть какие идеи насчет смерти Сондерса?

– Спроси что-нибудь полегче, – покачал головой Мэллори.

– А сообщение, которое ты ему велел отправить, о чем оно было?

– Доклад о нашем благополучном прибытии в лагерь Брозника, только и всего.

– Псих, – объявил Миллер. – Который умеет обращаться с ножом. Только псих и убил бы по такой причине.

– Может, он убил вовсе не по этой причине, – спокойно возразил Мэллори. – Он мог решить, что в послании говорится о чем-то другом.

– О чем-то другом? – Миллер вскинул бровь в своей неподражаемой манере. – И о чем же… – Но тут капрал перехватил взгляд Андреа, осекся и решил не продолжать тему. Оба товарища с любопытством посмотрели на Мэллори, словно бы позабывшего о них и погрузившегося в размышления.

В чем бы ни заключалась причина раздумий, довольно скоро озабоченность на лице капитана сменилась выражением человека, наконец-то пришедшего к определенному заключению. Мэллори вскинул голову и крикнул Марии остановиться, одновременно натянув вожжи своего пони. Затем они какое-то время поджидали морпехов.

– Выбирать нам есть из чего, – объявил командир коммандос, – однако к худу ли, к добру ли, но решение я принял следующее. – Он кисло улыбнулся. – Надеюсь, все-таки к добру – хотя бы потому, что с данным планом действий мы выберемся отсюда быстрее всего. Я переговорил с майором Брозником и выяснил необходимые сведения. По его словам…

– Значит, информация для Нойфельда получена? – Если Рейнольдс и пытался скрыть презрение в голосе, то вышло это у него весьма скверно.

– Да к черту Нойфельда, – спокойно отозвался Мэллори. – Партизанские разведчики выведали, где содержатся четыре пленных агента союзников.

– Вот как? – вновь подал голос Рейнольдс. – Тогда почему же партизаны сами этим и не займутся?

– По весьма основательной причине. Агентов держат глубоко в немецком тылу. В неприступном блокгаузе в горах.

– И каков же наш план касательно союзнических агентов, которых держат в этом самом неприступном блокгаузе?

– Весьма простой. То есть теоретически простой, – поправился Мэллори. – Мы их вытащим оттуда и сегодня же вечером удерем.

Сержанты уставились на командира, затем переглянулись. На лицах их безошибочно читались искреннее недоумение и даже испуг. Андреа и Миллер, в свою очередь, старательно избегали смотреть на кого-либо.

– Это безумие! – в конце концов уверенно заявил Рейнольдс.

– Это безумие, сэр, – упрекнул его Андреа.

Сержант непонимающе воззрился на грека, затем снова повернулся к Мэллори.

– Точно безумие! – не сдавался он. – Удерем! Ну и куда мы удерем, черт побери?

– Домой. В Италию.

– В Италию! – Рейнольдсу понадобилось секунд десять, чтобы осмыслить столь потрясающую информацию, затем он не без сарказма осведомился: – Полагаю, мы туда полетим?

– Ну, плыть через Адриатику далековато даже для дюжего юнца вроде тебя. Как же еще-то?

– Что, вправду полетим? – подключился и ошарашенный Гроувс.

– Полетим. Не далее чем в десяти километрах отсюда имеется горное… хм, высокогорное плато, большей частью под контролем партизан. И в девять часов вечера туда прибудет самолет.

Как обычно и поступают при непонимании услышанного, Гроувс повторил утверждение в форме вопроса:

– В девять часов вечера туда прибудет самолет? И вы уже организовали его посадку?

– Да как же? У нас ведь нет передатчика.

Недоумение на лице Рейнольдса великолепно дополнялось скептицизмом в его голосе:

– Откуда же такая уверенность насчет девяти часов?

– Потому что начиная с шести часов сегодняшнего вечера над этой взлетно-посадочной полосой каждые три часа будет появляться бомбардировщик «веллингтон». До следующей недели, если потребуется.

С этими словами Мэллори ударил пони коленями в бока. Отряд двинулся дальше, и морские пехотинцы и на этот раз пристроились позади. Какое-то время Рейнольдс, на лице которого чередовались враждебность и задумчивость, сверлил взглядом спину командира и затем обратился к Гроувсу:

– Так-так-так. Как же удобно все складывается. Случилось так, что нас отправляют в лагерь Брозника. А он случайно знает, где держат четырех агентов. И надо же такому случиться – над определенным аэродромом в определенное время будет появляться самолет. Вот только и мне случилось совершенно точно знать, что на том горном плато нет никаких аэродромов. Ты все еще думаешь, здесь все честно?

Несчастное выражение Гроувса красноречиво давало понять, что так он вовсе не думает.

– Ну и что же нам теперь делать?

– Быть начеку.

Метрах в пятидесяти впереди Миллер откашлялся и вежливо заметил:

– Кажется, сэр, Рейнольдс отчасти утратил… мм… прежнее доверие к командиру.

– Неудивительно, – сухо отозвался командир. – Он убежден, что это я всадил нож в спину Сондерсу.

На этот раз Андреа и Миллер переглянулись, и не без изумления – во всяком случае, насколько таковое может проявиться на бесстрастных лицах.

Глава 7

Пятница, 10:00–12:00

Менее чем в километре от лагеря Нойфельда их отряд встретил Дрошный в сопровождении шестерых человек. Что-что, а сердечность в приветствии командира четников отсутствовала напрочь, хотя ему и удалось – неизвестно, впрочем, какой ценой, – изобразить некоторое подобие вежливого равнодушия.

– Значит, все-таки вернулись?

– Как видишь, – пожал плечами Мэллори.

Дрошный окинул взглядом пони:

– Да еще и путешествуете со всеми удобствами.

– Подарок нашего доброго друга майора Брозника, – ухмыльнулся Мэллори. – Он думает, будто мы едем в Кониц.

Дрошного, однако, совершенно не интересовало, что там думает майор Брозник. Он вздернул голову, развернул лошадь и рысью двинулся в сторону лагеря Нойфельда.

Едва лишь они спешились в лагере, командир четников повел Мэллори в избу Нойфельда. Приветствие последнего так же сложно было назвать восторженным, однако у гауптмана хотя бы получилось придать выражению своего лица некоторую степень доброжелательности. Отражалось на нем, впрочем, и легкое удивление, которое он поспешил объяснить:

– Капитан, честное слово, не ожидал вновь вас увидеть. Уж слишком много было… хм, неясностей. Тем не менее искренне рад вашему появлению – полагаю, вы не стали бы возвращаться без необходимой мне информации. А теперь к делу, капитан Мэллори.

Капитан коммандос холодно ответил:

– Боюсь, не могу назвать вас надежным деловым партнером.

– Вот как? – вежливо удивился Нойфельд. – Это почему же?

– Деловые партнеры не обманывают друг друга. Вы ведь говорили о сосредоточении войск Вукаловича. Что соответствует истине. Вот только не для прорыва, как вы сказали, а для обороны против решающего немецкого наступления, которое покончит с ними раз и навсегда. И удар, как считают партизаны, неизбежен.

– Ну вы же не надеялись, что я вот так сразу, не убедившись в вашей надежности, выложу вам нашу военную тайну, которую вы могли – подчеркиваю, только могли – выдать врагу, – рассудительно заметил гауптман. – Вы же не столь наивны. Однако о предполагаемом наступлении. Откуда вам о нем известно?

– От майора Брозника. – Мэллори улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. – Он и не думал что-либо утаивать.

Нойфельд подался вперед. Внезапно застывшая маска на лице и обращенный на английского капитана немигающий взгляд выдавали охватившее его напряжение.

– И он рассказал, где партизаны ожидают нанесения удара?

– Мне известно лишь название. Неретвинский мост.

Нойфельд откинулся на спинку стула и испустил долгий беззвучный вздох облегчения.

– Друг мой, не будь вы англичанином, дезертиром, перебежчиком и наркоторговцем, вы получили бы за эти сведения Железный крест. – Он улыбнулся, чтобы сгладить из реплики какую-либо оскорбительность. Затем словно бы запоздало припомнил: – Ах да, из Падуи пришло подтверждение. Значит, Неретвинский мост? Вы уверены?

– Если вы мне не верите… – раздраженно начал Мэллори.

– Ни в коем случае, что вы. Просто у меня такая манера говорить. – Гауптман некоторое время помолчал, затем повторил нараспев, словно некую литанию: – Неретвинский мост.

– Это соответствует нашим подозрениям, – тихо заметил Дрошный.

– Мне плевать на ваши подозрения, – грубо бросил Мэллори. – Если не возражаете, вернемся к моему делу. Надеюсь, мы неплохо поработали? Мы ведь выполнили ваше требование – получили необходимую вам ценную информацию? – (Нойфельд согласно кивнул.) – Ну тогда вытаскивайте нас отсюда поскорее, черт побери. Переправьте куда-нибудь вглубь контролируемой Германией территории. Хоть бы и в Австрию или саму Германию. В общем, чем дальше отсюда, тем лучше. Вы ведь знаете, что с нами сделают англичане или югославы, если мы снова попадем к ним в руки.

– Да уж несложно догадаться, – чуть ли не весело отозвался гауптман. – Однако вы недооцениваете нас, дружище. Ваше отбытие в безопасное место уже организовано. Некий руководитель отделения абвера в Северной Италии желает лично познакомиться с вами. У него есть все основания полагать, что вы сможете оказать ему немалую помощь.

Мэллори понимающе кивнул.

Генерал Вукалович навел бинокль на Зеницевский проход, узкую лесистую долину меж оснований двух высоких крутых гор, почти идентичных по форме и высоте.

Танки Одиннадцатого армейского корпуса среди сосен различались без труда, поскольку немцы даже и не пытались закамуфлировать или как-то по-другому скрыть свою технику, что демонстрировало, мрачно размышлял Вукалович, их полнейшую уверенность в собственных силах, равно как и в исходе предстоящего сражения. Было даже отчетливо видно возню солдат возле некоторых замерших танков, однако основная часть бронетехники маневрировала, очевидно выстаиваясь в боевом порядке перед атакой, и низкий урчащий рев мощных двигателей «тигров» звучал практически беспрестанно.

Генерал опустил бинокль и поставил карандашом еще несколько отметок на листке бумаги, уже едва ли не сплошь усеянном ими. Затем произвел нехитрую операцию сложения, со вздохом отложил бумагу и карандаш и повернулся к полковнику Янжему, занятому собственными подсчетами. Вукалович сухо произнес:

– Мои извинения, полковник. Считать твои люди умеют.

В кои-то веки пиратская развязность, напыщенность и самоуверенная ухмылка кэптена Йенсена не особенно-то и были заметны – строго говоря, означенные черты главы разведки в данный момент отсутствовали вовсе. На широкой физиономии Йенсена, казалось, просто органически не могла проявиться изнуренность, однако сейчас, когда он расхаживал взад и вперед по помещению оперативного штаба Пятой армии в Термоли, на застывшей на его лице угрюмой маске безошибочно читались признаки напряжения, тревоги и бессонницы.

Променад он совершал не в одиночестве. В бессчетных перемещениях вперед-назад едва ли не в ногу с Йенсеном вышагивал дюжий седовласый офицер в форме генерал-лейтенанта английской армии, выражение лица которого представляло собой точную реплику йенсеновского. Когда они в очередной раз достигли дальнего конца зала, генерал остановился и бросил вопросительный взгляд на сержанта в наушниках перед огромным радиопередатчиком «Ар-си-эй». Тот медленно покачал головой. Офицеры возобновили расхаживания.

Внезапно генерал произнес:

– Время на исходе. Йенсен, вы понимаете, что начатое крупное наступление остановить невозможно?

– Понимаю, – утомленно отозвался тот. – Какие последние сообщения от разведки, сэр?

– Уж в них-то недостатка нет, вот только одному богу известно, что все они означают, – не без горечи проговорил генерал. – Вдоль всей линии Густава наблюдается повышенная активность, затрагивающая, насколько мы себе представляем, две бронетанковые дивизии, германскую и австрийскую пехотные дивизии и два егерских батальона – их отборные горные части. Немцы не готовятся к наступлению, в этом сомнений не возникает. Во-первых, из областей передислокации их войск таковое начать попросту невозможно, а во-вторых, если бы наступление и вправду планировалось, уж они бы точно старались сохранять подготовку в секрете.

– Если не планируется наступление, о чем же тогда свидетельствует вся эта активность?

– Согласно анализу, немцы готовятся к стремительному выводу войск. Согласно анализу! Вот только меня беспокоит, что все эти чертовы дивизии так и остаются на линии Густава. Йенсен, что пошло не так?

Кэптен беспомощно пожал плечами:

– Мы условились о сеансах радиосвязи каждые два часа начиная с четырех утра…

– И до сих пор никаких попыток выйти на связь.

На это Йенсен ничего не ответил. Генерал окинул его изучающим взглядом.

– Вы говорили, лучшие в Южной Европе.

– Да, именно так.

Невысказанное генералом сомнение в квалификации агентов Йенсена, отобранных для проведения операции «10 баллов», весьма и весьма окрепло бы, окажись он в тот момент с этими самыми агентами в гостевом доме лагеря гауптмана Нойфельда в Боснии. Коммандос не демонстрировали и толики того единства, понимания и безоговорочного взаимодоверия, кои можно было бы ожидать от отряда агентов, считающихся лучшими в своем деле. Как раз наоборот, в помещении царила едва ли не осязаемая атмосфера подозрения и недоверия, неизбежно конденсирующаяся в виде напряженности и озлобленности. В стычке с Мэллори Рейнольдс с трудом сдерживал гнев.

– Я хочу узнать немедленно! – практически срывался он на крик.

– Рот прикрой, – резко бросил Андреа.

– Я хочу узнать немедленно, – повторил сержант, на этот раз чуть громче шепота, что отнюдь не убавило настоятельности в его тоне.

– Узнаешь, когда придет время. – Как обычно, голос Мэллори звучал спокойно и бесстрастно, без малейшего намека на горячность. – И не раньше. Чего не знаешь, того и не расскажешь.

Рейнольдс сжал кулаки и шагнул вперед.

– Уж не намек ли это на…

Все с тем же самообладанием командир коммандос перебил его:

– Никакого намека в моих словах нет. Сержант, тогда в Термоли я все-таки был прав. Ты ничуть не лучше взведенной часовой бомбы.

– Возможно. – Ярость Рейнольдса приобрела совершенно неуправляемый характер. – Но в бомбе, по крайней мере, есть хоть какая-то честность.

– Ну-ка повтори, – спокойно произнес грек.

– Что?

– Повтори.

– Послушай, Андреа…

– Полковник Ставрос, сынок.

– Сэр.

– Только повтори, и я гарантирую тебе минимум пять лет за неподчинение офицеру в боевых условиях.

– Так точно, сэр. – Физическое усилие Рейнольдса взять себя в руки было очевидно всем присутствующим. – Но почему его планы на сегодняшний день мы знать не можем, а вот намерение убраться с этого Ивеничи сегодня вечером – пожалуйста?

– Потому что немцы могут сорвать наши планы, – терпеливо разъяснил Андреа. – Если пронюхают про них. Если кто-нибудь из нас расколется под пытками. А вот Ивеничи в руках партизан, и тут уж немцы ничего поделать не могут.

Тут Миллер мирно перевел тему, обратившись к командиру:

– По твоим словам, высота плато две тысячи метров. Да там снегу небось по пояс. Ну и как, черт побери, в таких условиях можно расчистить полосу?

– Не знаю, – уклончиво ответил Мэллори. – Полагаю, кто-нибудь что-нибудь придумает.

И на высоте две тысячи метров, на плато Ивеничи, кое-кто действительно кое-что придумал.

Данная местность представляла собой сущую белую пустыню. Бесплодную пустыню, открытую всем завывающим ветрам, бóльшую часть года ужасающе холодную и абсолютно враждебную человеческой жизни – присутствие людей в этих краях было попросту немыслимым. На западе плато ограничивалось скалистым обрывом высотой в сто пятьдесят метров – местами строго вертикальным, местами ощерившимся обвалами и щелями. По всей его протяженности нависали бесчисленные замерзшие водопады, а кое-где торчали шеренги сосен, невероятным образом прижившихся на невероятно узких выступах, и замороженные ветви деревьев прогибались под обледеневшим снегом все шесть долгих месяцев. На востоке же границей плато Ивеничи служила резко очерченная линия верха другой скалистой пропасти, перпендикулярно спускающейся к долинам внизу.

Сейчас плато выглядело как гладкая, абсолютно ровная снежная ширь без единого следа, и на высоте двух тысяч метров в лучах сияющего солнца снег ослепительно сверкал, словно бы норовя выжечь глаза любому наблюдателю. В длину снежная пустыня не достигала и километра, ширина же ее нигде не превышала ста метров. На южной оконечности плато резко повышалось и в итоге сливалось с обрывом, который здесь постепенно сходил на нет.

На этом возвышении стояли две белые палатки – одна маленькая, другая большая, шатровая. Возле маленькой палатки разговаривали два человека. Мужчина постарше и повыше, в плотной шинели и дымчатых очках, являлся полковником Висом, командиром Сараевской партизанской бригады. Второй, помоложе и более худой, был его адъютантом, капитаном Влановичем. Оба взирали на раскинувшееся под ними плато.

– Наверняка это можно сделать как-то проще, товарищ полковник, – уныло заметил капитан Вланович.

– Не сомневаюсь, Борис, но сделаем уж так. – Статность и голос полковника Виса выражали безмерное спокойствие и компетентность. – Спорить не стану, сынок, бульдозеры пришлись бы весьма кстати. Как и снегоочистители. Но, согласись, от водителей потребуется невероятное мастерство, чтобы заехать сюда по вертикальным обрывам. Да и потом, для чего же еще нужна армия, если не для марша?

– Так точно, товарищ полковник, – покорно, но не без сомнения в голосе отозвался Вланович. Оба воззрились на северный отрезок плато.

Вдали за плато в северном направлении в безоблачном и размытом светло-голубом небе словно бы парили десятка два горных пиков, частью темных, зазубренных и мрачных, частью скругленных, увенчанных снежной шапкой и розоватых. И от такого зрелища просто дух захватывало.

Но еще более захватывающим представлялось действо, разворачивающееся непосредственно на плато, где по девственному снегу черепашьим шагом двигалась сплошная фаланга целой тысячи солдат, примерно половина которых была облачена в желтовато-серую форму югославской армии, остальные – в пестрое одеяние униформ других стран.

Ширина фаланги составляла пятьдесят человек, длина же всего двадцать. Пятьдесят сцепившихся под руки человек каждой шеренги, подавшись корпусом вперед, мучительно медленно и с трудом продирались по снегу. Скорость строя нисколько не вызывала удивления, поскольку передовая линия мужчин пропахивала путь через сугроб до пояса, и на их лицах уже появлялись первые признаки переутомления. Труд их воистину был убийственно тяжел: на такой высоте, где пульс учащается чуть ли не вдвое, приходилось напрягаться ради каждого вздоха, и лишь мучительная боль в налитых свинцом ногах убеждала солдата, что конечности по-прежнему являются частью его тела.

Однако в строю шествовали не только мужчины. После пяти первых шеренг женщин и девушек в остальной фаланге трудилось почти столько же, сколько и мужчин. Впрочем, все проходчики были столь плотно закутаны от мороза и пронизывающего ветра этих высот, что отличить мужчину от женщины практически не представлялось возможным. А последние две шеренги и вовсе полностью состояли из партизанок – но даже они утопали в снегу по колено, что лишь подчеркивало убийственную тяжесть остающейся впереди работы.

Зрелище действительно было фантастическим, но отнюдь не уникальным для военной Югославии. Аэродромы низин, сплошь пребывавших под пятой бронетанковых дивизий вермахта, надолго оказались вне пределов досягаемости для югославов, и именно подобным образом партизаны и вытаптывали в горах взлетно-посадочные полосы для собственных нужд. При таком глубоком снеге и в областях, совершенно недоступных для мощной техники, других возможностей для этого попросту не существовало.

Наконец полковник Вис отвел взгляд и обратился к капитану Влановичу:

– Ладно, Борис, ты же здесь не для занятий горнолыжным спортом. Займись-ка, сынок, организацией горячего питания. Сегодня мы израсходуем недельный рацион.

– Слушаюсь, товарищ полковник. – Вдруг Вланович задрал голову, а затем сдернул шапку-ушанку, чтобы лучше расслышать донесшийся грохот далеких взрывов где-то на севере. – А это еще что такое?

– Звук в нашем югославском чистом горном воздухе разносится очень далеко, не правда ли? – задумчиво проговорил Вис.

– Не понимаю, товарищ полковник…

– Это, сынок, – с огромным удовлетворением принялся объяснять Вис, – бомбардировка авиабазы «мессершмиттов» в Ново-Дервенте, крупнейшая за все ее существование.

– Товарищ полковник?

Вис терпеливо вздохнул:

– Однажды я сделаю из тебя солдата. «Мессершмитты», Борис, – это истребители, вооружение которых состоит из омерзительных пушек и пулеметов. А какая в настоящее время самая лакомая цель для истребителей в Югославии?

– Какая… – Вланович внезапно осекся и снова взглянул на продирающуюся через сугробы фалангу. – О!

– Вот именно, «о!». Английские ВВС перекинули с Итальянского фронта шесть своих лучших эскадрилий тяжелых бомбардировщиков «ланкастер» специально, чтобы позаботиться о наших друзьях в Ново-Дервенте. – Полковник тоже стащил ушанку и прислушался. – Неплохо утюжат, а? К концу бомбардировки с этого аэродрома ни один «мессершмитт» не сможет подняться в воздух в течение всей следующей недели. Если, впрочем, таковые там останутся.

– Могу я сделать замечание, товарищ полковник?

– Что ж, попробуй, капитан Вланович.

– Существуют ведь и другие базы истребителей.

– Верно. – Вис ткнул пальцем вверх. – Видишь что-нибудь?

Вланович задрал голову и, прикрыв от яркого солнца глаза рукой, осмотрел совершенно пустое голубое небо, после чего покачал головой.

– И я не вижу, – согласился Вис. – Тем не менее на высоте семь тысяч метров до темноты поочередно будут дежурить эскадрильи «бофайтеров». И их экипажам, кстати, там гораздо холоднее, нежели нам.

– Кто… кто он, товарищ полковник? Кто может потребовать привести сюда наших солдат, все эти эскадрильи бомбардировщиков и истребителей?

– Полагаю, парень по имени капитан Мэллори.

– Капитан?! Как и я?

– Капитан. Вот только, Борис, весьма сомневаюсь, что он такой же, как ты, – добродушно отозвался Вис. – Но дело вовсе не в звании. А в имени. Мэллори.

– Никогда о нем не слышал.

– Еще услышишь, сынок, еще услышишь.

– Но этот Мэллори… Для чего ему все это нужно?

– Спросишь у него сегодня вечером, когда встретишься с ним.

– Когда встречусь… Он будет здесь вечером?

– Да, будет, – кивнул Вис и мрачно добавил: – Если доживет до тех пор.

Нойфельд в сопровождении Дрошного бодро и уверенно зашел в радиоточку – унылую ветхую хибару, среди обстановки которой только и числились что стол, пара стульев и довольно большой переносной радиопередатчик. Немецкий капрал, сидевший за устройством, поднял на них вопросительный взгляд.

– Штаб Седьмого бронетанкового корпуса на Неретвинском мосту, – распорядился Нойфельд. Судя по всему, он пребывал в прекрасном расположении духа. – Мне необходимо переговорить с генералом Циммерманом лично.

Капрал согласно кивнул, передал свои позывные, через несколько секунд получил отзыв, выслушал и доложил Нойфельду:

– Генерал на связи, герр гауптман.

Нойфельд потянулся за наушниками и кивком указал радисту на дверь. Капрал покинул радиоточку, и гауптман уселся на его место и подладил под себя наушники. Через пару секунд, когда сквозь треск в ушах пробился голос, он машинально выпрямился.

– Докладывает гауптман Нойфельд, герр генерал. Англичане вернулись. По их сведениям, партизанская дивизия в Зенице-Клети ожидает полномасштабное наступление с юга через Неретвинский мост.

– Вот как, уже? – Генерал Циммерман, с удобством устроившийся на вращающемся стуле в автомобильной радиостанции на границе леса южнее моста через Неретву, даже не пытался скрыть удовлетворение в голосе. Брезентовый тент фургона был откинут, и генерал снял фуражку, чтобы в полной мере насладиться пока еще слабым весенним солнцем. – Интересно, очень интересно. Что-нибудь еще?

– Да, – продребезжал из динамика голос Нойфельда. – Они просили переправить их в убежище. Подальше в тыл, даже в Германию. Здесь они… хм, не чувствуют себя в безопасности.

– Так-так-так. Не чувствуют, значит. – Циммерман на какое-то время задумался, затем продолжил: – Вы полностью в курсе ситуации, гауптман Нойфельд? Вам известно о хрупком равновесии, э-э-э… затрагиваемых нюансов?

– Да, герр генерал.

– Мне надо немного подумать. Подождите.

Размышляя над решением, Циммерман механически вертелся на стуле. Его задумчивый, но практически невидящий взгляд устремился на север, через луг на южном берегу Неретвы, и далее за металлический мост через реку к лугу на противоположном берегу, круто поднимающемся до каменистого редута – первой линии обороны партизан под командованием полковника Лазло. Повернувшись на восток, он мог поднять взгляд на стремительные зелено-белые воды Неретвы, а также на луга на обеих ее берегах, все более и более сужающиеся, пока, изогнувшись на север, они внезапно не исчезали в зеве скалистого ущелья, откуда река и вытекала. Еще четверть оборота – и генерал созерцал сосновый лес на юге, на первый взгляд казавшийся вполне безобидным и лишенным каких-либо признаков жизни, однако в конце концов глаза различали в сумерках чащи множество крупных прямоугольных форм, действенно скрытых камуфляжной сетью, парусиной и грудами сухих веток от наблюдения с воздуха и северного берега Неретвы. Вид замаскированной передовой группы двух бронетанковых дивизий неким образом и помог Циммерману определиться с решением. Он снова взялся за микрофон.

– Гауптман Нойфельд? Я прикинул план действий и попрошу вас точно следовать следующим инструкциям…

Дрошный снял с себя дополнительные наушники и с сомнением осведомился у Нойфельда:

– Не слишком ли многого требует от нас генерал?

Гауптман успокаивающе покачал головой:

– Генерал Циммерман всегда знает, что делает. Его психологическая оценка всех капитанов Мэллори на свете неизменно верна на сто процентов.

– Надеюсь, так оно и есть, – неуверенно отозвался четник. – Ради нашего блага надеюсь, так оно и есть.

Они покинули радиоточку, и Нойфельд велел радисту:

– Капитана Мэллори ко мне. И сержанта Баера.

Когда Мэллори появился в командирской избе, Нойфельд, Дрошный и Баер уже ожидали его. Гауптман был краток и деловит:

– Мы решили отправить вас на самолете на лыжах – другие самолеты в этих чертовых горах приземлиться не могут. У вас несколько часов на сон, до четырех мы остаемся в лагере. Вопросы?

– Где посадочная полоса?

– На расчистке в километре отсюда. Что-нибудь еще?

– Ничего. Просто вытащите нас отсюда, только и всего.

– На этот счет можете не беспокоиться, – решительно заявил Нойфельд. – Ваше благополучное отбытие и в моих интересах тоже. Честно, Мэллори, вы мне только мешаете, и чем скорее я избавлюсь от вас, тем лучше.

Командир коммандос кивнул и вышел. Нойфельд обернулся к Баеру:

– Сержант, у меня для тебя небольшое задание. Небольшое, но очень важное. Слушай внимательно.

Мэллори медленно двинулся через лагерь, о чем-то размышляя. Когда он дошел до гостевого домика, на его пороге возник хмурый Андреа с дымящейся сигарой, однако ничего не сказал и удалился. В лачуге Петар снова исполнял югославскую версию «Девушки, которую я оставил». Судя по всему, это была его любимая песня. Мэллори посмотрел на молча сидевших Марию, Рейнольдса и Гроувса, затем на Миллера, пристроившегося в спальном мешке с томиком стихов.

Командир кивнул на дверь:

– Наш друг чем-то расстроен.

Капрал ухмыльнулся и, в свою очередь, кивнул на слепца:

– Он опять затянул мелодию Андреа.

Мэллори чуть улыбнулся и обратился к Марии:

– Попроси его перестать играть. Ближе к вечеру мы отбываем, и нам всем следует поспать.

– Мы можем поспать в самолете, – угрюмо заметил Рейнольдс. – Или когда прибудем в место назначения, каким бы оно ни оказалось.

– Нет, спать будем сейчас.

– Почему сейчас?

– Почему сейчас? – Мэллори уставился невидящим взглядом вдаль и затем тихо ответил: – Потом времени у нас уже может не быть.

Сержант как-то странно посмотрел на командира, и впервые за весь день на лице его не читалось ни враждебности, ни подозрительности – в глазах лишь отражались удивление, неуверенный ход мысли и первые проблески понимания.

На плато Ивеничи фаланга по-прежнему продвигалась, вот только движения людей уже мало походили на человеческие. Не иначе как автоматы, восставшие из могил зомби, теперь они едва ковыляли в крайней степени измождения, с искаженными от боли и невообразимой усталости лицами, горящими руками и ногами и оцепенелым разумом. Каждые несколько секунд кто-нибудь спотыкался, падал и уже не мог подняться, и тогда несчастного приходилось относить к десяткам других, уже лежавших чуть ли не в коматозном состоянии возле примитивной взлетно-посадочной полосы, где партизанки буквально с ног сбивались, оживляя их замерзшие и истощенные тела с помощью горячего супа и щедрых порций ракии.

Совершенно подавленный капитан Вланович повернулся к полковнику Вису и тихо, но со всей убежденностью произнес:

– Это безумие, товарищ полковник, безумие! Это… это невозможно, вы же видите, это невозможно! Да мы никогда… Послушайте, товарищ полковник, за первые два часа из строя выбыло двести пятьдесят человек. Высота, холод, полное физическое истощение. Это безумие.

– Вся война – безумие, – спокойно ответил Вис. – Берись-ка за рацию. Нам нужно еще пятьсот человек.

Глава 8

Пятница, 15:00–21:15

Время пришло, понял Мэллори. Он взглянул на Андреа, Миллера, Рейнольдса и Гроувса, и ему стало очевидно, что это поняли и они. На их лицах отчетливо различалось то же, что теперь переполняло и его самого, – повышенная боевая готовность, взрывное напряжение, только и ждущие, чтобы выплеснуться в равным образом взрывное действие. Подобный момент наставал каждый раз при проведении операции – момент истины, обнажающий человека и являющий всю его сущность. Мэллори задался вопросом, чем же окажутся Рейнольдс и Гроувс. Он подозревал, что оба поведут себя достойно. Задуматься же о Миллере и Андреа ему и в голову не приходило, поскольку их-то он знал как облупленных. Миллер, даже когда, казалось бы, все было потеряно, превосходил самого себя, в то время как обычно беззаботный и едва ли не апатичный Андреа преображался в нечто, в чем и человека-то распознать было трудно, – невозможное сочетание холодного расчетливого ума и яростной боевой машины, даже отдаленного подобия чему Мэллори никогда не встречал и даже не слыхивал о таком. Когда же командир коммандос заговорил, голос его звучал невозмутимо и безлично, как и всегда:

– Выступление назначено на четыре. Сейчас три. Если повезет, мы всех их застигнем спящими. Все понятно?

Рейнольдс недоуменно поинтересовался:

– То есть, если что-то пойдет не так, мы должны стрелять, чтобы прорваться?

– Да, стрелять – и стрелять на поражение. Это приказ, сержант.

– Богом клянусь, не понимаю, что происходит, – заявил Рейнольдс. Судя по выражению его лица, он уже оставил всякие попытки понять, что же происходит.

Мэллори и Андреа выбрались из лачуги и осторожно двинулись через лагерь к избушке Нойфельда. Капитан проговорил:

– Видишь ли, они нас раскусили.

– Я понял. Где Петар и Мария?

– Спят, может? Они ушли из хибары часа два назад. Позже заберем их.

– Позже может быть поздно… Они в большой опасности, дружище Кит.

– Тут уж ничего не поделаешь, Андреа. Последние десять часов я только над этим и размышлял. Это смертельный риск, но я должен пойти на него. Они – расходный материал, Андреа. Ты знаешь, к чему привело бы, если бы я сейчас раскрыл свои планы.

– Знаю, как же, – угрюмо отозвался грек. – Всему настал бы конец.

Не удосужившись постучать, они вломились в избушку Нойфельда. Гауптман, вместе с Дрошным сидевший за столом, бросил на них раздраженный взгляд, посмотрел на часы и рявкнул:

– Я же сказал, в четыре часа, не в три.

– Извините, ошиблись, – ответил Мэллори и закрыл дверь. – Без глупостей, пожалуйста.

Нойфельд и Дрошный обошлись без глупостей, да и мало кто стал бы валять дурака под прицелом двух «люгеров» с навинченными на стволы перфорированными глушителями. Двое мужчин просто неподвижно сидели, бледные от потрясения. Какое-то время царила тишина, затем Нойфельд сбивчиво заговорил:

– Я допустил серьезную ошибку, недооценив…

– Тихо. Разведчики Брозника обнаружили, где содержат четырех пленных агентов союзников. Однако точное место нам неизвестно – зато оно известно вам. И вы нас туда отведете. Немедленно.

– Вы сошли с ума, – выпалил гауптман, явно не сомневающийся в поставленном диагнозе.

– Можно подумать, мы этого не знаем. – Андреа встал за Нойфельдом и Дрошным, вытащил у них из кобур пистолеты и извлек из них обоймы, после чего сунул оружие обратно. Затем прошел в угол избушки, где поднял два «шмайссера», тоже разрядил их и положил автоматы на стол перед пленными.

– Это тоже вам, джентльмены, – учтиво произнес грек. – Теперь вы вооружены до зубов.

– А если мы не захотим идти с вами? – прошипел Дрошный.

Учтивость Андреа мгновенно испарилась. Он неторопливо обошел вокруг стола и без особых церемоний ткнул глушителем «люгера» Дрошному в зубы, так что тот охнул от боли.

– Пожалуйста, – едва ли не взмолился грек, – пожалуйста, не искушай меня.

Дрошный не стал его искушать. Мэллори подошел к окну и осмотрел лагерь. Он увидел, что метрах в десяти от избы Нойфельда стояло с десяток четников, все до одного вооруженные. Ворота конюшни на другой стороне лагеря были открыты – это означало, что Миллер и два сержанта уже на месте.

– Пройдете через лагерь к конюшне, – начал наставлять пленных Мэллори. – Само собой, ни с кем не заговаривая, никого не предупреждая и не подавая никаких сигналов. Мы будем держаться метрах в десяти позади.

– Метрах в десяти позади. И что помешает нам попытаться сбежать? Вы же не станете у всех на виду держать нас под прицелом.

– Верно, – кивнул Мэллори. – Как только вы откроете эту дверь, на вас будут нацелены три «шмайссера» из конюшни. Попытаетесь хоть дернуться – и вас просто разорвет на части. Поэтому-то мы и будем держаться подальше от вас – не хотим угодить в приготовленную для вас мясорубку.

По сигналу Андреа насупленные Нойфельд и Дрошный повесили на плечи разряженные автоматы. Командир коммандос критически осмотрел их и резюмировал:

– Пожалуй, вам стоит поработать над выражением лица. На вас же буквально написано, что что-то не в порядке. И если вы покажетесь на пороге с такими вот физиономиями, Миллер скосит вас, вы и спуститься с крыльца не успеете. Уж поверьте мне.

Пленные поверили, и когда Мэллори открыл дверь, на их лицах уже были запечатлены вполне правдоподобные естественные выражения. Нойфельд и Дрошный спустились по ступенькам и двинулись к конюшне. Неспешно они прошли с полпути, и тогда из избушки появились Андреа и Мэллори. Пара четников с любопытством посмотрела на них, однако чего-то дурного никто так и не заподозрил. Сбор в конюшне прошел совершенно без осложнений.

Так же без осложнений прошло и их отбытие из лагеря через две минуты. Нойфельд и Дрошный вполне уместно и ожидаемо скакали вдвоем впереди, причем четник со своим «шмайссером», пистолетом и зловеще изогнутыми ножами за поясом выглядел особенно воинственно. Непосредственно за ними находился Андреа, у которого, по видимости, возникли какие-то неполадки с автоматом, поскольку он держал его в руках и внимательно осматривал. При этом грек определенно не следил ни за Дрошным, ни за Нойфельдом, и тот факт, что для расстрела двух человек впереди ему достаточно было лишь поднять на четверть метра ствол, сейчас благоразумно направленный в землю, да нажать на спусковой крючок, представлялся совершенно абсурдной идеей, которая не могла прийти в голову даже самому подозрительному наблюдателю. За Андреа бок о бок ехали Мэллори и Миллер – как и у грека, вид у них был равнодушный и даже скучающий. Рейнольдс и Гроувс замыкали кавалькаду, и хоть им и удавалось вторить беззаботности трех своих товарищей, но все же недостаточно убедительно: застывшие лица и беспокойно рыскающие по сторонам взгляды выдавали охватившее их напряжение. Тем не менее тревожиться оказалось не о чем, поскольку все семеро покинули лагерь не только беспрепятственно, но даже без такой малости, как любопытные взгляды в их направлении.

Отряд ехал примерно два с половиной часа, почти все время поднимаясь по склону, и когда оказался на расчистке, в кои-то веки расположенной на ровном участке местности, кроваво-красное солнце уже клонилось меж поредевших сосен к западу. Нойфельд и Дрошный остановили своих пони и дождались, когда к ним подъедут коммандос. Мэллори натянул поводья и осмотрел строение посреди расчистки – приземистый и весьма основательный на вид блокгауз с узкими зарешеченными окошками и двумя дымоходами, из одного из которых валил дымок.

– Здесь их и держат? – вопросил командир коммандос.

– Бессмысленный вопрос, – сухо отозвался Нойфельд, хотя негодование в его голосе различалось безошибочно. – Думаешь, я все это время вел вас не туда?

– С тебя сталось бы. – Мэллори внимательно осмотрел строение. – Гостеприимное местечко, нечего сказать.

– Склады боеприпасов югославской армии никогда и не претендовали на комфорт пятизвездочной гостиницы.

– Не сомневаюсь, – кивнул Мэллори и дал сигнал двигаться дальше.

Стоило им тронуться с места, как две металлические полоски на фасаде блокгауза скользнули назад, явив амбразуры с торчащими стволами пулеметов. Совершенно незащищенные семь всадников полностью оказались во власти грозного оружия.

– В бдительности твоим людям не откажешь, – признал Мэллори. – Для охраны такого места много их не требуется. Сколько человек внутри?

– Шесть, – неохотно ответил Нойфельд.

– Семь – и ты покойник, – предупредил Андреа.

– Шесть!

Когда отряд подступил к блокгаузу, пулеметы убрались и амбразуры закрылись – охранники, несомненно, узнали Нойфельда и Дрошного. Затем на фасаде отворилась тяжелая металлическая дверь, и на пороге возник несколько удивленный сержант и отдал честь.

– Какая приятная неожиданность, гауптман Нойфельд, – произнес он. – Мы не получали радиосообщения о вашем прибытии.

– Да рация сломалась. – Нойфельд махнул отряду заходить внутрь, однако Андреа галантно настоял на первоочередности немецкого офицера, подкрепив свою учтивость угрожающим взмахом «шмайссера». Гауптман подчинился, за ним последовал Дрошный и лишь потом пятеро коммандос.

Окошки были столь узкими, что надобность в зажженных масляных лампах не вызывала сомнений, добавляли света и бодро горящие поленья в камине. И хотя ничто не могло развеять мрачность четырех стен из грубо отесанного камня, сама комната на удивление была весьма неплохо меблирована столом, стульями, двумя креслами и диваном, а на полу местами даже лежали отрезы ковра. Из помещения вели три двери, одна зарешеченная толстыми прутьями. Включая встретившего отряд сержанта, в комнате находилось трое вооруженных солдат. Мэллори взглянул на Нойфельда, который кивнул, едва сдерживая гнев, и велел одному из охранников:

– Приведи пленных.

Тот тоже кивнул, снял со стены большущий ключ и направился к зарешеченной двери. Сержант и другой охранник тем временем принялись опускать металлические заслонки на амбразуры. Андреа как бы случайно оказался возле охранника и внезапно что есть силы толкнул его на сержанта, после чего оба налетели на третьего, едва успевшего вставить ключ в замок. Последний грузно повалился на пол, двоим же другим, хоть и основательно пошатнувшись, удалось сохранить некоторое подобие равновесия – во всяком случае, удержаться на ногах. Все трое резко обернулись на грека – ясное дело, недоумевающие и разозленные, – однако тут же замерли, что было с их стороны весьма благоразумно: заглядывая в дуло «шмайссера» в трех шагах от себя, благоразумный человек всегда замирает.

Мэллори обратился к сержанту:

– Где остальные трое?

Ответа, однако, не последовало – сержант с вызовом смотрел на английского капитана. Мэллори повторил вопрос, на этот раз на беглом немецком, но охранник вновь проигнорировал его и вопросительно уставился на Нойфельда, наблюдавшего за происходящим с плотно поджатыми губами.

– Ты ненормальный, что ли? – не выдержал он и прикрикнул на сержанта. – Не видишь, это же матерые убийцы! Скажи ему!

– Ночные охранники. Сейчас спят. – Сержант указал на дверь. – Там.

– Открой. Скажи, чтобы выходили. Спиной вперед и с руками на затылке.

– Делай, что велено, – приказал Нойфельд.

Сержант безропотно сделал, что было велено, равно как и три отдыхавших во внутренней комнате охранника, которые появились из нее, в точности следуя указаниям и даже не помышляя о сопротивлении. Командир коммандос повернулся к охраннику с ключом, к тому времени уже кое-как принявшему вертикальное положение, и указал кивком на зарешеченную дверь:

– Открывай.

Тот отпер замок и толкнул дверь, и из-за нее медленно и неуверенно вышли четыре английских офицера. Продолжительное пребывание в помещении сказалось на них едва ли не прозрачной бледностью, однако, кроме данного неизбежного признака заключения да некоторой худобы, в остальном пленники казались невредимыми. Мужчина во главе, с майорскими знаками различия и типичными для английских офицеров сандхерстскими усами – а в следующую секунду выяснилось, что и акцент у него тоже сандхерстский, – замер как вкопанный и недоуменно уставился на Мэллори и его товарищей.

– Боже милостивый! Как вы, парни…

– Пожалуйста, – перебил его Мэллори, – все эмоции оставьте на потом. Берите свои куртки, все теплые вещи и ждите нас снаружи.

– Но… Куда же мы отправимся?

– Домой. В Италию. Вечером. Поторапливайтесь!

– В Италию. Вы хотите сказать…

– Живее! – Мэллори раздраженно посмотрел на часы. – Мы и без того опаздываем.

Четверо офицеров быстро, насколько только им позволяло ошеломленное состояние, собрали теплую одежду и гуськом вышли наружу. Командир коммандос снова обратился к немецкому сержанту:

– У вас должны быть здесь пони, конюшня.

– В задней части блокгауза, – живо отозвался сержант, похоже сделавший надлежащие выводы о своем нынешнем положении.

– Молодец, – похвалил его Мэллори и обратился к Гроувсу и Рейнольдсу: – Нам понадобятся еще две лошади. Идите оседлайте.

Морпехи отправились выполнять распоряжение. Пока Мэллори и Миллер держали шестерых охранников под прицелом, Андреа обыскал их и, ничего не обнаружив, отправил всех в камеру, после чего запер дверь и аккуратно повесил ключ на стену. Затем так же тщательно он обыскал Нойфельда и Дрошного. Каждый брошенный в угол помещения нож четник провожал с перекошенным от злости лицом.

Командир коммандос окинул взглядом пленных и заявил:

– При необходимости я бы вас пристрелил. Однако надобности в этом нет. До утра вас не хватятся.

– Может так статься, что даже и не одно утро пройдет, – заметил Миллер.

– Что ж, лишний жирок сбросить им не помешает, – беспечно отозвался Мэллори. – Не могу устоять перед искушением, гауптман Нойфельд, подкинуть вам напоследок одну забавную мыслишку. Чтобы было над чем подумать, пока вас тут не обнаружат. – Он внимательно посмотрел на немца, продолжавшего хранить молчание. – Насчет той информации, что я предоставил вам этим утром.

Нойфельд настороженно вскинул голову:

– Что насчет той информации?

– Совсем немного. Боюсь, она была не совсем точной. Вукалович ожидает нападение с севера, через Зеницевский проход, а не с юга, по мосту через Неретву. Нам известно, что в лесном массиве к северу от Зеницевского прохода сосредоточено около двухсот ваших танков. Вот только к двум часам ночи, когда запланировано начало наступления, их там уже не будет – после того, как я свяжусь с нашими эскадрильями «ланкастеров» в Италии. Подумайте над этим, над размерами мишени: двести танков, сбившихся в западне шириной сто пятьдесят метров и длиной не более трехсот. Бомбардировщики налетят в час тридцать ночи. К двум там не останется ни одного боеспособного танка.

Нойфельд какое-то время с непроницаемым лицом взирал на Мэллори, затем медленно и тихо проговорил:

– Будь ты проклят! Будь ты проклят!

– Вам только и остается, что сыпать проклятьями, – кивнул Мэллори. – Ко времени, когда вас освободят – надеюсь, это все-таки произойдет, – все уже будет кончено. Увидимся после войны.

Андреа запер немца и четника в боковой комнате, повесив ключ рядышком с ключом от камеры. После этого трое коммандос покинули блокгауз и закрыли на замок и наружную дверь, милосердно оставив ключ на гвоздике рядом. Гроувс и Рейнольдс уже подготовили двух дополнительных лошадок, и отряд расселся верхом и снова принялся штурмовать кручу. Мэллори в сгущающихся сумерках следил по карте за дорогой.

Путь их пролегал по границе соснового леса. Не проехал отряд и километра после блокгауза, как Андреа остановил своего пони, спешился, поднял правую переднюю ногу животного и внимательно ее осмотрел. Затем обратился к остальным, уже поджидавшим его рядом:

– В копыте заклинило камень. Паршиво, но не страшно. Придется его выковыривать. Не ждите меня, я нагоню вас через несколько минут.

Мэллори кивнул и подал знак остальным продолжать движение. Андреа достал нож, поднял копыто и принялся старательно изображать, будто извлекает камень. Примерно через минуту он оторвался от занятия и увидел, что кавалькада исчезла за поворотом. Грек сразу же убрал нож, отвел пони, понятное дело и не думавшего хромать, под укрытие соснового леса и привязал к дереву, а затем немного спустился по склону в сторону блокгауза. Там он пристроился за стволом подходяще расположенной сосны и приготовил бинокль.

Через весьма непродолжительное время из-за дерева на границе расчистки внизу появились голова и плечи: какой-то человек осторожно осматривал местность. Андреа тут же распластался на снегу и прильнул к леденяще-холодным окулярам. Ему совершенно не составило труда немедленно опознать пришельца: специфическую наружность сержанта Баера – круглолицего, едва ли не шарообразного и для своего отнюдь не впечатляющего роста обладающего переизбытком веса килограммов эдак в тридцать – мог забыть лишь умственно отсталый.

Баер исчез за деревьями, однако весьма скоро появился вновь, на этот раз ведя за собой целый караван пони. К боку одной из лошадок ремнями был пристегнут довольно громоздкий предмет, тщательно укрытый. На двух следующих пони сидели всадники с привязанными к лукам седел руками – без всяких сомнений, Петар и Мария. Затем появились четыре вооруженных солдата. Сержант Баер поманил их за собой через расчистку, и спустя несколько мгновений группа исчезла за блокгаузом. Андреа внимательно осмотрел опустевшую поляну, закурил сигару и поднялся к своему пони.

Сержант Баер спешился и достал из кармана ключ, однако заметил на гвоздике возле двери другой, что милосердно оставили англичане, и тогда убрал свой, после чего отпер замок и вошел внутрь блокгауза. Оглядевшись по сторонам, снял еще один ключ со стены и открыл боковую дверь. Появившийся на пороге гауптман Нойфельд взглянул на часы и улыбнулся.

– Ты сама пунктуальность, сержант. Передатчик привез?

– Так точно, герр гауптман. Он снаружи.

– Прекрасно, прекрасно. – Нойфельд взглянул на Дрошного и снова улыбнулся. – Полагаю, самое время отправляться на плато Ивеничи.

– Откуда вы знаете, герр гауптман, что нам нужно именно туда? – почтительно осведомился сержант.

– Откуда знаю? Очень просто, мой дорогой Баер. Потому что Мария… Ты ведь прихватил ее?

– Само собой, герр гауптман!

– Потому что Мария рассказала мне. Плато Ивеничи, без всяких сомнений.

На плато Ивеничи опустилась ночь, однако фаланга изможденных солдат по-прежнему трудилась над посадочной полосой для самолета. К этому времени от них уже не требовалось прилагать титанических усилий, поскольку снег был основательно утрамбован и выровнен, однако даже с учетом свежих сил дополнительно подключенных к работам пятисот солдат общее истощение достигало такого уровня, что состояние фаланги было не многим лучше оригинального состава, пропахавшего в девственном снегу начальные очертания полосы.

Форма самой фаланги тоже изменилась: прямоугольник пятьдесят на двадцать человек теперь перемещался узкой гранью вперед. Расчистив достаточное пространство под размах крыльев самолета, далее партизаны старались довести твердость поверхности для шасси до каменной, насколько это было вообще возможно.

Низко в небе висела ослепительно-белая убывающая луна, и когда по ней неспешно проходили гонимые с севера разрозненные облака, на поверхность плато лениво ложились черные тени, и фаланга, только что купавшаяся в серебристом свете, разом исчезала во тьме. Все это выглядело просто фантастически, не без налета некой сверхъестественной жути – или, как полковник Вис совершенно прозаично сообщил капитану Влановичу, словно сцена из дантевского «Ада», только градусов на сто холоднее. По меньшей мере на сто, уточнил он, поскольку, строго говоря, температура ада ему была неизвестна.

Именно это зрелище без двадцати минут девять и открылось Мэллори и его товарищам, когда они взобрались на вершину холма и остановили своих пони в двух шагах от пропасти, нависающей над западной оконечностью плато Ивеничи. Минуты две они сидели в седлах, не шевелясь и не обмениваясь ни словом, буквально загипнотизированные потусторонним видом тысячи человек со склоненными головами, изнуренно волочащими ноги по ровной поверхности равнины внизу – загипнотизированные, поскольку осознавали всю уникальность представшего перед ними зрелища, которое никто из них прежде не видел и никогда больше не увидит. Наконец Мэллори стряхнул с себя трансовое состояние, взглянул на Миллера и Андреа и медленно покачал головой, потрясенно и недоуменно, словно бы отказываясь принимать реальность картины, истинность которой тем не менее не вызывала никаких сомнений. Миллер и Андреа ответили на его взгляд практически идентичным отрицательным покачиванием головы. Затем капитан повернул своего пони направо и повел отряд вдоль обрыва, постепенно спускающегося к плато внизу.

Минут через десять их уже приветствовал полковник Вис.

– Не ожидал увидеть вас, капитан Мэллори, – признался он, энергично тряся руку командиру коммандос. – Видит бог, не ожидал. Вы и ваши люди, похоже, обладаете потрясающей способностью к выживанию.

– Повторите эти слова через несколько часов, – сухо ответил Мэллори, – и я буду просто счастлив услышать их снова.

– Но ведь все уже позади. Самолет должен прибыть… – Вис бросил взгляд на часы, – точно через восемь минут. Рабочая полоса практически готова, и с посадкой и взлетом никаких осложнений возникнуть не должно, если только самолет чересчур не задержится на снегу. Свою задачу вы выполнили, и выполнили ее просто великолепно. Удача вас не оставила.

– Повторите это через несколько часов, – снова произнес Мэллори.

– Прошу прощения, – не мог скрыть своего изумления Вис, – вы опасаетесь, что с самолетом что-нибудь случится?

– Я не опасаюсь, что с самолетом что-нибудь случится. Вот только все произошедшее… хм, было лишь вступлением.

– Как-как? Вступлением?

– Я все объясню.

Нойфельд, Дрошный и Баер привязали своих пони на опушке леса и двинулись на небольшую возвышенность, причем сержанту из-за веса взваленного на спину хоть и портативного, но довольно объемного радиопередатчика подъем по сугробам давался отнюдь не легко. Перед самой вершиной они поползли, пока не оказались в паре метров от обрыва, выходящего на плато Ивеничи. Нойфельд достал бинокль, однако почти сразу же убрал его: только что освободившаяся от темной тучи луна ярко и детально высветила зрелище внизу, и благодаря пронзительному контрасту между черными тенями и ослепительно-белым, едва ли не фосфоресцирующим снегом надобность в каком бы то ни было оптическом приборе попросту отпала.

Справа четко различались палатки командного пункта Виса и недалеко от них поспешно обустроенные полевые кухни. Возле меньшей палатки стояла группа примерно из десяти человек, и даже с такого расстояния не вызывало сомнений, что они что-то бурно обсуждают. А прямо под пунктом наблюдения троих мужчин в конце взлетно-посадочной полосы развернулась фаланга и медленно, ужасающе медленно и ужасающе устало двинулась назад по уже утрамбованной широкой дороге. Как и ранее Мэллори и его товарищей, сверхъестественная и непостижимая грандиозность зрелища внизу немедленно захватила и Нойфельда, Дрошного и Баера. Лишь сознательным усилием воли гауптману удалось отвести взгляд и вернуться к реальному миру.

– Как мило со стороны наших югославских друзей так стараться ради нас, – пробормотал он. Затем обернулся к Баеру и указал на передатчик. – Свяжись-ка с генералом.

Сержант поставил рацию на снег, выдвинул телескопическую антенну, задал частоту и принялся вращать рукоятку. Связь установилась почти сразу же, и Баер, кратко переговорив, протянул Нойфельду микрофон и наушники. Гауптман приладил наушники на голове и снова бросил взгляд вниз, отчасти все еще загипнотизированный зрелищем черепашьего продвижения тысячи мужчин и женщин по долине внизу. Внезапно в ушах у него раздался треск, и чары моментально рассеялись.

– Герр генерал?

– А! Гауптман Нойфельд! – Голос генерала в наушниках звучал тихо, но отчетливо, статические помехи совершенно исчезли. – Ну и что там с моей психологической оценкой английского мышления?

– Вы ошиблись в выборе профессии, герр генерал. Все произошло, в точности как вы и предсказывали. И вам наверняка небезынтересно будет узнать, что в час тридцать этой ночью англичане предпримут массированную бомбардировку Зеницевского прохода.

– Так-так-так, – задумчиво проговорил Циммерман. – Вправду небезынтересно. Хотя и едва ли удивительно.

– Так точно, герр генерал. – Тут Дрошный тронул гауптмана за плечо и указал на север. – Одну секунду, герр генерал.

Нойфельд скинул наушники и поднял голову в указанном четником направлении. Затем посмотрел в бинокль, однако и так ничего не разглядел. Зато безошибочно слышался звук – отдаленный, но приближающийся рокот двигателей самолета. Гауптман вернулся к разговору.

– Англичане получают пятерку за пунктуальность, герр генерал. Их самолет на подходе.

– Превосходно, превосходно. Держите меня в курсе.

Сняв один наушник, Нойфельд снова вгляделся на север. Луна скрылась за тучей, и по-прежнему ничего не было видно, однако рев моторов определенно приблизился. Внезапно с плато внизу донеслось три пронзительных свистка, и марширующая фаланга немедленно рассыпалась. Мужчины и женщины неуклюже бросились со взлетно-посадочной полосы в сугробы на восточной стороне плато, однако человек восемьдесят остались – несомненно, согласно предварительной договоренности – и рассредоточились по обеим сторонам полосы.

– В организованности им не откажешь, – не смог скрыть своего восхищения гауптман.

Дрошный по-волчьи оскалился:

– Нам же лучше, так ведь?

– Кажется, этим вечером все из кожи вон лезут, чтобы помочь нам, – согласился Нойфельд.

Меж тем темная гряда облаков уплыла на юг, и плато вновь залило белым лунным светом. Тут же менее чем в километре отчетливо высветился закамуфлированный фюзеляж самолета, снижающегося к концу посадочной полосы. Раздался еще один пронзительный свисток, и выстроившиеся вдоль полосы люди включили фонарики – мера, строго говоря, излишняя при освещенности почти как в ясный день, однако партизаны учитывали, что луна может скрыться за облаками.

– Заходит на посадку, – сообщил Нойфельд в микрофон. – Бомбардировщик «веллингтон».

– Будем уповать на мягкую посадку, – отозвался Циммерман.

– Именно, герр генерал.

И «веллингтон» не обманул их ожиданий, совершив практически безупречную посадку, в особенности с учетом крайне сложных условий. Самолет быстро сбросил скорость и медленно покатил к концу полосы.

– Мягкая посадка, герр генерал, – отчитался Нойфельд, – проходит полосу.

– Почему он не останавливается? – поинтересовался Дрошный.

– На снегу самолет не ускоришь, как на бетонной полосе, – объяснил гауптман. – На взлете будет важен каждый метр.

Пилот «веллингтона», должно быть, придерживался того же мнения. Когда самолету оставалось до конца полосы метров пятьдесят, от выстроившихся на ее обочине сотен партизан отделились две группы. Первая двинулась к уже открытой двери на фюзеляже бомбардировщика, другая направилась к его хвосту. Обе группы достигли самолета как раз в момент его остановки на самом краю полосы, и с десяток человек моментально окружили хвостовую часть и принялись разворачивать «веллингтон» в обратном направлении.

На Дрошного подобная слаженность произвела впечатление:

– Черт, а они не теряют времени даром!

– Попросту не могут себе позволить. Если самолет хоть где-то замрет, сразу же начнет вязнуть в снегу. – Нойфельд поднял бинокль и заговорил в микрофон: – Садятся на борт, герр генерал. Один, два, три… семь, восемь, девять. Всего девять. – Гауптман с облегчением вздохнул. – Мои искренние поздравления, герр генерал. Девять, точно.

Самолет тем временем уже полностью развернули. Пилот включил тормоза, резко увеличил число оборотов двигателей, и затем, всего лишь через двадцать секунд после остановки, «веллингтон» вновь пришел в движение и начал ускоряться по взлетно-посадочной полосе. Не желая рисковать, пилот оторвал машину от земли лишь в самом конце полосы, и она ровно и, по-видимому, даже легко начала подниматься в небо.

– В воздухе, герр генерал! – доложил Нойфельд. – Все в точности согласно плану. – Он прикрыл рукой микрофон, посмотрел вслед удаляющемуся бомбардировщику и улыбнулся Дрошному. – Полагаю, нам стоит пожелать им доброго пути, как считаешь?

Мэллори, стоявший среди сотен партизан вдоль взлетно-посадочной полосы, опустил бинокль.

– Что ж, доброго пути им всем.

– Столько трудов, и все ради того, чтобы отправить пятерых моих людей в отпуск в Италию, – сокрушенно покачал головой полковник Вис.

– Полагаю, отдых им не помешает, – пожал плечами Мэллори.

– Да плевать на них! С нами-то что? – вмешался Рейнольдс. Несмотря на грубость вопроса, на его лице отражался отнюдь не гнев, но полнейшая озадаченность. – В этот чертов самолет должны были сесть мы!

– Ах да. Я передумал.

– Черта с два, так я и поверил, – с горечью отозвался морской пехотинец.

На борту «веллингтона» усатый майор окинул взглядом трех своих товарищей по плену и пятерых партизан, недоуменно покачал головой и повернулся к расположившемуся рядом капитану:

– Чертовщина какая-то, а?

– Так точно, сэр, чертовщина, – откликнулся тот и с любопытством посмотрел на бумаги в руке майора. – Что это у вас такое?

– Да карта и какие-то записи. Когда приземлимся в Италии, я должен отдать их какому-то бородатому типу из флотских. Чудак этот Мэллори, а?

– Так точно, сэр, чудак, – снова согласился капитан.

Мэллори и его отряд, а также Вис и Вланович отделились от толпы и теперь стояли возле командирской палатки.

– Договорились насчет веревок? – спросил Мэллори у Виса. – Нам необходимо выступать немедленно.

– К чему такая спешка, сэр? – спросил Гроувс. Как и Рейнольдс, он уже не казался негодующим, лишь крайне озадаченным. – Ну то есть так сразу?

– Петар и Мария, – мрачно произнес Мэллори. – Из-за них такая спешка.

– А при чем тут Петар и Мария? – снова охватили подозрения Рейнольдса. – Они-то как здесь замешаны?

– Их держат в блокгаузе, бывшем складе боеприпасов. И когда Нойфельд и Дрошный вернутся туда…

– Вернутся туда… – ошеломленно повторил Гроувс. – Что значит вернутся туда? Мы же оставили их взаперти. И откуда вам известно, что Петара и Марию держат в блокгаузе? Как они могли там оказаться? Я хочу сказать, их же там не было, когда мы уходили. А это произошло не так уж и давно.

– Андреа сказал неправду по дороге из блокгауза сюда – никакого камня в копыте его пони не было. На самом деле Андреа караулил.

– Понимаете, наш приятель никому не доверяет, – пояснил Миллер.

– И он увидел, как сержант Баер привез туда Петара и Марию, – продолжил Мэллори. – Связанных. Баер освободил Нойфельда и Дрошного, и можете не сомневаться, что наша дражайшая парочка проследила вон с того обрыва, что мы действительно улетели.

– Не очень-то много вы нам рассказываете, сэр, – с горечью прокомментировал Рейнольдс.

– Я расскажу вам очень много, – поспешил заверить его Мэллори. – Если мы вскорости не вернемся в блокгауз, Марию и Петара ждут большие неприятности. Нойфельд и Дрошный пока не знают наверняка, но к этому времени должны заподозрить, что о месте содержания четырех наших агентов мне рассказала Мария. И они знали с самого начала, кто мы такие на самом деле – Мария им сообщила. А теперь они еще и знают, кто такая Мария. Как раз перед тем, как Дрошный убил Сондерса…

– Дрошный? – Судя по выражению лица, Рейнольдс уже оставил всякие попытки что-либо понять. – Мария?

– Я допустил ошибку. – Голос Мэллори внезапно зазвучал очень устало. – Мы все понаделали ошибок, но эта была непростительной. – Командир коммандос улыбнулся, однако в глазах его веселье отнюдь не отразилось. – Помнишь, ты отпустил пару резких замечаний в адрес Андреа, когда он схватился с Дрошным возле столовой в лагере Нойфельда?

– Конечно помню. Безумнее этого…

– Извинишься перед Андреа потом, в более подходящее время, – перебил морпеха командир. – Так вот, он спровоцировал Дрошного по моей просьбе. Я понял, что после нашего ухода из столовой Нойфельд на пару с Дрошным затеяли что-то скверное, и мне нужно было выгадать момент и спросить у Марии, что они там обсуждали. Она и рассказала, что они задумали отправить за нами в лагерь Брозника пару четников – естественно, должным образом замаскированных, – чтобы следить за нами. Это были двое из нашей охраны в том газогенераторном грузовике. Андреа и Миллер убили их.

– Теперь вы нам говорите, что Андреа и Миллер убили их, – машинально выдавил Гроувс.

– Увы, я не знал, что за нами следил и Дрошный. И он увидел, как я разговариваю с Марией. – Тут Мэллори посмотрел на Рейнольдса. – Как и ты. Тогда я не знал, что он заметил нас, мне стало известно об этом лишь некоторое время спустя. Мария же этим утром фактически была приговорена к смерти. Вот только я не мог ничего поделать. До этого самого момента. Если бы я раскрыл свои карты, с нами было бы покончено.

– Но вы же только что сказали, что Мария предала нас, – покачал головой Рейнольдс.

– Мария – бесценный агент английской разведки. Отец-англичанин, мать-югославка. Она жила здесь еще до вторжения немцев, училась в Белграде. Мария вступила в партизанский отряд, и там ее научили пользоваться рацией, а потом подстроили ее переход на сторону четников. Четники ранее захватили в плен радиста одной из первых английских разведгрупп, и немцы обучили Марию безукоризненно копировать его почерк. У каждого радиста своя собственная манера передачи, которую невозможно спутать с другой. Вдобавок девушка безупречно знает английский. Так вот она и стала взаимодействовать с разведкой союзников в Италии и Северной Африке. Немцы были уверены, что водят нас за нос, хотя все было как раз наоборот.

– Ты даже мне этого не рассказал, – возмутился Миллер.

– У меня масса дел, и кое-что попросту вылетает из головы. Далее, Марии сообщали о заброске на парашюте четырех последних агентов, и она, естественно, передавала эти сведения немцам. Все эти агенты располагали информацией, укрепляющей немцев в их убежденности, будто в Югославии готовится открытие второго фронта и крупномасштабное вторжение неминуемо.

– Так они и про нас знали? – медленно проговорил Рейнольдс.

– Естественно. Они всё знали про нас с самого начала. Вот только были не в курсе, что мы об этом знаем и что известно им отнюдь не всё.

Рейнольдс задумался, затем неуверенно произнес:

– Сэр?

– Да?

– Я ошибался насчет вас, сэр.

– Бывает, – кивнул Мэллори. – Время от времени подобное случается. Несомненно, сержант, ты ошибался, но ошибался из лучших побуждений. И вина за это лежит на мне, и только на мне. Но у меня были связаны руки. – Он положил морпеху руку на плечо. – Когда-нибудь ты поймешь и простишь меня.

– А Петар? – заговорил Гроувс. – Он не ее брат?

– Петар есть Петар, только и всего. Ширма.

– Остается еще куча всяких… – начал было Рейнольдс, но Мэллори перебил его:

– С этим придется подождать. Полковник Вис, карту, пожалуйста. – Капитан Вланович принес требуемое из палатки, и Мэллори включил фонарь. – Смотрите, вот здесь. Неретвинская плотина и Зеница-Клеть. Я сказал Нойфельду, будто Брозник сообщил мне о готовности партизан к наступлению с юга, через Неретвинский мост. Однако, как я уже рассказал, Нойфельд знал, причем еще даже до нашего появления, кто мы такие и в чем состоит наше задание. Поэтому он убежден, что я солгал ему. Также он убежден, будто я уверен в готовящемся наступлении с севера, через Зеницевский проход, вот здесь. Заметьте, для подобной уверенности имеются веские основания – а именно двести немецких танков здесь.

– Двести! – вытаращил глаза Вис.

– Сто девяносто из них изготовлены из фанеры. Нойфельд и, само собой, германское верховное командование могли гарантированно обеспечить попадание столь ценной информации в Италию, единственно лишь позволив нам благополучно завершить подобное рискованное представление. Что Нойфельд с Дрошным с радостью и проделали, помогая нам как только можно, вплоть до того, что безропотно позволили захватить себя в плен. Конечно же, гауптман был в курсе, что нам только и остается, что взять их в плен и заставить отвести нас к блокгаузу – он сам подстроил это, предварительно арестовав и спрятав единственного другого человека, способного показать нам дорогу, – Марию. Ну и, естественно, предвидя ход наших действий, он велел сержанту Баеру прийти в блокгауз спустя некоторое время и освободить их.

– Понимаю. – Всем, однако, было очевидно, что полковник Вис ни черта не понимает. – Но вы говорили о массированном налете англичан на Зеницевский проход. Значит, теперь удар перенесут на мост?

– Нет. Вы же не допустите, чтобы мы нарушили данное вермахту слово? Как и обещано, налет будет совершен на Зеницевский проход. В качестве отвлекающего маневра. Если у них и остаются какие-то сомнения, атака убедит их, что мы полностью дезинформированы. Кроме того, вам не хуже меня должно быть известно, что бомбардировка с большой высоты вреда мосту не причинит. Его придется уничтожить каким-то другим способом.

– И каким же?

– Что-нибудь придумаем. Еще вся ночь впереди. И два последних обстоятельства, полковник Вис. В полночь прибудет второй «веллингтон», а за ним еще один в три ночи. Пусть они улетают. Следующий, в шесть утра, держите до нашего появления. Хм, до нашего возможного появления. Если повезет, до рассвета мы улетим.

– Если повезет, – мрачно повторил Вис.

– Далее, свяжитесь по радио с генералом Вукаловичем. Сообщите ему истинное положение вещей, как я рассказал. И пусть в час ночи начнет интенсивный огонь из стрелкового оружия.

– И по какой цели им вести огонь?

– Да хоть по луне. – Мэллори сел верхом на своего пони. – Всё, выступаем.

– Луна, – согласился генерал Вукалович, – мишень действительно крупная, хотя и неблизкая. Тем не менее, раз именно она нужна нашему другу, ее он и получит. – Генерал умолк и взглянул на полковника Янжего, сидевшего рядом с ним на поваленном дереве в лесу к югу от Зеницевского прохода. Затем снова заговорил в микрофон радиопередатчика: – Что ж, крайне признателен, полковник Вис. Значит, все-таки Неретвинский мост. Так ты полагаешь, что нахождение в непосредственной близости от него после часа ночи повредит здоровью? Что ж, не беспокойся, нас там не будет. – Вукалович снял наушники и обратился к Янжему: – В полночь тихо отходим. Оставим несколько человек, чтобы как следует пошумели.

– Которые будут стрелять по луне?

– Которые будут стрелять по луне. Свяжись с полковником Лазло на Неретве. Сообщи ему, что перед штурмом мы у него появимся. И с майором Стефаном. Прикажи ему оставить только сковывающую группу, отойти из Западного прохода и отправиться в распоряжение полковника Лазло. – Вукалович ненадолго задумался. – Нам предстоят несколько весьма интересных часов, как считаешь?

– У этого Мэллори есть хоть какие-то шансы? – Тон вопроса Янжего, впрочем, давал понять, что ответ ему уже известен.

– А вот это как посмотреть, – рассудительно отозвался генерал. – Шансы у него, конечно же, есть. Просто не может не быть. В конце концов, мой дорогой Янжий, это вопрос выбора – а у нас ведь другого выбора и не осталось.

Янжий промолчал, однако несколько раз медленно кивнул, будто Вукалович только что изрек нечто глубокомысленное.

Глава 9

Пятница, 21:15 – суббота, 00:40

Спуск на пони через чащобу от плато Ивеничи до блокгауза занял у отряда Мэллори едва ли четверть времени, понадобившегося на подъем. Однако езда по глубокому снегу сама по себе таила множественные опасности, к тому же постоянно нависала угроза столкновения с деревом, не говоря уж о том, что никто из пятерых всадников не претендовал на опытность в верховой езде, и они неизбежно поскальзывались и спотыкались, и падения были столь же часты, как и болезненны. Унизительная участь вылететь из седла и кубарем полететь головой в сугроб не миновала никого, но именно смягчающее воздействие глубокого снега и спасало их, равно как и врожденное проворство горных пони. В общем, каковы бы ни были причины, или же сочетание таковых, синяков и ушибов отряд заработал предостаточно, зато переломов чудесным образом избежал.

Наконец показался блокгауз. Мэллори предупреждающе поднял руку, и отряд осторожно подобрался к цели метров на двести. Затем командир спешился и отвел своего пони к густой купе сосен, где и привязал его. Знаком он велел остальным сделать то же самое.

– У меня этот чертов пони уже в печенках сидит, но продираться через сугробы достало еще больше! – запричитал Миллер. – Почему бы нам просто не подъехать?

– Потому что у них в конюшне тоже стоят лошади, и они как пить дать заржут, если почуют или увидят других пони.

– Так они в любом случае могут заржать.

– О часовых тоже не стоит забывать, – вмешался Андреа. – Не думаю, капрал Миллер, что нам удастся тайком подкрасться верхом.

– Часовые! Да зачем они им? Нойфельд и его компашка уверены, что мы сейчас болтаемся над Адриатикой!

– Андреа прав, – поддержал товарища Мэллори. – Что бы ты там ни думал о Нойфельде, он прежде всего профессионал и рисковать ни в коем случае не станет. Часовые, несомненно, выставлены. – Он взглянул на ночное небо: к луне как раз приближалась узкая полоса облаков. – Все видят?

– Я вижу, – уныло отозвался Миллер.

– У нас тридцать секунд. Добегаем до дальнего торца блокгауза – там нет амбразур. И черт побери, на месте не шуметь. Стоит им хоть что-нибудь заслышать, да даже если они всего лишь заподозрят наше появление, тут же запрутся и станут прикрываться Петаром и Марией. И тогда нам придется их бросить.

– Вы вправду так поступите, сэр? – поразился Рейнольдс.

– Поступлю. Я предпочел бы отрезать себе руку, но я так поступлю. У меня просто нет выбора, сержант.

– Да, сэр. Понимаю.

Но вот луна скрылась за облаком, и пятеро коммандос бросились из-за сосен к дальнему торцу блокгауза, пробиваясь через сугробы вниз по склону. Метрах в тридцати от строения по сигналу Мэллори они замедлились, чтобы звуки их продвижения не расслышали предполагаемые часовые за амбразурами, и оставшееся расстояние прошли гуськом, как можно быстрее и тише ступая в следы впереди идущих.

В безлунном мраке они достигли строения незамеченными. Мэллори не стал задерживаться, чтобы поздравить себя или кого из товарищей, но тут же распластался и, держась как можно ближе каменной стены, пополз за угол блокгауза.

В полутора метрах от угла располагалась первая амбразура, однако Мэллори и не думал вжиматься в снег, поскольку бойницы вдавались в массивные каменные стены столь глубоко, что наблюдателю внутри увидеть что-либо на расстоянии меньше двух метров от амбразуры было попросту невозможно. По этой причине капитан более сосредоточился на бесшумном продвижении, каковое ему успешно удалось, и тревогу охранники не подняли. Остальные коммандос тоже благополучно миновали опасный пункт, и хотя во время прохождения последнего из них, Гроувса, из-за тучи показалась луна, даже при свете он остался незамеченным.

Меж тем командир достиг двери. Он жестом велел Миллеру, Рейнольдсу и Гроувсу оставаться на местах, а сам вместе с Андреа бесшумно поднялся на ноги и прислонился ухом к двери. Оба тут же различили крики Дрошного, исполненные злобы и ненависти:

– Предательница! Вот кто она такая! Она предала наше дело! Казнить ее немедленно!

– Почему ты так поступила, Мария? – Голос Нойфельда, в противоположность дрошновскому, звучал сдержанно, едва ли не мягко.

– Почему она так поступила? – бушевал командир четников. – Да из-за денег, из-за чего же еще!

– Почему? – все с тем же спокойствием упорствовал гауптман. – Капитан Мэллори пригрозил убить твоего брата?

– Еще хуже. – (Двум коммандос пришлось напрячь слух, чтобы расслышать тихий голос Марии.) – Он пригрозил убить меня. А кто бы тогда присматривал за моим слепым братом?

– Мы только теряем время, – нетерпеливо бросил Дрошный. – Давайте я пришью их обоих снаружи.

– Нет. – Бесстрастный тон Нойфельда тем не менее не допускал возражений. – Пришить слепого паренька? Напуганную девушку? Да кто ты такой?

– Четник!

– А я – офицер вермахта.

Андреа зашептал Мэллори на ухо:

– Кто-нибудь вот-вот заметит наши следы на снегу.

Капитан кивнул, отступил в сторону и махнул рукой. Когда дело касалось вышибания дверей в наполненные вооруженными людьми помещения, иллюзий относительно способностей друг друга он не питал. Здесь греку не было равных, что тот немедленно и продемонстрировал в своей обычной яростной и смертоносной манере.

Поворот дверной ручки, мощный пинок правой ногой – и на пороге возникла массивная фигура Андреа. Стремительно отлетевшая в сторону дверь еще даже не успела описать дугу до конца, а помещение уже огласил размерный треск «шмайссера» здоровяка. Мэллори глянул сквозь клубы порохового дыма из-за плеча товарища и увидел двух немецких солдат, к несчастью для себя проявивших молниеносную реакцию и теперь медленно оседающих на пол. С автоматом наперевес командир вслед за Андреа ворвался внутрь.

Впрочем, пускать в ход «шмайссеры» больше не пришлось. У других солдат оружия в руках не оказалось, в то время как донельзя потрясенные Нойфельд и Дрошный, пускай даже и на мгновение, не были способны к какому-либо движению вообще и уж тем более к попытке оказать самоубийственное сопротивление.

– Вы только что спасли себе жизнь, – сообщил Мэллори Нойфельду, затем повернулся к Марии и кивком указал ей на дверь. Когда девушка вывела брата наружу, он снова обратился к Нойфельду и Дрошному: – Оружие!

Гауптман как будто вновь обрел дар речи, хотя губы его и шевелились словно деревянные:

– Какого черта…

Однако Мэллори отнюдь не был расположен к беседе и двинул автоматом:

– Оружие!

Словно загипнотизированные, Нойфельд и Дрошный достали пистолеты и бросили их на пол.

– Ключи. – Немецкий офицер и четник непонимающе воззрились на Мэллори. – Ключи! – повторил тот. – Живее! Иначе они не понадобятся!

На пару секунд в комнате воцарилась гробовая тишина, затем гауптман поерзал, повернулся к Дрошному и кивнул. Четник нахмурился, насколько только это было возможно для человека с застывшим от растерянности, удивления и одновременно убийственной ярости лицом, сунул руку в карман и извлек ключи. Миллер взял их, молча отпер дверь камеры и затем взмахом «шмайссера» велел Нойфельду, Дрошному, Баеру и остальным солдатам войти внутрь. Те подчинились, и капрал запер пленных и сунул ключ в карман. Помещение вновь огласил треск автомата – то Андреа выпустил очередь в радиопередатчик, после чего о его восстановлении не стоило даже помышлять. Пять секунд спустя все уже находились снаружи, и Мэллори, покинувший блокгауз последним, запер дверь и зашвырнул ключ подальше в сугроб.

Вдруг он заметил несколько пони, привязанных возле строения. Семь. В точности сколько им и требовалось. Капитан подбежал к амбразуре возле окошка камеры и прокричал в нее:

– Наши пони привязаны в лесу метрах в двухстах выше по склону, не забудьте!

Затем вернулся к остальным и приказал седлать лошадок. Рейнольдс изумленно вытаращился на командира:

– Сэр, вы помните о них даже в такую минуту?

– Я не забыл бы о них при любых обстоятельствах.

Мэллори взглянул на Петара, как раз неуклюже усевшегося верхом, и велел Марии:

– Скажи ему, чтобы снял очки.

Девушка удивленно посмотрела на него, но затем понимающе кивнула и заговорила с братом, который хоть и не сразу, но все-таки подчинился и сунул темные очки за пазуху. Изумлению Рейнольдса, казалось, конца было не видать, и он снова обратился за разъяснениями к командиру:

– Не понимаю, сэр.

Мэллори развернул своего пони и бросил в ответ:

– А тебе и не обязательно.

– Прошу прощения, сэр.

– Дружище, уже одиннадцать часов, и у нас едва-едва остается время на выполнение задания, – утомленно начал капитан.

Рейнольдсу обращение командира пришлось весьма по душе, хотя он и постарался этого не показать.

– Да мне не очень-то и хотелось знать, сэр.

– Ты же сам спросил. Нам придется двигаться быстро, насколько только можно будет гнать пони. Слепой препятствий не видит, не может следить за равновесием на сложном рельефе, не может заранее сгруппироваться в случае внезапного падения, не может, в конце концов, наклониться перед поворотом лошади. Другими словами, при быстром спуске слепой может упасть раз в сто чаще нас. С него достаточно и вечного мрака, и риск падения в очках – это уже слишком. Осколки могут выколоть ему и без того слепые глаза и привести к мучениям.

– Об этом я не подумал… Прошу прощения, сэр.

– Хватит извиняться, дружище. Настала моя очередь извиняться. Последи за слепцом, хорошо?

Полковник Лазло осматривал в бинокль залитый лунным светом скалистый спуск к Неретвинскому мосту. На тянущемся от южного берега реки до соснового леса лугу, равно как и на краю самого леса, насколько мог удостовериться полковник, какого-либо движения, да и вообще признаков жизни, не наблюдалось совершенно, что не могло не вселять тревогу. Лазло погрузился в размышления о зловещем смысле подобного неестественного покоя, и тут на плечо ему легла чья-то рука. Он повернулся и узнал фигуру майора Стефана, командующего обороной Западного прохода.

– Ну здравствуй, здравствуй. Генерал предупредил меня о твоем появлении. Ты с батальоном?

– С его остатками. – Стефан улыбнулся одними губами. – Со всеми, кто может ходить. И кто не может.

– Бог даст, этой ночью не придется отправлять их в бой. Генерал рассказывал тебе об этом парне, Мэллори?

Майор Стефан кивнул, и Лазло продолжил:

– А если у него не получится? Если этой ночью немцы перейдут Неретву?

– И что же? – только и пожал плечами Стефан. – У всех нас и без того эта ночь записана последней.

– Хороший ответ, – одобрительно отозвался Лазло. Он снова поднял бинокль и продолжил созерцать Неретвинский мост.

Пока ни Мэллори, ни шестеро следующих за ним всадников с пони не слетали – и даже Петар, что казалось и вовсе невероятным. Что верно, то верно, – по сравнению со спуском от плато Ивеничи до блокгауза крутизна склона несколько убыла, однако Рейнольдс все же заподозрил, что командир отряда исподволь снизил темп начального безудержного галопа. Возможно, отстраненно размышлял морской пехотинец, Мэллори подсознательно пытается уберечь слепого певца, едущего практически бок о бок рядом с ним. Петар, с притянутой ремнем к плечу неизменной гитарой, даже не держал поводья, но лишь судорожно цеплялся за луку седла. Мысли Рейнольдса невольно вернулись к событиям в блокгаузе, и буквально несколько мгновений спустя он уже подгонял своего пони, пока не поравнялся с командиром.

– Сэр?

– В чем дело? – раздраженно отозвался тот.

– На пару слов, сэр. Это важно. Правда, важно.

Мэллори вскинул руку, и отряд остановился.

– Только живо, – бросил командир.

– Нойфельд и Дрошный, сэр. – Рейнольдс запнулся в нерешительности, но затем продолжил: – Вы не думаете, что им известно, куда мы направляемся?

– Какое это имеет значение?

– Пожалуйста, сэр.

– Да, известно. Если только они не полные идиоты. Хотя это явно не про них.

– Жаль, что вы все-таки не пристрелили их, сэр, – задумчиво проговорил морпех.

– Ближе к делу, – начал проявлять нетерпение Мэллори.

– Да, сэр. И вы полагаете, что ранее их освободил сержант Баер?

– Ну конечно. – Командир уже с трудом сдерживался. – Андреа видел, как он появился. Я все это уже объяснял. Нойфельду и Дрошному необходимо было подняться на плато, чтобы убедиться в нашем отбытии.

– Я понял это, сэр. Значит, вы знали, что Баер следил за нами. Но как он открыл блокгауз?

– Да потому что мы оставили оба ключа возле дверей! – едва не сорвался на крик Мэллори.

– Так точно, сэр. Ведь вы ожидали, что он появится. Вот только сам сержант Баер этого не знал – да даже если бы и знал, все равно вряд ли бы надеялся обнаружить ключи прямо на месте.

– Черт возьми! Дубликаты! – Капитан раздосадованно вдарил кулаком по ладони. – Болван! Ну какой же я болван! Естественно, у него имелись свои ключи!

– А Дрошный наверняка знает дорогу покороче, – задумчиво изрек Миллер.

– И это еще не все. – Командир коммандос уже полностью взял себя в руки, и за внешней невозмутимостью и спокойствием мозг его лихорадочно принялся за работу. – Гораздо хуже, что он наверняка бросится прямиком в свой лагерь, предупредит по рации Циммермана и тот отведет бронетанковые дивизии от Неретвы. Этой ночью ты заслужил поощрение, Рейнольдс. Спасибо, дружище. Андреа, по-твоему, лагерь Нойфельда далеко?

– Километра полтора, – бросил тот через плечо, поскольку уже тронулся в путь – как и всегда в ситуациях, в которых неизбежно требовалось применение его специфических навыков.

Через пять минут они уже таились на окраине леса, менее чем в двадцати метрах от границы лагеря Нойфельда. А там во многих окошках горел свет, из столовой доносилась музыка, и по территории расхаживало несколько четников.

– Ну и как мы это провернем, сэр? – шепотом осведомился Рейнольдс у Мэллори.

– Никак не провернем. Просто предоставим все Андреа.

– Одному человеку? Андреа? – тихо поразился Гроувс. – Предоставим проведение операции одному человеку?

– Миллер, скажи им, – вздохнул капитан.

– Почему я-то? Ну ладно, коли так надо. Штука в том, – добродушно продолжил капрал, – что в подобных делах Андреа весьма хорош.

– Как и мы, – отозвался Рейнольдс. – Мы ведь коммандос. Нас готовили к подобным вещам.

– И, нисколько не сомневаюсь, превосходно подготовили, – с воодушевлением подхватил Миллер. – Еще лет пять безустанной практики – и человек пять вроде вас, пожалуй, и смогут справиться с Андреа. Хотя я все равно в этом сомневаюсь. Еще до восхода солнца вы поймете – только без обид, сержанты, – какие, в сущности, вы ягнята по сравнению с нашим греческим волком. – Миллер помолчал и мрачно добавил: – Как и каждый, кого прямо сейчас угораздило оказаться в радиоточке.

– Как и каждый… – Гроувс обернулся назад. – Андреа? Он уже ушел. А я и не заметил.

– Никто не заметил, как он ушел, – кивнул Миллер. – А те бедолаги не заметят, как он придет. – Он повернулся к Мэллори. – Время идет.

Командир бросил взгляд на светящиеся стрелки часов.

– Одиннадцать тридцать. Да, время идет.

Затем примерно на минуту воцарилась тишина, нарушаемая лишь беспокойно переступающими с ноги на ногу пони, привязанными позади отряда в лесу. Вдруг Гроувс тихонько ахнул: рядом с ним из темноты материализовался Андреа. Мэллори посмотрел на него и коротко спросил:

– Сколько?

Грек молча поднял два пальца и направился в лес к пони. Остальные встали и последовали за ним. Гроувс и Рейнольдс лишь обменялись взглядами, демонстрировавшими лучше всяких слов, что насчет Андреа они ошибались еще даже больше, чем насчет Мэллори.

Как раз когда Мэллори и его товарищи седлали заждавшихся лошадок в лесу возле лагеря Нойфельда, «веллингтон» начал заходить на посадку на залитый светом аэродром – тот самый, что отряд коммандос покинул менее двадцати четырех часов назад. Термоли, Италия. Бомбардировщик безупречно коснулся бетонного покрытия и побежал по взлетно-посадочной полосе. Тут же откуда-то возник и помчался наперерез самолету армейский джип с рацией, и последние сто метров обе машины проехали бок о бок. Левое переднее и правое заднее сиденья автомобиля занимали две личности, ошибиться в которых было попросту непозволительно: на переднем – кэптен Йенсен, вылитый пират со своей роскошной бородой, а на заднем – тот самый английский генерал-лейтенант, с которым Йенсен прошагал несчетное количество километров по помещению оперативного штаба в Термоли.

Самолет и джип остановились одновременно. Йенсен с поразительным для своих весьма значительных габаритов проворством соскочил на бетон и что есть духу помчался к бомбардировщику. Он оказался возле самолета как раз в момент, когда дверь на фюзеляже распахнулась и первый из пассажиров, усатый майор, спрыгнул на землю.

Кэптен кивком указал на бумаги в руке майора и без всяких предисловий выпалил:

– Это мне?

Майор недоуменно моргнул, затем чопорно кивнул, явно раздосадованный столь грубым приемом человека, вернувшегося из вражеского плена. Йенсен молча выхватил бумаги, вернулся к машине и, включив фонарик, бегло просмотрел листки с заметками. Потом обернулся и велел сидевшему возле генерала радисту:

– Полетный план как указан. Мишень как обозначена. Взлет.

Тот не мешкая принялся вращать ручку.

Километрах в восьмидесяти к юго-востоку, в провинции Фоджа, строения и вся территория английской базы тяжелых бомбардировщиков оглашались гулом десятков авиационных двигателей – на рассредоточенных площадках в западном конце главной взлетно-посадочной полосы в полной готовности ко взлету выстроились несколько эскадрилий «ланкастеров». Дело, очевидно, оставалось только за сигналом. И таковой не заставил себя долго ждать.

На некотором отдалении от бомбардировщиков, почти у самого края главной полосы, стоял джип, идентичный тому, в котором сейчас в Термоли сидел Йенсен. На заднем сиденье над передатчиком склонился радист в наушниках. Внимательно выслушав сообщение, он оторвался от рации и буднично доложил:

– Инструкции как указаны. Взлет. Взлет. Взлет.

– Инструкции как указаны, – повторил капитан на переднем сиденье. – Взлет. Взлет. Взлет. – Затем он взял деревянный ящик, из которого достал три ракетницы Вери и, целясь точно поперек взлетно-посадочной полосы, выстрелил из каждой. Три яркие вспышки – зеленая, красная и снова зеленая – по очереди описали дугу и медленно угасли у земли. Гул на дальнем конце аэродрома возрос до рева, и первый из «ланкастеров» пошел на разбег. Буквально через несколько минут от бетона оторвался и стал подниматься в темное враждебное небо Адриатики уже последний бомбардировщик.

– Я же сказал, – оживленно втолковывал Йенсен генералу на заднем сиденье, – что лучше их не найти. Наши друзья из Фоджи уже в пути.

– Лучше не найти. Возможно. Откуда мне знать. Зато я знаю, что эти чертовы немецкие и австрийские дивизии по-прежнему остаются на линии Густава. Час «Ч» наступления на линию, – генерал посмотрел на часы, – ровно через тридцать часов.

– Времени еще предостаточно, – уверенно отозвался Йенсен.

– Мне бы ваш оптимизм.

Кэптен весело улыбнулся собеседнику. Джип тронулся, и Йенсен развернулся вперед. И тогда улыбка его угасла, а пальцы принялись выбивать на соседнем сиденье нервную дробь.

Когда Нойфельд и Дрошный с солдатами влетели в лагерь и остановили пони, из-за облаков снова показалась луна. С раздувшихся боков задыхающихся животных так и валил пар от пота, и в бледном свете они здорово походили на жутких призраков. Нойфельд соскочил на землю и обернулся к сержанту Баеру.

– Сколько лошадей оставалось в конюшне?

– Двадцать, около того.

– Всех седлать, и живо!

Гауптман махнул Дрошному, и вместе они бросились к радиоточке. Дверь постройки оказалась распахнутой, что в такую морозную ночь выглядело весьма зловеще. Уже метрах в трех от входа Нойфельд закричал:

– Связь с Неретвинским мостом, живо! Передайте генералу Циммерману…

Однако буквально через мгновение он так и замер на пороге, как и четник рядом. Второй раз за этот вечер на лицах двух мужчин отразились недоумение и потрясение.

В радиоточке лишь тускло горела одиночная лампа, но и ее света оказалось достаточно, чтобы разглядеть мрачную картину. На полу, один частично поперек другого, в нелепых позах лежали два человека – и оба были однозначно мертвы. Возле них со сбитой лицевой панелью и развороченными внутренностями валялись останки того, что некогда являлось передатчиком. Какое-то время Нойфельд завороженно взирал на сцену учиненного насилия, затем яростно тряхнул головой и повернулся к Дрошному.

– Здоровяк, – тихо произнес он. – Это сделал тот здоровяк.

– Здоровяк, – согласился четник. Он почти улыбался. – Вы ведь помните свое обещание, гауптман Нойфельд? Про здоровяка. Он – мой.

– Ты его получишь. Идем. Они опережают нас всего лишь на несколько минут. – Мужчины развернулись и бросились к конюшне, где сержант Баер и отряд солдат уже седлали пони.

– Только автоматы, – прокричал Нойфельд. – Никаких винтовок. Будет ближний бой. И еще, сержант Баер.

– Да, герр гауптман?

– Доведи до сведения состава: пленных не брать.

Несчастные пони Мэллори и шестерых его товарищей, как чуть ранее животные Нойфельда и его подчиненных, уже практически и не различались в плотных клубах пара, поднимающихся от их взмокших тел. Нетвердая поступь лошадей, которую и рысью-то нельзя было назвать, красноречиво демонстрировала, что они практически достигли предела измождения. Мэллори взглянул на Андреа, и тот кивнул:

– Согласен. Мы быстрее дойдем пешком.

– Наверное, старею я все-таки, – произнес капитан, и на мгновение даже голос его зазвучал по-стариковски. – Не очень-то я соображаю сегодня, а?

– Не понимаю.

– Пони. У Нойфельда и его людей будут свежие лошади из конюшни. Надо было убить их или хотя бы разогнать.

– Старость и недосып – вещи разные. Мне это тоже в голову не пришло. Все предусмотреть невозможно, Кит. – Андреа остановил своего пони и уже собирался было спешиться, как вдруг внимание его привлекло кое-что ниже по склону. Он указал вперед.

Минутой позже они остановились возле железнодорожной одноколейки, типично для Центральной Югославии очень узкой. На этой высоте снег уже растаял, и было видно, что рельсы покрылись ржавчиной и основательно заросли, однако во всем остальном находились в довольно сносном механическом состоянии. Несомненно, именно эту колею они и заметили еще утром, когда по пути из лагеря майора Брозника остановились изучить изумрудное Неретвинское водохранилище. Однако Мэллори и Миллер одновременно обратили внимание вовсе не на саму ветку, а на ее боковой путь, а если быть совсем точным, на стоящий на ней паровозик. Последний представлял собой едва ли не сплошной кусок ржавчины и, по всей вероятности, не покидал своего нынешнего места стоянки с самого начала войны.

Мэллори достал из-за пазухи крупномасштабную карту, посветил фонариком и сообщил:

– Точно, эту самую ветку мы и видели сегодня утром. Она тянется вдоль Неретвы километров восемь, а затем отклоняется к югу. – Капитан чуть помолчал, а потом задумчиво произнес: – Интересно, можно ли запустить эту штуковину?

– Что? – ужаснулся Миллер. – Да она рассыплется от одного прикосновения! Эта хреновина только на ржавчине и держится! А наклон какой! – Он тревожно окинул взглядом склон. – Ты хоть представляешь, какую скорость разовьет этот драндулет к тому времени, когда врежется в какую-нибудь громадную сосну несколькими километрами ниже?

– Пони выдохлись, – спокойно возразил Мэллори, – а ты у нас отнюдь не любитель пеших прогулок.

– Должен же быть какой-то другой способ! – Капрал с отвращением рассматривал древний локомотив.

– Ш-ш-ш! – вскинул Андреа голову. – Они приближаются! Я слышу их.

– Надо убрать башмаки из-под передних колес! – завопил Миллер и понесся к ржавой развалине. После нескольких неистовых и точных пинков, совершенно не отдававших заботой о состоянии ботинок, крепившаяся на цепи к переду паровоза треугольная колодка благополучно отлетела. Рейнольдс с неменьшим энтузиазмом проделал то же самое с другой стороны.

Весь отряд, включая даже Марию и Петара, навалился сзади на локомотив. Однако тот и не подумал сдвинуться с места. Они предприняли новую отчаянную попытку, но колеса все равно не сместились даже на миллиметр. И тут Гроувс настойчиво и робко – каким бы странным ни показалось подобное сочетание – изрек:

– Сэр, на таком склоне его наверняка поставили на тормоза.

– Черт! – с досадой воскликнул Мэллори. – Андреа! Живо, отпусти тормозной рычаг!

Грек мгновенно забрался в кабину машиниста и недовольно прокричал:

– Да тут до черта этих рычагов!

– Ну тогда все их и дергай!

Мэллори тревожно оглянулся. Может, Андреа и вправду что услышал, а может, и нет, но пока никто так и не показался. Однако не вызывало сомнений, что к этому времени Нойфельд и Дрошный, навряд ли надолго задержавшиеся в блокгаузе после их ухода, да к тому же, в отличие от отряда коммандос, знавшие здешние лесные тропинки как свои пять пальцев, уже должны находиться совсем недалеко.

Из кабины донесся металлический скрежет, подкрепляемый отборной руганью, затем звуки повторились, и примерно через полминуты последовал цензурный вопль Андреа:

– Готово!

– Толкаем! – приказал капитан.

Упершись спинами в паровоз, а ногами в шпалы, все снова дружно навалились, и на этот раз махина поддалась с такой легкостью, хотя и с ужасающим скрипом проржавевших колес, что большинство толкавших от неожиданности попадали на путь. Мгновение спустя весь отряд уже был на ногах и бежал за локомотивом, который начал весьма ощутимо прибавлять в скорости. Андреа высунулся из кабины и по очереди затащил наверх Марию и Петара, а затем помог забраться и остальным. Гроувс, оказавшийся последним, уже было ухватился за скобу, но вдруг как будто передумал и помчался назад к пони. Сняв с животных альпинистские веревки, он вновь пустился вдогонку за ржавой развалиной. Мэллори помог ему забраться в кабину.

– М-да уж, сегодня точно не мой день, – грустно подытожил капитан. – Точнее, вечер. Сначала забыл, что у Баера есть ключи. Потом про пони. Потом про тормоза. И вот теперь про веревки. Ну и о чем я забуду в следующий раз, черт побери?

– Возможно, о Нойфельде и Дрошном, – нарочито спокойно отозвался Рейнольдс.

– А о них-то что?

Морпех указал стволом «шмайссера» назад.

– Приказ открыть огонь, сэр.

Мэллори стремительно обернулся. В этот момент к железнодорожной ветке из-за поворота вылетели Нойфельд, Дрошный и неопределенное количество солдат на пони, и от локомотива их отделяло чуть более ста метров.

– Приказываю открыть огонь, – согласился Мэллори. – Остальные, пригнитесь! – Он тут же вскинул автомат, однако Рейнольдс нажал на спусковой крючок раньше. Секунд на пять тесная металлическая коробка кабины огласилась оглушительным грохотом двух автоматов, затем капитан толкнул локтем сержанта, и стрельба прекратилась, поскольку мишень попросту исчезла. Преследователи успели дать несколько очередей, однако быстро сообразили, что в качестве огневой позиции бешено раскачивающиеся седла пони устойчивостью полностью проигрывают кабине паровоза, и разбежались в лес по сторонам от узкоколейки. Однако убраться вовремя успели отнюдь не все: два человека неподвижно лежали, уткнувшись лицом в снег, только их пони по-прежнему скакали вслед за несущейся махиной.

Поднялся Миллер, который безмолвно обозрел сцену позади, а затем тронул Мэллори за плечо:

– А у меня вопросик, сэр. И как же мы остановим эту штуку? – Он боязливо выглянул в окошко. – Мы наверняка уже все сто набрали.

– По меньшей мере тридцать, – успокоил его командир. – Но вполне достаточно, чтобы обогнать пони. Спроси вон у Андреа. Он же опустил рычаг тормоза.

– Он опустил до черта рычагов, – поправил Миллер. – Тормозом может быть любой из них.

– Ты ведь не собираешься сидеть и бездельничать? – рассудительно ответил Мэллори. – Вот и выясни, как остановить эту чертову штуку.

Капрал смерил командира холодным взглядом и принялся искать способ остановки чертовой штуки. Тут Мэллори кто-то тронул за плечо, и он обернулся:

– Да?

Это оказался Рейнольдс, придерживающий Марию за плечи, поскольку локомотив начал основательно раскачиваться. Морпех зашептал:

– Они же догонят нас, сэр. Догонят как пить дать. Может, остановимся и высадим этих двоих? Дадим им шанс скрыться в лесу.

– За идею спасибо, но не сходи с ума. Как раз с нами-то у них и есть шанс – небольшой, согласен, но все же. А если мы их оставим – им точно не жить.

Ржавая развалина меж тем уже отнюдь не делала тридцати километров в час, как совсем недавно прикинул Мэллори. И хотя скорость ее по-прежнему была весьма далека от той, что с таким ужасом озвучил Миллер, однако таковая определенно возросла вполне достаточно, чтобы корпус паровоза содрогался и раскачивался как будто бы на самом пределе устойчивости. К этому времени справа от узкоколейки деревья окончательно исчезли, на западе отчетливо различалась темная громада Неретвинского водохранилища, а рельсы уже бежали практически по краю угрожающе крутого обрыва. Мэллори заглянул в кабину. За исключением Андреа, на лицах всех остальных пассажиров читались более чем серьезные опасения.

– Ну так нашли, как остановить эту чертову штуку?

– Да запросто. – Грек указал на один из рычагов. – Вот эта ручка.

– Хорошо, мистер кондуктор. Давай-ка проверим.

К явному облегчению большинства, Андреа нагнулся и потянул рычаг. Колеса тут же застопорились, и окрестности огласились пробирающим до мурашек жутким скрипом, а по обеим сторонам от кабины взметнулись снопы искр. В конце концов, под затихающий визг и в окружении все редеющих искр паровоз неспешно замедлился до полной остановки. Сделав дело, Андреа со скучающим апломбом, словно заправский машинист, высунулся из кабины наружу – можно было даже подумать, что в тот миг больше всего на свете ему только и нужны были что кусок промасленной ветоши да шнур от свистка.

Мэллори и Миллер немедленно спустились на землю и побежали к краю обрыва менее чем в двадцати метрах от узкоколейки. Точнее, побежал только Мэллори, Миллер предпочел приблизиться гораздо осторожнее, а последнюю пару метров и вовсе преодолел ползком. Заглянув одним глазком в пропасть, он тут же зажмурился, отвернул голову и попятился. Капрал неоднократно сетовал, что даже на нижней ступеньке приставной лестницы его охватывает непреодолимое побуждение броситься в бездну.

Мэллори же вглядывался вниз более сосредоточенно. Как выяснилось, отряд остановился прямиком над гребнем плотины, и в причудливой игре теней и лунного света казалось, будто она располагается на немыслимой глубине. Относительно широкий гребень плотины ярко освещался прожекторами, вдобавок его патрулировало по меньшей мере шестеро немецких солдат в типичных сапогах и касках. Трап на внешней стороне плотины, о котором рассказывала Мария, с такой позиции не просматривался, но зато далее по ущелью четко различался шаткий подвесной мостик вместе с угрожающим ему огромным валуном на обрыве левого берега. А чуть подальше виднелся участок вспененной воды, предположительно указывающий на проходимый брод. Командир коммандос на несколько секунд основательно погрузился в изучение пейзажа внизу, однако воспоминание о преследователях, наверняка снова их настигающих, заставило его броситься назад к паровозу.

– Примерно два с половиной километра, не больше, – сообщил он Андреа и затем обратился к Марии: – Ты ведь знаешь про тот брод чуть ниже плотины? Во всяком случае, таковым он отсюда представляется. Тут где-нибудь спуститься можно?

– Да, горному козлу.

– Эй-эй, только без оскорблений, – погрозил ей Миллер.

– Не поняла.

– Не слушай его, – махнул рукой Мэллори. – Просто отведи нас туда.

В это время километрах в восьми-девяти ниже Неретвинского водохранилища, вдоль границы соснового леса и луга южнее моста, нервно расхаживал генерал Циммерман. Подле него вышагивал полковник, один из его дивизионных командиров. К югу от них смутно проступали очертания сотен людей и десятков танков, равно как и прочей техники – техники с уже снятой маскировкой и окруженной экипажами, занятыми последними и, вероятно, совершенно излишними приготовлениями. Время пряток закончилось, ожидание наконец-то подходило к концу. Циммерман бросил взгляд на часы:

– Ноль тридцать. Первые батальоны пехоты выступают через пятнадцать минут и рассредоточиваются по северному берегу. Танки в два часа.

– Так точно, герр генерал. – Все детали были обговорены еще несколько часов назад, но в подобных ситуациях всегда кому-нибудь да приходит в голову повторить приказы, чтобы услышать подтверждение. Полковник посмотрел на север. – Порой я задумываюсь, а есть ли там хоть один человек вообще.

– Север-то меня как раз не беспокоит, – мрачно отозвался Циммерман. – Проблема в западе.

– Союзники? Вы… вы ожидаете их скорого массированного налета? Предчувствия так и не оставили вас, герр генерал?

– Так и не оставили. Скоро, совсем скоро. Для меня, для тебя, для всех нас. – Генерала внезапно пробрала дрожь, но он все же изобразил улыбку. – Какой-то деревенский увалень только что прошел по моей могиле.

Глава 10

Суббота, 00:40–01:20

– Уже недалеко, – сказала Мария. Она выглянула в окошко кабины лязгающего и раскачивающегося паровоза, и ветер разметал ее белокурые волосы. Затем девушка сообщила Мэллори: – Метров через триста.

– Слышал, кондуктор? – спросил тот у Андреа.

– Слышал.

Грек нажал на тормозной рычаг. Результат последовал тот же, что и прежде: пронзительное завывание застопоренных колес по ржавым рельсам да фейерверк искр. Махина, вздрогнув, остановилась. Андреа выглянул из окошка и прямо напротив увидел клинообразный пролом на краю обрыва.

– С точностью до метра, а?

– С точностью до метра, – согласился Мэллори. – Если после войны не сможешь найти работу, в железнодорожном депо тебе точно подыщут занятие.

Он спрыгнул на землю и помог спуститься Марии и Петару. Миллер, Рейнольдс и Гроувс тоже выбрались из кабины, и капитан нетерпеливо крикнул Андреа:

– Давай поживее!

– Одну минуту, – спокойно отозвался тот. Он откинул тормозной рычаг до упора, спрыгнул вниз и подтолкнул паровоз. Древняя развалина тут же тронулась и постепенно начала набирать скорость. Андреа задумчиво проговорил: – Как знать, может, и собьет кого по пути.

Все бросились к пролому на краю обрыва, образовавшемуся, наверное, вследствие некоего доисторического обвала в русло Неретвы, которая в этом месте с высоты представлялась сущим белым водоворотом – то пенились быстрины на множестве огромных валунов, скатившихся на дно ущелья в далекую-предалекую эпоху. При достаточном воображении природный рубец на стене пропасти можно было бы даже назвать оврагом, но в действительности таковой представлял собой почти отвесный спуск, усеянный камнями, обломками сланца и галькой, пугающе держащимися на одном лишь честном слове. Где-то посередине углубление пересекалось узким скалистым выступом. Миллер бросил взгляд на открывающуюся внизу ужасающую перспективу, поспешно ретировался от края бездны и с застывшим от страха и недоумения лицом молча воззрился на Мэллори.

– Боюсь, да, – пожал плечами капитан.

– Но это же сплошной ужас. Даже когда я забирался по Южному утесу на Навароне…

– Ты не забирался по Южному утесу на Навароне, – немилосердно перебил его Мэллори. – Мы с Андреа затащили тебя на веревке.

– Ах вот как? Я и забыл. Но это… Это же сущий кошмар скалолаза!

– Так нам и не нужно подниматься. Просто спуститься. Да все нормально будет… Если только ты не сорвешься.

– Все будет нормально, если только я не сорвусь, – машинально повторил Миллер. Он стал наблюдать, как Мэллори связывает две веревки и обвязывает ими ствол чахлой сосенки. – А как же Петар и Мария?

– Чтобы спуститься, Петару видеть и не обязательно. Только и нужно, что идти вниз по веревке. К тому же он силен, как лошадь. Кто-нибудь спустится перед ним, чтобы указать, где встать на карнизе. За юной леди присмотрит Андреа. А теперь поторапливаемся. Отряд Нойфельда будет здесь с минуты на минуту, и если они застигнут нас тут – нам конец. Андреа, ты идешь вместе с Марией.

Грек и девушка немедленно перебрались через край обрыва и начали быстро спускаться по веревке. Гроувс какое-то время понаблюдал за ними и, чуть поколебавшись, подошел к Мэллори.

– Я пойду последним, сэр, и захвачу веревку.

Однако Миллер тут же взял его под руку, отвел на пару метров от края и добродушно принялся втолковывать:

– Весьма благородно, юноша, весьма благородно. Вот только не совсем кстати, поскольку речь идет о жизни Мельника. В подобной ситуации считаю своим долгом объяснить, наши жизни всецело зависят от замыкающего. А капитан, насколько мне известно, лучший замыкающий в мире.

– Кто-кто он?

– Его поставили во главе нашей миссии в том числе и по этой причине. Босния ведь сплошь покрыта скалами да горами. Сынок, Мэллори забирался на Гималаи, когда ты еще из кроватки-то не выбрался. Но даже ты не столько юн, чтобы не слышать о нем вовсе.

– Кит Мэллори? Тот самый новозеландец?

– В точку. Там-то он и привык гонять овец по горным склонам. А теперь давай, твоя очередь.

Спуск первых пятерых завершился благополучно. Даже шедший предпоследним капрал достиг карниза без всяких инцидентов, в основном благодаря своей излюбленной технике скалолазания, заключающейся в закрытых глазах на протяжении всего нисхождения. Последним выступил Мэллори, предварительно смотав веревку. Двигался он быстро и уверенно и как будто даже не выбирал места для опоры, но при этом сумел не потревожить ни единого камня или куска породы. Гроувс наблюдал за спуском капитана едва ли не с благоговейным трепетом.

Мэллори выглянул за карниз. Из-за небольшого изгиба ущелья наверху как раз под местом нынешней промежуточной стоянки отряда пролегала резкая граница лунного освещения: в то время как фосфоресцирующая белизна быстрин отчетливо различалась на свету, нижняя часть склона под выступом практически тонула в густом мраке. Пока командир коммандос разглядывал предстоящий путь, луна и вовсе скрылась за облаками и хоть насколько-то различимые до этого детали склона исчезли совершенно. Ждать следующего появления луны ни в коем случае было нельзя, поскольку к тому времени уже могли подоспеть преследователи. Мэллори обвязал веревку вокруг выступа скалы и сказал Андреа и Марии:

– А вот здесь по-настоящему опасно. Остерегайтесь шатающихся камней.

На спуск во тьме паре потребовалось значительно больше минуты, и о благополучном достижении ими дна оставшиеся на карнизе узнали лишь по двойному рывку веревки. По пути вниз Мария и Андреа вызвали несколько небольших обвалов, однако Мэллори уже не опасался, что из-за следующих скалолазов может сорваться какой-нибудь валун, способный покалечить или даже убить находящихся внизу. Андреа прожил слишком долгую и слишком опасную жизнь, чтобы погибать так бессмысленно и так глупо, и, уж несомненно, предупредил бы остальных о подобного рода опасности. Капитан раз в десятый бросил взгляд на верхнюю кромку склона, совсем недавно ими покинутую, – но если люди Нойфельда и добрались дотуда, то вели себя очень тихо, что с их стороны было весьма благоразумно. После событий последних нескольких часов нетрудно было догадаться, что теперь-то Нойфельд и Дрошный будут сама осмотрительность.

Во время спуска Мэллори вновь показалась луна. Капитан тихонько чертыхнулся: появись в этот момент на вершине обрыва четники и немцы, он будет перед ними как на ладони. Впрочем, Андреа в случае чего прикрыл бы его, да и к тому же лунный свет позволил ему спуститься в два раза быстрее, нежели удалось бы в темноте. Отряд внизу затаив дыхание наблюдал, как их командир без всякой веревки совершает рискованный спуск, и они не смогли заметить ни единой совершенной им ошибки. Мэллори благополучно вступил на усеянный булыжниками берег и всмотрелся в быстрины.

Затем он заговорил, ни к кому, в частности, не обращаясь:

– Вам ведь не надо объяснять, что произойдет, если они нагрянут в разгар нашей переправы при луне? – Воцарившаяся тишина ясно давала понять, что никому объяснять не надо. – А она теперь надолго. Рейнольдс, как думаешь, справишься? – (Тот лишь кивнул.) – Тогда оставь автомат.

Капитан булинем обвязал морпеха вокруг пояса и вместе с Андреа и Гроувсом приготовился выдавать веревку. Рейнольдс бросился в быстрины к первому же скругленному валуну, предполагающему хоть какую-то опору посреди бурлящей пены. Дважды его сбивало с ног потоком, и дважды он поднимался. В конце концов он добрался до валуна, однако сразу же за ним снова потерял равновесие, и тут уж его понесло вниз по реке. Товарищи на берегу вытянули его назад – закашлявшегося, отплевывающегося и отчаянно сражающегося с мощным течением. Не произнеся ни слова и даже ни на кого не взглянув, Рейнольдс снова бросился в реку, и на этот раз с такой решительностью и неистовством, что ему удалось достичь противоположного берега, ни разу не упав.

Морпех растянулся на скалистой площадке и несколько мгновений лежал, собираясь с силами, затем проковылял к сосенке у основания обрыва, отвязал от пояса веревку и надежно приладил ее к стволу дерева. Мэллори, в свою очередь, накинул двойную петлю на огромный валун и махнул Андреа и девушке.

Капитан снова бросил взгляд на вершину ущелья, но враг по-прежнему не давал о себе знать. И все же было очевидно, что медлить больше нельзя – они и без того достаточно искушали судьбу. Андреа и Мария только-только добрались до середины потока, а Мэллори уже велел Гроувсу помогать с переправой Петару. Он очень надеялся, что веревка выдержит, и она действительно не подвела – грек и девушка благополучно достигли противоположного берега. Едва лишь они вступили на скалистую площадку, Мэллори отправил и Миллера с грудой автоматов на плече.

Гроувс и Петар также пересекли реку без происшествий. Самому же капитану пришлось дожидаться, когда переправу завершит Миллер: без опоры на веревку Мэллори могло унести с гораздо большей вероятностью, нежели остальных, и тогда в воде неминуемо оказался бы и капрал, чего ради сохранности оружия допускать было никак нельзя.

Но вот Андреа протянул на мелководье Миллеру руку, и ожидание командира отряда закончилось. Он снял веревку с валуна, обвязался вокруг пояса булинем и бросился в воду. Его смыло потоком на том самом месте, где и Рейнольдса во время первой попытки. Товарищи быстро вытянули его на берег с изрядным количеством речной воды в желудке, но в остальном невредимым.

– Ранения, сломанные кости, пробитые черепа? – осведомился капитан, ощущая себя так, будто спустился в бочке с Ниагарского водопада. – Нет? Прекрасно. – Он посмотрел на Миллера. – Остаешься со мной. Андреа, ты с остальными укрываешься вон за тем поворотом и ждешь нас.

– Почему я? – спокойно воспротивился грек. Он кивнул на ущелье. – В любой момент сюда могут спуститься наши друзья.

Мэллори отвел бунтовщика в сторонку и тихо проговорил:

– Другие наши друзья могут спуститься вниз по реке из гарнизона на плотине. – Он кивком указал на двух сержантов, Петара и Марию. – Как думаешь, чем закончится их столкновение с патрулем Альпийского корпуса?[23]

– Я буду ждать вас за поворотом.

Андреа и четверо остальных медленно двинулись вверх по реке, поскальзываясь и спотыкаясь на мокрых камнях и гальке. Мэллори и Миллер укрылись за двумя огромными валунами и стали следить за верхом ущелья.

Прошло несколько минут. По-прежнему сияла луна, и никаких признаков врага не наблюдалось. Наконец Миллер тревожно поинтересовался:

– Что, по-твоему, произошло? Уж больно долго они не показываются.

– Я бы сказал, они больно долго возвращаются.

– Возвращаются?

– Им ведь пока неизвестно, где мы сошли с паровоза. – Мэллори достал карту и изучил ее при помощи потайного фонарика. – Примерно через километр отсюда железнодорожная ветка круто поворачивает налево – и там-то наш локомотив наверняка и слетел с рельсов. Нойфельд и Дрошный последний раз видели нас на нем, так что для них вполне логично было бы следовать вдоль ветки, пока не найдут оставленный нами паровоз, ну и нас где-нибудь поблизости. А вот наткнувшись на следы крушения, они должны будут сразу же понять, что произошло. Но в конечном итоге они пройдут два лишних километра, причем половину пути – вверх по склону на уставших пони.

– Пожалуй, так и есть. Надеюсь, – ворчливо продолжил капрал, – они поторопятся.

– Что такое? – изумился Мэллори. – Мельник рвется в бой?

– Отнюдь, – последовал однозначный ответ. Миллер взглянул на часы. – Но времени уже в обрез.

– Времени практически не осталось, – мрачно согласился капитан.

И тут они появились. Всматривающийся в кручу Миллер вдруг заметил слабый отблеск металла в лунном свете: кто-то осторожно заглядывал в пропасть. Капрал тронул Мэллори за плечо.

– Вижу, – прошептал тот.

Оба синхронно залезли за пазуху, достали водонепроницаемые чехлы и извлекли из них «люгеры».

Голова в каске постепенно преобразовалась в фигуру в полный рост, отчетливо различимую в свете луны на фоне словно бы вытравленного неба. Человек начал спускаться, и крайне осторожно, но вдруг взметнул руками и полетел вниз спиной вперед. Если он и закричал, то двое коммандос из-за рева воды ничего не расслышали. Незадачливый скалолаз ударился о карниз посреди обрыва, отскочил от него на немыслимое расстояние и в конце концов распростерся на скалистом берегу, попутно вызвав небольшой обвал на склоне.

– Как ты и предупреждал, здесь опасно, – философски прокомментировал Миллер.

Над краем обрыва возникла следующая фигура, предпринимающая попытку спуска, и за ней тотчас последовало еще несколько человек. Спустя пару минут луна скрылась за облаками, и лежащие в засаде коммандос принялись до боли в глазах всматриваться через реку, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, накрывшей склон на противоположном берегу.

Но вот луна появилась снова, и Мэллори и Миллер увидели, что первый скалолаз уже находится под карнизом и осторожно продвигается по нижней части обрыва. Мэллори тщательно прицелился, и первопроходец судорожно дернулся, откинулся назад и рухнул вниз. Следующий солдат явно не заметил произошедшего с товарищем и начал спускаться дальше. Коммандос опять прицелились, но луна вдруг исчезла, и им пришлось опустить оружие. Когда же снова стало светло, четверо неприятелей уже благополучно спустились, и двое из них, связавшись веревкой, начинали переходить реку вброд.

Капитан и капрал дождались, когда они преодолеют две трети ширины реки и превратятся в легкие мишени. Промахнуться с такого расстояния было невозможно, и коммандос не промахнулись. Вспененная вода в быстринах мгновенно покраснела – то ли в действительности, то ли в воображении наблюдателей, – и двоих солдат, по-прежнему связанных друг с другом, понесло вниз по ущелью. Тела их столь неистово кувыркались в потоке и столь часто их руки и ноги взметались над поверхностью, что застреленных вполне можно было принять за людей, отчаянно, хотя и совершенно безнадежно, борющихся за свою жизнь. Как бы то ни было, те двое, что остались на берегу, не расценили происшествие как результат чужого злонамеренного вмешательства. Они просто стояли и растерянно смотрели вслед исчезающим товарищам, так и не осознав, что же случилось на самом деле. Еще секунды две-три, и они бы уже не осознавали вообще ничего, но тут луна в очередной раз скрылась за случайным облаком, и у них все-таки осталось немного времени – совсем немного, – чтобы пожить. Мэллори и Миллер опустили пистолеты.

Капитан взглянул на часы и раздраженно бросил:

– Какого черта они не начинают стрелять? Уже пять минут первого.

– Кто не начинает стрелять? – настороженно спросил капрал.

– Ты же присутствовал при том разговоре и все слышал. Я просил Виса передать мою просьбу Вукаловичу, чтобы они обеспечили нам звуковое прикрытие. Менее чем в полутора километрах отсюда, в Зеницевском проходе. Ладно, больше ждать нельзя. Придется… – Мэллори вдруг осекся и прислушался к разразившейся какофонии винтовочных выстрелов, поразительно громкой даже для такого сравнительно близкого расстояния. Затем он улыбнулся. – Ну, плюс-минус пять минут. Двинули. У меня предчувствие, что Андреа уже малость тревожится за нас.

И Андреа действительно тревожился. Стоило Мэллори и Миллеру обогнуть изгиб реки, и из тени бесшумно возник грек и тут же набросился с упреками:

– И где вас носило? Я уже начал беспокоиться.

– Объясню через час… Если к тому времени уцелеем, – мрачно уточнил капитан. – Наши друзья-разбойники отстают минуты на две. Полагаю, нагрянут в полном составе – хотя они уже потеряли четверых и даже шестерых, с учетом тех, что Рейнольдс снял с паровоза. Ты останешься за следующим изгибом выше по течению и будешь их удерживать. И тебе придется действовать в одиночку. Справишься ведь?

– Не время шутить, – с достоинством ответил Андреа. – А вы?

– Гроувс, Рейнольдс и Петар с сестрой идут с нами дальше – морпехи как можно ближе к плотине, Петар и Мария до какого-нибудь укрытия. Пожалуй, возле подвесного моста, только подальше от этого чертового валуна, что маячит над ним.

– Подвесной мост? Валун? – переспросил Рейнольдс.

– Я заметил все это, когда мы делали первую остановку на паровозе.

– Вы заметили, но Андреа-то нет.

– Я же рассказал ему о них, – нетерпеливо бросил Мэллори. Не обращая внимания на скептическое выражение лица сержанта, он обратился к греку: – Мы с Мельником больше не можем ждать. Стреляй из «шмайссера». – Он указал на северо-запад, в сторону Зеницевского прохода, откуда винтовочная канонада теперь доносилась почти беспрестанно. – С таким грохотом они даже не поймут, что к чему.

Андреа кивнул, с удобством расположился за парой огромных валунов и сунул ствол автомата в щель между ними. Отряд же двинулся вверх по течению, не без труда пробираясь меж глыб по скользким булыжникам, обильно усеивающим правый берег Неретвы. Наконец они вышли к некоему подобию тропы, кое-как расчищенной от камней, и метров через сто достигли небольшого изгиба ущелья. Все как по команде молча остановились и посмотрели вверх.

Взорам их во всей красе внезапно предстала громада Неретвинской плотины, вздымающаяся на захватывающую дух высоту. По обеим сторонам от исполинского сооружения к ночному небу тянулись крутые скалистые стены, поначалу совершенно вертикально, а затем значительно нависая над ущельем, так что даже казалось, будто на самом верху они почти смыкаются. Впрочем, Мэллори, ранее осматривавший местность сверху, понимал, что это лишь оптическая иллюзия. На гребне самой плотины отчетливо различались караульные помещения и радиоточка, равно как и несколько крошечных фигурок немецких патрульных. С верха восточной стороны плотины, как раз от построек, спускалась металлическая лестница. Мэллори знал, что она выкрашена в зеленый, хотя в тени плотины и казалась черной. Прикрепленный к голой скале металлическими консолями, трап зигзагом вился к самому дну ущелья, и в непосредственной близости от его последней секции ревели струи воды, выбрасываемые из сливных труб в основании плотины. Командир коммандос попытался прикинуть, сколько же ступенек в этой лестнице. Двести, а то и все двести пятьдесят. Причем, раз начав спуск или подъем, только и оставалось, что идти и идти, поскольку конструкция трапа не предусматривала каких-либо площадок для отдыха – да там даже прислониться было не к чему. Положение существенно осложнялось и полным отсутствием хоть каких-то укрытий от дозорных на гребне плотины. Сам Мэллори ни за что не пошел бы на приступ по этой лестнице – рискованнее такого маршрута и представить было бы сложно.

Примерно на полпути до основания трапа на другой стороне реки над ее бурлящими водами был перекинут мостик. Его древний, шаткий и покоробленный вид доверия внушал весьма мало, но даже эта малость практически сводилась на нет огромным валуном, нависающим прямехонько над восточным концом мостика и как будто бы только и ждущим, как бы поскорее выскочить из явственно ненадежной опоры в глубокой расщелине в стене ущелья.

Рейнольдс изучил раскинувшийся перед ним пейзаж, повернулся к Мэллори и спокойно произнес:

– Мы проявили достаточно терпения.

– Более чем, сержант… За что я вам весьма признателен. Вам, естественно, известно о блокированной в Зенице-Клети югославской дивизии – это вон за теми горами слева. Также вам известно, что в два часа ночи немцы намереваются бросить через Неретвинский мост две бронетанковые дивизии, и если им это удастся – а при нынешних обстоятельствах остановить их ничто и не сможет, – югославы с их хлопушками и практически без боеприпасов будут попросту стерты с лица земли. А известно ли вам, что единственный способ остановить немцев – уничтожение Неретвинского моста? Известно, что наша контрразведывательная и спасательная миссия – лишь прикрытие подлинной операции?

– Теперь известно, – с горечью отозвался Рейнольдс и затем указал вниз по ущелью. – Лично мне еще известно, что мост находится в той стороне.

– Именно. А мне известно, что даже если бы нам и удалось подобраться к нему, что само по себе совершенно неосуществимо, мы не смогли бы взорвать его даже вагоном динамита. Закрепленные в железобетоне стальные мосты уничтожить очень и очень непросто. – Мэллори обернулся и бросил взгляд на плотину. – Поэтому мы поступим по-другому. Вот за этой плотиной тридцать миллионов тонн воды – вполне достаточно, чтобы снести даже Сиднейский мост, не говоря уж о Неретвинском.

Гроувс тихо проговорил:

– Вы сумасшедший. – И чуть погодя добавил: – Сэр.

– Ну, это-то нам всем известно. И все же мы собираемся взорвать эту плотину. Мельник и я.

– Но… но у нас взрывчатки-то всего лишь несколько гранат, – чуть ли не с отчаянием выпалил Рейнольдс. – А тут железобетон толщиной от трех до шести метров! Взорвать? Как?

– Извини, – покачал головой капитан.

– И снова эта чертова скрытность…

– Молчать! Черт, да поймешь ты когда-нибудь или нет? Тебя могут схватить даже в последнюю минуту и заставить говорить – и что тогда будет с дивизией Вукаловича, блокированной в Зенице-Клети? Чего не знаешь, никогда и не расскажешь!

– Но вы же знаете! – Голос Рейнольдса звенел от возмущения. – Вы, Мельник и Андреа… то есть полковник Ставрос… Вы-то знаете! Мы с Гроувсом знали все время, что вам что-то известно, а вас тоже можно заставить говорить!

– Это Андреа-то можно? – Мэллори уже едва сдерживался. – Хм, может, и получится, если пригрозить отнять любимые сигары. Конечно же, мне и Мельнику можно развязать языки. Но ведь кто-то да должен был знать!

Гроувс в конце концов сдался и неохотно принял неизбежное:

– Но как вы попадете на другую сторону плотины? Ведь взорвать ее спереди вы не сможете, так ведь?

– С тем, что есть сейчас, не сможем, – согласился капитан. – На другую сторону плотины мы попадем, не волнуйся. Заберемся вон там. – И он указал на отвесную стену ущелья на другой стороне.

– Заберемся вон там, а? – потрясенно повторил Миллер.

– По лестнице. Но не до конца. Поднимемся по ней примерно на три четверти, а дальше полезем по вертикальному обрыву, пока не окажемся метрах в двенадцати над гребнем плотины, как раз где стена ущелья начинает отклоняться вовне. И дальше по выступу… вообще-то, это скорее щель…

– Щель! – прохрипел капрал, в конец охваченный ужасом.

– Щель. Она тянется вдоль обрыва метров пятьдесят, как раз поперек гребня плотины, только забирает вверх градусов на двадцать. По ней-то мы и пройдем.

– Это безумие! – ошарашенно уставился на командира Рейнольдс.

– Безумие! – эхом откликнулся Миллер.

– По своей воле такой путь я бы не выбрал, – признал Мэллори. – Штука в том, что он единственный.

– Но вас обязательно заметят, – запротестовал Рейнольдс.

– Вовсе не обязательно. – Капитан извлек из рюкзака черный водолазный костюм, и капрал с мукой на лице последовал его примеру. Оба принялись облачаться, и Мэллори продолжил: – Мы будем как черные мухи на черной стене.

– Он надеется, – пробурчал Миллер.

– Далее, при некотором везении они вообще будут смотреть в другую сторону, когда английские бомбардировщики устроят фейерверк. Ну а возникнет какая угроза нашего обнаружения – тут-то ты с Гроувсом и вступаешь. Кэптен Йенсен был прав: при сложившемся положении вещей без вас мы бы не справились.

– Похвала? – уставился Гроувс на Рейнольдса. – Похвала от капитана? Чую, здесь какой-то подвох.

– Подвох есть, – признался и на этот раз Мэллори. Он уже натянул костюм вместе с капюшоном и теперь прилаживал к поясу скальные крюки и молоток, которые достал из рюкзака. – Если мы нарвемся на неприятности, вы двое отвлекаете внимание.

– И каким же образом? – не без подозрения в голосе осведомился Рейнольдс.

– Откуда-нибудь от основания плотины начинаете палить по часовым наверху.

– Но… мы же там будем как на ладони. – Гроувс окинул взглядом каменистую отсыпь, усеивающую левый берег под плотиной и у основания трапа. – Совершенно никаких укрытий! И какие у нас шансы?

Командир коммандос подтянул рюкзак и перекинул через плечо бухту веревки.

– Боюсь, весьма скверные. – Он бросил взгляд на светящийся циферблат. – С другой стороны, следующие сорок пять минут ты и Рейнольдс – расходный материал. Мы с Мельником – нет.

– Вот так запросто? – безучастно произнес Рейнольдс. – Расходный материал?

– Вот так запросто.

– Хочешь поменяться местами? – с надеждой спросил Миллер.

Ответа, однако, не последовало, поскольку Мэллори уже направился к трапу. Капрал бросил последний тоскливый взгляд на вздымающуюся стену скалы, поддернул рюкзак и двинулся следом. Рейнольдс тоже было тронулся, однако Гроувс схватил его за локоть. Он жестом велел Марии идти с Петаром вперед.

– Идите, мы немного переждем и подтянемся. Просто на всякий случай.

– В чем дело? – тихо спросил Рейнольдс.

– А вот в чем. Наш капитан Мэллори признал, что за сегодняшний вечер уже допустил четыре ошибки. И я уверен, что сейчас он совершает пятую.

– Не понимаю.

– Он кладет все яйца в одну корзину, да к тому же кое-что упустил. Например, этот вот приказ держаться основания плотины. Если нам придется отвлекать внимание, достаточно будет одной пулеметной очереди сверху – и с нами покончено за несколько секунд. Но эту задачу вполне может выполнить и один человек – какой смысл гибнуть обоим? Кроме того, если один из нас останется в живых, он сможет хоть как-то защитить Марию и ее брата. В общем, я иду к основанию плотины, а ты…

– Почему именно ты пойдешь? Почему не…

– Погоди, я еще не закончил. Еще я уверен, что Мэллори возлагает слишком много надежд на Андреа. Неужто он и вправду способен в одиночку удержать поднимающийся сюда по реке отряд? Их как минимум двадцать человек, и они вовсе не на вечеринку идут. Они идут убивать нас. Что, по-твоему, произойдет, если они все-таки прикончат Андреа, доберутся до этого мостика и застигнут Марию и Петара, пока мы под плотиной будем изображать из себя мишени? Да просто пристрелят, глазом моргнуть не успеешь.

– А может, и не пристрелят, – задумчиво проговорил Рейнольдс. – Если к этому времени Нойфельд погибнет и во главе отряда останется Дрошный, брат и сестра вряд ли умрут легко и быстро.

– Значит, остаешься возле моста прикрывать нас? А Мария и Петар укроются где-нибудь поблизости.

– Я не сомневаюсь в твоей правоте, но все равно мне это не нравится, – замялся Рейнольдс. – Капитан отдал нам приказ, а он не из тех, кто закрывает глаза на неповиновение.

– Да он и не узнает. Даже если и вернется, в чем я очень сомневаюсь, все равно не узнает. И не забывай, он начал допускать ошибки.

– Но не до такой же степени, – не оставляла тревога Рейнольдса.

– Так прав я или нет? – продолжал настаивать Гроувс.

– В конечном счете едва ли это имеет значение, – утомленно отозвался Рейнольдс. – Ладно, сделаем по-твоему.

Два сержанта поспешили за Марией и Петаром.

Андреа растянулся на животе и твердо удерживал ствол «шмайссера» в расщелине между валунами. Он выжидал, прислушиваясь к шарканью тяжелых сапог по камням и случайному бряцанью оружия о скалы. Когда звуки скрытного продвижения вверх по реке стали доноситься не далее чем с сорока метров, Андреа чуть приподнялся, прищурился в прицел и нажал на спусковой крючок.

Ответ последовал незамедлительно в виде огня трех-четырех автоматов, значит никаких тебе винтовок и пистолетов, понял грек. Не обращая внимания на свист пуль над головой и рикошет от валунов по обеим сторонам, он тщательно прицелился в одну из вспышек и дал короткую очередь. Вражеский автоматчик судорожно изогнулся, и из его дернувшейся руки кувырком полетел в сторону «шмайссер». Подстреленный медленно завалился в Неретву, и его тут же унесло бурлящим потоком. Андреа дал еще одну очередь, и уже второй атакующий пошатнулся и грузно рухнул меж камней. Внезапно снизу раздался резкий окрик, и ответная стрельба прекратилась.

От неприятельской группы из восьми человек, рассредоточившихся за валунами, отделился один и пополз ко второй жертве Андреа. Дрошный передвигался со своей обычной волчьей улыбкой, хотя, естественно, сейчас ему было не до смеха. Он склонился над скорчившимся среди камней человеком и перевернул его на спину. Это оказался Нойфельд. Из глубокой раны на голове гауптмана текла кровь. Дрошный выпрямился с искаженным от ярости лицом.

Один из четников тронул его за плечо:

– Он мертв?

– Не совсем. Тяжелое ранение в голову. Пробудет без сознания несколько часов, а то и дней. Точно только врач может сказать. – Дрошный подозвал еще пару солдат. – Вы трое, отнесите его через брод и наверх, в безопасное место. Двое остаются с ним, третий возвращается. И черт побери, поторопите остальных.

Обезумев от ярости и позабыв о всякой опасности, командир четников вскочил и дал длинную очередь вверх по течению. Подобная неистовая вспышка, впрочем, совершенно не обеспокоила Андреа. Он так и продолжал безмятежно сидеть за валуном и лишь с вялым интересом, граничащим с полным равнодушием, проследил за срикошетившими пулями и разлетевшимися во все стороны осколками камня.

Перестрелку расслышали и часовые на плотине. Из-за устроенной партизанами пальбы кругом царил сущий хаос, еще более усугубляющийся невообразимым эхом, многократно отражающимся от стен ущелья и самой плотины, и поэтому точно определить источник недавних очередей совершенно не представлялось возможным. Тем не менее стрельба из автоматов оказалась сама по себе примечательна, поскольку до нее все выстрелы производились исключительно из винтовок. К тому же караульные все-таки сходились во мнении, что очереди доносятся с юга, из ущелья под плотиной. Один из часовых встревоженно бросился к дежурному гауптману, кратко переговорил с ним, после чего поспешил к небольшой времянке на бетонном помосте на восточном конце плотины. В сем строении, фасад которому заменял откидывающийся брезент, располагался мощный радиопередатчик.

– Приказ гауптмана, – объявил сержант ответственному за радиостанцию капралу, – передай генералу Циммерману на Неретвинский мост, что мы… то есть гауптман обеспокоен. Кругом ведется массированный огонь из ручного оружия, и нам кажется, что ниже по реке тоже стреляют.

Он принялся нетерпеливо дожидаться, пока радист свяжется, и нетерпение его еще более возросло, когда двумя минутами позже из наушников послышался треск и капрал бросился записывать сообщение. Сержант выхватил листок с ответом и поспешил к гауптману, который зачитал вслух:

– Генерал Циммерман говорит: «Причин для беспокойства нет, шум производится нашими югославскими друзьями в Зеницевском проходе. Они просто подбадривают себя, поскольку с минуты на минуту ожидают полномасштабного наступления подразделений Одиннадцатого армейского корпуса. Чуть позже станет гораздо шумнее – английские ВВС начнут бомбить ложные цели. Но к вам они и близко не подлетят, не беспокойтесь». – Гауптман опустил листок. – Что ж, новость хорошая. Коли генерал говорит, что нам беспокоиться не о чем, все хорошо. Сержант, тебе же известна репутация генерала?

– Известна, герр гауптман.

Где-то в отдалении снова раздалось несколько автоматных очередей, однако направление по-прежнему оставалось неясным. Сержант поежился.

– Тебя все еще что-то тревожит? – осведомился офицер.

– Так точно, герр гауптман. Конечно же, репутация генерала мне известна, и я ему всецело доверяю. – Сержант помялся и обеспокоенно продолжил: – Но я могу поклясться, что последние автоматные очереди раздались все-таки снизу из ущелья.

– Ты просто превращаешься в старуху, сержант, – добродушно пожурил его гауптман. – И тебе следует показаться дивизионному врачу, проверить слух.

В действительности же сержант отнюдь не превращался в старуху, и слышал он значительно лучше попрекавшего его офицера. Нынешняя стрельба из автоматов действительно доносилась из ущелья, где Дрошный с уже удвоенным числом подчиненных начал продвигаться вперед, поодиночке или парами, но ни в коем случае не более двух сразу, и исключительно стремительными короткими перебежками с ведением огня. Стрельба атакующих неизбежно была крайне неточной, поскольку они только и поскальзывались да спотыкались на вероломном берегу. Андреа на неприятельский огонь никак не отвечал, возможно попросту не считая опасность серьезной или же из соображений экономии боеприпасов. Последнее предположение подкреплялось и тем, что в данный момент грек отложил «шмайссер» и с интересом рассматривал немецкую ручную гранату, которую только что достал из-за пояса.

Выше по течению реки сержант Рейнольдс стоял на восточном конце шаткого деревянного мостика, наведенного над самой узкой частью потока, бурные пенистые воды которого не оставляли надежды любому, кого угораздило бы свалиться вниз. Морской пехотинец тоскливо смотрел в сторону, откуда доносились автоматные очереди, и в который уже раз задумывался, а не стоит ли ему рискнуть да пересечь мостик обратно и поспешить на выручку Андреа. Пускай даже его мнение о греке и подверглось существенному пересмотру, долго сдерживать в одиночку исполненных местью двадцать человек никому не под силу, Гроувс это верно подметил. С другой стороны, он обещал товарищу не покидать позицию и присматривать за Петаром и Марией. Снизу по реке снова раздалась автоматная очередь, и тогда Рейнольдс принял решение. Он отдаст свой «шмайссер» Марии, чтобы она в случае чего могла защитить себя и Петара, а сам отлучится на выручку Андреа и уж постарается не задерживаться.

Рейнольдс обернулся к девушке, но ее и слепца и след простыл. Он дико огляделся по сторонам, первым делом решив было, что они умудрились свалиться в стремительный поток, но тут же отбросил подобную мысль как совершенно нелепую. Затем сержант безотчетно посмотрел в сторону плотины и, хоть луна в тот момент и скрылась за большим облаком, тут же увидел пару, направляющуюся к основанию металлической лестницы, где уже занял позицию Гроувс. Рейнольдс нахмурился самоуправству Марии и Петара, однако тут же вспомнил, что, вообще-то, ни он, ни его товарищ так и не удосужились дать им указание оставаться возле моста. Ладно, ерунда, решил морпех, Гроувс вот-вот отправит сестру и брата назад, и по их возвращении он и сообщит им о своем намерении отправиться на помощь Андреа. Сложившаяся перспектива даже принесла ему некоторое облегчение, но отнюдь не из страха перед предстоящим боем с отрядом Дрошного, а поскольку оттягивалась, пускай и ненадолго, необходимость выполнять принятое решение, правомерность которого, строго говоря, представлялась весьма и весьма незначительной.

Гроувс, созерцавший словно бы бесконечные зигзаги зеленой металлической лестницы, на вид столь ненадежно прикрепленной к вертикальной скале, резко развернулся на негромкий скрежет сланца под чьими-то ногами и воззрился на подошедших Марию и Петара, как обычно держащихся за руки.

– Какого черта вы здесь делаете? – немедленно взорвался морпех. – Вам нельзя здесь находиться! Неужели непонятно – достаточно часовым глянуть вниз, и вы покойники! Убирайтесь! Возвращайтесь к сержанту Рейнольдсу на мосту. Живо!

– Как мило с вашей стороны беспокоиться о нас, сержант Гроувс, – невозмутимо промолвила Мария. – Но мы не хотим уходить. Мы хотим остаться здесь.

– Ну и на черта вы мне сдались? – разъярился еще больше Гроувс. Немного помолчав, он продолжил, уже чуть ли не миролюбиво: – Теперь-то, Мария, мне известно, кто вы такая. Чем занимались и как вы хороши в своем деле. Но вот это дело не для вас. Прошу, уходите.

– Нет. – Девушка покачала головой. – Кстати, я умею стрелять.

– Вам не из чего стрелять. А Петар – какое право вы имеете решать за него? Он хоть понимает, где находится?

Мария затараторила с братом на непостижимом сербохорватском, он же отвечал привычными гортанными звуками. Наконец девушка снова повернулась к Гроувсу:

– Он говорит, что знает, что сегодня ночью умрет. Он обладает даром предвидения, и дальше этой ночи будущего нет – так он говорит. И еще он говорит, что устал бегать. Он будет ждать здесь, пока не настанет время.

– Из всех тупоголовых упрямцев…

– Пожалуйста, сержант Гроувс. – Просьба хоть и была высказана по-прежнему тихо, но в голосе девушки уже зазвучали резковатые нотки. – Он принял решение, и вы не сможете его переубедить.

Гроувс согласно кивнул и сказал:

– Возможно, вас-то я смогу переубедить.

– Не понимаю.

– Петар все равно не сможет нам помочь, как и любой другой слепец. Но вы сможете. Если захотите.

– И как же я смогу вам помочь?

– Андреа прямо сейчас сдерживает отряд по меньшей мере из двадцати четников и немецких солдат. – Гроувс криво усмехнулся. – Недавно у меня появились веские причины полагать, что как партизанскому боевику ему нет равных, вот только отбить в одиночку атаку двадцати человек все равно никто не сможет. Когда его убьют, останется лишь Рейнольдс на мосту, а когда покончат и с ним, Дрошный со своими людьми успеют предупредить часовых и почти наверняка плотину спасут, уж точно успеют предупредить по рации генерала Циммермана, и он отведет танки на высоту. Думаю, Мария, Рейнольдсу понадобится ваша помощь. Здесь от вас толку не будет в любом случае. Но если вы поддержите Андреа, исход боя, возможно, получится другим. Вы ведь сказали, что умеете стрелять.

– Но вы же сами возразили, что стрелять мне не из чего.

– Теперь есть из чего. – Гроувс протянул ей свой «шмайссер» вместе с запасными обоймами.

– Но… – Девушка неохотно взяла автомат и боеприпасы. – Но ведь теперь у вас нет оружия.

– Почему? Есть. – Морпех достал из-за пазухи «люгер» с глушителем. – Большего этой ночью мне и не потребуется. Шуметь так близко от плотины мне ни к чему.

– Но я не могу бросить своего брата.

– Думаю, можете. Вообще-то, вам только это и остается. Ему уже никто не поможет. Не теперь. Пожалуйста, поспешите.

– Что ж, будь по-вашему. – Мария сделала несколько неуверенных шагов, затем остановилась и обернулась к морпеху. – Вы, наверное, считаете себя очень умным, сержант Гроувс?

– Не понимаю, о чем вы толкуете, – сухо отозвался тот.

Девушка пару мгновений пристально смотрела на него, затем развернулась и двинулась вниз по реке. Гроувс улыбнулся про себя во мраке.

Однако улыбка разом исчезла с его лица, как только луна очистилась от рваной черной тучи и ущелье внезапно залило ярким светом.

Сержант негромко окликнул Марию:

– Лицом к земле, живо! Не шевелись! – Девушка немедленно подчинилась, и Гроувс с тревогой посмотрел на зеленую лестницу.

На высоте примерно трех четвертей трапа Мэллори и Миллер, освещенные словно прожектором, вцепились в верхушку одной из угловых секций и замерли, отчаянно стараясь слиться с поверхностью скалы. Их застывшие взоры на равным образом застывших лицах, несомненно, были прикованы к одной и той же точке пространства.

Точка эта находилась едва ли в пятнадцати метрах от них, выше и левее, где два явно нервничающих часовых перегибались через парапет гребня плотины и тревожно вглядывались вниз по ущелью, откуда, по-видимому, и доносились выстрелы. Стоило им чуть опустить глаза, и обнаружение Марии и Гроувса стало бы неизбежно. Стоило сместить взгляд влево – и тогда точно попались бы Мэллори и Миллер. И уж точно для всех четверых это означало бы неминуемую смерть.

Глава 11

Суббота, 01:20–01:35

Как и Мэллори с Миллером, Гроувс тоже заметил двух немецких караульных, перегибающихся через парапет на гребне плотины и тревожно вглядывающихся вниз по ущелью. От вызванного сложившейся ситуацией ощущения полной обнаженности и уязвимости, не мог не отметить про себя морпех, пульс его значительно участился. И если уж у него так застучало в ушах, как же должны чувствовать себя Мэллори и Миллер, повисшие на лестнице буквально в двух шагах от противника? У обоих, насколько знал Гроувс, имелись «люгеры» с глушителями, вот только пистолеты эти сейчас были спрятаны под кителями, поверх которых натянуты водолазные костюмы – по сути, оружие для капитана и капрала оказалось недосягаемым. Уж точно недосягаемым без выполнения сложных акробатических трюков, учитывая их нынешнее положение на лестнице, – причем малейшее неудачное движение, как пить дать, немедленно привлечет внимание двух часовых. Морпех и без того не понимал, как их вообще до сих пор не заметили даже и без всяких движений, поскольку при таком ярком лунном свете ущелье и плотина без труда просматривались как в обычный пасмурный день и двух замерших на обрыве коммандос запросто можно было засечь всего лишь обычным боковым зрением. Представлялось крайне сомнительным, что солдаты действующих частей вермахта обладают боковым зрением ниже среднего. В итоге Гроувс пришел к заключению, что, скорее всего, напряженное внимание часовых обращено вовсе не на зрение, как это казалось со стороны, но на слух: немцы отчаянно пытались определить источник бессвязного автоматного огня дальше по ущелью. И тогда морской пехотинец с максимальной осторожностью достал из-под кителя «люгер» и прицелился. На таком расстоянии, даже с учетом высокой дульной скорости оружия, шансы попасть в одного из часовых он оценивал как весьма и весьма незначительные, однако подобный поступок все же лучше, чем никакой, решил он.

Гроувс был прав в двух отношениях. Двое часовых на плотине, отнюдь не успокоенные бодрыми заверениями генерала Циммермана, действительно всецело сосредоточились на вслушивании в автоматные очереди ниже по течению, которые постепенно становились все более отчетливыми. И не только потому, что перестрелка как будто приближалась – а она и вправду приближалась, – но также и по причине иссякания боеприпасов у партизанских защитников Зеницевского прохода, вследствие чего их стрельба принимала характер все более спорадический. Не ошибался сержант и в том, что ни Мэллори, ни Миллер даже не шелохнулись, чтобы извлечь пистолеты. Первые несколько секунд капитан, как и морпех внизу, полагал, что их малейшее движение немедленно привлечет внимание немцев, однако практически сразу же догадался, что заслушавшиеся часовые пребывают в эдаком трансе и навряд ли отреагируют, даже если у них перед носом помахать рукой. Гроувсу подобная мысль пришла в голову значительно позже. А затем Мэллори понял, что предпринимать ничего и не надо, поскольку со своей высоты видел, что не открывалось сержанту с его позиции у основания плотины, а именно: луну вот-вот должна была накрыть очередная группа облаков.

Буквально через несколько секунд на Неретвинское водохранилище набежала черная тень, и темно-зеленый цвет вод разом обратился в густой индиго. Мрак быстро распространился через гребень плотины и поглотил лестницу и повисших на ней двух коммандос, а затем и все ущелье. Гроувс облегченно вздохнул и опустил «люгер». Мария поднялась и двинулась вниз по течению к навесному мостику, Петар же только завертел головой, как обычно поступают слепые. А наверху Мэллори и Миллер тут же возобновили восхождение.

С вершины одного из поворотов лестницы капитан начал карабкаться по отвесной скале. По удачному стечению обстоятельств поверхность ее вовсе не была совершенно гладкой – на ней имелись кое-какие естественные опоры и зацепки, хотя и небольшие, немногочисленные и неудобно расположенные, что все-таки изрядно осложняло подъем. При обычных условиях Мэллори использовал бы молоток и скальные крюки, закрепленные у него на поясе, и расценивал подобное восхождение как средней сложности. Однако сейчас применение крюков исключалось категорически. Капитан располагался непосредственно напротив верхней кромки плотины, в каких-то десяти метрах от ближайшего немецкого часового, и при таких условиях даже самый рассеянный наблюдатель навряд ли не услышал бы и тихий звон молотка по металлу – а уж в чем в чем, а в рассеянности, насколько только что понял Мэллори, караульных на плотине обвинить было нельзя. Так что ему пришлось довольствоваться использованием лишь собственных врожденных талантов да огромного опыта, накопленного за многие годы занятий альпинизмом. Он продолжал карабкаться вверх, обильно потея под непроницаемым водолазным костюмом, в то время как Миллер, уже оказавшийся метрами двенадцатью ниже, таращился вверх на командира с такой тревогой, что совершенно позабыл о собственной весьма ненадежной позиции на вершине одного из пролетов лестницы, при иных обстоятельствах, несомненно, ввергшей бы его в истеричное состояние.

Андреа в этот момент тоже вглядывался в кое-что на расстоянии метров пятнадцати от себя, однако обнаружить на его смуглом морщинистом лице хоть какие-то признаки тревоги можно было лишь при наличии поистине больного воображения. Как и недавно часовые на гребне плотины, грек скорее вслушивался, нежели всматривался. Со своего местоположения он только и различал что бесформенную груду влажно поблескивающих булыжников, мимо которой мчался пенный поток Неретвы. Никаких признаков жизни там не наблюдалось, однако на деле это всего-навсего означало, что Нойфельд – Андреа, естественно, не мог знать о его ранении, – Дрошный и их подчиненные усвоили горький урок и теперь осторожно пробираются вперед лишь ползком, покидая безопасное укрытие только после определения следующего.

Прошла минута, и до слуха Андреа донеслось неизбежное – едва различимый стук камней друг о друга на расстоянии примерно девяти метров. Он удовлетворенно кивнул самому себе, выдернул шнур из гранаты, подождал пару секунд и бесшумно бросил ее вниз по реке, после чего распластался под прикрытием валуна. Последовал характерный глухой хлопок взрыва, сопровождаемый белой вспышкой, в свете которой можно было заметить два отброшенных тела.

Звук взрыва достиг ушей Мэллори. Он тут же замер, позволив себе лишь медленно повернуть голову вниз на гребень плотины, расстояние до которого уже выросло метров примерно до шести. Те же двое караульных, что ранее так напряженно вслушивались, во второй раз прервали обход, снова уставились в ущелье, затем тревожно переглянулись, неуверенно пожали плечами и возобновили патрулирование. Мэллори, в свою очередь, возобновил подъем.

Восхождение теперь давалось легче. Прежние незначительные зацепки и опоры то и дело дополнялись небольшими трещинами и расколами в скале, в которые удавалось вставить скальный крюк, получая дополнительную опору и добиваясь тем самым гораздо большего результата. Когда Мэллори остановился в следующий раз и посмотрел наверх, он находился уже менее чем в двух метрах от продольной трещины, назначенной промежуточной цели – и, как он и сказал ранее Миллеру, таковая только трещиной и являлась, не более. Капитан вновь двинулся верх, но вдруг замер, задрав голову к небу.

Откуда-то издали донесся тихий гул, поначалу едва различимый на фоне рева потока Неретвы и беспорядочной стрельбы со стороны Зеницевского прохода, однако с каждой секундой он становился все мощнее. Любой, хоть раз слышавший подобный звук в течение войны, уже не мог ошибиться в его классификации: гул этот предвещал налет эскадрилий или даже целого флота тяжелых бомбардировщиков. Мэллори вслушался в быстро приближающийся вой десятков авиадвигателей и улыбнулся про себя.

Той ночью многие улыбнулись про себя, заслышав приближение с запада эскадрилий «ланкастеров». Миллер, по-прежнему громоздящийся на лесенке и нечеловеческим усилием заставляющий себя не смотреть вниз, все же сумел выдавить улыбку, как и Гроувс у основания трапа и Рейнольдс возле мостика. На правом берегу Неретвы улыбнулся и Андреа, прикинув, что быстро надвигающийся рев двигателей послужит превосходным прикрытием для любого нежелательного звука, и извлек из-за пояса очередную гранату. Высоко на плато Ивеничи, возле кухонной палатки, на жгучем морозе довольно улыбнулись друг другу полковник Вис и капитан Вланович и торжественно обменялись рукопожатием. За южными редутами Зеницы-Клети генерал Вукалович и три его старших офицера – полковник Янжий, полковник Лазло и майор Стефан – тут же опустили бинокли, в которые вот уже продолжительное время разглядывали Неретвинский мост и угрожающий лес за ним, и с невероятным облегчением улыбнулись меж собой. И, более всего странно, устроившийся в командной машине как раз в лесу к югу от Неретвинского моста генерал Циммерман тоже улыбнулся – причем, пожалуй, даже шире всех предыдущих.

Мэллори возобновил восхождение, двигаясь теперь еще быстрее. Он добрался до продольной трещины, чуть поднялся над ней, вдавил крюк в подходящее углубление в скале, снял с пояса молоток и стал выжидать. Даже сейчас он находился не более чем в двенадцати метрах над гребнем плотины, а чтобы как следует закрепить этот крюк, ударить по нему нужно было не раз, а с десяток, да к тому же как можно сильнее. Конечно же, нелепо было бы полагать, будто металлические удары останутся незамеченными даже на фоне усиливающегося рева двигателей «ланкастеров», от которого к этому времени уже едва ли не закладывало уши.

Капитан бросил взгляд вниз и увидел, что на него таращится Миллер. Капрал тут же постучал по циферблату часов, насколько только ему это удалось с обеими руками, обвитыми вокруг перекладин лестницы, и подкрепил сигнал поторапливающим жестом. Мэллори в ответ покачал головой и свободной рукой призвал товарища к выдержке, на что тот тоже покачал головой с покорным видом.

«Ланкастеры» в этот момент проходили как раз над ними. Ведущий бомбардировщик промчался по диагонали над плотиной и из-за лежащих по курсу высоких гор на другой стороне ущелья взял чуть выше. Земля содрогнулась, а по темнеющей поверхности Неретвинского водохранилища пробежала хаотичная зыбь еще даже до того, как грохот первого взрыва достиг ушей Мэллори: прямиком в Зеницевский проход обрушилась начальная серия бомб мощностью в полтонны. После этого звуки взрывов сбрасываемых бомб раздавались с такой частотой, что практически слились в сплошной рев – незначительные промежутки между взрывами заполнялись нескончаемым эхом, раскатывающимся по горам и долинам Центральной Боснии.

Капитану можно было не беспокоиться о каких-либо предательских звуках, – пожалуй, он даже собственного голоса не расслышал бы, поскольку большинство бомб ложилось на компактной площади всего лишь в полутора километрах от стены ущелья, где он висел. Над горами к западу отчетливо виднелось устойчивое белое зарево разрывов. Мэллори забил крюк, накинул на него веревку и сбросил ее Миллеру, который немедленно ухватился за нее и начал карабкаться вверх. Капитан подумал про себя, что его товарищ поразительно похож на какого-нибудь раннего христианского мученика. Миллер хоть и не был скалолазом, но, несомненно, как подниматься по веревке, знал прекрасно и в поразительно короткое время оказался рядом с командиром, ногами накрепко вклинившись в продольную щель, а руками судорожно ухватившись за скальный крюк.

– Думаешь, сможешь удержаться на крюке? – Мэллори приходилось едва ли не орать, чтобы его можно было расслышать через неутихающие раскаты падающих бомб.

– Попробуй только оторвать меня от него!

– Не буду, – ухмыльнулся капитан.

Он смотал веревку, по которой поднялся капрал, повесил бухту на плечо и принялся быстро перемещаться вдоль трещины.

– Я протяну ее над плотиной и закреплю на другом крюке. И тогда ты дойдешь до меня. Хорошо?

Миллер глянул в разверзающуюся под ним бездну и содрогнулся.

– Если ты думаешь, что я собираюсь оставаться здесь, ты просто псих!

Мэллори снова улыбнулся и двинулся дальше.

К югу от Неретвинского моста генерал Циммерман в компании адъютанта все еще вслушивался в какофонию авианалета на Зеницевский проход. Наконец он взглянул на часы и объявил:

– Итак. Передовые штурмовые подразделения – на позицию.

Вооруженная до зубов пехота немедленно бросилась по Неретвинскому мосту, сгибаясь едва ли не вдвое, чтобы не высовываться из-за парапета. На северном берегу реки солдаты рассыпались в восточном и западном направлениях и укрывались от партизан за примыкающим к берегу валом. Точнее, они только думали, что остаются незамеченными. В действительности же, в окопчике, самоубийственно расположенном чуть ли не в ста метрах от самого моста, таился партизанский разведчик, оснащенный прибором ночного видения и полевым телефоном, по которому он постоянно докладывал Вукаловичу обстановку.

Циммерман взглянул на небо и велел адъютанту:

– Остановить продвижение. Луна опять очищается. – Он снова посмотрел на часы. – Запуск двигателей танков через двадцать минут.

– Значит, переход через мост остановлен? – уточнил Вукалович.

– Так точно, товарищ генерал, – донесся ответ разведчика с передовой. – Через минуту-другую покажется луна – наверное, поэтому.

– Пожалуй, да, – согласился генерал и мрачно добавил: – И давай сам выбирайся, пока не стало светло, другого шанса у тебя уже не будет.

Андреа также с интересом поглядывал на ночное небо. После серии коротких отступлений он занимал крайне невыгодную оборонительную позицию, практически лишенную какого бы то ни было укрытия. М-да, оказаться в подобной ситуации при ясной луне, размышлял он, весьма вредно для здоровья. Выждав пару мгновений, грек выдернул шнур из очередной гранаты, швырнул ее в направлении скопления смутно различимых валунов метрах в пятнадцати и, даже не дожидаясь взрыва и его результатов, бросился вверх по реке. Бесспорным же результатом его броска явилось немедленное и яростное воздаяние со стороны отряда Дрошного: на только что и столь благоразумно оставленную Андреа позицию обрушился одновременный огонь по меньшей мере с полдесятка автоматов. Одна пуля чиркнула по рукаву его кителя, но это оказался единственный нанесенный ему урон. Грек благополучно достиг другого скопления валунов и занял за ними новую оборонительную позицию. Теперь, когда луна выйдет из-за облаков, неприятная перспектива пересечения открытого участка будет стоять перед противником.

Рейнольдс, к засаде которого возле подвесного мостика теперь присоединилась и Мария, услышал глухой разрыв гранаты и прикинул, что Андреа уже занимает позицию не далее чем в ста метрах ниже по течению на противоположном берегу. И, как и столь многие в этот самый миг, сержант тоже вглядывался через узкий проем меж отвесных стен ущелья в открывающийся северо-западный участок неба.

Рейнольдс намеревался отправиться на выручку греку сразу же по возвращении от Гроувса Марии и Петара, однако теперь приступить к осуществлению плана ему не позволяли три обстоятельства. Во-первых, Гроувсу так и не удалось вернуть Петара. Во-вторых, неуклонно приближающиеся и частые автоматные очереди ниже по ущелью красноречиво свидетельствовали о весьма организованном отступлении Андреа, равно как и о его по-прежнему прекрасной боеспособной форме. И в-третьих, Рейнольдс прикинул, что, даже если отряду Дрошного и удастся покончить с греком, позиция за валуном непосредственно над мостом позволит ему удерживать неприятеля перед переправой неопределенно долгий срок.

Однако вид усеянного звездами неба, обширно распростершегося за удаляющимися с лика луны темными облаками, заставил морпеха позабыть о здравых и хладнокровных соображениях касательно тактической выгоды нынешней позиции. Да и не в характере Рейнольдса было расценивать кого бы то ни было в качестве расходного материала. Кроме того, он полагал, что Дрошный обязательно воспользуется достаточно долгим периодом ясной луны и предпримет решительную атаку, неминуемо покончив с Андреа.

Сержант тронул Марию за плечо:

– Порой даже полковникам Ставросам требуется помощь. Оставайся здесь. Мы скоро. – И с этими словами он развернулся и побежал по раскачивающемуся мостику.

Черт, черт, черт, со злостью думал Мэллори. Ну почему бы тучам не затянуть все небо? Почему бы не пойти дождю? Или снегу? Ну почему для операции была выбрана безлунная ночь? Впрочем, винить в этом некого, понимал капитан: выбора-то, по сути, и не оставалось, для операции только нынешняя ночь и подходила. Но все равно черт бы побрал эту луну.

Мэллори взглянул на север, где ветер сгонял с луны слоистые облака и оставлял за собой огромное пространство ясного ночного неба. Скоро вся плотина и ущелье будут залиты лунным светом, причем довольно надолго. И позицию на этот период можно было бы пожелать чуть получше, не без горькой иронии подумал капитан.

К этому времени он преодолел примерно половину продольной щели. Мэллори взглянул налево и прикинул, что ему остается пройти еще метров девять-двенадцать, и только тогда он окажется за гребнем плотины, непосредственно над водохранилищем. Затем он посмотрел направо и убедился, что Миллер по-прежнему остается на месте, вцепившись обеими руками в крюк словно в дражайшего друга, каковым, впрочем, кусок железа в данную минуту для него и являлся. Взгляд же вниз сообщил капитану, что он находится прямехонько над плотиной, метрах в пятнадцати над ней или в двенадцати над крышей караульного помещения. Затем Мэллори снова взглянул на небо: еще минута, не больше, и луна прояснится. Как там он сказал Рейнольдсу сегодня днем? Да, точно. «Потом времени у нас уже может не быть». Он начал жалеть об этих словах. Мэллори был новозеландцем, но лишь во втором поколении. Так-то все его предки были шотландцами, а ведь всем известно, что шотландца хлебом не корми, дай только потешиться этими языческими пережитками пророчеств и ясновидения. Капитан потешил себя мысленным пожиманием плечами и продолжил продвижение.

Меж тем Гроувс, остававшийся подле основания металлического трапа, уже скорее не различал, но угадывал темную фигуру Мэллори на фоне чернеющего обрыва. Сержанту пришло в голову, что капитан вскорости и вовсе исчезнет из поля его зрения, и тогда в случае необходимости прикрыть огнем своего командира он уже не сможет. Гроувс положил Петару руку на плечо и надавил, давая понять, что слепец должен оставаться на месте. Тот непонимающе поднял на него незрячий взгляд, но затем как будто бы сообразил, что от него требуется, поскольку кивнул и послушно уселся. Морпех сунул «люгер» с глушителем за пазуху и начал карабкаться по лестнице.

Полутора километрами к западу «ланкастеры» все еще утюжили Зеницевский проход. На крошечный участок местности с поразительной точностью одна за другой ложились бомбы, взрывы которых валили деревья, разбрасывали кучи земли и камни и устраивали повсюду небольшие пожары, уже уничтожившие практически все немецкие фанерные танки. Километрах в десяти южнее генерал Циммерман в командной машине по-прежнему с интересом и удовлетворением вслушивался в продолжающуюся бомбардировку на севере.

Он обернулся к адъютанту:

– Уж за что-что, а за усердие-то английские ВВС точно заслужили высший балл. Надеюсь, наших там и близко нет?

– В пределах трех километров от Зеницевского прохода нет ни одного немецкого солдата, герр генерал.

– Прекрасно, прекрасно. – Генерал как будто и позабыл о своих прежних мрачных предчувствиях. – Так, пятнадцать минут. Сейчас покажется луна, так что пехоту пока придержим. Следующие подразделения пойдут с танками.

Рейнольдс, пробирающийся по правому берегу Неретвы на звуки перестрелки, уже по-настоящему близкой, внезапно замер. На его месте, пожалуй, именно так и поступило бы большинство людей, ощутив упершееся в бок шеи дуло. Крайне осторожно, чтобы не спровоцировать чей-то нервный палец на спусковом крючке, морской пехотинец чуть повернул голову и скосил глаза вправо, и тогда с неимоверным облегчением понял, что в данном случае о натянутых нервах можно не беспокоиться.

– У тебя же был приказ, – тихо проговорил Андреа. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Я… Я подумал, вам может понадобиться помощь. – Рейнольдс потер шею. – Впрочем, я мог и ошибаться.

– Идем. Пора двигать за мост. – Андреа для верности швырнул вниз по реке одну за другой пару гранат, и коммандос вдвоем бросились вдоль берега.

Наконец из-за облаков показалась луна. Второй раз за ночь Мэллори замер – носки вклинены в продольную щель, пальцы обхватывают крюк, что он вогнал в скалу полуминутой ранее и на который уже навесил страховочную веревку. Метрах в трех от него Миллер, с помощью веревки успевший благополучно преодолеть первую часть траверса, сходным образом сохранял неподвижность. Оба товарища уставились на гребень плотины внизу.

В поле зрения Мэллори и Миллера находилось шестеро немецких часовых: двое на дальнем, западном конце плотины, двое посередине и еще двое практически под ними. Вдобавок коммандос понятия не имели, сколько еще немцев укрывается в караульном помещении. В одном они не сомневались: нынешняя их позиция предельно уязвима, положение отчаянно.

Гроувс на высоте около трех четвертей лестницы тоже сохранял полнейшую неподвижность. Со своей позиции он ясно различал Мэллори и Миллера, а также двух часовых. На этот раз, понял морпех со всей отчетливостью, избежать обнаружения не удастся, больше им не повезет. Кого же заметят первым – Мэллори с Миллером, Петара или его самого? Поразмыслив, Гроувс пришел к выводу, что он-то и является самой вероятной кандидатурой. Он медленно обвил левую руку вокруг перекладины лестницы, правой достал «люгер» и положил его стволом на левый локоть.

Тем временем двое караульных на восточном конце плотины места себе не находили от смутных опасений. Как и раньше, они перегнулись через парапет и вглядывались вниз по ущелью. «Они просто не могут не увидеть меня, – думал Гроувс, – да они просто обязаны засечь меня, я же, черт побери, маячу прямо у них перед носом». Обнаружение неминуемо, не сомневался он.

И часовые действительно увидели, вот только не Гроувса. Следуя непостижимому чутью, один из них взглянул налево вверх да так и раскрыл рот на поразительное зрелище двух человек в резиновых костюмах, словно моллюски прилипших к голой поверхности скалы. Ему понадобилось несколько бесконечных секунд, прежде чем он хоть как-то пришел в себя и вслепую схватил товарища за плечо. Тот проследил за направлением его взгляда, и у него тоже отвисла челюсть, словно в какой-нибудь комедии. Затем практически одновременно оба стряхнули с себя оцепенение и вскинули оружие – «шмайссер» и пистолет – на беспомощно повисших на скале коммандос.

Гроувс упер «люгер» в левую руку и перекладину лестницы, неторопливо выдохнул вдоль ствола и нажал на спусковой крючок. Часовой с автоматом выронил оружие, покачнулся и начал заваливаться на парапет. Его потрясенному и ничего не понимающему товарищу понадобилось секунды три, чтобы в конце концов попытаться ухватить подстреленного, однако было слишком поздно – он даже не успел его коснуться. Словно бы в нелепой замедленной съемке, мертвец грузно опрокинулся за парапет и головой вниз полетел в ущелье.

Караульный с пистолетом опасно высунулся наружу и с ужасом проследил за падением товарища. Пока он явно не понимал, что же произошло, поскольку не слышал звука выстрела. Однако отколотый кусок бетона в нескольких сантиметрах от его локтя и со свистом умчавшаяся в ночное небо срикошетившая пуля разом ему все объяснили. Часовой поднял взгляд, и глаза его округлились от очередного потрясения, вот только на этот раз таковое отнюдь не замедлило его реакцию. Скорее машинально, нежели действительно намереваясь сразить цель, он пальнул два раза из пистолета и тут же удовлетворенно оскалился: Гроувс вскрикнул и правой рукой ухватился за раздробленное левое плечо, удерживая тем не менее указательным пальцем пистолет за спусковую скобу.

Лицо морского пехотинца исказилось от смертельной муки, глаза заволокло пеленой боли, однако заслужил он звание сержанта коммандос отнюдь не за красивые глаза и пока еще сдаваться не собирался. Гроувс снова поднял «люгер». Он смутно осознавал, что зрение ему практически отказывает, и как в тумане отметил, хотя и не был уверен в действительности происходящего, что часовой перегнулся через парапет и для верности прицелился с обеих рук. Сержант дважды нажал на спусковой крючок и затем закрыл глаза, внезапно перестав ощущать боль и почувствовав себя очень сонным.

Часовой завалился вперед и в отчаянии ухватился за комингс парапета, однако, чтобы затянуть себя назад, для равновесия ему пришлось вскинуть ноги, и тут оказалось, что беспомощно скользнувшие через край парапета конечности ему больше неподвластны. Тело последовало за ногами словно бы по собственной воле – и неудивительно, потому как у человека, чьи легкие только что прошили две пистолетные пули, сил остается едва на пару секунд. Лишь мгновение его руки безнадежно хватались за край парапета, а затем пальцы разжались.

Гроувс, по-видимому, и вовсе потерял сознание. Голова его безвольно упала на грудь, а весь левый бок его формы вместе с рукавом насквозь пропитался кровью из жуткой раны на плече. Если бы правая рука сержанта не была втиснута между перекладиной лестницы и скалой, он наверняка бы рухнул в пропасть. Медленно пальцы его правой руки разжались, и пистолет полетел вниз.

Все это время послушно сидевший у основания трапа Петар вздрогнул, когда буквально в четверти метра от него о гальку ударился «люгер». Слепец инстинктивно вскинул голову, затем поднялся на ноги, убедился, что драгоценная гитара надежно закреплена на спине, нашарил лестницу и начал карабкаться вверх.

Мэллори и Миллер не без изумления наблюдали сверху, как слепой певец поднимается к раненому Гроувсу, бессознательное состояние которого уже не вызывало сомнений. Через пару мгновений, словно бы повинуясь некоему телепатическому сигналу, капитан взглянул на капрала, который тут же посмотрел на него в ответ. Лицо Миллера как-то разом осунулось, он быстро отцепил одну руку от веревки и едва ли не в отчаянии указал на раненого сержанта. Мэллори молча покачал головой.

– Расходный материал, да? – прохрипел капрал.

– Расходный.

Коммандос снова посмотрели вниз. Петар находился уже почти в трех метрах от Гроувса, глаза которого – хотя Мэллори и Миллер видеть этого не могли – были закрыты, а правая рука начала выскальзывать из зазора между перекладиной и скалой. Она выезжала все быстрее, пока не высвободился локоть, и тогда рука полностью опала, и медленно, очень медленно тело сержанта начало заваливаться в сторону пропасти. Однако Петар все же успел вовремя: стоя ступенькой ниже Гроувса, он обхватил морпеха рукой и прижал его к лестнице. Некоторое время слепец мог удерживать раненого, однако большего для него он сделать уже не мог.

И тут луна скрылась за облаком.

Миллер преодолел отделявшие его от Мэллори три метра, посмотрел на командира в упор и произнес:

– Они оба погибнут, ты ведь понимаешь это?

– Понимаю. – Голос Мэллори звучал даже еще более устало, нежели он сам выглядел. – Идем. Всего метров девять, и мы на месте.

Оставив Миллера у крюка, капитан двинулся дальше по щели. Теперь он перемещался очень быстро, проделывая трюки, на которые не решился бы ни один скалолаз в здравом уме. Но выбора у него не было – время иссякало. Через минуту Мэллори решил, что забрался достаточно далеко, загнал новый крюк и надежно привязал к нему веревку.

Он подал Миллеру сигнал двигаться к нему и, пока тот проделывал заключительный этап траверса, снял с себя еще одну веревку, длиной около двадцати метров и заузленную через каждые сорок сантиметров. Капитан закрепил ее на скальном крюке, к которому была привязана страховочная веревка Миллера, и бросил другим концом вниз. Как раз подоспел капрал. Мэллори тронул его за плечо и указал вниз.

Прямо под ними темнела гладь Неретвинского водохранилища.

Глава 12

Суббота, 01:35–02:00

Андреа и Рейнольдс притаились среди валунов возле западного конца древнего подвесного мостика. Грек оглянулся: взгляд его скользнул по переправе, затем на крутой овраг за ней и наконец остановился на огромном валуне, столь непрочно обосновавшемся на месте схождения крутого склона и вертикальной скалы. Он потер щетинистый подбородок, задумчиво кивнул и обернулся к Рейнольдсу.

– Переходишь мост первым. Я тебя прикрываю. Когда окажешься на той стороне, прикрываешь меня. Не останавливайся и не оглядывайся. Пошел.

Пригнувшись, Рейнольдс бросился к переправе, и звук собственных шагов по трухлявым доскам показался ему неестественно громким. Ладони его легко скользили по веревкам, призванным изображать перила, пока он мчался над рекой, в точности выполняя указания Андреа и не рискуя оглядываться даже на мгновение. Сержанта все не покидало зудящее ощущение меж лопаток, однако, к его некоторому удивлению, ему удалось достигнуть противоположного берега без единого выстрела вслед. Там Рейнольдс бросился под укрытие лежащего чуть неподалеку валуна и на мгновение даже перепугался, обнаружив за ним и прячущуюся Марию. Он быстро развернулся и сорвал с плеча «шмайссер».

На только что оставленном им берегу признаков Андреа, однако, совершенно не наблюдалось. От внезапной мысли, что грек с помощью подобной уловки попросту избавился от него, Рейнольдса на мгновение охватил гнев, но он тут же улыбнулся собственной глупости, когда чуть ниже по реке раздались два глухих взрыва. У Андреа, вспомнил морпех, оставалось еще две гранаты, а он отнюдь не принадлежал к тому разряду людей, что позволили бы пылиться столь полезным вещам. Кроме того, догадался Рейнольдс, взрывы предоставят греку пару драгоценных секунд для перебежки. Так и случилось: практически сразу же на противоположном берегу возникла фигура Андреа, и, как и сержанту, ему удалось пересечь мостик без малейших помех. Рейнольдс тихонько окликнул Андреа, и тот присоединился к паре за валуном.

– Что дальше? – спросил морпех.

– Сперва самое главное.

Андреа извлек из одного водонепроницаемого пакета сигару, а из другого спички, затем, прикрывая пламя спички своими огромными ладонями, прикурил и с неимоверным довольством выпустил облако дыма. Сигару он держал, как заметил Рейнольдс, тоже прикрывая огонек ладонью.

– Что дальше? Я скажу тебе, что дальше. Компашка на том берегу собирается присоединиться к нам, и весьма скоро. Они идут на сумасшедший риск, стараясь достать меня, за что и расплачиваются. И такие отчаянные типы тянуть не будут. Ты и Мария отходите метров на пятьдесят-шестьдесят в сторону плотины, залегаете в укрытии и держите под прицелом противоположный конец моста.

– Вы остаетесь здесь? – уточнил Рейнольдс.

Андреа выпустил очередное облако ядовитого дыма.

– Пока да.

– Тогда я тоже остаюсь.

– Если хочешь, чтобы тебя подстрелили, я не против, – неожиданно мягко отозвался грек. – Но вот наша юная леди вряд ли будет выглядеть такой же красивой, когда ей снесут головку.

У Рейнольдса даже дыхание перехватило от таких бессердечных слов, и он тут же вышел из себя:

– Какого черта вы несете?

– А такого. – Мягкости в голосе Андреа как не бывало. – Этот валун прекрасно прикрывает со стороны моста. Но Дрошный со своими парнями возьмет и пройдет еще метров тридцать-сорок по своему берегу – и чего тогда будет стоить твое укрытие?

– Об этом я не подумал, – признал сержант.

– Смотри, настанет однажды день, когда ты повторишь эти слова слишком часто, – мрачно изрек Андреа, – и тогда будет слишком поздно додумывать.

Через минуту все трое уже занимали оговоренные позиции. Рейнольдс устроился за огромным валуном, предоставившим безупречное прикрытие со стороны западного конца моста и всего противоположного берега, вплоть до места, где тот сходил на нет под стеной ущелья. Однако со стороны плотины сержант был полностью открыт. Он бросил взгляд влево, где чуть далее за скалой лежала Мария. Она улыбнулась ему, и Рейнольдс подумал, что девушки храбрее ему ни разу не встречалось – у него самого-то руки на «шмайссере» слегка дрожали. Морпех чуть сместился и бросил взгляд вниз по реке, однако на западном конце мостика никаких признаков жизни не наблюдалось. Зато таковые были заметны за огромным валуном выше по оврагу, где Андреа, совершенно неразличимый с противоположного берега, усердно расковыривал землю и камни у основания валуна.

Видимость же, как и всегда, оказалась обманчивой. Вопреки выводу Рейнольдса об отсутствии признаков жизни на западном конце моста, жизнь там все-таки наличествовала, и довольно обильная, хотя вот действие, да, действие отсутствовало напрочь. За массивными скальными глыбами метрах в шести от переправы тщательно скрывались Дрошный, сержант-четник и, пожалуй, с десяток немецких солдат и рядовых четников.

Дрошный осмотрел в бинокль местность возле восточного конца подвесного мостика и затем повел прибором влево, за скалу, где прятались Рейнольдс и Мария, пока не наткнулся на массив плотины. Потом он стал поднимать бинокль, отслеживая неясно различимые зигзаги металлической лестницы, внезапно замер, чуть подкрутил резкость и снова вгляделся. Сомнений быть не могло: на высоте примерно трех четвертей трапа за конструкцию цеплялись два человека.

– Черт подери! – Дрошный опустил бинокль, и на его исхудалом морщинистом лице отразился едва ли не благоговейный ужас. – Знаешь, что они затеяли? – обратился он к своему сержанту.

– Плотина! – Мысль эта не приходила сержанту в голову до тех пор, пока реакция командира не внушила ему незамедлительный и равным образом неумолимый вывод. – Они хотят взорвать плотину!

При этом ни один из них даже не задумался, каким именно образом Мэллори собирается осуществить данную диверсию. Как и многие прочие до них, Дрошный и сержант уже начали различать в английском капитане и его modus operandi[24] некое исключительное свойство неизбежности, обращающее призрачную возможность в весьма высокую вероятность.

– Генерал Циммерман! – Скрипучий голос Дрошного и вовсе охрип. – Его необходимо предупредить! Если они взорвут плотину, пока его танки и пехота переходят по мосту…

– Предупредить? Предупредить? Да как же, черт побери, нам его предупредить?

– На плотине есть радиопередатчик.

Сержант вытаращил на командира глаза:

– С тем же успехом он мог бы находиться и на луне. Они наверняка прикрыли тылы, просто обязаны были. На этом мостике многие из нас полягут, капитан.

– Ты так думаешь? – Дрошный мрачно взглянул на плотину. – А что, по-твоему, произойдет со всеми нами здесь внизу, если им удастся ее взорвать?

Медленно, беззвучно и практически незаметно Мэллори и Миллер поплыли по темной воде на север, удаляясь от Неретвинской плотины. Вдруг двигавшийся чуть впереди капрал негромко чертыхнулся и остановился.

– В чем дело? – спросил Мэллори.

– В этом. – Миллер с усилием приподнял над водой нечто смахивающее на массивный проволочный трос. – Об этой мелочи нас не предупреждали.

– Не предупреждали, – согласился капитан и пошарил под водой. – А под ним стальная сеть.

– Противоторпедная?

– Именно.

– Но зачем? – Миллер махнул на север, где на расстоянии менее двухсот метров водохранилище между нависающими обрывами изгибалось едва ли не под прямым углом. – Торпедоносец или бомбардировщик зайти отсюда на плотину все равно не сможет.

– Надо было объяснить это немцам. Но они предпочитают не рисковать… А у нас теперь серьезная проблема. – Мэллори взглянул на часы. – Нам лучше поспешить. Мы опаздываем.

Коммандос перебрались через трос и снова поплыли, на этот раз быстрее. Через несколько минут, когда громада плотины скрылась за изгибом водохранилища, Мэллори тронул Миллера за плечо. Оба остановились и оглянулись назад на юг. Примерно в трех километрах от них ночное небо внезапно расцвело сверкающим и разноцветным великолепием: на Неретву медленно опускались десятки парашютных осветительных бомб – красные, зеленые, белые и оранжевые.

– И вправду очень мило, – признал капрал. – И чем этот фейерверк поможет?

– Он поможет нам в двух отношениях. Прежде всего, у каждого, кто на него посмотрит – а на него каждый и посмотрит, не сомневайся, – уйдет минут десять на восстановление ночного зрения, в результате чего любые посторонние события в этой части водохранилища заметят с меньшей долей вероятности. Ну и если все будут таращиться на световое представление, сюда они не взглянут.

– Логично, – согласился Миллер. – Наш кэптен Йенсен почти ничего не упускает, верно?

– Да уж, как говорится, шарики у него на месте. – Мэллори снова развернулся, на этот раз в восточном направлении, задрал голову и прислушался. – Надо отдать им должное – точно в яблочко, точно по расписанию. Он приближается.

На высоте всего лишь ста пятидесяти метров над водой с востока появился «ланкастер» со сброшенными оборотами двигателей едва ли не до критической скорости. Метрах в двухстах от коммандос за самолетом внезапно раскрылись черные шелковые парашюты, и почти одновременно с этим двигатели взревели на максимуме оборотов. Огромный бомбардировщик во избежание столкновения с горой на противоположной стороне водохранилища заложил крутой вираж и стал резко набирать высоту.

Миллер уставился на медленно спускающиеся черные парашюты, затем оглянулся на осветительные бомбы на юге.

– М-да, сегодня ночью в небесах прямо не протолкнуться, – изрек он.

Оба коммандос поплыли к приводняющимся парашютам.

Петар начинал терять силы. Вот уже долгие минуты, стиснув зубы, он прижимал тяжелое безвольное тело Гроувса к металлической лестнице. Руки у него ныли и дрожали от напряжения, по перекошенному от усилий и боли лицу ручьями лился пот. Долго ему было не продержаться – в этом не оставалось никаких сомнений.

В зареве осветительных бомб Рейнольдс, по-прежнему укрывавшийся с Марией за скалой, увидел отчаянную ситуацию, в которой оказались Петар и Гроувс. Он посмотрел на девушку и по муке на ее лице понял, что и она разглядела разыгрывающуюся на лестнице драму.

– Оставайся здесь, – хрипло произнес морпех. – Я должен помочь им.

– Нет! – Мария схватила его за руку, явно сдерживаясь изо всех сил, – у нее был взгляд загнанного животного, как в тот раз, когда он увидел ее впервые. – Пожалуйста, сержант, нет. Ты должен оставаться здесь.

– Но твой брат… – в отчаянии проговорил Рейнольдс.

– Есть вещи гораздо важнее…

– Не для тебя. – Сержант попытался встать, однако девушка вцепилась в него с поразительной силой, так что высвободиться он смог бы, лишь причинив ей боль. – Да ладно тебе, красавица, пусти, – сказал Рейнольдс как можно мягче.

– Нет! Если Дрошный со своими людьми перейдет… – Мария вдруг осеклась, поскольку погасла последняя осветительная бомба и от разительной перемены в освещении казалось, будто все ущелье погрузилось в кромешную тьму. Девушка спокойно закончила: – Теперь-то тебе придется остаться.

– Теперь мне придется остаться.

Рейнольдс высунулся из-за валуна и принялся обозревать местность в бинокль ночного видения. На подвесном мосту и противоположном берегу, насколько он мог различить, какие-либо признаки жизни по-прежнему не проявлялись. Потом он поднял бинокль вверх по оврагу и за огромным валуном не без труда разобрал фигуру Андреа, уже закончившего раскопки и теперь мирно отдыхавшего. Но что-то не давало сержанту покоя, и он вновь принялся осматривать мост. Вдруг Рейнольдс замер, затем тщательно протер окуляры, нещадно потер глаза и снова поднял бинокль.

Его ночное зрение, нарушенное осветительными бомбами, теперь почти полностью восстановилось, так что увиденное им, несомненно, вовсе не являлось игрой воображения: по деревянному настилу моста по-пластунски ползли, очень медленно, семь-восемь человек во главе с Дрошным.

Рейнольдс снова опустил бинокль, выпрямился во весь рост, выдернул шнур из гранаты и изо всех сил швырнул ее в сторону моста. Результатом броска явились лишь глухой отзвук взрыва да несколько разлетевшихся кусков сланца, не причинивших никому вреда. Значения это, однако, не имело. Достичь моста граната и не должна была, поскольку служила сигналом для Андреа, и тот не стал терять времени даром.

Он навалился спиной на стенку обрыва, уперся ногами в валун и толкнул его. Глыба сместилась на несколько миллиметров. Андреа тут же расслабился, дал валуну откатиться назад и снова толкнул, и на этот раз продвижение гигантского камня оказалось гораздо заметнее. Грек снова расслабился и толкнул в третий раз.

Дрошный и солдаты на мосту об истинном назначении взрыва гранаты могли только догадываться и потому неподвижно замерли. Лишь глаза их с отчаянием метались из стороны в сторону, стараясь определить источник едва ли не осязаемо нависшей в воздухе опасности.

Валун же тем временем раскачивался все ощутимей. С каждым новым толчком Андреа глыба смещалась на пару сантиметров дальше вперед – и настолько же назад. Грек опускался по скалистой стенке все ниже и ниже, пока не растянулся на земле почти в полный рост. Он уже начинал задыхаться, пот градом катил с его лба. Вот валун снова двинулся назад, словно бы намереваясь раздавить потревожившего его человека. Андреа сделал глубокий вздох и судорожно распрямил ноги и спину в последнем колоссальном толчке. Глыба неустойчиво пошатнулась, достигла точки невозвращения и ринулась вниз.

Дрошный почти наверняка ничего не услышал, а в такой кромешной тьме навряд ли что и увидел, так что лишь некое интуитивное осознание надвигающейся гибели да внезапная убежденность в источнике опасности и могли заставить его поднять взгляд. Огромная глыба, когда ее разглядели округлившиеся от ужаса глаза командира четников, еще только неспешно катилась, но практически через мгновение она уже стремительно неслась вниз по склону прямо на отряд на мосту, подпрыгивая с каждым разом все выше и попутно вызывая небольшие оползни. Дрошный предостерегающе заорал и вместе со всеми лихорадочно вскочил на ноги, хотя подобная инстинктивная реакция только и являлась что бессмысленным и символическим жестом перед лицом смерти, поскольку для большинства атакующих было слишком поздно куда-либо бежать.

В последнем невероятном скачке громыхающая каменная громада врезалась точно в середину моста, разбив в щепу трухлявые доски и разорвав переправу надвое. Два человека, оказавшиеся непосредственно на пути валуна, мгновенно погибли, пятерых остальных отбросило в стремительный поток, который унес их, пожалуй, к равным образом мгновенной смерти. Две разбитые секции моста, удерживающиеся на подвесных канатах по обеим сторонам реки, обвисли вниз и в бурлящей воде неистово бились расколотыми деревяшками о камни.

К наполовину затопленным трем черным цилиндрам, теперь плашмя покачивающимся в таких же темных водах, крепился по меньшей мере с десяток парашютов. Мэллори и Миллер срезали их ножами и сцепили один за другим приводнившиеся предметы с помощью проволочных строп, специально для этой цели прилаженных к их торцам. Мэллори осмотрел ведущий цилиндр и осторожно щелкнул рычажком на его передней части. Тут же из заднего торца с приглушенным гулом начал вырываться сжатый воздух, и цилиндр ринулся вперед, увлекая за собой и остальные. Мэллори поспешно вернул рычажок в исходное положение и кивнул на два прицепа.

– Вот эти рычажки на них, справа, управляют клапанами затопления. Поверни на этом цилиндре, чтоб он полностью скрылся под водой, но не больше. А я займусь другим.

Миллер осторожно включил клапан и указал на первый цилиндр:

– А это зачем?

– Уж не собираешься ли ты волочь полторы тонны аматола до самой стены? Какой-то реактивный двигатель. По мне, так смахивает на отпиленную часть полуметрового торпедного аппарата. Сжатый воздух под давлением что-нибудь вроде триста пятьдесят килограммов на квадратный сантиметр проходит через замедляющий редуктор. Должен действовать без проблем.

– И до конца, чтобы Миллеру не пришлось за него отдуваться. – Капрал закрыл клапан. – Так хорошо?

– Хорошо. – Теперь все три цилиндра едва виднелись над водой. Мэллори вновь щелкнул рычажком подачи сжатого воздуха на ведущем. Из его заднего торца под аккомпанемент эдакого гортанного звука тут же вырвался поток пузырей, и вся цепочка двинулась в сторону изогнутой горловины ущелья. Коммандос держались за цилиндр-двигатель, в необходимых местах корректируя его курс.

Во время удара валуна о подвесной мост погибли семь человек. Двое, однако, уцелели.

Дрошный и его сержант отчаянно цеплялись за жалкий остаток моста, в прямом смысле слова избиваемые неистовым потоком воды. Поначалу они только и могли, что просто держаться, однако после изнурительной борьбы им в конце концов удалось подняться над рекой и повиснуть, обхватив руками и ногами уцелевшие части уничтоженного моста. Дрошный подал сигнал кому-то невидимому на другой стороне реки и указал вверх, откуда прилетела каменная глыба.

Притаившиеся меж валунов на противоположном берегу трое четников – счастливчики, не успевшие вступить на мост до его уничтожения, – сигнал командира увидели и поняли. Метрах в двадцати над вцепившимся мертвой хваткой в ошметки моста Дрошным – при этом высокий берег полностью укрывал его от взоров с восточной стороны реки – оставшийся без укрытия Андреа начал осторожно спускаться по склону. Один из четников на другом берегу тут же прицелился и открыл огонь.

К счастью для Андреа, стрельба вверх по склону в потемках – дело непростое и в гораздо лучших условиях. Пули ударились в каменную стену в каких-то сантиметрах от плеча грека, практически чудом не задело его и рикошетом. Тем не менее он не сомневался, что со следующей очередью в прицел будет внесена поправка, и поспешно метнулся влево, однако при этом утратил равновесие и хоть какую-то опору под ногами, поскользнулся и беспомощно полетел вниз по усеянному булыжниками склону. Пули так и свистели вокруг него. Трое четников на правом берегу уверились, будто, кроме Андреа, противников у них уже не осталось, и потому безбоязненно встали во весь рост на краю реки и открыли по нему массированный огонь.

И снова к счастью для Андреа, стрельба продолжалась лишь несколько секунд, поскольку из своего укрытия к нему на выручку бросились Рейнольдс и Мария. Они открыли ответный огонь по четникам, которые перед лицом новой и неожиданной угрозы тут же позабыли об Андреа. Грек тем временем, увлекаемый вызванным им же небольшим обвалом, отчаянно, но безнадежно пытался остановить свое падение, и в конце концов его со страшной силой швырнуло о берег. Он ударился головой о камень и мгновенно потерял сознание, опасно свесившись головой и плечами над неистовым потоком.

Рейнольдс распластался на сланце и, безрассудно пренебрегая ударяющимися по сторонам и свистящими над головой пулями, тщательно прицелился. Затем дал долгую очередь – очень долгую, пока обойма «шмайссера» полностью не опустела. Все три четника рухнули как подкошенные. С ними было покончено.

Морской пехотинец поднялся на ноги, с рассеянным удивлением отметив, что руки у него все так же дрожат. Он взглянул на Андреа, бессознательно свесившегося с крутого берега, сделал пару шагов в его сторону, но вдруг, заслышав позади тихий стон, остановился и обернулся. И тут же пустился бегом.

Мария полусидела на каменистом берегу, обеими руками держась за правую ногу чуть повыше колена, и между пальцами у нее обильно текла кровь. Ее лицо, обычно и без того бледное, теперь и вовсе приобрело пепельный оттенок и было искажено от шока и боли. Рейнольдс в сердцах выругался, хотя и беззвучно, достал нож и принялся разрезать штаны над раной девушки. Потом осторожно отогнул ткань и успокаивающе ей улыбнулся. Закусив нижнюю губу, Мария не отрываясь смотрела на него полными слез глазами.

Вид рана имела довольно жуткий, однако морпех сразу же понял, что кость не задета и непосредственной угрозы жизни Марии нет. Он достал аптечку и снова улыбнулся девушке, а в следующий миг и думать забыл об оказании помощи. Мука на лице раненой внезапно сменилась ужасом, и она уже не смотрела на Рейнольдса.

Сержант стремительно обернулся. Дрошному наконец-то удалось выбраться на берег, и он уже поднялся на ноги и теперь направлялся прямиком к распростертому телу Андреа, явно намереваясь столкнуть его в бушующий поток.

Рейнольдс вскинул «шмайссер» и нажал на спусковой крючок, однако в ответ раздался лишь обескураживающий щелчок. Морпех совершенно позабыл, что обойма закончилась. Он дико оглянулся по сторонам в поисках оружия Марии, но того и след простыл. А ждать больше было нельзя – Дрошному оставался буквально шаг до лежащего грека. И тогда Рейнольдс выхватил нож и бросился вдоль берега. Четник заметил его приближение – как и то, что противник вооружен одним лишь ножом. Он вытащил из-за пояса один из своих зловеще изогнутых ножей и стал ждать.

Рейнольдс приблизился к Дрошному, и оба принялись осторожно кружить. Морпех в жизни не умел по-настоящему обращаться с холодным оружием и потому иллюзий на свой счет не строил: разве не говорил Нойфельд, что лучше Дрошного на Балканах ножом никто не владеет? Уж гауптман-то наверняка знал, о чем говорил, подумалось Рейнольдсу, и во рту у него пересохло.

Метрах в тридцати позади ослабевшая от боли Мария, подволакивая покалеченную ногу, поползла к месту, где, как ей казалось, она в момент ранения выронила автомат. Для нее миновала целая вечность – хотя на деле прошло не более десяти секунд, – прежде чем ей удалось отыскать «шмайссер» среди камней. Голова у нее шла кругом, а к горлу подступала тошнота, но девушка все-таки заставила себя сесть и поднять к плечу автомат. А затем она опустила оружие.

В своем нынешнем состоянии, смутно сообразила Мария, вместе с Дрошным она почти наверняка подстрелит и Рейнольдса, а то и вовсе убьет морпеха и не попадет в четника. Потому что оба мужчины уже сцепились грудь к груди, левой рукой удерживая сжимающую нож правую кисть противника.

В темных глазах девушки, совсем недавно выражавших боль и страх, теперь застыло одно-единственное чувство – отчаяние. Как и Рейнольдсу, Марии была известна репутация Дрошного. Вот только, в отличие от сержанта, она видела воочию, как четник убивает этим самым ножом. Девушка прекрасно знала, что Дрошный с ножом в руках – сочетание в прямом смысле слова убийственное. Волк и ягненок, с тоской думала она, волк и ягненок. «Когда он убьет Рейнольдса, – мысли у нее уже путались, сознание затуманилось, – когда он убьет Рейнольдса, тогда я убью его», – решила Мария. Но сначала морпеху предстоит умереть, поскольку помощи ему ждать неоткуда. И вдруг отчаяние в ее темных глазах сменилось почти неправдоподобной надеждой. Никогда не стоит прекращать надеяться, с безотчетной уверенностью подумалось девушке, если на твоей стороне Андреа.

Не то чтобы Андреа к этому времени встал на чью-либо сторону. Пока ему удалось встать только на четвереньки, и он непонимающе таращился на пенящийся поток внизу да тряс своей львиной головой, пытаясь хоть как-то прояснить мысли. Однако затем, все так же мотая головой, грек с усилием поднялся на ноги, и тогда голова его вновь обрела более-менее стабильное положение. Несмотря на изводящую боль, Мария улыбнулась.

Медленно, но неумолимо здоровяк-четник отворачивал от себя нож Рейнольдса и в то же время приближал острие собственного к горлу морпеха. На взмокшем от пота лице Рейнольдса безошибочно читалось отчаяние и полное осознание неминуемого поражения и гибели. И затем Дрошный вывернул ему руку, едва не сломав ее, так что сержант, завопив от боли, был вынужден разжать пальцы и выпустить нож. Одновременно с этим четник нанес ему яростный удар коленом и тут же вырвал из захвата левую руку, после чего с силой оттолкнул Рейнольдса. Тот немедленно рухнул спиной на камни и теперь лежал, корчась и задыхаясь от боли.

Дрошный ухмыльнулся, как, наверное, ощерился бы довольный волк. И хотя четник, несомненно, знал, что ни в коем случае не имеет права терять время, он все же не смог отказать себе в удовольствии провести казнь в неспешной манере, смакуя каждый ее миг, растягивая ту беспредельную радость, что он неизменно ощущал в подобные моменты. Словно бы с неохотой Дрошный развернул нож в руке и медленно занес его. Рот его растянулся в улыбке чуть ли не до ушей, однако в тот же миг улыбку эту как рукой сняло: четник почувствовал, как кто-то вытащил у него из-за пояса нож. Он резко обернулся и увидел перед собой застывшее, будто маска, лицо Андреа.

Дрошный снова улыбнулся.

– Боги смилостивились надо мной, – проговорил он тихо и едва ли не с благоговением, едва ли не с какой-то извращенной нежностью. – Я только и мечтал об этом. Тебе такая смерть пойдет больше. И она научит тебя, друг мой…

Дрошный, надеясь застать Андреа врасплох, оборвал себя на полуслове и с кошачьей стремительностью сделал выпад ножом. Ухмылка снова исчезла с его лица, когда он чуть ли не с комическим недоумением уставился на свое правое запястье, зажатое, словно в тисках, в левой руке грека.

В мгновение ока воссоздалась живая картина схватки несколькими минутами ранее: правые запястья с ножами снова оказались стиснуты левыми руками противников. Со стороны оба мужчины казались совершенно неподвижными. На лице Андреа не отражалось никаких эмоций, в то время как Дрошный скалился, однако теперь отнюдь не в улыбке. То был звериный оскал, исполненный ненависти, ярости и озадаченного гнева, ибо на этот раз четник, к собственному очевидному ужасу и недоумению, не мог оказать никакого воздействия на противника. Воздействие, наоборот, оказывалось на него.

На какое-то время Марию отпустила боль в ноге, и теперь она вместе с медленно приходящим в себя Рейнольдсом зачарованно наблюдала, как Андреа левой рукой словно в замедленной съемке постепенно выворачивает Дрошному правое запястье, отводя от себя клинок и вынуждая четника поначалу практически незаметно разжимать пальцы. Дрошный с потемневшим лицом и вздувшимися на лбу и шее венами собрал все оставшиеся силы в правой руке, однако Андреа верно уловил, что противник полностью сосредоточен на попытке высвободиться из его сокрушительной хватки, и внезапно вырвал свою правую руку с ножом, стремительно отвел ее в сторону и нанес мощнейший удар снизу вверх. Нож вошел под грудину четника по самую рукоятку. Секунду-другую он еще неподвижно стоял, оскалившись так, что в бездумной улыбке обнажились даже десны – словно из-под кожи черепом проглядывала сама смерть. Затем грек отступил в сторону, так и оставив нож в груди Дрошного, и тот грузно повалился через край промоины. Сержант-четник, на протяжении всего этого времени так и висевший на разбитых останках моста, с ужасом и недоверием взирал, как его командир с отчетливо различимой рукояткой в груди падает головой вниз в несущийся поток и мгновенно исчезает из виду.

Рейнольдс, по-прежнему корчась от боли, нетвердо поднялся на ноги и улыбнулся Андреа:

– Пожалуй, все это время я в тебе ошибался. Спасибо, полковник Ставрос.

– Всего лишь возвращаю должок, дружище, – пожал плечами грек. – Пожалуй, я в тебе тоже ошибался. – Он взглянул на часы. – Два часа! Уже два часа! Где остальные?

– Черт, я совсем забыл! Мария ранена! Гроувс и Петар на лестнице. Не совсем уверен, но, кажется, Гроувс совсем плох.

– Им наверняка нужна помощь. Живо к ним, а я займусь девушкой!

Генерал Циммерман стоял в командной машине на южном конце Неретвинского моста и наблюдал, как секундная стрелка часов неумолимо подбегает к верхней отметке.

– Два часа, – провозгласил он едва ли не буднично и разрезал воздух правой рукой. Немедленно раздался пронзительный свисток, и тут же взревели двигатели танков и затопали ноги в тяжелых сапогах. Передовые части первой бронетанковой дивизии Циммермана двинулись через мост.

Глава 13

Суббота, 02:00–02:15

– Маурер! Шмидт! Маурер и Шмидт! – Гауптман, дежурный начальник караула Неретвинской плотины, выбежал из помещения, дико огляделся по сторонам и схватил сержанта за плечо. – Черт побери, где Маурер и Шмидт? Кто-нибудь их видел? Как никто? Живо включай прожектор!

Петар по-прежнему прижимал бессознательного Гроувса к лестнице, и он расслышал крики, однако смысла не разобрал. Теперь слепец обхватывал морпеха обеими руками, практически под невозможным углом втиснув собственные предплечья между опорами и поверхностью скалы. В таком положении он мог бы удерживать сержанта бесконечно долго – точнее говоря, до тех пор, пока не сломал бы себе запястья или предплечья. Однако его посеревшее и искаженное лицо, заливаемое ручьями пота, молчаливо свидетельствовало об испытываемых им ужасных муках.

Мэллори и Миллер тоже расслышали выкрикиваемые на плотине приказы и, как и Петар, причины переполоха не поняли. «Добром это для нас не кончится», – мелькнула, впрочем, у Мэллори мысль, однако он тут же отогнал ее, поскольку его внимания срочно требовали дела гораздо важнее. Они добрались до противоторпедной сети, и капитан уже приподнял над водой несущий трос и занес над ним нож, как вдруг Миллер с воплем перехватил его руку.

– Кит, нет! – Подобная эмоциональность Миллера даже несколько огорошила капитана. – Черт, где были мои мозги? Это же не трос!

– Как не трос?

– Это изолированный силовой кабель! Посмотри внимательнее!

Мэллори последовал его совету и согласился:

– А ведь точно!

– Готов поспорить, как минимум две тысячи вольт. – Миллер все еще не мог успокоиться. – Черт, силовой кабель! Да мы бы поджарились заживо! Еще и сигнал тревоги сработал бы!

– Похоже, чрезмерности немцам по вкусу, – отозвался Мэллори.

Чистой воды над кабелем было от силы с четверть метра, и коммандос пришлось изрядно повозиться, чтобы приподнять и протащить над преградой цилиндр с двигателем на сжатом воздухе. Едва лишь они подняли над кабелем переднюю часть первой емкости с аматолом, как менее чем в ста метрах от них на гребне плотины вспыхнул мощный прожектор. Его горизонтальный луч резко нырнул вниз и принялся обшаривать поверхность водохранилища возле бетонной стены.

– Черт, только этого нам не хватало, – выругался Мэллори. Он толкнул цилиндр с зарядом назад с кабеля, однако проволочная сцепка с двигателем помешала ему уйти под воду, и передняя часть емкости так и осталась торчать над водой сантиметров на двадцать. – Бросаем. Давай под воду, цепляйся за сеть.

Оба немедленно нырнули. Сержант на плотине продолжал водить прожектором, и луч его прошел по предательски выступающему цилиндру с аматолом, однако благодаря черной окраске различить его в темной воде было не так-то просто, и потому сержант попросту не обратил внимания на чуждый объект. Помелькав еще немного, луч исчез.

Мэллори и Миллер осторожно поднялись на поверхность и быстро осмотрелись. Непосредственной опасности как будто не наблюдалось.

Капитан взглянул на часы:

– Живо за дело! Черт, мы опаздываем почти на три минуты!

В отчаянной спешке они всего за двадцать секунд перетащили через кабель обе емкости с зарядом, а за следующие двадцать запустили ведущий цилиндр и достигли массива плотины. В этот момент облака вновь рассеялись, и темные воды залило серебристым светом луны. Коммандос оказались как на ладони, однако поделать с этим, как они прекрасно понимали, уже ничего было нельзя. Время неумолимо истекало, и Мэллори и Миллеру только и оставалось, что как можно быстрее закрепить и привести в готовность заряды аматола. Их обнаружение, несомненно, все еще могло сорвать операцию, вот только предотвратить его они уже никак не могли.

– Согласно инструкции, заряды нужно развести на двенадцать метров и на столько же опустить. Нам не успеть.

– Нет, пока еще успеваем. Замысел состоит в том, чтобы пропустить танки и только потом разрушить мост, чтобы не прошли бензозаправщики и основная часть пехоты.

Тем временем сержант, обшаривавший прожектором воду, вернулся с западного конца плотины и доложил офицеру:

– Чисто, герр гауптман. Никого.

– Что ж, прекрасно. – Гауптман кивнул в сторону ущелья. – Теперь давай на ту сторону. Может, и найдешь что.

Сержант отправился выполнять приказ и действительно кое-что нашел, причем практически сразу. Через десять секунд луч его прожектора высветил фигуры бессознательного Гроувса, обессилевшего Петара и всего лишь в полуметре под ними упрямо поднимающегося сержанта Рейнольдса. Все трое безнадежно угодили в ловушку и совершенно не были способны хоть как-то защититься – у Рейнольдса даже не имелось оружия.

Один из немецких солдат на гребне плотины тут же взял троицу на прицел, однако, к его изумлению, гауптман немедленно оттолкнул ствол его автомата в сторону.

– Идиот! – принялся бушевать офицер. – Они нужны мне живыми! Вы двое, живо за веревками и всех троих сюда на допрос. Необходимо выяснить, что они там затеяли.

На этот раз двое коммандос в воде четко расслышали слова офицера, поскольку к тому времени авиационная бомбардировка прекратилась, стих и беспорядочный огонь югославских партизан. Внезапно воцарившаяся тишина – зловещая, гробовая – словно бы предвещала нечто жуткое и в контрасте с недавним шумом действовала на нервы просто невыносимо.

– Слышал? – прошептал Мэллори.

– Слышал.

Капитан заметил, что луну вот-вот закроет очередное облако, хотя и поменьше предыдущих.

– Крепим поплавки присосками к стене. Я займусь вторым зарядом. – Он развернулся и медленно поплыл в сторону, таща за собой емкость с аматолом.

Когда луч прожектора с плотины метнулся вниз, Андреа приготовился было к неминуемому обнаружению, однако первыми попались морпехи и слепец, что и спасло грека и Марию – поскольку немцы, судя по всему, решили, будто всю группу непрошеных гостей и захватили. По крайней мере, вместо дальнейшего прочесывания прожекторами ущелья они занялись подъемом наверх трех застигнутых на лестнице человек. Одного из них, определенно бессознательного – несомненно, Гроувса, решил Андреа, – втянули на веревке, двое других поднялись по лестнице самостоятельно, хотя один и помогал идти другому. Все это грек видел, пока перевязывал Марии раненую ногу, однако предпочел не делиться с ней своими наблюдениями.

Он затянул повязку и улыбнулся девушке:

– Ну как, лучше?

– Лучше. – Она попыталась благодарно улыбнуться в ответ, однако не нашла в себе сил даже для этого.

– Вот и прекрасно, а то мы уже давно должны были убраться отсюда. – Андреа взглянул на часы. – Если мы еще немного здесь задержимся, боюсь, промокнем до нитки.

С этими словами он резко поднялся на ноги, что и спасло ему жизнь. Нож, метившийся ему в спину, аккуратно пронзил руку чуть пониже плеча. На какое-то мгновение Андреа, словно бы в недоумении и не обращая внимания на неизбежную жуткую боль, уставился на торчащий из мышцы кончик узкого лезвия, а затем медленно обернулся, вырвав тем самым рукоятку ножа из кисти неудавшегося убийцы.

Сержант-четник – помимо Дрошного, единственный уцелевший после уничтожения подвесного мостика – оцепенело таращился на грека. В его голове, по-видимому, просто не укладывалось, как можно молча терпеть такую боль, да еще – также молча – суметь вырвать нож из его хватки. Оружия у Андреа не было, да такового ему и не требовалось. Словно в гротескной замедленной съемке он поднял правую руку – но вот в убийственном рубящем ударе ребром ладони, пришедшемся четнику в основание шеи, медлительности не было и в помине. Сержант, скорее всего, умер еще до того, как тело его коснулось земли.

На восточном конце плотины, опираясь спиной на стенку караульного помещения, сидели Рейнольдс и Петар. Рядом лежал Гроувс, по-прежнему без сознания. Из груди его вырывались жутковатые хрипы, бледное лицо напоминало восковую маску. Пленных ярко освещал фонарь на крыше караулки, а бдительный часовой держал их под прицелом карабина. Стоявший над ними гауптман был охвачен едва ли не благоговением.

– И вы надеялись взорвать плотину таких размеров несколькими динамитными шашками? – недоверчиво переспросил он на безукоризненном английском. – Да вы просто чокнутые!

– Нас не предупредили, что она такая здоровая, – угрюмо ответил Рейнольдс.

– Не предупредили… Тьфу ты, эти англичане точно с ума сошли. Ну и где ваш динамит?

– Тот деревянный мостик внизу обвалился. – Плечи Рейнольдса поникли, словно бы от осознания полнейшего провала. – А вместе с ним сгинул и динамит… и наши остальные товарищи.

– Невероятно, просто невероятно. – Гауптман покачал головой и двинулся было в сторону, но его окликнул Рейнольдс. – Ну что еще?

– Мой товарищ. – Морской пехотинец указал на Гроувса. – Вы же видите, он очень плох. Ему необходима медицинская помощь.

– Потом, – отмахнулся гауптман и обратился к солдату в радиоточке под откинутым пологом: – Какие вести с юга?

– Наступление через Неретвинский мост только что началось, герр гауптман.

Мэллори, в этот момент находившийся на некотором расстоянии от Миллера, отчетливо расслышал ответ радиста. Капитан как раз закрепил на стене поплавок и уже собирался поплыть к товарищу, как вдруг краем глаза заметил вспышку света. Он тут же замер и посмотрел вправо вверх.

По гребню плотины шел часовой, то и дело перегибаясь через парапет и подсвечивая вниз фонарем. Обнаружение неизбежно, немедленно понял Мэллори. Часовой просто не сможет не заметить опорный поплавок, а то и оба сразу. Неспешно, придерживаясь за поплавок, капитан расстегнул молнию водолазного костюма, сунул руку за пазуху кителя и достал «люгер» в водонепроницаемом пакете. Затем извлек пистолет и снял с предохранителя.

Возле самой стены плотины на воду упал круг света фонаря. Внезапно луч замер. В центре светового круга отчетливо различался маленький предмет, подозрительно смахивающий на торпеду и прикрепленный присосками к стене, а рядом с ним – человек в водолазном костюме с пистолетом в руке. И пистолет – с навинченным на ствол глушителем, машинально отметил караульный – был направлен прямо на него. Часовой раскрыл рот в предостерегающем крике, однако таковой так и не последовал: прямо по центру лба солдата вдруг распустился красный цветок, и немец устало завалился торсом на парапет, свесив руки вниз. Фонарик выскользнул из его безжизненных пальцев и плюхнулся в воду.

Удар фонарика о поверхность воды произвел приглушенный звук сродни треску. В воцарившейся глубокой тишине его наверняка услышат наверху, подумал Мэллори. Капитан напряженно выжидал с пистолетом наготове, однако никакой реакции не последовало и через двадцать секунд, и тогда он решил, что более тянуть нельзя. Мэллори бросил взгляд на Миллера. Тот явственно услышал звук, поскольку озадаченно хмурился на командира и пистолет в его руке. Капитан указал на мертвого часового, свесившегося через парапет, и тогда лицо капрала прояснилось и он понимающе кивнул. Луна меж тем снова скрылась за облаком.

Андреа, левый рукав которого уже насквозь пропитался кровью, едва ли не нес хромающую Марию по усеянному кусками сланца дну ущелья, петляя меж валунов. Девушка с трудом могла даже подволакивать раненую ногу, что уж там идти самостоятельно. Добравшись до основания лестницы, оба молча воззрились на такие неприступные и бесконечные зигзаги металлического трапа, убегающего вверх в самую ночь. С покалеченной девушкой да собственной поврежденной рукой, рассудил Андреа, перспектива подъема и вправду весьма безрадостная. К тому же черт его знает, когда плотина взлетит на воздух. Он посмотрел на часы. Если все идет по расписанию, вот-вот и должна взорваться. Андреа оставалось лишь надеяться, что Мэллори, с его-то навязчивой тягой к пунктуальности, в кои-то веки выбьется из графика. Девушка взглянула на него и все поняла.

– Оставь меня, – проговорила она. – Пожалуйста, оставь.

– Даже не обсуждается, – отрезал Андреа. – Мария никогда мне этого не простит.

– Мария?

– Не ты. – Грек посадил девушку себе на спину и сам же и обвил ее руки вокруг своей шеи. – Моя жена. Боюсь, быть мне у нее под каблуком. – Он подошел к лестнице и начал подниматься.

Еще до начала операции генерал Циммерман для лучшего наблюдения за последними приготовлениями к наступлению приказал перегнать свою командную машину непосредственно на Неретвинский мост, и теперь она стояла точно на его середине, у самого края с правой стороны. Буквально в полуметре от нее лязгала, грохотала и ревела бесконечная колонна танков, самоходных гаубиц и грузовиков со штурмовыми подразделениями. По достижении северного конца моста техника рассредоточивалась вдоль берега реки в восточном и западном направлениях, временно укрываясь за крутым валом впереди перед финальным массированным наступлением.

То и дело Циммерман поднимал бинокль и осматривал небо на западе. С десяток раз ему слышался отдаленный гул приближающегося воздушного флота противника, и ровно столько же раз он обманывался. Снова и снова он обзывал себя тупицей, жертвой никчемных и трусливых фантазий, совершенно неподобающих генералу вермахта. И все же его упорно не оставляло чувство глубокой тревоги, и он по-прежнему вглядывался в небеса на западе. Ему, однако, ни разу не пришло в голову – для этого попросту не имелось оснований, – что смотрит он совсем не в ту сторону.

Менее чем в километре от него к северу генерал Вукалович опустил бинокль и обернулся к полковнику Янжему:

– Ну вот и все. – Голос его звучал устало и невыразимо печально. – Они переправились… почти все. Еще пять минут. Затем мы контратакуем.

– Затем мы контратакуем, – безучастно повторил Янжий. – Минут за пятнадцать мы потеряем тысячу человек.

– Мы просили о невозможном, – отозвался Вукалович. – И теперь расплачиваемся за ошибки.

Мэллори, сжимая в руке длинный вытяжной шнур, подплыл к Миллеру.

– Готово?

– Готово. – Капрал тоже держал шнур. – Значит, мы дергаем за эти вот проводки к гидростатическим химическим взрывателям и уносим ноги?

– У нас три минуты. Что с нами произойдет, если за это время мы не уберемся из воды, объяснять тебе не нужно?

– Даже не заикайся об этом, – взмолился капрал.

Вдруг он задрал голову и затем бросил взгляд на командира. Тот тоже расслышал быстрый топот наверху и кивнул Миллеру. Оба немедленно скрылись под водой.

Из-за личных предпочтений, некоторой округлости фигуры, а также весьма удобных в этом плане представлений о нормах поведения офицера вермахта дежурный гауптман к бегу обычно относился крайне негативно. Он быстро и нервно расхаживал по гребню плотины, когда взгляд его упал на одного из часовых, перегнувшегося через парапет в манере, по его глубочайшему убеждению, безалаберной и отнюдь не приличествующей немецкому солдату. Затем гауптману пришло в голову, что перегибающийся через парапет человек, вообще-то, должен опираться на руки, в то время как сейчас рук часового ему почему-то было не видать. А потом он вспомнил о пропавших Маурере и Шмидте и тогда-то и бросился бегом.

Караульный даже имел наглость не расслышать приближения своего офицера. Гауптман грубо потряс его за плечо и тут же в ужасе отступил, поскольку мертвец – как стало сразу же понятно – соскользнул с парапета и распростерся подле начальственных ног лицом вверх. Зрелище на месте лба почившего подчиненного привлекательностью отнюдь не отличалось. Словно в параличе гауптман несколько долгих секунд таращился на убитого, затем волевым усилием все-таки заставил себя вытащить фонарик и пистолет. Включил фонарик, снял оружие с предохранителя и отважился быстро выглянуть за парапет.

Ничего, однако, он там не увидел. Точнее, никого, совершенно никаких признаков противника, убившего его рядового от силы минуту-две назад. Но вот что-то гауптман внизу да разглядел – дополнительное свидетельство, если таковое ему вообще требовалось, недавнего присутствия врага. А именно некий смахивающий на торпеду предмет – нет, даже два смахивающих на торпеду предмета! – прикрепленных к стене плотины на уровне воды. Какое-то время немецкий офицер таращился на загадочные объекты, не веря своим глазам, но затем его осенило – с внезапностью и оглушительностью едва ли не физического удара, – каково же истинное предназначение сих предметов. Он отшатнулся от парапета и сломя голову бросился к восточному концу плотины, заходясь в крике:

– Радио! Радио!

Мэллори и Миллер всплыли на поверхность. Чуть ли не истерические вопли несущегося по гребню плотины дежурного гауптмана отчетливо разносились над поверхностью стихших вод.

– Черт! Черт! Черт! – разразился бранью капитан, шипя от досады и разочарования. – Он свяжется с Циммерманом, и тот выиграет минут семь, а то и восемь. Как раз успеет увести основную часть танков на высоту.

– Значит, сейчас?

– Значит, сейчас мы дергаем шнуры и сматываемся к черту отсюда.

Гауптману на плотине меж тем оставалось метров тридцать до радиоточки, рядом с которой под караулкой сидели Петар и Рейнольдс.

– Генерал Циммерман! – кричал немецкий офицер. – Свяжитесь с ним немедленно! Пусть отводит танки на высоту! Чертовы англичане заминировали плотину!

– Эх, ладно, – вздохнул вдруг Петар. – Все хорошее когда-нибудь да кончается.

Рейнольдс в безмолвном изумлении воззрился на слепца. Машинально рука его потянулась к темным очкам, что протягивал ему Петар, и также машинально сержант проследил, как слепец затем берется за гитару и нажимает большим пальцем на защелку на обечайке инструмента. Нижняя дека гитары тут же откинулась, и взору и вовсе впавшего в гипнотический транс Рейнольдса предстали спусковой крючок, обойма и блестящий от масла механизм пистолета-пулемета.

Указательный палец Петара лег на спусковой крючок, пулемет задергался в его руках, и первые исторгнутые пули вдребезги разнесли корпус гитары. Темные глаза лжеслепца хладнокровно сощурились на целях, приоритетность которых он определил безошибочно.

Солдат, карауливший трех пленных, согнулся и мгновенно умер, едва ли не разрезанный пополам первой очередью. Через две секунды такая же участь постигла и капрала в радиоточке, так и не успевшего сорвать с плеча «шмайссер». Дежурный гауптман на бегу несколько раз выстрелил в Петара, но тот и не думал отказываться от выбранной приоритетности мишеней. Он не обратил внимания на гауптмана, равно как и на пробившую его правое плечо пулю, и выпустил остатки обоймы в радиопередатчик. А потом рухнул на бок на бетон, и искореженная гитара выпала из его обессилевших рук. Из ран на плече и голове у него хлестала кровь.

Гауптман сунул все еще дымящийся револьвер в карман и посмотрел на бессознательного Петара. На лице немецкого офицера даже не отражалось гнева, лишь странная грусть да отрешенное признание полного поражения. Он перехватил взгляд Рейнольдса, и оба в редчайшем для противников взаимопонимании удивленно покачали головой.

Карабкавшиеся по заузленной веревке Мэллори и Миллер находились практически на уровне верха плотины, когда над водой пронеслось и угасло вдали последнее эхо очередей. Капитан глянул на товарища под собой, но тот лишь пожал плечами, насколько это только возможно при лазании по веревке, да молча указал головой вверх. Коммандос, значительно увеличив скорость, возобновили подъем.

Андреа тоже услышал стрельбу, однако понятия не имел, что за ней стоит. Да и в тот момент, строго говоря, никакие выстрелы его уже совершенно не заботили. Боль в левой руке была такая, будто ее заживо поджаривали на костре, и мука эта наравне с предельной усталостью отражалась на его залитом потом лице. А ведь он еще не добрался и до середины лестницы. Уловив, что рука Марии соскальзывает с его шеи, Андреа ненадолго остановился, осторожно переместил девушку в сторону лестницы, обхватил левой рукой ее за талию и упрямо продолжил ужасающе медленный подъем. Перед глазами у него все плыло, и он рассеянно решил, что зрение угасает из-за потери крови. Как ни странно, левая рука у него начинала неметь, и боль все больше и больше концентрировалась в правом плече, на которое все это время и приходилась тяжесть обоих тел.

– Оставь меня! – снова проговорила Мария. – Прошу тебя, оставь. Ты еще можешь спастись.

Андреа улыбнулся ей – по крайней мере, так ему представлялось – и мягко ответил:

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Да и потом, Мария убьет меня.

– Оставь меня! Оставь! – Она дернулась и тут же вскрикнула, поскольку грек стиснул ее сильнее. – Мне больно.

– Тогда не дергайся, – спокойно отозвался Андреа и продолжил изнуряющее неторопливое восхождение.

Мэллори и Миллер добрались до продольной щели, пролегающей в скале над гребнем плотины, и с помощью протянутой ранее веревки быстро двинулись по ней, пока не оказались прямиком над дуговыми фонарями на карнизах караульного помещения метрами пятнадцатью ниже. Благодаря яркому свету фонарей последствия только что произошедшего столкновения просматривались как на ладони, и бессознательные Гроувс и Петар, два трупа немецких часовых, разбитый радиопередатчик и, самое главное, пистолет-пулемет в расщепленной гитарной деке однозначно пересказывали ход событий. Мэллори прошел еще метра три дальше по щели и снова бросил взгляд вниз. Андреа и девушка – отчаянно подтягивающаяся на перекладинах лестницы, чтобы хоть как-то помогать греку, – преодолели уже почти две трети пути, вот только поднимались они ужасно медленно. Им ни за что не поспеть в срок, подумал Мэллори, ни за что на свете. Все мы этим закончим, устало вдруг подумал капитан, рано или поздно никому из нас этого не миновать. Однако осознание того, что настал черед и несокрушимого Андреа, не укладывалось ни в какие фаталистические рамки. Подобное было просто немыслимо – и тем не менее немыслимое вот-вот должно было произойти.

Мэллори вернулся к Миллеру, быстро снял с плеча заузленную веревку, по которой они и спускались к водохранилищу, привязал ее к страховочной веревке над продольной щелью и принялся вытравливать ее, пока она не коснулась крыши караулки. Взяв в руку «люгер», он уже приготовился скользнуть вниз, как вдруг плотина взорвалась.

Взрывы разделило две секунды. Детонация полутора тонн мощной взрывчатки при обычных условиях произвела бы колоссальный грохот, однако из-за глубины расположения зарядов взрывы прозвучали необычайно глухо, и скорее почувствовались, нежели послышались. Над плотиной взметнулись два гигантских столба воды, однако после этого словно бы целую вечность – хотя на деле лишь четыре-пять секунд – совершенно ничего не происходило. Но затем очень-очень медленно, как-то даже неохотно, вся центральная часть плотины, длиной по меньшей мере двадцать метров и высотой от самого основания, завалилась наружу в ущелье, по-видимому даже цельным куском.

Андреа тут же остановился. Он ничего не услышал, однако ощутил вибрацию лестницы и немедленно понял, что произошло и что последует дальше. Грек обхватил обеими руками Марию, одновременно зацепившись за опоры, прижал девушку к лестнице и поверх ее головы взглянул на плотину. По внешней поверхности гигантского строения медленно пробежали две вертикальные трещины, и затем бетонная стена между ними неспешно завалилась вперед, как будто откидываясь на петлях у основания, и внезапно совершенно исчезла из виду, когда через образовавшуюся брешь хлынули несчетные миллионы литров бурлящей темно-зеленой воды. Грохот обрушения в ущелье тысячи тонн бетона наверняка разнесся на многие километры, однако Андреа из-за рева вырывающегося потока его даже не услышал. Он только и успел заметить, что обвалившаяся часть плотины напрочь исчезла, и на ее месте возникла мощная зеленая лавина воды, в верхней части поразительно гладкая и на вид даже спокойная, но ниже обрушивающаяся на дно ущелья кипящим белым вихрем пены. Андреа на мгновение высвободил руку и уткнул искаженное ужасом лицо девушки себе в грудь. Если ей и суждено выжить, подумал он, этот исполинский стенобитный таран воды, несущий с собой песок, гальку и бог знает что еще, наверняка исполосует ей нежную кожу лица, на всю жизнь изуродовав его шрамами. Грек пригнул голову, чтобы хоть как-то защититься от ярости неминуемого удара, и сцепил руки за перекладиной лестницы.

Первоначальный удар воды едва не вышиб из него дух. Погребенный под гигантской всесокрушающей зеленой волной Андреа отчаянно боролся за жизнь – свою и Марии. Даже без тяжелого ранения руки, самого по себе мучительного и отнимающего драгоценные силы, обрушившаяся на него нагрузка была поистине фантастической. Гремящий каскад воды молотил и колошматил его, словно задавшись целью во что бы то ни стало уничтожить упрямого человечишку. Руки у него буквально вырывало из плеч, и так соблазнительно было разжать пальцы и позволить милосердному забвению прекратить сущую пытку расчленением заживо. Но Андреа не сдавался – сломить его было не так-то просто. В отличие от других вещей: из стены ущелья уже вырвало несколько лестничных опор, и теперь представлялось практически неизбежным, что трап с людьми вот-вот снесет потоком. Лестницу действительно искорежило и отогнуло от скалы так, что грек практически уже висел под конструкцией – и все равно он не сдавался, и все равно кое-какие опоры по-прежнему держались. Но затем – по прошествии, как показалось оглушенному Андреа, целой вечности – уровень водохранилища постепенно снизился, и напор воды ослаб – во всяком случае, вполне ощутимо, чтобы можно было возобновить подъем. Несколько раз во время смены рук на перекладинах хватка Андреа ослабевала, и он чуть не срывался вниз – и каждый раз он стискивал зубы и невероятным усилием снова хватался за металл своими мощными руками. После минуты титанической борьбы грек все-таки сумел выбраться из убийственного водопада и наконец-то перевел дыхание. Он взглянул на девушку, что все это время удерживал в руках: пепельно-бледные щеки облеплены белокурыми волосами, веки – с казавшимися сейчас столь неуместными темными ресницами – сомкнуты.

До самого верха отвесных стен ущелье теперь наполнял пенящийся и бурлящий поток. Он несся вперед со скоростью, сделавшей честь любому курьерскому поезду. Несся, заходясь безумным и сверхъестественным ревом, гремя эхом ковровой бомбардировки и сметая все на своем пути.

Прошло примерно с полминуты после взрыва плотины, прежде чем Мэллори наконец-то смог заставить себя двинуться дальше, и объяснить столь продолжительное зачарованное бездействие ему и самому было не под силу. Он попытался убедить себя, будто всему виной гипнотическое зрелище внезапного понижения уровня водохранилища и одновременного наполнения ущелья почти до краев пенящимся буйством вод. Однако капитан понимал – не признаваясь, впрочем, в этом даже самому себе, – что причина кроется еще и в том, что он не в состоянии смириться с мыслью, что Андреа и Марию смыло потоком и они, без всяких сомнений, мертвы. Откуда же ему было знать, что в этот самый момент его товарищ, совершенно выдохшийся и практически не отдающий отчета в собственных действиях, безуспешно пытается преодолеть последние несколько ступенек лестницы к вершине плотины. Мэллори ухватился за веревку и очертя голову заскользил вниз, не обращая внимания или вправду не ощущая, как на ладонях у него обдирается кожа. Его абсурдно захватила мысль о совершенном им убийстве – абсурдно, поскольку погубивший Андреа взрыв устроил именно он.

Но стоило лишь его ногам коснуться крыши караульного помещения, как он увидел привидение – точнее, два привидения: на самом верху лестницы показались головы Андреа и явно бессознательной Марии. Однако грек, как разглядел Мэллори, уже не был способен преодолеть последние ступеньки. Он ухватился рукой за верхнюю перекладину и судорожно дергался, более не продвигаясь ни на шаг. Андреа достиг своего предела, понял капитан.

Впрочем, восставшую из пучины пару заметил не только Мэллори. В то время как гауптман и один из его подчиненных оцепенело взирали на грандиозную картину разрушения, другой часовой обернулся и, увидев поднимающегося Андреа, вскинул автомат. Командир коммандос, все еще держащийся за веревку, пустить в ход «люгер» совершенно не успевал, и ожидала бы грека неминуемая смерть, если бы Рейнольдс не совершил отчаянный прыжок и не ударил по «шмайссеру» в тот самый момент, когда из него вырвалась очередь. Морской пехотинец умер мгновенно. Через две секунды умер и часовой. Мэллори навел все еще дымящийся ствол пистолета на гауптмана и другого караульного и крикнул:

– Бросайте оружие!

Те безропотно подчинились. Мэллори и Миллер соскочили с крыши, и, пока капрал держал немцев под прицелом, капитан бросился к лестнице, поднял бессознательную девушку и помог шатающемуся Андреа выбраться на твердый бетон. Он взглянул на изможденное и залитое кровью лицо товарища, на его ободранные до мяса руки, на его окровавленный рукав и сурово вопросил:

– Ну и где тебя носило?

– Где меня носило? – заплетающимся языком переспросил грек, непостижимым образом все еще пребывая в сознании. – Даже не знаю. – Он нетвердо поднялся на ноги, потер глаза и выдавил улыбку. – Наверное, остановился полюбоваться видом.

Генерал Циммерман по-прежнему находился в командной машине, стоящей на правой полосе посреди Неретвинского моста. Он в очередной раз поднял бинокль, но впервые обратил его не на запад и не на север. Вместо этого генерал стал вглядываться на восток, в зев ущелья выше по течению реки. Сначала на лице его отражалось беспокойство, которое через какое-то время переросло в опасение и в конце концов сменилось едва ли не ужасом.

Он повернулся к адъютанту и спросил:

– Ты слышишь?

– Слышу, герр генерал.

– И чувствуешь?

– Чувствую, герр генерал.

– Что это, черт побери, такое? – Циммерман продолжал прислушиваться к неумолимо нарастающему грохоту. Казалось, уже сотрясался даже воздух вокруг. – Это не гром. Для грома слишком громко. Да и слишком протяжно. К тому же ветер… Дует прямо из ущелья. – Он уже практически не слышал себя в оглушающем реве с востока. – Это же плотина! Неретвинская плотина! Ее взорвали! Живо отсюда! – заорал он водителю. – Черт, сматываемся отсюда!

Машина рванула с места, вот только для генерала Циммермана было уже слишком поздно – как и для колонн сотен танков и тысяч бойцов штурмовых частей, притаившихся на берегу за северным валом и изготовившихся к сокрушительной атаке, призванной стереть с лица земли семь тысяч фанатиков, этих упрямых защитников Зеницевского прохода. Из зева ущелья вырвалась чудовищная стена высотой метров в двадцать пять, несущая всесокрушающее давление миллионов тонн бурлящей воды, да к тому же усиленное чудовищным тараном из сметаемых на пути деревьев и валунов.

Для большей части состава бронетанковых соединений осознание надвигающейся гибели и сама смерть оказались милосердно разделены лишь несколькими мгновениями. Неретвинский мост со всей находившейся на нем техникой, в том числе и генеральской машиной, налетевшей волной уничтожило моментально. Исполинский всепожирающий поток затопил оба берега реки примерно на шесть метров в глубину, сметя танки, пушки, бронемашины, тысячи солдат, да и вообще все: когда уровень воды наконец-то спал, вдоль русла Неретвы не оставалось ни травинки. Пожалуй, сотня-другая человек по обоим берегам все-таки успели в ужасе взобраться на возвышенности, очутившись в безопасности на непродолжительное время, поскольку и им жить оставалось совсем немного. Тем не менее для девяноста пяти процентов состава двух бронетанковых дивизий Циммермана уничтожение произошло потрясающе внезапно – и ужасающе сокрушительно. Не более чем за шестьдесят секунд немецкие соединения были полностью уничтожены, но даже после этого чудовищная лавина кипящей воды все еще продолжала вырываться из ущелья.

– Не дай бог снова увидеть такое. – Генерал Вукалович опустил бинокль и обернулся к полковнику Янжему. На лице его не отражалось ни ликования, ни удовлетворения, лишь благоговейное изумление, смешанное с искренним состраданием. – Люди не должны так умирать, даже враги. – Он немного помолчал, затем произнес: – Кажется, полковник, на нашем берегу уцелело человек двести немецкой пехоты. Займешься ими?

– Займусь, – угрюмо ответил Янжий. – Сегодня ночь пленных, не убийств, поэтому боя не будет. Да будет так, товарищ генерал. Впервые в своей жизни я не предвкушаю боя.

– Тогда я тебя покидаю. – Вукалович хлопнул полковника по плечу и устало улыбнулся. – У меня назначена встреча. На Неретвинской плотине – точнее, на ее руинах.

– С неким капитаном Мэллори?

– С капитаном Мэллори. Сегодня же ночью мы отправляемся в Италию. Знаешь, полковник, мы ведь могли и ошибиться в нем.

– Лично я даже не думал сомневаться в нем, – твердо ответил Янжий.

Вукалович снова улыбнулся и пошел прочь.

Гауптман Нойфельд с окровавленной повязкой на голове, поддерживаемый двумя солдатами, нетвердо стоял над оврагом, совсем недавно спускавшимся к броду через Неретву, и с выражением потрясения, ужаса и одновременно неописуемого недоумения на лице взирал на кипящий водоворот метрами шестью ниже в бывшем Неретвинском ущелье. Невыразимо устало и медленно, очень медленно, он покачал головой, словно бы в конце концов признавая поражение, и затем обернулся к солдату слева – совсем еще юнцу, чей оцепенелый вид полностью соответствовал его собственным чувствам.

– Возьми двух пони, что меньше всех выдохлись, и отправляйся в ближайший командный пункт вермахта к северу от Зеницевского прохода. Доложи, что бронетанковые дивизии генерала Циммермана уничтожены. Наверняка мы, конечно же, не знаем, но иначе и быть не может. Скажи еще, что долина Неретвы превратилась в долину смерти и защищать ее больше некому. Скажи, что, если завтра союзники высадят десант, стрелять по нему будет некому. Пускай немедленно уведомят Берлин. Все понятно, Линдеманн?

– Так точно, герр гауптман. – По выражению лица солдата Нойфельд догадался, что понял тот немного, однако его охватила такая бесконечная усталость, что он совершенно не испытывал желания повторять приказ. Линдеманн оседлал пони, подхватил поводья второго и помчался галопом вдоль железнодорожного пути.

– Такая спешка ни к чему, сынок, – проговорил Нойфельд, обращаясь скорее к самому себе.

– Герр гауптман? – недоуменно уставился на него второй солдат.

– Уже слишком поздно, – пояснил офицер.

Мэллори какое-то время взирал на все еще бурлящее ущелье, затем развернулся и заглянул в бывшее водохранилище, уровень которого уже упал по меньшей мере метров на пятнадцать. Наконец повернулся к мужчинам и девушке. Он тоже ощущал себя невыразимо усталым.

Основательно избитый Андреа, раненую руку которого успели наскоро перевязать, вновь демонстрировал поразительную способность к восстановлению. Глядя на него, сказать даже было нельзя, что буквально десять минут назад он пребывал на грани полного обессиливания. Грек держал на руках Марию – девушка приходила в себя, но очень-очень медленно. Миллер тем временем закончил перевязывать голову Петару, который даже был в состоянии сидеть. Несмотря на ранения в плечо и голову, смертельная опасность, похоже, более ему не угрожала. Затем капрал склонился над телом Гроувса, но через пару секунд выпрямился, не отрывая взгляда от молодого сержанта.

– Мертв? – спросил Мэллори.

– Мертв.

– Мертв. – На лице Андреа появилась исполненная скорби улыбка.

– Мертв. А мы с тобой живы. Потому что этот парнишка мертв.

– Он был расходным материалом, – бросил Миллер.

– И молодой Рейнольдс, – невыразимо устало проговорил Андреа. – Он тоже был расходным материалом. Как ты там сказал ему вчера днем, дружище Кит? Потом времени у нас уже может не быть, так? И его действительно не оказалось. Для молодого Рейнольдса. Этой ночью он спас мне жизнь – дважды. Еще он спас Марию. Спас Петара. Но вот для спасения собственной жизни оказался недостаточно сообразителен. Зато мы сообразительные – старые, мудрые, опытные. Потому-то старые выживают, а молодые гибнут. И так было, есть и будет всегда. Мы дразним молодых, насмехаемся над ними, не доверяем им, дивимся их молодости, глупости и невежеству. – С неожиданной для него нежностью он убрал мокрые волосы с лица Марии, и девушка улыбнулась ему. – И в конце концов они оказались лучше нас…

– В этом, пожалуй, да, – отозвался Мэллори. Затем печально посмотрел на Петара и изумленно покачал головой. – Только подумать, они все трое мертвы – Рейнольдс, Гроувс, Сондерс, – и никто из них так и не узнал, что ты возглавлял английскую шпионскую сеть на Балканах.

– Невежды до самого конца. – Миллер сердито отер рукавом лицо. – Некоторые так и не узнают. Не узнают, и все тут.

Эпилог

Кэптен Йенсен и генерал-лейтенант английской армии снова находились в помещении оперативного штаба в Термоли, но на этот раз уже не метались по нему. Дни метаний миновали. Правда, на лицах их по-прежнему лежал отпечаток усталости, и даже морщины как будто пролегали глубже, нежели несколькими днями ранее, но вот изнуренности на них заметно уже не было, и из глаз исчезла тревога, а если бы им вздумалось выбраться из удобных кресел и пройтись, возможно, в их походке стала бы заметна вернувшаяся упругость. Оба мужчины держали в руках даже не стопки, а стаканы.

Йенсен потянул виски и изрек с улыбкой:

– А я думал, место генерала – во главе вверенных ему войск.

– Не в современную эпоху, кэптен, – уверенно возразил генерал. – В тысяча девятьсот сорок четвертом году мудрый генерал направляет свои части из тыла, километрах в тридцати позади. Да и потом, бронетанковые соединения продвигаются так быстро, что мне за ними ни за что не угнаться.

– Что, вправду так быстро?

– Ну, конечно же, не так быстро, как сейчас мчатся к югославской границе отведенные прошлой ночью с линии Густава немецкие и австрийские дивизии. Но все равно скорость наступления впечатляет. – Генерал вознаградил себя щедрым глотком виски и довольно улыбнулся. – Хитрость удалась, прорыв осуществлен. В общем, ваши люди прекрасно поработали.

Они разом повернулись в креслах, когда в массивные кожаные двери вежливо постучали, после чего в помещение вошел Мэллори, а за ним и Вукалович, Андреа и Миллер. Все четверо были небриты и выглядели так, будто не спали целую неделю. Рука Андреа висела на перевязи.

Йенсен встал, осушил стакан, отставил его на стол, затем невозмутимо посмотрел на Мэллори и произнес:

– Успели в самый последний момент, да?

Мэллори, Андреа и Миллер обменялись безучастными взглядами. На какое-то время воцарилась тишина, затем капитан отозвался:

– Да, пришлось кое с чем повозиться.

Петар и Мария лежали, взявшись за руки, на походных кроватях в военном госпитале в Термоли, когда в палату вошли Йенсен и трое коммандос.

– Рад слышать обнадеживающие вести о вас обоих, – бодро провозгласил кэптен. – Привел вот… хм, друзей попрощаться.

– А что это за госпиталь такой? – сурово вопросил Миллер. – Эй, а как же высокий моральный облик армии? Разве для мужчин и женщин палаты не раздельные?

– Они женаты вот уже почти два года, – мягко заметил Мэллори. – Неужто я забыл тебе сказать об этом?

– Естественно, не забыл, – с отвращением бросил Миллер. – Просто у тебя вылетело из головы.

– Кстати, о браке… – Андреа прочистил горло и попробовал зайти с другой стороны: – Возможно, кэптен Йенсен помнит, что на Навароне…

– Конечно-конечно. – Йенсен поднял руку. – Совершенно верно. Помню-помню. Но я подумал, возможно… Хм, дело в том… Э-э-э, так уж случилось, что тут замаячила еще одна работенка, сущие пустяки, правда-правда, так что я подумал, раз уж вы все равно здесь…

Андреа в ужасе уставился на Йенсена.

Крейсер его величества «Улисс»

Гизеле посвящается

Выражаю признательность моему старшему брату Йену Л. Маклину, капитану-наставнику, за советы и помощь в создании этой книги.

Во избежание недоразумений следует отметить, что не существует никакой связи между крейсером его величества «Улисс», о котором повествуется в книге, и переоборудованным недавно во фрегат одноименным эскадренным миноносцем класса «Ольстер», который был введен в строй в начале 1944 года, приблизительно двенадцать месяцев спустя после описываемых в романе событий. Ни одно из судов, находившихся в Скапа-Флоу или участвовавших в конвое, не имеет никакого отношения к кораблям с таким же названием, которые действовали прежде или находятся в настоящее время в составе королевского флота.

Схематический рисунок крейсера «Улисс»

1. Волноотвод

2. Первая башня

3. Вторая башня

4. Лебедка паравана

5. Электротехническая мастерская

6. Носовой автомат

7. Кают-компания (на правом борту)

8. Пост управления авиацией

9. Командно-дальномерный пост

10. Мостик

11. Штурманская рубка (на правом борту – рубка гидроакустика)

12. Пульт управления прожекторами

13. Командирская рубка

14. Командирская каюта

15. Главный командный пост

16. Пост управления зенитным огнем

17. «Эрликоны» на мостике

18. Флагманская палуба

19. Адмиральская каюта

20. Фок-мачта

21. Боевые огни

22. Радарная антенна

23. Автомат Дойла (на шкафуте)

24. Прожекторы

25. «Эрликоны» на шлюпочной палубе

26. Лебедка для подъема разъездного катера и баркаса

27. Грот-мачта

28. Кормовой командно-дальномерный пост

29. Кормовой автомат

30. Третья башня

31. Четвертая башня

32. Кормовая палуба

33. Бомбосбрасыватели

34. Аварийный рулевой пост

35. Кормовой матросский кубрик

36. Орудийный погреб четвертой башни

37. Кубрик морской пехоты

38. Орудийный погреб третьей башни

39. Корабельная лавка

40. Коридор гребного вала

41. Радиометрическая рубка

42. Шифрпост

43. Радиорубка (правый борт)

44. Кормовой камбуз

45. Кубрик механиков

46. Кормовое машинное отделение

47. Трехтрубный торпедный аппарат

48. Мастерская торпедистов

49. Котельное отделение № 2

50. Носовое машинное отделение

51. Котельное отделение № 1

52. Кубрик котельных машинистов

53. Рулевое отделение

54. Центральный пост

55. Отделение слаботочных агрегатов № 2

56. Люк радиостанции

57. Телефонная станция

58. Носовой камбуз

59. Лазарет

60. Командный пункт минно-торпедной боевой части (правый борт)

61. Кают-компания старшин

62. Кубрик рядового состава

63. Артиллерийский погреб № 2

64. Артиллерийский погреб № 1

65. Шпилевое отделение

66. Аккумуляторная

67. Карцер (правый борт)

68. Шкиперская

За мной, друзья! Еще не поздно

Открыть совсем иные берега.

Взмахните веслами, ударьте по волнам

Громокипящим; ибо мой удел –

Пока я жив, плыть прямо на закат,

Туда, где звезды плещут в океане.

Быть может, нас поглотит бездна вод,

На остров Счастья выбросит, быть может,

Где доблестный Ахилл вновь встретит нас…

Не все утрачено, пускай утрат не счесть;

Пусть мы не те и не вернуть тех дней,

Когда весь мир лежал у наших ног;

Пускай померк под натиском судьбы

Огонь сердец – все тот же наш завет:

Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Альфред Л. Теннисон (1809–1892) Перевод И. Куберского

Глава 1

Прелюдия. В воскресенье днем

Неторопливым жестом Старр вдавил тлеющий конец сигареты в пепельницу. «Сколько решимости и непреклонности в этом жесте», – подумал командир «Улисса» капитан первого ранга Вэллери. Он знал, что теперь произойдет, и на один миг пронзительная горечь поражения заглушила тупую боль, сдавливавшую его лоб все эти дни. Но только на один миг: Вэллери устал до такой степени, что ничто его больше не трогало.

– Сожалею, джентльмены, искренне сожалею, – едва улыбнулся тонкими губами Старр. – Позвольте вас заверить, в сложившихся обстоятельствах адмиралтейство приняло правильное и оправданное решение. Однако ваше, э-э-э, нежелание понять нашу точку зрения прискорбно.

Помолчав, он протянул свой платиновый портсигар поочередно четырем офицерам, сидевшим за круглым столом в каюте контр-адмирала Тиндалла. Четыре головы разом качнулись из стороны в сторону, и усмешка вновь коснулась губ вице-адмирала. Достав сигарету, он сунул портсигар в нагрудный карман серого в полоску двубортного пиджака и откинулся на спинку кресла. На лице его не осталось и тени улыбки, и присутствующие без труда представили более привычный их взорам блеск золотых галунов на мундире вице-адмирала Винсента Старра, заместителя начальника штаба военно-морских сил.

– Когда я летел утром из Лондона, – продолжил он ровным голосом, – я испытывал досаду. Вот именно, досаду. Ведь я… я очень занятой человек. Первый лорд адмиралтейства, думал я, лишь отнимает у меня время. И не только у меня, но и у себя самого. Что ж, придется перед ним извиниться. Сэр Хэмфри был прав. Как всегда…

В напряженной тишине послышался щелчок зажигалки. Облокотясь о стол, Старр вполголоса продолжил:

– Давайте будем до конца откровенны, господа. У меня были все основания рассчитывать на вашу поддержку, и я намеревался как можно скорее разобраться в этом инциденте. Я сказал «инцидент»? – криво усмехнулся он. – Слишком слабое выражение. Скорее мятеж, господа, государственная измена. Вряд ли нужно объяснять, что сие значит. И что же я слышу? – Он обвел взглядом сидящих за столом. – Офицеры флота его величества, флагман в их числе, сочувствуют мятежному экипажу!

«Тут он перегибает, – устало подумал Вэллери. – Хочет нас спровоцировать». Слова и тон, каким они были произнесены, подразумевали вопрос, вызов, на который надо было ответить.

Но ответа не последовало. Все четверо казались апатичными, равнодушными ко всему и до странности похожими друг на друга. Лица моряков были угрюмы и неподвижны, изрезаны глубокими складками, но глаза смотрели спокойно.

– Вы не разделяете моего убеждения, господа? – не повышая голоса, продолжил Старр. – Находите мой выбор эпитетов слишком, э-э-э, резким? – Он откинулся назад. – Гм, «мятеж». – Медленно, словно смакуя, он произнес это слово, сжал губы и снова обвел взором сидящих за столом. – Действительно, слово не очень-то приятное, не так ли, господа? Вы бы, вероятно, дали этому другое определение?

Покачав головой, Старр наклонился и разгладил пальцами лежавший перед ним листок.

– «Вернулись после рейда на Лофотенские острова, – читал он шифровку. – 15:45. Прошли боновые заграждения. 16:10. Застопорены машины. 16:30. Производится погрузка провианта и снаряжения из лихтеров, ошвартовавшихся лагом[25]; смешанная группа матросов и кочегаров отряжена для погрузки бочек со смазочными материалами. 16:50. Командиру корабля доложено о том, что кочегары отказались выполнить приказания поочередно главстаршины Хартли, старшины котельных машинистов Гендри, инженер-лейтенанта Грирсона и, наконец, старшего инженера-механика. Зачинщиками предположительно являются кочегары Райли и Петерсон. 17:05. Отказ выполнить распоряжение командира корабля. 17:15. Во время выполнения служебных обязанностей подверглись нападению начальник караула и дежурный старшина». – Старр поднял глаза. – Каких именно обязанностей? При попытке арестовать зачинщиков?

Вэллери молча кивнул.

– «17:15. Палубная команда прекратила работу, очевидно, из солидарности. Никаких насильственных действий не предпринято. 17:25. Обращение командира по корабельному радио. Предупреждение о возможных последствиях. Приказ возобновить работы. Приказ не выполнен. 17:30. Радиограмма командующему на борту „Герцога Кемберлендского“ с просьбой о помощи». – Старр снова поднял голову, холодно взглянул на Вэллери. – Кстати, зачем вы обращались к адмиралу? Разве ваши морские пехотинцы…

– Это было мое распоряжение, – резко оборвал его Тиндалл. – Неужели бы я приказал своим морским пехотинцам выступить против людей, с которыми они прослужили два с половиной года? Исключено! На моем корабле, адмирал Старр, грызни между экипажем и морской пехотой нет и в помине. Они слишком много пережили вместе. В любом случае, – прибавил он сухо, – вполне вероятно, что морские пехотинцы отказались бы выполнить подобный приказ. Не забывайте, что если бы мы использовали против экипажа своих солдат морской пехоты и те усмирили бы этот, э-э-э, бунт, то «Улисс» перестал бы существовать как боевая единица.

Пристально поглядев на контр-адмирала Тиндалла, Старр снова уткнулся в записи:

– «18:30. С „Кемберленда“ отряжена штурмовая группа морской пехоты. Никакого сопротивления ей не было оказано. Попытка арестовать шестерых бунтовщиков и восьмерых подозреваемых зачинщиков. Яростное сопротивление со стороны кочегаров и палубной команды, ожесточенные стычки на кормовой палубе, в кочегарском кубрике и в кубрике машинистов, продолжавшиеся до 19:00. Огнестрельное оружие не применялось, но двое убито, шестеро тяжело ранено, 35–40 человек получили менее тяжелые ранения».

Старр замолчал и в сердцах скомкал бумагу.

– Знаете, джентльмены, а пожалуй, вы правы. – В голосе его прозвучала издевка. – «Мятеж» – вряд ли подходящее определение. Пятьдесят убитых и раненых… «Ожесточенная схватка» – будет гораздо ближе к истине.

Но ни слова, ни резкость тона, ни убийственная ирония не произвели никакого впечатления. Все четверо офицеров «Улисса» сидели неподвижно, с выражением полнейшего безразличия.

Вице-адмирал Старр нахмурился:

– Боюсь, господа, у вас несколько превратное представление о случившемся. Вы пробыли здесь долго, а изоляция искажает суть вещей. Следует ли напоминать вам, старшим офицерам, о том, что в военное время личные чувства, испытания и невзгоды не значат ничего? Флот, отечество – вот что всегда и везде должно быть на первом месте. – Стуча кулаком по столу, Старр как бы усиливал значимость своих слов. – Боже правый! – продолжил он. – Решаются судьбы мира, а вы, господа, заняты своими эгоистическими мелкими заботами!

Старший помощник командира капитан третьего ранга Тэрнер сардонически усмехнулся про себя. «Красиво говоришь, старина Винсент. Правда, напоминает мелодраму викторианских времен: стискивать зубы – вот это уже ни к чему. Жаль, что старик не член парламента, – любое правительство оторвало бы его с руками. А вдруг старина говорит все это на полном серьезе?» – промелькнуло в голове у старпома.

– Зачинщики будут арестованы и понесут наказание. Суровое наказание. – Голос адмирала звучал резко и угрожающе. – Что касается рандеву[26] с четырнадцатой эскадрой авианосцев, оно состоится в Датском проливе как условлено, в десять тридцать, но в среду, а не во вторник. Мы радировали в Галифакс и задержали отплытие кораблей. Вы выйдете в море завтра в шесть ноль-ноль. – Взглянув на контр-адмирала Тиндалла, Старр добавил: – Прошу немедленно довести это до сведения всех кораблей, находящихся у вас под началом, адмирал.

Тиндалл (весь флот знал его по кличке Фермер Джайлз) промолчал. Его румяное лицо, обычно веселое, в улыбчивых морщинах, было мрачно и сосредоточенно. Прикрытые тяжелыми веками встревоженные глаза его впились в каперанга Вэллери. «Дьявольски трудно сейчас этому доброму, душевному человеку», – подумал Тиндалл. Но лицо Вэллери, изможденное и усталое лицо аскета и молчальника, было непроницаемо. Тиндалл молча выбранился.

– В сущности, господа, – как ни в чем не бывало продолжил вице-адмирал, – говорить больше не о чем. Не стану заверять, что вам предстоит увеселительная прогулка. Сами знаете, что сталось с последними тремя крупными конвоями PQ-17, FR-71 и 74. Эффективных способов защиты от акустических торпед и планирующих бомб мы еще не разработали. Кроме того, по агентурным данным из Бремена и Киля (и это подтверждается последними событиями в Атлантике), новейшая тактика немецких подводников – нападение на корабли эскорта. Возможно, вас выручит погода.

«Ах ты, мстительный старый черт, – лениво подумал Тиндалл. – Давай-давай, потешь себя, будь ты неладен».

– Рискуя показаться старомодным и мелодраматичным… – Старр нетерпеливо ждал, пока у Тэрнера не прекратится приступ кашля, – могу сказать, что «Улиссу» предоставляется возможность, э-э-э, искупить свою вину.

Вице-адмирал отодвинул стул.

– После этого, господа, Средиземное. Но прежде всего – эскортирование конвоя FR-77 в Мурманск, и этому не помешает никто – ни черт, ни дьявол. – На последнем слове голос его сорвался, сквозь глянец вежливости проступили грубость и резкость. – Пусть экипаж «Улисса» зарубит себе на носу: непослушания, пренебрежения долгом, организованного бунта и подстрекательства командование не потерпит!

– Чепуха!

Старр откинулся назад, костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, побелели. Взгляд его хлыстом прошелся по лицам и остановился на Бруксе, начальнике корабельной медицинской службы, на его ярко-голубых глазах, в которых светилась странная враждебность, – глазах, глядевших из-под великолепной седой гривы.

Тиндалл тоже увидел гневный взор старого доктора, заметил, как побагровело лицо Брукса, и неслышно простонал. Знакомые симптомы. Сейчас старый Сократ покажет свой ирландский характер. Тиндалл открыл было рот, но, заметив нетерпеливый жест Старра, промолчал.

– Что вы сказали, капитан третьего ранга? – спокойным голосом спросил вице-адмирал.

– Чепуха! – отчетливо повторил Брукс. – Чепуха. Вот что я сказал. «Будем вполне откровенны», говорите вы. Что ж, сэр, будем откровенны. Какое тут к черту пренебрежение долгом, организованный бунт и подстрекательство? Понимаю, вам нужно найти всему этому какое-то определение, по возможности наиболее вам понятное. Вчерашнее столкновение на борту «Улисса» вы ловко приноравливаете к своему опыту.

Брукс на мгновение замолчал: в наступившей тишине послышалась пронзительная трель боцманской дудки, по-видимому с проходящего мимо корабля.

– Скажите, адмирал Старр, – продолжил он невозмутимо, – неужели мы должны по средневековому обычаю плетьми изгонять из грешника дух безумия? А может быть, следует утопить его? Вы, верно, также считаете, что месяц-другой карцера – лучшее лекарство от туберкулеза?

– О чем вы говорите, Брукс? – сердито прервал его Старр. – Карцер, плети… Что вы несете? Извольте объясниться. – Он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, высоко подняв брови и наморщив лоб. – Надеюсь, Брукс, – произнес он елейным тоном, – вы извинитесь за эту вашу, э-э-э, дерзость.

– Я уверен, капитан третьего ранга Брукс не имел намерения дерзить вам, – проговорил молчавший до этого Вэллери, командир «Улисса». – Он лишь имел в виду…

– Позвольте мне, господин капитан первого ранга, самому решать, кто что имеет в виду. Я вполне в состоянии это сделать. – Старр натянуто улыбнулся. – Что ж, продолжайте, Брукс.

Брукс внимательно посмотрел на вице-адмирала.

– Извиниться, вы говорите? – Он устало улыбнулся. – Не знаю, сэр, сумею ли я это сделать.

Тон и смысл сказанного задели Старра, и он побагровел.

– Однако объясниться попытаюсь, – продолжил Брукс. – Возможно, это принесет некоторую пользу.

Несколько секунд он молчал, положив локти на стол и запустив пальцы в густую серебристую гриву. Потом вскинул голову:

– Когда вы в последний раз ходили в море, адмирал Старр?

– В море? – нахмурясь, спросил Старр. – А что вам за дело и какое это имеет отношение к нашему разговору? – прибавил он неприязненно.

– Самое прямое, – резко сказал Брукс. – Прошу вас, адмирал, ответить на мой вопрос.

– Полагаю, вам хорошо известно, – ровным голосом произнес Старр, – что с начала войны я служу в штабе флота. На что вы намекаете?

– Ни на что я не намекаю. Ваша личная честность и храбрость не подвергаются сомнению. Я лишь выясняю факт. – Брукс придвинулся ближе к столу. – Я военно-морской врач, адмирал Старр. Уже более тридцати лет. – Он слабо улыбнулся. – Возможно, я не ахти какой специалист. Возможно, я плохо изучил последние достижения в области медицины. Но зато, скажу без лишней скромности, я хорошо изучил человеческий организм и работу человеческого мозга, имею представление о тончайшей взаимосвязи между разумом и телом человека. Вы сказали: «Изоляция искажает суть вещей». Изоляция означает обособленность, отрешенность от мира, и вы отчасти правы. Однако – и это главное, сэр, – надо иметь в виду, что существует несколько миров. Северные моря, Арктика, походы в Россию в условиях полной светомаскировки – это совсем иной мир, мир, абсолютно непохожий на ваш. Вы даже не можете себе представить, каков он, этот мир. В сущности, вы совершенно изолированы от мира, в котором мы живем, сэр.

Старр хмыкнул (звук этот обозначал не то гнев, не то насмешку), прокашлялся, чтобы что-то возразить, но Брукс не дал ему открыть рта.

– Здешние условия беспрецедентны, их нельзя сравнить ни с чем ранее известным в истории войн. Полярные конвои, сэр, это явление совсем новое, незнакомое человеческому опыту.

Внезапно умолкнув, Брукс посмотрел сквозь толстое стекло иллюминатора. На стальную поверхность моря, на мрачные скалы Скапа-Флоу, окружавшие рейд, падали хлопья мокрого снега. Все молчали. Но Брукс еще не закончил: чтобы собраться с мыслями, уставшему нужно время.

– Разумеется, человечество может приспособиться и приспосабливается к новым условиям, – негромко, словно размышляя вслух, говорил Брукс. – Для того чтобы выжить, человечеству приходится приспосабливаться в течение многих тысячелетий. Но для этого нужно время, господа, очень много времени. И естественные перемены, происходившие в течение двадцати веков, невозможно втиснуть в какие-то два года. Ни разум, ни тело человека не выдержат этого. Гибкость, невероятная прочность человеческого организма таковы, что в течение весьма непродолжительных отрезков времени он может выдерживать такие перегрузки. Однако предел выносливости, граница терпения наступает очень быстро. Стоит заставить людей переступить этот предел, и может произойти все, что угодно. Неизвестно, какие формы может принять срыв, но он обязательно наступает. Он может иметь физический, умственный, духовный характер – какой именно, не знаю. Но я знаю одно, адмирал Старр: экипаж «Улисса» достиг предела терпения.

– То, что вы говорите, весьма любопытно, капитан третьего ранга. – Голос Старра прозвучал сухо. – Любопытно и поучительно. К сожалению, ваша гипотеза, а это не что иное, как гипотеза, не выдерживает критики.

Брукс пристально посмотрел на адмирала:

– На этот счет, сэр, не может быть двух мнений.

– Ерунда, милейший, самая настоящая ерунда. – Сердитое лицо Старра стало жестким. – Факт остается фактом. Ваши же рассуждения никуда не годятся. – Подавшись вперед, он указательным пальцем как бы подчеркивал каждое сказанное им слово. – Разницы, о которой вы твердите, – разницы между конвоями, направляющимися в Россию, и обычными морскими операциями – просто не существует. Можете ли вы мне указать на какой-то фактор, на какие-то условия плавания в здешних северных водах, которых нет в других морях? Можете, капитан третьего ранга Брукс?

– Нет, сэр, не могу. – Брукс был невозмутим. – Но я могу указать на факт, о котором весьма часто забывают. На тот факт, что количественные изменения могут оказаться гораздо значительнее, чем качественные, и могут иметь далекоидущие последствия. Позвольте объяснить, что я имею в виду. Страх может убить человека. Не станем закрывать глаза, страх – естественное чувство. Но пожалуй, нигде матросы не испытывают страх так остро и в течение столь продолжительного периода, как во время полярных конвоев. Нервное напряжение, постоянные перегрузки могут убить любого. Подобное я наблюдал очень часто. Когда же вы находитесь во взвинченном до предела состоянии порой семнадцать суток подряд, когда ежедневно видите изуродованные, гибнущие корабли, моряков, тонущих у вас на глазах, и знаете, что в любую минуту то же самое может случиться и с вами… Мы ведь люди, а не машины. Возникает опасность срыва – и срыв происходит. Адмиралу, очевидно, небезызвестно, что после двух последних походов девятнадцать офицеров и матросов пришлось отправить в лечебницу для душевнобольных.

Брукс поднялся. Опершись крупными, сильными пальцами о полированную поверхность стола, Брукс впился взглядом в глаза Старра.

– Голод подрывает жизнеспособность человека, адмирал Старр. Подтачивает его силы, замедляет реакции, убивает волю к борьбе, даже волю к жизни. Вы удивлены, адмирал Старр? Вы думаете, что голод – явление невозможное на хорошо снабжаемом современном корабле? Ошибаетесь, адмирал Старр, очень даже возможное. Вы продолжаете посылать нас в конвои, когда сезон прошел, когда ночь едва длиннее дня, когда из двадцати четырех часов в сутки двадцать часов приходится стоять на вахте или боевых постах! – Он ударил ладонью по столу. – Как же нам, черт возьми, не голодать, если корабельные коки почти все время работают в пороховых погребах, обслуживают орудийные расчеты или участвуют в аварийных партиях? Только пекаря и мясника не посылают на боевые посты. Поэтому мы питаемся одними бутербродами с мясом. Целыми неделями сидим на одной сухомятке! – почти кричал от возмущения Брукс.

«Молодец, старина, – обрадованно подумал Тэрнер, – задай ему жару». Тиндалл тоже кивал в знак одобрения. Лишь Вэллери было не по себе – не из-за того, что именно говорил Брукс, а оттого, что говорил об этом не тот, кому следует. Ведь командир корабля он, Вэллери. Он и должен держать ответ.

– Страх, нервное напряжение, голод. – Голос Брукса звучал теперь совсем негромко. – Эти три фактора надламывают человека, они столь же губительны, как огонь, железо, чума. Это беспощадные убийцы. Но это еще цветочки, адмирал Старр. Это лишь оруженосцы, предвестники трех апокалиптических всадников, имена коих – Холод, Недосыпание, Истощение. Вы представляете себе, что это такое – оказаться февральской ночью где-то между Ян-Майеном и островом Медвежий, адмирал? Конечно не представляете. Представляете, что это такое, когда температура окружающей среды тридцать градусов мороза и все же вода не замерзает? А каково приходится морякам, когда с полюса и со стороны ледового щита Гренландии с воем мчится студеный ветер и, точно скальпель, впивается в тело, пронизывая насквозь самую плотную ткань? Когда на палубе скопилось пятьсот тонн льда, когда пять минут без перчаток означают обморожение, когда брызги, вылетающие из-под форштевня, замерзают на лету и бьют вас в лицо? Когда даже батарея карманного фонаря садится из-за лютой стужи? Представляете?

Слова Брукса были тяжелы, как удары молота.

– А вы знаете, что это такое, когда несколько недель подряд спишь по два-три часа в сутки? Вам знакомо такое ощущение, адмирал Старр? Когда каждый нерв вашего тела, каждая клеточка мозга перенапряжены до крайности и вы чувствуете, что находитесь у черты безумия? Знакомо вам это чувство? Это самая утонченная пытка на свете. Вы готовы предать своих друзей, близких, готовы душу бессмертную отдать ради благодатной возможности закрыть глаза и послать все к черту. И потом – переутомление, адмирал Старр, ужасная усталость, что ни на минуту не отпускает вас. Отчасти это результат стужи, отчасти – недосыпания, отчасти – постоянных штормов. Вы сами знаете, как изнуряет человека пребывание на раскачивающейся вдоль и поперек палубе корабля в течение хотя бы нескольких часов. Нашим же морякам приходится выносить качку месяцами, ведь штормы в арктических водах – вещь обыкновенная. Могу назвать десяток-два стариков, которым и двадцати лет не исполнилось.

Отодвинув стул, Брукс принялся расхаживать по каюте. Тиндалл и Тэрнер переглянулись, потом повернулись к Вэллери. Тот сидел, понуро опустив плечи, и невидящим взглядом рассматривал свои соединенные в замок руки, лежащие на столе. Казалось, Старр для них сейчас вовсе не существовал.

– Заколдованный круг, – проговорил Брукс, прислонясь к переборке. Заложив руки в карманы, отсутствующим взглядом он смотрел в запотевший иллюминатор. – Чем больше недосыпаешь, тем больше чувствуешь усталость; чем больше утомляешься, тем сильнее страдаешь от стужи. И в довершение всего – постоянное чувство голода и адское напряжение. Все направлено к тому, чтобы сломить человека, уничтожить его физически и духовно, сделать его беспомощным перед болезнью. Да, адмирал, я сказал «перед болезнью». – Брукс невесело улыбнулся Старру. – Если набить людей как сельдей в бочку, неделями не выпускать их из нижних палуб, то каков будет исход? Исходом будет туберкулез. Это неизбежно. – Он пожал плечами. – Пока я изолировал лишь несколько человек, но я точно знаю, что в нижних помещениях корабля туберкулез легких со дня на день перейдет в открытую форму. Зловещие симптомы стали заметны еще несколько месяцев назад. Я не раз докладывал начальнику медицинской службы флота. Дважды подавал рапорт в адмиралтейство. Мне выражали сочувствие, но и только. Дескать, кораблей, людей не хватает. Последние сто суток привели к срыву, сэр. А почва подготавливалась месяцами. Сто суток настоящего ада, и за все это время ни одного увольнения на берег, хотя бы на сутки. Было лишь два захода в порт – для погрузки боеприпасов. Топливо и провизию получали с авианосцев прямо в море. И каждый день, долгий, как вечность, – голод, холод, опасности, страдания. Боже правый! – выкрикнул Брукс. – Ведь мы же не машины!

Оттолкнувшись от переборки, по-прежнему не вынимая рук из карманов, Брукс шагнул к Старру:

– Мне не хотелось говорить об этом при командире корабля, но каждому офицеру «Улисса» – за исключением каперанга Вэллери – известно, что экипаж корабля давно бы взбунтовался, как вы говорите, если бы не капитан первого ранга Вэллери. Такой преданности экипажа своему командиру, такого обожания, чуть ли не идолопоклонства, мне никогда еще не приходилось встречать, адмирал Старр.

Контр-адмирал Тиндалл и старший помощник Тэрнер одобрительно закивали. Вэллери по-прежнему сидел неподвижно.

– Но всему есть предел. Случилось то, что должно было случиться. И теперь вы толкуете о наказании этих людей. Господи, да с таким же успехом можно повесить человека за то, что у него проказа, или отправить в карцер за то, что у него появились чирьи. – Брукс печально покачал головой. – Наши моряки виновны не более. Люди ничего не могли с собой поделать. Они уже не в состоянии отличать добро от зла. Не в состоянии разумно мыслить. Им нужна передышка, покой, несколько благословенных дней отдыха. На него они готовы променять все блага мира. Неужели же вы этого не понимаете, адмирал Старр?

С полминуты в адмиральской каюте стояла полная тишина. Слышен был лишь тонкий, пронзительный вой ветра да стук града. Встав, Старр потянулся за перчатками. Подняв на него глаза, Вэллери понял, что Бруксу не удалось ничего доказать.

– Распорядитесь подать мой катер, господин капитан первого ранга. И не мешкая. – Голос Старра звучал ровно, совершенно бесстрастно. – Как можно скорее заправьтесь горючим, примите на борт продовольствие и полный комплект боезапаса. Адмирал Тиндалл, желаю вам и вашей эскадре успешного плавания. Что касается вас, капитан третьего ранга Брукс, то я понял подтекст ваших высказываний, по крайней мере ваше личное отношение к событиям. – Губы его растянулись в недоброй усмешке. – Вижу, вы переутомлены и крайне нуждаетесь в отдыхе. Вас сменят до полуночи. Прошу вас, проводите меня, капитан первого ранга.

Старр направился было к двери, но не успел сделать и двух шагов, как услышал голос Вэллери:

– Одну минуту, сэр.

Старр круто повернулся. Командир «Улисса» по-прежнему сидел, он не сделал даже попытки подняться.

На лице каперанга застыла улыбка – в ней сквозили почтительность и в то же время решимость. При виде этой улыбки Старру стало не по себе.

– Начальник медицинской службы Брукс, – отчеканил Вэллери, – совершенно исключительный офицер. Он, по существу, незаменим, на «Улиссе» без него не обойтись. Мне не хотелось бы лишиться его услуг.

– Я уже принял свое решение, каперанг Вэллери, – резко ответил Старр. – И оно окончательно. Полагаю, вам известно, какими полномочиями наделило меня адмиралтейство.

– Да, известно. – Вэллери был спокоен и невозмутим. – И все же я повторяю, что мы не можем себе позволить лишиться такого офицера, как Брукс.

И слова, и тон, каким они были произнесены, были сдержанны и почтительны. Однако в их смысле сомневаться не приходилось. Брукс шагнул вперед, на лице его было написано отчаяние. Но прежде чем он успел открыть рот, заговорил Тэрнер. Речь его звучала изящно и дипломатично.

– Полагаю, я приглашен сюда не для декорации. – Откинувшись на спинку стула, он задумчиво уставился в подволок. – Пожалуй, пора и мне высказаться. Я безоговорочно присоединяюсь к мнению старины Брукса и поддерживаю каждое его слово.

У Старра побелели губы, он стоял точно вкопанный.

– А что скажете вы, адмирал? – посмотрел он на Тиндалла.

Тиндалл вопросительно взглянул на Старра. На лице его не осталось и следа былого напряжения и озабоченности. Сейчас он как никогда был похож на старого доброго Фермера Джайлза. Криво усмехнувшись, Тиндалл понял, что в эту минуту решается его судьба, и даже удивился тому, насколько он равнодушен к собственной карьере.

– Для меня как командующего соединением главным является максимальная его боеспособность. Некоторые люди действительно незаменимы. Капитан первого ранга Вэллери утверждает, что Брукс – один из таких людей. Я с ним согласен.

– Понимаю, господа, понимаю, – тяжело проговорил Старр. На скулах его вспыхнул румянец. – Конвой вышел из Галифакса, у меня связаны руки. Однако вы еще пожалеете, господа, очень пожалеете. У нас на Уайтхолле[27] память долгая. Мы еще вернемся к этому разговору по возвращении эскадры из похода. Прощайте, господа.

Дрожа от внезапного озноба, Брукс тяжело спустился по трапу на верхнюю палубу и, пройдя мимо камбуза, завернул в лазарет. Из дверей изолятора выглянул старший санитар Джонсон.

– Как поживают наши хворые и страждущие, Джонсон? – спросил Брукс. – Мужественно ли переносят лишения?

– Какие там к черту лишения, сэр. Половина из них здоровей меня. Только поглядите на кочегара Райли. Лежит со сломанным пальцем, журнал «Ридерз дайджест» перелистывает. Всё статьи по медицине выискивает, а потом вопит – подавай ему сульфидин, пенициллин и новейшие антибиотики. А сам и половину названий выговорить не может. Считает, что вот-вот умрет.

– Это было бы невосполнимой потерей, – проговорил Брукс, сокрушенно качая головой. – И почему Додсон так держится за него, не понимаю. Какие новости из госпиталя?

Выражение лица Джонсона переменилось.

– Пять минут назад пришло сообщение, сэр. В три часа умер матрос второго класса Ральстон.

Брукс мрачно кивнул. Незачем было отправлять беднягу в госпиталь. На мгновение он почувствовал себя усталым, опустошенным. Старый Сократ – таково было его прозвище, и в эти дни он действительно ощущал бремя возраста, и не только это.

– Вы, я вижу, расстроены, Джонсон? – вздохнув, спросил Брукс.

– Парню было восемнадцать, сэр. Всего восемнадцать. – В глухом голосе Джонсона звучала горечь. – Я только что разговаривал с Берджесом. Вон на той койке лежит. Он рассказал, как было дело. Ральстон выходит из умывальника, полотенце через плечо. Тут мимо него проносится толпа, следом бежит этот проклятый верзила-солдафон и бьет мальчишку прикладом по голове. Он так и не узнал, чем его ударили, сэр, и за что.

– Знаете, Джонсон, а ведь это называется подстрекательством, – проговорил, усмехнувшись, Брукс.

– Виноват, сэр. Напрасно я затеял этот разговор.

– Ничего, ничего. Я сам его начал. Нельзя же запретить людям думать. Только не надо думать вслух. Это… это нарушение корабельного устава. Полагаю, ваш друг Райли ждет вас. Захватите для него толковый словарь.

Отвернувшись, Брукс раздвинул шторы и вошел в хирургическую палату. Темноволосая голова, возвышавшаяся над зубоврачебным креслом, повернулась в его сторону. Лейтенант медицинской службы Джонни Николлс вскочил на ноги, держа в левой руке пачку амбулаторных карт.

– Здравствуйте, сэр. Присядьте, отдохните.

– Золотые слова, лейтенант Николлс, – улыбнулся Брукс. – Поистине утешительно в наши дни встретить младшего офицера, который помнит свое место. Весьма, весьма признателен.

Забравшись в кресло, он со стоном откинулся на спинку.

– Не поправите ли вы упор для ног, мой мальчик? Вот так. Благодарю вас.

Он с наслаждением потянулся, закрыв глаза и положив голову на кожаную подушку, и снова простонал:

– Я старик, Джонни, дряхлая развалина.

– Ерунда, сэр, – поспешно возразил Николлс. – Просто легкое недомогание. Позвольте прописать вам подходящее лекарство.

Он достал из шкафчика два стакана для полоскания зубов и темно-зеленый ребристый флакон с надписью «Яд». Наполнив стаканы, один из них протянул Бруксу:

– Мой собственный рецепт, сэр. Доброго здоровья!

Брукс посмотрел на янтарную жидкость, потом взглянул на Николлса.

– Крепко же в ваших шотландских университетах укоренились языческие обычаи… Среди этих язычников есть славные ребята. Что это за отрава на сей раз, Джонни?

– Отрава что надо, – улыбнулся Николлс. – Изготовлено на острове Колл.

– Не знал, что там есть винные заводы, – подозрительно посмотрел на него старый хирург.

– А кто говорит, что есть? Я просто сказал, что виски изготовлено на Колле. Как там начальство, сэр?

– Рвет и мечет. Его милость грозились всех нас повесить на верхнем рее. Особенно невзлюбили меня, сказали-с, что меня надо гнать с корабля. Причем совершенно серьезно.

– Вас! – Карие глаза Николлса, глубоко запавшие, красные от бессонницы, широко раскрылись. – Шутите, сэр.

– Какие там шутки! Но все обошлось. Меня оставили. Старина Джайлз, командир корабля и старпом, идиоты несчастные, так и заявили Старру, что если меня выгонят, то пусть он ищет себе нового адмирала, командира и старпома. Вряд ли дошло бы до этого, но старика Винсента едва кондрашка не хватила. Отвалил, дрожа от злости, бормоча под нос какие-то угрозы. Впрочем, если подумать, угрозы вполне определенные.

– Проклятый старый дурак! – в гневе воскликнул Николлс.

– Не такой уж он дурак, Джонни. Скорее это талантливый чурбан. Зря начальником штаба не сделают. По словам Джайлза, он умелый стратег и тактик. И не такой уж он злой, каким мы привыкли его изображать. Старика Винсента трудно осуждать за то, что он снова посылает нас в поход. Перед ним неразрешимая проблема. Ресурсы его очень ограниченны. Театров военных действий несколько, и всюду нехватка кораблей и людей. И половины нужного количества не наскрести. Как хочешь, так и крутись. И все-таки это бездушный, бесчеловечный службист, людей он не понимает.

– И чем дело кончилось?

– Снова курс на Мурманск. Завтра в шесть ноль-ноль снимаемся с якоря.

– Как? Опять? Вот эти привидения снова отправятся в поход? – Николлс не скрывал своего удивления. – Они не посмеют нас послать! Просто… не посмеют!

– Как видите, посмели, дружище. «Улисс» должен, как выразился Старр, искупить свою вину. – Брукс открыл глаза. – Сама мысль об этом приводит меня в ужас. Не осталось ли там еще этой отравы, дружище?

Сунув пустую бутылку в шкафчик, Николлс возмущенно ткнул большим пальцем в сторону видневшейся в иллюминаторе громады линкора, стоявшего на якоре в трех-четырех кабельтовых от «Улисса».

– Почему всегда мы, сэр? Почему бы начальству не послать разок эту плавучую казарму, от которой нет никакого проку? Вертится, проклятый, из месяца в месяц вокруг своего якоря…

– В этом-то и дело, – с серьезной миной прервал его Брукс. – По словам штурмана, «Кемберленду» никак не удается поднять якорь. Мешает гора жестянок из-под сгущенного молока и сельди в томатном соусе, выросшая за последние двенадцать месяцев на дне океана.

Николлс как будто не слышал его.

– Изо дня в день, из месяца в месяц они посылают «Улисса» эскортировать транспорты. Меняют авианосцы, посылают замену эсминцам – кому угодно, но только не «Улиссу». Ни малейшей передышки. Зато «Герцог Кемберлендский», который только и пригоден для того, чтобы посылать громил для расправы с больными, измученными людьми, за одну неделю сделавшими больше, чем…

– Умерьте свой пыл, мой мальчик, – пожурил его Брукс. – Разве это расправа – трое мертвецов да горстка раненых героев, которые отлеживаются в лазарете? Морские пехотинцы лишь выполняли приказание. Что касается «Кемберленда», то тут ничего не поделаешь. «Улисс» – единственный корабль флота метрополии, оснащенный для сопровождения авианосцев.

Осушив стакан, Николлс задумчиво посмотрел на Брукса.

– Временами, сэр, я даже симпатизирую немцам.

– Вы с Джонсоном одного поля ягоды, – заметил Брукс. – Узнай адмирал Старр, что вы собой представляете, он бы на вас обоих надел наручники за враждебную пропаганду, а потом… Вы только посмотрите! – подался вперед Брукс. – Взгляните на старого «Герцога», Джонни! На сигнальном мостике поднялась какая-то суматоха, а матросики бегут, действительно бегут прямо на бак. Налицо все признаки активности. Ну и чудеса, черт побери. Что вы на это скажете, Николлс?

– Наверное, к увольнению на берег готовятся, – проворчал Николлс. – Что еще могло всполошить этих бездельников? И кто мы такие, чтобы завидовать им, чьи ратные труды оценены по достоинству? После столь долгой, ревностной и опасной службы в арктических водах…

Последние слова Николлса заглушил пронзительный звук горна. Оба офицера машинально посмотрели на динамик, в котором что-то потрескивало и гудело, затем изумленно переглянулись. В следующее мгновение оба были на ногах: к настойчивому, леденящему кровь призыву горна – сигналу боевой тревоги – невозможно привыкнуть.

– Боже правый! – простонал Брукс. – Не может этого быть! Неужели опять? Здесь, в Скапа-Флоу?

«Боже мой! Неужели опять? Неужели здесь, в Скапа-Флоу?»

Эти слова были на устах, в умах и сердцах у всех семисот двадцати семи измученных, постоянно недосыпающих, озлобленных моряков в тот хмурый зимний вечер на рейде Скапа-Флоу. Ни о чем ином они и не могли думать, заслышав повелительный окрик горна, от которого тотчас замерла работа в машинных отделениях и кочегарках, на лихтерах, откуда шла погрузка боеприпасов, на нефтеналивных баржах, в камбузах и служебных помещениях. Лишь одним этим были заняты мысли оставшихся на вахте в нижних палубах. Еще острее почувствовав отчаяние при пронзительных звуках тревоги, разорвавших благодатную пелену забытья, они с тоскующей душой и больным разумом тотчас вернулись к жестокой действительности.

По странному стечению обстоятельств минута эта была роковой. «Улисс» мог бы в эту самую минуту навсегда окончить свое существование как боевая единица. Это был именно тот момент, когда озлобленные, измученные люди, едва успевшие несколько прийти в себя в сравнительной безопасности защищенного сушей рейда, могли восстать против беспощадной системы немого, бездушного насилия и принуждения, убивавшей в человеке душу живую. Более подходящего для мятежа момента не могло и быть.

Минута эта пришла – и была упущена. Такая мысль лишь на какое-то мгновение коснулась умов и тотчас исчезла, заглушенная топотом ног, разбегающихся по боевым постам. Возможно, тут сыграл свою роль инстинкт самосохранения. Хотя вряд ли – на «Улиссе» давно перестали заботиться о себе. Возможно, то было просто флотской дисциплиной, преданностью своему командиру или тем, что психологи называют условным рефлексом: заслышав визг тормозов, вы инстинктивно отскакиваете в сторону. Возможно также, тут было что-то иное.

Как бы то ни было, все помещения корабля были задраены по боевой тревоге за две минуты. На верхней палубе оставались лишь вахтенные матросы, обслуживающие шпиль[28]. Никто не верил, что здесь, в Скапа-Флоу, их может подстерегать какая-то опасность, но все отправились на свои боевые посты – молча или бранясь, в зависимости от натуры. Люди шли с мрачным видом, неохотно, возмущаясь, сетуя на тяжкую долю. Но все-таки шли.

Отправился на свой пост и контр-адмирал Тиндалл. Он не принадлежал к тем, кто шел молча. Ругаясь на чем свет стоит, он поднялся на мостик и забрался на высокое кресло, находившееся в левом переднем углу верхнего мостика. Посмотрел на Вэллери, находившегося на другом крыле мостика.

– Что за переполох, командир? – спросил он недовольно. – По-моему, все вокруг чисто.

– Пока ничего не могу сказать, сэр. – Вэллери озабоченным, внимательным взглядом обвел простор рейда. – Семафор от командующего. Приказано немедленно сниматься с якоря.

– Сниматься с якоря! Но почему, старина, почему?

Вэллери покачал головой.

– Это заговор с целью лишить стариков вроде меня их послеобеденного сна, – простонал Тиндалл.

– Скорей всего, у Старра возникла очередная блестящая идея и он решил немного встряхнуть нас, – проворчал старший помощник командира Тэрнер.

– Только не это, – решительно произнес Тиндалл. – Он бы не посмел этого сделать. И потом, как мне кажется, он человек не мстительный.

Воцарилась тишина – тишина, нарушаемая лишь шумом падающего града и зловещим щелканьем гидролокатора, доносившимся из динамика.

– Боже правый! Взгляните, сэр! «Герцог» утопил якорь! – вскинул к глазам бинокль Вэллери.

И действительно. На «Герцоге Кемберлендском», чтобы не выбирать якорь, расклепали якорь-цепь, и теперь нос огромного корабля, начавшего движение, стал медленно поворачиваться.

– Какого черта!.. – Не закончив фразу, Тиндалл принялся изучать небо. – На горизонте ни одного самолета, ни единого парашюта. Ни радарной установкой, ни гидролокатором не обнаружено какой-либо цели. Нет ни малейшего признака того, что основные силы германского флота проникли через боковые заграждения.

– «Герцог» нам семафорит, сэр! – доложил Бентли, старшина сигнальщиков. Помолчав, он стал медленно читать: – «Займите место нашей якорной стоянки. Быстро пришвартуйтесь к северной бочке».

– Потребуйте подтверждения приказа! – резко проговорил Вэллери и взял у матроса-сигнальщика трубку телефона, связывавшего боевую рубку с полубаком. – Первый, говорит командир. Как якорь? На панер?[29] Добро. – Он повернулся к вахтенному офицеру. – Обе машины малый вперед. Право десять градусов.

Нахмурясь, он вопросительно взглянул на Тиндалла, сидевшего у себя в углу.

– Игра в кошки-мышки, – проворчал Тиндалл. – А может, какая-нибудь другая игра, вроде испорченного телефона… Хотя нет, минуту! Глядите! Все пяти с четвертью дюймовые орудия «Герцога» до отказа опущены вниз!

Взгляды Тиндалла и Вэллери встретились.

– Нет, не может быть! Боже правый, вы полагаете?..

Донесшийся из динамика громовой голос гидроакустика (его боевой пост находился сразу за боевой рубкой) послужил ответом на вопрос контр-адмирала. Крайслер, старший гидроакустик, говорил четко, неторопливо:

– На мостике! Докладывает гидроакустик! Слышу эхо. Тридцать градусов левого борта. Повторяю. Тридцать левого борта. Эхо усиливается. Дистанция сокращается.

Командир «Улисса» вскочил на ноги, но тут же замер как вкопанный.

– На пункте управления огнем! Цель тридцать градусов левого борта! Всем зенитным орудиям максимальный угол снижения. Подводная цель. Минный офицер, – обратился он к лейтенанту Маршаллу, – посты сбрасывания глубинных бомб – к бою!

Он снова повернулся к Тиндаллу:

– Это невероятно, сэр! Вражеская подлодка – очевидно, это она – и где? В Скапа-Флоу? Просто невозможно!

– Прин так не считал, – проворчал Тиндалл.

– Прин?

– Капитан-лейтенант Прин, тип, который торпедировал «Ройял Оук».

– Это не может повториться. Новые боковые заграждения…

– …помешают проникновению обычной подлодки, – закончил за Вэллери Тиндалл. Его голос упал до шепота. – Помните, в прошлом месяце нам рассказывали о наших двухместных подлодках? Их должны были доставить в Норвегию на норвежских рыболовных судах, которые курсируют у Шетландских островов. Возможно, такая же мысль возникла и у немцев.

– Вполне возможно, – согласился Вэллери и сардонически усмехнулся, кивнув в сторону линкора. – Вы только посмотрите на «Кемберленда». Идет прямо в открытое море. – Он немного помолчал, размышляя, потом снова взглянул на Тиндалла. – Как вам это нравится, сэр?

– Что именно, командир?

– Изображать мишень на этой ярмарке, – криво улыбнулся Вэллери. – Видите ли, они не могут рисковать линейным кораблем, стóящим энное количество миллионов. Поэтому старый «Кемберленд» убирается восвояси, а мы швартуемся на его прежнее место. Бьюсь об заклад, немецкой морской разведке с точностью до пяти сантиметров известны координаты якорной стоянки линкора. Эти миниатюрные лодки имеют на борту заряды ВВ, и если немцы собираются прикрепить их к днищу какого-то корабля, они прикрепят их к нашему днищу.

Тиндалл взглянул на Вэллери. Лицо командира «Улисса» было непроницаемо. Гидроакустик непрерывно докладывал о результатах гидропеленгования. Пеленг цели оставался неизменным, дистанция сокращалась.

– Ну конечно, – пробормотал адмирал. – Мы в роли мальчиков для битья. Черт возьми, не по нутру мне эта история. – Он невесело засмеялся. – Хотя что тут говорить обо мне? Вот для команды это действительно уже чересчур. Последний кошмарный поход, мятеж, штурмовая группа морских пехотинцев с «Кемберленда», боевая тревога в гавани – и после всего случившегося мы должны рисковать своей шкурой ради этого… этого подлого… – Не закончив фразы, он в сердцах выругался, потом спокойно продолжил: – Что вы собираетесь сказать экипажу, командир? Происходит что-то невероятное, черт подери! Я и сам вот-вот начну бунтовать…

Тиндалл замолчал и вопросительно взглянул через плечо Вэллери. Тот обернулся:

– Что случилось, Маршалл?

– Прошу прощения, сэр. Я по поводу эхосигналов. – Маршалл показал большим пальцем на поверхность моря. – Наверное, подлодка, причем совсем маленькая? – Он говорил с заметным канадским акцентом.

– Похоже, что так. А в чем дело?

– Мы тут с Ральстоном пораскинули мозгами, – улыбнулся канадец. – И кое-что придумали.

Вглядываясь вперед сквозь мокрый снег, Вэллери отдал распоряжение на руль и в машинные отделения, затем повернулся к минному офицеру. После приступа мучительного кашля он указал на план якорной стоянки:

– Если вы собираетесь глубинными бомбами оторвать нашу корму на этом мелководье…

– Нет, сэр. В любом случае вряд ли мы сумели бы поставить взрыватели на такую малую глубину. Я прикинул, вернее, не я, а Ральстон, что надо бы спустить на воду моторный баркас и захватить с собой несколько одиннадцатикилограммовых зарядов, восемнадцатисекундные запалы и химические взрыватели. Правда, ударная сила зарядов невелика, но ведь и у мини-лодок корпус не ахти какой прочный. Если же экипаж размещается не внутри, а снаружи этих штуковин, фрицам наверняка крышка.

Вэллери улыбнулся:

– Неплохо придумано, Маршалл. Пожалуй, так и сделаем. Что скажете, сэр?

– Попытка не пытка, – согласился Тиндалл. – Это лучше, чем ждать, пока нас самих ко дну пустят.

– Тогда за дело, минный офицер. – Вэллери изучающе посмотрел на него. – Кто у вас специалисты по подрывным работам?

– Я собирался захватить с собой Ральстона…

– Так я и думал. Никого вы с собой не возьмете, дружище. Я не могу рисковать командиром минно-торпедной боевой части.

Маршалл тоскливо посмотрел на каперанга, затем покорно пожал плечами:

– Тогда надо послать старшину торпедистов и Ральстона, он старший торпедист. Оба отличные ребята.

– Хорошо. Бентли, отрядите кого-нибудь на баркас для сопровождения команды подрывников. Мы будем сообщать им результаты гидропеленгования. Пусть захватят с собой сигнальный фонарь. – Внезапно Вэллери понизил голос: – Маршалл…

– Да, сэр?

– Сегодня в госпитале умер младший брат Ральстона. – Командир бросил взгляд на старшего торпедиста, высокого неулыбчивого блондина в линялой робе, поверх которой была надета канадка из грубого сукна. – Он еще не знает об этом?

Минный офицер изумленно уставился на командира корабля, потом медленно повернулся в сторону Ральстона и негромко выругался.

– Маршалл!

Голос Вэллери прозвучал резко, повелительно, но Маршалл, казалось, не слышал командира. Лицо канадца было неподвижно словно маска. Он не замечал ни недовольного выражения командира, ни укусов града, хлеставшего его по лицу.

– Нет, сэр, не знает, – ответил он наконец. – Но утром он получил еще одно известие. На прошлой неделе разбомбили Кройдон. Там живут… то есть жили мать Ральстона и три его сестры. Бомба была замедленного действия. Камня на камне не осталось.

Маршалл резко повернулся и ушел с мостика.

Операция продолжалась всего пятнадцать минут. С правого борта «Улисса» на ходу спустили моторный баркас, с левого – разъездной катер. Баркас со швартовщиком на борту направился к швартовой бочке, куда шел и «Улисс», а катер пошел под углом к курсу корабля.

Метрах в четырехстах от крейсера по сигналу с мостика Ральстон достал из кармана плоскогубцы и раздавил химический взрыватель. Старшина безотрывно смотрел на секундомер. На двенадцатой секунде заряд полетел за борт.

Затем один за другим в воду упали еще три заряда со взрывателями, установленными на различную глубину. Катер в это время описывал циркуляцию[30]. Первыми тремя взрывами подбросило корму, катер судорожно затрясся, и только. Зато после четвертого взрыва из воды вырвалась ввысь мощная струя воздуха. Еще долго на поверхность, зловеще шипя, поднимались пузырьки. Когда волнение улеглось, все увидели, что на сотни метров море покрыто пленкой нефти…

Матросы, оставившие после отбоя боевые посты, с бесстрастными лицами смотрели на приближающийся к «Улиссу» катер и успели подцепить его на шлюптали в последнюю минуту: рулевое устройство катера оказалось выведенным из строя, корпус дал сильную течь.

А «Герцог Кемберлендский» к тому времени превратился в пятно дыма, видневшееся за далеким мысом.

Тиская в руках фуражку, Ральстон сидел напротив командира корабля. Ни слова не говоря, Вэллери долго глядел на юношу.

Он не знал, что сказать и как сказать это. Очень уж неприятной была выпавшая на его долю обязанность.

Ричарду Вэллери неприятна была и война. Более того, она всегда была ему ненавистна, и он проклял день, когда война оторвала его от отставного уюта и комфорта. Во всяком случае, сам он говорил, что его оторвали. Лишь Тиндаллу было известно, что 1 сентября 1939 года Вэллери добровольно предложил адмиралтейству свои услуги, которые были охотно приняты.

И все же войну он ненавидел. Не потому, что она мешала ему воздавать дань давнишним привязанностям – музыке и литературе (он был большим знатоком по этой части); не потому даже, что она постоянно оскорбляла его эстетические чувства, его представления о справедливости и целесообразности. Вэллери ненавидел ее, потому что был глубоко набожен, потому что ему больно было видеть, как люди превращаются в лютых зверей, потому что он считал жизнь тяжким бременем и без тех страданий и лишений, которые приносит с собой война; но главным образом потому, что он ясно представлял всю нелепость и бессмысленность войны, этого порождения воспаленного безумием мозга, войны, которая ничего не решает, ничего не доказывает, кроме древней как мир истины, что Господь Бог всегда на стороне более многочисленных легионов.

Но существуют вещи, которые волей-неволей нужно делать. Вэллери было совершенно ясно, что война эта и его война. Потому-то он снова пошел служить на флот. По мере того как шли тяжкие годы войны, он старел, худел, становился все добрее и терпимее к людям, которых все лучше понимал. Таких, как Вэллери, не сыскать было среди других командиров кораблей британского флота, да и вообще среди смертных.

Никто на свете не мог сравниться с Ричардом Вэллери своим великодушием, своим смирением. Но подобная мысль никогда не приходила ему в голову, что доказывало величие этого прекрасного человека.

Он вздохнул. В эту минуту его заботило одно – что сказать Ральстону. Но тот заговорил первым.

– Не беспокойтесь, сэр. – Голос юноши звучал монотонно и спокойно, лицо его было неподвижно. – Я все знаю. Командир минно-торпедной части меня оповестил.

– Слова бесполезны, Ральстон, – откашлялся Вэллери. – И совершенно излишни. Ваш младший брат… и ваша семья. Их больше нет. Мне очень жаль, мой мальчик, ужасно жаль. – Он взглянул в бесстрастное лицо молодого моряка и невольно усмехнулся. – Или вы полагаете, что все это – одни слова? Некая формальность, так сказать, официальное соболезнование?

К удивлению командира, лицо Ральстона чуть осветилось улыбкой.

– Нет, сэр, я так не думаю. Я понимаю ваши чувства. Видите ли, мой отец… Он тоже командует судном. Он говорил мне, что в подобных случаях испытывает то же самое.

Вэллери изумленно взглянул на него:

– Ваш отец, Ральстон? Вы говорите…

– Да, сэр.

Вэллери готов был поклясться, что в глядящих на него через стол голубых глазах, таких спокойных и полных самообладания, сверкнула искорка смеха.

– Он служит в торговом флоте, сэр. Капитан танкера водоизмещением шестнадцать тысяч тонн.

Вэллери ничего не ответил. Ральстон продолжил:

– Я по поводу Билли, моего младшего брата, сэр… Тут виноват только я один – это я просил перевести его на наш корабль. Все произошло из-за меня.

Худые смуглые руки Ральстона комкали форменную фуражку. Насколько хуже будет ему, думал Вэллери, когда острота этой двойной потери несколько сгладится, когда бедный юноша начнет воспринимать действительность и осознает, что с ним случилось.

– Послушайте, мой мальчик. Думаю, вам нужно отдохнуть несколько дней, прийти в себя.

«Господи, какие пустые, ненужные слова я говорю», – подумал Вэллери.

– Интендант выписывает вам отпускной билет, – продолжил он.

– Куда выписывается билет, сэр? – Фуражка в руках Ральстона превратилась в бесформенный ком. – В Кройдон?

– Разумеется. Куда же еще… – Поняв, какую бестактность он невольно допустил, Вэллери замер на полуслове. – Простите меня, дружок. Надо же такую глупость сморозить!

– Не отсылайте меня, сэр, – негромко попросил Ральстон. – Понимаю, это звучит сентиментально, но это правда. Мне некуда ехать. Мой дом здесь, на «Улиссе». Тут я постоянно чем-то занят, тут я работаю, сплю… Ни о чем не надо говорить. Я могу что-то делать…

Самообладание его было лишь тонкой, непрочной оболочкой, скрывавшей тоску и отчаяние.

– Здесь я смогу отплатить им за все, – торопливо продолжил Ральстон. – Как, например, сегодня, когда я раздавливал взрыватель… это было такое облегчение. И даже больше… это было… О, у меня нет слов объяснить, что я испытывал.

Вэллери все понял. Он почувствовал печаль, усталость, собственную беспомощность. Что мог он предложить бедному юноше взамен его ненависти, этого естественного чувства, поглощавшего все его существо? Ничего. Ничего такого, чего бы Ральстон не отверг, над чем бы не посмеялся. Сейчас не время для ханжеских проповедей. Он тяжело вздохнул:

– Разумеется, вы можете остаться, Ральстон. Спуститесь в канцелярию, пусть порвут ваш отпускной билет. Если я могу быть вам чем-то полезен…

– Понимаю, сэр. Очень вам благодарен. Доброй ночи, сэр.

– Доброй ночи, дружок.

Дверь неслышно закрылась.

Глава 2

В понедельник утром

– Задраить водонепроницаемые двери и иллюминаторы. По местам стоять, с якоря сниматься, – раздался в динамиках металлический голос.

И отовсюду на этот зов выходили люди. Пронизываемые ледяным северным ветром, бранясь на чем свет стоит, они дрожали от холода. Валил густой снег, забиравшийся за воротник и в обшлага, окоченевшие руки прилипали к стылым тросам и металлическим деталям. Люди устали; погрузка горючего, продовольствия и боеприпасов настолько затянулась, что захватила добрую половину средней вахты. Мало кому из членов экипажа удалось поспать больше трех часов.

Моряки были все еще озлоблены, глядели на офицеров волком. Правда, приказы по-прежнему выполнялись – так работает хорошо отлаженный механизм, но повиновение было неохотным, под внешним послушанием тлела ненависть. Однако офицеры и старшины умело распоряжались подчиненными: командир корабля настаивал на вежливом обращении с матросами.

Как ни странно, раздражение команды достигло своего апогея вовсе не тогда, когда «Кемберленд» убрался восвояси. Произошло это накануне вечером, когда по трансляции было сделано оповещение: «Почту сдать до 20:00». Какая там к черту почта! Те, кто отработал сутки подряд без всякой передышки, спали мертвецким сном, у остальных же не было даже желания подумать о письме. Старший матрос Дойл, староста второго кубрика, ветеран с тремя шевронами (тринадцать лет нераскрытых преступлений, как скромно объяснил он появление нашивок, полученных за безупречную службу), выразил свое отношение к этому приказу следующим образом: «Будь моя старушка одновременно Еленой Прекрасной и Джейн Рассел – а вы, олухи, видели фото моей красотки, – я и то не послал бы ей даже вшивой открытки».

С этими словами он достал с полки свою койку, подвесил ее прямо над горячей трубой (почему не воспользоваться своими привилегиями?) и две минуты спустя спал как убитый. Его примеру последовала вся вахта до единого. Мешок с почтой был отправлен на берег почти пустой…

Ровно в 6:00, ни минутой позже, «Улисс» отдал швартовы и малым ходом двинулся к воротам боновых заграждений. В серых сумерках, пробивавшихся сквозь низкие свинцовые облака, едва различимый среди густых хлопьев снега, корабль, словно привидение, скользил по рейду.

Но даже в редкие паузы между снежными зарядами крейсер было трудно разглядеть. Казалось, что он невесом – так расплывчат, нечеток был его силуэт. В нем было что-то эфемерное, воздушное. Это, конечно, была иллюзия, но иллюзия, хорошо сочетавшаяся с легендой. Хотя «Улисс» и прожил недолгую жизнь, он успел стать легендой. В нем души не чаяли торговые моряки, которые несли трудную службу в северных морях, те, кто ходил из Сент-Джона в Архангельск, от Шетландских островов до Ян-Майена, от Гренландии до заброшенных на край света портов Шпицбергена. Повсюду, где возникала опасность, где подстерегала смерть, там, словно призрак, появлялся «Улисс». В минуту, когда люди уже не надеялись увидеть вновь хмурый арктический рассвет, взорам их представал силуэт крейсера.

Крейсер-призрак, почти легенда, «Улисс» был построен недавно, но успел состариться в полярных конвоях. Он плавал в северных водах с самого своего рождения и не знал иной жизни. Сначала плавал в одиночку, эскортируя отдельные корабли или отряды из двух-трех кораблей; потом стал действовать совместно с фрегатами и корветами, а теперь и шагу не ступал без своей эскадры, относившейся к 14-й группе эскортных авианосцев.

В сущности, «Улисс» и прежде не оставался в одиночестве. За ним по пятам бродила смерть. Стоило ей костлявым своим перстом указать на танкер, как раздавался адский грохот взрыва; едва она касалась транспорта, как тот, надвое перешибленный вражеской торпедой, шел ко дну с грузом военного снаряжения; прикасалась к эсминцу – и тот устремлялся в свинцовые глубины Баренцева моря. Указывала курносая на подводную лодку – и та, едва всплыв на поверхность, расстреливалась орудийным огнем и камнем падала на дно; тогда оглушенная, онемевшая от ужаса команда молила лишь об одном – о трещине в прочном корпусе лодки, что означало бы мгновенную милосердную кончину, а не мучительную смерть от удушья в железном гробу на дне океана. Повсюду, где возникал «Улисс», появлялась смерть. Но смерть никогда не прикасалась к нему. Он был везучим кораблем, кораблем-призраком, и Арктика служила ему домом родным.

Призрачность эта была, конечно, иллюзией, но иллюзией рассчитанной. «Улисс» был спроектирован для выполнения определенной задачи в определенном районе, и специалисты по камуфляжу проделали великолепную работу. Особая арктическая защитная окраска – ломаные, наклонные диагонали шáрового, белого и бледно-голубого цвета – плавно сливалась с белесыми холодными тонами водных северных пустынь.

По одному лишь внешнему виду «Улисса» всякий мог определить, что корабль этот создан для севера.

«Улисс» был легким крейсером, единственным в своем роде. Водоизмещением в пять тысяч пятьсот тонн, он представлял собой модификацию знаменитого типа «Дидона», предшественника класса «Черный принц». Длиной в сто пятьдесят три метра при ширине всего в пятнадцать метров на миделе[31], с наклонным форштевнем, квадратной крейсерской кормой и длинным, в шестьдесят метров, баком, оканчивающимся за мостиком, «Улисс» был стремительным, быстроходным, подтянутым кораблем. Вид у него был зловещий и хищный.

«Обнаружить противника, вступить в бой, уничтожить». Такова первая и главная задача боевого корабля, и для выполнения ее, причем как можно быстрее и эффективнее, «Улисс» был превосходно оснащен.

Наиболее важным фактором, необходимым для обнаружения цели, являлись, естественно, люди. Вэллери был достаточно опытным боевым командиром, чтобы знать цену неусыпной бдительности наблюдателей и сигнальщиков. Ведь человеческий глаз не механизм, в котором что-то может заесть или сломаться. Естественно, широко использовалось и радио, а единственной защитой от подводных лодок был гидролокатор.

Однако наиболее эффективное средство обнаружения противника, которым располагал крейсер, было иным. «Улисс» представлял собой первый в мире корабль, оснащенный современной радиолокационной аппаратурой. Установленные на топах фок- и грот-мачт, денно и нощно вращались радарные антенны, неустанно прочесывая горизонт в поисках врага. В восьми радарных помещениях, находившихся ниже, и в пунктах управления огнем зоркие глаза, от которых не могла ускользнуть ни малейшая деталь, неотрывно следили за светящимися экранами радиолокаторов. Надежность и дальность действия радара казались фантастическими. В душе полагая, что преувеличивают, изготовители заверили, что радиус действия поставляемого ими оборудования составляет сорок – сорок пять миль. Между тем во время первых же испытаний радарной установкой был обнаружен немецкий «кондор», находившийся на расстоянии восьмидесяти пяти миль и впоследствии сбитый «бленхеймом».

Вступить в бой – таков был следующий этап. Иногда противник сам шел на сближение, чаще же всего приходилось его искать. И тогда необходимо было одно – скорость.

«Улисс» был необыкновенно быстроходным кораблем. С четырьмя винтами, приводимыми в движение четырьмя турбинами Парсонса – две были установлены в носовом, две в кормовом машинном отделении, – он развивал скорость, какой не могли достичь многие другие корабли. Согласно тактическому формуляру, она составляла 33,5 узла. Но на ходовых испытаниях у Аррана, задрав нос и опустив, словно гидроплан, корму, крейсер, дрожа всеми заклепками и вздымая на три метра над кормовой палубой фонтаны воды, прошел мерную милю с неслыханной скоростью – 39,2 узла. А «дед» – инженер-капитан третьего ранга Додсон, многозначительно улыбаясь, заявил, что «Улисс» не проявил и половины своих возможностей. Окажись, дескать, рядом «Абдиэл» или же «Мэнксман», «Улисс» показал бы, на что способен. Но поскольку ни для кого не составляло секрета, что скорость хода этих знаменитых минных заградителей достигала 44 узлов, то обитатели кают-компании вслух называли заявление стармеха хвастовством, хотя в душе не меньше Додсона гордились могучими машинами крейсера.

Итак, обнаружить противника, вступить в бой, уничтожить. Уничтожение противника – такова главная, конечная задача военного корабля. Взять вражеский корабль или самолет на прицел и уничтожить его. «Улисс» был хорошо оснащен и для этой задачи.

Он имел четыре двухорудийные башенные установки: две башни на носовой, две на кормовой палубе. Скорострельные пушки калибром 5,25 дюйма могли с одинаковым успехом поражать как надводные, так и воздушные цели. Управление огнем осуществлялось с командно-дальномерных постов: главный находился в носовой части корабля, за мостиком и чуть выше его, а запасной – на корме. Все необходимые параметры – пеленг, скорость ветра, дрейф, расстояние, собственная скорость, скорость хода противника, курсовой угол – поступали в гигантские электронные вычислительные машины, установленные в центральном посту, этом сердце корабля, которое, как ни странно, находилось глубоко в утробе «Улисса» – значительно ниже ватерлинии. Там вырабатывались и автоматически подавались на башенные установки лишь две величины – угол возвышения и курсовой угол. Разумеется, командиры башен могли вести огонь и самостоятельно.

В башнях размещались орудия главного калибра. Остальные орудия были зенитными. На корабле имелось несколько многоствольных скорострельных установок калибром 42 миллиметра. Пушки эти были не слишком точны, но создавали достаточно плотную огневую завесу, чтобы отпугнуть любого воздушного противника. Кроме того, в различных частях надстроек были размещены спаренные «эрликоны» – точные сверхскорострельные пушки. В опытных руках они становились смертоносным оружием.

Арсенал «Улисса» дополняли глубинные бомбы и торпеды. Глубинных бомб было всего тридцать шесть – сущие пустяки по сравнению с противолодочным вооружением многих корветов и эсминцев. Причем в одной серии можно было сбросить не более шести бомб. Но каждая из них заключала двести килограммов аматола, и прошлой зимой «Улисс» потопил две неприятельские подводные лодки. Из двух трехтрубных аппаратов, установленных на главной палубе за второй трубой, стремительные и грозные, выглядывали торпеды в 21 дюйм диаметром, в каждой – заряд в триста тридцать семь килограммов тринитротолуола. Но аппараты эти еще ни разу не использовались.

Таков был «Улисс». Наивысшее для своего времени достижение человека, апофеоз его стремления слить воедино научную мысль и звериный инстинкт, чтобы создать совершеннейшее орудие разрушения. Это был великолепный боевой механизм – до тех лишь пор, пока находился в руках надежного, сработавшегося экипажа. Корабль – любой корабль – таков, каков его экипаж, ничуть не лучше. А экипаж «Улисса» распадался на глазах: хотя кратер вулкана был закрыт, рокот взрывов не умолкал.

Первые признаки новой опасности появились три часа спустя после выхода «Улисса» из гавани. Как обычно, впереди крейсера шли тральщики, расчищая фарватер, однако командир корабля, как обычно, не ослаблял бдительности. Именно поэтому и сам Вэллери, и его корабль были до сих пор целы и невредимы. В 6:20 каперанг распорядился поставить параваны – торпедообразные аппараты, выпускаемые по одному с каждой стороны форштевня на специальных тросах. Минрепы (тросы, соединяющие мины с их якорями) отводятся специальным крылом паравана от корпуса корабля к паравану, где их перерезают специальные резаки. Мины всплывают, и их подрывают или расстреливают из стрелкового оружия.

В 9:00 Вэллери приказал убрать параваны. «Улисс» сбавил ход. Первый офицер, капитан-лейтенант Кэррингтон, отправился на полубак проследить за операцией; матросы, лебедчики и младшие офицеры, в чьем заведовании находились параваны обоих бортов, уже стояли на своих местах.

Стрелы для подъема параванов, находившиеся позади бортовых ходовых огней, были спешно поставлены в рабочее положение. Установленные на орудийной палубе второй башни трехтонные электролебедки мощным плавным усилием начали натягивать тросы. Вскоре из воды показались параваны.

Тут-то все и случилось. Виновен в произошедшем был матрос первого класса Ферри. По простому невезению на лебедке левого борта оказался неисправным выключатель. И по тому же невезению лебедчиком был Ральстон, неразговорчивый, острый на язык Ральстон, которому тогда было совершенно безразлично, что он говорит или делает. Но ответственность за то, что все случилось именно так, а не иначе, лежала на Карслейке.

Присутствие младшего лейтенанта Карслейка среди спасательных плотов, где он руководил работами по подъему левого паравана, явилось следствием целого ряда ошибок. Первой из них была ошибка его отца, отставного контр-адмирала, который, полагая, что сын одного с ним поля ягода, в 1939 году забрал его из Кембриджа в далеко уже не юном возрасте (Карслейку-младшему стукнуло двадцать шесть) и, в сущности, навязал свое чадо флоту. Вслед за первой последовали другие ошибки: недостаточная принципиальность командира корвета, первого начальника Карслейка, который знал его отца и представил Карслейка к офицерскому званию; недосмотр аттестационной комиссии на «Кинг Альфреде», которая присвоила ему такое звание; наконец, промах старшего помощника «Улисса», назначившего его на это заведование, хотя он и знал о беспомощности Карслейка и его неумении командовать людьми.

Лицо Карслейка, точно у сверхпородистой лошади, было длинное, худое и узкое, бледно-голубые глаза навыкат, торчащие вперед верхние зубы. Белокурые жидкие волосы, брови изогнуты в виде вопросительного знака. Под длинным острым носом изгибалась под стать бровям верхняя губа. Речь его представляла собой пародию на язык, каким говорят нормальные англичане: краткие гласные у него получались долгими, а долгие – бесконечными, да и с грамматикой он не всегда был в ладах. Он лютой ненавистью ненавидел флот, ненавидел начальство, медлившее с представлением его к очередному званию, ненавидел матросов, которые платили ему той же монетой. Словом, младший лейтенант Карслейк воплощал в себе все самое дурное, что порождала английская система привилегированных частных школ. Тщеславный, заносчивый мужлан и недоучка, он стал общим посмешищем экипажа.

Он и теперь выставлял себя на посмешище. Забравшись на спасательные плоты, широко расставив ноги для лучшей устойчивости, он кричал, отдавая матросам бессмысленные, ненужные распоряжения. Главный старшина Хартли стонал, но, соблюдая субординацию, вслух не произносил ни слова. Зато матрос первого класса Ферри чувствовал себя гораздо раскованнее.

– Глянь на их сиятельство, – обратился он к Ральстону. – Перед командиром распинается, землю роет. – Он кивнул в сторону Вэллери, стоявшего на мостике, метрах в шести от Карслейка. – И наверное, думает: «До чего здорово это у меня получается!»

– Оставь Карслейка в покое. Лучше за шкентелем следи, – посоветовал ему Ральстон. – Да сними ты эти проклятые рукавицы. А не то…

– Знаю, знаю, – насмешливо перебил его Ферри. – А не то их зацепит тросом и меня намотает на барабан лебедки. – Он ловко подавал трос. – Ничего, корешок, с кем с кем, а уж со мной-то этого не произойдет.

Но он ошибался. Внимательно наблюдавший за раскачивающимся параваном Ральстон вдруг посмотрел на лебедку. Он заметил разорванную прядь на тросе в нескольких сантиметрах от руки Ферри, увидел, как острая проволока впилась в рукавицу и потащила ее вместе с рукой к вращающемуся барабану. Ферри даже крикнуть не успел.

Реакция Ральстона была мгновенной. Ножной тормоз находился всего в пятнадцати сантиметрах, но это было слишком далеко. Ральстон изо всех сил крутанул реверс, в долю секунды переключив лебедку на «полный назад». И в то мгновение, когда Ферри, чье предплечье угодило между тросом и барабаном, закричал от боли, послышался глухой взрыв, и лебедка стоимостью в пятьсот фунтов стерлингов, окутанная клубами едкого дыма, в мгновение ока превратилась в груду лома.

Под тяжестью паравана трос тут же начал разматываться, увлекая за собой Ферри. Трос проходил сквозь блок – киповую планку, находившуюся в шести метрах от лебедки. Ферри сильно повезло бы, если бы он потерял одну только руку.

Матроса оттащило уже на метр с небольшим, но тут Ральстон изо всей силы нажал на педаль тормоза. Взвизгнув, барабан застыл как вкопанный, параван бултыхнулся в море, а оборванный конец троса лениво закачался из стороны в сторону.

Карслейк слез с плота с лицом, перекошенным злобой. Подскочив к Ральстону, он свирепо завопил:

– Ты, идиот проклятый! Из-за тебя мы потеряли параван. Ты чего тут раскомандовался? Отвечай, черт тебя побери!

Ральстон сжал губы, но ответил достаточно почтительно:

– Виноват, сэр. Но иного выхода не было. Рука Ферри…

– Черт с ней, с рукой! – чуть не визжал от ярости Карслейк. – Я тут главный, я отдаю приказания. Погляди! Ты только погляди! – Он показал на обрывок троса. – Твоя работа, Ральстон, идиот несчастный! Параван пропал, понимаешь, пропал!

– И в самом деле, – произнес Ральстон, с изумлением посмотрев за борт. Потом, с вызовом взглянув на Карслейка, похлопал по лебедке. – Не забудьте и про это. Лебедка тоже пропала, а она дороже любого паравана.

– Мне надоела твоя наглость, болван проклятый, – завопил Карслейк. Рот у него дергался, голос дрожал от ярости. – Тебя надо хорошенько проучить, и я тебя, черт возьми, проучу, наглый ублюдок!

Ральстон густо покраснел. Стиснув кулаки, он шагнул вперед и размахнулся, но сильные руки Хартли схватили его запястье, и юноша тотчас обмяк. Однако дело было сделано. О происшествии доложили командиру.

Вэллери терпеливо выслушал рапорт разъяренного Карслейка. Правда, спокойствие его было лишь кажущимся. И без того хватает забот, думал он устало. Бесстрастная маска не выражала его настоящих чувств.

– Это правда, Ральстон? – невозмутимо спросил он, когда Карслейк закончил свою тираду. – Вы действительно отказались выполнять распоряжения лейтенанта и оскорбляли его?

– Нет, сэр, это неправда. – В голосе Ральстона прозвучала такая же усталость, какую испытывал Вэллери. Он равнодушно посмотрел на Карслейка, потом вновь повернулся к командиру. – Я не отказывался выполнять распоряжения. Их попросту не было. Главному старшине Хартли это известно. – Он кивнул в сторону грузного спокойного мужчины, приведшего их обоих на мостик. – Я никого не оскорблял, сэр. Мне не хотелось бы изображать из себя этакого юриста, но многие могут засвидетельствовать, что младший лейтенант Карслейк сам оскорбил меня, причем не раз. А если я что-то и сказал, – при этих словах он слабо улыбнулся, – то лишь в целях самозащиты.

– Здесь не место для шутовства, Ральстон, – холодно произнес Вэллери. Юноша ставил его в тупик. Озлобленность, показное спокойствие – это еще можно понять, но откуда этот юмор? – Инцидент произошел у меня на глазах. Ваша сообразительность и находчивость спасли этому матросу руку, а возможно, и жизнь. Так что потеря паравана и поломка лебедки – сущие пустяки.

Карслейк побледнел, поняв намек командира.

– За это вам спасибо. Что касается прочего… Завтра утром доложите старшему помощнику, получите взыскание. Вы свободны, Ральстон.

Сжав губы, Ральстон пристально взглянул на Вэллери, потом резким жестом отдал честь и ушел с мостика.

Карслейк с просительным выражением повернулся к Вэллери:

– Разрешите обратиться, сэр… – но при виде поднятой ладони командира осекся на полуслове.

– Не теперь, Карслейк. Поговорим об этом позднее. – Вэллери даже не пытался скрыть свою неприязнь. – Можете быть свободны, лейтенант. Хартли, на минуту.

Сорокачетырехлетний главный старшина шагнул вперед. Хартли был одним из лучших моряков королевского флота. Мужественный, добрейшей души человек и большой умница, он был предметом восхищения всего личного состава корабля, начиная от салаги-матросика, боготворившего его, и кончая командиром, который его ценил и уважал. Оба они служили вместе с самого начала войны.

– Ну, главный, выкладывайте все начистоту.

– Тут все ясно, сэр, – пожал плечами Хартли. – Ральстон оказался молодцом. Младший лейтенант Карслейк потерял голову. Возможно, Ральстон вел себя несколько задиристо, но его вынудили к этому. Хотя он еще мальчишка, но он профессионал и не любит, когда им помыкают любители. – Хартли помолчал, потом, устремив взгляд на небо, прибавил: – Особенно такие, которые не умеют работать.

Вэллери погасил улыбку.

– Может, сочтем это за… э-э-э… критику, а, главный?

– Пожалуй, да, сэр, – кивнул Хартли. – То, что случилось, произвело неприятное впечатление на команду. Люди возмущены. Прикажете…

– Благодарю вас, главный. Постарайтесь по возможности успокоить матросов.

Когда Хартли ушел, Вэллери повернулся к Тиндаллу:

– Вы слышали, сэр? Еще один признак надвигающейся грозы.

– Грозы, говорите? Бури, урагана, если угодно, – едко отозвался Тиндалл. – Вам не удалось выяснить, кто находился вчера вечером у моей каюты?

Накануне во время ночной вахты Тиндалл услышал необычный скрежещущий звук, доносившийся из-за двери кают-компании со стороны его каюты, и решил выяснить, в чем там дело. Но в спешке запнулся и уронил стул, и тотчас в коридоре послышался грохот и топот бегущих ног. Открыв дверь, адмирал увидел, что коридор пуст. Нигде никого и ничего – за исключением того, что на палубе, под ящиком, где хранились флотские кольты калибра 0,445 дюйма, валялся напильник. Цепочка, пропущенная через предохранительные скобы спусковых крючков, была почти полностью перепилена.

– Не имею представления, сэр, – пожал плечами Вэллери. Лицо его было озабоченным. – Плохо дело, очень плохо.

Тиндалл вздрогнул под порывом пронизывающего ледяного ветра и криво усмехнулся:

– Совсем как в пиратских романах, а? Того и гляди головорезы с пистолетами и кортиками, с черными повязками на глазу кинутся на капитанский мостик.

Вэллери энергично покачал головой:

– Нет, только не это. Вы сами знаете, сэр. Дерзость – может быть, но… не больше. Главное, прямо за углом, у распределительного щита, постоянно стоит на часах морской пехотинец. Денно и нощно. Он должен был заметить злоумышленника. Но утверждает, что никого не видел.

– Вот уже до чего дошло? – присвистнул Тиндалл. – Настал черный день, командир. А что говорит по этому поводу наш лихой капитан морской пехоты?

– Фостер? Мысль об измене он находит смехотворной. А сам крутит усы, того и гляди оторвет. Встревожен ужасно. Ивенс, старший сержант, обеспокоен не меньше.

– Я тоже! – с чувством произнес Тиндалл, уставившись в пространство. Вахтенный офицер, случайно оказавшийся на линии его взгляда, поспешил переместиться в сторону. – Интересно, что обо всем этом думает старый Сократ? Возможно, он всего лишь лекаришка, но, несомненно, самая мудрая голова на корабле. Ага, помянули черта, а он уже тут!

Дверь отворилась, и по палубе мостика зашаркала подошвами похожая на застигнутого бурей медведя грузная, угрюмая фигура в канадке, непромокаемом плаще и русской ушанке на бобровом меху. Брукс подошел к экрану Кента – вращающемуся с большой скоростью стеклянному диску, сквозь который можно наблюдать в любую погоду, дождь ли, град или снег. С полминуты он с несчастным видом разглядывал горизонт. По всему, представшая взору картина удручала его.

Громко фыркнув, он отвернулся и начал хлопать себя по бокам, пытаясь согреться.

– Ха! Палубный офицер на командном мостике крейсера. Какая непозволительная роскошь! – Он ссутулился и стал казаться еще более несчастным. – Здесь не место цивилизованному человеку вроде меня. Но вы сами понимаете, господа, меня привел трубный зов долга.

Тиндалл усмехнулся:

– Наберитесь терпения, командир. Эти слуги смерти долго раскачиваются, а уж если раскачаются…

Прервав адмирала на полуслове, Брукс произнес озабоченно:

– Новые неприятности, командир. Не хотел сообщать по телефону. Не знаю еще, насколько дело серьезно.

– Неприятности? – Вэллери внезапно умолк, чтобы откашляться в платок. – Прошу прощения. Говорите, неприятности? А чего еще можно ожидать? У нас у самих только что была крупная неприятность.

– Вы об этом самонадеянном молодом кретине Карслейке? Мне уже все известно. У меня повсюду шпионы. Этот олух смертельно опасен. Теперь послушайте, что я скажу. Мой юный коллега Николлс вчера допоздна засиделся в санчасти. Туберкулезниками занимался. Сидел там часа два или три. Свет в лазарете был выключен, и больные то ли не знали о его присутствии, то ли забыли. И он услышал, как кочегар Райли – кстати, до чего же опасен этот Райли! – да и другие заявили, что, как только их выпишут, они запрутся в кочегарке и устроят сидячую забастовку. Сидячая забастовка в кочегарке – это что-то невероятное! Во всяком случае, Николлс притворился, что ничего не слышал.

– Что?! – Голос Вэллери был резок и полон гнева. – И Николлс промолчал, не доложил мне? Вы говорите, это случилось вчера вечером? Почему же мне тотчас не доложили? Вызовите Николлса, и немедленно. Хотя нет, не надо. Я сам его вызову. – Он протянул руку к телефонной трубке.

– Не стоит, сэр. – Брукс положил ладонь на руку командира. – Николлс толковый мальчик, очень толковый. Он не подал виду, что слышал их разговор, иначе бы матросы решили, что он доложит об их намерениях. Тогда бы вам пришлось принимать соответствующие меры. А ведь открытое столкновение с экипажем вам совершенно ни к чему. Сами сказали вечером в кают-компании.

– Верно, я так говорил, – нерешительно произнес Вэллери. – Но тут совсем другое дело, док. Смутьяны всю команду могут подбить к мятежу.

– Я уже вам объяснил, сэр, – вполголоса возразил Брукс. – Джонни Николлс очень смышленый юноша. Он огромными красными буквами вывел на дверях лазарета: «Не подходить. Карантин по скарлатине». При виде этой надписи я со смеху помираю. И знаете, помогает. Все шарахаются от лазарета, как от чумы. Связаться со своими дружками из кочегарского кубрика – для Ралли дело безнадежное.

Тиндалл громко заржал, и даже Вэллери слабо улыбнулся:

– Толково придумано, док. И все-таки следовало уведомить меня еще вчера.

– Зачем же беспокоить командира по всякому пустяку? – с грубоватой фамильярностью ответил Брукс. – У вас и так забот полон рот. Весь корабль только на вас и держится. Нельзя допустить, чтобы вы лишний раз кровь себе портили. Вы согласны, адмирал?

– Согласен, о Сократ, – важно кивнул Тиндалл. – Довольно витиеватый способ пожелать командиру корабля спокойной ночи. Но я к вам присоединяюсь.

– Ну, у меня все, господа. – Брукс приветливо улыбнулся. – Надеюсь, на военно-полевом суде встретимся. – Он лукаво поглядел через плечо; снег валил все гуще. – Чудно было бы попасть на Средиземное, а, господа? – Вздохнув, Брукс непринужденно продолжил с заметным ирландским акцентом: – Мальта весной. Взморье в Слиеме. На заднем плане – белые домики. Сто лет назад мы там устраивали пикники. Легкий ветерок, причем теплый, голубчики вы мои. Синее небо, бутылочка кьянти под полосатым тентом…

– Прочь! – взревел Тиндалл. – Прочь с мостика, Брукс, а не то…

– Уже исчез, – произнес Брукс. – Сидячая забастовка в кочегарке. Надо же придумать! Ха! И оглянуться не успеешь, как эти суфражистки в штанах бросятся приковывать себя к поручням!

Дверь за ним тяжело захлопнулась.

– Похоже, вы были правы насчет бури, сэр, – с озабоченным лицом повернулся к адмиралу Вэллери.

Тиндалл невозмутимо произнес:

– Возможно. Беда в том, что людям сейчас нечем заняться. Вот им в голову и лезет всякая ерунда. Они ругаются и злятся на все и вся. Позднее все встанет на свои места.

– Хотите сказать, когда у нас будет, э-э-э, больше работы?

– Ага. Когда дерешься за свою жизнь, за жизнь корабля, на заговоры и размышления о несправедливости судьбы не остается времени. Закон самосохранения – все-таки основной закон природы. Хотите вечером обратиться к экипажу по громкой связи, командир?

– Да, обычное сообщение. Во время первой полувахты, после объявления вечерней боевой тревоги. – Вэллери улыбнулся. – Тогда наверняка все услышат.

– Хорошо. Пусть узнают, почем фунт лиха. Пусть обмозгуют что и как. Судя по намекам Винсента Старра, у нас будет о чем подумать во время нынешнего похода. Это займет команду.

Вэллери засмеялся. Его худое аскетическое лицо преобразилось. По-видимому, ему действительно было смешно. Тиндалл вопросительно поднял брови, и Вэллери улыбнулся в ответ:

– Забавная мысль пришла в голову, сэр. Как выразился бы один из героев Спенсера[32], положение пиковое. Дела наши из рук вон плохи, раз дошло до того, что лишь противник может нас выручить.

Глава 3

В понедельник днем

Весь день, не утихая, с северо-северо-запада дул свежий ветер. Ветер, который час от часу крепчал. Словно начиненный мириадами иголок, студеный этот ветер нес с собой снег, частицы льда и странный мертвый запах, доносившийся с отдаленных ледников за Ледовым барьером. Он не был порывист и резок. Ровно, не ослабевая, он дул в правую скулу корабля с рассвета до вечерних сумерек и постепенно разгонял волну. Старые моряки вроде Кэррингтона, повидавшие все порты и моря мира, бывалые моряки вроде Вэллери и Хартли с тревогой смотрели на это и не говорили ни слова.

Ртутный столбик опускался. Однажды выпав, снег уже не таял. Мачты и реи походили на огромные сверкающие рождественские елки, украшенные гирляндами штагов и фалов[33]. Иногда на грот-мачте появлялись бурые пятна – следы дыма, вырывавшегося из задней трубы, но тотчас исчезали. Снег опускался на палубу и уносился ветром. Якорные цепи на полубаке он превращал в огромные ватные канаты, прилипал к волнолому перед носовой орудийной башней. Возле башен и надстроек скапливались целые сугробы снега. Снег залетал на мостик и влажной грудой ложился у ног. Залеплял огромные глаза центрального дальномера, тихой сапой вползал в проходы судовых помещений, неслышно сеял в люки. Выискивая малейшие щели в металлической и деревянной обшивке, проникал в кубрик, и там становилось сыро, скользко и неуютно. Вопреки законам тяготения снег запросто поднимался вверх по штанинам, забирался под полы тужурок, непромокаемых плащей, в капюшоны канадок и доставлял людям множество неприятностей. И все-таки это был мир своеобразной, неброской красоты – белоснежный мир, наполненный странным приглушенным гулом. Снег падал целый день, непрерывно, без устали, а меж тем «Улисс» – призрачный корабль, очутившийся в призрачном мире, – продолжал мчаться вперед, лишь покачиваясь на волнах.

Но он не был одинок. Теперь у него была компания, превосходная, надежная компания – 14-я эскадра авианосцев, бесстрашный, опытный, закаленный в боях отряд эскортных кораблей, почти столь же легендарный, как знаменитый восьмой отряд, который недавно был переброшен на юг для участия в конвоях на Мальту – работа не менее самоубийственная.

Как и «Улисс», эскадра весь день шла на северо-северо-запад. Шла прямым курсом. Противолодочный зигзаг Тиндалл не жаловал и использовал его лишь во время эскортирования караванов, да и то лишь в водах, где наблюдались подводные лодки. Подобно многим флотоводцам, он полагал, что зигзаг представляет собой бóльшую опасность, чем противник. Шедший зигзагом «Кюрасао», броненосный крейсер водоизмещением в четыре тысячи двести тонн, у него на глазах был протаранен могучим форштевнем «Куин Мэри» и обрел могилу в пучине Атлантики. Тиндалл никому не рассказывал об увиденном, но картина эта навсегда врезалась ему в память.

Будучи флагманом, «Улисс» занимал свое обычное место в ордере – он находился почти в середине соединения, состоявшего из тринадцати кораблей.

Впереди него шел крейсер «Стирлинг» – старый корабль типа «Кардифф», крепкий и надежный, на много лет старше и на много узлов тихоходнее «Улисса», вооруженный пятью шестидюймовыми орудиями, но по конструкции своей совсем неподходящий для плавания в арктических водах: в штормовую погоду он принимал столько воды, что стал притчей во языцех. Главной его задачей была охрана эскадры, второстепенной – замена флагманского корабля в случае его выхода из строя или гибели.

Авианосцы «Дефендер», «Инвейдер», «Реслер» и «Блу Рейнджер» находились справа и слева от флагмана. «Дефендер» и «Реслер» шли несколько впереди, остальные чуть отставали. Кто-то решил, что их названия должны непременно оканчиваться на «ер». То обстоятельство, что на флоте уже существовал один «Реслер», эсминец, входивший в состав восьмого отряда (так же как и «Дефендер», потопленный незадолго до того возле Тобрука), было по блаженному неведению упущено. Корабли не походили на гигантов в тридцать пять тысяч тонн, входивших в состав основных сил флота, таких как «Индефатигэбл» и «Илластриес». Нет, это были вспомогательные крейсера водоизмещением всего пятнадцать – двадцать тысяч тонн, непочтительно называемые «банановозами». Это были переоборудованные торговые суда американской постройки. Они были оснащены в Паскагоуле, что в штате Миссисипи, а через Атлантику их перегоняли смешанные англо-американские экипажи.

Они развивали скорость восемнадцать узлов, довольно высокую для одновинтовых судов (один лишь «Реслер» имел два винта), но на некоторых из них устанавливалось до четырех дизелей типа «Буш-Зульцер», соединенных общим валом. Их неуклюжие прямоугольные взлетные палубы длиной в сто тридцать пять метров были надстроены над открытым полубаком, и под ним образовывалось открытое пространство, через которое с мостика просматривался горизонт. На этих авианосцах размещалось десятка три истребителей – «грумманы», «сифайры», а чаще всего «корсары» – или двадцать легких бомбардировщиков. Суда были старые, неуклюжие, безобразные, ничуть не похожие на военные корабли; однако в течение многих месяцев они отлично выполняли свою задачу, охраняя конвои от авиации противника, обнаруживая и топя вражеские корабли и субмарины. Число уничтоженных ими кораблей противника – как надводных, так и подводных – было весьма внушительным, хотя адмиралтейство подчас и подвергало сомнению такого рода сведения.

Перечень эскортных эсминцев вряд ли вдохновил бы морских стратегов с Уайтхолла. То был поистине сброд, и термин «эсминец» по отношению к ним употреблялся только из вежливости.

Один из них, «Нейрн», был фрегатом класса «Ривер» в тысячу пятьсот тонн, второй, «Игер», – флотским тральщиком, а третий, «Гэннет», более известный под прозвищем «Хантли и Палмер», был довольно дряхлым и немощным корветом типа «Кингфишер», по-видимому пригодным лишь для плавания в прибрежных водах. Никакого тайного смысла в этом прозвище не было[34], достаточно было увидеть силуэт корвета на фоне заката. Несомненно, строитель этой коробки работал по чертежам, одобренным адмиралтейством, но лучше бы тот день у него оказался выходным.

«Вектра» и «Викинг» были двухвинтовыми модифицированными эсминцами типа «V» и «W», которые давно успели устареть. Кое-как вооруженные и недостаточно быстроходные, они были довольно прочны и надежны. «Балиол», крохотный эсминец допотопного класса «Хант», каким-то чудом оказался в могучих просторах северных морей. «Портпатрик», тощий как скелет четырехтрубник, был одним из полуста эсминцев, переданных Англии Соединенными Штатами по ленд-лизу еще во время Первой мировой войны. Никто даже не осмеливался справиться о его возрасте. Корабль этот притягивал к себе взоры всего флота, особенно когда погода ухудшалась. Поговаривали, будто два однотипных с ним корабля перевернулись во время шторма в Атлантике, поэтому, как только шторм достигал достаточной силы, многие, в силу подлости человеческой натуры, жаждали воочию убедиться в достоверности этих слухов. Как ко всему этому относился экипаж, сказать было трудно.

Эти семь кораблей охранения, плохо различимые за снежной завесой, добросовестно несли свои обязанности. Фрегат и тральщик шли впереди отряда, эсминцы по бокам, корвет замыкал строй. Восьмой корабль охранения, быстроходный современный эсминец класса «S» под командованием капитана третьего ранга Орра, неутомимо сновал вокруг. Все командиры кораблей эскадры завидовали Орру, получившему такую свободу действий у Тиндалла, который уступил его настойчивым просьбам. Но никто не оспаривал привилегию Орра: «Сиррус», которым он командовал, вечно лез на рожон, у него был какой-то сверхъестественный нюх на вражеские подлодки.

Расположившись в теплой кают-компании «Улисса», Джонни Николлс глядел на свинцовое, в белых клочьях небо. Даже этот благословенный снег, прячущий тысячу грехов, думал он, мало чем мог помочь этим допотопным судам – угловатым, неуклюжим, которым давно пора на переплавку.

Молодой лейтенант почувствовал озлобление при мысли о лордах адмиралтейства, их лимузинах, высоких креслах и барских привычках, огромных простынях настенных карт с красивыми флажочками, – об этих холеных господах, которые отправили разношерстный, собранный с бору по сосенке отряд воевать с отборными подводными силами противника, а сами остались дома, в уюте и роскоши. Но эта мысль, явно несправедливая, умерла, едва родившись. Николлс знал, что адмиралтейство охотно дало бы им дюжину новеньких эсминцев, если бы их имело. Он знал, что обстановка тяжелая и в первую очередь удовлетворяются нужды Атлантического и Средиземноморского флотов.

Казалось, почему бы не поострить по поводу этих нелепых, смешных кораблей? Но как ни странно, Николлсу совсем не хотелось смеяться. Он знал, на что способны эти суда, знал об их прошлых заслугах. Он испытывал лишь восхищение, даже гордость за них. Николлс заерзал на стуле и отвернулся от иллюминатора. Его взгляд упал на Капкового Мальчика, который дремал, откинувшись на спинку кресла. Над электрическим камином сохла пара огромных летных унт.

Капковый, он же лейтенант Королевского военно-морского флота Эндрю Карпентер, штурман «Улисса» и его лучший друг, – вот кто должен был гордиться этими корытами. Известный прожигатель жизни, Капковый повсюду чувствовал себя в своей тарелке: в танцевальном зале и в кокпите гоночной яхты, на пикнике, на теннисном корте и за рулем своего мощного пурпурного «бугатти». Но в данном случае внешность была обманчива. Ибо самой большой на свете привязанностью, целью всей жизни Капкового Мальчика был флот. Под фатоватой личиной скрывались блестящий ум и романтическая, елизаветинских времен, преданность морю и кораблям, которую штурман успешно, по его мнению, скрывал от своих сослуживцев-офицеров. Любовь эта была столь явной, что никто даже не считал нужным отмечать ее.

До чего же странная у них дружба, размышлял Николлс. Влечение противоположностей, так сказать. Если Карпентеру были присущи дерзость и непринужденность, то ему, Николлсу, свойственны сдержанность и немногословность. И если штурман боготворил все, что связано с морской службой, то Николлс ненавидел ее всем своим существом. Благодаря развитому чувству независимости – проклятию многих шотландских горцев – ему претили многочисленные неприятности флотской дисциплины, службизма и военно-морской глупости, они постоянно оскорбляли его ум и самолюбие. Уже три года назад, когда война вырвала его из стен знаменитой больницы в Глазго, где он не успел проработать и года, у него возникли первые сомнения насчет совместимости его взглядов с флотским уставом. Сомнения эти подтвердились. Однако несмотря на антипатию к службе, а возможно, благодаря ей и окаянной кальвинистской добросовестности, Николлс стал первоклассным морским офицером. И все-таки он слегка встревожился, обнаружив в душе нечто похожее на гордость за корабли их эскадры.

Николлс вздохнул. В эту минуту ожил динамик в углу кают-компании. По своему горькому опыту лейтенант знал, что сообщения, передаваемые по системе корабельной громкой связи, редко предвещают что-то доброе.

«Внимание! Внимание!» Голос звучал металлически, бесстрастно, и Капковый Мальчик продолжал пребывать в блаженном забытьи. «В семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Повторяю: в семнадцать тридцать с обращением к экипажу выступит командир корабля. Конец».

– Проснись, Васко да Гама! – ткнул жестким пальцем в бок приятелю Николлс. – Пора пропустить по чашечке чайку. Скоро тебе в штурманскую рубку.

Карпентер заворочался, приоткрыв красные от недосыпания веки. Николлс ободряюще улыбнулся:

– На дворе красота. Волнение усиливается, температура падает, а недавно вдобавок началась пурга. Погодка, для которой ты создан, друг мой Энди!

Капковый со стоном очнулся, сел и наклонился вперед; его прямые светлые волосы упали на ладони, поддерживавшие голову.

– Что еще там стряслось? – ворчливо проговорил он вялым после сна голосом. Потом слабо усмехнулся. – Ты знаешь, где я был, Джонни? – спросил он мечтательно. – На берегу Темзы, в ресторане «Серый гусь». Он чуть выше Хенли. Лето, Джонни. Конец лета. Тепло и очень тихо. Она была в чем-то зеленом…

– Несварение желудка, – прервал его Николлс. – От чересчур веселой жизни. Сейчас четыре тридцать, через час будет говорить Старик. В любую минуту могут объявить готовность номер один. Пойдем перекусим, пока время есть.

– У этого человека нет души, он бесчувствен, – сокрушенно покачал головой Карпентер.

Он встал и потянулся. Как обычно, он был облачен в стеганый комбинезон на капке – шелковистых прядях с зернами хлопкового дерева, растущего в Японии и Малайе. На правом нагрудном кармане была золотом вышита огромная буква «X». Что она обозначала, не знал никто. Штурман взглянул в иллюминатор, передернул плечами.

– Как ты думаешь, о чем сегодня пойдет речь, Джонни?

– Представления не имею. Любопытно, каковы будут выражения, тон, вообще как он преподнесет нам это. Ситуация, скажем прямо, деликатная. – Николлс улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. – Не говоря о том, что экипажу пока неизвестно, что мы снова идем на Мурманск. Хотя, пожалуй, иного они и не ожидали.

– Ага, – рассеянно кивнул Капковый. – Однако не думаю, что Старик попытается подсластить пилюлю. Он не станет преуменьшать опасности похода или выгораживать себя, вернее, возлагать вину на кого следует.

– Ни за что, – решительно покачал головой Николлс. – Старик не такой. Не в его это натуре. Он никогда не выгораживает себя. И никогда себя не щадит. – Уставясь на огонь камина, Джонни спокойно поднял глаза на Карпентера. – Командир очень больной человек, Энди, страшно больной.

– Да что ты говоришь? – искренне удивился Капковый. – Очень больной… Боже правый! Ты, верно, шутишь!

– Не шучу, – прервал его Николлс.

Он говорил почти шепотом: в дальнем конце кают-компании сидел Уинтроп, корабельный священник, – энергичный, очень молодой человек, отличавшийся необыкновенным жизнелюбием и ровным характером. Жизнелюбие его временно дремало: священник был погружен в глубокий сон. Джонни любил его, но не хотел, чтобы Уинтроп услышал его: тот не умел держать язык за зубами. Николлсу часто приходило в голову, что Уинтропу никогда не преуспеть на поприще духовного пастыря – ему недоставало профессионального умения хранить тайны.

– Старина Сократ говорит, что командир безнадежен, а уж он-то зря не скажет, – продолжил Николлс. – Вчера вечером Старик вызвал его по телефону. Вся каюта была забрызгана кровью, Вэллери надрывно кашлял. Острый приступ кровохарканья. Брукс давно подозревал, что Старик болен, но тот не позволял осматривать его. По словам Брукса, если приступы повторятся, через несколько дней он умрет.

Николлс оборвал себя и бросил взгляд на Уинтропа.

– Болтаю много, – произнес он внезапно. – Вроде нашего духовного наставника. Зря я тебе об этом сказал. Разглашение профессиональной тайны и все такое. Так что ни гу-гу, Энди. Понял?

– Само собой. – Последовала долгая пауза. – По твоим словам, Джонни, он умирает?

– Вот именно. Ну, Энди, пошли чаевничать.

Двадцать минут спустя Николлс отправился в лазарет. Смеркалось. «Улисс» сильно раскачивало. Брукс находился в хирургическом отделении.

– Вечер добрый, сэр. В любую минуту могут объявить боевую готовность номер один. Не будете возражать, если я задержусь в лазарете?

Брукс в раздумье посмотрел на него.

– Согласно боевому расписанию, – поучительно сказал он, – боевой пост младшего офицера-медика находится на корме, в кубрике машинистов. Я далек от мысли…

– Ну пожалуйста, сэр.

– Но почему? Это что – скука, лень или усталость? – Он повел бровью, и слова потеряли всякую обидность.

– Нет. Обыкновенное любопытство. Хочу видеть реакцию кочегара Райли и его, э-э-э, соратников на выступление командира. Это может оказаться весьма полезным.

– Шерлок Николлс, да? Хорошо, Джонни. Позвоните на корму командиру аварийной группы. Скажите, что заняты. Сложная операция или что-нибудь в этом роде. До чего же у нас легковерная публика. Позор!

Николлс усмехнулся и взял трубку.

Когда затрубил горн, объявляя боевую готовность, Джонни сидел в диспансере. Свет был выключен, шторы задернуты почти до отказа. Ярко освещенный лазарет был как на ладони. Пятеро больных спали. Двое других – кочегар Петерсен, малоразговорчивый гигант, наполовину норвежец, наполовину шотландец, и Берджес, темноволосый низенький кокни, – сидели на койках и негромко разговаривали, поглядывая на лежащего между ними смуглого плечистого крепыша. Кочегар Райли правил бал.

Альфред О’Хара Райли с самых юных лет решил вступить на преступную стезю и, несмотря на многочисленные препятствия, с непоколебимой решимостью продолжал стремиться к намеченной цели. Будь энергия его направлена в любую иную сторону, такая целеустремленность могла бы оказаться похвальной, возможно даже прибыльной. Однако ни похвалы, ни выгоды он так и не добился.

Любой человек представляет собой то, что делают из него его окружение и наследственность. Райли не составлял исключения, и Николлс, знавший, как воспитывался Райли, понимал, что, в сущности, у этого рослого кочегара и не было шанса стать честным человеком. Родившись в зловонной трущобе Ливерпуля у вечно пьяной, неграмотной матери, он с младых ногтей стал отверженным. Волосатый, с тяжелой, выдающейся вперед челюстью, он смахивал на обезьяну. Перекошенный рот, раздувающиеся ноздри, хитрые черные глазки, выглядывающие из-под крохотного лба, точно определявшего умственные способности его владельца, – словом, вся его внешность была под стать избранной им профессии. Личность Райли была не по душе Николлсу, хотя он и не осуждал его. На какое-то мгновение драматизм судьбы этого бедолаги потряс Джонни.

На преступном поприще Райли так и не преуспел. Подняться выше любительского уровня не позволяли умственные способности. Сознавая свою ограниченность, он напрочь отказался от высших, более утонченных видов преступления. Грабеж, в основном грабеж с насилием, – такова была его узкая специализация. Он шесть раз сидел в тюрьме, последний срок был два года.

Почему его зачислили на флот, осталось тайной как для самого Райли, так и для начальства. Однако Райли стойко воспринял это новое несчастье и, подобно вихрю, налетевшему на кукурузное поле, пронесся по разбомбленным помещениям флотских казарм в Портсмуте, оставив позади след в виде вспоротых чемоданов и выпотрошенных бумажников. Без особого труда он был схвачен, приговорен к двум месяцам карцера и отправлен на «Улисс» в качестве кочегара.

Преступная его деятельность на борту «Улисса» была недолгой и закончилась плачевно. Первая совершенная им кража оказалась и последней. Неуклюже и невероятно глупо он выпотрошил рундук в кубрике для сержантов морской пехоты, но был схвачен на месте преступления старшим сержантом Ивенсом и сержантом Макинтошем. Они не стали докладывать о случившемся, и следующие трое суток Райли провел в лазарете. По его словам, он оступился на трапе в котельном отделении и с шестиметровой высоты упал на железные плиты. Но подлинная причина его пребывания в лазарете была известна всем, и Тэрнер, старший помощник, решил списать Райли с корабля. К удивлению всего экипажа и в неменьшей степени самого Райли, инженер-механик Додсон упросил, чтобы кочегару дали последний шанс, и Райли был оставлен на корабле.

Начиная с того самого дня, то есть в течение четырех месяцев, он только и делал, что подстрекал команду. Едва ли логично, хотя и вполне объяснимо, его краткое знакомство с морскими пехотинцами развеяло в дым его пассивную терпимость по отношению к флоту, которая уступила место слепой ненависти. Как подстрекатель Райли преуспел гораздо больше, чем как преступник. Хотя почва для его деятельности была благодатной, следовало отдать должное также и его проницательности, звериному чутью и лукавству, его власти над матросами. Хриплый, настырный голос, напористость да еще пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз – все это придавало Райли некую таинственную силу, которую он в полной мере проявил несколько дней назад, вызвав бунт, кончившийся гибелью младшего Ральстона и таинственной смертью морского пехотинца. Вне всякого сомнения, именно Райли был повинен в смерти их обоих; несомненно было также и то, что вину его оказалось невозможным доказать. Любопытно, думал Николлс, какие новые козни рождаются за этим низким, нахмуренным лбом и почему этот же самый Райли то и дело приносит на корабль бездомных котят и раненых птиц и заботливо за ними ухаживает.

В динамике затрещало. Звук этот пронзил мозг Джонни, заглушив негромкие голоса. Не только в лазарете, но и в самых отдаленных отсеках корабля – в орудийных башнях и погребах, в машинных и котельных отделениях, на верхней палубе и в нижних помещениях – замолкли разговоры. Слышался лишь шум ветра да удары волн, глухой рев втяжных вентиляторов в котельных и жужжание электромоторов. Напряжение, охватившее семьсот тридцать с лишком офицеров и матросов, было почти осязаемым.

– Говорит командир корабля. Добрый вечер. – Вэллери произнес эти слова спокойно, с хорошей дикцией, без каких-либо признаков волнения или усталости. – Как вам известно, у меня вошло в обычай перед каждым походом извещать вас о том, что за работа вам предстоит. Полагаю, вы вправе знать это. Информировать вас надлежащим образом – мой долг. Долг не всегда приятный – он не был таковым последние несколько месяцев. Однако на сей раз я почти доволен. – Вэллери помолчал, потом заговорил вновь, неторопливо, размеренно: – Это наша последняя операция в составе флота метрополии. Через месяц, бог даст, мы будем на Средиземном.

«Молодец, – подумал Николлс. – Подсласти пилюлю, намажь пожирнее!» Но Вэллери не собирался этого делать.

– Но прежде всего, джентльмены, надо сделать свое дело. И дело нешуточное. Мы опять идем в Мурманск. В среду, в десять тридцать, севернее Исландии состоится рандеву с конвоем из Галифакса. В конвое восемнадцать транспортов – крупнотоннажных судов со скоростью хода пятнадцать узлов и выше. Это наш третий русский конвой, FR-77, если захотите рассказать когда-нибудь о нем своим внукам, – добавил он сухо. – Транспорта везут танки, самолеты, авиационный бензин, нефть и больше ничего. Не стану преуменьшать ждущие нас опасности. Вы знаете, в каком отчаянном положении находится сейчас Россия, как остро нуждается она в этом вооружении и горючем. Наверняка об этом знают и немцы. Их шпионы, должно быть, уже донесли о характере конвоя и дате его выхода.

Вэллери внезапно умолк, и во всех уголках притихшего корабля зловеще раздался надрывный кашель, приглушенный платком. Потом командир продолжил:

– Конвой везет такое количество истребителей и горючего, что есть возможность в корне изменить характер войны в России. Нацисты не остановятся ни перед чем, повторяю, ни перед чем, чтобы не пропустить конвой в Россию. Я никогда вас не обманывал. Не стану обманывать и на сей раз. Обстановка не благоприятствует нам. Единственное, что играет нам на руку, это наш хороший ход и, надеюсь, фактор внезапности. Мы попробуем прорваться прямо к Нордкапу. Против нас четыре немаловажных фактора. Как вы заметили, с каждым часом погода ухудшается. Боюсь, нас ждет крепкий шторм – крепкий даже для полярных широт. Возможно, повторяю, только возможно, он помешает подводным лодкам атаковать нас. Но с другой стороны, нам, вероятно, придется лишиться малых кораблей охранения. На то, чтобы отстаиваться на плавучем якоре или уходить от шторма, у нас нет времени. Наш конвой идет прямо к месту назначения. А это почти наверняка означает, что поднять с авианосцев истребители прикрытия не удастся.

«Боже правый, что же он, рехнулся? – возмущался Николлс. – Он же подрывает боевой дух команды. Если только он еще остался, этот дух…»

– Во-вторых, – голос командира звучал спокойно и неумолимо, – на этот раз в конвое не будет спасательных судов. На остановки у нас не будет времени. Кроме того, всем вам известна судьба «Стокпорта» и «Зафарана». Оставаться на своем корабле безопаснее[35]. В-третьих, известно, что на широте семьдесят градусов действуют две, возможно, три «волчьи стаи» подводных лодок, а наши агенты в Норвегии доносят о концентрации немецких бомбардировщиков всех типов на севере страны. Наконец, есть основания полагать, что «Тирпиц» намерен выйти в открытое море.

Вэллери снова сделал бесконечно долгую паузу, словно бы сознавал страшную силу, заключенную в этих немногих словах, и хотел, чтобы люди их поняли.

– Незачем объяснять вам, что это значит. Вероятно, немцы рискнут линкором, чтобы задержать конвой. На это и рассчитывает адмиралтейство. К концу похода линейные корабли флота метрополии, возможно в их числе авианосцы «Викториес» и «Фьюриес», а также три крейсера будут двигаться курсом, параллельным нашему, находясь от нас в двенадцати часах ходу. Они давно ждали этой минуты, и мы явимся как бы приманкой, которая поможет поймать немецкий линкор в ловушку. Может случиться, что план не удастся и ловушка захлопнется слишком поздно. Но конвой все равно должен будет прорываться. Если не удастся поднять самолеты с авианосцев, отход конвоя придется прикрывать «Улиссу». Вы понимаете, что это значит? Надеюсь, вам все ясно до конца.

Послышался новый приступ кашля, опять наступила долгая пауза, и когда командир заговорил вновь, голос его стал необычно спокоен:

– Понимаю, как много я требую от вас. Понимаю, как вы утомлены, как тоскливо, тяжко у вас на душе. Я знаю – никто лучше меня не знает этого, – что вам пришлось пережить, как нужен вам давно заслуженный отдых. Вы его получите. Весь экипаж корабля по возвращении в Портсмут получит отпуск на десять суток. Потом идем на ремонт в Александрию. – Слова эти были сказаны мимоходом, словно не имели для Вэллери никакого значения. – Но прежде – я понимаю, это звучит жестоко, бесчеловечно – я вынужден просить вас снова вытерпеть лишения, возможно еще более тяжкие, чем когда-либо прежде. Иного выхода у меня нет.

Теперь каждая фраза перемежалась долгими паузами. Слова командира можно было расслышать лишь с большим трудом: говорил он негромко, словно откуда-то издалека.

– Никто, тем более я, не вправе требовать от вас этого. И все же я уверен, что вы это сделаете. Я знаю, вы не подведете меня. Я знаю, вы приведете «Улисс» в назначенное место. Желаю вам удачи. Да благословит вас Бог! Доброй ночи.

Щелкнув, умолкли динамики, но на корабле по-прежнему царила тишина. Никто не говорил и не шевелился. Одни не спускали глаз с динамиков, другие разглядывали собственные руки или тлеющие кончики запрещенных сигарет, не обращая внимания на то, что едкий дым резал усталые глаза. Казалось, каждый хочет остаться наедине со своими мыслями и понимает, что, встретив взгляд соседа, не сможет оставаться в одиночестве. То было понимание без слов, какое редко возникает между людьми. В подобные минуты словно бы поднимается и тотчас опускается некая завеса. Потом человеку уже и не вспомнить, что именно он видел, хотя он и знает, что видел нечто такое, что никогда более не повторится. Редко, слишком редко удается ему быть свидетелем подобного, будь то закат с его безвозвратной красотой, отрывок из какой-то вдохновенной симфонии или жуткая тишина, которая воцаряется на огромных аренах Мадрида и Барселоны, когда беспощадная шпага знаменитого матадора попадает в цель. У испанцев есть особые для этого слова: «момент истины».

Неестественно громко тикая, лазаретные часы отстукали минуту, другую. С тяжелым вздохом – казалось, он на целую вечность задержал дыхание – Николлс осторожно задвинул скользящую дверь, закрытую шторами, и включил свет. Он взглянул на Брукса, потом отвернулся вновь.

– Ну что, Джонни? – Голос старого доктора прозвучал тихо, почти насмешливо.

– Ничего не понимаю, сэр, просто ничего не понимаю, – покачал головой Николлс. – Сперва я подумал: ну и нарубит же Старик дров! Напугает матросов до смерти. И боже ты мой, – продолжил он с изумлением, – именно это он и сделал. Такого наговорил: тут тебе и штормы, и «Тирпиц», и полчища подлодок. И все же…

Голос его затих.

– И все же? – отозвался Брукс, словно подзадоривая юношу. – То-то и оно. Очень уж вы умны, молодые доктора. В том и беда ваша. Я наблюдал за вами. Сидите как какой-нибудь психиатр-самоучка. Вовсю исследуете воздействие командирского выступления на психику увечных воинов, а изучить ее воздействие на собственную психику не удосужились. – Помолчав, Брукс продолжил вполголоса: – Рассчитано великолепно, Джонни. Хотя что я говорю? Никакого расчета тут не было. И все-таки что получается? Картина самая мрачная, какую только можно себе представить. Объясняет, что предстоящий поход – нечто вроде хитроумного способа самоубийства; никакого просвета, никаких обещаний. Даже про Александрию сказано вскользь, походя. Громоздит ужас на ужас. Не сулит никакого утешения, никакой надежды, не предпринимает ни малейшей попытки добиться хоть какого-то успеха. И все же успех его речи потрясающий. В чем же дело, Джонни?

– Не понимаю, – озабоченно сказал Николлс. Внезапно он поднял голову и едва заметно улыбнулся. – Но может, он все-таки не добился успеха? Слушайте.

Бесшумно открыв дверь в палату, он выключил свет. Резкий, глуховатый и настойчивый голос, несомненно, принадлежал Райли.

– …Все это пустая брехня. Александрия? Средиземное? Только не для нас с тобой, корешок. Тебе их не видать. Даже Скапа-Флоу не видать как своих ушей. Капитан первого ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена «За боевые заслуги»! Вы знаете, что нужно этому старому ублюдку, братишки? Еще одну золотую соплю на рукав. А может, Крест Виктории! Черта с два он его получит! Только не за мой счет! Держи карман шире! «Я знаю, вы меня не подведете», – передразнил он пискляво. – Разнылся, старый ублюдок! – Немного помолчав, он с прежней яростью продолжил: – «Тирпиц», мать вашу так! Мы должны задержать «Тирпиц»! Мы! Со своим игрушечным корабликом, будь он неладен! Хотя ведь мы только приманка. – Голос Райли повышался. – Знаете что, братишки? Всем на нас ровным счетом наплевать. Курс на Нордкап! Да нас бросают на съедение своре этих треклятых волков! А этот старый ублюдок, который там наверху…

– Заткни свою поганую глотку! – послышался свирепый шепот Петерсена.

Брукс и Николлс с ужасом услышали, как хрустнула кисть Райли, сжатая могучими пальцами гиганта.

– Частенько я тебя слушал, Райли, – медленно продолжил Петерсен. – Теперь с меня хватит. Ты хуже рвотного порошка!

Отшвырнув руку Райли, он отвернулся от него. Райли, кривясь от боли, потер кисть, потом заговорил, обращаясь к Берджесу:

– Что это с ним стряслось, черт возьми? Какого дьявола…

Он замолчал на полуслове. Берджес посмотрел на Райли долгим и пристальным взглядом, затем нарочито медленно опустился на постель, натянул одеяло до самого подбородка и повернулся к ирландцу спиной.

Брукс вскочил на ноги, затворил дверь и нажал на выключатель.

– Действие первое, картина первая. Занавес! Свет! – проговорил он. – Вы поняли, что я хотел сказать, Джонни?

– Да, сэр, – медленно кивнул Николлс. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Имейте в виду, мой мальчик, этого не надолго хватит. Во всяком случае, такого подъема. – Он усмехнулся. – Но возможно, до Мурманска и дотянем. Как знать?

– Я тоже на это надеюсь, сэр. Спасибо за представление. – Николлс протянул руку, чтобы взять канадку. – Пожалуй, я пойду на ют.

– Ступайте. Да, Джонни…

– Слушаю, сэр.

– Я насчет объявления о скарлатине. По пути на ют можете предать его волнам. Не думаю, чтобы оно могло нам понадобиться.

Усмехнувшись, Николлс осторожно затворил за собой дверь.

Глава 4

В понедельник ночью

Вечерняя боевая тревога продолжалась целую бесконечность. Наконец сыграли отбой. В тот вечер, как и сотни раз прежде, она оказалась излишней мерой предосторожности. Во всяком случае, так казалось со стороны. Хотя вражеские налеты в утренних сумерках были обычным явлением, на закате они происходили редко. С другими кораблями обстояло иначе, но «Улисс» был везучим кораблем. Каждый знал это. Даже Вэллери. Но он знал, почему именно. Бдительность – такова была первая из его морских заповедей.

Вскоре после выступления командира радарной установкой была обнаружена воздушная цель. Дистанция до нее сокращалась. Это наверняка был неприятельский самолет; у капитана третьего ранга Уэстклиффа, старшего авиационного офицера, на стене висела карта, на которой были обозначены маршруты полетов своей авиации. Этот же участок был свободен. Но внимания на донесение радиометриста никто не обратил, за исключением Тиндалла, приказавшего изменить курс на сорок пять градусов. Появление самолета было столь же обыденным явлением, как и вечерняя боевая тревога. Это их старинный друг «Чарли» спешил засвидетельствовать свое почтение.

«Чарли» – обычно четырехмоторный «фокке-вульф-кондор» – был неотъемлемой принадлежностью полярных конвоев. Для моряков, ходивших на Мурманск, он стал примерно тем же, чем для моряков прошлого столетия, плававших возле «гремящих сороковых» широт, был альбатрос – эта зловещая птица, которую немного боялись, но встречали почти дружелюбно и никогда не убивали. Правда, с «Чарли» дело обстояло несколько иначе. В былые дни, до появления авианосных транспортов и эскортных авианосцев, «Чарли», бывало, висел в воздухе от зари до зари, кружа над конвоем и регулярно сообщая на свою базу его координаты[36].

Нередко между английскими кораблями и немецкими самолетами-разведчиками происходил обмен любезностями, на этот счет рассказывались самые диковинные истории. Самыми распространенными были шутки по поводу погоды. Несколько раз «Чарли» слезно молил сообщить его координаты и получал подробнейшие данные о его широте и долготе, судя по которым он находился где-нибудь в южной части Тихого океана. Как всегда, команды не одного десятка кораблей утверждали, будто история эта произошла именно с ними. Говорят, что начальник одного конвоя радировал «Чарли»: «Прошу, летайте в обратную сторону. А то голова кружится». В ответ «Чарли» с любезной готовностью начал кружить в противоположном направлении.

Однако в последние месяцы отношения с «Чарли» заметно ухудшились, он стал осмотрительнее. С появлением авианосных кораблей разведчик прилетал изредка. Обычно, сделав лишь один круг на почтительном от конвоя расстоянии, он затем исчезал в темноте.

Тот вечер не был исключением. Матросы лишь мельком увидели сквозь пургу силуэт «кондора», который тотчас пропал в сгущающейся мгле. Теперь «Чарли» сообщит о составе и количестве кораблей эскадры и курсе, которым она движется, хотя Тиндалл и питал слабую надежду на то, что ему удалось ввести немецкую разведку в заблуждение относительно их курса. Эскадра возле широты 62 градуса, восточнее Фарерских островов, и вдруг идет курсом северо-северо-восток? Немцы вряд ли попадутся на эту удочку, тем более что им почти наверняка известно о выходе конвоя из Галифакса. Все ясно как дважды два.

Поднять в воздух «сифайры» – единственный тип истребителей, способных догнать «кондор», – никому и в голову не пришло. Отыскать потом в темноте авианосец, даже по радиолучу, трудно. Да и посадка ночью, тем более во время пурги, на раскачивающуюся во все стороны палубу, означала бы самоубийство. Малейший просчет, самая незначительная ошибка – и пропал бы не только самолет, но и летчик. В воде «сифайр» с его длинным, торпедообразным фюзеляжем из-за огромного веса мотора системы «Роллс-ройс мерлин» превращался в западню, откуда не было никакой возможности выбраться.

«Улисс» снова лег на прежний курс, навстречу надвигающемуся шторму. Покинув боевые посты, моряки заступили на обычную походную вахту: четыре часа на вахте, четыре – свободных. Можно подумать, не такие уж лишения – двенадцать часов на вахте и столько же свободных часов. Если бы так оно и было, это еще терпимо. Но дело в том, что три часа ежедневно продолжались боевые тревоги, через день по утрам матросы занимались судовыми работами – в свободное от вахты время – и бог знает сколько времени оставались на боевых постах, когда объявлялась боевая тревога. Кроме того, прием горячей пищи (когда он был, этот прием) приходился на свободное от вахты время. Три-четыре часа сна в сутки считалось обычным явлением. А случалось и так, что люди по двое суток обходились без сна.

И температура, и давление падали медленно, но верно. Волны стали выше и круче, ложбины между ними глубже; пронизывающий до костей ветер гнал тучи снега, превращая его в сплошную, непроницаемую пелену. Это была тяжкая, бессонная ночь как для тех, кто находился на палубе, так и для тех, кто оставался в нижних помещениях; и для вахтенных, и для подвахты.

Находившиеся на мостике первый офицер, штурман Карпентер, сигнальщики, старший прожекторист, впередсмотрящие и посыльные, вконец иззябшие, закоченевшие, вглядывались в белую тьму ночи, не веря, что где-то существуют тепло и уют. Каждый надел на себя все, что мог: свитеры, куртки, шинели, канадки, плащи, шарфы, башлыки, ушанки – все пошло в ход. Все были закутаны до самых глаз и тем не менее дрожали от холода. Люди прятали руки под мышки, ставили ноги на трубы паропровода, проходившие по мостику. Прячась в укрытиях, расчеты зенитных орудий ежились, притопывали ногами, хлопали рука об руку и бранились не переставая. Втиснутые в тесные гнезда скорострельных «эрликонов», комендоры[37] прижимались к тайком установленным обогревателям, всячески сопротивляясь самому упорному своему врагу – сну.

Подвахтенным, находившимся в нижних кубриках, повезло лишь немногим больше. Стационарных коек для команды на крейсере не было, были только подвесные койки, которые подвешивались лишь во время стоянки в гавани. На то были достаточно веские причины.

На военном корабле требования гигиены весьма высоки даже по сравнению с обычным гражданским жилищем. Моряку вряд ли придет в голову забраться в койку полностью одетым. Но никто из тех, кто в своем уме, даже не подумал бы раздеваться во время похода в Россию. Кроме того, одна мысль о том, что надо сперва подвешивать, а потом убирать койку, измученному матросу казалась дикой. А лишние секунды, потерянные на то, чтобы выбраться из койки по тревоге, могли отделять жизнь от смерти, не говоря уже о том, что само существование подвешенных коек представляло опасность при всеобщей спешке, так как они мешали бы передвижению. Наконец, в эту ночь, во время сильной килевой качки, вряд ли возможно было бы найти место более неуютное, чем подвешенная вдоль борта койка.

Поэтому люди спали где попало, не снимая канадок и даже перчаток: на столах, под столами, на табуретках, на полу, на полках для хранения коек – словом, везде. Самым теплым местечком были нагретые стальные листы палубы в коридоре возле камбуза, в ночное время смахивавшем на таинственный туннель, освещенный одной-единственной яркой красной лампочкой. Таков был этот предпочитаемый моряками дортуар, тем более что от верхней палубы он был отделен лишь одной переборкой. Ведь моряков всегда преследует тайный страх оказаться взаперти на тонущем корабле.

В нижних помещениях тоже стояла лютая стужа. Системы воздушного отопления работали эффективно лишь во втором и третьем кубриках, но и там температура поднималась чуть выше точки замерзания. С подволока постоянно капало, образовавшаяся на водонепроницаемых переборках влага текла тысячью ручейков, скапливаясь на палубе. В помещениях было сыро, душно и ужасно холодно – идеальные условия для возникновения туберкулеза, которого так боялся Брукс, начальник корабельной медицинской службы. Наряду с постоянной килевой качкой и резкой дрожью корпуса, которая возникала всякий раз, когда нос корабля опускался вниз, все это делало сон невозможным; в лучшем случае то была тяжелая, урывками, дрема.

Чуть не вся команда спала или пыталась уснуть, подложив под голову надувные спасательные пояса. Согнутые пополам и связанные тесьмой, пояса эти вполне заменяли подушки. Спасательные средства применялись лишь для такой цели, хотя, согласно приказу, надувные жилеты необходимо было надевать во время боевых тревог и при плавании в заведомо вражеских водах. Приказ этот игнорировался, в том числе и командирами боевых частей, которым вменялось в обязанность следить за его исполнением. В складках громоздкой одежды, носимой в здешних широтах, воздуха достаточно, чтобы человек мог удержаться на плаву по крайней мере минуты три. Если же его не успевали подобрать за это время, ему все равно наступал конец. Его убивал шок: человеческое тело, имеющее температуру 36,6 градуса, внезапно погружалось в воду, температура которой была почти на сорок градусов ниже, ибо в арктических морях температура воды зачастую опускается ниже точки замерзания. Более того, морозный ветер тысячью кинжалов рассекал промокшую одежду моряка, очутившегося в воде, и сердце, не выдержав резкого перепада температуры величиной почти в пятьдесят пять градусов, просто останавливалось. Но, говорили моряки, то была легкая смерть.

За десять минут до полуночной вахты старший помощник и Маршалл отправились на мостик. Несмотря на поздний час и бурную погоду, Тэрнер, как всегда, был невозмутим и весел. Худощавый, смахивающий на пирата, он, казалось, явился из елизаветинских времен. Его жизнерадостность не омрачалась ничем. Капюшон канадки откинут назад, фуражка с золотым галуном заломлена набекрень. Нащупав ручку, он отодвинул дверь и постоял с минуту, чтобы глаза привыкли к темноте. Заметив Кэррингтона, он звучно похлопал его по спине и жизнерадостно прогудел:

– Как ночка, вахтенный? Вот именно, бодрит. Обстановочка хуже некуда. Куда-то разбежались наши цыплятки в этот чудный вечерок? – Он вгляделся в снежную пелену, окинул взором горизонт, потом отвернулся. – Провалились в тартарары, а может, и дальше.

– Все не так уж и плохо, – усмехнулся Кэррингтон. Офицер военно-морского резерва, бывший капитан торгового флота, пользующийся полным доверием Вэллери, капитан-лейтенант Кэррингтон был неразговорчив и почти никогда не улыбался. Но между ним и Тэрнером, этими превосходными моряками, давно возникли симпатия и взаимное уважение. – Иногда можно разглядеть авианосцы. Во всяком случае, Боудену и его секретным мальчикам их координаты известны с точностью до дюйма. По крайней мере, они так утверждают.

– Не дай бог старина Боуден услышит вас, – заметил Маршалл. – По его мнению, радар – это единственный шаг вперед, который род людской сделал с той поры, как слез с деревьев на землю. – Ежась от холода, он повернулся спиной к пронизывающему ветру. – Во всяком случае, я бы поменялся с ним местами, – прибавил он мечтательно. – Стужа тут почище, чем у нас зимой в Альберте!

– Вздор, мой мальчик, сущий вздор! – загрохотал старпом. – Ну и хлипкая же нынче пошла молодежь! Именно такой и должна быть жизнь всякого уважающего себя мужчины. – Тэрнер с жадностью вдохнул ледяной воздух и повернулся к Кэррингтону. – Кто с вами на вахте, первый?

От нактоуза[38] отделилась темная фигура и направилась к нему.

– Ах вот вы где. Ну-ну. Могу поклясться, это не кто иной, как штурманский офицер господин Карпентер. Как всегда, при деле и с шиком одетый. Знаете, штурман, в этом одеянии вы смахиваете на помесь водолаза и человека с рекламы, призывающей покупать шины «Мишлен»!

– Три ха-ха, – грустно ответил Капковый Мальчик. – Смейтесь и издевайтесь, сэр, пока ваш черед. – Он любовно погладил свой капковый комбинезон. – Что-то вы запоете, когда мы все окажемся в одном бульоне. Другие пойдут ко дну или замерзнут, а я буду в тепле и уюте покуривать которую по счету сигарету…

– Разговорчики! Ступайте. Какой курс, первый?

– Триста двадцать. Ход пятнадцать узлов.

– Где командир?

– В укрытии. – Кэррингтон кивнул в сторону бронированного помещения в задней части мостика. Оно служило основанием для поста управления огнем. В кожухе, проходившем через укрытие, находились кабели, по которым передавались данные для управления огнем. В помещении стояла жесткая койка для командира корабля. – Спит, надеюсь, – прибавил он. – Хотя очень сомневаюсь. Командир приказал вызвать его в полночь.

– Зачем? – поинтересовался Тэрнер.

– Не знаю. Наверное, для порядка. Хочет посмотреть, как идут дела.

– Приказ отменяется, – проронил Тэрнер. – Командир обязан сам подчиняться распоряжениям, особенно когда они исходят от доктора. Беру на себя полную ответственность. Доброй ночи, первый.

Дверца захлопнулась, и Маршалл нерешительно повернулся к старпому:

– Я относительно командира, сэр. Понимаю, это не мое дело, но… Он что, не совсем здоров?

Тэрнер мгновенно обернулся. Голос его был удивительно спокоен:

– Если бы Бруксу удалось настоять на своем, Старик давно лежал бы в госпитале. – Помолчав с минуту, он добавил: – Но боюсь, даже в этом случае было бы поздно.

Маршалл ничего не ответил. Не находя себе места, он стал расхаживать по мостику, потом отправился на ют к пульту управления прожекторами левого борта. Несколько минут до старпома доносился приглушенный говор. Когда Маршалл вернулся, Тэрнер с любопытством поднял на него глаза.

– Пытался потолковать с Ральстоном, сэр, – объяснил минный офицер. – Я решил, что если он и станет с кем разговаривать, то это со мной.

– Ну и как?

– Он действительно говорит, но только о том, о чем сам захочет. Об остальном – ни звука. Мне так и мерещится табличка у него на груди: «Частная собственность. Вход воспрещен». Очень учтив, очень вежлив и совершенно нелюдим. Будь я проклят, если знаю, как с ним быть.

– Оставьте его в покое, – посоветовал Тэрнер. – Тут ничего не поделаешь. – Он покачал головой. – Ну и подло же обошлась с ним жизнь!

Снова воцарилась тишина. Снег валил не так густо, но ветер по-прежнему крепчал. Он диковато завывал в мачтах и такелаже, сливаясь с жутким звенящим щелканьем гидролокатора. Эти тревожные звуки точно скребли по сердцу, пробуждая первобытные страхи, давно похороненные в человеке под спудом цивилизации. Гнусную эту симфонию экипаж корабля возненавидел лютой ненавистью.

Пробили одну склянку – половина первого; две склянки – час; три – половина второго. Тэрнеру вспомнилось о существовании таких приятных вещей, как кофе и какао. Что выбрать: кофе или какао? Он остановился на какао – напитке бодрящем и питательном – и повернулся к посыльному Крайслеру, брату старшего гидроакустика.

– На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка! – внезапно донеслось из динамика над акустической рубкой. Голос звучал торопливо, настойчиво.

Тэрнер бросился к переносному микрофону, отрывистым голосом ответил на вызов.

– Радиограмма с «Сирруса»: «Получены эхосигналы слева по носу, пеленг триста, сигналы отчетливы, дистанция сокращается».

– Эхосигналы? Оператор, вы сказали, эхосигналы?

– Эхосигналы, сэр. Повторяю, эхосигналы.

Едва оператор умолк, рука Тэрнера опустилась на светящуюся кнопку сигнала боевой тревоги.

Из всех звуков на земле никакой другой не запоминается человеку до конца его дней так, как сигнал боевой тревоги. Звука, хотя бы отдаленно похожего на него, на свете не существует. В нем нет ничего возвышенного, воинственного или леденящего кровь. Это свист, частота которого где-то у верхней границы слышимого диапазона. Завывающий, пронзительный, атональный, настойчивый, тревожный, он ножом врезается в опьяненный сном рассудок, и человек, каким бы измученным, ослабевшим и заспанным он ни был, через секунду уже на ногах. Пульс его учащен, он готов встретить любую неожиданность, и в кровь мощной струей хлещет адреналин.

Через две минуты весь экипаж «Улисса» находился на боевых постах. Старший помощник перешел на ют в запасной командный пункт. На мостике остались Вэллери и Тиндалл.

Находившийся с левого борта в двух милях от «Улисса», «Сиррус» в течение получаса принимал отраженные эхосигналы. На подмогу ему отрядили «Викинг», и вскоре в нижних помещениях крейсера через неравные промежутки времени послышались характерные звуки разрывов глубинных бомб. Наконец с «Сирруса» доложили: «Действия оказались безуспешными. Контакт потерян. Надеемся, что не причинили вам беспокойства». Тиндалл отдал распоряжение обоим эсминцам прекратить преследование, и горн протрубил отбой.

Вернувшись наконец-то на мостик, старший помощник послал за своим какао. Крайслер отправился прямо на матросский камбуз (пойло, которым обычно потчевали офицеров, старпому было не по нутру) и вернулся с дымящимся кувшином и гирляндой тяжелых кружек, нанизанных на проволочное кольцо. Тэрнер одобрительно наблюдал, как нехотя переливается через край кувшина густая, вязкая жидкость, и, попробовав, с удовлетворением кивнул. Облизнув губы, он довольно вздохнул:

– Превосходно, Крайслер-младший, превосходно! У тебя золотые руки. Минный офицер, присмотрите, пожалуйста, за кораблем. Пойду взгляну, где мы находимся.

Войдя в штурманскую рубку, находившуюся на левом борту сразу за нактоузом, он затворил за собой светонепроницаемую дверь. Откинувшись на спинку стула, поставил кружку на стол для прокладки курса, положил ноги рядом с ней, закурил и глубоко затянулся. Но в ту же минуту с бранью вскочил на ноги, услышав треск динамика.

Докладывали с «Портпатрика». По определенным причинам к его донесениям относились несколько скептически, но на этот раз сообщения с корабля были особенно тревожными. У Тэрнера не оставалось иного выхода, и он снова потянулся к кнопке сигнала боевой тревоги.

Двадцать минут спустя опять прозвучал отбой, но в ту ночь старпому так и не довелось выпить какао. Еще трижды матросы занимали свои боевые посты, и не успело пройти после последнего отбоя несколько минут, как горн возвестил обычную утреннюю тревогу.

В том смысле, в каком мы это понимаем, утра и не было. Лишь едва заметное посветление угрюмого, серого, стылого неба, когда усталые люди в который раз потащились на свои боевые посты. Такова война в северных водах. Тут не было славной смерти, не было героики, рева пушек и стука «эрликонов», не было могучего взлета духа, дерзновенного вызова врагу. Были лишь измученные, недосыпающие люди, окоченевшие от холода, в сырых канадках, с серыми, исхудалыми лицами; они едва держались на ногах от голода, слабости и усталости, удрученные гнетом воспоминаний, нервных потрясений, физического напряжения, накопившегося за сотню таких же бессонных ночей.

По своему обыкновению, Вэллери находился на мостике. Обычно учтивый, добрый и внимательный, он выглядел жутко. Лицо изможденное, цвета замазки, налитые кровью глаза ввалились, губы бескровны. Ужасное кровотечение накануне и бессонная ночь сильно пошатнули его и без того хрупкое здоровье.

В утреннем сумраке показались корабли эскадры. Каким-то чудом они все еще сохраняли свое место в строю. Фрегат и тральщик ушли далеко вперед, не желая попасть в темноте под форштевень крейсера или авианосца. Тиндалл это понял и ничего не сказал. Ночью «Инвейдер» потерял место в ордере, оказавшись далеко за пределами охранения. После хорошей взбучки он принялся догонять эскадру, вспарывая винтами крутые встречные волны.

Отбой дали в 8:00. В 8:10 подвахта находилась внизу, моряки заваривали чай, мылись, выстраивались в очередь у камбуза. В этот момент корпус «Улисса» потряс глухой взрыв. Полотенца, куски мыла, чашки, миски, подносы полетели в разные стороны. Сердито бранясь, люди бросились к своим боевым постам, прежде чем рука Вэллери легла на выключатель сигнала боевой тревоги.

Находившийся менее чем в полумиле «Инвейдер» начал круто поворачивать. Взлетная палуба корабля немыслимо накренилась. Опять повалил снег, но сквозь белую пелену пробивались густые клубы дыма, вырывавшиеся откуда-то из недр передней палубы. Высыпав наверх, весь экипаж «Улисса» разглядывал подбитый корабль. Между тем «Инвейдер» потерял ход и начал проваливаться в ложбины между огромными валами.

– Идиоты, болваны безмозглые! – бранил неизвестно кого Тиндалл. Он даже Вэллери не признался бы в том, как угнетает его бремя ответственности. Именно это напряжение и вызвало в нем неожиданную вспышку гнева – признак раздражительности, ставшей почти хронической. – Вот что случается, командир, когда корабль теряет место в строю. Я сам виноват не меньше, следовало послать к нему эсминец для сопровождения. – Он приник к биноклю, потом повернулся к Вэллери. – Посемафорьте, пожалуйста, пусть доложит об объеме повреждений. Эта проклятая субмарина, должно быть, стерегла его с самого рассвета.

Вэллери ничего не сказал. Он понимал, каково Тиндаллу видеть, что один из вверенных ему кораблей получил тяжелые повреждения, возможно, тонет. «Инвейдер» почти лежал на борту. Дым валил столбом, но пламени видно не было.

– Хотите выяснить, в чем дело? – спросил Вэллери.

Тиндалл задумчиво закусил губу и помолчал.

– Да, пожалуй, надо нам самим выяснить, что же произошло. Распорядитесь, чтобы эскадра продолжала следовать прежним курсом и с прежней скоростью. Просигнальте «Балиолу» и «Нейрну», пусть подойдут к «Инвейдеру».

Наблюдавший за тем, как к ноку[39] рея потянулись гирлянды сигнальных флагов, Вэллери почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он обернулся.

– Это не подводная лодка, сэр, – уверенно произнес Капковый Мальчик. – «Инвейдер» не могли торпедировать.

Повернувшись вместе со стулом, Тиндалл уставился на злополучного штурмана.

– А вам откуда это известно, сэр? – прорычал он. Когда адмирал обращался к своему подчиненному «сэр», следовало ожидать грозу.

Капковый покраснел до корней светлых волос, но продолжал стоять на своем:

– Прежде всего, сэр, «Инвейдер» прикрыт «Сиррусом» с левого борта, хоть он и находится несколько впереди. «Сиррус» некоторое время курсировал на том участке, и капитан третьего ранга Орр наверняка обнаружил бы лодку. Кроме того, волна слишком крута, чтобы субмарина могла выйти на перископную глубину, а не то что произвести прицельный выстрел. Будь это подводная лодка, она выпустила бы не одну торпеду, а шесть и поразила бы сразу несколько кораблей, стоявших почти сплошной стеной за «Инвейдером». Но, кроме него, не было торпедировано ни одно судно… Я три года в штурманах, сэр.

– А я десять лет в адмиралах, – пророкотал Тиндалл. – Все это одни догадки.

– Нет, сэр, – настаивал Карпентер. – Не догадки. Не стану биться об заклад, – он приложил бинокль к глазам, – но я почти уверен, что «Инвейдер» движется кормой вперед. А это значит, что носовая часть корабля ниже ватерлинии оторвана или в ней пробоина. Должно быть, то была мина, возможно, акустическая мина.

– Да-да, конечно, – ядовито заметил Тиндалл. – С минрепом длиной две тысячи метров, разумеется?

– Дрейфующая мина, сэр, – терпеливо объяснял Капковый. – Или старая акустическая торпеда – немецкие торпеды, не попавшие в цель, не всегда тонут. Но скорее всего, мина.

– Может быть, теперь скажете мне, какой она марки и когда была поставлена? – прорычал Тиндалл.

Однако логичность доводов Карпентера произвела на него впечатление. К тому же «Инвейдер» действительно двигался кормой вперед, хотя и с недостаточной скоростью, чтобы управляться. Его по-прежнему захлестывали волны.

В ответ на светограмму «Инвейдера» застучал сигнальный фонарь на «Улиссе». Оторвав листок от блокнота, Бентли протянул его командиру корабля.

– «„Инвейдер“ адмиралу, – читал Вэллери. – В носовой части корпуса, по правому борту гораздо ниже ватерлинии, значительная пробоина. Предположительно дрейфующая мина. Объем повреждений изучается. О результатах осмотра будет доложено».

Взяв донесение, Тиндалл медленно перечитал его. Потом повернул через плечо голову, чуть улыбнулся:

– Похоже, вы правы, мой мальчик. Примите извинения старого ворчуна.

Карпентер что-то пробормотал и отвернулся, побагровев – на этот раз от смущения. Взглянув на Вэллери, Тиндалл задумчиво произнес:

– Надо бы поговорить с командиром «Инвейдера». Его фамилия, кажется, Барлоу. Просемафорьте, буду говорить с ним по радиотелефону.

Они поднялись выше, в пункт наведения истребителей. Уэстклифф уступил свое место адмиралу.

– Капитан Барлоу? – проговорил Тиндалл, взяв в руки микрофон.

– Слушаю, – донеслось из динамика над головой адмирала.

– Говорит адмирал. Как ваши дела?

– Надеюсь справиться. Боюсь, оторван значительный кусок носовой части. Имеется несколько раненых. Загорелось топливо, но пожар не распространяется. Водонепроницаемые двери целы. Механики и аварийные группы укрепляют поперечные переборки.

– Сумеете двигаться самостоятельно?

– Можно попробовать, сэр, но рискованно. Во всяком случае, при таком волнении.

– Как полагаете, до базы сумеете добраться?

– При попутной волне и ветре – да. Суток трое-четверо понадобится.

– Тогда ладно. – Голос Тиндалла звучал резко. – Возвращайтесь назад. С оторванным носом от вас проку мало. Вам чертовски не повезло, капитан Барлоу. Примите соболезнования. Да, вот еще что. Даю вам провожатыми «Балиол» и «Нейрн» и попрошу штаб выслать вам навстречу океанский буксир. На всякий случай.

– Благодарю, сэр. Мы все вам очень признательны. И последнее. Прошу разрешения опорожнить топливные цистерны правого борта. Мы приняли много воды, всю выкачать невозможно. Иначе крен не выправить.

– Я так и думал, – вздохнул Тиндалл. – Ничего не поделаешь. Принять от вас топливо в такую погоду невозможно. Счастливого пути, командир. Прощайте.

– Большое спасибо, сэр. Прощайте.

Двадцать минут спустя «Улисс» занял свое прежнее место в ордере. Немного погодя команда крейсера увидела, как «Инвейдер», который кренился уже не так заметно, медленно повернул на юго-восток, а по обоим бортам его, подпрыгивая на волнах, шли два корабля – маленький эсминец класса «Хант» и фрегат. Через десять минут они исчезли из виду, закрытые снежным зарядом. Три корабля ушли, осталось одиннадцать, но, странное дело, именно эти одиннадцать ощущали себя покинутыми.

Глава 5

Во вторник

Об «Инвейдере» и случившейся с ним беде вскоре забыли. У 14-й авианосной эскадры возникло более чем достаточно других забот. Появился враг, с которым надо было бороться, – враг много опаснее любой мины или подводной лодки.

Изо всех сил стараясь удержаться на раскачивающейся, проваливающейся из-под ног палубе, Тиндалл посмотрел на Вэллери. «Вид у бедняги ужасен – краше в гроб кладут», – снова подумал он.

– Каково ваше мнение, командир? Перспективы не блестящие, а?

– Предстоит хорошая трепка, сэр. Дело к тому идет. Кэррингтон шесть лет плавал в Вест-Индии, раз десять попадал в ураган. Он признается, ему приходилось видеть такой низкий барометр, но чтобы он при этом продолжал так стремительно падать – никогда, во всяком случае в здешних широтах. Выходит, это еще только цветочки.

– Очень утешили, премного вам благодарен, – сухо отозвался Тиндалл. – Тем более что и цветочки эти дают о себе знать.

Достигнув девяти баллов, ветер более не усиливался, да и снег перестал валить. Но все понимали, что это лишь временная передышка: далеко на северо-западе небо было зловещего цвета. Этот тусклый пурпурный оттенок не бледнел, не сгущался; такая монотонная окраска неба сулила беду. Даже тем, кто давно плавал в здешних водах и видел все разнообразие красок арктического неба, то черного как смола в летний полдень, то освещенного великолепием северного сияния, то чудесного лазурного цвета, когда небеса, улыбаясь, видят свое отражение в спокойной молочно-белой воде за Ледовым барьером, – даже этим бывалым морякам не приходилось видеть ничего подобного.

Но адмирал не обращал внимания на небо. Он глядел на море. Все утро волны росли – постепенно, неотвратимо. Теперь, в полдень, море напоминало гравюру XVIII века с изображением парусника, попавшего в бурю: тесные ряды зеленовато-серых валов двигались чередой, увенчанные живописными гребнями кипящей белой пены. Только здесь расстояние от одного вала до другого было около полутораста метров, и эскадру, шедшую почти наперерез волне, трепало основательно.

Особенно тяжело приходилось малым кораблям. Каждые пятнадцать секунд они зарывались носом в пучину. Но еще более страшным и упорным врагом оказалась стужа. Температура опустилась гораздо ниже нуля, и ртутный столбик продолжал сжиматься, приближаясь к пятнадцати градусам мороза.

Холод становился невыносимым, лед образовывался в каютах и кубриках, намертво сковывал трубы водопровода. Корежился металл, перекашивались крышки люков; дверные петли, замерзнув, перестали вращаться; смазка в приборах застывала, выводя их из строя. Нести вахту, особенно на мостике, было сущей мукой: первый же глоток ледяного ветра точно разрывал легкие, и человек начинал задыхаться. Если он забывал защитить руки (надеть сначала шелковые перчатки, потом шерстяные варежки, а поверх них рукавицы из овчины) и дотрагивался до поручней, то ладони обжигало так, словно коснулся раскаленного металла. Если человек на мостике забывал пригнуть голову, когда нос корабля врезался в волну, то летящие брызги, через секунду превращавшиеся в поток ледяных осколков, до крови рассекали ему щеки и лоб. Руки леденели до мозга костей, и смертельный холод полз все выше по ногам. Нос и подбородок обмораживались и требовали немедленного внимания. А потом наступало, наверное, самое худшее – конец вахты, возвращение в каюту и мучительная боль, возникавшая при восстановлении кровообращения. Но слова бессильны описать все это, слова – лишь бледная тень реальности. Подобные вещи лежат за пределами жизненного опыта большинства людей, и даже воображение теряется в этом незнакомом мире.

Однако все это, в общем-то, пустяки, личные неудобства, которые можно отбросить. Настоящая опасность кроется совсем в другом. Настоящая опасность – лед.

На палубе «Улисса» образовалось уже свыше трехсот тонн льда, и количество его увеличивалось с каждой минутой. Толстым слоем лежал он на главной палубе, на баке, на орудийных площадках и мостиках; длинными причудливыми сосульками свисал с комингсов, башен и поручней, утраивал толщину каждого троса, штага и фала и превращал стройные мачты в безобразные, фантастического вида деревья. Он был опасен еще и тем, что превращал палубу в каток. С этой проблемой проще справиться на торговом судне, где топливом служит уголь и где под рукой сколько угодно шлака и золы. На современных же военных кораблях, где в качестве топлива применяют мазут, все гораздо сложнее. На «Улиссе» палубу посыпали песком с солью и уповали на Бога.

Но главная опасность заключалась в тяжести льда. Всякий корабль, если выразиться технически, может быть валким или остойчивым. У остойчивого корабля центр тяжести расположен низко, он подвержен качке, зато легко возвращается в первоначальное положение. Если центр тяжести расположен высоко, то говорят, что корабль валкий. Такое судно неустойчиво и ненадежно, его трудно накренить, но зато столь же трудно выпрямить. Если на палубе валкого судна образуются сотни тонн льда, то центр тяжести перемещается на опасную высоту. Последствия могут быть роковыми…

Сильно доставалось эскортным авианосцам и эсминцам, в особенности «Портпатрику». И без того крайне неостойчивые из-за высоко расположенной и тяжелой взлетной палубы, авианосцы представляли собой огромные площадки, на которых скапливался снег и образовывался лед. Поначалу взлетные палубы содержались в относительном порядке: специальные команды беспрестанно сметали снег метлами, посыпали палубу солью и обдавали горячим паром из шлангов. Но погода ухудшилась настолько, что послать человека на раскачивающуюся во все стороны, предательски скользкую палубу означало бы отправить его на тот свет. На «Реслере» и «Блу Рейнджере» имелись модифицированные отопительные системы под взлетными палубами (в отличие от английских судов, на этих кораблях из Миссисипи взлетные палубы были покрыты деревянными досками). Однако в столь суровых условиях эти системы отопления оказались совершенно неэффективными.

Эсминцам доставалось еще больше. Им приходилось мириться не только со льдом, образовавшимся из спрессованного снега, но и со льдом, нараставшим на палубе по мере того, как через равные промежутки времени на корабль обрушивались все новые и новые массы воды. Брызги от волн, ударявшихся о форштевень, замерзали, не успев упасть на палубу. В некоторых местах толщина льда достигала тридцати сантиметров. Под огромной его тяжестью скорлупки эти с каждым разом все глубже зарывались носом в пучину и каждый раз все труднее вырывались из ее объятий. Командирам эсминцев, как и командирам авианосцев, оставалось лишь наблюдать с мостика за происходившим да уповать на милость Провидения.

Прошло долгих два часа. За это время термометр опустился до восемнадцати градусов ниже нуля и нерешительно застыл на этой отметке. Вдогонку сломя голову бросился барограф. Но странное дело, снега по-прежнему не было. Свинцовые тучи на северо-западе находились все еще в отдалении. Южная и восточная части неба были совершенно чисты. Эскадра представляла собой фантастическое зрелище: игрушечные, похожие на леденцы кораблики, ослепительно-белые, сверкающие в бледных лучах зимнего солнца, отчаянно раскачивались из стороны в сторону, то и дело проваливаясь в ложбинах меж становящихся все круче и выше зеленовато-серых валов студеного Норвежского моря. Суда упорно двигались к далекому горизонту, залитому зловещим багрянцем, – горизонту, за которым лежал иной мир. Это была невероятная, редкостная картина.

Но контр-адмирал Тиндалл не находил в ней ничего прекрасного. Человек, имевший обыкновение говорить, что ему чужда всякая тревога, был серьезно обеспокоен. Он стал резок с теми, кто находился на мостике, – резок до грубости. Никто не узнавал в нем старого Фермера Джайлза, каким его знали еще месяца два назад; от былого добродушия не осталось и следа. Он беспрестанно окидывал взглядом корабли эскадры, все время ерзая на стуле. Наконец слез с него и, открыв дверь в рубку командира, вошел.

Свет был выключен, и Вэллери находился в полутьме. Накрывшись двумя одеялами, командир лежал на кушетке с мертвенно-бледным лицом. В правой руке Вэллери сжимал скомканный платок, покрытый пятнами крови; он даже не попытался спрятать его. Прежде чем адмирал успел помешать ему, каперанг через силу опустил ноги на пол и пододвинул стул. Пожурив больного, Тиндалл с благодарностью сел.

– Обещанные вами цветочки, Дик, скоро превратятся в ягодки. И какого дьявола напросился я командовать эскадрой?

– Вам не позавидуешь, сэр, – сочувственно улыбнулся Вэллери. – Что намерены предпринять?

– А что бы вы предприняли на моем месте? – невесело проронил Тиндалл.

Вэллери засмеялся. На мгновение лицо его преобразилось, став почти мальчишеским, но затем смех прервался, сменившись приступом сухого, резкого кашля. По платку расплылось новое пятно.

– Вот каково смеяться над начальством, – подняв глаза, улыбнулся Вэллери. – Что бы я предпринял? Выпустил бы плавучий якорь, сэр. А не то бросился бы наутек, поджав хвост.

Тиндалл покачал головой:

– Вы никогда не умели убедительно врать, Дик.

Оба сидели молча некоторое время, потом Вэллери посмотрел на адмирала:

– Сколько еще осталось пути, сэр?

– По расчетам Карпентера, что-то около ста семидесяти миль.

– Сто семьдесят… – Вэллери взглянул на часы. – Двадцать часов ходу при такой погоде. Должны успеть!

Тиндалл медленно кивнул:

– Там восемнадцать транспортов. А если считать тральщик из Хвальфьорда, то все девятнадцать. Вдобавок ко всему надо учесть кровяное давление старины Старра…

Тут он умолк: в дверь постучали, и в рубку просунулась чья-то голова.

– Два донесения, господин каперанг.

– Читайте, Бентли.

– Первое от «Портпатрика»: «Повреждена обшивка в носовой части. Сильная течь. Помпы справляются. Опасаюсь новых повреждений. Прошу указаний».

Тиндалл выругался. Вэллери спокойно произнес:

– От кого второе донесение?

– С «Гэннета», сэр: «Разламываюсь».

– Понятно. Читайте дальше.

– Это все: «Разламываюсь».

– Лишнего слова из себя не выдавят эти молчальники, – проворчал Тиндалл. – Подожди минутку, главстаршина!

Он опустился в кресло, скребя подбородок и разглядывая собственные ноги, не в силах заставить свой усталый мозг думать.

Вэллери что-то негромко произнес. Изумленно выгнув брови, Тиндалл поднял голову.

– Сильное волнение, сэр. Может быть, авианосцы…

Тиндалл хлопнул себя по колену:

– И мне такая же мысль пришла в голову. Бентли, набери два сигнала. Первый – всем кораблям охранения. Пусть займут позиции позади авианосцев, как можно ближе к ним. Другой сигнал – авианосцам. С правого и левого борта через грузовые шланги выкачивать в море мазут… Сколько, как вы полагаете, командир?

– Галлонов двадцать в минуту, сэр?

– Пусть будет двадцать галлонов в минуту. Понял, главный? Пускай сейчас же наберут сигналы. Потом вот еще что. Позови сюда штурмана с картой.

Бентли вышел. Тиндалл повернулся к Вэллери:

– Правда, потом придется дозаправляться топливом. Здесь это сделать невозможно. Похоже, у нас остался последний шанс найти укрытие до прихода в Мурманск. Если же в течение следующих суток шторм усилится настолько, насколько предсказывает Кэррингтон, то сомневаюсь, чтобы все малые корабли выдержали его… Ага! Вот и штурман. Узнаем, где мы находимся. Кстати, какова сила ветра?

– Десять баллов, сэр. – Стараясь не поскользнуться на уходящей из-под ног палубе, Капковый Мальчик разложил карту на командирской койке. – Ветер помалу поворачивает против движения часовой стрелки.

– Норд-вест, и поворачивает против часовой? – Тиндалл потер руки. – Отлично, штурман. Наше местоположение, мой мальчик?

– Двенадцать сорок вест, шестьдесят шесть пятнадцать норд, – четко проговорил Карпентер, даже не удосужившись взглянуть на карту.

Адмирал поднял брови, но ничего не сказал.

– Курс?

– Триста десять, сэр.

– Рассчитайте курс, чтобы найти укрытие, если понадобится заправиться топливом.

– Курс двести девяносто, сэр. Я сделал предварительную прокладку. Вот. Примерно четыре с половиной часа хода.

– Какого дьявола!.. – взорвался Тиндалл. – Кто вам велел? – проговорил он зло и умолк.

– Я произвел расчет пять минут назад, сэр. Мне казалось, такое решение, э-э-э, неизбежно. Следуя курсом двести девяносто, мы окажемся в нескольких милях от полуострова Лаунганес. Укрытий там сколько угодно, – серьезно, без тени улыбки на лице ответил Карпентер.

– Ему, видите ли, такое решение показалось неизбежным! – грохотал Тиндалл. – Вы только послушайте его, каперанг Вэллери! Неизбежным! Да мне самому это пришло в голову сию лишь минуту! Подумать только… Убирайтесь! Катитесь ко всем чертям со своим опереточным нарядом!

Капковый Мальчик ничего не ответил. С видом оскорбленной невинности он собрал свои карты и направился к двери. Голос Тиндалла остановил его:

– Штурман!

– Сэр? – Глаза Карпентера уставились в точку над головой адмирала.

– Как только корабли охранения займут позицию, пусть Бентли сообщит им новый курс.

– Слушаю, сэр. Будет исполнено, – произнес штурман, помедлив.

Тиндалл усмехнулся.

– Ну, полно дуться, – сказал он миролюбиво. – Повторю еще раз: я старый ворчун. А теперь закрой эту проклятую дверь! Не то замерзнем.

Ветер крепчал. По воде пошли длинные белые полосы. Ложбины между валами становились все глубже, волны все круче. Срываемые ветром гребни казались приплющенными. Ветер в такелаже завывал все пронзительнее. Время от времени из-за вибрации корпуса глыбы льда срывались с мачт и штагов и разбивались о палубу.

Тянувшаяся хвостом за авианосцами пленка мазута сделала свое дело. Эсминцы, заляпанные причудливыми пятнами, все еще глубоко погружались кормой в воду, но благодаря сцеплению частиц мазута на поверхности моря волны уже не заливали палубы кораблей. Тиндалл был более чем доволен собой.

К половине пятого пополудни, когда до убежища оставалось еще добрых полтора десятка миль, его приподнятое настроение сошло на нет. Шторм разыгрался не на шутку, и Тиндаллу пришлось отдать приказ сбавить ход.

С палубы корабля поверхность моря представляла собой впечатляющее зрелище. Гигантские валы наводили ужас. Защищенные от волн полубаком, Николлс и сменившийся с вахты Карпентер стояли на главной палубе под моторным баркасом. Молодой медик, который держался за шлюпбалку, чтобы не упасть, и отскакивал в сторону всякий раз, как из-под форштевня вздымались фонтаны воды, перегнувшись через фальшборт, глядел на «Дефендер», за которым плелись «Вектра» и «Викинг». Точно обезумев, корабль раскачивался с носа на корму. Вверху – мирная лазурь, внизу – огромные валы. При виде этого зловещего контраста становилось не по себе.

– В медицинской школе мне о таком не рассказывали, – проговорил наконец Николлс. – Боже мой, Энди, – продолжил он, объятый благоговейным ужасом, – ты видел когда-нибудь такую картину?

– Лишь однажды. Мы попали в тайфун близ Никобарских островов. Но пожалуй, сейчас почище, чем тогда. По словам первого офицера, по сравнению с тем, что предстоит нынче ночью, это детские игрушки. А уж он-то болтать не станет. Хотел бы я оказаться сейчас у себя дома, в Хенли, черт побери!

Николлс с любопытством посмотрел на приятеля.

– Не скажу, что хорошо знаю первого. Не слишком, э-э-э… общительный господин, а? Но все до одного – старый Джайлз, командир, старпом, да и ты тоже – говорят о нем с каким-то благоговением. Что в нем такого особенного? Я его уважаю, как каждый, но не думаю, что он сверхчеловек.

– Волнение усиливается, – рассеянно заметил Капковый. – Обрати внимание, время от времени на нас обрушивается волна наполовину больше других. Седьмой вал, как говорят бывалые моряки. Нет, Джонни. Он не сверхчеловек. Он самый великий мореход из всех, каких тебе доведется встретить на своем веку, только и всего. У него два капитанских диплома: он может командовать и парусником с прямым вооружением, и паровым судном. Он плавал на финских барках вокруг мыса Горн, когда мы с тобой под стол пешком ходили. Старпом мог бы нарассказывать тебе о Кэррингтоне столько историй, что хватило бы на целую книгу. – Помолчав, Капковый спокойно добавил: – Нет, правда. Он один из немногих настоящих моряков, какие еще есть на свете. Старый флибустьер Тэрнер сам не промах, однако Джимми он и в подметки не годится. Я не из идолопоклонников, Джонни. Ты это знаешь. Но про Кэррингтона можно сказать то же самое, что говорили о Шеклтоне[40]: если не осталось никакой надежды, опустись на колени и молись, чтобы появился он. Поверь мне, Джонни, я дьявольски рад, что с нами Кэррингтон.

Николлс промолчал, пораженный услышанным. Кредо штурмана Карпентера было «плевать мне на все», ерничество – второй натурой; серьезность он считал преступлением, а все, что смахивало на восхищение, казалось ему богохульством. Что же за человек этот Кэррингтон, если о нем так отзывается даже Капковый Мальчик?

Стужа была лютой. Срывавший гребни волн ветер превращал их в мельчайшие брызги, которые, замерзнув на лету, со скоростью пули ударялись о полубак и борта корабля. Чтобы сделать вдох, следовало повернуться спиной к ветру и закрыть рот и нос шерстяным шарфом, обмотав его несколько раз. Но у людей с бледными, посиневшими лицами, дрожавших от холода, не было и мысли спуститься вниз. Моряки были загипнотизированы, околдованы увиденным: гигантские, растущие на глазах валы длиной в триста, а то и шестьсот метров, пологие с наветренной стороны, крутые, леденящие кровь – с другой, двигались чередой, гонимые достигавшим шестидесяти узлов ветром и некой таинственной, могучей силой, находившейся где-то далеко на северо-западе. Окажись меж валов церковь, волны спрятали бы ее вместе со шпилем.

Услышав сзади себя грохот, молодые моряки оглянулись. Какая-то закутанная фигура, отчаянно бранясь, пыталась захлопнуть тяжелую стальную дверь, раскачивавшуюся вместе с кораблем, и наконец сумела повернуть ручки. Это оказался старшина Дойл. Несмотря на то что борода на три четверти закрывала его лицо, было все-таки заметно, до чего опостылела ему такая жизнь.

Карпентер улыбнулся ему. Они с Дойлом служили вместе на базе «Чайка». Дойл был весьма привилегированной особой.

– Ба, ба! Никак это наш старый морской волк? Как дела на нижних палубах, Дойл?

– Ни черта хорошего, сэр. – Голос Дойла был так же мрачен, как и его лицо. – Холодина собачья, кругом все разбросано. От посуды остались одни только черепки. Половина экипажа…

Он внезапно умолк. Глаза его расширились от изумления. Не видя Николлса и Карпентера, он уставился в какую-то точку позади.

– Ну так что она, эта половина экипажа?.. В чем дело, Дойл?

– Боже всемогущий! – медленно, словно читая молитву, произнес ошеломленный Дойл. – Боже милостивый! – Его голос резко подскочил на двух последних слогах.

Оба офицера мигом обернулись. Авианосец «Дефендер» карабкался – да-да, буквально карабкался – по подветренному склону гигантской волны, величина которой поражала воображение; человеческий разум не в силах был осознать происходящее. На глазах потрясенных увиденным людей, не верящих в то, что подобное может происходить в действительности, корабль, поднявшись на гребень волны, на мгновение замер, затем, задрав корму и обнажив винт и перо руля, с грохотом ринулся вниз…

Несмотря на то что судно находилось в двух кабельтовых, несмотря на свист ветра, похожий на раскат грома, удар носовой части «Дефендера» о поверхность воды едва не оглушил моряков. Прошло мгновение, а «Дефендер» уходил все глубже в кипящую белой пеной пучину. Вот уже один мостик остался над водой. Сколько времени авианосец летел стрелой, вонзаясь в глубины Ледовитого океана, впоследствии не мог сказать никто. Наконец невероятно медленно, с адским усилием корабль выбрался на поверхность моря. С палубы его стекали каскады воды. И тут взорам предстало невероятное, не виданное никогда и нигде прежде зрелище. Под весом несчетных тысяч тонн воды открытую часть взлетной палубы сорвало со стоек и загнуло назад, чуть не до самого мостика, в виде исполинской буквы «U». Зрелище это способно было заставить любого человека рехнуться, потрясти его, лишить дара речи. Любого – только не Капкового Мальчика. Реакция его была достойной события.

– Клянусь честью! – произнес он задумчиво. – Картина поистине необычная.

Еще одна такая волна, еще один такой сокрушительный удар – и «Дефендеру» пришел бы конец. Самые лучшие корабли, самые горделивые, могучие суда изготовлены всего лишь из тонких, невероятно тонких листов металла. А искореженный, изуродованный металл корпуса «Дефендера» еще одной подобной нагрузки не выдержал бы ни за что.

Таких ударов более не последовало. То прошла шальная волна – одно из тех могучих, необъяснимых содроганий моря, которые, слава Всевышнему, возникают в кои-то веки раз, когда Природе вздумается показать человеку, этому дерзкому, самонадеянному существу, сколь он слаб и ничтожен… Таких волн больше не последовало, и около пяти часов, хотя до земли оставалось еще восемьдесят миль, эскадра, зайдя за оконечность полуострова Лаунганес, оказалась более или менее защищенной от волнения.

Командир «Дефендера» время от времени посылал адмиралу депеши, видимо находя в этом занятии удовольствие. На корабле, дескать, сильная течь, но он справляется, спасибо. Современные взлетные палубы в виде буквы «U» представляют собой значительный шаг вперед в области кораблестроения и войдут в моду. Конструкторам плоских палуб недоставало воображения, и, вероятно, адмирал считает так же. Вертикальный тип палубы является прекрасной защитой от непогоды и при попутном ветре может вполне заменить парус. Получив от командира «Дефендера» последнее сообщение, в котором тот выражал опасение, что самолетам теперь будет трудно взлетать, потерявший терпение Тиндалл послал ему такую многоэтажную депешу, что всякая связь с авианосцем тотчас оборвалась.

В шесть часов без малого эскадра легла в дрейф под прикрытием находившегося в двух милях полуострова Лаунганес. Лаунганес невысок, и поэтому усиливавшийся ветер, почти не встречая препятствий, обрушивался на бухту. Но по сравнению с тем, что творилось час назад, море было гораздо спокойнее, хотя корабли все еще сильно трепало. Крейсера и корабли охранения, за исключением «Портпатрика» и «Гэннета», пришвартовавшись к авианосцам, приняли на борт грузовые шланги для перекачки топлива. После долгих размышлений Тиндалл пришел к заключению, что «Портпатрик» и «Гэннет» будут лишь обузой для эскадры, и решил придать их поврежденному авианосцу для сопровождения его в Скапа-Флоу.

В кубриках и кают-компании «Улисса», почти физически, как некое живое существо, ощущалось изнурение. Позади еще одна бессонная ночь, еще одни сутки; люди не знали покоя, а отдых был невозможен. С рассеянным видом моряки выслушивали сообщение по трансляции о том, что, когда шторм поутихнет, «Дефендеру», «Портпатрику» и «Гэннету» следует вернуться в Скапа-Флоу. Уже шести кораблей недосчитывалась эскадра. Она лишилась половины авианосцев. В строю оставалось всего восемь единиц.

Неудивительно, что матросам было не по себе: их словно оставляли на произвол судьбы, как сказал Райли – бросали на съедение волкам.

Но как ни странно, моряки не ожесточились, не выражали негодования, что, вероятно, объяснялось полным принятием происходящего. Брукс видел это оцепенение чувства, эту противоестественную эмоциональную пассивность и терялся в догадках. Возможно, это был крайний упадок, самая низшая точка, достигнув которой больной ум больного человека совершенно перестает функционировать, окончательное торможение всяких жизненных процессов, как животных, так и человеческих. Возможно, то был последний предел апатии. Старый доктор понимал: все это объяснимо, более того, неизбежно… И все-таки какая-то интуиция, какое-то внутреннее чувство исподволь твердили ему: здесь что-то не то, что-то не так, однако разум Брукса был слишком утомлен, чтобы понять, в чем же дело.

Что бы это ни было, апатией это не являлось. В тот вечер на какое-то мгновение экипаж корабля охватила волна раскаленного добела гнева. И гнева справедливого – это признавал даже сам командир корабля, но руки у него были связаны.

Началось все довольно просто. Во время очередного вечернего осмотра оказалось, что на нижнем рее не горят боевые огни – по-видимому, обледенели.

Ослепительно-белый из-за толстого слоя льда и снега, покрывавшего его, нижний рей находился на головокружительной восемнадцатиметровой высоте над палубой, в двадцати четырех метрах выше ватерлинии. Лампы боевых огней висели под ноками реев; чтобы там работать, следовало или сесть верхом на рей – положение крайне неудобное для работы, поскольку поверху рея по всей его длине привинчена толстая стальная антенна радиопередатчика, – или же забраться в беседку, подвесив ее к рею. Сама по себе работа эта была не из легких, а в тот вечер выполнить ее требовалось в самый сжатый срок, поскольку ремонтные работы мешали поддерживать связь по радио: пришлось извлечь рассчитанные на три тысячи вольт стальные предохранители, разрывавшие цепь, и оставить их у вахтенного офицера до окончания работы. Сложную, тонкую эту операцию необходимо было осуществить на морозе да еще на скользком, гладком, как стекло, рее, причем в то время, как мачта «Улисса» описывала дугу в тридцать градусов. Работа предстояла не просто трудная, а чрезвычайно опасная.

Маршалл, минный офицер, не решился послать на рей вахтенного матроса, довольно пожилого и грузного резервиста, давно забывшего, как лазать по мачтам. Маршалл вызвал добровольцев. По воле случая выбор его пал на Ральстона.

На все ушло полчаса: двадцать минут – на то, чтобы забраться на мачту, подползти к ноку рея, приладить беседку и привязать страховочный трос, и десять минут – на ремонт. Задолго до того, как Ральстон закончил работу, на палубу высыпало сотни две усталых моряков. Лишив себя сна и ужина, ежась от пронизывающего ветра, они с восхищением наблюдали за смельчаком.

Ральстон раскачивался по огромной дуге на фоне темнеющего неба. Ветер срывал с него канадку и капюшон. Дважды беседку наклоняло ветром так, что тело его оказывалось в одной плоскости с реем, и, чтобы не упасть, моряку приходилось обеими руками хвататься за рей. Во второй раз юноша, по-видимому, ударился лицом об антенну, так как на несколько секунд наклонил голову вперед, словно был чем-то озадачен. Именно тогда и потерялись его рукавицы: когда смельчак был занят особо ответственной операцией, он положил их на колени, откуда они и соскользнули.

Несколько минут спустя, когда Вэллери и Тэрнер, стоявшие возле катера, рассматривали полученные им в Скапа-Флоу повреждения, из кормового помещения торопливо вышел низкорослый коренастый человек и бросился к полубаку. Увидев командира и старпома, он вытянулся по швам. Они узнали в нем Гастингса, начальника корабельной полиции.

– В чем дело, Гастингс? – резко спросил Вэллери.

Он всегда с трудом скрывал неприязнь к этому полицейскому, который раздражал его своей жестокостью и беспричинной суровостью.

– На мостике беспорядки, сэр, – выпалил одним духом Гастингс. Вэллери готов был поклясться, что в его глазах сверкнуло злорадство. – Что именно произошло, не знаю. По телефону ничего не слышно, только свист ветра. Вам, пожалуй, следует пойти туда, сэр.

На мостике находились трое. Итертон, артиллерийский офицер, с озабоченным и несчастным видом все еще сжимал в руке телефонную трубку. Ральстон стоял бледный, опустив руки с изуродованными, разодранными до мяса ладонями. Обмороженный подбородок его был мертвенно-бел, на лбу застыли подтеки крови. В углу лежал и стонал младший лейтенант Карслейк. Видны были лишь белки его глаз. Он бессмысленно ощупывал разбитые губы, разинув рот. В верхних, торчащих вперед зубах зияла брешь.

– Боже мой! – воскликнул Вэллери. – Боже милостивый!

Он застыл на месте, все еще держась за ручку двери, и пытался понять, что же произошло. Лязгнув челюстями, командир повернулся к артиллерийскому офицеру.

– Черт подери, что тут произошло, Итертон? – произнес он строго. – Что все это значит? Снова Карслейк…

– Его ударил Ральстон, сэр, – прервал его Итертон.

– Не будь дураком, канонир! – проворчал Тэрнер.

– Вот именно! – В голосе Вэллери звучало раздражение. – Мы и сами это видим. За что?

– Из радиорубки пришел посыльный, чтобы забрать предохранители для включения радиостанции. Карслейк дал их ему… минут десять назад, по-моему.

– По-вашему! А где были вы сами, Итертон, и почему вы это допустили? Вы же прекрасно понимаете, что значит… – Вэллери оборвал себя, вспомнив о присутствии Ральстона и полицейского сержанта.

Итертон что-то пробормотал. Из-за ветра его слов было не разобрать.

– Что вы сказали, Итертон? – наклонился к нему Вэллери.

– Я был внизу, сэр. – Итертон смотрел на палубу. – Спустился буквально на минуту.

– Понимаю. Вы были внизу. – Голос Вэллери был сдержан, ровен и спокоен, но выражение глаз командира не предвещало Итертону ничего хорошего. Вэллери повернулся к Тэрнеру. – Лейтенант сильно избит, старпом?

– Выживет, – коротко ответил Тэрнер, помогая Карслейку подняться. Тот стоял, прикрывая рукой окровавленный рот, и охал.

Казалось, лишь сейчас Вэллери заметил Ральстона. Он смотрел на него несколько секунд – целую вечность, затем зловеще и монотонно произнес одно-единственное слово, за которым стояли тридцать лет командования кораблем:

– Ну?

Лицо Ральстона словно окаменело. Не сводя глаз с Карслейка, он произнес:

– Да, сэр. Это сделал я. Я избил его, этого подлого убийцу, этого подонка!

– Ральстон! Вы забываетесь! – Голос полицейского сержанта прозвучал как удар хлыста.

Плечи Ральстона опустились. С усилием оторвав глаза от Карслейка, он устало посмотрел на командира корабля.

– Виноват. Я действительно забылся. Ведь у него на рукаве золотой галун. Подонком может быть только матрос. – Горечь этих слов заставила Вэллери вздрогнуть. – Но он хотел…

– Разотри подбородок, приятель! – резко оборвал юношу Тэрнер. – Ты обморозился.

Повинуясь, Ральстон стал медленно растирать лицо. Он тер его тыльной стороной ладони. Вэллери поежился, увидев его изувеченную ладонь, с которой клочьями свисали кожа и мясо. Это оттого, что он слезал с рея без рукавиц…

– Он хотел убить меня, сэр. Преднамеренно, – словно нехотя произнес Ральстон.

– Вы отдаете отчет своим словам? – Голос Вэллери был холоден, как ветер, проносившийся над Лаунганесом. Но в эту минуту старый моряк сам впервые ощутил некое подобие страха.

– Он хотел убить меня, сэр, – бесцветным тоном повторил Ральстон. – За пять минут до того, как я начал слезать с рея, он передал посыльному из радиорубки предохранители. Как только я добрался бы до мачты, чтобы спуститься вниз, радиостанция оказалась бы включенной.

– Что за ерунда, Ральстон. Как вы смеете…

– Это правда, сэр, – убитым голосом произнес Итертон, кладя на место телефонную трубку. – Я только что звонил в радиорубку.

На Вэллери снова повеяло ужасом. Чуть ли не с отчаянием в голосе он произнес:

– Всякий может ошибиться. Возможно, виной тому было неведение, а не злой умысел.

– Неведение! – Усталости в голосе Ральстона как не бывало. Он сделал два быстрых шага вперед. – Неведение, вы говорите! Я сам сдал ему эти предохранители, когда поднялся на мостик. Я спросил, кто вахтенный офицер, а Карслейк заявил, что вахтенный офицер он. Я не знал, сэр, что вахтенный – командир артиллерийской части. Когда я предупредил лейтенанта, что предохранители следует вернуть только мне, и никому другому, он сказал: «Надоела мне твоя проклятая настырность, Ральстон. Я занимаюсь своим делом, ты занимайся своим. Полезай наверх и твори чудеса геройства». Он отдавал себе отчет в своих действиях, сэр.

Вырвавшись из рук старшего помощника, Карслейк бросился к командиру корабля. Вылезшие из орбит глаза побелели, лицо исказила гримаса.

– Это ложь, сэр! Грязная, подлая ложь! – прошамкал он, с трудом шевеля разбитыми губами. – Ничего подобного я не говорил…

Слова его перешли в визгливый крик: кулак Ральстона обрушился на бормочущий, окровавленный рот Карслейка. Пошатнувшись, тот грохнулся о палубу, отворив при этом дверь в штурманскую рубку, и остался лежать бесформенной грудой. Тэрнер и Гастингс тотчас кинулись к старшему торпедисту и схватили его за руки, но Ральстон и не пытался сопротивляться.

Несмотря на вой ветра, всем показалось, что на мостике воцарилась мертвая тишина. Когда Вэллери заговорил, голос его прозвучал безжизненно:

– Старпом, вызовите пару морских пехотинцев. Отправьте Карслейка в каюту и пришлите к нему Брукса. Гастингс…

– Слушаю, сэр.

– Отправьте старшего торпедиста в лазарет, пусть ему сделают перевязку и все, что полагается. Потом посадите на гауптвахту. Приставьте часового. Понятно?

– Так точно, сэр.

В голосе Гастингса прозвучало удовлетворение.

Вэллери, Тэрнер и артиллерийский офицер молча наблюдали, как два рослых солдата морской пехоты понесли вниз Карслейка, все еще не пришедшего в себя, как в сопровождении Гастингса ушел с мостика Ральстон. Вэллери двинулся было следом, но замедлил шаг, заслышав сзади голос Итертона:

– Прошу прощения, сэр.

Вэллери даже не оглянулся.

– Поговорим потом, Итертон.

– Прошу вас, сэр. Это очень важно.

В голосе артиллериста прозвучало нечто такое, что заставило Вэллери остановиться. Он нетерпеливо обернулся.

– Я не о себе хлопочу, сэр. Не пытаюсь оправдаться. Мне нет оправдания. – Он впился глазами в командира корабля. – Когда Ральстон передавал предохранители Карслейку, я стоял у входа в рубку гидроакустика. Я слышал каждое слово.

Лицо Вэллери словно окаменело. Он взглянул на Тэрнера. Тот тоже напряженно ждал.

– Так ли было дело, как рассказывал Ральстон? – Несмотря на усилие Вэллери казаться спокойным, голос его прозвучал хрипло, почти тревожно.

– Именно так, сэр, – едва слышно проговорил Итертон. – До малейшей подробности. Ральстон сказал сущую правду.

На мгновение закрыв глаза, Вэллери с усилием отвернулся. Он не стал протестовать, почувствовав у локтя руку старшего помощника, который помог ему спуститься по крутому трапу. Не раз старина Сократ говорил ему, что он тащит весь корабль на собственной спине. И внезапно он почувствовал всю, до последнего грамма, тяжесть этого бремени.

Когда прибыло сообщение, Вэллери и Тиндалл сидели в адмиральской каюте. Погруженный в думы, командир крейсера смотрел на свою нетронутую тарелку. Тиндалл разгладил радиограмму и прочистил горло.

– «Иду указанным курсом по графику. Волнение умеренное, ветер свежеет. Рассчитываю прийти на место рандеву, как запланировано. Коммодор[41] конвоя FR-77». – Он положил радиограмму на стол. – Черт меня побери! Волнение умеренное, ветер свежий! Как по-вашему, он находится в том же океане, что и мы?

Вэллери едва заметно улыбнулся:

– Вот именно, сэр.

– Вот именно, – повторил Тиндалл. Он повернулся к посыльному. – Передайте следующее: «Идете навстречу сильному шторму. Время и место рандеву остается без изменения. Вы, возможно, запоздаете. Будем ждать на условленном месте до вашего прибытия». Сформулировано достаточно ясно, капитан?

– Пожалуй, да, сэр. А насчет радиомолчания?

– Ах да, разумеется. Прибавьте: «Соблюдать радиомолчание. Командующий 14-й эскадрой авианосцев». Отправьте депешу немедленно, хорошо? Потом пусть радист закончит вахту.

Дверь осторожно закрылась. Налив себе кофе, Тиндалл взглянул на Вэллери, сидевшего напротив.

– Все еще думаете о том парне, Дик?

Едва заметно улыбнувшись, Вэллери закурил сигарету. И тотчас закашлялся.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он. Помолчав немного, поднял глаза. – Какое безумное честолюбие вынудило меня стать командиром крейсера! – проговорил он невесело.

– Я вам не завидую, – усмехнулся Тиндалл. – По-моему, я уже слышал подобные слова. Что же вы собираетесь предпринять в отношении Ральстона, Дик?

– А что бы вы предприняли на моем месте? – спросил в ответ Вэллери.

– Упрятал бы его за решетку до возвращения из России. Посадил бы на хлеб и воду. Заковал в кандалы, если хочешь.

– Вы никогда не умели убедительно врать, Джон, – улыбнулся Вэллери.

– Угадал! – захохотал Тиндалл. У него потеплело на душе. Втайне он был доволен. Редко, очень редко Ричард Вэллери снимал с себя надетую им самим маску официальности. – Всякому известно: избиение офицера флота его величества – тяжкий проступок. Но если Итертон сказал правду, то я даже сожалею о том, что Ральстон не произвел полную косметическую операцию на физиономии этого негодяя Карслейка.

– Боюсь, что Итертон не лжет, – покачал головой Вэллери. – Но вся беда в том, что в интересах военно-морской дисциплины, которую так любит старина Старр, мне придется наказать потенциальную жертву преступления!

Он умолк, сотрясаемый новым приступом кашля. Тиндалл отвернулся, чтобы Вэллери не увидел печали на его лице, не заметил ни сострадания, ни гнева, который он испытывал при мысли о том, что Вэллери, этот рыцарь без страха и упрека, самый порядочный человек и самый верный друг, надрывает свое сердце, буквально умирает из-за слепоты и бессердечности штабной крысы, засевшей в Лондоне, за две тысячи миль отсюда.

– Этого бедного юношу, – продолжил наконец Вэллери, – который потерял мать, брата и трех сестер. По-моему, отец его где-то плавает.

– Как насчет Карслейка?

– Поговорю с ним завтра. Мне бы хотелось, сэр, чтобы вы присутствовали при этом разговоре. Я сообщу ему о том, что он остается на корабле лишь до возвращения в Скапа-Флоу. Там я его спишу с крейсера. Не думаю, чтобы он захотел предстать перед трибуналом, даже в качестве свидетеля, – прибавил он сухо.

– Конечно не захочет, если он в здравом уме, – согласился Тиндалл. – А вы уверены, что он действительно в своем уме? – нахмурился он, пораженный внезапной мыслью.

– Карслейк?.. – Вэллери немного помолчал. – Да, я уверен, сэр. Во всяком случае, он был в своем уме. Правда, Брукс в этом не слишком уверен. Говорит, лейтенант ему нынче вечером что-то не понравился. По мнению Брукса, с Карслейком творится неладное. А в этих экстремальных условиях самые незначительные отклонения от нормы вырастают до невероятных размеров. – Вэллери улыбнулся. – Хотя Карслейк вряд ли считает отклонением от нормы совершенное дважды посягательство на его достоинство и личность.

Тиндалл кивнул:

– Надо будет присмотреть за ним… О проклятье! Когда же прекратится эта болтанка! Полчашки опрокинул на скатерть. Влетит мне от Спайсера. – Он взглянул в сторону буфетной. – Девятнадцать лет, а настоящий тиран… Я-то думал, мы окажемся в защищенной гавани, Дик.

– По сравнению с тем, что нам предстоит, это и есть защищенная гавань. Послушайте! – Вэллери наклонил голову, прислушиваясь к завыванию ветра. – Давайте узнаем, что говорит синоптик.

Он протянул руку к телефону и попросил оператора соединить его с центральным постом управления огнем. Обменявшись несколькими фразами, положил трубку.

– С центрального докладывают, что анемометр крутится как бешеный. Скорость ветра достигает восьмидесяти узлов. По-прежнему дует норд-вест. Температура без изменения, минус двадцать три градуса. – Он поежился. – Минус двадцать три! – Потом внимательно взглянул на Тиндалла. – Барометр показывает двадцать семь и восемь десятых.

– Что?!

– Давление двадцать семь и восемь десятых. Так мне доложили. Невероятно, но факт. – Вэллери взглянул на ручные часы. – Пора идти на соединение с конвоем, сэр… Сложный же способ самоубийства мы с вами выбрали.

С минуту оба ничего не говорили. Молчание прервал адмирал Тиндалл, отвечая на мучивший обоих вопрос:

– И все-таки нужно идти, Дик. Нужно идти. Кстати, наш бесстрашный мореход, лихой кап-три Орр вздумал увязаться за нами со своим «Сиррусом»… Пусть попробует, что это за мед. Узнает, почем фунт лиха.

В 20:20 все корабли эскорта закончили прием топлива. Подрабатывая машинами, они с огромным трудом удерживались на месте – столь свирепо дул ветер. Однако покамест суда находились в сравнительной безопасности, все-таки не в открытом море. Командиры кораблей получили приказ сниматься с якоря, когда шторм поутихнет. Поврежденному «Дефендеру» вместе с его провожатыми следовало идти в Скапа-Флоу, остальным кораблям эскадры – к месту рандеву с караваном, находившимся в ста милях по пеленгу востоко-северо-восток. Был отдан приказ о радиомолчании.

В 20:30 «Улисс» и «Сиррус» начали движение на восток. Вдогонку замигали сигнальные фонари, желая счастливого плавания. Адмирал Тиндалл принялся было ругаться (корабли эскадры нарушали приказ о затемнении), но, сообразив, что, кроме них самих, ни одна живая душа не увидит эти вспышки, вежливо поблагодарил оставшихся за пожелания удачи.

В 20:45, еще не успев выйти из-под прикрытия оконечности полуострова, «Сиррус» получил основательную трепку: похожие на горные хребты волны обрушивались на корабль; с полубака и главной палубы скатывались целые водопады, и в темноте «Сиррус» походил не столько на эсминец, сколько на всплывающую субмарину.

В 20:50 с «Улисса» заметили, что «Сиррус» сбавил ход и жмется к берегу, как бы ища укрытия. Одновременно замигал шестидюймовый сигнальный прожектор эсминца: «Повреждены водонепроницаемые двери. Носовую башню заклинило. Заливает втяжные вентиляторы котельной левого борта». На мостике «Сирруса» Орр ругался на чем свет стоит от досады, когда прочитал последнюю светограмму с «Улисса»: «Это тебе урок. Сейчас же беги домой. Тебе еще рано играть с большими мальчиками». Проглотив пилюлю, Орр просемафорил в ответ: «Приказ понял. Я еще покажу вам, когда вырасту». Потом круто развернул «Сиррус» на обратный курс и, благодаря в душе Бога, повел корабль в сторону закрытого рейда. На флагмане его почти сразу же потеряли из виду.

В 21:00 «Улисс» вошел в Датский пролив.

Глава 6

Во вторник ночью

То был самый страшный шторм за всю войну. Без всякого сомнения, если бы данные о нем были представлены в адмиралтейство, то выяснилось бы, что это самый свирепый шторм, самая жуткая конвульсия природы из всех зарегистрированных с тех пор, как адмиралтейство начало регулярно собирать подобного рода сведения. Ни одному из самых бывалых моряков «Улисса» – даже тем, кто обшарил все уголки земного шара, – не приходилось видеть на своем веку хотя бы нечто отдаленно похожее на эту бурю.

В 22:00 были задраены все двери и люки, всякое передвижение по верхней палубе запрещено. Расчеты покинули орудийные башни и артиллерийские погреба; впервые за все время после спуска крейсера на воду была отменена вахта на верхней палубе. Даже молчаливый Кэррингтон признался, что заставшие его в Карибском море осенние ураганы, от которых ему не удалось уйти в тридцать четвертом и тридцать седьмом годах (оба раза ему, очутившемуся в правой четверти этих смертоубийственных циклонов, пришлось отстаиваться на плавучем якоре), даже они вряд ли были опаснее нынешней бури. Правда, суда, которыми он тогда командовал, – трамп[42] водоизмещением в три тысячи тонн и допотопный танкер, возивший битум и работавший на нью-йоркской линии, – не обладали теми мореходными качествами, какими отличался «Улисс». Кэррингтон едва ли сомневался в том, что крейсер выдержит испытание. Но ни первый офицер, ни кто-либо другой не догадывались, что этот свирепо завывающий шторм был лишь жутким вступлением к адской симфонии. Подобно лишенному разума страшному зверю из некоего древнего, неизвестного доселе мира, полярное чудовище уже выползло из своего логова и сжалось в комок, готовое к прыжку. В 22:30 «Улисс» пересек полярный круг. И тут чудовище нанесло первый удар.

Оно наносило удары с жестокостью и дикой злобой, сокрушая людей духовно и физически и не давая им опомниться. Когтями ему служили острые ледяные рапиры, которые рассекали человеку лицо, оставляя на нем кровавые рубцы. Зубами – морозный вихрь, несшийся со скоростью свыше ста двадцати узлов и пронзавший, точно папиросную бумагу, самую плотную одежду, пробирая человека до самых костей. Голосом его был дьявольский оркестр – могучий рев ветра, сливавшийся с заупокойным воем такелажа и мучительными стонами рангоута. Всей своей гигантской тяжестью чудовище наваливалось на беспомощный корабль. Очутившегося на палубе человека сокрушительная мощь вихря придавливала к переборке с такой силой, что тот не мог вздохнуть, а иной бедняга, отброшенный куда-нибудь в угол, падал, ломая себе кости, и терял сознание. Не найдя добычи средь стылых пустынь Гренландского ледового щита, вместе с океаном – союзником столь же безжалостным, как и оно само, – чудовище, двигавшееся фронтом в полтысячи миль, с яростью и голодным рыком обрушилось на «Улисс» – эту крохотную скорлупку.

«Улисс» должен был погибнуть в ту же минуту. Ни одно творение рук человеческих не способно выдержать подобного удара. Корабль должен был утонуть, перевернуться вверх дном, сломать себе хребет или же, оказавшись между гигантской наковальней и молотом – ветром и волнами, – развалиться на части. Однако ничего подобного не произошло.

Каким образом выдержал «Улисс» слепую ярость первой атаки, одному богу известно. Мощный вихрь подхватил носовую часть корабля и, повернув ее на сорок пять градусов, швырнул корабль набок в то самое мгновение, когда он начал буквально падать вниз, скользя по головокружительному склону исполинской водяной горы. «Улисс» ударился о подошву этой горы с такой страшной силой, что корпус его затрясся всеми листами обшивки, каждой заклепкой. Вибрация длилась целую вечность, и в течение всего этого времени стальная коробка крейсера испытывала чудовищные перегрузки, не предусмотренные никакими кораблестроительными стандартами. Металл гнулся, но не лопался. Каким-то чудом крейсер еще держался на плаву, но минуты его, казалось, были сочтены. Он повалился на правый борт, едва не черпая воду. А в сторону беззащитного корабля уже ринулась с ревом находившаяся в полумиле новая гигантская, выше мачт крейсера, волна.

Спасителем «Улисса» оказался «дед». «Дед», известный также под прозвищем Персил, а официально старший инженер-механик Додсон, как всегда облаченный в белоснежный комбинезон, находился на командном пункте машинного отделения в ту самую минуту, когда сверхъестественной силы вихрь подхватил корабль. Додсон не знал, что именно произошло. Не знал, что корабль неуправляем, что никто из находившихся на мостике не успел оправиться от первого оглушительного удара. Не знал, что старшина-рулевой, отлетев в дальний угол рулевой рубки, потерял сознание, что его помощник, еще совсем мальчик, перепугавшись до смерти, не решался схватить бешено вращающийся штурвал. Но он знал, что «Улисс» круто кренится, почти ложится на воду, и догадался, в чем дело.

Он принялся кричать в переговорную трубу, соединяющую машинное отделение с мостиком, но никто не ответил. Показав на приборы управления левой машиной, он заорал в самое ухо вахтенному механику: «Малый ход!», а сам прыгнул к маховику правой машины.

Опоздай он секунд на пятнадцать, кораблю пришел бы конец. Однако, прибавив оборотов правому винту, он успел развернуть корабль носом к несшейся с ревом водяной горе. Корма крейсера погрузилась до самых поручней, а киль, обнажившись метров на двенадцать, повис над бездонной пропастью. Когда корабль устремился вниз, вонзаясь в стену воды, корпус его потряс новый удар. Полубак исчез под поверхностью моря, волны перехлестнули через носовую орудийную башню. Но крейсер снова встал наперерез волне. В ту же минуту «дед» дал знак механику увеличить обороты, а сам повернул маховик в прежнее положение.

В нижних помещениях корабля царил невообразимый хаос. Сорванные с мест стальные шкафы ерзали по кубрикам в самых различных направлениях. Накладки и замки лопнули, и содержимое рундуков вывалилось на палубу. Койки были сброшены с сеток, помещения усыпаны осколками битой посуды. Повсюду, словно после чудовищного погрома, ломаные столы, табуретки, а вперемешку с ними – книги, листки бумаги, чайники, котелки и прочая утварь. Среди этого немыслимого беспорядка кричали и бранились испуганные, измученные люди. Одни силились подняться на ноги, другие опустились на колени, третьи просто сидели, иные лежали пластом.

Начальник корабельной медицинской службы Брукс и лейтенант Николлс, которым помогал энергичный, не знающий устали корабельный священник, буквально сбились с ног. От старого моряка, старшего санитара Джонсона, проку не было никакого: его, видно, укачало. Почему так случилось, никто не знал; вероятно, существует предел человеческой выносливости.

В лазарет то и дело приносили раненых. Вереница эта тянулась всю ночь, пока «Улисс» боролся за свою жизнь, и тесное помещение переполнилось до отказа. Вскоре и кают-компания стала походить на полевой госпиталь. Ушибы, резаные раны, вывихи, сотрясения мозга, переломы – с какими только больными не приходилось заниматься в эту ночь измученным врачам! К счастью, серьезных увечий было немного: за четыре часа в лазарете появилось всего девять лежачих пациентов. Чтобы освободить место для раненых, отчаянно бранившегося Райли и его дружков бесцеремонно вышвырнули.

Около 23:30 Николлса вызвали к штурману. То и дело падая из-за дикой качки, молодой врач наконец добрался до каюты больного. У Карпентера был совсем убитый вид. Внимательно оглядев его, Николлс заметил глубокий безобразный шрам на лбу и распухшую лодыжку, выглядывавшую из-под марсианского скафандра. Дело плохо, но, судя по несчастному лицу Капкового, не так уж безнадежно, усмехнулся про себя Николлс.

– Ну, Гораций, – произнес он неприветливо. – Что еще стряслось? Опять нализался?

– Спина, Джонни, – пробормотал тот и лег на койку вниз лицом. – Взгляни, а?

Лицо Николлса изменилось. Шагнув было вперед, он остановился.

– Как же я взгляну, – воскликнул он раздраженно, – если на тебе этот дурацкий комбинезон, будь он неладен!

– И я про то же! – подхватил Капковый. – Меня о прожекторный пульт ударило. А там разные ручки, острые детали. Он что, разорван? Поврежден или порезан? А швы, они…

– Господи боже! Неужели ты хочешь сказать… – недоверчиво проговорил Николлс, опускаясь на рундук.

– Выходит, он цел? – с надеждой посмотрел на него Капковый Мальчик.

– Конечно цел! Но если тебе понадобился портняжка, какого же ты дьявола…

– Довольно! – Бойко вскочив, штурман сел на край койки и предостерегающе поднял руку. – И для вас, костоправов, работенка найдется. – Он показал на кровоточащий лоб. – Заштопай-ка меня, только поживей. Без такого специалиста, как я, на мостике не обойтись. Я единственный человек на корабле, который знает, где мы находимся.

– Ну и где же? – усмехнулся Николлс, держа в руках тампон.

– Не знаю, – признался Капковый. – Потому-то и надо спешить. Но зато я знаю, где я находился! У себя дома, в Хенли. Я тебе рассказывал?

«Улисс» не погиб. В ту ночь, когда на дрейфующий корабль, в правую скулу которого дул ветер, обрушивались огромные массы воды, не раз казалось, что крейсеру не под силу стряхнуть страшный груз. Однако, судорожно напрягаясь всем корпусом, корабль снова и снова сбрасывал с себя немыслимое бремя. Тысячекратно до самой зари офицеры и матросы благословляли кораблестроителей с Клайда, создавших этот крейсер; тысячекратно кляли они слепую злобу бури, то и дело норовившей опрокинуть их корабль.

Пожалуй, слово «слепую» в данном случае неуместно. В дикой своей ярости шторм орудовал с почти человеческим коварством. Сразу после первой атаки ветер невероятно быстро повернул и вопреки всем законам метеорологии снова задул с севера. На «Улисс», находившийся у подветренного берега, то и дело обрушивались гигантские валы.

Гигантские – и коварные. С ревом мчась мимо «Улисса», огромный вал неожиданно делал рывок в сторону и опускался на палубу корабля, разбивая вдребезги то одну шлюпку, то другую. За какой-то час от вельбота, разъездного катера и двух моторных баркасов остались одни щепки, тотчас пропавшие в кипящем котле. Спасательные плоты Карлея сорвало и смыло за борт. Туда же отправились и четыре бальзовых плота.

Но особенно досталось кормовой части крейсера. В самый разгар шторма раздалась серия мощных взрывов. Корма корабля чуть не выпрыгнула из воды. Точно лесной пожар, в кормовых кубриках распространилась паника; на юте почти все лампы освещения были разбиты или выведены из строя. Заглушая ропот, по темным кубрикам понеслись вопли: «Нас торпедировали!», «Мины!», «Корабль тонет!». Эти вопли точно гальванизировали измученных, израненных людей – даже тех, кто, укачавшись, лежал в разной степени прострации. Толпа ринулась к дверям и люкам, но из-за лютой стужи их невозможно было открыть. Тут и там вспыхивали автоматические аккумуляторные лампы; тусклые, подобные тлеющим булавочным головкам, они выхватывали из тьмы бледные как смерть, осунувшиеся, с запавшими глазами, искаженные страхом лица. Еще минута, и случилось бы непоправимое. Но тут среди бедлама раздался грубый, насмешливый голос Ральстона; по распоряжению командира корабля его освободили еще накануне около девяти часов. Карцер находился в форпике, в самом носу корабля, и при встречной волне оставлять там человека было опасно. Но даже получив приказ командира, Гастингс выполнил его с величайшей неохотой.

– Это же глубинные бомбы взорвались! Слышите, идиоты безмозглые? Наши собственные глубинные бомбы!

Не столько слова, сколько ядовитая, убийственная насмешливость тона – вот что прекратило панику, остановило обезумевших людей.

– Говорят вам, это глубинные бомбы! Их, верно, за борт смыло.

Ральстон оказался прав. Сорванная шальной волной, за борт упала целая серия глубинных бомб. По чьему-то недосмотру взрыватели были установлены на малую глубину. Очевидно, бомбы были подготовлены к сбрасыванию при появлении в Скапа-Флоу мини-подлодки и взорвались под самым днищем корабля. Однако, судя по всему, повреждения были незначительными.

Тем, кто находился в носовом кубрике, приходилось хуже остальных. Ломаной мебели и утвари тут было еще больше, а укачались чуть ли не все. Здесь не было вызывающих насмешку зеленых лиц, какие увидишь у страдающих морской болезнью пассажиров плавающего по Ла-Маншу парохода. Здесь люди корчились в конвульсиях, исходили кровавой рвотой; шутка ли сказать, нос корабля то поднимался на девять, двенадцать, а то и пятнадцать метров, то стремительно опускался вниз с этой высоты. И так продолжалось до бесконечности. В довершение всего случилась новая беда, после чего оставаться в носовом кубрике стало невозможно.

Впереди шпилевого отделения, к которому примыкал кубрик, находилась аккумуляторная. В ней размещалось и при надобности заряжалось не меньше сотни разного типа аккумуляторов, начиная от тяжелых свинцово-кислотных батарей весом свыше пятидесяти килограммов и кончая крохотными никель-кадмиевыми элементами, что использовались для аварийного освещения. Тут же хранились керамические банки с готовым раствором и огромные стеклянные бутыли с неразведенной серной кислотой. Эти бутыли находились тут на постоянном хранении; в штормовую погоду их накрепко принайтовывали.

Никто не знал, как все произошло. Скорее всего, выплеснувшаяся из аккумуляторов из-за жестокой килевой качки кислота разъела крепления. Один аккумулятор, видно, сорвался с места и разбил другой, третий… затем дошла очередь до банок и бутылей, в результате чего в аккумуляторной, к счастью облицованной кислотоупорным материалом, образовалась лужа серной кислоты глубиной около пятнадцати сантиметров.

Молодой торпедист, открыв во время обхода дверь в аккумуляторное отделение, увидел, что там плещется кислота, и до смерти перепугался. Вспомнив, что каустическая сода нейтрализует серную кислоту, он высыпал в аккумуляторную целый двадцатикилограммовый картон каустика. Теперь бедняга лежал в лазарете: ему выжгло глаза. Пары кислоты заполнили шпилевое отделение, и войти туда без кислородной маски было невозможно. Медленно, но верно ядовитые пары просачивались в кубрик. В довершение всего сквозь разорванные переговорные трубы и поврежденные листы палубы из шпилевого проникали сотни галлонов соленой морской воды. В воздухе уже попахивало хлором. Обвязавшись концом троса, Хартли с двумя моряками попытались было заделать зияющие отверстия. Но на полубак по-прежнему обрушивались огромные волны. Не прошло и минуты, как троих смельчаков чуть живых унесли прочь.

Если находящиеся в нижних помещениях подвергались опасности и испытывали физические страдания, то для горстки моряков-офицеров и рядовых на ходовом мостике наступил сущий ад. Причем не тот, о котором повествуется в Библии, но ад в представлении наших далеких североевропейских предков – язычников-викингов, датчан, ютов, – ад Беовульфа с озерами, где кишат жуткие чудища, ад, где царит вечный холод.

Правда, термометр показывал всего 23 градуса ниже нуля. Известно, что люди живут и даже работают при гораздо более низких температурах. Однако менее известен факт, который люди едва ли сознают в полной мере, – факт, что при минусовых температурах усиление скорости ветра на один узел эквивалентно понижению температуры на один градус. Не однажды, а несколько раз в ту ночь анемометр, под конец вышедший из строя, регистрировал скорость ветра в 125 узлов. Под таким напором штаги рвались, как нитки, а дымовые трубы чуть не унесло прочь. Скорость визжащего, вопящего ветра временами подолгу удерживалась на уровне 100 миль в час, а это означало, что закоченевшие, точно парализованные люди на мостике подвергались воздействию семидесятиградусного мороза.

Каждые пять минут люди на мостике сменялись и уходили в командирскую рубку: дольше выдержать было невозможно. Правда, вахту на ходовом мостике несли лишь для порядка, о том, чтобы смотреть вперед, не было и речи. Колючим инеем залепило бы веки, частицами льда выбило бы глаза. Диски Кента по-прежнему вращались с огромной скоростью, но проку от них не было никакого: песчинками, которыми была посыпана палуба, стекла расцарапало до такой степени, что они стали матовыми.

Ночь была не слишком темной. Можно было наблюдать небо в направлении траверза и кормы. Иногда в просветах возникало усыпанное звездами синее небо, но мгновение спустя просветы эти закрывали мчащиеся стремглав рваные тучи. По бортам и по корме море казалось черным бархатом, отделанным белыми кружевами. Не было ни вчерашних стройных валов, двигавшихся чередой, ни нарядных белоснежных гребней. Повсюду, куда ни глянь, могучие водяные горы. Сталкиваясь между собой, они расходились в разные стороны, но затем устремлялись на юг. Некоторые из этих движущихся хребтов (не верилось, что это волны) величиной с пригородный коттедж казались лилипутами по сравнению с иными великанами, высотой в двадцать – двадцать пять метров, вздымавшимися в поднебесье, заслоняя собой горизонт… Как заметил Капковый Мальчик, самое лучшее – это сделать вид, что не замечаешь этих исполинов. В большинстве своем волны проходили мимо, не причиняя кораблю вреда, но иногда обрушивали свои гребни на мостик, окатывая вахтенного офицера с головы до ног. Беднягу тотчас сменяли, иначе минуту спустя он превратился бы в глыбу льда.

Как это ни невероятно, «Улисс» остался цел и невредим. Но поскольку моряки не видели, что происходит прямо по курсу, у каждого в душе жила тревога. Что-то случится минуту спустя? Пронесется ли следующий вал мимо или же низринет их в пучину? Мысль эта ни на секунду не покидала моряков, ожидание стало еще тревожней. Оттого что никто не видел, как «Улисс» карабкается по склону гигантской волны, а затем устремляется вниз, напряжение росло. Лишь по силе вибрации корпуса да по головокружительной скорости такого спуска можно было судить о размерах водяной горы. Шум волн тонул в адской какофонии ветра, дико завывающего в мачтах и штагах.

Около двух часов ночи, сразу после того, как прозвучали разрывы глубинных бомб, несколько старших офицеров «Улисса» устроили своего рода бунт. Когда разбуженный грохотом, измученный, дрожащий от стужи командир корабля, всего час назад по настоянию старпома отправившийся в каюту, поднялся на мостик, там его встретили старший помощник и капитан третьего ранга Уэстклифф. Преградив Вэллери дорогу, они вежливо препроводили его в командирскую рубку. Открыв дверь, Тэрнер включил свет. Вэллери был скорее изумлен, чем разгневан.

– Это еще что такое? – спросил он властно.

– Бунт, – жизнерадостно прогудел Тэрнер. Лицо его, израненное осколками льда, было запачкано кровью. – Бунт в открытом море – так это, очевидно, называется. Правильно, адмирал?

– Совершенно верно, – кивнул Тиндалл.

Вздрогнув, Вэллери оглянулся. Адмирал вытянулся на койке, сложив руки, точно покойник.

– Я не вправе указывать командиру на его корабле. Но я сделаю вид, что ничего не заметил, – проговорил адмирал и в изнеможении откинулся назад. Никому даже в голову не пришло, что адмирал и не думал притворяться.

Вэллери промолчал. С серым, осунувшимся лицом и воспаленными глазами, он стоял, стискивая поручни. Когда старший помощник взглянул на командира, его точно ножом кольнуло. Он заговорил необыкновенно тихо и серьезно. Это не было похоже на Тэрнера, и Вэллери весь превратился в слух.

– Сэр, в такую ночь военному тут делать нечего. Опаснее нынешней бури противника не существует. Вы согласны?

Вэллери молча кивнул.

– Тут нужен опытный моряк. При всем к вам уважении позвольте мне заявить, что никто из нас в этом смысле не чета Кэррингтону. Это моряк высшей пробы.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы не позабыли и себя, – пробормотал Вэллери. – Только напрасно вы скромничаете, старпом.

– Всю ночь на мостике будет находиться первый офицер. Кроме него, Уэстклифф. И я.

– Я тоже, – проворчал Тиндалл. – Но сейчас я сосну. – Вид у адмирала был почти такой же измученный, как и у Вэллери.

– Благодарю вас, сэр, – улыбнулся Тэрнер. – Боюсь, командир, на мостике нынче будет тесновато. Так что увидимся после завтрака.

– Но постойте…

– Никаких «но», – буркнул Уэстклифф.

– Прошу вас, – настаивал Тэрнер. – Вы нас премного обяжете.

Вэллери посмотрел на него.

– Я как командир корабля… – Он не закончил фразы. – Не знаю, что и сказать.

– Зато я знаю, – тотчас нашелся Тэрнер, взяв Вэллери под руку. – Пойдемте со мной.

– Не уверены, что я дойду без посторонней помощи? – чуть улыбнулся Вэллери.

– Нет, почему же. Но лучше не рисковать. Прошу вас, сэр.

– Ну хорошо, хорошо, – устало вздохнул старый моряк. – На что только не согласишься ради спокойной жизни… и возможности выспаться!

Лейтенант Николлс с трудом сбросил с себя путы тяжелого сна. Медленно, нехотя разлепил веки. «Улисс» по-прежнему отчаянно качало; палуба уходила из-под ног с такой стремительностью, что дух захватывало. Николлс увидел наклонившегося над ним Капкового Мальчика. Лоб штурмана был обмотан бинтом, остальная часть лица – в пятнах крови. Выглядел Карпентер до отвращения жизнерадостным.

– Вставать, вставать, довольно спать и так далее… – усмехнулся Карпентер. – Как мы себя сегодня чувствуем? – произнес он дурашливым голосом. Отпрыск знатного рода, лейтенант Карпентер не слишком-то уважал профессию врача.

– В чем дело, Энди? – вытаращил на него сонные глаза Николлс. – Случилось что-нибудь?

– Что может случиться, когда на мостике господа Кэррингтон и Карпентер, – заносчиво проговорил Капковый Мальчик. – Не желаешь ли подняться наверх, посмотреть, как делает свое дело Кэррингтон? Он собирается развернуть корабль на обратный курс. А в такой заварушке это нешуточное дело!

– Так ты меня затем только и разбудил?

– Старик, при повороте корабля на другой курс ты все равно оказался бы на палубе… Только, пожалуй, со сломанной шеей. Ко всему, Джимми, требуется твоя помощь. Ему нужны толстые стекла, а их у тебя в лазарете навалом. Однако, как я убедился, лазарет закрыт, – прибавил он без стеснения.

– Но к чему они, эти стекла?

– Пойдем, сам увидишь, – предложил Капковый Мальчик.

Забрезжил жуткий, зловещий рассвет – достойный эпилог кошмара. Над кораблем, едва не задевая за мачты, проносились белесые полосы тумана, но в вышине небо было чистым. Огромные волны стали гораздо короче и круче. Машины работали на малых оборотах, лишь бы крейсер слушался руля. Несмотря на это, шедший против волны «Улисс» нещадно трепало. Ветер, скорость которого едва достигала пятидесяти узлов, дул ровно. И все-таки, едва Николлс вышел на палубу, вихрь обжег ему легкие, ослепил льдом и студеным ветром. Поспешно обмотал лицо шарфом, молодой врач стал на ощупь подниматься на мостик. За ним, неся в руках куски толстого стекла, следовал Капковый. Когда они взбирались по трапу, из динамика вырвалось что-то нечленораздельное.

На плохо освещенном мостике находились лишь Тэрнер и Кэррингтон, закутанные точно мумии. Глаза их были скрыты очками.

– Привет, Николлс, – прогудел старший помощник. – Ведь это, кажется, он, не так ли? – Повернувшись к ветру спиной, Тэрнер сорвал с себя очки и в сердцах отшвырнул их прочь. – Ни черта не видно в эти хреновины… Эй, первый, он притащил стекла.

Николлс пригнулся, чтобы спрятаться за нактоуз. В углу валялась груда очков, стеклянных щитков, противогазных масок. Он мотнул головой в их сторону:

– Это что, распродажа?

– Ложимся на обратный курс, док, – произнес Кэррингтон. Голос капитан-лейтенанта звучал спокойно, как всегда, в нем не было и следа усталости. – Но нам нужно видеть, что у нас по курсу. От этих же хреновин, как выразился старпом, никакого проку. Они мгновенно обледеневают. Не подержите ли стекло, вот так… А вы протирайте, Энди.

Взглянув на огромные волны, Николлс содрогнулся.

– Простите мое невежество, но к чему нам вообще куда-то поворачивать?

– Потому что скоро это будет невозможно, – ответил Кэррингтон. Потом, усмехнувшись, добавил: – Боюсь, предстоящий маневр сделает меня самым непопулярным офицером на корабле. Мы только что предупредили экипаж о повороте. Готово, сэр?

– В машинном отделении! На руле! Подготовиться к повороту! Готово, первый.

Тридцать, сорок пять секунд, целую минуту Кэррингтон неотрывно смотрел через стекло. У Николлса замерзли руки. Капковый прилежно тер стекло. Потом раздалась команда:

– Левая машина, средний ход!

– Левая машина, средний ход! – эхом отозвался Тэрнер.

– Право руля двадцать!

– Право руля двадцать!

Николлс рискнул взглянуть краешком глаза через плечо. За долю секунды, прежде чем глаза его наполнились слезами, он успел увидеть гигантский вал, ринувшийся прямо на корабль, нос которого уже находился под углом к фронту волны. Боже милостивый! Почему Кэррингтон не дождался, пока она пройдет?

Огромная волна подбросила носовую часть крейсера ввысь, безжалостно накренив корабль на правый борт, и прошла под днищем. С судорожным усилием перевалив через гребень, «Улисс» бешено устремился вниз, кренясь на противоположный борт. Мачты – эти огромные обледеневшие деревья – описали гигантского радиуса дугу, а поручни левого борта погрузились в подошву нового вала.

– Левая, полный вперед!

– Левая, полный вперед!

– Право тридцать градусов!

– Право тридцать градусов!

Следующая волна, пройдя над кораблем, лишь выпрямила его. И тут Николлса осенило. Невероятно, поскольку это невозможно было предвидеть, но Кэррингтон знал, что между двумя встречными волнами должен образоваться участок сравнительно спокойной воды. Как он догадался, что это произойдет, не знал никто, в том числе и сам Кэррингтон. Но это был великий моряк, и чутье не обмануло его. В течение пятнадцати или двадцати секунд море представляло собой кипящую белую массу, где волны сталкивались, сшибались меж собой. Такое, хотя и в гораздо меньших масштабах, происходит при встрече морских течений и возле водопадов. Воспользовавшись относительным затишьем, «Улисс» беспрепятственно проскользнул среди валов. Затем на завершивший поворот корабль ринулась новая волна – высотой до самого ходового мостика. Подойдя с траверза, она всей своей огромной тяжестью обрушилась на крейсер. Такого удара в ту ночь крейсеру еще не приходилось получать. «Улисс» лег на борт, так что поручни оказались под водой. Николлса сшибло с ног, и он с размаху ударился о борт мостика. Стекло разлетелось вдребезги. Он готов был поклясться, что в эту минуту слышал смех Кэррингтона. Оправившись от удара, Николлс стал продвигаться к центру компасной площадки.

Но этим дело не кончилось. Швырнув «Улисс» в пропасть, когда крен достиг сорока градусов, гигантский вал начал безжалостно опрокидывать корабль. Стрелка креномера неумолимо поползла: сорок пять градусов, пятьдесят, пятьдесят три… Потом остановилась. Казалось, прошла целая вечность. Моряки упирались ногами в борт, цеплялись за неровности палубы, тупо осознавая, что случилось неизбежное. Это конец. Из такого крена «Улиссу» не выйти.

Тянулись долгие, как жизнь, секунды. Николлс и Карпентер бессмысленно уставились друг на друга. Наклоненный под таким углом, мостик оказался защищенным от ветра. Внезапно раздался голос Кэррингтона. Он прозвучал спокойно, буднично и удивительно отчетливо.

– Крен достигнет шестидесяти пяти градусов. Потом корабль вернется на ровный киль, – произнес он как ни в чем не бывало. – Не потеряйте свои шапки, господа. Вам предстоит увидеть нечто любопытное.

Не успел он закончить, как «Улисс» вздрогнул, потом сначала медленно, а затем с бешеной скоростью стал крениться в обратную сторону, описывая дугу в девяносто градусов, затем качнулся назад. Николлс снова очутился в углу мостика. Но к тому времени поворот был почти закончен.

Успевший прийти в себя Капковый Мальчик с улыбкой тронул Кэррингтона за плечо:

– Не оглядывайтесь, сэр. Дело в том, что мы потеряли грот-мачту.

Он несколько преувеличивал, однако верхней части мачты – метра четыре с половиной длиной – вместе с круговой антенной радиолокатора действительно как не бывало. Двойного удара, к которому прибавился вес льда, стеньга не смогла выдержать.

– Обе машины – малый вперед! Прямо руль!

– Обе машины – малый вперед! Прямо руль!

– Так держать!

«Улисс» лег на обратный курс.

Перехватив взгляд Николлса, Капковый кивнул в сторону первого офицера:

– Понял, что я хотел сказать, Джонни?

– Да, – невозмутимо произнес Николлс. – Я понял, что ты хотел сказать. – Потом, широко улыбнувшись, прибавил: – В следующий раз поверю тебе на слово. Доказательство твоей правоты слишком вредно для моего здоровья!

Двигаясь с крупной попутной волной, «Улисс» стал удивительно устойчивым на курсе. Ветер тоже перешел на корму, и мостик, словно по волшебству, оказался защищенным от шторма. Летевшие над кораблем клочья тумана начали таять, они почти исчезли… Далеко на юго-востоке по безоблачному небосклону поднималось ослепительно-белое солнце. Долгая ночь кончилась.

Через час, когда ветер поутих и скорость его уменьшилась до тридцати узлов, радарной установкой было обнаружено несколько кораблей, шедших с запада. Спустя еще час ветер и вовсе спал, шла лишь крупная зыбь. И тут на горизонте показались хвосты дымков. В 10:30 в условленном месте, в условленное время состоялось рандеву «Улисса» с конвоем из Галифакса.

Глава 7

В среду ночью

Тяжело переваливаясь с борта на борт, один за другим подходили суда конвоя. Огромная эта армада была лакомым куском для любой «волчьей стаи». В караване насчитывалось восемнадцать единиц: пятнадцать крупнотоннажных транспортов современной постройки и три танкера водоизмещением по 16 000 тонн. Груз, который они везли, был гораздо ценнее и нужнее, чем тот, какой когда-либо знавали античные триремы или испанские галионы. Они везли танки, самолеты, бензин. Что по сравнению с этими сокровищами золото и драгоценные камни, шелка и редчайшие пряности? Все это добро стоило по меньшей мере десять или двадцать миллионов фунтов стерлингов, в действительности же не имело цены.

Приветствуя «Улисс», проходивший между левой и средней колоннами конвоя, на палубах транспортов выстроились их экипажи. Торговые моряки изумленно разглядывали крейсер и благодарили Всевышнего за то, что этот страшный шторм прошел стороной, не задев их. «Улисс» представлял собой незабываемое зрелище: со сломанной мачтой, без спасательных плотов, с туго натянутыми шлюпталями над осиротевшими кильблоками, при свете утра он сверкал словно хрустальный. Свирепым вихрем сдуло с палубы весь снег и отполировало лед, которым был покрыт корабль, так что он стал прозрачен и гладок, точно шелк. На обеих скулах и на передней части надстройки алели огромные пятна: нашпигованный песком ураганный ветер ободрал защитную окраску и обнажил загрунтованный свинцовым суриком металл.

Американское охранение было немногочисленным: тяжелый крейсер, оснащенный гидропланом-разведчиком, два эсминца и два фрегата береговой обороны. Но этого было вполне достаточно: эскортные авианосцы, которые зачастую сопровождали атлантические конвои, не требовались, поскольку самолеты люфтваффе не могли значительно удаляться от своих баз в западном направлении, а «волчьи стаи» немецких подводных лодок последнее время действовали севернее и восточное Исландии. В результате они не только оказывались ближе к своим базам, но и могли без труда оседлать сходящиеся в один пучок пути конвоев, направляющихся в Мурманск. Транспорты, американские корабли эскорта и «Улисс» двигались на востоко-северо-восток. Шли до тех пор, пока к концу дня на горизонте не замаячил похожий на ящик из-под мыла силуэт эскортного авианосца. Спустя полчаса, в 16:00, американские корабли сбавили скорость, дали задний ход и легли на обратный курс, на прощание помигав сигнальными фонарями. Моряки «Улисса» смотрели им вслед со смешанным чувством. Они понимали, что американцам нужно возвращаться, что в заливе Святого Лаврентия их ждет новый караван. Они не испытывали ни зависти, ни горечи, чего еще несколько недель назад можно было бы ожидать от этих измученных людей, несших основное бремя войны на море. Вместо этого у них появилось беззаботное равнодушие, полуциничная бравада, зачастую граничившая со своеобразной гордостью, которую моряки «Улисса» пытались замаскировать соленой шуткой и напускной грубостью.

14-я эскадра авианосцев, вернее, то, что от нее осталось, находилась всего в двух милях. Поднявшись на мостик, Тиндалл начал поминать всех святых: одного авианосца и тральщика недосчитались. К Джеффрису, командиру «Стирлинга», полетела сердитая депеша: «Почему не выполнен приказ, куда подевались два корабля?»

«Стирлинг» замигал сигнальным фонарем. Тиндалл молча, с угрюмым лицом выслушал Бентли, читавшего ему ответ. Выяснилось, что ночью у «Реслера» вышло из строя рулевое управление. Несмотря на близость полуострова Лаунганес, шторм дал о себе знать. В полночь, когда ветер повернул к северу, буря еще больше рассвирепела. Хотя «Реслер» имел два винта, он почти перестал управляться. Пытаясь сохранить свое место, он оторвался и из-за отсутствия видимости сел на банку Вейле. Произошло это во время прилива, поэтому до сих пор судно не могло сняться. На рассвете эскадра направилась к месту рандеву. Возле потерпевшего бедствие авианосца остался лишь тральщик «Игер».

После некоторого раздумья Тиндалл продиктовал радиограмму «Реслеру», но, не рискнув нарушить радиомолчание, распорядился задержать радиограмму и решил самолично выяснить обстановку. Ведь до «Реслера» каких-то три часа ходу. Он просигналил «Стирлингу»: «Принять командование эскадрой. Присоединюсь утром» – и приказал Вэллери повернуть на Лаунганес.

Вэллери невесело кивнул и отдал необходимые распоряжения. Он был донельзя расстроен и изо всех сил старался не показать этого. Менее всего Вэллери заботился о самом себе, несмотря на то что знал (хотя никому бы не признался в этом), что он тяжело болен. Усмехнувшись, он подумал, что признаваться-то и незачем; его веселила и трогала нарочитая небрежность, с какой офицеры пытались облегчить его бремя, проявить свою заботу о командире.

Больше всего его тревожил экипаж: при такой стуже люди были не в состоянии выполнять простейшую работу, а не то что с боями вести корабль в Россию. Его огорчили невзгоды, преследовавшие эскадру с того самого дня, как корабли покинули Скапа-Флоу. Дурное предзнаменование. Вэллери не питал никаких иллюзий относительно того, какое будущее ожидает обескровленную эскадру. Ко всему прочему, его терзала мысль о судьбе Ральстона…

Ральстон, рослый матрос, был похож на своих скандинавских предков. Льняные волосы, спокойный взгляд голубых глаз. Никто его не понимал, никто особенно не дружил с ним, всегда неулыбчивым, сдержанным. Ральстон, у которого ничего не осталось, кроме воспоминаний, один из самых надежных моряков крейсера – находчивый, решительный, знающий, не теряющийся ни при каких обстоятельствах, – вновь оказался под арестом, за решеткой. По существу, безо всякой вины.

Под арестом и за решеткой – какая несправедливость, подумал Вэллери. Накануне, под предлогом ухудшения погоды, командир распорядился освободить его из карцера, рассчитывая затем замять дело. Но начальник корабельной полиции Гастингс превысил свои полномочия и во время утренней вахты вновь заключил Ральстона в карцер. По правде говоря, чины корабельной полиции никогда не отличались особой гуманностью. Но даже среди них Гастингс составлял исключение. С виду справедливый, но по существу бессердечный службист, бездушный как робот. Не будь Гастингс так осмотрителен, с ним произошло бы то же самое, что и с Листером, начальником судовой полиции «Блу Рейнджера», самым ненавистным человеком на авианосце. Никто так и не узнал, что с ним случилось. Известно лишь одно: он отправился прогуляться по взлетной палубе темной беззвездной ночью…

Вэллери вздохнул. У него связаны руки, так объяснил он и Фостеру. Фостер, стоявший рядом с нелюдимым старшим сержантом Ивенсом, жаловался, что его пехотинцев, которым дорога каждая минута сна, назначают в караул. Вэллери сочувствовал, но не мог отменить свое же решение. Снова вздохнув, он послал за старшим помощником и велел достать из шкиперской растительные тросы, пятидюймовый стальной буксир и разнести тросы по кормовой палубе, полагая, что вскоре все это понадобится. Приготовления оказались ненапрасными.

К банке Вейле подошли в сумерках, но «Реслер» обнаружили без труда, десять минут назад получив приблизительные координаты. Хотя солнце уже зашло, приземистый силуэт авианосца выделялся на багряном фоне закатного неба, точно вырезанный из картона.

Взлетная палуба «Реслера» угрожающе наклонилась в сторону кормы, возле которой, очевидно на якоре, находился «Игер». Море было почти спокойно, шла лишь плавная зыбь.

Посылая тонкий, как игла, луч света, на «Улиссе» застучал заслонкой сигнальный фонарь: «Поздравляю! Насколько прочно сидите?»

В ответ с мостика «Реслера» стал вспыхивать крохотный огонек. Бентли читал вслух:

– «Сел носовой частью на тридцать метров».

– Великолепно, – огорченно произнес Тиндалл. – Просто великолепно. Спросите его, как рулевое управление.

Вскоре пришел ответ: «Водолаз установил, что сломан баллер руля. Необходим доковый ремонт».

– Еще не легче! – простонал Тиндалл. – Доковый ремонт! Спроси, какие меры приняты.

«Все запасы топлива и воды перекачаны в кормовые цистерны. Заведен якорь. „Игер“ пытается снять нас с мели. Дайте полный назад в двенадцать ноль-ноль – двенадцать тридцать».

Тиндалл знал, что в это время прилив достигнет наивысшего уровня.

– Очень кстати, – пробормотал он. – Да нет же, осел безмозглый, это не надо передавать, – накинулся он на сигнальщика. – Просемафорь, пусть приготовятся принять буксирный трос и заведут с кормы якорь-цепь.

– «Указание понял», – прочитал Бентли.

– Спроси его: «Сколько имеется запаса топлива для эскадры?»

– «Восемьсот тонн».

– Выкачать за борт.

– «Прошу подтвердить распоряжение», – прочитал сигнальщик.

– Пусть выливает топливо к чертовой матери! – заорал Тиндалл.

Огонек сигнального фонаря на «Реслере» мигнул и тотчас обиженно померк.

В полночь «Игер» дал малый ход. Он шел впереди «Улисса», надраивая буксирный трос, заведенный с носа крейсера. Спустя две минуты «Улисс» задрожал всем корпусом: винты, приводимые в движение четырьмя могучими машинами, начали бешено вращаться, и взбаламученная вода забурлила, как в котле. Цепь, поданная с кормы «Реслера», была всего пятнадцать морских саженей длиной, и поэтому буксир уходил вверх градусов на тридцать. Таким образом, корма авианосца должна была погрузиться. Правда, ничтожно мало, но в создавшейся обстановке даже эта малость имела значение, так как тогда бы носовая часть корабля приобрела бóльшую плавучесть. И что еще важнее, поскольку винты «Реслера», лишь наполовину погруженные в воду, работали почти вхолостую, оба буксирующих корабля мощной струей от своих винтов вымывали песок и ил из-под киля «Реслера».

За двадцать минут до полной воды «Реслер» начал плавно сползать с мели. Боцман на баке «Улисса» сразу же выбил чеку из скобы, крепившей буксирный конец, поданный с «Игера», и крейсер, развернувшись на сто восемьдесят градусов, описал циркуляцию большого радиуса и оттащил авианосец, не имевший хода, восточнее мели.

К часу «Реслера» словно не бывало. Он ушел в сопровождении «Игера», готового в случае ухудшения погоды взять авианосец на буксир. Стоявший на мостике «Улисса» Тиндалл наблюдал, как исчезает во тьме «Реслер», идущий зигзагом: командир авианосца пытался управляться с помощью машин.

– Хлебнут горя, пока доберутся до Скапа-Флоу, – проворчал адмирал. Он продрог и чувствовал себя так, как должен чувствовать себя командующий эскадрой, потерявший три четверти всех своих авианосцев. Он тяжело вздохнул и повернулся к Вэллери. – Как думаете, когда догоним конвой?

Вэллери стал высчитывать. Но у Капкового Мальчика уже был готов ответ.

– В ноль восемь ноль пять, – четко отрапортовал он. – При скорости двадцать семь узлов, если следовать рассчитанным мною курсом на соединение с кораблями.

– О боже! – простонал Тиндалл. – Опять этот сосунок! Навязался ты на мою голову! Дело в том, молодой человек, что нам необходимо догнать конвой до рассвета.

– Так точно, сэр. – Капковый был невозмутим. – Я тоже так полагал. Если идти другим, также предварительно рассчитанным мною курсом, при ходе тридцать три узла мы настигнем конвой за полчаса до рассвета.

– Он тоже так полагал! Уберите его от меня! – взвыл Тиндалл. – Уберите, а не то я этого проклятого штурмана с его циркулем…

Внезапно умолкнув, он с трудом слез со своего стула и взял Вэллери под руку:

– Пойдем, командир, вниз. Какого дьявола две старые развалины вроде нас с тобой будут мешать молодым?

Вслед за Вэллери он с усталой улыбкой ушел с мостика.

Едва на «Улиссе», как обычно перед рассветом, была объявлена боевая готовность номер один, из серой мглы возникли туманные очертания кораблей конвоя. До него оставалось не более мили. На правой раковине конвоя двигался «Блу Рейнджер». Не узнать его было невозможно. Шла крупная, но довольно плавная волна, с запада дул легкий бриз, температура опустилась ниже пятнадцати градусов мороза, на стылом небе не было видно ни облачка. Часы показывали ровно семь.

В 7:02 «Блу Рейнджер» был торпедирован. «Улисс» находился в двух кабельтовых на правой раковине авианосца. Те, кто стоял на мостике, ощутили удар воздушной волны от двух взрывов, услышали, как они разорвали тишину рассвета, и увидели, как над мостиком «Блу Рейнджера» и в кормовой его части вздыбились два огненных столба. Секунду спустя все услышали нечленораздельный вопль сигнальщика: он показывал куда-то вперед и вниз. К кораблю мчалась еще одна торпеда. Она прошла по корме авианосца, оставляя зловещий фосфоресцирующий след, и скрылась в темных глубинах Ледовитого океана.

Вэллери прокричал команду в машинное отделение: «Улиссу», который по-прежнему мчался со скоростью двадцать узлов, чтобы избежать столкновения с потерявшим управление авианосцем, следовало круто отвернуть. Замигали три комплекта сигнальных фонарей и клотиковые лампы, передавая кораблям конвоя кодовый сигнал: «Сохранять позицию». По телефону Маршалл скомандовал старшему торпедисту подготовить глубинные бомбы к сбрасыванию. Стволы орудий уже опускались вниз, хищно вглядываясь в предательские воды. «Сиррусу» приказ не стали передавать: вздымая буруны воды, он уже мчался, едва различимый в полумраке, через строй конвоя к предполагаемому местонахождению подлодки.

«Улисс» пронесся менее чем в пятидесяти метрах от горящего авианосца. На такой скорости, при таком крене и со столь близкой дистанции картина происходящего казалась как бы смазанной. Можно было разглядеть лишь клубы густого дыма и зловещие языки пламени, выделявшиеся на фоне еще темного неба, наклоненную взлетную палубу, «грумманов» и «корсаров», скатывающихся, точно игрушечные, в океан, вздымая фонтаны ледяной воды и обдавая потрясенных жутким зрелищем людей. Развернувшись на обратный курс, «Улисс» ринулся в атаку.

Через минуту на «Вектре», шедшей впереди конвоя, замигал сигнальный фонарь: «Слышу эхосигнал, семьдесят градусов правого борта. Сигнал усиливается».

– Подтвердить донесение, – кратко распорядился Тиндалл.

Едва начал стучать сигнальный фонарь «Улисса», как «Вектра», прервав депешу, сообщила: «Эхосигналы. Повторяю, эхосигналы. Справа по траверзу, справа по траверзу. Дистанция сокращается, быстро сокращается. Повторяю, слышу эхосигналы».

Тиндалл негромко выругался.

– Подтвердить семафор, выяснить характер цели. – Повернувшись к Вэллери, прибавил: – Присоединимся к «Вектре», командир. Началось. Волчья стая номер один, причем немалая. По какому это праву она тут появилась? – невесело пошутил он. – Хороша разведка у лордов адмиралтейства!

«Улисс» снова сделал поворот, держа курс на «Вектру». Должно было развиднеться, но из-за того, что «Блу Рейнджер» пылал гигантским факелом в той стороне горизонта, где должно было взойти солнце, все вокруг погрузилось в кромешную тьму. Авианосец, находившийся почти на траверзе «Улисса», приближался с каждой минутой. Приникнув к окулярам ночного бинокля, адмирал твердил: «Ах вы, бедняги!»

Жить «Блу Рейнджеру» оставалось считаные минуты. Корабль повалился на правый борт. Одна за другой с треском рвались топливные цистерны, взрывались боеприпасы. Внезапно над морем прокатился грохот слившихся воедино нескольких взрывов – глухих и мощных. Вся средняя надстройка авианосца вместе с мостиком пошатнулась, застыла на мгновение, точно в раздумье, потом вся эта громада медленно и величественно рухнула в ледяную тьму моря. Одному богу известно, сколько человек, оказавшись в стальной ловушке, нашли свой последний приют на дне Ледовитого океана. Это были счастливцы.

Находившаяся всего в двух милях «Вектра» круто ложилась на юг. Увидев ее, Вэллери изменил курс, чтобы выйти ей наперехват. Он услышал, как Бентли что-то кричит из дальнего угла компасной площадки. Вэллери покачал головой, но тут снова услышал настойчивый голос старшины сигнальщиков. Перегнувшись через ветровое стекло, Бентли, словно обезумев, показывал куда-то, и Вэллери тотчас ринулся к нему.

Море горело. Отягощенное сотнями тонн мазута, оно стало ровным и гладким и теперь походило на гигантский ковер, над которым плясали языки пламени. Но в следующее мгновение каперанг увидел нечто такое, что заставило его содрогнуться, как от внезапной мучительной боли: горящее море кишело людьми. Люди барахтались, отчаянно размахивали руками. Не горстка, не несколько десятков, а буквально сотни людей, беззвучно крича, корчась в страшных муках, умирали от воды и огня.

– Донесение с «Вектры», сэр, – проговорил Бентли. Голос его звучал с неестественной деловитостью. – «Сбрасываю глубинные бомбы. Слышу три, повторяю, три эхосигнала. Прошу срочно оказать помощь».

Теперь адмирал находился возле Вэллери. Услышав голос Бентли, он испытующе посмотрел на Вэллери, перехватил его наполненный тоской взор, прикованный к поверхности моря.

Для человека, очутившегося в воде, нефть – сущее бедствие. Она связывает его движения, жжет глаза, разрывает легкие и выворачивает наизнанку желудок, вызывая мучительные, безудержные спазмы. Но горящая нефть – это орудие дьявола, медленная, страшная смерть под пыткой. Человек захлебывается, горит, задыхается, поскольку пламя пожирает весь кислород над поверхностью моря. И даже в суровой Арктике несчастному не суждена милосердная смерть от холода, так как человек, пропитанный нефтью, защищен от переохлаждения и ему уготованы бесконечные крестные муки, длящиеся до тех пор, пока в страдальце не погаснет жизнь. Все это Вэллери сознавал.

Сознавал он также и то, что, если бы «Улисс» застопорил ход возле охваченного пламенем авианосца, это стало бы для него самоубийством. А подойти к горящему кораблю с правого борта, чтобы подобрать гибнущих в огне людей, означало потерять драгоценное время, за которое подводные лодки успеют занять позицию для торпедной атаки транспортов. Между тем главная обязанность «Улисса» состояла в том, чтобы сберечь конвой. Все это Вэллери понимал. Но в ту минуту он чувствовал, что обязан прежде всего оставаться человеком. Слева по носу, возле самого «Блу Рейнджера», слой мазута был особенно густ, огонь особенно силен, а людей особенно много. Вэллери оглянулся на вахтенного офицера:

– Лево десять градусов!

– Есть лево десять.

– Прямо руль!

– Есть прямо руль.

– Так держать.

Секунд десять или пятнадцать, рассекая горящее море, «Улисс» двигался к месту, где сгрудились сотни две людей, понуждаемых каким-то атавистическим инстинктом держаться возле корабля. Задыхаясь, корчась в страшных судорогах, они умирали в муках. На мгновение в самой гуще людей, точно вспышка магния, взвился огромный столб белого пламени, осветив жуткую картину, раскаленным железом врезавшуюся в сердца и умы людей, находившихся на мостике, – картину, которую не выдержала бы никакая фотопластинка: охваченные огнем люди – живые факелы – бешено колотили руками по воде, отмахиваясь от языков пламени, которые лизали, обжигали, обугливали одежду, волосы, кожу. Некоторые чуть не выпрыгивали из воды, изогнувшись, точно натянутый лук, гротескным подобием распятия; другие, уже мертвые, плавали бесформенными грудами в море мазута. А несколько обезумевших от страха моряков с искаженными, не похожими на человеческие лицами, завидев «Улисс» и поняв, что сейчас произойдет, в ужасе бросились в сторону, ища спасения, которое в действительности обозначало еще несколько лишних секунд агонии, прежде чем их настигнет смерть-избавительница.

– Право тридцать градусов!

Эту команду Вэллери произнес тихо, почти шепотом, но в потрясенной тишине, воцарившейся на мостике, слова прозвучали отчетливо.

– Есть право тридцать градусов.

Третий раз за последние десять минут «Улисс» менял курс, не снижая бешеной скорости. При циркуляции на полном ходу корма корабля не движется вслед за носовой частью, ее как бы заносит в сторону, точно автомобиль на льду; и чем выше скорость хода, тем значительнее это боковое перемещение. Разворачиваясь, крейсер всем бортом врезался в самую середину пожара, в самую гущу умирающих страшной смертью людей.

Большинству из них маневр этот принес кончину, мгновенную и милосердную. Страшным ударом корпуса и силовых волн выбило из них жизнь, увлекло в пучину, в благодатное забытье, а потом выбросило на поверхность, прямо под лопасти четырех бешено вращающихся винтов…

Находившиеся на борту «Улисса» моряки, для которых смерть и уничтожение давно стали образом жизни и потому воспринимались с черствостью и циничной бравадой (иначе можно спятить), – люди эти, сжав кулаки, без конца выкрикивали бессмысленные проклятия и рыдали, как малые дети. Рыдали, когда жалкие обожженные лица, озарявшиеся при появлении «Улисса» радостью и надеждой, застывали от изумления и ужаса при осознании, что в следующее мгновение вода сомкнется у них над головой; когда обезумевшие люди, с ненавистью глядя на «Улисс», подминавший их под себя, поносили его самой страшной бранью, воздев к небу побелевшие кулаки, с которых капал мазут; когда двое молоденьких матросиков, увлекаемых в водоворот винтов, подняли большие пальцы в знак одобрения; когда один страдалец, словно только что снятый с вертела и лишь каким-то чудом еще живой, прижал обгорелую руку к черному отверстию, где некогда был рот, и послал в сторону мостика воздушный поцелуй в знак бесконечной признательности. Но почему-то больше всего моряки оплакивали одного весельчака, державшего марку и в минуту кончины: подняв высоко над головой меховую шапку, он почтительно и низко поклонился и погрузил лицо в воду, встречая свою смерть.

Внезапно поверхность моря опустела. До странности неподвижный воздух был пропитан зловонным запахом обугленного мяса и горящего мазута. Корма «Улисса» проносилась почти в непосредственной близости от черного навеса над средней частью авианосца, когда в борт крейсера впилось несколько снарядов.

Три снаряда калибром 3,7 дюйма прилетели с «Блу Рейнджера». Разумеется, никого из комендоров на борту авианосца не осталось в живых. Должно быть, от жары взорвались капсюли боезарядов. Ударив в броню, первый снаряд взорвался, не причинив вреда; второй разнес в щепы шкиперскую, где, к счастью, никого не оказалось; третий, пробив палубу, проник в отделение слаботочных агрегатов № 3. Там находилось девять человек: офицер, семь рядовых и помощник старшего торпедиста Нойес. Смерть их была мгновенной.

Несколько секунд спустя оглушительным, мощнейшим взрывом вырвало огромную дыру у ватерлинии «Блу Рейнджера». Корабль медленно, устало повалился на правый борт, взлетная палуба встала вертикально. Казалось, авианосец умирал, удовлетворенный тем, что успел перед смертью отомстить кораблю, погубившему его экипаж.

Вэллери по-прежнему стоял на сигнальном мостике, перегнувшись через исцарапанное, ставшее матовым ветрозащитное стекло. Голова его безжизненно повисла, глаза были закрыты. Его мучила кровавая рвота. Кровь отливала зловещим багрянцем в рубиновом зареве гибнущего авианосца. С беспомощным видом, не зная, что предпринять, рядом стоял Тиндалл. Больной мозг его словно оцепенел. Внезапно кто-то бесцеремонно отпихнул адмирала в сторону. Это был Брукс. Прижав белое полотенце ко рту Вэллери, он осторожно повел командира вниз. Все знали, что, согласно боевому расписанию, старому врачу следовало находиться в лазарете, но никто не посмел что-либо возразить.

В ожидании Тэрнера, находившегося на кормовом командном пункте, Кэррингтон повернул «Улисс» на курс сближения с конвоем. Через три минуты крейсер догнал «Вектру», которая методически обшаривала море в поисках притаившейся субмарины. Обнаружив гидролокатором лодку, оба корабля дважды сбрасывали серии мощных бомб. На поверхность всплыло огромное жирное пятно нефти. Возможно, то было попадание, а возможно, лишь уловка врага. В любом случае кораблям некогда было продолжать поиск. Конвой находился теперь в двух милях впереди, и его охраняли лишь «Стирлинг» и «Викинг» – недостаточно для того, чтобы защитить суда от массированного удара вражеских субмарин.

Не кто иной, как «Блу Рейнджер», выручил конвой FR-77. В здешних высоких широтах рассвет наступает бесконечно медленно, но к этому времени стало достаточно светло, и транспорты, которые шли, плавно покачиваясь на мертвой зыби, четко выделялись на безоблачном горизонте. О такой цели командир любой подлодки мог лишь мечтать. Однако конвой был целиком закрыт от «волчьей стаи», находившейся южнее: легкий западный ветер относил густой черный дым, поднимавшийся над горящим авианосцем и стлавшийся над морем, образуя плотную, непроницаемую завесу, которая закрывала южный фланг конвоя. Почему лодки изменили своей обычной тактике утренних атак с северной части горизонта, с тем чтобы цель оказалась против восхода, объяснить трудно. Возможно, то был маневр. Как бы то ни было, именно это обстоятельство спасло конвой. А час спустя транспорты конвоя, подталкиваемые мощными ударами винтов, ушли далеко, оставив «волчью стаю» позади. Скорость конвоя была настолько велика, что, однажды выпустив добычу из лап, «волчья стая» уже не могла настигнуть ее.

Передатчик флагманского корабля выстукивал шифрованную радиограмму в Лондон. Тиндалл решил, что нет смысла сохранять радиомолчание, если враг знает координаты конвоя с точностью до мили. Он мрачно усмехнулся, представив ликование командования германского флота при известии, что конвой FR-77 остался без всякой авиационной поддержки. Видимо, не позднее чем через час пожалует в гости «Чарли».

В депеше сообщалось следующее: «От командующего 14-й эскадрой авианосцев начальнику штаба флота, Лондон. Встретил конвой FR-77 вчера в 10:30. Погода крайне неблагоприятна. Тяжелые повреждения получили авианосцы „Дефендер“, „Реслер“. Оба возвращаются на базу в сопровождении эскорта. „Блу Рейнджер“ торпедирован сегодня в 7:02, затонул в 7:30. В составе охранения остались „Улисс“, „Стирлинг“, „Сиррус“, „Вектра“, „Викинг“. Тральщиков не имею. „Игер“ возвращается на базу, тральщик из Хвальфьорда не пришел к месту рандеву. Срочно необходима авиационная поддержка. Прошу отрядить боевую эскадру авианосцев. При невозможности выслать эскадру прошу разрешения вернуться на базу. Прошу ответить немедленно».

Текст можно было бы составить и в более удачных выражениях, размышлял Тиндалл. Особенно конец депеши – звучит точно угроза и, похоже, способен взбесить старину Старра, который в своем малодушии усмотрит в последних фразах лишнее доказательство того, что «Улисс», как и сам Тиндалл, ни на что не пригоден. Кроме того, вот уже два года (это началось до того, как «Худ» был потоплен «Бисмарком») политика адмиралтейства состояла в том, чтобы сохранять целостность флота метрополии и не отряжать отдельные боевые единицы – линейные корабли или авианосцы. Для участия в современных морских операциях старые линкоры были слишком тихоходны, а такие корабли, как «Рэмилиес» или «Малайя», использовались только для сопровождения наиболее важных атлантических конвоев. Лишь эти корабли составляли исключение. Официальная же стратегия, по существу, сводилась к тому, чтобы беречь флот метрополии и подвергать риску конвои… В последний раз окинув взглядом караван судов, Тиндалл со вздохом спустился на палубу. «Да ну их к дьяволу, – подумал он, – сойдет и так». Если он понапрасну старался, отправляя депешу, пусть и Старр, читая ее, потеряет не меньше времени.

Тяжело переваливаясь, он сошел по трапу с мостика и с трудом протиснулся в дверь каюты командира корабля, находившейся рядом с постом управления авиацией. Вэллери, наполовину одетый, лежал на койке, закрытый ослепительно-белыми, безукоризненно чистыми простынями. Их отглаженные, острые, точно лезвие ножа, складки казались донельзя неуместными: по белоснежной ткани расплывалось зловещее алое пятно. Мертвенно-бледный, с впалыми щеками, заросшими темной щетиной, и красными, глубоко ввалившимися глазами, Вэллери походил на покойника. Из уголка рта по пергаментной коже текла струйка крови. Когда Тиндалл открыл дверь, Вэллери в знак приветствия с усилием поднял иссохшую, в синих венах руку.

Тиндалл осторожно затворил дверь. Он выждал некоторое время, чтобы с его лица успело исчезнуть выражение ужаса. Когда он обернулся, лицо его было спокойно, но он даже не пытался скрыть свою озабоченность.

– Слава богу, что рядом оказался старина Сократ, – взволнованно проговорил он. – На всем корабле лишь он один может хоть сколько-нибудь вразумить вас. – Он уселся на край постели. – Как ваше состояние, Дик?

Вэллери криво усмехнулся. В улыбке его не было и следа веселья.

– Все зависит от того, какое состояние вы имеете в виду, сэр. Физическое или душевное? Чувствую себя несколько поизношенным, но отнюдь не больным. Док говорит, что сумеет поставить меня на ноги. Во всяком случае, на время. Собирается сделать мне переливание плазмы. Говорит, я потерял много крови.

– Переливание плазмы?

– Да. Кровь была бы лучшим коагулятором, вообще-то говоря. Но, по его мнению, плазма, возможно, предотвратит или же ослабит новые приступы… – Помолчав, он стер пену с губ и опять улыбнулся, так же печально, как и в первый раз. – Не доктор мне нужен и не медицина, Джон. Нужен священник и прощение Всевышнего. – Голос его стал едва слышен.

В каюте наступила глубокая тишина.

Тиндалл заерзал и громко откашлялся.

– Какое еще прощение? Что вы имеете в виду?

Слова помимо его воли прозвучали слишком громко и резко.

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, – кротко проговорил Вэллери. – Вы же утром стояли рядом со мной на мостике.

Минуты две оба не произносили ни слова. Потом Вэллери снова закашлялся. Полотенце у него в руках потемнело, и когда он откинулся на подушку, Тиндалла кольнул страх. Он поспешно наклонился к больному, но, услышав частое, неглубокое дыхание, облегченно вытер лоб.

Вэллери снова заговорил. Глаза его были по-прежнему закрыты.

– Дело не столько в тех людях, которые погибли в отделении слаботочных агрегатов. – Казалось, он разговаривал сам с собой, вполголоса, почти шепотом. – Моя вина, пожалуй, в том, что я слишком близко подошел к «Рейнджеру». Глупо приближаться к тонущему кораблю, особенно если он горит… Что делать… бывает, идешь на риск…

Остальные слова слились в неразборчивый шепот. Конца фразы Тиндалл не расслышал.

Адмирал резко поднялся и стал натягивать перчатки.

– Извините, Дик. Не надо было мне приходить… и оставаться так долго. Старый Сократ задаст мне теперь взбучку.

– Я о других… О парнях, которые плавали в воде, – продолжил Вэллери, словно не слыша адмирала. – Я не имел права… Может быть, кого-нибудь из них… – Голос Вэллери снова затих на мгновение, но потом старый моряк четко проговорил: – Капитан первого ранга, кавалер ордена «За боевые заслуги» Ричард Вэллери – судья, присяжный и палач. Скажите, Джон, что мне ответить, когда придет мой черед предстать перед судом Всевышнего?

Тиндалл растерянно молчал. Услышав настойчивый стук в дверь, он резко обернулся и едва слышно вздохнул с облегчением.

– Войдите, – проговорил он.

Дверь распахнулась, и вошел Брукс. При виде адмирала он замер и повернулся к стоявшей за ним белой фигуре, нагруженной бутылями, колбами и какими-то приборами.

– Подождите, пожалуйста, за дверью, Джонсон, – обратился он к санитару. – Я позову вас, когда понадобитесь.

Закрыв дверь, он подошел к койке командира и сел возле него на стул. Нащупывая пульс больного, Брукс пристально посмотрел на Тиндалла. Он вспомнил слова Николлса, который говорил, что адмирал не слишком здоров. Тиндалл и в самом деле выглядел усталым, вернее, не столько усталым, сколько несчастным. Пульс у Вэллери был частый, неправильный.

– Вы чем-то расстроили его, – укорил его Брукс.

– Я? Да что вы, док! – уязвленно произнес Тиндалл. – Ей-богу, я не сказал ни слова…

– Он тут ни при чем, доктор, – вмешался Вэллери. – Он и слова не вымолвил. Виноват я. Ужасно виноват.

Брукс внимательно взглянул на Вэллери. Потом улыбнулся – понимающе, с состраданием.

– И вам нужно прощение грехов, сэр. Все дело только в этом, так ведь?

Тиндалл вздрогнул от неожиданности и в изумлении уставился на старого доктора.

Вэллери раскрыл глаза.

– Сократ! – прошептал он. – Все-то вам известно.

– Прощение… – задумчиво повторил Брукс. – Прощение. А чье прощение? Живых, мертвых или прощение Всевышнего?

Тиндалл вздрогнул еще раз.

– Вы что, подслушивали под дверью? Да как вы смели?..

– Прощение их всех, док. Боюсь, задача не из легких.

– Что касается мертвых, вы правы, сэр. От мертвых вы получили не прощение, а благословение. Не забывайте, я врач. Я видел этих парней, которые плавали в море. Вы положили конец их страданиям. Что же касается Всевышнего… В Писании сказано: «Господь дал, Господь взял. Да святится имя Его». Таково ветхозаветное представление о Господе, который берет, когда ему вздумается, как ему вздумается, и к дьяволу всякое милосердие и великодушие! – Брукс с улыбкой взглянул на Тиндалла. – Не смотрите на меня с таким ужасом, сэр. Я вовсе не богохульствую. Если бы Всевышний оказался таков, капитан, то ни вам, ни мне, да и адмиралу тоже он был бы ни к чему. Но вы знаете, что это не так…

Вэллери слабо улыбнулся и приподнялся на подушке:

– Вы сами по себе превосходное лекарство, доктор. Жаль, что вы не можете говорить и от имени живых.

– Нет, почему же? – Брукс шлепнул себя по ляжке и, что-то вдруг вспомнив, заразительно захохотал. – Нет, это было великолепно!

Он снова от души рассмеялся. Тиндалл с деланым отчаянием посмотрел на Вэллери.

– Простите меня, – заговорил наконец Брукс. – Минут пятнадцать назад несколько сердобольных кочегаров приволокли в лазарет неподвижное тело одного из своих сотоварищей, находившегося без сознания. Догадываетесь, чье это было тело? Корабельного смутьяна, нашего старого знакомца Райли. Небольшое сотрясение мозга и несколько ссадин на физиономии, но к ночи его нужно водворить назад в кубрик. Во всяком случае, он на этом настаивает. Говорит, что он нужен его котятам.

Вэллери, повеселев, прислушался:

– Опять упал с трапа в котельном отделении?

– Именно такой вопрос задал и я. Хотя, судя по его виду, он скорее угодил в бетономешалку. «Что вы, сэр! – ответил мне один из носильщиков. – Он о корабельного кота споткнулся». А я ему: «О кота? Какого такого кота?» Тут он поворачивается к своему дружку и говорит: «Разве у нас нет на корабле кота, Нобби?» Упомянутый Нобби смотрит на него этак жалостливо и отвечает: «Поднапутал он, сэр. Дело было так. Бедняга Райли нализался в стельку, а потом возьми да и упади. Он хоть не очень расшибся, а?» Голос у матросика был довольно озабоченный.

– А что произошло на самом деле? – поинтересовался Тиндалл.

– Сам я так ничего от них и не добился. А Николлс отвел кочегаров в сторонку, пообещал, что им ничего не будет, они тотчас же все и выложили. По-видимому, Райли усмотрел в утреннем происшествии превосходный повод к новому подстрекательству. Поносил вас всячески, называл зверем, кровопийцей и, прошу прощения, непочтительно отзывался о ваших близких. Причем, учтите, все это он говорил в присутствии своих дружков, где чувствовал себя в безопасности. И эти самые дружки его до полусмерти избили. Знаете, сэр, я вам завидую…

Тут Брукс оборвал себя и поднялся на ноги.

– А теперь попрошу вас засучить рукав… Проклятье!

– Войдите, – ответил на стук Тиндалл. – Ага, это мне, Крайслер. Спасибо.

Он взглянул на Вэллери.

– Из Лондона, ответ на мою депешу. – Он повертел пакет в руках и недовольно произнес: – Все равно когда-нибудь придется распечатывать.

Брукс спросил:

– Мне выйти?

– Нет-нет. Зачем? К тому же это весточка от нашего общего друга адмирала Старра. Уверен, вам не терпится узнать, что же он такое пишет, не так ли?

– Отнюдь, – резко ответил Брукс. – Ничего хорошего он не сообщит, насколько я его знаю.

Вскрыв пакет, Тиндалл разгладил листок.

– «От начальника штаба флота командующему 14-й эскадрой авианосцев, – медленно читал Тиндалл. – Согласно донесениям, „Тирпиц“ намеревается выйти в море. Выслать авианосцы нет возможности. Конвой FR-77 имеет важнейшее значение. Следуйте в Мурманск полным ходом. Счастливого плавания. Старр». – Тиндалл помолчал, брезгливо скривив рот. – «Счастливого плавания». Уж от этого-то он мог бы нас избавить!

Все трое долго, не произнося ни слова, глядели друг на друга. Первым, кто нарушил тишину, был, разумеется, Брукс.

– Кстати, еще раз насчет прощения, – проговорил он спокойно. – Хотелось бы мне знать, кто на земле, под землей или в небесах сможет когда-нибудь простить этого мстительного старого подонка?

Глава 8

В четверг ночью

За полдень перевалило совсем недавно, но, когда «Улисс» стал сбавлять ход, над морем уже начинали сгущаться серые арктические сумерки. Ветер стих, снова повалил густой снег, а видимость не превышала и кабельтова. Царила лютая стужа.

Группками по три-четыре человека офицеры и матросы шли на ют. Измученные, продрогшие до костей, погруженные в невеселые думы, они молчаливо шаркали подошвами, сбивая носками башмаков пушистые комочки снега. Придя на корму, безмолвно вставали позади командира или выстраивались за длинным симметричным рядом покрытых снегом холмиков, возвышавшихся над непотревоженной белизной палубы.

Рядом с командиром корабля находились три офицера: Карслейк, Итертон и Брукс. Карслейк стоял возле леерного ограждения. Нижняя часть лица у него до самых глаз была забинтована. За последние сутки он уже дважды обращался к командиру, умоляя того отменить свое решение о списании его с корабля. В первый раз Вэллери был непреклонен и презрителен; последний раз (это случилось десять минут назад) командир был холоден и резок и даже пригрозил Карслейку арестом, если тот вздумает впредь досаждать ему. Карслейк тупо уставился в одну точку, вперив в наполненный снегом сумрак невидящий, тяжелый взгляд потемневших от ненависти водянистых глаз.

Итертон стоял слева, позади командира. Крепко сжатые, побелевшие губы его судорожно дергались, на скулах ходили желваки; неподвижны были лишь глаза, прикованные каким-то болезненным любопытством к бесформенной груде, лежавшей у его ног. У Брукса рот был тоже крепко сжат; но на этом сходство между ними заканчивалось. Побагровев, гневно сверкая голубыми глазами, он кипел, как может только кипеть врач при виде тяжелобольного, открыто пренебрегающего его предписаниями. Резким тоном, забыв о всякой субординации, Брукс заявил Вэллери, что тот, черт бы его побрал, не имеет никакого права находиться здесь, что, поднявшись с постели, он ведет себя как безмозглый осел. Вэллери возразил: необходимо совершить погребальный обряд, и поскольку этого не может сделать корабельный священник, то такая обязанность возлагается на командира корабля. Священник действительно не мог выполнить своих обязанностей в тот день, потому что его бездыханное тело лежало у ног командира. И у ног Итертона – человека, который его убил.

Священник скончался четыре часа назад, сразу после того, как улетел «Чарли». Тиндалл ошибся в своих расчетах. «Чарли» не прилетел через час. Он прилетел чуть ли не в полдень, но зато в сопровождении трех себе подобных самолетов-разведчиков. Огромное расстояние отделяло норвежское побережье от десятого градуса западной долготы, точки, где находился «Улисс». Но такая даль была нипочем этим гигантским машинам типа «Фокке-Вульф-200», которые изо дня в день от зари до зари летали по гигантскому полукружию от Тронхейма до оккупированной Франции, огибая при этом с запада Британские острова.

Появляясь стаей, «кондоры» всегда предвещали что-то недоброе. Не были исключением и эти незваные гости. Они пролетели над самым конвоем, зайдя с кормы, но заградительный огонь зенитной артиллерии транспортов и кораблей охранения был настолько плотен, что бомбежка была произведена ими с заметным отсутствием энтузиазма: «кондоры» бомбили с высоты двух тысяч метров. В чистом морозном утреннем небе бомбы были видны чуть ли не с момента открытия бомбовых люков, и времени, чтобы уклониться от них, хватило с лихвой. Почти сразу же после этого «кондоры» отвернули и ушли на восток, хотя и удивленные теплом оказанного им приема, но целые и невредимые.

В данных обстоятельствах налет не сулил ничего хорошего. Осмотрительный «Чарли» обычно занимался воздушной разведкой, но в тех редких случаях, когда совершал нападение, делал это смело и решительно. Последний же налет был осуществлен неубедительно, тактика нападающих была до очевидности беспомощной. Возможно, конечно, это были недавно пришедшие в люфтваффе новички, отличавшиеся робостью, которой не было и в помине у их предшественников. Возможно также, им было строго-настрого запрещено рисковать дорогостоящими самолетами. Но вероятнее всего, их безуспешное нападение представляло собой отвлекающий маневр, а основная опасность заключалась в чем-то ином. Визуальное наблюдение за морем и гидроакустическое наблюдение были усилены.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но ничего не происходило. Ни радиометристы, ни гидроакустики по-прежнему ничего не могли обнаружить. В конце концов Тиндалл решил, что незачем держать измученных людей на боевых постах, и приказал дать отбой боевой тревоги.

Взамен была объявлена обычная походная готовность. Все работы по утренней приборке были отменены, и почти все подвахтенные – офицеры и матросы – прилегли, чтобы соснуть. Но некоторые бодрствовали. Брукс и Николлс занялись пациентами; Карпентер вернулся в штурманскую рубку; Маршалл и Питерс, артиллерийский офицер, возобновили прерванный тревогой обход огневых точек; Итертон нервничал и, еще не придя в себя после столкновения между Карслейком и Ральстоном, в котором была и его доля вины, лез из кожи вон, чтобы ее искупить. Съежившись от холода, он пристально наблюдал за морем из центра управления огнем.

Маршалл и Питерс, разговаривавшие со старшим электриком, в чьем заведовании находилась электротехническая мастерская № 2, услышали доносившийся с палубы настойчивый крик. Мастерская располагалась перед кают-компанией в левой части прохода, огибавшего с кормы основание второй башни. В два прыжка оба выскочили из мастерской. Открыв дверь с проволочной сеткой, очутились на палубе и, перегнувшись через борт, сквозь снегопад стали смотреть вниз, куда возбужденно показывал морской пехотинец. Маршалл сразу же узнал его: это был Чартерис, единственный рядовой на корабле, которого знали в лицо все офицеры, так как во время стоянок в порту он выполнял обязанности бармена.

– В чем дело, Чартерис? – спросил он. – Что ты там увидел? Да живее же!

– Вот там, сэр! Глядите! Нет, не здесь, чуть вправо! Это… это лодка, сэр, подводная лодка!

– Что? Что такое? Подводная лодка?

Краем глаза Маршалл увидел преподобного Уинтропа, корабельного священника, который протискивался между ним и Чартерисом.

– Где? Где она? Покажите ее мне! Да покажите же!

– Прямо по носу, преподобный отец. Теперь я ее вижу. Правда, смахивает она скорее на дьявола, чем на субмарину. Прошу меня простить, преподобный отец, – поспешно прибавил Маршалл.

Уловив в глазах священника воинственный, отнюдь не христианский блеск, он подавил смешок и принялся рассматривать странный приземистый предмет, который находился теперь почти на траверзе корабля.

Беспокойные, внимательные глаза Итертона, сидевшего в командно-дальномерном посту, заметили этот предмет еще раньше Чартериса. Он тоже принял его за немецкую подводную лодку, всплывшую во время пурги, и счел, что это результат визита «кондоров». Мысль о том, что радаром или гидролокатором ее давно бы обнаружили, даже не пришла ему в голову. Нельзя терять ни минуты, пока она не скрылась. Недолго думая, он схватил трубку телефона, соединенного с носовой батареей универсальных пушек.

– На батарее! Говорит командно-дальномерный пост, – рявкнул он. – Подводная лодка! Шестьдесят градусов левого борта. Дистанция сто метров, цель перемещается к корме. Повторяю, шестьдесят левого борта. Видите цель?.. Отставить шестьдесят; семьдесят левого борта, – кричал он что есть мочи. – Так, хорошо. Следите за целью.

– Цель на прицеле, сэр! – прокричал ему в ухо телефон.

– Открыть беглый огонь!

– Сэр, но Кингстона нет. Он пошел…

– Отставить Кингстона! – завопил свирепо Итертон. Он знал, что Кингстон был командиром батареи. – Огонь, идиоты, сию же минуту! Беру ответственность на себя.

Швырнув трубку на место, он кинулся к наблюдательной щели. И вдруг до его сознания дошло… Охваченный ужасом, он стремглав бросился к телефону.

– Отставить стрельбу! Не стрелять! – завопил он. – Не стрелять! О боже мой! Боже мой!

В телефонной трубке послышалось сердитое стаккато сорокадвухмиллиметровых орудий. Трубка выпала из его руки и разбилась о переборку. Было слишком поздно.

Было слишком поздно, потому что он совершил страшную ошибку: забыл распорядиться, чтобы сняли дульные пробки – крышки, которыми закрывают жерла пушек, когда орудия находятся в походном положении. А взрыватели у снарядов были контактного действия.

Первый снаряд взорвался в стволе, убив наповал наводчика и серьезно ранив телефониста. Три других, пробив тонкие стальные крышки, взорвались почти сразу один за другим на расстоянии каких-нибудь двух-трех метров от четырех человек, стоявших на полубаке.

Удивительное дело: разлетевшиеся с визгом в стороны стальные осколки не задели ни одного из них. Раскаленный металлический дождь обрушился в море. Но взрывная волна ударила назад, а взрыв даже нескольких килограммов взрывчатки, происшедший на расстоянии вытянутой руки, смертелен.

Священник умер мгновенно. Питерс и Чартерис скончались спустя несколько секунд. Причина их смерти была одна – компрессивный перелом шейных позвонков. Взрывом, словно рукой гиганта, их сшибло с ног и швырнуло затылками о перегородку с такой силой, что их головы превратились в месиво. Белая палуба потемнела от крови, но ее тут же замело снегом.

Маршаллу же невероятно повезло. Взрыв – впоследствии он рассказывал, что ему показалось, будто его ударило поршнем мощного авиационного двигателя, – бросил его в проем открытой двери позади него, при этом с его башмаков, которыми он задел о комингс двери, сорвало каблуки. Сделав в воздухе сальто, он шлепнулся о палубу и, проехавшись по ней, ударился с размаху о вентиляционную шахту второй башни, задев спиной большие барашки, крепившие болты люка для осмотра. Стой он хотя бы на полметра правее или левее, будь его ноги сантиметров на пять длиннее, ударься он о башню хоть на волосок выше или ниже, песенка лейтенанта Маршалла была бы спета. Но на роду у него было написано уцелеть в этот раз. И теперь Маршалл сидел в лазарете, весь забинтованный, с переломанными ребрами, отчего трудно было дышать, но в остальном, можно сказать, целый и невредимый.

А перевернувшаяся шлюпка, немой свидетель некогда разыгравшейся в этих широтах трагедии, уже давно исчезла в белесом полумраке.

Негромкий, хрипловатый голос командира корабля умолк. Закрыв молитвенник, Вэллери отступил назад. Над кораблем печально прозвучал горн, эхо которого тотчас умолкло, заглушенное снежной пеленой. Моряки застыли в молчании. Возле приспущенного британского флага лежало тринадцать тел, зашитых в парусину, с грузом, привязанным к ногам. Соскользнув одно за другим по доске, они с глухим всплеском исчезли в пучине Ледовитого океана. Несколько долгих секунд моряки стояли не шевелясь. Печальный ритуал погребения словно загипнотизировал усталых людей, позабывших про стужу и снегопад. Итертон застонал и рухнул снопом на палубу, но даже это не вывело людей из оцепенения. Одни не замечали жалкой фигуры, распростертой на снегу, другие смотрели на него равнодушным взглядом. Николлсу пришла в голову абсурдная мысль: ему вдруг показалось, что люди эти будут стоять целую вечность – до тех пор, пока не застынет мозг, кровь не свернется в жилах, а сами они не превратятся в ледяные глыбы.

Внезапно нарушив гробовую тишину, раздался пронзительный сигнал боевой тревоги, разрезавший сгущающиеся сумерки.

Чтобы добраться до мостика, Вэллери понадобилось целых три минуты. Он часто отдыхал, останавливаясь на каждой третьей или четвертой ступеньке четырех трапов, ведущих наверх, и все равно восхождение это отняло у него последние силы. Бруксу пришлось тащить его на мостик чуть ли не на руках. Вэллери схватился за нактоуз; обтирая покрытые пеной губы, он тяжело дышал, но глаза его смотрели зорко и внимательно, привычно вглядываясь в снежную круговерть.

– Обнаружена цель. Цель приближается. Курс постоянный, идет на сближение, скорость без изменения.

Голос в динамике звучал приглушенно, бесстрастно, но четкая, спокойная интонация выдавала лейтенанта Боудена.

– Хорошо, отлично! Мы его еще поводим за нос! – Тиндалл повернулся к командиру. Его усталое, словно измятое лицо сияло от радости. Перспектива боя всегда воодушевляла Тиндалла. – Какая-то посудина движется сюда с зюйд-зюйд-веста, командир. Господи боже, что это с вами? – воскликнул он, пораженный видом Вэллери. – Брукс! В чем дело, черт побери?

– Попробуйте сами с ним поговорить, – свирепо прорычал Брукс и, хлопнув дверью, стал неуклюже спускаться с мостика.

– Что с ним такое? – спросил Тиндалл, ни к кому не обращаясь. – Неужели я опять в чем-нибудь виноват, будь я проклят?

– Да нет же, сэр, – успокоил его Вэллери. – Я сам во всем виноват. Не послушался доктора, и вот результат. Вы что-то сказали?

– Ах да. Боюсь, начинается заваруха, командир.

Вэллери улыбнулся про себя, увидев, как краска удовлетворения, радостного предвкушения битвы прихлынула к щекам адмирала.

– Радарной установкой обнаружен надводный корабль. Крупнотоннажный, быстроходный, похоже, идет на сближение.

– Разумеется, это не наш корабль? – проговорил вполголоса Вэллери. Внезапно он вскинул голову. – Неужели же это…

– «Тирпиц»? – подхватил Тиндалл. Потом, решительно мотнув головой, продолжил: – Я тоже сначала так подумал. Но этого не может быть. Точно наседка со своих цыплят, адмиралтейство и командование ВВС глаз с него не спускают. Пошевельнись он, нас бы давно известили. Возможно, это какой-то тяжелый крейсер.

– Цель приближается. Курс прежний. – Голос Боудена звучал четко и уверенно, казалось, что это говорит спортивный комментатор. – Скорость около двадцати четырех узлов. Повторяю, скорость двадцать четыре узла.

Едва умолк Боуден, как ожил динамик радиорубки:

– На мостике! На мостике! Докладывает радиорубка. Депеша со «Стирлинга» адмиралу: «Приказ понял. Выполняю маневр».

– Превосходно, превосходно! Это от Джеффриса, – объяснил Тиндалл. – Я дал ему по радио указание, чтобы конвой повернул на норд-норд-вест. Тогда наш новоявленный друг проскочит мимо конвоя.

Вэллери кивнул.

– Далеко ли от вас находится конвой?

– Штурман! – окликнул Тиндалл и выжидательно откинулся на спинку кресла.

– В шести, шести с половиной милях. – Лицо Капкового Мальчика было бесстрастно.

– Сдавать начал наш штурман, – с делано сокрушенным видом произнес Тиндалл. – Видно, сказывается напряжение. Дня два назад он сообщил бы нам дистанцию с точностью до метра. Шесть миль, командир, – это достаточно далеко. Ему не обнаружить конвой. По словам Боудена, он даже нас еще не обнаружил, а то, что он идет курсом перехвата, вероятно, просто случайность. Насколько я понимаю, лейтенант Боуден невысокого мнения о возможностях немецких радарных установок.

– Я знаю. Надеюсь, он прав. Впервые этот вопрос перестал носить чисто академический характер. – Приложив к глазам бинокль, Вэллери смотрел на юг, но видел лишь море да редеющую пелену снега. – Во всяком случае, хорошо, что мы успели.

Тиндалл изумленно поднял кустистые брови.

– Странное дело, сэр, – помолчав, продолжил Вэллери. – Там, на корме, в воздухе чувствовалось нечто таинственное, зловещее. Мне стало что-то не по себе. Чувство, которое я испытывал, походило на ужас. Снег, гробовая тишина, мертвецы – тринадцать мертвецов… Могу представить, каково было матросам, что они думали об Итертоне, о случившемся. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не…

– Дистанция пять миль, – прервал его голос из динамика. – Повторяю, до цели пять миль. Курс и скорость постоянные.

– Пять миль, – облегченно вздохнул Тиндалл, не любивший мудрствования. – Пора подразнить его, командир. По расчетам Боудена, мы скоро окажемся в зоне действия его радара. Пожалуй, нужно повернуть на чистый ост. Co стороны это будет выглядеть так, словно мы прикрываем с тыла конвой, направляющийся к Нордкапу.

– Право десять градусов, – скомандовал Вэллери.

Плавно выполнив поворот, крейсер лег на новый курс. Обороты машин были уменьшены, и теперь ход «Улисса» не превышал двадцати шести узлов.

Прошла одна минута, пять минут. Снова взревел динамик:

– На мостике! Докладывает радиометрист. Дистанция не изменяется, цель ложится на курс перехвата.

– Превосходно! Великолепно! – Адмирал чуть не мурлыкал от удовольствия. – Мы его провели, господа. Он проскочил мимо конвоя… Открыть огонь! Наводить по радару!

Вэллери протянул руку к телефону, связанному с центральным постом управления огнем.

– Центральный? Ах, это вы, Кортни?.. Хорошо, отлично… Что ж, действуйте.

Вэллери положил трубку и посмотрел на Тиндалла.

– Догадлив, как бес, этот юноша. Следит за целью уже десять минут. Обе кормовые башни изготовлены к бою. Стоит лишь нажать кнопку.

– Ничем не уступит нашему приятелю. – Тиндалл кивнул в сторону штурмана. Потом изумленно взглянул на командира корабля. – Кортни? Вы сказали, Кортни? А где же артиллерийский офицер?

– У себя в каюте, насколько мне известно. На юте он упал в обморок. Он совершенно не в состоянии выполнять свои обязанности.

– Не дай бог никому оказаться на его месте. Могу себе представить…

В эту минуту «Улисс» вздрогнул всем корпусом. Прозвучав ударом огромного бича, грохот третьей башни заглушил слова Вэллери, и снаряды калибра 5,25 дюйма с визгом помчались в сумерки. Несколько секунд спустя корабль снова вздрогнул: огонь открыла и четвертая башня. После этого пушки стали бить поочередно, стреляя одиночными выстрелами через каждые полминуты. Бессмысленно было расходовать боеприпасы, не видя падения снарядов и не имея возможности корректировать огонь, но для того, чтобы досадить врагу и отвлечь его внимание на себя, этого было достаточно.

Снег поредел, снежная пелена теперь не закрывала горизонт, а словно бы набрасывала на него легкую вуаль. Небо на западе, расчистившись от облаков, осветилось лучами заходящего солнца. Вэллери отдал приказание четвертой башне прекратить огонь и зарядить орудия осветительными снарядами.

Внезапно снегопад прекратился, и глазам наблюдателей предстал расплывчатый силуэт, огромный и грозный. В брызгах, взлетавших из-под форштевня вражеского корабля, сверкало зарево заката.

– Право тридцать! – резко скомандовал Вэллери. – Полный вперед. Поставить дымзавесу.

Тиндалл одобрительно кивнул. В его планы отнюдь не входило ввязываться в драку с немецким тяжелым крейсером, а то и карманным линкором… особенно на такой близкой дистанции, каких-то четыре мили.

С полдюжины биноклей сверкнуло на мостике, пытаясь опознать корабль противника. Но силуэт корабля, обращенного диаметральной плоскостью[43] к «Улиссу», на фоне багрового неба оказался как бы смазанным. Классифицировать его было трудно. Внезапно из самой середины силуэта вырвался столб пламени; одновременно в небе вспыхнул осветительный снаряд, залив беспощадно ярким белым светом вражеский корабль, неожиданно ставший голым и беззащитным.

Но беззащитность эта была лишь кажущейся. Заслышав вой снарядов, которые, просвистев над их головами, тяжело плюхнулись в море впереди по курсу крейсера, все, кто находился на мостике, инстинктивно пригнулись. Все, но только не Капковый Мальчик.

– Крейсер класса «Хиппер», сэр, – определил он, искоса взглянув на адмирала, который медленно выпрямлялся в эту минуту. – Водоизмещение десять тысяч тонн, главный калибр – восемь дюймов, имеет на борту авиацию.

Тиндалл долгим, подозрительным взглядом посмотрел на серьезное, без тени улыбки, лицо штурмана, но не нашелся что ответить, чтобы сокрушить этого всезнайку. Башни немецкого крейсера изрыгнули клубы дыма.

– Тысяча чертей! – воскликнул Тиндалл. – Фрицы времени не теряют. И метко стреляют, будь они прокляты! – прибавил он с восхищением, заметив, что снаряды с шипением упали в кильватерную струю «Улисса» всего в сорока пяти метрах от его кормы. – С двух залпов взяли нас в вилку. А третьим накроют.

«Улисс» все еще разворачивался вправо, из задней трубы его валил черный дым. Вэллери выпрямился, схватил бинокль. Над правым шкафутом вражеского крейсера, перед самым мостиком, поднимались густые клубы дыма.

– Хорошая работа, Кортни! – воскликнул Вэллери. – Очень хорошая!

– Да-да, отличная! – подхватил Тиндалл. – Просто красота! Но все же вряд ли нам стоит останавливаться, чтобы обсудить с ними этот вопрос… А! Как раз вовремя, джентльмены! Боже, так близко!

Корма «Улисса», развернутая теперь почти точно на север, пропала из виду вражеского крейсера в тот момент, когда совсем рядом с ней в море упало несколько снарядов, один из которых взорвался, вздыбив огромный столб воды.

Было очевидно, что попадание во вражеский крейсер ничуть не ослабило его огневую мощь: следующий залп упал с недолетом в кабельтов. Теперь немец стрелял вслепую. Додсон, старший инженер-механик, старался вовсю: жирный черный дым стлался над морем плотной, непроницаемой стеной. Вэллери лег на обратный курс, потом, дав полный ход, повернул на восток.

В течение двух последующих часов – в сумерках, а затем и в темноте – «Улисс» играл в кошки-мышки с крейсером класса «Хиппер». Он то вступал в перестрелку, появляясь на короткое время, чтобы раззадорить врага, то исчезал за дымовой завесой, которая с наступлением ночи стала едва ли нужна. Все это время глазами и ушами «Улисса» был радар, который ни разу его не подвел. Наконец, решив, что конвою уже не грозит никакая опасность, Тиндалл приказал поставить двойную дымовую завесу в виде гигантской буквы «U», и «Улисс» ушел на юго-восток, сделав напоследок несколько выстрелов – не столько на прощание, сколько для того, чтобы указать направление своего отхода.

Полтора часа спустя, описав гигантскую дугу, «Улисс» очутился далеко на севере. Между тем Боуден вместе со своими подчиненными не переставал следить за продвижением немецкого крейсера. Тот продолжал двигаться к востоку, затем, находясь почти на предельной дистанции, повернул на юго-восток.

Тиндалл слез со своего кресла, расправляя онемевшие члены, и с удовольствием потянулся.

– Неплохо поработали мы нынче вечером, командир. Совсем неплохо. Бьюсь об заклад, наш друг всю ночь будет нестись на всех парах на юг, потом повернет на восток, рассчитывая к утру догнать конвой. – Несмотря на усталость, Тиндалл чуть ли не торжествовал. – А к тому времени конвой FR-77 будет в двухстах милях севернее его… Штурман, вы, вероятно, рассчитали курсы сближения с конвоем для всех скоростей до ста узлов включительно?

– Полагаю, мы смогли бы соединиться с конвоем без особых трудностей, – учтиво ответил Капковый Мальчик.

– Больше всего он бесит меня, – прогудел Тиндалл, – когда изображает из себя пай-мальчика. О боже милостивый, до чего же я замерз!.. Проклятье! Надеюсь, это не очередной сюрприз?

Связной, находившийся за пеленгаторным мостиком, снял трубку.

– Вас, сэр, – произнес он, обращаясь к командиру корабля, – лейтенант медицинской службы.

– Примите депешу, Крайслер.

– Прошу прощения, сэр. Лейтенант хочет что-то сообщить вам лично.

Крайслер протянул телефонную трубку Вэллери. Тот, подавляя раздражение, приложил ее к уху.

– Командир слушает. Да, а в чем дело?.. Что?.. Боже мой! Не может быть!.. Почему меня сразу не известили?.. Понятно. Благодарю вас.

Вэллери отдал Крайслеру трубку, устало повернулся к Тиндаллу. В темноте адмирал скорее угадал, чем увидел, как у него бессильно опустились плечи.

– Звонил Николлс. – Голос Вэллери был вял и бесцветен. – Пять минут назад лейтенант Итертон застрелился у себя в каюте.

В четыре часа утра «Улисс» присоединился к конвою. Густо валил снег, но море было спокойно.

К десяти утра, за какие-то шесть часов, контр-адмирал превратился в измученного, дряхлого старика. Изможденное лицо его осунулось. Тиндалла мучили угрызения совести, досада на самого себя, граничившая с отчаянием. За эти немногие часы его румяные щеки ввалились и поблекли, кожа стала серой, как пергамент, налитые кровью, усталые глаза запали. Казалось просто невероятным, чтобы в бесстрашном, не знающем уныния бывалом моряке, стоически переносившем любые тяготы войны, в столь короткий срок могли произойти такие разительные перемены. Факт этот, тревожный сам по себе, оказал страшно деморализующее влияние на матросов. А ведь каков поп, таков и приход – такая мысль поневоле приходила на ум каждому.

Любой беспристрастный суд оправдал бы Тиндалла, даже не начав следствия. Ведь он делал то, что, по его мнению, было правильным, то, что сделал бы на его месте любой начальник. Но Тиндалл предстал перед иным судом – беспощадным судом собственной совести. Он не мог забыть, что именно он пренебрег официальным приказом прорываться прямо к Нордкапу и послал конвой далеко на север, что именно там, где, по словам лордов адмиралтейства, это могло произойти, то есть на широте семьдесят градусов, конвой наткнулся на огромное скопище немецких субмарин – самую крупную «волчью стаю» из всех, какие действовали в Арктике в продолжение Второй мировой войны.

«Волчья стая» нанесла удар в свой излюбленный час – на рассвете и с излюбленной позиции – с северо-востока, то есть оказавшись против восхода. Удар был нанесен жестоко, умело и без лишнего риска. Эпоха капитан-лейтенанта Прина и его знаменитых современников, эпоха лихих подводников, эпоха личной находчивости и безграничной отваги давно миновала, а подводная лодка под командованием Прина, потопленная эсминцем «Вулверин», давно покоилась со всем ее экипажем на дне моря.

Взамен тактики индивидуальных атак немецкие стратеги разработали гораздо более эффективную тактику – тактику нападения одновременно нескольких «волчьих стай», действующих под единым командованием. Эти «стаи» действовали методически, как заведенные, словно руководствуясь определенной программой.

Первой погибла «Кочелла», шедшая третьей в левой колонне. Принадлежавший к тому же типу, что и «Вайтура» и «Варелла», танкер «Кочелла» имел на борту свыше трех миллионов галлонов высокооктанового авиационного бензина. В нее попало по меньшей мере три торпеды. Двумя первыми корпус ее почти переломило пополам, а от удара третьей торпеды бензин сдетонировал. От этого гигантского взрыва танкер почти мгновенно пошел ко дну. Еще секунду назад судно, ничего не подозревая, плыло по глади океана, окрашенной алым цветом утренней зари, а теперь его не стало. Танкер погиб. Исчез навсегда, лишь кипящая пена, вырываясь на поверхность моря, напоминала о том, что еще недавно он тут был. Он уже исчез, а люди, находившиеся на соседних кораблях, оглушенные, потрясенные увиденным, все еще не могли понять, что произошло. Он уже исчез, а смертоносный дождь металла еще проносился над конвоем, и люди инстинктивно бросались кто куда, чтобы спастись от осколков.

Более других пострадали от взрыва два судна. Огромной глыбой металла (возможно, то была лебедка) насквозь пробило надстройку «Сирруса», находившегося по правому борту от «Кочеллы» на расстоянии одного кабельтова, и совершенно вывело из строя радиолокационную рубку. Что именно случилось с другим судном, носившим немыслимое название «Теннесси Эдвенчер» и шедшим в кильватер за танкером, было неясно, но наверняка его рулевая рубка и мостик получили серьезные повреждения: судно потеряло управление.

Трагичнее всего было то, что на «Улиссе» не сразу поняли, в чем дело. Оправившись от удара воздушной волны, Тиндалл дал сигнал поворота «влево все вдруг». «Волчья стая», решил он, находится с левого борта, и единственным маневром с целью уменьшить потери, нарушить планы врага остается идти прямо на него. Он не без основания полагал, что вражеские подводные лодки собраны в кулак, поскольку в цепочку они вытягивались при встрече тихоходных конвоев. Кроме того, он не раз использовал эту тактику прежде, причем весьма успешно. И действительно, при маневре такого рода площадь цели сокращалась для врага в десять раз, и подводные лодки должны были либо срочно погружаться, либо подставлять себя под удары форштевней английских кораблей.

С безукоризненной четкостью и согласованностью олимпийских наездников транспорты конвоя, занося корму вправо, повернули, оставляя за собой белый фосфоресцирующий след, выделявшийся на еще темной поверхности моря. То, что «Теннесси Эдвенчер» лишен управления, заметили слишком поздно. Сперва медленно, потом с ужасающей быстротой нос танкера повернул к востоку, нацеливаясь на соседний транспорт «Тобакко Плантер». Времени, чтобы понять неизбежное, почти не оставалось; на «Плантере» руль положили право на борт, надеясь проскочить по корме «Эдвенчера», но поворачивающий с бешеной скоростью танкер, которым, казалось, управляла какая-то злобная сила, неумолимо, метр за метром, приближался к «Плантеру», описывающему крутую спираль.

Удар, нанесенный со страшной силой, пришелся по средней части корпуса перед самым мостиком. Нос «Эдвенчера», сминаясь, глубоко врезался в борт транспорта – на четыре с половиной, на шесть метров, разрывая, сгибая стальную обшивку: кинетическая энергия судна с дедвейтом[44] десять тысяч тонн при скорости хода пятнадцать узлов фантастически велика. Нанесенная рана была смертельной, и «Плантер», двигаясь по инерции, ускорил свою гибель, оторвавшись от «Эдвенчера» и обнажив пробоину, куда жадно устремилась вода. Почти сразу же он начал заметно оседать и тяжело валиться на правый борт. На борту «Эдвенчера» кто-то наконец принял на себя управление судном: машины его были застопорены, и транспорт, имея небольшой дифферент[45] на нос, почти неподвижно замер возле тонущего «Плантера».

Остальные транспорты и корабли конвоя, обойдя стороной злополучные суда, пошли курсом вест-тень-норд[46].

Орр, командир «Сирруса», находившегося на правом фланге конвоя, круто развернул свой эсминец и понесся назад, к изувеченным транспортам. Но, не успев пройти и мили, «Сиррус» получил «фитиль» от флагмана и тотчас занял свое место в ордере. Тиндалл не питал никаких иллюзий. Он знал, что «Плантеру» осталось жить считаные минуты, а «Эдвенчер» будет цел и невредим в течение всего дня, но вовсе не из-за отсутствия поблизости вражеских лодок или из-за внезапного приступа благородства у врага: просто «волчья стая» будет держаться возле подбитого судна до самой темноты, рассчитывая, что к «Эдвенчеру» подойдет какой-нибудь эсминец, чтобы оказать ему помощь.

В этом Тиндалл оказался прав. «Эдвенчер» был торпедирован перед самым заходом солнца. Три четверти экипажа и с ними двадцать моряков, снятых с «Плантера», спаслись на шлюпках. Месяц спустя у стылых берегов острова Медвежий их обнаружил фрегат «Эшер». Три шлюпки, соединенные между собой перлинем, упорно продвигались к северу. Капитан, прямой и неподвижный, сжимал высохшей рукой румпель, вперив невидящий взгляд пустых глазниц в далекий, навеки утраченный для него горизонт. Остальные сидели или лежали в шлюпках, а один стоял, обняв мачту. Почерневшие от солнца губы моряков были растянуты в жуткой улыбке. Вахтенный журнал лежал возле капитана. В нем не было сделано ни одной записи: в первую же ночь все замерзли. Командир фрегата, еще совсем молодой человек, приказал оттолкнуть шлюпки от борта корабля и долго смотрел им вслед, пока они не исчезли за горизонтом, дрейфуя на самый край света, к Ледовому барьеру. Ледовый барьер – это край великого безмолвия, где царит первозданный покой, тишина и вечный холод. Возможно, они и поныне блуждают там – мертвецы, осужденные на вечные скитания. Сколь жалкий конец, недостойный бесценного сосуда, заключающего в себе высокий дух… Одобрило ли адмиралтейство действия командира фрегата, неизвестно.

Адмирал просчитался в главном – он не сумел разгадать диспозицию противника. Командир «волчьей стаи» перехитрил его, но действительно ли Тиндалл не мог предвидеть этого, остается спорным. Излюбленный прием командующего эскадрой поворачивать корабли в сторону торпедной атаки был известен врагу. Хорошо известно было и то, что адмирал всегда находится на «Улиссе», а «Улисс», корабль, единственный в своем роде, знали командиры всех немецких подлодок. Они видели его лично или на фотографиях. Кроме того, «волчьей стае» наверняка сообщили, что именно «Улисс» является флагманом конвоя FR-77, идущего в Мурманск. Тиндаллу следовало предвидеть, предвидеть и предупредить встречный маневр, который давным-давно должен был бы применить противник.

Пустившая ко дну «Кочеллу» субмарина была последней, а не первой в «стае». Остальные расположились южнее той лодки, что взвела капкан, и много западнее маршрута конвоя, очутившись вне досягаемости гидролокатора. И когда конвой повернул на запад, командиры подводных лодок, произведя расчет торпедных треугольников, преспокойно ждали, когда транспорты подставят свои борта под удар. Спокойный, точно мельничный пруд, океан был ультрамаринового цвета, какой увидишь лишь на Средиземном море. От ночной пурги не осталось и следа. Далеко на юго-востоке из воды поднималось ослепительное солнце. Отлогие его лучи сверкали серебром на поверхности Ледовитого океана, и белые силуэты заснеженных судов резко выделялись на фоне темного моря и неба. Погода была идеальной, если допустить, что определением «идеальный» можно характеризовать пролог к массовому убийству.

А поголовный разгром, гибель всего конвоя были бы неизбежны, если бы не предупреждение, полученное в самую последнюю минуту. Предупреждением этим моряки конвоя были обязаны не радарной установке, гидролокатору или какому-либо иному сверхсовременному техническому устройству, а зорким глазам восемнадцатилетнего юноши, матроса второго класса, да ниспосланным свыше лучам восходящего солнца.

– Господин каперанг! – закричал Крайслер голосом, прерывающимся от невероятного волнения. Глаза его прильнули к окулярам мощного бинокля, укрепленного на пульте управления прожекторной установки левого борта. – Там, на юге, что-то сверкает, сэр. Блеснуло два раза. Вон, вон, опять!

– Где, паренек? – закричал Тиндалл. – Ну, живее, где?

Растерявшись, Крайслер забыл золотое правило наблюдателя: при докладе всегда сообщать курсовой угол обнаруженной цели.

– Пятьдесят градусов левого борта, сэр!.. Отставить, шестьдесят левого борта… Теперь я потерял этот предмет из виду, сэр.

Все, кто находился на мостике, направили свои бинокли в указанном направлении. Но никто ничего не увидел. Медленно вдвинув колена подзорной трубы одно в другое, Тиндалл красноречиво пожал плечами.

– Возможно, он все-таки действительно что-то видел, – произнес после раздумья Капковый Мальчик. – А что, если это блеснул, вращаясь, перископ?

Тиндалл молча посмотрел на него ничего не выражающим взглядом, потом отвернулся и уставился вдаль. Он показался Карпентеру каким-то совсем непохожим на себя. Лицо адмирала словно окаменело. Лицо человека, отвечающего за судьбу двадцати судов и пяти тысяч душ, человека, который однажды уже принял ошибочное решение.

– Вон, вон, опять сверкнуло! – раздался вопль Крайслера. – Блеснуло два раза, нет, три! – Вне себя от возбуждения, словно в каком-то безумном танце, он неистово прыгал на месте. – Я их видел, сэр, видел, видел. Прошу вас, поверьте мне!

Тиндалл круто повернулся к нему. Десять долгих секунд он смотрел на юношу. Тот, отвернувшись от бинокля, схватился за дверцу и тряс ее в отчаянии, умоляюще глядя на адмирала. Внезапно решившись, Тиндалл скомандовал:

– Лево на борт, командир! Бентли, сигнал конвою!

На основании никем не подтвержденного донесения восемнадцатилетнего юноши конвой FR-77 стал медленно, чересчур медленно поворачивать к югу. Внезапно море словно ожило: к кораблям конвоя неслись три, пять, десять торпед… За тридцать секунд Вэллери насчитал тридцать торпед. Установленные на малую глубину, страшные сигары оставляли на стеклянной поверхности моря зловещий пенистый след, походивший на летящую смертоносную стрелу. Средние торпеды шли параллельно, а на восточном и западном флангах расходились веером, выпущенные с расчетом поразить все корабли конвоя. Это было фантастическое зрелище: никто из моряков за всю свою жизнь не видел ничего подобного.

В мгновение ока все смешалось. Подавать сигналы было некогда. Каждому кораблю следовало самому позаботиться о своей судьбе. Смятение усугубилось из-за того, что транспорты, находившиеся в середине конвоя и в крайних кильватерных колоннах, еще не успели заметить мчащиеся к ним торпеды.

Спастись всем было невозможно: торпеды шли слишком кучно. Первым подбили «Стирлинг». Казалось, крейсер был уже вне опасности, поскольку ушел далеко вперед, когда торпеды шли гуще всего, – и тут корабль покачнулся, словно от удара невидимого молота, круто развернулся и понесся на восток. Над кормой его поднимались густые клубы дыма. «Улисс», находившийся в умелых руках, развернулся буквально на пятачке, маневрируя рулем и мощными машинами, и проскользнул в невероятно узкий коридор между четырьмя торпедами. Обе пары прошли не далее чем в нескольких метрах от его бортов: удача по-прежнему сопутствовала крейсеру. Быстроходные эсминцы, чрезвычайно маневренные, безукоризненно управляемые, подпрыгивая на волнах, с презрительной небрежностью обошли торпеды и очутились в безопасности. Затем, дав полный ход, ринулись на юг.

Огромные, неуклюжие и сравнительно тихоходные торговые суда оказались не столь везучими. Два судна, находившиеся в левой кильватерной колонне, – танкер и транспорт – получили попадания, однако, лишь содрогнувшись от страшного удара, оба, словно заколдованные, продолжали идти. Но крупнотоннажный транспорт, шедший следом, постигла иная участь. В судно это, груженное танками, закрепленными в трюмах и на палубе, в течение трех секунд ударило три торпеды. Ни дыма, ни пожара, ни живописного детонационного взрыва не было: насквозь изрешеченный, разодранный от кормы до форштевня, транспорт затонул быстро и тихо, держась на ровном киле, увлекаемый ко дну страшной тяжестью металла. У тех, кто находился в помещениях, спастись не было ни малейшего шанса.

«Бель Иль», купец, шедший в средней колонне, получил попадание в среднюю часть корпуса. Раздалось два взрыва (возможно, в судно ударили две торпеды), и на транспорте вспыхнул пожар. Спустя всего несколько секунд он сильно накренился на левый борт; крен увеличивался на глазах. Вот уже скрылись под водой поручни; вельботы, приспущенные на вываленных шлюпбалках, едва не касались поверхности моря. Десятка полтора моряков, скользя и спотыкаясь, бежали по наполовину залитой водой наклонной палубе к ближайшей шлюпке. Они принялись остервенело рубить фалинь, крепивший шлюпку, потом, карикатурно суетясь, кинулись в нее. Высвободившись из-под погрузившихся шлюпбалок, люди схватили весла и начали яростно отгребать от тонущего судна. От начала до конца этого эпизода не прошло и минуты.

Полдюжины мощных ударов весел, и моряки отошли на безопасное расстояние от тонущего судна; еще два рывка – и шлюпка попала прямо под форштевень «Уолтера А. Бэдделея», транспорта, тоже нагруженного танками, который шел справа от «Бель Иля». Великолепное мастерство капитана, спасшее «Бэдделея» от столкновения с «Бель Илем», тут оказалось бессильно; крохотное суденышко хрупнуло точно скорлупка, выбросив в ледяную воду кричащих в ужасе людей.

При виде окрашенной шаровой краской громады «Бэдделея», быстро надвигавшегося на них, моряки, яростно работая руками, поплыли прочь. Тяжелую полярную одежду стащило с них сопротивлением воды. В подобные минуты голос разума не слышен: этим людям даже не пришло в голову, что если они увернутся от разящего винта «Бэдделея», то все равно закоченеют насмерть в студеной воде Ледовитого океана. Но погибли они не под ударами лопастей винта и не от холода. Люди еще барахтались, тщетно пытаясь выбраться из страшного водоворота, когда в корму «Бэдделея», возле самого баллера руля, врезались одновременно две торпеды.

Для человека, оказавшегося в непосредственной близости от подводного взрыва, нет ни тени надежды уцелеть. Действие такого взрыва страшно, отвратительно, потрясающе; представить его себе не в силах ничье воображение. Даже видавшие виды патологоанатомы с трудом могут заставить себя взглянуть на то, что некогда было человеческим существом. Но для этих бедняг, как часто случается в Арктике, смерть была не злом, а благом, ибо умерли они мгновенно, без мук.

У «Уолтера А. Бэдделея» взрывом оторвало почти всю кормовую часть корпуса. В огромную, как туннель, пробоину разом хлынули сотни тонн воды, ломая перекошенные взрывом водонепроницаемые двери котельно-машинного отделения и неумолимо увлекая судно в жадную пучину Ледовитого океана. Вот уже поручни юта, словно в приветствии, коснулись поверхности воды. На мгновение судно точно замерло. Затем в утробе его раздался глухой взрыв – оглушительный, зловещий рев вырвавшегося на свободу сжатого пара, и под конец, в минуту, когда судно встало на дыбы, послышался адский грохот сорвавшихся с фундаментов тяжелых котлов. Изуродованная корма почти тотчас стала погружаться все глубже и глубже, затем вовсе скрылась под водой. Носовая же часть судна задралась вверх. Угол наклона ее неумолимо увеличивался. Корма оказалась уже на глубине тридцати или шестидесяти метров, а нос поднялся ввысь, к голубому небу, удерживаемый на плаву заключенным в корпусе воздухом объемом в четырнадцать тысяч кубических метров.

Когда наступил конец, палуба судна не достигла отвесной линии лишь на четыре градуса. Определить угол с такой точностью возможно было потому, что на «Улиссе», находящемся в полумиле, щелкнул затвор фотокамеры, которую сжимал в руках лейтенант Николлс.

Камера запечатлела незабываемое зрелище – страшную в своей простоте картину тонущего судна, вставшего почти вертикально на фоне голубого неба. Картина эта была необычна отсутствием деталей, если не считать двух плоских предметов, нелепо повисших в воздухе. То были тяжелые тридцатитонные танки, погруженные на переднюю палубу. Оборвав найтовы, они падали вниз, чтобы обрушиться на среднюю надстройку, уже находившуюся в воде. На заднем плане фотографии видна была корма «Бель Иля» с обнажившимся винтом и повисшим над безмятежной гладью моря кормовым флагом торгового флота.

Несколько секунд спустя камеру из рук Николлса вырвало и ударило о переборку. Объектив оказался разбитым вдребезги, но пленка уцелела. Моряки в спасательной шлюпке не зря были охвачены паникой: во втором трюме «Бель Иля», рядом с которым возник пожар, находилась тысяча тонн танковых снарядов… Разломанный взрывом надвое транспорт минуту спустя пошел ко дну. Носовая часть «Бэдделея», изрешеченная взрывом, плавно скользнула вслед за ним.

Не успело стихнуть катившееся над морем эхо взрыва, как его подхватила и швырнула назад, как мяч, серия донесшихся с юга глухих ударов. Менее чем в двух милях от «Улисса» ослепительно-белые в лучах утреннего солнца «Сиррус», «Вектра» и «Викинг» рисовали на поверхности моря замысловатый узор. С обоих бортов, с кормовой палубы они сбрасывали глубинные бомбы. Иногда то один, то другой из кораблей совершенно исчезал из виду, скрытый гигантскими грибами, выросшими из воды и брызг, и словно по волшебству появлялся вновь, когда эти белые колонны обрушивались в море.

Примкнуть к охотникам, утолить неистовую, первобытную жажду мести – таков был первый порыв Тиндалла. Капковый Мальчик украдкой наблюдал за ним, пораженный обнаружившейся в адмирале жестокостью: разглядывал крепкий рот с поджатыми губами, искаженное лицо, побелевшее от ненависти и злобы, направленной не в последнюю очередь против самого себя. Неожиданно Тиндалл скорчился в своем кресле.

– Бентли! Просигнальте «Стирлингу»: «Сообщите, какие имеете повреждения».

Отставший от «Улисса» на милю с лишком, «Стирлинг», круто повернув, догонял его со скоростью не менее двадцати узлов.

– «Имею течь в отсеке сзади машинного отделения, – читал Бентли ответ „Стирлинга“. – Кладовые затопило водой, но повреждения корпуса незначительные. Ситуация под контролем. Заклинило привод рулевого управления. Использую аварийное рулевое устройство. Все в порядке».

– Слава богу! Просигнальте: «Примите командование. Следуйте курсом ост». А теперь, командир, поможем Орру разделаться с этими кровожадными псами!

– Сэр! – с тоской взглянул на адмирала Капковый Мальчик.

– Да, штурман! В чем дело? – нетерпеливо произнес Тиндалл.

– Что вы скажете о первой подлодке? – осторожно спросил Карпентер. – Она не далее чем в миле к северу от нас, сэр. Не следует ли нам…

– Тысяча чертей! – оборвал его Тиндалл. Лицо его побагровело от гнева. – Уж не думаете ли вы учить… – Адмирал умолк и пристально поглядел на Карпентера. – Что вы хотели сказать, штурман?

– Я говорю о лодке, что потопила танкер, сэр, – учтиво произнес Капковый. – Возможно, она перезарядила аппараты и находится в выгодной позиции для торпедной атаки…

– Ах да, верно, – пробормотал Тиндалл. Проведя ладонью по глазам, он мельком взглянул на Вэллери. Но командир «Улисса» в эту минуту отвернулся. Ладонь снова прошла по усталым глазам. – Вы правы, штурман, совершенно правы. – Он помолчал, а потом улыбнулся. – Как всегда, черт вас побери!

На севере «Улисс» ничего не обнаружил. Субмарина, пустившая на дно танкер и заманившая конвой в западню, благоразумно убралась восвояси. Во время поиска лодки на «Улиссе» услышали орудийные выстрелы. Из пушек «Сирруса» калибром 4,7 дюйма вырывался дым.

– Узнайте, что там стряслось! – раздраженно скомандовал Тиндалл.

Капковый Мальчик усмехнулся про себя: старик еще не выдохся.

Командир «Сирруса» отвечал: «„Вектра“ и „Викинг“ повредили, возможно, уничтожили подводную лодку. Совместно с „Вектрой“ мы потопили всплывшую подводную лодку. А как у вас?»

– «Как у вас?» – взорвался Тиндалл. – До чего же нахален мерзавец: «Как у вас!» Когда вернемся в Скапа-Флоу, всучу этому наглецу Орру самый дряхлый, самый занюханный тральщик… А все из-за вас, штурман!

– Так точно, сэр. Виноват, сэр. Но возможно, он лишь хочет выразить нам свое сочувствие?

– А как вы смотрите на то, чтобы попасть на этот тральщик штурманом? – с угрозой проговорил Тиндалл.

Карпентер удалился к себе в рубку.

– Кэррингтон!

– Есть, сэр.

Первый офицер был, как обычно, верен себе. Ясноглазый, бодрый, свежевыбритый, знающий все, о чем его ни спроси. На матово-бледном лице его – у всех, кто слишком долго находился в тропиках, именно такой оттенок кожи – не было и следа усталости, несмотря на то что он трое суток не спал.

– Что на это скажете? – показал Тиндалл в сторону северо-запада.

Горизонт заволакивали похожие на барашки серые облака; тронутое рябью, которая шла с севера, море приобрело оттенок индиго.

– Трудно сказать, сэр, – медленно взвешивая слова, произнес Кэррингтон. – Но только не шторм, наверняка… Мне уже доводилось однажды видеть подобное. Ясным утром поднялось низкое крученое облако. Температура воздуха при этом повысилась. Весьма обычное явление на Алеутских островах и в Беринговом море, сэр. И там это предвещает туман, густой туман.

– А ваше мнение, командир?

– Не имею ни малейшего представления, сэр, – решительно мотнул головой Вэллери. Переливание плазмы явно пошло ему на пользу. – Это что-то новое. Ничего подобного не видел прежде.

– А я-то думал, видели, – проворчал Тиндалл. – Я тоже такого не видывал, потому и спросил сначала первого офицера. Если решите, что это все-таки туман, дайте мне знать, первый, хорошо? Нельзя, чтобы с ухудшением видимости транспорты и корабли охранения разбрелись по всему океану. Хотя если бы не мы, – прибавил он с горечью, – они находились бы в гораздо большей безопасности!

– Могу дать ответ уже сейчас, сэр. – Кэррингтон был наделен редким даром – спокойно и твердо возражать, ни на йоту не роняя достоинства собеседника. – Надвигается туман.

– Сказано достаточно ясно. – Тиндалл никогда не сомневался в справедливости слов Кэррингтона. – Надо убираться отсюда к чертовой матери. Бентли, просигнальте эсминцам: «Выйти из соприкосновения с противником. Присоединиться к конвою». Да, Бентли, прибавьте еще: «Немедленно». – Он повернулся к Вэллери. – Это я специально для Орра.

Через час транспорты и корабли эскорта, заняв место в ордере, повернули на северо-восток, чтобы оторваться от «волчьих стай», притаившихся вдоль широты семьдесят градусов, оставив их в стороне. Солнце, находившееся на юго-востоке, по-прежнему ярко светило, но на суда и корабли конвоя уже ложились рваные хлопья густого тумана. Скорость уменьшили до шести узлов, все корабли выпустили туманные буи.

Поежившись, Тиндалл неуклюже, неловко слез с кресла, когда прозвучал сигнал отбоя. Отворив дверцу, ведущую на мостик, адмирал остановился и опустил руку на плечо Крайслера. Юноша изумленно оглянулся.

– Просто захотелось увидеть твои ясные глаза, сынок, – улыбнулся адмирал. – Мы им многим обязаны. Большое тебе спасибо. Мы никогда не забудем этого.

Забыв про усталость, Тиндалл долго смотрел в лицо сигнальщика, смутившегося от похвалы. При виде воспаленных век, осунувшегося, бледного лица, покрытого пятнами румянца, адмирал почувствовал жалость к этому мальчику. Он негромко выругался.

– Сколько вам лет, Крайслер? – спросил он внезапно.

– Восемнадцать, сэр… исполнится через два дня. – Голос Крайслера, в котором слышался акцент уроженца запада, звучал почти вызывающе.

– Восемнадцать, исполнится через два дня! – медленно повторил Тиндалл. – Господи боже! Боже милостивый!

Уронив руку, он устало побрел в броневую рубку и закрыл за собой дверь.

– Восемнадцать, исполнится через два дня, – повторил он словно в забытьи.

Вэллери приподнялся на кушетке.

– Кому? Юному Крайслеру?

Тиндалл с убитым видом кивнул.

– Я понимаю, – спокойно произнес Вэллери. – Понимаю, что это такое… Сегодня этот мальчик сослужил нам великую службу.

Тиндалл устало опустился в кресло. Губы его скривились в горькой усмешке.

– Единственный, кто заметил… Боже мой, за что такое наказание! – Он глубоко затянулся сигаретой, уставившись в пол. – «Десять зеленых бутылок висят на стене…» – рассеянно запел он.

– Прошу прощения, сэр?

– Четырнадцать кораблей вышло из Скапа-Флоу, восемнадцать транспортов – из залива Святого Лаврентия, составив конвой FR-77, – негромко произнес Тиндалл. – Итого тридцать две единицы. А теперь… – Он помолчал. – Теперь их всего семнадцать, и трое из них подбиты. Можно считать, что «Теннесси Эдвенчер» обречен. – Он яростно выбранился. – Проклятье! Как тяжело бросать суда на произвол судьбы, оставлять на расправу этой кровожадной сволочи… – Адмирал снова замолчал, еще раз затянулся сигаретой. – Здорово у меня получается, не так ли?

– Что за глупости, сэр, – нетерпеливо, почти сердито прервал его Вэллери. – Ведь в том, что авианосцам пришлось вернуться, нет вашей вины.

– Значит, в остальном, что произошло потом, есть моя вина? – усмехнулся Тиндалл и поднял руку, видя, что Вэллери собирается возразить. – Простите, Дик. Я знаю, вы не хотели упрекнуть меня, но это правда. За каких-то десять минут погибло шесть транспортов. Шесть! А нам и одного нельзя было потерять.

Опустив голову на ладони и уперев локти в колени, он снова стал тереть кулаками усталые глаза.

– Контр-адмирал Тиндалл, блестящий стратег, – продолжил он вполголоса. – Он изменяет маршрут конвоя, и тот наталкивается на тяжелый крейсер. Снова меняет курс, и конвой оказывается в лапах самой крупной «волчьей стаи», какую мне только доводилось видеть, причем именно в той самой точке, где она и должна была находиться по данным адмиралтейства… Как бы снисходительно ни обошелся со мной по возвращении старина Старр, на глаза ему попадаться не стоит. После всего, что произошло, мне лучше вовсе не возвращаться.

Тиндалл с усилием поднялся. Свет единственной лампочки упал на его лицо. Вэллери был потрясен происшедшей в адмирале переменой.

– Куда же вы, сэр? – спросил он.

– На мостик. Нет-нет, оставайтесь здесь, Дик. – Тиндалл попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса, которая тотчас исчезла. – Не мешайте мне обдумывать мой очередной промах.

Контр-адмирал открыл дверь, но тотчас замер, услышав знакомый звук – свист проносящихся чуть ли не над головой снарядов и раздающийся в тумане вопль сигнала боевой тревоги.

– Похоже, – произнес он с горечью, – я уже совершил его, этот промах.

Глава 9

В пятницу утром

Тиндалл увидел, что их окружает плотная стена тумана. После того как ночью выпал густой снег, температура воздуха стала понемногу подниматься. Но потепления не чувствовалось: от липких ледяных полос тумана было еще холоднее.

Он торопливо вышел на мостик, следом за ним – Вэллери. Тэрнер, захватив каску, спешил на запасной командно-дальномерный пост. Протянув руку, Тиндалл остановил его.

– В чем дело, старпом? – спросил он. – Кто стрелял? Откуда?

– Не знаю, сэр. Похоже, снаряды летят с кормовых курсовых углов. Я, кажется, догадываюсь, кто именно ведет огонь. – Он долгим, испытующим взглядом посмотрел на адмирала. – Наш вчерашний знакомец.

Резко повернувшись, Тэрнер стал поспешно спускаться с мостика. Тиндалл недоуменно смотрел ему вслед. Потом, яростно бранясь, бросился к телефону, соединенному с рубкой радиометриста.

– Говорят с мостика. У телефона адмирал. Немедленно лейтенанта Боудена!

– Боуден слушает, сэр, – тотчас ожил динамик.

– Чем вы там занимаетесь, тысяча чертей? – Голос Тиндалла звучал тихо и зловеще. – Спите или как? Нас обстреливают, лейтенант Боуден. Огонь ведет надводный корабль. Возможно, это для вас новость.

Адмирал умолк и пригнул голову: несколько снарядов с визгом пронеслись над самым крейсером и рухнули в воду менее чем в полумиле впереди по курсу. На палубу одного из транспортов обрушились каскады воды, заметные в просвете меж двух полос густого тумана. Поспешно выпрямившись, Тиндалл прорычал в микрофон:

– Немец определил дистанцию до нас, причем довольно точно. Черт вас побери, Боуден, где же он сам?

– Прошу прощения, сэр. – Голос Боудена звучал спокойно и невозмутимо. – Но нам до сих пор не удалось его обнаружить. На экранах все еще виден «Эдвенчер», правда его пеленг как-то искажен. Приблизительный пеленг триста градусов… Предполагаю, корабль противника по-прежнему прячется за корпусом «Эдвенчера» или же находится в створе с ним, по эту сторону транспорта.

– Далеко ли корабль противника? – отрывисто пролаял Тиндалл.

– Довольно далеко, сэр. Он жмется к «Эдвенчеру». Ни размеров его, ни дистанции установить невозможно.

Поигрывая микрофоном, адмирал повернулся к Вэллери.

– Неужели этот Боуден считает, что я поверю его россказням? – проговорил он сердито. – Слишком уж много совпадений. Из тысячи возможных позиций вражеский корабль почему-то занял такую, что позволяет ему спрятаться от нашей радарной установки. Мыслимо ли!

Вэллери посмотрел на адмирала. Лицо командира крейсера было бесстрастно.

– Ну? – нетерпеливо произнес Тиндалл. – Разве не так?

– Нет, сэр, – спокойно произнес Вэллери. – Не так. Не совсем так. Совпадение отнюдь не случайно. «Волчья стая» сообщила ему по радио наш пеленг и курс. Остальное было просто.

Тиндалл уставился на Вэллери, потом, закрыв глаза, отчаянно замотал головой. Это был жест, выражавший самобичевание, презрение, попытку напрячь истощенный, усталый ум. Дьявольщина, шестилетний ребенок разгадал бы этот маневр… Метрах в пятидесяти по левому борту «Улисса» в воду со свистом врезался снаряд. Тиндалл не пошевельнулся; возможно, он даже не увидел и не услышал его всплеска.

– Боуден? – проговорил он, снова поднося к губам микрофон.

– Слушаю, сэр.

– Есть перемены на индикаторе?

– Нет, сэр. Все по-прежнему.

– И вы по-прежнему придерживаетесь своего мнения?

– Да, сэр. Иного объяснения быть не может.

– Полагаете, корабль противника держится неподалеку от «Эдвенчера»?

– Точнее сказать, жмется к нему.

– Но, черт возьми, приятель, ведь «Эдвенчер» находится от нас почти в десяти милях!

– Да, сэр, я знаю. И этот бандит – тоже.

– Как! В десяти милях! Но ведь…

– Он ведет огонь по радарным данным, – прервал его Боуден. В металлическом голосе лейтенанта возникли усталые нотки. – Я так предполагаю. С помощью радара он также следит за нами. Вот почему противник постоянно находится на том же курсовом углу, что и «Эдвенчер». И огонь его чрезвычайно точен… Боюсь, адмирал, его радар ничуть не уступает нашему.

В динамике щелкнуло. В напряженной тишине, воцарившейся на мостике, послышался неестественно громкий треск разбившейся на мелкие кусочки эбонитовой трубки, выскользнувшей из рук адмирала. Слепо пошарив вокруг себя, он ухватился за трубу паропровода. Вэллери шагнул к Тиндаллу, заботливо протянул ему руки, но тот машинально отстранил его. Разом превратившись в дряхлого, обессилевшего старика, волоча ноги, адмирал побрел по настилу мостика, забыв, что на него смотрит дюжина изумленных глаз, и с неимоверным трудом забрался в свое высокое кресло.

«Осел! – бранил он себя. – Старый безмозглый осел!» Он никогда не сможет простить себя! Ни за что! Враг перехитрил его. Всякий раз фриц предупреждал его мысли, заранее угадывал его намерения и маневры. Старого дурака обвели вокруг пальца. Радиолокатор! Конечно, все дело именно в нем. До чего же он был глуп, полагая, что немецкие радарные установки все так же несовершенны и примитивны, какими, судя по донесениям адмиралтейства и данным авиаразведки, они были год назад! Радиолокатор, причем не хуже того, который имеется на «Улиссе»! А ведь все полагали, что «Улисс» – корабль, оснащенный превосходнейшей, более того, единственной в мире радарной установкой! Оказывается, у фрица радар не хуже, а возможно, много лучше, чем на «Улиссе». Но разве подобная мысль хоть однажды пришла ему в голову? Тиндалл корчился от душевной муки, от чувства отвращения к самому себе. И вот сегодня утром пришел час расплаты: шесть судов с тремя сотнями душ на борту пошли ко дну. «Молись, Тиндалл! – думал он тупо. – Моли о прощении Всевышнего. Это ты их погубил… Радарная установка!»

Взять, к примеру, прошлую ночь. Когда «Улисс», заметая следы, повернул на восток, немецкий крейсер потащился за ним, делая вид, что попался на удочку «гениального мыслителя и стратега». Адмирал даже застонал от чувства унижения. Крейсер последовал за ним и устраивал беспорядочную стрельбу всякий раз, как «Улисс» исчезал в дымовой завесе. Делал это для того, чтобы скрыть, насколько эффективна его радарная установка, одновременно утаивая и тот факт, что он по меньшей мере уже полчаса следил за конвоем, ушедшим на северо-северо-запад. И задачу эту упростил он сам, адмирал Тиндалл, запретивший судам конвоя идти противолодочным зигзагом.

Да и позднее, когда «Улисс», великолепно петляя, сперва повернул на юг, затем снова на север, противник, должно быть, постоянно видел корабль на экране своего локатора. И в довершение всего, казня себя, адмирал вспомнил этот финт немецкого крейсера – его ложный отход на юго-восток. Почти наверняка вслед за «Улиссом» он повернул к северу, поймал английский крейсер, находившийся на предельной для его радара дистанции, и, рассчитав курс «Улисса» для сближения с конвоем, радировал «волчьей стае» субмарин, находившейся впереди, координаты конвоя с точностью чуть ли не до полуметра.

А теперь – последнее оскорбление, сокрушительный удар по остаткам его человеческого и командирского достоинства. Противник открыл огонь с предельной дистанции, но с максимальной точностью – несомненное доказательство того, что целеуказание производится с помощью радара. Единственным объяснением этому могла быть лишь уверенность противника, что на «Улиссе» наконец-то сообразили: немецкий крейсер оснащен чрезвычайно надежной радиолокационной установкой. Какое там сообразили! Тиндаллу это и во сне не приснилось. Он стал мерно бить кулаком по краю ветрового стекла, не чувствуя боли. Боже, какой же он идиот, беспросветный, безнадежный идиот! Шесть транспортов, триста человек! Сотни танков и самолетов, миллионы галлонов горючего потеряны для России. Сколько тысяч русских – солдат и мирных жителей – погибнут из-за этого! А сколько семей будет убито горем в разных концах Великобритании, лишившись своих близких! Он представил себе почтальонов, развозящих на велосипедах телеграммы. Представил, как они подъезжают к домикам в долинах Уэльса и в тенистых переулках Сюррея, к одиноким очагам на торфяниках далеких Западных островов, к выбеленным известью коттеджам Донегала и Антрима, к осиротевшим домам на бескрайних просторах Нового Света, от Ньюфаундленда и Мейна до дальних нагорий тихоокеанского побережья… Эти несчастные семьи так никогда и не узнают, что не кто иной, как он, адмирал Тиндалл, столь преступно распорядился жизнями их мужей, братьев, сыновей. Мысль эта была еще горше, чем безутешное отчаяние.

– Командир Вэллери? – Голос Тиндалла походил на хриплый шепот.

Вэллери подошел к контр-адмиралу и остановился, мучительно кашляя: клочья ледяного тумана, проникавшие в носоглотку, острым ножом рассекали воспаленные легкие. Адмирал даже не заметил столь явных страданий Вэллери – настолько он был удручен и подавлен.

– А, вы здесь? Командир, вражеский крейсер должен быть уничтожен.

Вэллери кивнул с угрюмым видом:

– Да, сэр. Каким образом?

– Каким образом? – В ореоле капюшона, покрытого капельками влаги, лицо Тиндалла казалось бескровным и изможденным. Но адмирал ответил с неким подобием улыбки: – Семь бед – один ответ… Я предлагаю атаковать крейсер силами эскорта, включая «Улисс», и прикончить немца. – Горько опустив уголки губ, Тиндалл невидящим взглядом смотрел на пелену тумана. – Нехитрый тактический маневр, который возможно осуществить даже при моих скромных способностях.

Внезапно умолкнув, он перегнулся через борт и тотчас пригнул голову: неприятельский снаряд разорвался в воде (явление редкое) всего в нескольких метрах от корабля, окатив мостик фонтаном брызг.

– Мы, то есть «Стирлинг» и «Улисс», атакуем его с зюйда, – продолжил адмирал, – и отвлечем на себя огонь его артиллерии и радарную установку. Орр со своими сорвиголовами обойдет фрица с норда. В таком тумане эсминец сможет подойти вплотную и произвести торпедный залп. Для одиночного корабля условия неблагоприятные, шансов уцелеть у него немного.

– Все корабли эскорта? – тускло сказал Вэллери, глядя на адмирала. – Вы намереваетесь отрядить все корабли охранения?

– Именно это я намерен сделать, каперанг Вэллери.

– Но возможно, именно этого и добивается противник, – возразил командир «Улисса».

– Самоубийство? Славная смерть во имя фатерланда? Неужели вы в это верите? – насмешливо проговорил Тиндалл. – Такие идеи погибли вместе с Лангесдорфом и Миддельманном.

– Да нет же, сэр! – нетерпеливо проговорил Вэллери. – Он хочет отвлечь нас на себя, чтобы конвой остался без охранения.

– Ну и что? – резко спросил Тиндалл. – Кто отыщет конвой в этом молоке? – Он повел рукой, показывая кружащие вокруг густые полосы тумана. – Черт побери, старина, если бы не туманные буи, даже наши собственные суда не могли бы видеть друг друга. Я уверен, что и никто другой не увидит.

– Не увидит? – быстро переспросил Вэллери. – А если поблизости находится еще один немецкий крейсер, оборудованный радарной установкой? Или еще одна «волчья стая»? И те и другие могут поддерживать радиосвязь с нашим знакомцем, что у нас по корме. А уж он-то знает наш курс с точностью до минуты!

– Радиосвязь? Но разве наши радисты не следят за переговорами противника?

– Да, сэр. Следят. Но, как мне сказали, в диапазоне сверхвысоких частот это не так-то просто.

Тиндалл буркнул что-то непонятное и умолк. Он испытывал адскую усталость. У него не было больше ни сил, ни желания продолжать спор. Но Вэллери, в тревоге сдвинув брови, снова заговорил, нарушая непродолжительную тишину:

– Почему наш «приятель» преследует нас по пятам, время от времени постреливая? Да потому, что он лезет из кожи вон, чтобы мы шли в определенном направлении. Иначе с какой стати ему уменьшать на девяносто процентов вероятность попадания и использовать лишь половину орудий главного калибра?

– Возможно, он рассчитывает на то, что мы придем как раз к такому выводу. – Тиндалл с трудом напрягал мысли. В голове его стоял туман не менее плотный и непроницаемый, чем те влажные густые полосы, что, кружась, проносились мимо. – Хочет нагнать на нас страху и заставить изменить курс – к норду, конечно, где нас, скорее всего, поджидает «волчья стая».

– Вполне допустимо, – согласился Вэллери. – Но не исключено, что у него все просчитано на несколько шагов вперед. Возможно, он хочет, чтобы мы перемудрили сами себя. Возможно, он рассчитывает, что, сделав вывод о его намерениях и стараясь избежать опасности, мы будем следовать прежним курсом, то есть поступим именно так, как ему нужно… Он не дурак, сэр. Мы уже успели в этом убедиться.

Что там говорил Брукс Старру в Скапа-Флоу, целую вечность тому назад? «Каждый нерв вашего тела, каждая клеточка мозга перенапряжены до крайности, и вы чувствуете, что находитесь у черты безумия». Тиндалл с тупым изумлением подумал, до чего точно описал Брукс это состояние. Теперь он и сам знал, что такое «находиться у черты». Тиндалл смутно сознавал, что подошел к самой этой черте. Голова его была словно налита свинцом; мысль пробивалась с трудом, словно слепец, бредущий по колено в грязи. Он догадывался, что это, должно быть, первый (а может, последний?) симптом нервного срыва. Одному богу известно, сколько было таких срывов на «Улиссе» за последние месяцы. Но он все-таки адмирал… Он обязан что-то предпринять, что-то сказать.

– К чему гадать на кофейной гуще, Дик? – произнес он жестко.

Вэллери пристально взглянул на адмирала: находясь на мостике, старина Джайлз никогда прежде не обращался к нему иначе как «командир».

– Надо что-то предпринять, на что-то решиться. Для успокоения совести оставим «Вектру». И никого больше. – Тиндалл усмехнулся. – Для черной работы, которая нам предстоит, понадобится по крайней мере пара эсминцев. Бентли, запишите текст радиограммы: «Всем кораблям охранения и капитану третьего ранга Флетчеру на „Кейп Гаттерасе“…»

Рассекая непроницаемую стену тумана, на юго-запад мчались четыре корабля, покрыв за десять минут половину дистанции до корабля противника. «Стирлинг», «Викинг» и «Сиррус» поддерживали постоянную радиосвязь с «Улиссом»: для них, ничего не видящих за серой пеленой, «Улисс» был поводырем.

– На мостике! Докладывает радиометрист! Докладывает радиометрист!

Глаза всех, кто там находился, впились в диск динамика.

– Противник ложится на зюйд, увеличивает ход.

– Поздно надумал! – хрипло прокричал Тиндалл, стиснув кулаки в предвкушении успеха. – Слишком поздно изменил курс!

Вэллери ничего не ответил. Проходили секунды. «Улисс» по-прежнему мчался сквозь холодный туман по глади студеного моря. Неожиданно динамик снова ожил:

– Неприятельский корабль делает поворот на сто восемьдесят градусов. Ложится на зюйд-ост. Скорость хода противника двадцать восемь узлов.

– Двадцать восемь узлов? Удирает во все лопатки! – Тиндалл словно ожил. – Командир, предлагаю «Сиррусу» и «Улиссу» полным ходом следовать курсом зюйд-ост, атаковать и задержать противника. Пусть радист передаст депешу Орру. Запросить у радиометриста курс противника.

Тиндалл замолчал, нетерпеливо ожидая ответа.

– На мостике! Докладывает радиометрист! Курс противника триста двенадцать. Курс не изменяется. Повторяю, курс не изменяется.

– Курс не изменяется, – отозвался Тиндалл. – Командир, открыть огонь! Управление огнем по радиометрическим данным. Теперь-то он попался! – воскликнул он торжествующе. – Слишком долго выжидал. Он в наших руках, командир!

Вэллери снова промолчал. Тиндалл посмотрел на него с каким-то гневным недоумением:

– Разве вы не согласны?

– Не знаю, сэр, – качая головой, произнес Вэллери. – Ничего не могу сказать. Почему он так долго ждал? Почему не начал отходить в ту самую минуту, когда мы оставили конвой?

– Слишком уверен в себе, черт его побери! – прорычал Тиндалл.

– Или слишком уверен в чем-то другом, – раздельно проговорил командир «Улисса». – Возможно, он хотел убедиться в том, что мы действительно увязались за ним.

Тиндалл опять что-то раздраженно пробурчал, хотел было возразить, но не успел: от залпа носовой башни «Улисс» вздрогнул всем корпусом. Из-за страшного жара пламени туман над баком корабля на мгновение рассеялся. Еще несколько секунд – и серая пелена должна снова окутать корабль.

Но тут, словно по волшебству, посветлело. «Улисс» прорвал полосу густого тумана; в образовавшейся бреши на траверзе крейсера все увидели «Сиррус», похожий на гончую, держащую в пасти гигантскую кость. Эсминец несся курсом зюйд-ост, делая свыше тридцати четырех узлов. «Стирлинг» и «Викинг», окутанные туманом, остались за кормой.

– Орр находится слишком близко, – резко проговорил Тиндалл. – Почему Боуден не сообщил об этом? Так нам противника в вилку не взять. Передать «Сиррусу»: «Следовать курсом триста семнадцать градусов в течение пяти минут». Командир, то же относится к «Улиссу». Лево пять градусов на пять минут, затем лечь на прежний курс.

Едва он успел усесться в свое кресло, а «Улисс», снова окутанный туманом, начал менять курс, как ожил динамик:

– На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка…

Метнув в туман языки пламени и клубы дыма, оглушительно ухнули оба орудия второй носовой башни. Одновременно со страшным грохотом и взрывом под ногами находившихся на мостике подпрыгнула палуба. Людей взметнуло точно катапультой, и они полетели, сшибаясь друг с другом, ударяясь о металл, отчего получали страшные ушибы, ломали кости. Не в силах тотчас оправиться от страшного умственного и физического потрясения, люди оцепенели; барабанные перепонки болели, едва не лопнув от давления воздушной волны; носоглотку разъедали ядовитые газы, глаза слепил густой черный дым. А бесстрастный голос в динамике все твердил и твердил что-то неразборчивое.

Дым понемногу рассеялся. Шатаясь, точно пьяный, Тиндалл поднялся на ноги и ухватился за брусок – компенсатор девиации: адмирала швырнуло взрывом на середину компасной площадки. Он встряхнул головой. Все вокруг ходило ходуном. Здорово же его шарахнуло, он даже не помнит, как все произошло. И кисть чьей-то руки… Почему она так нелепо вывернута? Да это же его собственная кисть, подумал он с вялым изумлением. Странное дело, совсем не больно. Перед ним возникло лицо Карпентера. Повязку со лба штурмана сорвало, рана, полученная во время страшной бури, открылась, заливая лицо кровью. «Что бы сказала та девушка из Хенли, о которой он твердил, если бы увидела его в таком виде?» – подумал почему-то Тиндалл. Отчего не перестанет бубнить, точно помешанный, этот голос в динамике?.. Неожиданно ум его прояснился.

– Боже мой! Боже!

Он изумленно уставился на обезображенный настил палубы и расколотый на куски асфальт под ней. Отпустив брусок, адмирал тотчас ткнулся в ветрозащитное стекло; чувство равновесия подтвердило то, чему отказывались верить глаза: вся компасная площадка наклонилась на пятнадцать градусов вперед.

– В чем дело, штурман? – Голос его звучал хрипло, напряженно и показался незнакомым даже ему самому. – Скажите, бога ради, что произошло? Взрыв в казенниках второй башни?

– Нет, сэр, – ответил Карпентер, проводя по глазам рукой, и рукав его комбинезона тотчас окрасился кровью. – Прямое попадание, сэр. Точно в надстройку.

– Он прав, сэр.

Кэррингтон, далеко перегнувшись через ветровое стекло, пристально всматривался вниз. Даже в такую минуту Тиндалла удивило спокойствие капитан-лейтенанта, его почти нечеловеческое самообладание.

– Нам здорово не повезло, – продолжил Кэррингтон. – Поврежден носовой скорострельный автомат, прямо под нами – пробоина величиной с дверь. Должно быть, натворило там бед…

Едва ли адмирал расслышал последние слова. Опустившись на колени возле Вэллери, он подложил ему под голову здоровую руку. Командир корабля лежал, скрючившись у дверцы. Он хрипло, прерывисто дышал, захлебываясь кровью, которая шла у него горлом. Лицо Вэллери было смертельно бледно.

– Крайслер, вызвать на мостик Брукса, то есть начальника медицинской службы! – закричал Тиндалл. – Живо!

– На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка. Прошу подтвердить сообщение. Прошу подтвердить сообщение.

Голос в динамике говорил торопливо, уже не так монотонно, и теперь даже в его металлической бесстрастности ощущалась какая-то тревога.

Положив трубку, Крайслер озабоченно посмотрел на адмирала.

– Ну? – властно спросил Тиндалл. – Он скоро придет?

– Никто не отвечает, сэр. – Поколебавшись, юноша прибавил: – Линия, видно, повреждена.

– Так какого дьявола вы здесь стоите? – взревел Тиндалл. – Сбегайте за ним. Первый офицер, прошу принять на себя командование кораблем! Бентли, вызовите на мостик старшего помощника!

– На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка.

Тиндалл испепеляющим взглядом впился в динамик, но тотчас похолодел: до его сознания дошел смысл слов радиста.

– …Попадание в кормовую часть. Из дивизиона живучести докладывают, что разрушен шифрпост. Радиометрические рубки номер шесть и семь выведены из строя. Повреждена корабельная лавка. Кормовой командно-дальномерный пост получил значительные повреждения.

– Кормовой пост! – Тиндалл с бранью начал стаскивать перчатки, но тотчас сморщился от острой боли: он забыл, что у него сломана рука. Осторожно подложив под голову Вэллери свои толстые перчатки, он с трудом поднялся. – Кормовой командный пост! Но ведь там Тэрнер! Боже, неужели он…

Не договорив, адмирал, спотыкаясь, бросился к задней части мостика. Опираясь о поручни трапа, Тиндалл с опаской посмотрел в сторону юта.

Сперва он не увидел ничего, кроме задней трубы и грот-мачты. Сводящий с ума плотный серый туман, круживший над кораблем, был совершенно непроницаем. Неожиданно туман и дым, висевшие над ютом, на какое-то мгновение рассеялись. Тиндалл судорожно вцепился в поручни; косточки пальцев побелели, как слоновая кость.

Кормовой надстройки как не бывало. Вместо нее возвышалась нелепая груда исковерканного, изуродованного металла. Взору Тиндалла предстала третья башня, обычно невидимая с мостика. Башня на вид повреждений не имела. Но остальные сооружения кормовой надстройки исчезли. Не было ни радиолокационных рубок, ни шифрпоста, ни служебного помещения корабельной полиции, ни корабельной лавки. Кормовой камбуз, должно быть, уничтожен почти полностью. Смерть прошлась по юту стальной метлой. Чудом уцелела лишь обрубленная грот-мачта. Но сразу за ней адмирал увидел кормовой пост управления, венчавший это чудовищное нагромождение. Кормовой пост скособочен, укрепленный на нем дальномер сбит. Именно тут находился Тэрнер, старший помощник крейсера… Тиндалл покачнулся и едва не упал с верхней ступеньки крутого трапа. Он встряхнул головой, чтобы прогнать туман, сдавливавший его мозг. Где-то в области темени ощущалась странная тупая боль. Именно там, казалось, и возникал этот туман… «Корабль-счастливчик» – так когда-то называли «Улисс». Двадцать месяцев ходил он в самые трудные походы и не получил ни единой царапины. Но Тиндалл знал, что когда-нибудь произойдет неизбежное и счастье от него отвернется.

Заслышав торопливые шаги по металлическому трапу, он с усилием поднял отяжелевшие веки и тотчас узнал смуглое худощавое лицо старшего сигнальщика Дэвиса. Тот поднимался с флагманской палубы. Лицо его было белым как полотно, он учащенно дышал. Дэвис открыл было рот, но тут же осекся, уставившись на поручни.

– Ваша рука, сэр! – Он перевел изумленный взгляд на лицо адмирала. – На ней же нет перчатки!

– Неужели? – Тиндалл посмотрел на свою руку с некоторым удивлением. – Действительно. Благодарю вас, Дэвис. – Он убрал руку с мерзлой стали и равнодушно поглядел на кровоточащую, с содранной кожей ладонь. – Пустяки. В чем дело, юноша?

– Я только что с поста управления авиацией. – Глаза Дэвиса потемнели от пережитого ужаса. – Там разорвался снаряд. Пост… его просто не существует. А штурманская рубка, что над ним…

Срывающийся голос сигнальщика утонул в грохоте залпа первой башни. Почему-то казалось странным, что орудия главного калибра по-прежнему действуют.

– Я там был, сэр, – продолжил Дэвис несколько спокойнее. – Все… Словом, беднягам не повезло.

– А что с капитаном третьего ранга Уэстклиффом? – произнес Тиндалл, хотя и понимал, что цепляется за соломинку.

– Не знаю, сэр. Пост управления авиацией разнесло в клочья. И если он находился там…

– Где же еще ему было находиться? – прервал его мрачным голосом Тиндалл. – Авиационный офицер никогда не оставлял свой командный пункт во время боевой тревоги.

Сжав в кулаки изуродованные руки, адмирал замолчал: послышался пронзительный визг и оглушительный треск снарядов, разорвавшихся до жути близко. Оба эти звука слились в адскую какофонию.

– Боже мой! – прошептал Тиндалл. – Чуть снова не угодило! Дэвис! Что за дьявол?

Голос внезапно превратился в мучительный стон. Отчаянно размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, адмирал ударился спиной о палубу, да с такой силой, что едва не отбил себе легкие. Это Дэвис, взвившись, точно снаряд катапульты, перелетел через последние три ступеньки трапа и с размаху ударил головой и плечами в живот адмирала. Упав на ноги Тиндалла, юноша неподвижно лежал, раскинув руки.

С усилием набрав воздуха в легкие, Тиндалл словно всплывал из пучины обморока. Еще ничего не соображая, он машинально приподнялся, но сломанная рука подломилась, не выдержав тяжести тела. От ног, похоже, тоже не было проку. Они были точно ватные. Туман рассеялся, и в потемневшем небе возникали ослепительные разноцветные вспышки – красные, зеленые, белые. Что это, осветительные снаряды? Какой-то новый тип? Усилием воли адмирал заставил себя размышлять. До его сознания дошло, что между этими яркими отблесками и пронзительной болью где-то в лобной части его мозга есть какая-то связь. Он провел по лицу тыльной стороной ладони: глаза его были все еще зажмурены…

– Вы ранены, сэр? Не двигайтесь. Мы вас сию же минуту унесем отсюда, – прогудел над головой адмирала властный глубокий голос.

Тиндалл отпрянул назад в неописуемом ужасе. Это был голос Тэрнера, а Тэрнер, как он знал, погиб. Уж не умер ли и он сам? А мир, куда он теперь попал, этот жуткий мир, где все смешалось – кромешный мрак и ослепительный свет, этот темный и яркий мир, наполненный болью, бессилием и голосами из прошлого…

Неожиданно веки его открылись. В каких-то тридцати сантиметрах от себя Тиндалл увидел худощавое пиратское лицо старшего помощника, озабоченно склонившегося над ним.

– Тэрнер! Неужели это Тэрнер? – с надеждой протянул руку адмирал и, несмотря на боль, благодарно ощутил прикосновение жесткой ладони старпома. – Тэрнер! Ну конечно же это вы! А я-то думал…

– Кормовой командный пост? Меня там и близко не было. Я шел сюда, уже по трапу на бак поднимался, когда разорвался первый снаряд. Меня швырнуло на палубу. Как себя чувствуете, сэр?

– Слава богу! Слава богу! Только вот ноги. Силы небесные, что это?

Глаза его расширились от изумления. Над самой головой Тэрнера навис похожий на дерево огромный белый ствол, наклонившийся на левый борт. Протянув руку, можно было коснуться этой громады.

– Это фок-мачта, сэр, – объяснил Тэрнер. – Последним снарядом ее срезало ниже рея. Воздушная волна закинула обломок на мостик. Боюсь, почти полностью разрушен пункт управления зенитным огнем. Мачту вдавило в главный командно-дальномерный пост. Юный Кортни вряд ли смог уцелеть… Дэвис вовремя заметил, что она падает. Я поднимался вслед за ним.

Дэвис! Только сейчас Тиндалл вспомнил о нем. Ну конечно же Дэвис! Должно быть, это он и придавил ему ноги. Вытянув шею, Тиндалл смог увидеть тело юноши: огромная тяжелая мачта упала тому на спину.

– Ради бога, старпом, вытащите его!

– Лежите, сэр, скоро придет Брукс. С Дэвисом все в порядке.

– В порядке? Вы говорите, в порядке! – кричал не своим голосом Тиндалл, не обращая внимания на молчаливые фигуры, скапливавшиеся вокруг. – Вы что, спятили, Тэрнер? Бедняга-парень, должно быть, мучается.

Сделав отчаянное усилие, адмирал попытался подняться, но несколько пар рук, заботливых и крепких, удержали его.

– С ним все в порядке, сэр. – Голос Тэрнера прозвучал непривычно тихо. – Это правда, сэр. Дэвис больше не мучается. Он отмучился.

Ошеломленный страшным осознанием, закрыв глаза, адмирал плашмя упал на спину.

Глаза его были все еще закрыты, когда появился Брукс, уверенный, расторопный. С его приходом у всех словно отлегло от сердца. Не прошло, казалось, и минуты, как адмирал снова был на ногах – потрясенный, весь в синяках и ушибах, но в целом невредимый. Открыто выражая неповиновение доктору, Тиндалл настоял, чтобы его отвели на мостик. При виде Вэллери, который, пошатываясь, прижимал ко рту белое полотенце, глаза его на мгновение вспыхнули, но он ничего не сказал. Нагнув голову, адмирал с мучительным усилием забрался в свое высокое кресло.

– На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка. Прошу подтвердить сообщение.

– Этот проклятый болван все еще бормочет? – сварливо спросил Тиндалл. – Почему никто не заткнет ему глотку?

– Вы были без сознания всего две минуты, сэр, – заметил Капковый Мальчик.

– Две минуты! – Тиндалл изумленно уставился на него и тотчас умолк. Потом взглянул на Брукса, перевязывавшего ему правую руку. – Начальнику медслужбы больше нечего делать? – спросил он сурово.

– Да, нечего, – проворчал Брукс. – Когда снаряды рвутся в четырех стенах, начальнику медслужбы делать нечего… кроме как подписывать свидетельства о смерти, – добавил он грубо.

Вэллери и Тэрнер переглянулись. Вэллери понял, что Брукс даже не догадывается, насколько тяжело состояние Тиндалла.

– На мостике! Докладывает радиорубка! «Вектра» снова запрашивает указаний. Срочно. Срочно.

– «Вектра». – Вэллери взглянул на умолкнувшего, оцепеневшего адмирала и повернулся к посыльному. – Крайслер! Во что бы то ни стало доберитесь до радиста. Пусть повторит первое донесение.

Снова поглядев на Тиндалла и увидев его искаженное лицо, он посмотрел вниз, через борт, куда смотрел адмирал. И тотчас отпрянул в ужасе, подавив внезапную тошноту. Зенитчик, находившийся в гнезде ниже мостика, ровесник Крайслера, увидев падающую мачту, должно быть, попытался спастись. Едва он выскочил из гнезда, как антенна радиолокатора, укрепленная на мачте, – стальная решетка площадью в девять квадратных метров – с размаху ударила по нему. Комендор лежал без движения, обезображенный, изуродованный, не похожий на человеческое существо. Лежал, раскинув руки, словно распятый на спаренном стволе своего «эрликона».

Вэллери отвернулся в душевной боли. Боже, до чего безумная и бессмысленная эта вещь – война! Будь проклят этот немецкий крейсер, эти немецкие артиллеристы! Будь они трижды прокляты!.. Хотя что это он? Ведь они просто делают свое дело, и делают его дьявольски умело. Невидящим взором каперанг уставился на остатки своего мостика. Какая точность, будь они неладны! «Интересно, получил ли повреждения вражеский корабль?» – машинально подумал Вэллери. Очевидно, нет, а теперь попасть в него и вовсе невозможно. «Улисс», по-прежнему мчавшийся в тумане на юго-восток, стал слеп, пав жертвой непогоды и немецких орудий, выведших из строя обе радарные установки. Хуже того, оба командно-дальномерных поста в безнадежном состоянии. Если так будет продолжаться и дальше, криво усмехнулся он, останется одно: пустить в ход абордажные крючья и сабли. Хотя орудия главного калибра «Улисса» и уцелели, с военной точки зрения крейсер беспомощен. Больше того, он попросту обречен. Как это выразился кочегар Райли? Ах да. «Нас бросают на съедение своре волков». Вот именно, брошены на съедение волкам. Но только Нерон, подумал он устало, был бы способен ослепить гладиатора, прежде чем бросить его на арену…

Огонь прекратился. На мостике воцарилась могильная тишина. Невыносимая, небывалая тишина. Слышен был лишь шум воды, рассекаемой форштевнем, глухой рев огромных втяжных вентиляторов котельного отделения да монотонное, действующее на нервы щелканье гидролокатора. Но странное дело, эти звуки лишь усугубляли безмолвие.

Вэллери увидел, что глаза всех устремлены на адмирала Тиндалла. Старина Джайлз бубнил что-то неразборчивое. Его лицо стало вдруг мертвенно-серым, изможденным. Адмирал перегнулся через борт. Казалось, взгляд его был прикован к убитому юноше. А может, к решетке локатора? Дошло ли до его сознания, что в действительности означают сбитая радарная антенна и разрушенные командно-дальномерные посты? Вэллери долго смотрел на адмирала, потом отвернулся, поняв, что дошло.

– На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка!

Все, кто находился на мостике, и без того взвинченные до предела, чуть не подпрыгнули, заслышав голос в динамике. Все, кроме Тиндалла. Он застыл, словно изваяние.

– Донесение с «Вектры». Первое донесение, полученное в девять пятьдесят две.

Вэллери взглянул на часы. Прошло всего шесть минут. Невероятно!

– Повторяем текст донесения: «Установлены контакты. Три контакта. Повторяю, три. Отставить три. Пять контактов. Крупное сосредоточение подводных лодок противника впереди по курсу и на траверзе. Вступаю в бой».

Всем было известно, что вопреки указаниям руководства Тиндалл самолично принял решение оставить конвой почти без всякого охранения. На свой страх и риск. Вэллери невольно восхитился мастерством, с каким была подложена приманка и рассчитано время захлопнуть мышеловку. Каково-то воспримет старина Джайлз этот страшный просчет, завершивший целый ряд роковых ошибок, – просчетов, за которые, говоря по справедливости, судить его нельзя… Но держать ответ ему все равно придется.

Железный голос динамика прервал размышления командира крейсера:

– Передаю текст второго донесения с «Вектры»: «Вступил в бой. Начал бомбометание. Один транспорт торпедирован, тонет. Танкер торпедирован, имеет повреждения, но остается на плаву, управляется. Прошу срочных указаний. Прошу срочной помощи».

В динамике щелкнуло. Снова воцарилась напряженная, неестественная тишина. Так продолжалось пять, десять, двадцать секунд. Потом все, словно сговорясь, как-то неловко отвернулись.

Тиндалл стал слезать со своего кресла. Движения его были неуклюжими, медленными. Он неуверенно зашаркал ногами – так ходят очень дряхлые люди. Было заметно, что он сильно хромает. Правая рука, неестественно белая из-за наложенной на нее повязки, поддерживала сломанную кисть левой руки. В фигуре адмирала ощущалось какое-то вымученное достоинство, лицо было бесстрастно, лишь бледный отсвет улыбки, казалось, еще играл на нем. Потом он заговорил – словно бы с самим собой.

– Я нездоров, – произнес он. – Спущусь вниз.

Крайслер, при всей своей молодости понявший разыгравшуюся у него на глазах трагедию, отворил дверцу и вовремя подхватил Тиндалла, когда тот оступился на ступеньке трапа. Адмирал, бросив через плечо умоляющий взгляд, заметил сочувственный кивок Вэллери.

Оба – старик и юноша – медленно, бок о бок пошли в сторону юта. Спустя короткое время шарканье стихло.

Изуродованный мостик стал удивительно пустынным, а те, кто на нем находился, чувствовали себя словно осиротелыми. Старины Джайлза, жизнерадостного, энергичного, неутомимого Джайлза, больше не было. Люди еще не успели осознать непоправимое – так скора и разительна была эта страшная перемена в адмирале. В ту минуту они лишь почувствовали себя беззащитными, беспомощными и одинокими.

– «Устами младенцев глаголет истина…» – Конечно же, первым нарушил тишину Брукс. – Николлс всегда утверждал…

Осекшись на полуслове, старый врач медленно, словно что-то припоминая, покачал головой.

– Схожу выясню, не могу ли чем-нибудь помочь, – проговорил он и стал торопливо спускаться с мостика.

Вэллери проводил его взглядом и повернулся к Бентли. Поросшее седой щетиной, осунувшееся лицо командира, казавшееся мертвенно-бледным в туманном полусвете, было бесстрастно.

– Отправьте три депеши, главстаршина. Сначала «Вектре»: «Идти курсом 360 градусов. Не рассеиваться. Повторяю, не рассеиваться. Иду на помощь». – Помолчав, он добавил: – «Подписано: командующий 14-й эскадрой авианосцев». Записали? Хорошо. Шифровать некогда. Пусть передают открытым текстом. Пошлите немедленно кого-нибудь из ваших людей в радиорубку. Второе радио «Стирлингу», «Сиррусу» и «Викингу»: «Немедленно оставить преследование. Курс норд-ост. Ход самый полный». Это тоже передать открытым текстом.

Вэллери повернулся к Карпентеру:

– Как голова, штурман? Можете нести службу?

– Разумеется, сэр.

– Спасибо, мой мальчик. Вы слышали, что я говорил? Конвой изменит курс на норд… минут через шесть, в десять пятнадцать. Скорость его шесть узлов. Рассчитайте как можно скорее наш курс соединения с конвоем. Третье радио, Бентли. «Стирлингу», «Сиррусу» и «Викингу»: «Радар выведен из строя. Не могу обнаружить вас. Выпустить туманные буи. Подавать сигналы сиреной с перерывом в две минуты». Эту депешу пусть зашифруют. Подтверждения депеш тотчас на мостик. Старший помощник!

– Слушаю, сэр. – Тэрнер в мгновение ока был рядом.

– Объявить обычную походную готовность. Полагаю, к тому времени, как мы придем, «волчья стая» уберется восвояси. Кто будет на подвахте?

– А бог ее знает, – откровенно признался Тэрнер. – Допустим, вахта левого борта.

Вэллери усмехнулся:

– Левого так левого. Отрядите из подвахтенных две партии. Пусть первая партия расчищает обломки. Все за борт. Ничего не оставлять. Вам понадобится кузнец и его подручный, а Додсон, думаю, выделит газорезчиков. Руководство примете на себя. Вторая партия будет выполнять обязанности похоронной команды. Пусть ее возглавит Николлс. Все трупы снести в корабельную лавку. Через час сумеете дать мне отчет о потерях и повреждениях?

– Сделаю это гораздо раньше, сэр. Нельзя ли поговорить с вами с глазу на глаз?

Оба зашли в броневую рубку. Когда дверь за ними захлопнулась, Вэллери с любопытством и чуть ли не весело взглянул на Тэрнера.

– Снова бунт, старпом?

– Нет, сэр. – Тэрнер расстегнул куртку, достал из заднего кармана брюк плоскую бутылку и посмотрел сквозь нее на свет. – Слава богу, цела! – произнес он с облегчением. – Боялся, что она разбилась, когда я упал. Это ром, сэр. Неразбавленный. Я знаю, вы противник подобного зелья, но ничего. Хлебните, вам это необходимо!

Вэллери нахмурил брови:

– Ром. Послушайте, старпом, что это вы себе позволяете?

– К едрене матери правила и уставы, командир! – грубо прервал его Тэрнер. – Выпейте, вам это будет как нельзя кстати! Вы контужены, потеряли много крови и до смерти замерзли. – Он открыл фляжку и сунул ее в руки Вэллери, который неохотно взял ее. – Будем смотреть фактам в лицо. Вы нам нужны, нужны как никогда, а вы едва стоите на ногах. Да-да, едва стоите, – прибавил он сурово. – А ром поможет вам продержаться еще несколько часов.

– Вы весьма деликатны, – пробормотал Вэллери. – Хорошо, как вам угодно.

Он замолчал, не донеся флягу до рта.

– Кстати, вы подали мне одну мысль, старпом. Прикажите боцману начать раздачу рома. Велите сыграть сигнал: «Улучшить состояние!» Каждому матросу двойную порцию. Им это тоже понадобится.

Глотнув, он поморщился. Но не вкус рома вызвал у него гримасу отвращения.

– Особенно похоронной команде, – добавил он.

Глава 10

В пятницу днем

Щелкнул выключатель, и хирургическую палату, где начало темнеть, залило резким голубоватым светом. Вздрогнув, Николлс проснулся и машинально прикрыл рукой утомленные веки: резало глаза. Он прищурился и с усилием взглянул на стрелки ручных часов. Уже четыре! Неужели он так долго спал? Боже, ну и колотун!

Восседая в зубоврачебном кресле, он с трудом повернул голову назад. У двери стоял Брукс. Запорошенный снегом капюшон, словно венец, обрамлял его серебристые волосы. Онемевшими пальцами он пытался распечатать пачку сигарет. Наконец ему удалось вытащить одну сигарету. Держа в руке горящую спичку, он насмешливо поднял брови.

– Привет, Джонни! Простите, что разбудил вас, но вы нужны командиру. Правда, времени у вас еще хватит. – Поднеся сигарету к угасающему пламени, он снова поднял глаза. – Как себя чувствуете? Хотя чего тут спрашивать? Я себя чувствую еще хуже. Не осталось ли у вас этой отравы?

– Отравы, сэр? – в тон ему ответил Николлс. – Она понадобилась вам только потому, что поставили ошибочный диагноз? С адмиралом все будет в порядке, не волнуйтесь.

– О дьявол! До чего же несносны зеленые юнцы, особенно в тех, к счастью редких, случаях, когда они оказываются правы. Я имел в виду ту самую бутылку контрабандного зелья, что изготовлено на острове Молл.

– Колл, – поправил его Николлс. – Впрочем, не важно, как оно называется, все равно его больше нет. Это вы его выпили, – прибавил он нелюбезно, но при виде огорченного лица Брукса устало усмехнулся и, сжалившись, произнес: – Но бутылочка «Талискера» у нас найдется.

Подойдя к шкафчику с надписью «Яд», Николлс отвинтил крышку флакона с наклейкой «Лизол». Он скорее услышал, чем увидел, как стекло коснулось стекла, и машинально, как бы со стороны, попытался определить, почему у него так сильно трясутся руки.

Брукс опустошил свой стакан и блаженно вздохнул, чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

– Спасибо, мой мальчик, спасибо. У вас налицо все задатки первоклассного лекаря.

– Вы так думаете, сэр? А я нет. Я больше так не думаю. После сегодняшнего дня. – Он поморщился, вспомнив что-то. – Их было сорок четыре. Одного за другим, словно мешки с мусором, их побросали за борт. На все ушло каких-то десять минут.

– Сорок четыре? – поднял глаза Брукс. – Неужели так много?

– Не совсем, сэр. Это число пропавших без вести. Убитых человек тридцать, и бог знает сколько кусков и клочьев… В посту управления авиацией пришлось пустить в ход швабры и лопаты. – Он невесело усмехнулся. – Сегодня я не обедал. Не думаю, что и у остальных из похоронной команды появился аппетит. Задраю-ка я этот иллюминатор.

Он поспешно отвернулся от Брукса и пересек лазарет. Невысоко над горизонтом сквозь редкий снежок он заметил мигающий свет вечерней звезды. Значит, туман рассеялся – туман, который спас конвой, укрыл корабли от подводных лодок, когда транспорты резко повернули на север. Он увидел «Вектру» с бомбосбрасывателями, на которых не оставалось ничего даже отдаленно похожего на глубинные бомбы. Увидел «Вайтуру», подбитый танкер, почти по палубу осевший в воду, который угрюмо тащился в хвосте конвоя. Видел четыре транспорта типа «Виктори» – огромные, мощные, надежные и в то же время, при всей их кажущейся неуязвимости, какие-то жалкие. Захлопнув водонепроницаемую крышку иллюминатора, туго закрутив все до последнего барашки, Николлс круто обернулся.

– Почему мы не поворачиваем назад, черт возьми? – вырвалось у него. – Кого Старик хочет одурачить, нас или немцев? Без авиационной поддержки, без радара, без малейшей надежды на помощь! Немцы теперь знают наши координаты с точностью до метра, а дальше им будет еще проще следить за нами. А впереди еще целая тысяча миль! – Повысив голос, он продолжил: – И теперь каждый поганый немец, действующий в Ледовитом океане, – будь то надводный корабль, субмарина или самолет – облизывается, выжидая момент, когда можно будет прикончить нас на досуге. – Он в отчаянии покачал головой. – Я не боюсь опасности, сэр. Вы это знаете. Но ведь мы свидетели самого настоящего убийства, если не сказать самоубийства. Выбирайте, что вам угодно, сэр. Все равно конец будет одинаков.

– Послушайте, Джонни, что это вы себе позволяете?

– Почему же он не поворачивает назад? – Николлс даже не услышал замечания, сделанного Бруксом. – Ему стоит только отдать приказ. Чего он хочет? Смерти или славы? Чего ищет? Бессмертия за мой счет, за наш счет? – Он зло выругался. – Пожалуй, Райли был прав. Заголовок и впрямь получится превосходный: «Капитан первого ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена „За боевые заслуги“, посмертно представлен…»

– Заткнитесь!

Фраза прозвучала ударом хлыста. Глаза Брукса стали холодными, как Ледовитый океан.

– И вы смеете подобным образом отзываться о капитане первого ранга Вэллери? – продолжил старый врач. – Осмеливаетесь чернить имя достойнейшего человека…

Не окончив фразы, Брукс с гневным удивлением покачал головой. Он молчал, тщательно подыскивая нужные слова, не сводя при этом глаз с побелевшего, напряженного лица лейтенанта.

– Он отличный офицер, лейтенант Николлс. Возможно, даже превосходный офицер. Но это не самое главное. Это еще ничего не значит. Главное то, что он самый честный, самый порядочный человек из всех, кто ходил по этой не знающей милосердия, богом забытой земле. Ни вы, ни я ему не чета. Никто ему не чета. Он один в этом мире, но никогда не бывает одинок. С ним такие люди, как апостол Петр, Беда Достопочтенный[47], святой Франциск Ассизский. – С коротким смешком Брукс прибавил: – Не правда ли, забавно слышать подобные речи от такого закоренелого циника, как я? Возможно, мои слова кажутся вам святотатственными, хотя правда не может быть святотатством. А я знаю, что это правда.

Николлс ничего не сказал. Лицо его словно окаменело.

– Смерть, слава, бессмертие… – продолжил Брукс. – Таковы были ваши слова, не так ли? Смерть? – Он усмехнулся и снова покачал головой. – Для Ричарда Вэллери смерти не существует. Слава? Конечно, он стремится к славе, каждый из нас ищет славы, но все великосветские «Лондон гэзетт», все букингемские дворцы мира, вместе взятые, не помогут нашему командиру снискать такой славы, какая ему нужна. Капитан первого ранга Вэллери не ребенок, а лишь дети забавляются побрякушками. Что касается бессмертия… – Брукс усмехнулся, но уже без всякого сарказма, и положил руку на плечо Николлса. – Я вас спрашиваю, Джонни, разве это не глупо – стремиться к бессмертию, если одной ногой стоишь в могиле?

Николлс ничего не ответил. Затянувшееся молчание стало тягостным, шум воздуха, втягиваемого вентилятором, – раздражающе громким. Наконец Брукс откашлялся и многозначительно посмотрел на «Лизол».

Наполнив стаканы, Николлс закрыл шкафчик. Заметив взгляд молодого лейтенанта, Брукс почувствовал жалость. Да, что же сказал Каннингем[48] во время немецкого вторжения на Кипр? «Неразумно злоупотреблять долготерпением людей». Банально, но справедливо. Справедливо даже по отношению к таким людям, как Николлс. Какое тяжкое испытание пришлось, должно быть, на долю этого мальчика! Целое утро он извлекал из-под обломков изуродованные останки того, что недавно было людьми. В довершение всего ему вменили в обязанность опознать каждый из трупов, осмотреть все куски…

– Еще один шаг, и я окажусь в дерьме. – Голос Николлса был едва слышен. – Не знаю, что и сказать в свое оправдание. Не понимаю, как я мог говорить подобным образом… Простите меня.

– И вы меня простите, – искренне проговорил Брукс. – Я был с вами резок. Мне действительно жаль. – Подняв стакан, он стал любовно рассматривать его содержимое. – За наших врагов, Джонни. За их гибель и посрамление. Не забудем и адмирала Старра.

Осушив залпом стакан, Брукс поставил его и пристально посмотрел на Николлса.

– Полагаю, вам следует выслушать и все остальное, Джонни. Знаете, почему Вэллери не поворачивает назад? – Он криво усмехнулся. – Вовсе не потому, что этих проклятых немецких лодок сзади ничуть не меньше, чем впереди, – а это наверняка так. – Брукс закурил новую сигарету и продолжил: – Сегодня утром командир связался с Лондоном. Он высказал предположение, что конвой FR-77 отправят на дно (правда, он выразился иначе, сказал, что конвой будет истреблен, что одно и то же) задолго до того, как он достигнет мыса Нордкап. Вэллери просил разрешить ему, на худой конец, идти обходным путем с севера, а не прямо на восток к Нордкапу… Жаль, что сегодня не было заката, – прибавил он не без юмора. – Хотелось бы взглянуть на него еще раз.

– Ну да, ну да, – нетерпеливо проговорил Николлс. – И каков же был ответ?

– Что? Ах да, ответ. Вэллери рассчитывал получить его тотчас же. А ждать пришлось целых четыре часа. – Брукс улыбнулся, но глаза его были невеселы. – Кто-то где-то замышляет нечто грандиозное. Скорее всего, гигантскую десантную операцию. Только об этом молчок, Джонни.

– Само собой, сэр!

– Но что именно, не имею ни малейшего представления. Возможно, даже давно обещанный Второй фронт. Во всяком случае, для операции, очевидно, крайне необходима поддержка флота метрополии. Но флот метрополии по рукам и ногам связан «Тирпицем». Отсюда – приказ во что бы то ни стало разделаться с этим линкором. Любой ценой. – Брукс мрачно усмехнулся. – Мы большие шишки, Джонни, важные персоны. Мы представляем собой самую богатую, самую лакомую приманку и потребовались для того, чтобы заполучить самую богатую, самую лакомую добычу в мире, хотя подозреваю, что шарниры капкана, при помощи которого намереваются поймать эту добычу, подзаржавели… Радиограмма была подписана первым лордом адмиралтейства… и Старром. Решение принято на уровне кабинета. Мы должны следовать дальше. Идем прямо на восток.

– Выходит, мы и есть та самая «любая цена», – возмущенно проговорил Николлс. – Нас заранее списали, как лежалый товар.

– Да, нас заранее списали, – согласился Брукс. В динамике над его головой щелкнуло, и он простонал: – Вот чертова музыка! Опять двадцать пять!

Дождавшись, когда замрет горн, возвещающий вечернюю боевую тревогу, Брукс протянул руку в сторону Николлса, поспешившего было к двери.

– К вам это не относится, Джонни. Пока. Я говорил, вы нужны командиру. Через десять минут после объявления тревоги он велел явиться на мостик.

– Что? На мостик? Какого еще дьявола!

– Восклицания такого рода не украшают младшего офицера, – с торжественной миной произнес Брукс. – Какое впечатление произвели на вас морячки? – продолжил он без всякой связи с предыдущим. – Ведь вы работали с ними все утро. Такие же, как всегда?

Николлс недоуменно заморгал, потом пришел в себя.

– Пожалуй. – Помолчав, прибавил: – Как ни странно, дня два назад они были в лучшей форме. Ну а теперь они в таком же состоянии, как тогда, в Скапа-Флоу. Зомби, бродячие привидения. Даже хуже. Теперь они и ходят-то еле-еле! – Николлс сокрушенно покачал головой. – Одни носилки тащили пять-шесть человек. То и дело запинаются, натыкаются на разные предметы. Словом, спят на ходу. Глаза открыты, но ничего не видят. Люди чертовски устали, даже под ноги себе не смотрят.

– Знаю, Джонни, знаю, – кивнул Брукс. – Сам все видел.

– В них не осталось больше ни бунтарства, ни злобы. – Николлс говорил с каким-то изумлением, пытаясь сложить в стройное целое расплывчатые, рассеянные впечатления. – Для мятежа они просто выдохлись. Но дело не в этом. Когда мы расчищали пост управления авиацией, то и дело слышались такие вот фразы: «Счастливчик», «Умер легкой смертью» и все в таком вот духе. А еще говорили: «Старый Джайлз совсем из ума выжил». Вы бы видели, каким жестом сопровождалась эта фраза. Причем говорили без всякого юмора, даже мрачного юмора висельников… – Николлс снова покачал головой. – Не знаю, что это с ними, сэр. Апатия, безразличие, безнадежность, называйте как хотите. Словом, люди они пропащие.

Брукс пристально поглядел на него, потом негромко спросил:

– Пропащие, говорите? – После некоторого раздумья он прибавил: – Знаете, Джонни, пожалуй, вы правы… Но как бы то ни было, поднимайтесь наверх. Командир намерен сделать обход корабля.

– Что? – Николлс был поражен. – Во время боевой тревоги? Покинуть мостик?

– Вот именно.

– Но это невозможно, сэр. Это… это беспрецедентно!

– Таков уж каперанг Вэллери. Об этом-то я и твержу вам весь вечер.

– Но этим он убьет себя, – негодующе воскликнул Николлс.

– Именно так и я сказал ему, – согласился Брукс. – С клинической точки зрения он уже умирает. Он давно должен быть мертв. В чем у него душа держится, одному богу известно. Во всяком случае, жив он не переливанием плазмы и не лекарствами. Иногда, Джонни, нам полезно напоминать, сколь ограниченны возможности медицины. Кстати, это я уговорил его взять вас с собой. Не нужно заставлять ждать себя.

То, что увидел лейтенант Николлс, напоминало чистилище. Во время продолжавшегося целых два часа обхода корабля им с Вэллери пришлось перешагивать через высокие комингсы дверей, втискиваться в невероятно узкие люки и горловины, пробираться между изуродованными стальными конструкциями, взбираться и спускаться по сотне трапов, стынуть на холоде, от которого заходится сердце. Но воспоминание об этом обходе на всю жизнь останется в его памяти, всякий раз согревая душу удивительно теплым и светлым чувством признательности к Вэллери.

Командир крейсера, Николлс и главный старшина Хартли начали обход корабля с юта. Вэллери и слышать не хотел, чтобы его, как прежде, сопровождал полицейский сержант Гастингс. Грузная фигура Хартли дышала какой-то спокойной уверенностью. В тот вечер Хартли работал точно вол, открывая и закрывая десятки водонепроницаемых дверей, поднимая и опуская бесчисленное количество тяжелых люков, поворачивая тысячи задраек, закрывавших эти двери и люки, и уже через десять минут после начала обхода, несмотря на протест Вэллери, протянул свою могучую руку и предложил командиру помощь.

По крутому бесконечному трапу все трое спустились в орудийный погреб четвертой башни – темный, мрачный каземат, тускло освещенный крохотными, как спичечные головки, лампочками. Здесь работали бывшие мясники, булочники, ремесленники, то есть те, кто до мобилизации занимался мирным ремеслом. Почти сплошь это были вояки, годные лишь для службы в военное время. Распоряжался ими опытный кадровый артиллерист. Работа, которую они выполняли, была грязной, тяжелой и неблагодарной. Как ни странно, до этих людей никому не было никакого дела. Странно потому, что работа эта была чрезвычайно опасна. В случае попадания в каземат восьмидюймового бронебойного снаряда или торпеды четырехдюймовая броня оказалась бы не более надежной защитой, чем лист газетной бумаги…

Уставленные снарядами и гильзами стены погреба отпотели, по ним стекали струйки ледяной воды. Часть матросов сидели или лежали, прислонясь к стеллажам. Лица у людей посинели, осунулись; все дрожали от стужи. В холодном воздухе тяжелым облаком повис пар от их дыхания. Несколько человек топтались вокруг элеватора по лужам ледяной воды. Засунув руки в карманы, понурив голову, сгорбленные, изнемогающие от усталости, бедняги то и дело спотыкались. Ходячие привидения, думал Николлс, привидения, да и только. И чего они бродят? Лежали бы уж лучше.

Наконец все заметили присутствие командира корабля. Один за другим моряки останавливались или поднимались со своих мест, прилагая мучительные усилия. Зрение у них настолько ослабло, ум притупился до такой степени, что никто не поразился, не удивился приходу командира.

– Вольно, вольно, – поспешно сказал Вэллери. – Кто здесь старший?

– Я, сэр. – Облаченная в робу грузная фигура медленно вышла вперед и остановилась перед командиром.

– Ах это вы. Гардинер, не правда ли? – Командир показал на людей, ходящих вереницей вокруг элеватора. – Ради бога, объясните, Гардинер, что тут происходит?

– Лед, – лаконично ответил Гардинер. – Приходится месить воду ногами. А не то она сразу же замерзнет. Замерзнет сию же минуту. А раз на палубе погреба образовался лед – пиши пропало.

– Разумеется, разумеется! Но почему не пустите в ход помпы, осушительную систему?

– Все замерзло!

– Но не все же время вы ходите?

– В штилевую погоду – все время, сэр.

– Боже правый!

Вэллери покачал головой. Он был потрясен. Прямо по воде он направился к группе, находившейся в центре помещения. Прикрыв рот огромным зеленым в белую клетку шарфом, худенький, невзрачный паренек надрывно кашлял.

Вэллери участливо положил руку на дрожащее плечо юноши.

– Здоровы ли вы, мой мальчик?

– Да, сэр. Как же иначе? – Юноша поднял бледное лицо, искаженное болью. – Конечно здоров, – прибавил он с вызовом.

– Как ваша фамилия?

– Маккуотер, сэр.

– Должность?

– Камбузник.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать, сэр.

«Боже милостивый, – подумал Вэллери, – я не крейсером командую, а детским садом!»

– Родом из Глазго, верно? – улыбнулся Вэллери.

– Оттуда, сэр, – смело ответил юноша.

– Я так и подумал. – Командир посмотрел на ноги Маккуотера, по щиколотки стоявшего в воде, и спросил внезапно: – Почему сапоги не надели?

– Нам их не выдают, сэр.

– Дружище, но у вас же насквозь мокрые ноги!

– Не знаю, сэр. Наверное. Да и что из того? – сказал просто Маккуотер. – Я их все равно не чувствую.

Вэллери поморщился. «Понимает ли командир, – подумал, глядя на него, Николлс, – сколь угнетающее, жалкое зрелище представляет он сам со своим изможденным, бескровным лицом, красными, воспаленными глазами, с пятнами крови на губах и на носу, вечно с полотенцем в левой руке, потемневшим и мокрым?» Неожиданно Николлсу стало стыдно: он вдруг понял, что такая мысль не могла даже в голову прийти этому человеку.

– Скажи мне, сынок, по чести, ты устал?

– Что да, то да. Устал, сэр.

– Я тоже, – признался Вэллери. – Но не сможешь ли ты потерпеть еще немного?

Командир ощутил, как хрупкие плечи расправились под его пальцами.

– Конечно смогу, сэр! – произнес юноша обиженно, почти сердито. – Как же иначе?

Вэллери медленно обвел взглядом матросов. Когда он услышал негромкий хор одобрительных голосов, темные глаза его засветились. Он хотел было сказать что-то, но не смог: помешал острый приступ кашля. Потом, снова подняв глаза, он обвел встревоженные лица моряков и неожиданно отвернулся.

– Мы вас не забудем, – проговорил он. – Обещаю, мы вас не забудем.

И старый моряк прямо по луже пошагал к трапу. Через десять минут все трое выбрались из башни. Очистившееся ночное небо было сплошь усыпано алмазными блестками звезд, этими брызгами застывшего огня, рассыпанными по синему бархату бездонного свода. Стужа была невыносимой. Когда дверь башни захлопнулась за ними, капитан первого ранга невольно поежился от холода.

– Хартли!

– Слушаю, сэр!

– В башне я почуял запах рома!

– Да, сэр. Я тоже, – как ни в чем не бывало, даже весело отозвался главстаршина. – Дух там как в хорошем кабаке. Только вы не беспокойтесь, сэр. Люди приберегают свои порции рома для боевой вахты. Пол-экипажа так делает.

– Это же строго-настрого запрещено уставом, главный! Вы сами прекрасно знаете!

– Знаю. Но что в этом за беда, сэр? Ром людей согревает. А если и придает морячкам пьяной храбрости, тем лучше. Помните тот вечер, когда носовая зенитная батарея сбила два пикировщика?

– Конечно.

– Расчет был пьян в стельку. Иначе вряд ли бы у них что вышло. Теперь же, сэр, это им просто необходимо.

– Возможно, вы правы, главный. Я их не осуждаю. – Вэллери хмыкнул. – Не утруждайте себя, я давно знал об этом. Но там стоял такой дух, хоть топор вешай.

Все трое поднялись в третью башню, которую обслуживали морские пехотинцы, потом спустились в орудийный погреб. Где бы ни появлялся Вэллери, своим приходом он ободрял моряков, как это было в четвертой башне. Он обладал обаянием, был наделен необъяснимой силой, заставлявшей людей подниматься над собой, силой, пробуждавшей в них душевные качества, о существовании которых моряки и сами не подозревали. Видя, как тупая апатия и безысходность постепенно уступают решимости, пусть решимости отчаяния, Николлс испытывал недоумение. Ведь лейтенант знал, что физически и духовно люди давно переступили грань, за которой начинается это отчаяние.

Он попытался представить себе, как это делается, понять подход, метод Вэллери. Но подход, убедился он, был всякий раз иным. В сущности, то была естественная реакция на конкретные обстоятельства, на ту или иную обстановку – реакция, в которой нет никакого расчета, никакой нарочитости. Что касается метода, то метода как такового не существовало. Тогда, может быть, движущей силой была жалость? Жалость к человеку, проявляющему недюжинное мужество, несмотря на то что одной ногой он стоит в могиле? А может, стыд? Если этот страдалец терпит лишения, заставляя двигаться свое истощенное тело, не похожее на тело живого человека, если он убивает себя для того лишь, чтобы убедиться, каково нам, то, дескать, мы тоже сумеем все вынести. Вот в чем разгадка, убеждал себя Николлс. Вот какие чувства двигают людьми. Жалость и стыд. И юный врач возненавидел себя за то, что так думал, – не потому, что мысль эта была нелепой, а потому, что он лгал самому себе… Николлс слишком устал, чтобы думать. Бессвязные, разрозненные мысли путались. Так было со всеми. Даже Энди Карпентер (неслыханное дело!) чувствовал себя не вполне нормальным и не отрицал этого. Любопытно, как бы ответил Капковый Мальчик на мучивший молодого доктора вопрос. Энди, верно, тоже размышлял, но размышлял на свой манер, словно находясь дома, на берегах Темзы. Интересно, что представляет собой эта девушка из Хенли? Имя ее начинается с «X» – Хелен, Христина? На правом нагрудном кармане капкового комбинезона золотом вышита буква «X». Это она вышивала ее. Но какая она из себя, эта девушка? Белокурая и веселая, как сам Капковый Мальчик? Или темноволосая, добрая и отзывчивая, как Франциск Ассизский? Святой Франциск Ассизский? При чем тут он? Ах да, старый Сократ говорил о нем. Не тот ли это человек, о котором писал Аксель Мунте…

– Николлс! Вы здоровы? – обеспокоенно спросил Вэллери.

– Да-да, конечно, сэр. – Николлс встрепенулся, словно силясь сбросить с себя невидимый груз. – Просто задумался. Куда теперь, сэр?

– В кубрик машинистов, к аварийным партиям, в щитовую, в третье слаботочное отделение. Хотя что же я? Его больше нет. Ведь именно там был убит Нойес, не так ли. Хартли, буду вам премного обязан, если вы иногда позволите мне касаться ногами палубы.

Они обошли все перечисленные помещения и добрый десяток других. Вэллери не пропустил ни одного, самого отдаленного уголка, как бы ни был труден доступ туда, если был уверен, что в отсеке на боевом посту находится хотя бы один матрос.

Наконец они оказались в машинно-котельном отделении, где с непривычки у человека сдавливает барабанные перепонки, где от жары захватывает дух. В носовом котельном Николлс настоял на том, чтобы Вэллери передохнул. От боли и усталости лицо командира сделалось серым. Хартли с кем-то разговаривал в углу. Какая-то фигура, заметил краешком глаза Николлс, вышла из котельного.

Потом он увидел коренастого смуглого кочегара со ссадинами на щеках и огромным, но уже поблекшим синяком под глазом. В руках он держал складной парусиновый стул. С глухим стуком кочегар поставил стул позади командира.

– Садитесь, сэр, – грубым голосом произнес он.

– Спасибо, спасибо, – благодарно проговорил Вэллери, усаживаясь. Потом поднял брови. – Райли? – удивился он, затем перевел взгляд на Гендри, старшину котельных машинистов. – Скрепя сердце выполняет распоряжение начальства?

– Он сам решил принести стул, сэр! – замявшись, ответил Гендри.

– Приношу свои извинения, Райли! – с искренним сожалением произнес Вэллери. – Спасибо за стул, большое спасибо.

Он изумленно поглядел Райли вслед, потом снова посмотрел на Гендри, вопросительно подняв брови.

Гендри пожал плечами:

– Хоть убейте, не могу его понять. Странная личность. Он может глазом не моргнув проломить человеку череп свинцовой трубой и в то же время подберет котенка или хромого пса. Если вы принесете ему птицу с подбитым крылом, можете считать, что теперь вы для Райли свой человек. Но о ближних он невысокого мнения, сэр.

Устало откинувшись назад, Вэллери молча медленно кивнул и закрыл глаза. Николлс склонился над командиром.

– Послушайте, сэр, – тихо, но настойчиво сказал он. – Следует прекратить обход. Вы же свалитесь, сэр, честное слово, свалитесь. Обход можно будет продолжить как-нибудь в другой раз.

– Боюсь, ничего не выйдет, – терпеливо объяснил Вэллери. – Вам трудно это понять, но другого раза не будет. – Он повернулся к Гендри. – Так вы полагаете, что справитесь, старшина?

– Насчет нас не беспокойтесь, сэр, – ответил Гендри. Акцент выдавал в нем уроженца Девоншира. – Себя поберегите, а уж кочегары вас не подведут, – прибавил он с грубоватой нежностью.

С усилием поднявшись на ноги, Вэллери слегка коснулся рукава Гендри.

– А знаете, старшина, я был в этом уверен… Готовы, Хартли? – Командир вдруг умолк, заметив огромную закутанную фигуру, ждущую у основания трапа. У верзилы было темное, мрачное лицо. – Кто это? Ах да, узнал. Никогда бы не подумал, что кочегарам бывает настолько холодно, – улыбнулся он.

– Да, сэр, это Петерсен, – сказал негромко Хартли. – Он пойдет с вами.

– Что, и Петерсен? Кто же так распорядился? Кстати, это не он ли…

– Да, сэр. Он был… правой рукой Райли, когда произошло злополучное столкновение в Скапа-Флоу. Начальник медицинской службы отдал распоряжение. Петерсен будет оказывать нам помощь.

– Нам? Мне, вы хотите сказать. – В голосе Вэллери не было ни возмущения, ни горечи. – Хартли, послушайтесь моего совета, не попадайтесь в руки докторам. Вы считаете, что этого кочегара не стоит опасаться? – прибавил он полушутя.

– Он глотку перегрызет всякому, кто косо на вас посмотрит, – заявил с уверенностью Хартли. – Он славный человек, сэр. Простой, доверчивый, но славный и честный.

Петерсен шагнул в сторону, чтобы пропустить их к трапу, но Вэллери остановился и, подняв голову, взглянул в угрюмые голубые глаза белокурого гиганта, который был на целых пятнадцать сантиметров выше его ростом.

– Здравствуйте, Петерсен. Хартли говорит, что вы идете с нами. Вам действительно этого хочется? Видите ли, это вовсе не обязательно.

– Прошу вас, сэр, сделайте одолжение, – отчетливо произнес Петерсен. На лице его застыла странная смесь отчаяния и чувства собственного достоинства. – Мне очень жаль, что так все случилось тогда…

– Да я не о том! – успокоил его Вэллери. – Вы меня неправильно поняли. Наверху лютый мороз. Но я был бы весьма признателен, если бы вы пошли с нами. Пойдете?

Петерсен растерянно уставился на командира, потом по лицу его, покрасневшему от удовольствия, медленно расплылась улыбка. Едва Вэллери поставил ногу на первую ступеньку, как огромная рука подхватила его куда-то ввысь.

Ощущение, рассказывал впоследствии Вэллери, было таково, словно он поднимался на лифте.

Из котельного вчетвером пошли в машинное отделение, к инженеру-механику Додсону – жизнерадостному, добродушному, всезнающему Додсону, инженеру до мозга костей, всецело преданному огромным механизмам, где он был царь и бог. Потом, поднявшись по сходному трапу, расположенному между искореженной, разбитой корабельной лавкой и помещением корабельной полиции, попали в кубрик механиков, а оттуда – на верхнюю палубу. После адской жары котельного отделения, очутившись на морозе, они едва вынесли столь резкий перепад температур: разница составляла более пятидесяти градусов. Жалкая «арктическая» одежда не спасала от холода, и у них тотчас перехватило дыхание.

Торпедный аппарат правого борта (по объявленной боевой готовности обслуживался только он) находился в каких-то четырех шагах. Обнаружить боевой расчет, спрятавшийся с подветренной стороны шкиперской, почти полностью разрушенной снарядами «Блу Рейнджера», оказалось делом несложным: торпедисты притопывали замерзшими ногами, стучали зубами от холода.

Вэллери взглянул в полумрак.

– Старший торпедный электрик здесь?

– Это вы, господин капитан первого ранга?

В голосе вопрошавшего прозвучало удивление и сомнение.

– Да, это я. Как дела?

– Все в порядке, сэр, – произнес нерешительно старшина. – Вот только у Смита, похоже, левая нога отморожена.

– Отправьте его вниз. Немедленно. И организуйте десятиминутные вахты: один дежурит у телефона, остальные четверо в кубрике машинистов. Немедля. Вы меня поняли?

И Вэллери поспешил прочь, словно боясь услышать слова благодарности и увидеть смущенные, радостные улыбки матросов.

Пройдя минно-торпедную мастерскую, где хранились запасные торпеды и баллоны со сжатым воздухом, группа по трапу поднялась на шлюпочную палубу. Вэллери остановился, на мгновение положив одну руку на лебедку, другой прижимая ко рту окровавленный шарф, ставший на холоде жестким и ломким. Во тьме он с трудом различал двигавшиеся по обоим бортам крейсера громады транспортов. На фоне звездного неба были почему-то отчетливо видны лишь их мачты. Суда как бы нехотя покачивались на плавной волне. Вэллери поежился и подтянул шарф повыше. Боже, ну и холод! Он двинулся вперед, опираясь о руку Петерсена. Слой снега толщиной в десять сантиметров заглушал шум шагов. Подойдя к «эрликону», командир положил руку на плечо закутанного наводчика, который сидел, сгорбившись в три погибели, в своем гнезде.

– Все ли в порядке, комендор?

Никакого ответа. Зенитчик словно бы шевельнулся, качнулся вперед, потом снова замер.

– Я спрашиваю вас, все ли в порядке?

Голос Вэллери стал жестче. Встряхнув наводчика, он нетерпеливо повернулся к Хартли:

– Уснул, главный! Уснул на боевом посту! Понимаю, все еле держатся на ногах от недосыпания. Но ведь он подводит своих товарищей, которые надеются на него! Этого нельзя простить. Запишите его фамилию!

– Записать фамилию? – негромко отозвался Николлс. Он понимал, что ему не следовало говорить подобным образом, но не смог пересилить себя. – Записать фамилию? – повторил он. – А для чего? Чтобы послать его родным похоронную? Ведь он же мертв!

Снова повалил снег – холодный, сырой; ветер чуть покрепчал. Вэллери ощущал, как невидимые в темноте ледяные хлопья прикасаются к его щекам, слышал унылый, жалобный стон ветра, воющего в такелаже. Командир зябко передернул плечами.

– У него полетела грелка. – Хартли убрал руки и выпрямился. У главстаршины был утомленный, печальный вид. – К стенкам гнезд автоматических пушек они тайком привинчивают электрические обогреватели. Канониры целыми часами греются возле них, сэр. Думаю, у него сгорел предохранитель. Тысячу раз твердили им, чтобы были осторожнее, сэр. Тысячу раз!

– Боже мой! Боже мой! – сокрушенно покачал головой Вэллери. Внезапно он почувствовал себя дряхлым и измученным. – Какая нелепая, бессмысленная смерть… Велите снести его в корабельную лавку, Хартли.

– Нельзя, сэр, – вслед за Хартли выпрямился Николлс. – Нужно подождать. Видите ли, такая стужа… быстрое трупное окоченение… Словом, придется подождать.

Вэллери кивнул, с усилием отвернулся. Внезапно динамик, укрепленный на палубе возле лебедки, ожил, нарушив ледяную тишину вечера:

– На боевых постах! На боевых постах! Просьба командиру немедленно связаться с мостиком.

Трижды повторив сообщение, динамик щелкнул и умолк.

Вэллери быстро повернулся к Хартли:

– Где ближайший телефон, главстаршина?

– Вот здесь, сэр. – Хартли повернулся к гнезду «эрликона», снял с мертвого комендора головные телефоны и микрофон. – Если, конечно, зенитный командный пост функционирует.

– Да, то, что от него осталось, действует.

– Зенитный пост? Соедините меня с мостиком. Будет говорить командир. – Хартли протянул Вэллери микрофон и наушники. – Прошу вас, сэр.

– Благодарю. Мостик? Да, командир у телефона… Да, да… Отлично. Отрядите «Сиррус»… Нет, старпом, я все равно не в состоянии что-либо предпринять. Сохраняйте место в ордере, и только.

Вэллери передал телефон Хартли.

– «Викинг» обнаружил подводную цель, – произнес он. – На левом траверзе.

Отвернувшись, он машинально поглядел через борт, вглядываясь в даль. Потом, поняв бесполезность этого занятия, пожал плечами:

– Мы послали ему на помощь «Сиррус». Пойдемте дальше.

Обход шлюпочной палубы они завершили визитом, нанесенным расчету зенитной многостволки, установленной на шкафуте. Промерзшей до костей, дрожащей от холода прислугой командовал бородач Дойл, который на чем свет ругал погоду, не забывая при этом выбирать подходящие выражения. Затем вся группа снова спустилась на главную палубу. Теперь Вэллери уже не пытался даже символически протестовать против помощи и поддержки Петерсена. Старый моряк был признателен этому великану и мысленно благословлял Брукса за его предусмотрительность и заботливость. Вэллери растрогала та удивительная деликатность и предупредительность, с какой гигант-норвежец убирал свою руку всякий раз, как они останавливались, чтобы побеседовать с матросами, или проходили мимо какой-нибудь группы.

Открыв забранную сеткой дверь возле носового камбуза, Николлс и Вэллери стали ждать, пока Хартли и Петерсен отобьют задрайки люка, который вел вниз, в кочегарский кубрик. Внезапно они услышали приглушенный гул отдаленных разрывов глубинных бомб – всего взрывов было четыре, – почувствовали, как вздрогнул от гидродинамического удара корпус крейсера. При первом взрыве Вэллери сразу напрягся и, склонив набок голову, весь превратившись в слух, уставился куда-то в пространство. Постояв мгновение в нерешительности, командир пожал плечами и занес ногу над комингсом люка. Сделать что-либо было невозможно.

В центре кубрика находился другой люк, гораздо тяжелее. Открыли и его. Трап вел вниз, в рулевое отделение, находившееся, как и на всех современных кораблях, вдалеке от мостика, в утробе крейсера ниже броневого пояса. Пока Петерсен поднимал массивный люк – стальную плиту весом в сто девяносто килограммов, снабженную противовесом, Вэллери беседовал со старшиной рулевых. Люк открывал вход в трюм, в самое чрево «Улисса», где помещались центральный пост и отделение слаботочных агрегатов номер два.

Удивительным, похожим на диковинный лабиринт было это помещение. Оно поражало зрение и слух. Возле каждой переборки вперемешку с десятками выключателей, рубильников и реостатов выстроились бесконечные ряды предохранителей и иных приборов, при виде которых у непосвященного рябило в глазах. А от доброго десятка низковольтных преобразователей, чей тонкий писк, сливаясь в диком диссонансе, изматывал нервы, голова шла кругом. Спустившись по трапу, Николлс выпрямился. Его охватила неприятная дрожь. До чего жуткое место!

«Немудрено, – подумал Николлс, – если разум и нервная система человека, не выдержав этой ужасной, беспрестанной какофонии, соскользнут за ту грань, где начинается безумие!»

В отделении слаботочных агрегатов находились всего два человека – штурманский электрик и его помощник. Склонившись над гидрокомпасом системы Сперри, оба возились с прибором, вводя поправку на широту. Они вскинули на вошедших глаза, и усталое удивление, написанное на их лицах, сменилось усталой радостью. Вэллери обменялся с ними всего несколькими фразами – разговаривать в этом аду было невозможно – и затем направился к двери, ведущей в центральный пост.

Положив руку на поворотную скобу, командир застыл на месте. Рванула еще одна серия глубинных бомб – на этот раз гораздо ближе, не больше чем в двух кабельтовых. То, что это были глубинные бомбы, подсказал опыт: внизу, в чреве бронированного корабля, не слышно ни взрыва, ни рева воды, вырвавшейся на поверхность. Слышен лишь страшный металлический удар, словно некий исполин грохнул огромным молотом в борт и обшивка разошлась при этом по швам. Вслед за серией, почти одновременно, послышались еще два удара. Не дождавшись, когда затихнет отзвук последнего взрыва, Вэллери вошел в пост управления огнем, за ним – его спутники. Петерсен, шедший последним, неслышно затворил за собой дверь. Вой электромоторов разом стих, сменившись благоговейной тишиной, царившей в центральном посту.

Половину этого помещения, этого мозга корабля, как и агрегатное отделение, загроможденного множеством блоков предохранителей, занимали две огромные электронные машины. Эти вычислительные устройства связывали между собой командно-дальномерные посты и орудийные башни. Обычно работа здесь была напряженной, тяжелой. Но командно-дальномерные посты утром были почти целиком выведены из строя снарядами немецкого крейсера, так что вычислительные устройства оказались фактически бесполезными. В обезлюдевшем помещении поста было необычно тихо. Электронный компьютер обслуживали всего восемь матросов и один офицер.

Несмотря на многочисленные таблички «не курить», под подволоком лениво плыло синее облако табачного дыма, к которому тянулись тонкие лиловые спирали, оканчивавшиеся рдеющими точками сигарет. Дымки сигарет придавали Николлсу какую-то уверенность, вселяли в него надежду. В неестественной, натянутой как тетива тишине, среди неподвижных, точно изваяния, людей эти дымки были единственной прочной гарантией жизни.

Николлс с рассеянным любопытством посмотрел на матроса, сидевшего ближе всех к нему. Худощавый, темноволосый, тот, ссутулясь, облокотился о стол так, что дымящаяся сигарета находилась всего в двух сантиметрах от полуоткрытого рта. Дымок, причудливо завиваясь, разъедал глаза, но матрос, не замечая этого, глядел куда-то перед собой, уставясь в одну точку. На сигарете выросла шапка пепла чуть ли не в пять сантиметров. «Интересно, – машинально подумал Николлс, – сколько времени сидит он в таком положении, совершенно неподвижно, и что тому причиной?»

Конечно же, ожидание. Вот именно, томительное ожидание. Как он сразу не понял? Ожидание. Но чего? И вдруг Николлс ясно представил себе невыносимое чувство ожидания, которое испытывают люди, чьи нервы напряжены сверх всякого предела, точно туго натянутая струна: прикоснись – и она лопнет; ожидание разящего удара торпеды, которая в любую минуту может оборвать их жизнь. Он впервые понял, почему матросы, подтрунивающие над всем и вся, отпускающие шуточки в адрес друг друга, никогда не избирали предметом острот тех, кто находится в центральном посту. Над смертниками не подшучивают. Помещение это расположено на шесть метров ниже ватерлинии, впереди – орудийный погреб второй башни, позади – носовое котельное отделение, внизу – ничем не защищенное днище, отличная – лучше не придумать – цель для акустических мин и торпед. Обитатели этого помещения со всех сторон окружены стихией, за каждым углом их подстерегает смерть. Достаточно вспышки, случайной искры – и костлявая тут как тут… А если же из тысячи шансов уцелеть на их долю все же выпадет один, то наверху целый ряд люков, которые запросто может заклинить корежащим, уродующим металл взрывом. Ко всему, основная идея кораблестроителей заключается в том, чтобы люки, конструкция которых намеренно утяжелена, в случае их повреждения оставались задраенными с целью изоляции нижних помещений, если те заполнятся водой. Людям, находящимся здесь, в центральном, это известно.

– Добрый вечер. Как у вас дела? Все ли в порядке?

Голос Вэллери, ровный, спокойный, как всегда, прозвучал неестественно громко. Испуганные лица – белые, напряженные, в глазах изумление – повернулись в сторону вошедших. Взрывы глубинных бомб, догадался Николлс, заглушили шум их шагов.

– Не обращайте внимания на этот грохот, – успокаивающе продолжил Вэллери. – Отставшая от своей «стаи» подводная лодка. «Сиррус» ее преследует. Благодарите небо за то, что вы здесь, а не в той подлодке.

Никто не произнес ни слова. Николлс заметил, что матросы поглядывают то на командира, то на дымящиеся сигареты, которые они держат в руках, и понял охватившее их смущение, неловкость оттого, что их застали врасплох.

– Есть ли какие-либо донесения с центрального командно-дальномерного поста, Брайерли? – спросил Вэллери офицера, сделав вид, что не заметил напряженности, воцарившейся с его приходом.

– Нет, сэр. Никаких. Наверху все спокойно.

– Превосходно. – Голос Вэллери прозвучал совсем весело. – Никаких вестей – самые лучшие вести.

Сунув руку в карман, он протянул Брайерли свой портсигар.

– Курите? А вы, Николлс?

Достав сигарету и себе, он спрятал портсигар и машинально взял спички, лежавшие возле ближайшего к нему оператора. Возможно, он и заметил испуганное недоумение матроса, слабую улыбку, чуть опустившиеся в долгом беззвучном вздохе облегчения плечи, но и бровью не повел.

Громовой грохот новой серии глубинных бомб заглушил скрип люка и резкий, конвульсивный кашель Вэллери, возникший в тот момент, когда дым проник в его легкие. Лишь потемневшее полотенце выдало его. Когда затих последний отзвук взрыва, Вэллери озабоченно посмотрел на Брайерли:

– Господи! Неужели у вас тут всегда так грохочет?

– Более или менее, сэр. Обычно более, – слабо улыбнулся Брайерли.

Вэллери медленно обвел взглядом моряков, кивнул в сторону носа:

– Там орудийный погреб, не правда ли?

– Да, сэр.

– А вокруг пузатенькие топливные цистерны?

Брайерли кивнул. Глаза всех присутствующих были прикованы к командиру.

– Понимаю. Говоря по правде, не хотел бы променять свою работу на вашу… Николлс, пожалуй, мы останемся здесь на несколько минут, выкурим не торопясь по сигарете. Тем истовей, – усмехнулся он, – будем славословить Бога, когда выберемся.

Минут пять Вэллери спокойно беседовал с Брайерли и его людьми. Наконец затушил окурок и, распрощавшись, направился к двери.

– Сэр, – остановил его голос худощавого темноволосого артиллериста, у которого Вэллери брал спички.

– Да, в чем дело?

– Вам это может пригодиться. – С этими словами он протянул командиру чистое белое полотенце. – То, которое у вас, сэр… Я хочу сказать…

– Спасибо. – Вэллери без лишних слов взял полотенце. – Большое спасибо.

Несмотря на помощь Петерсена, от долгого и трудного подъема на верхнюю палубу Вэллери выбился из сил. Он едва волочил ноги.

– Послушайте, сэр, это же безумие! – в отчаянии воскликнул Николлс. – Простите, сэр, у меня это вырвалось. Только… давайте зайдем к начальнику медслужбы. Прошу вас!

– Конечно, – раздался в ответ хриплый шепот. – Это наш следующий пункт захода.

Сделав несколько шагов, группа оказалась возле дверей лазарета. Вэллери настоял на том, чтобы увидеться с Бруксом с глазу на глаз. Выйдя через некоторое время от Брукса, он выглядел как-то странно посвежевшим, походка его стала бодрее. Командир улыбался, Брукс тоже. После того как Вэллери отошел, Николлс приблизился к Бруксу.

– Вы что-нибудь дали ему, сэр? – спросил он. – Ей-богу, он же убивает себя!

– Он принял кое-что, – мягко улыбнулся Брукс. – Я знаю, что он убивает себя, он – тоже. Но он знает, зачем это делает, и я знаю зачем, и он знает, что я это знаю. Во всяком случае, ему стало лучше. Не стоит волноваться, Джонни.

Николлс подождал на верхней площадке трапа возле лазарета, пока командир со своими спутниками вернутся с телефонной станции и первого отделения слаботочных агрегатов. Когда группа поднялась наверх, юноша шагнул в сторону, но Вэллери, взяв Николлса под руку, медленно пошел рядом с ним. Они миновали канцелярию минно-торпедной боевой части. Вэллери коротко кивнул Карслейку, который числился командиром одной из аварийных партий. Тот, по-прежнему забинтованный до самых глаз, посмотрел на Вэллери диким, отсутствующим взглядом. Похоже, он не узнал командира. Ничего не сказав, Вэллери покачал головой, потом, улыбаясь, повернулся к Николлсу.

– Тайное заседание Британской медицинской ассоциации состоялось, не так ли? – спросил он. – Ничего, Николлс, не беспокойтесь. Это я должен беспокоиться.

– Но почему же, сэр?

Вэллери, снова качнув головой, произнес:

– Ром в орудийных башнях, сигареты в центральном посту, а теперь – славное старое виски во флаконе из-под «Лизола». Я уже решил, что доктор Брукс собирается отравить меня. Что за прекрасная это была бы смерть! Превосходное зелье! Примите извинения начальника медслужбы за то, что он посягнул на ваши личные запасы.

Николлс, густо покраснев, начал извиняться, но Вэллери прервал его:

– Полно, мой мальчик. Какое это имеет значение? Любопытно, что же мы обнаружим далее. Торговлю наркотиками на шпилевой палубе или, не дай бог, танцовщиц во второй башне?

Но кроме стужи и несчастных, голодных, измученных людей, они не обнаружили ничего. Николлс заметил, что после визита Вэллери настроение моряков повышалось. Зато сами они совсем выбились из сил; Николлс чувствовал это по себе. Ноги у него стали точно резиновые, он беспрестанно дрожал. Оставалось только гадать, откуда брались силы у Вэллери. Даже могучий Петерсен начинал сдавать – не столько оттого, что ему приходилось чуть ли не тащить на себе командира, сколько от возни с бесчисленным количеством задраек на дверях и люках, намертво схваченных морозом. Каждую из них приходилось отбивать кувалдой.

Прислонясь к переборке, чтобы отдышаться после подъема из орудийного погреба первой башни, Николлс с надеждой поглядел на командира. Перехватив его взгляд, Вэллери понимающе улыбнулся:

– Можно сказать, мы уже закончили, дружок. Осталась только шпилевая. Полагаю, там никого нет, но все равно надо бы заглянуть.

Они медленно обошли громоздкие механизмы, расположенные в центре шпилевой палубы, миновали аккумуляторную и шкиперскую, электромастерскую и карцер и оказались у запертой двери малярной – самого переднего помещения на корабле.

Вэллери, протянув руку, машинально дотронулся до ручки двери и, утомленно улыбнувшись, отвернулся. Проходя мимо карцера, он вдруг откинул крышку иллюминатора, на всякий случай заглянул внутрь и пошел было дальше. Но, словно спохватившись, остановился и, круто повернувшись, снова открыл крышку «глазка».

– Господи боже! Да это же Ральстон! Какого черта вы тут делаете? – воскликнул он.

Ральстон усмехнулся. Даже сквозь толстое стекло было видно, что улыбка безрадостна и не коснулась его голубых глаз. Жестом он указал на закрытый иллюминатор, словно желая сказать, что ничего не слышит.

Вэллери нетерпеливо открыл иллюминатор.

– Что вы тут делаете, Ральстон? – властно спросил он, впившись в матроса пронзительным взглядом из-под насупленных бровей. – В такую пору – и в карцере! Что же вы молчите, точно воды в рот набрали? Отвечайте же, черт побери!

Николлс медленно повернул голову в сторону командира. Старик сердится! Неслыханно! Он мудро рассудил, что не следует в такую минуту попадаться ему под руку.

– Меня заперли, сэр.

Слова были достаточно невинны, но тон, которым они были произнесены, словно говорил: «Что за дурацкий вопрос!» Вэллери чуть заметно покраснел.

– Когда?

– В десять тридцать, сегодня утром, сэр.

– Кто, позволю себе спросить?

– Старшина корабельной полиции.

– По чьему распоряжению? – с яростью спросил Вэллери.

Ральстон какое-то время молча смотрел на него, потом ответил ровным голосом:

– По вашему, сэр.

– По моему? – изумленно воскликнул Вэллери. – Но я не отдавал приказа запереть вас в карцер!

– Вы также не запрещали меня запирать, – спокойно произнес Ральстон.

Вэллери вздрогнул: он допустил промах, совершил непростительную ошибку, и это было неприятно.

– Где ваш боевой пост? – спросил Вэллери.

– Торпедный аппарат левого борта, сэр.

«Так вот почему прислуга была лишь у аппарата правого борта», – подумал Вэллери.

– Но почему… почему вас оставили здесь во время боевой тревоги? Разве вам не известно, что это запрещено, что это нарушение устава?

– Да, сэр. – Снова едва заметная невеселая улыбка. – Известно. Но известно ли это старшине полиции, я не знаю. – Помолчав секунду, он снова улыбнулся. – Возможно, он просто забыл про меня, – предположил Ральстон.

– Хартли! – Вэллери взял себя в руки. Голос его был ровен и угрюм. – Старшину полиции, немедленно. Пусть принесет ключи! – Закашлявшись, он сплюнул кровь в полотенце и опять взглянул на Ральстона. – Я сожалею, что так произошло, мой мальчик, – проговорил он, выделяя каждое слово. – Искренне сожалею.

– Что с танкером? – негромко спросил Ральстон.

– Как? Как вы сказали? – Вопрос застал Вэллери врасплох. – С каким танкером?

– С тем, что был подбит утром, сэр.

– Все еще движется в составе конвоя, – не скрывая изумления, произнес Вэллери. – Но сильно осел. А в чем дело?

– Просто интересуюсь, сэр. – Улыбка, хотя и кривая, все же была улыбкой. – Дело в том…

Он умолк на полуслове: могучий глухой рев разорвал молчание ночи; от удара взрывной волны «Улисс» резко накренился на правый борт. Вэллери зашатался и потерял бы равновесие, не подхвати его расторопная рука Петерсена. Удержавшись на ногах, когда корабль качнулся, и выпрямляясь, командир с неожиданной печалью взглянул на Николлса. Чересчур знакомым был этот звук.

Николлс посмотрел в ответ, преисполненный жалостью к умирающему человеку, на чьи плечи легло новое бремя, и медленно кивнул, нехотя соглашаясь с невысказанной мыслью, которую он прочитал в глазах командира.

– Боюсь, вы правы, сэр. Торпеда. В кого-то угодило.

– Внимание, внимание! – В тишине, наступившей после взрыва, голос, доносившийся из динамика, установленного в шпилевом отделении, прозвучал неестественно громко. – Внимание, внимание! Командира срочно на мостик. Командира срочно на мостик…

Глава 11

В пятницу вечером

Ухватившись за поручень трапа, ведущего на полубак, Вэллери наклонился. Согнувшись чуть ли не пополам, он вглядывался в потемневшую воду, но тщетно. Перед глазами плыл густой туман, окропленный пятнами крови, пронизанный ослепительным светом. Дышать было трудно, каждый вдох разрывал легкие, нижние ребра словно стискивало огромными клещами, которые так и расплющивали его тело. Этот поспешный подъем на мостик, когда Вэллери, спотыкаясь, сбегал с полубака, едва не доконал его. «Еще бы немного, и мне крышка, – подумал он. – В следующий раз надо поосторожнее…»

Мало-помалу зрение вернулось к нему, но яркий свет по-прежнему мучительно резал глаза. «Клянусь небом, – подумал Вэллери, – даже слепому видно, что тут происходит». А различимы были лишь смутный, едва заметный силуэт танкера, глубоко, очень глубоко осевшего в воду, и огромный, в несколько сотен метров вышиной, столб пламени, взвившегося в небо из плотного облака дыма, окутавшего носовую часть торпедированного судна. Хотя танкер находился в полумиле от крейсера, рев пламени был невыносим. Оцепенев от ужаса, Вэллери смотрел на это зрелище. Николлс, стоявший позади, не переставая озлобленно бранился вполголоса.

Вэллери ощутил у своего локтя руку Петерсена.

– Желаете подняться на мостик, сэр?

– Минутку, Петерсен. Постойте пока рядом.

Ум командира снова включился, взгляд натренированных глаз машинально обводил горизонт. Сорокалетний опыт службы не пропал даром. Странное дело, подумал Вэллери, самого танкера (это, наверное, была «Вайтура») почти не видно. Вероятно, его скрывала густая пелена дыма. Зато остальные суда конвоя, залитые зловещим заревом, белые, точно привидения, четко выделялись на фоне темно-синего неба, на котором поблекли даже звезды.

До сознания Вэллери дошло, что Николлс перестал монотонно браниться и теперь твердит ему:

– Ведь это же танкер, сэр! Надо бы уйти в укрытие! Вспомните, что произошло с тем танкером!

– Каким?

– С «Кочеллой». Кажется, будто это было много дней назад. Боже милостивый! А на деле это случилось лишь сегодня утром!

– Когда танкеры гибнут, Николлс, они гибнут сразу. – Казалось, голос Вэллери звучал словно откуда-то издалека. – Если же только горят, это может длиться очень долго. Танкеры умирают тяжело, страшно тяжело, мой мальчик. Они держатся на плаву даже тогда, когда любое другое судно давно бы пошло ко дну.

– Но ведь… ведь у него в борту пробоина с дом величиной! – возразил Николлс.

– И все же это так, – отозвался Вэллери. Казалось, он все ждал, ждал чего-то. – У этих судов огромный запас плавучести. В каждом из них до двадцати семи герметически закрытых танков, не говоря о коффердамах[49], насосных отсеках, машинном отделении… Вы когда-нибудь слышали об устройстве Нельсона? Чтобы удержать судно на плаву, с помощью этого устройства в нефтяные цистерны закачивают сжатый воздух. А слышали ли вы о Дадли Мейсоне, капитане «Огайо»? Вы слышали…

Вэллери умолк, и когда заговорил вновь, усталости в его голосе как не бывало.

– Я так и думал! – воскликнул он резким, возбужденным голосом. – Я так и думал! «Вайтура» все еще на ходу, все еще управляется! Боже мой, да она делает чуть ли не пятнадцать узлов! На мостик, живо!

Ноги Вэллери оторвались от палубы и едва слышно коснулись ее вновь: великан Петерсен осторожно опустил командира перед самым носом оторопевшего старшего помощника. Заметив изумление на худощавом пиратском лице Тэрнера, то, как кустистые его брови поползли вверх, а профиль в зареве горящего танкера стал еще более рельефным, словно высеченным резцом, Вэллери чуть улыбнулся. «Вот человек, на четыреста лет опоздавший родиться, – почему-то пришла ему в голову мысль. – Но как славно иметь такого человека рядом!»

– Все в порядке, старпом, – произнес он с коротким смешком. – Брукс решил, что мне нужен свой Пятница. Это котельный машинист Петерсен. Чересчур усерден, нередко понимает распоряжения слишком буквально. Но нынче он для меня был ангелом-хранителем… Однако хватит обо мне. – Ткнув большим пальцем в сторону танкера, горевшего таким ярким пламенем, что болели глаза, он спросил: – Что вы на это скажете?

– Отличный маяк для немецкого корабля или самолета, которому вздумалось бы искать нас, будь он неладен, – проворчал Тэрнер. – Того и гляди, сообщит наши координаты в Тронхейм.

– Вот именно, – кивнул Вэллери. – Кроме того, это отличное освещение мишеней, которые мы представляем собой для той субмарины, что сейчас торпедировала «Вайтуру». Опасное соседство, старпом. Кстати, сработано великолепно, ведь стреляли почти в полной темноте.

– Кто-то, видно, забыл задраить иллюминатор. За каждым не уследишь. Да и не так уж все великолепно. Во всяком случае, для этой подлодки, будь она трижды проклята. «Викинг» нащупал фрица, из лап не выпускает. Я сразу же отрядил его на поиск.

– Молодец! – тепло произнес Вэллери. Посмотрев на горящий танкер, он снова повернулся к Тэрнеру. Лицо его стало жестким. – С ним надо кончать, старпом.

– С ним надо кончать, – кивнув, точно эхо отозвался Тэрнер.

– Это «Вайтура», не так ли?

– Так точно. Тот самый танкер, что получил попадание утром.

– Кто на нем капитаном?

– Понятия не имею, – признался Тэрнер. – Первый офицер, штурман! Не знаете, где список состава конвоя?

– Нет, сэр. – Капковый нерешительно замялся, что было совсем на него не похоже. – Знаю только, что он был у адмирала. Наверное, теперь списка не существует.

– Почему вы так полагаете?

– Спайсер, его буфетчик, утром чуть не задохнулся от дыма. Войдя в адмиральскую каюту, он обнаружил, что адмирал развел в ванне настоящий костер, – с несчастным видом продолжил Капковый. – Сказал, что сжигает важные бумаги, которые не должны попасть в руки противника. Большей частью это были старые газеты, но думаю, что и список попал туда же, потому что документа нигде нет.

– Бедный старый… – Тэрнер осекся на полуслове, вспомнив, что говорит об адмирале, и сокрушенно покачал головой. – Запросить Флетчера на «Кейп Гаттерасе»?

– Ни к чему, – нетерпеливо оборвал его Вэллери. – Некогда. Бентли, распоряжение капитану «Вайтуры»: «Прошу немедленно покинуть судно. Намерены потопить танкер».

Неожиданно Вэллери пошатнулся, но успел схватить Тэрнера за рукав.

– Виноват, – проговорил он. – Ноги ослабли. Какое там – совсем не держат. – Он с невеселой улыбкой оглядел озабоченные лица. – К чему далее притворяться, не правда ли? Особенно когда собственные ноги тебе не повинуются. О Господи милостивый! Пропащее мое дело.

– Ничего удивительного, тысяча чертей! – выругался Тэрнер. – Я с бешеным псом не стал бы так обращаться, как вы с собой обращаетесь! Прошу вас, сэр. Вот вам адмиральское кресло, ну же. А если не сядете, напущу на вас Петерсена, – погрозил он, заметив протестующий жест командира.

Однако в конце концов с кроткой улыбкой Вэллери позволил посадить себя в кресло. Облегченно вздохнув, он блаженно откинулся на спинку, положил локти на подлокотники. Он чувствовал себя совсем разбитым и беспомощным. Обессилевшее его тело было насквозь пронизано болью и лютым холодом. Несмотря на это, он испытывал благодарность и гордость: о том, чтобы командир спустился к себе в каюту, Тэрнер даже не заикнулся.

Послышался стук дверцы, рокот голосов. В следующее мгновение Тэрнер очутился рядом с каперангом.

– Прибыл старшина корабельной полиции, сэр. Вы посылали за ним?

– Конечно. – Вэллери повернулся в кресле; лицо его было сумрачно. – Подойдите сюда, Гастингс!

Старшина корабельной полиции вытянулся во фрунт. Как всегда, лицо его походило скорее на маску, чем на лицо живого человека. Освещенное жутким заревом, оно казалось непроницаемым и бесстрастным.

– Слушайте внимательно. – Пламя ревело так громко, что Вэллери пришлось повысить голос. Даже это усилие оказалось для него утомительным. – Мне с вами некогда сейчас разбираться. Вызову вас утром. А пока освободите старшего матроса Ральстона, и немедленно. После этого передадите свои полномочия, а также всю документацию и ключи старшине Перрату. Вы дважды превысили свои права – это уже непослушание, и оно должно быть наказано. Кроме того, вы оставили человека в запертом помещении во время боевой тревоги. Заключенный мог бы погибнуть, как крыса, попавшая в мышеловку. Вы отстранены от должности. У меня все.

Несколько секунд Гастингс стоял неподвижно. Потрясенный, он не верил услышанному и не произносил ни слова. Стальная цепь дисциплины лопнула. Бесстрастной маски как не бывало. На искаженном лице Гастингса появилось крайнее изумление. Умоляюще воздев руки, он шагнул к командиру:

– Лишить меня полномочий? Лишить меня должности? Но вы не смеете, сэр! Вы не имеете права…

Голос его прервался, сменившись стоном боли: железная рука Тэрнера сжала ему локоть.

– Командиру не говорят: «Вы не имеете права!» – прошипел старший помощник. – Слышали, что сказал командир корабля? Убирайтесь с мостика!

Дверца со щелчком закрылась за Гастингсом. Как ни в чем не бывало Кэррингтон произнес:

– На «Вайтуре» нашелся толковый парень. Установил красный фильтр на сигнальный фонарь. Иначе ничего бы не разглядеть.

И напряжение тотчас спало. Взоры всех, кто находился на мостике, обратились в сторону красного огня, мигавшего на средней надстройке танкера метрах в тридцати от пожарища и все-таки едва различимого. Неожиданно огонь погас.

– Что он написал, Бентли? – поспешно спросил Вэллери.

Бентли смущенно откашлялся.

– Текст донесения следующий: «Вы что, рехнулись? Только попробуйте, и я вас протараню. Машина исправна. Можем идти дальше».

Вэллери на мгновение прикрыл глаза. Он начал понимать, каково приходилось старому Джайлзу. Когда каперанг открыл веки, решение было принято.

– Передайте на «Вайтуру»: «Вы подвергаете опасности весь конвой. Немедленно оставить судно. Повторяю: немедленно».

Командир повернулся к старшему помощнику. Рот его страдальчески кривился.

– Я обнажаю перед ним голову. Как бы вы себя чувствовали, если бы под вами находилось такое количество горючего, что при взрыве его вы мигом очутились бы в царстве небесном? В некоторых цистернах, должно быть, есть еще нефть. Боже, до чего неприятно угрожать такому человеку!

– Знаю, сэр, – пробормотал Тэрнер. – Понимаю, что это такое… Интересно, что там поделывает «Викинг»? Выяснить?

– Запросите его по радио, – распорядился Вэллери. – Пусть сообщит о результатах поиска. – Он оглянулся назад, ища глазами лейтенанта-торпедиста. – А где же Маршалл?

– Маршалл? – удивился Тэрнер. – В лазарете, конечно. Он ранен. У него сломаны четыре ребра, помните?

– Ах да, конечно! – Вэллери устало покачал головой, досадуя на себя. – А помощник старшего торпедиста Нойес – так, кажется, его звали?.. Ах да. Убит вчера в помещении номер три. Что с Виккерсом?

– Он находился в командно-дальномерном посту.

– В командно-дальномерном посту, – медленно повторил Вэллери.

Капитан удивлялся, отчего это у него до сих пор не остановилось сердце. Он давно уже миновал ту стадию, когда кости стынут, а кровь свертывается. Все его тело, казалось, походило на огромную глыбу льда. Он даже представить себе не мог, что бывает такая стужа. Очень странно, мелькнула у него мысль, что он перестал дрожать…

– Я сам произведу залп, сэр, – прервал его размышления Тэрнер. – Переведу управление торпедной стрельбой на мостик. Правда, когда я служил на базе Чайна, я был самым бездарным офицером-торпедистом. – Он едва заметно улыбнулся. – Но может, кое-какие навыки еще не забылись!

– Спасибо, – с признательностью произнес Вэллери. – Займитесь этим сами.

– Придется стрелять аппаратом правого борта, – напомнил старший помощник. – Прибор управления левобортного аппарата утром разбило вдребезги. Вес у фок-мачты приличный… Пойду произведу нужные расчеты. Боже правый! – воскликнул Тэрнер, до боли стиснув плечо командира. – Да ведь это же адмирал! На мостик поднимается!

Вэллери недоверчиво оглянулся. Старший помощник был прав. Отворив дверцу мостика, Тиндалл направлялся к нему – в этом не было никакого сомнения. Темная тень ограждения мостика падала на адмирала, и тот казался как бы лишенным тела. Четко, точно на барельефе, выделялась в свете пожара его обнаженная голова, едва прикрытая пучками жидких седых волос, серое, жалкое, осунувшееся лицо, почему-то опущенные, невероятно худые плечи, прикрытые черным дождевиком. Ниже ничего не было видно. Ни слова не говоря, неслышно ступая по мостику, Тиндалл остановился возле Вэллери.

Опираясь на подставленную руку Тэрнера, командир медленно слез с кресла. Адмирал, без улыбки поглядев на капитана, с важным видом кивнул и сам забрался в кресло. Взяв бинокль, лежавший перед ним на полке, он стал пристально вглядываться в даль.

Тэрнер первым заметил неладное:

– Вы без перчаток, сэр!

– Что? Что вы сказали? – Положив бинокль на место, Тиндалл принялся внимательно разглядывать свои окровавленные, забинтованные руки. – Ах вот что! Знаете, так и думал, что забыл что-то. Это со мной во второй раз. Спасибо, старпом.

Он признательно улыбнулся и, снова вскинув к глазам бинокль, стал изучать поверхность моря. Внезапно Вэллери почувствовал, как его пронизала струя еще более жгучего холода, не имевшего никакого отношения к студеной арктической ночи.

Постояв в нерешительности секунду, Тэрнер повернулся к Карпентеру:

– Штурман! Я, кажется, видел у вас в рубке рукавицы.

– Да, сэр! Сию минуту! – С этими словами Капковый торопливо сбежал с мостика.

Тэрнер снова посмотрел на адмирала:

– Ваша голова, сэр. Вы без головного убора. Не наденете ли канадку или башлык, сэр?

– Башлык? – весело изумился Тиндалл. – А на кой черт он мне? Мне не холодно. Прошу прощения, старпом.

Он направил бинокль в самую середину зарева. Тэрнер снова посмотрел на адмирала, взглянул на Вэллери, потом, постояв в раздумье, пошел в сторону кормы.

Карпентер поднимался с рукавицами на мостик, когда динамик ожил:

– На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает радиорубка. Донесение с «Викинга»: «Контакт с подводной лодкой утерян. Продолжаю поиск».

– «Утерян контакт»! – воскликнул Вэллери. – Только этого еще не хватало, хуже не придумаешь! Где-то рыскает необнаруженная подлодка, а весь конвой освещен, словно ярмарочная площадь.

«Да какая там ярмарочная площадь, – подумал он с горечью. – Еще хуже. Ярмарочный тир с мишенями на выбор. И сдачи не дашь, если контакт утерян. Теперь жди беды…»

Резко покачнувшись, чтобы не упасть, он ухватился за нактоуз. Вэллери совсем забыл, насколько он ослаб, как трудно ему удержаться на ногах при малейшем крене мостика.

– Бентли! Ответа с «Вайтуры» не было?

– Нет, сэр. – Бентли был озабочен не менее командира, он понимал, как дорога теперь каждая минута. – Возможно, у них нет электроэнергии. Нет-нет, вот он снова сигналит!

– Сэр!

– Да, старпом, – оглянулся Вэллери. – В чем дело? Неужели снова дурные вести?

– Боюсь, что да, сэр. Торпедный аппарат правого борта заклинило.

– Заклинило, – раздраженно фыркнул Вэллери. – Что тут удивительного? Лед, замерзший снег. Срубите его, растопите кипятком, паяльными лампами, черт побери…

– Простите, сэр, – огорченно покачал головой Тэрнер. – Тут совсем другое дело. Заклинило поворотную платформу и зубчатую рейку. Должно быть, снарядом, который угодил в шкиперскую. А возможно, и оттого, что под аппаратом находился агрегатный отсек, также разбитый снарядом. Как бы то ни было, аппарату капут.

– Так в чем же дело? – нетерпеливо воскликнул Вэллери. – Используйте аппарат левого борта.

– Прибор для управления торпедной стрельбой с мостика вышел из строя, сэр, – возразил Тэрнер. – Может, использовать прицел для автономной стрельбы?

– Почему бы нет? – сердито спросил Вэллери. – В конце концов, торпедистов для этого и готовят. Свяжитесь с расчетом левобортного аппарата – полагаю, телефонная связь с ним не нарушена, – пусть изготовятся к залпу.

– Есть, сэр.

– И еще, Тэрнер.

– Я вас слушаю, командир.

– Вы уж меня извините. – Вэллери криво усмехнулся. – Как говаривал старина Джайлз, я старая перечница. Будьте великодушны.

Тэрнер дружелюбно улыбнулся командиру, но тотчас же помрачнел.

– Ну как он, сэр? – кивнул он в сторону адмирала.

Долгим взглядом посмотрев на старшего помощника, Вэллери едва заметно покачал головой. Тэрнер мрачно кивнул и тотчас исчез.

– Бентли! Что докладывают с танкера?

– Я сбился, сэр, – признался Бентли. – Не смог всего разобрать. Танкер пишет, что собирается оставить конвой и идти самостоятельно, сэр.

Идти самостоятельно! Вэллери понимал, это не выход из положения. Танкер, возможно, будет гореть несколько часов, демаскируя конвой, даже если ляжет на другой курс. Подумать только, идти самостоятельно. Танкер беззащитен, поврежден, охвачен пламенем, а до Мурманска тысяча миль, тысяча страшных – страшнее не бывает – миль! Вэллери закрыл глаза. Сердце защемило. Такой капитан, такое судно, а он должен их топить!

Неожиданно заговорил Тиндалл.

– Право тридцать градусов! – приказал он. Голос адмирала прозвучал громко и властно.

Вэллери оцепенел. Право тридцать! Да ведь они врежутся в «Вайтуру»!

На мостике несколько секунд царила полная тишина, затем Кэррингтон, который был вахтенным офицером, отрепетовал, склонившись над переговорной трубой:

– Право тридцать градусов.

Вэллери бросился было вперед, но остановился, заметив выразительные жесты Кэррингтона. Оказалось, тот заткнул раструб переговорной трубы перчаткой.

– Прямо руль!

– Есть прямо руль!

– Одерживай! Командир?

– Да, сэр.

– Этот свет режет мне глаза, – пожаловался Тиндалл. – Нельзя ли его выключить?

– Попытаемся, сэр. – Подойдя к адмиралу, Вэллери негромко произнес: – У вас усталый вид, сэр. Спустились бы вниз.

– Что? Мне спуститься вниз?

– Да, сэр. Мы пошлем за вами, когда понадобитесь, – прибавил он, чтобы убедить Тиндалла.

Подумав, Тиндалл решительно покачал головой:

– Ничего не выйдет, Дик. Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

Голос Тиндалла стал невнятным, он пробормотал что-то, что прозвучало как «адмирал Тиндалл». Но Вэллери не был в этом уверен.

– Я не расслышал, что вы сказали, сэр?

– Ничего! – оборвал его Тиндалл.

Он отвернулся и посмотрел на «Вайтуру», но вдруг, вскрикнув от боли, закрыл рукой глаза. Вэллери тоже отшатнулся назад, прищурив глаза, чтобы уберечь их от ослепительной вспышки, возникшей на «Вайтуре».

Взрыв почти одновременно ударил по их барабанным перепонкам, воздушной волной обоих сбило с ног. Танкер был торпедирован снова. На этот раз вражеская торпеда угодила в кормовую часть судна, вблизи машинного отделения. Ввысь взметнулся огромный сноп пламени. Только средняя надстройка, где находился ходовой мостик, каким-то чудом была свободна от дыма и огня. Потрясенный, Вэллери думал: «Теперь он должен погибнуть. Долго ему не продержаться». Но он сознавал, что обманывает себя, пытаясь уйти от неизбежного, уйти от решения, которое предстояло принять. Танкеры, как он сам говорил Николлсу, умирают тяжело, мучительно долго. «Бедный старый Джайлз, – подумал он вне всякой связи, – бедный старый Джайлз».

Вэллери пошел назад, к дверце левого борта.

– Вы сделаете то, что вам приказывают, черт вас побери! – зло кричал в микрофон старший помощник. – Слышите? Немедленно изготовить аппарат! Да, я сказал, немедленно!

Вэллери в удивлении дотронулся до его рукава:

– В чем дело, старпом?

– Вот наглец, будь он проклят! – рявкнул Тэрнер. – Он учит меня, что надо делать!

– Кто?

– Командир расчета. Ваш знакомец Ральстон! – гневно воскликнул Тэрнер.

– Ральстон! Ах да! – вспомнил Вэллери. – Он же мне говорил, что это его боевой пост. Так что же произошло?

– Что произошло? Заявляет, что не сможет произвести залп. Ему, видите ли, не хочется, он не желает стрелять. Вконец распустился, черт бы его побрал! – кипятился Тэрнер.

– Ральстон? Вы уверены? – недоуменно заморгал Вэллери. – Хотя, конечно… Интересно, в чем же дело? У этого юноши страшная трагедия. Вы думаете…

– Не знаю, что тут думать! – Тэрнер снова снял трубку. – Аппарат развернут? Наконец-то!.. Что? Что вы сказали?.. Почему бы не расстрелять из орудий? Какие тут к дьяволу орудия? – Он с треском повесил телефонную трубку и резко повернулся к Вэллери: – Он просит, умоляет расстрелять танкер из пушек, а не торпедировать его! Малый, видно, спятил. Я покажу этому наглецу, что такое флотская дисциплина!

Никогда еще Вэллери не видел Тэрнера таким разгневанным.

– Не можете ли вы поставить Кэррингтона к этому телефону, сэр?

– Да-да, конечно! – Злость Тэрнера в какой-то степени передалась и командиру. – Каковы бы ни были его чувства, сейчас не время выражать их! – отрезал он. – Одерните его хорошенько! Возможно, я был слишком мягок к нему, слишком снисходителен. Может, он полагает, что мы у него в долгу, морально обязаны ему, потому что столь круто с ним обошлись… Ну хорошо, хорошо, старпом! – прибавил он, видя явное нетерпение Тэрнера. – Ступайте. Через три-четыре минуты начинаем атаку.

Резко повернувшись, он направился к компасной площадке.

– Бентли!

– Да, сэр!

– Последнюю светограмму на «Вайтуру».

– Вы только взгляните, сэр, – вмешался Кэррингтон. – Он снижает ход.

Вэллери, подойдя к ветровому стеклу, весь подался вперед. «Вайтура», представлявшая собой ревущее облако пламени, быстро отставала.

– Вываливает[50] шлюпбалки, сэр! – возбужденно доносил Капковый Мальчик. – Кажется, да, да, теперь ясно вижу… Спускают на воду шлюпку!

– Благодарю тебя, Господи! – едва слышно прошептал Вэллери. Он чувствовал себя словно приговоренный к смерти, которого неожиданно помиловали. Наклонив голову, он обеими руками вцепился в край ветрового стекла: от напряжения его охватила слабость. Несколько секунд спустя он поднял глаза. – Шифровка «Сиррусу», – распорядился он спокойно. – «Отстать от конвоя. Подобрать всех находящихся в шлюпке „Вайтуры“». – Перехватив быстрый взгляд Кэррингтона, он пожал плечами. – Мы рискуем в любом случае, капитан-лейтенант, так что к черту распоряжения адмиралтейства. Видит бог, – произнес он с неожиданным озлоблением, – я бы дорого дал, чтобы увидеть в Баренцевом море шлюпку, набитую до отказа вояками с Уайтхолла, которые выбросили лозунг: «Уцелевших не подбирать!»

Отвернувшись, Вэллери заметил Николлса и Петерсена.

– Вы все еще здесь, Николлс? Не лучше ли вам спуститься вниз?

– Как вам будет угодно, сэр, – произнес Николлс. Поколебавшись, он кивнул в сторону Тиндалла. – Я полагал, возможно…

– Пожалуй, вы правы, – устало кивнул Вэллери. – Там будет видно. Подождите пока, хорошо? Штурман! – возвысил он голос.

– Есть, сэр.

– Обе малый вперед!

– Есть обе малый вперед!

Сначала «Улисс» едва заметно сбавил ход, потом стал двигаться еле-еле, при этом постепенно отставая от конвоя. Вскоре его обогнали замыкавшие кильватерные колонны суда, шедшие, молотя по воде винтами, на северо-восток. Снег повалил гуще, но суда, по-прежнему залитые зловещим заревом, казались до жути беззащитными и беспомощными.

Кипя от гнева, Тэрнер застыл как вкопанный возле торпедного аппарата левого борта. Грозные трубы, освещенные пламенем пожара, были изготовлены к залпу. Жерла их нависли над водой, на поверхности которой вспыхивали отблески пожара. На сиденье наводчика, расположенном над центральной трубой аппарата, он сразу же разглядел Ральстона.

– Ральстон! – Голос Тэрнера был резким, повелительным. – Я хочу поговорить с вами!

Быстро обернувшись, Ральстон поднялся с сиденья и, спрыгнув на палубу, очутился лицом к лицу со старшим помощником. Оба они были одинакового роста, и глаза их встретились – голубые, неподвижные, встревоженные глаза Ральстона и темные от гнева глаза Тэрнера.

– В чем дело, Ральстон, черт побери? – проскрежетал Тэрнер. – Отказываетесь выполнить приказ?

– Нет, сэр. – Голос Ральстона был спокоен, но в нем чувствовалось какое-то напряжение. – Это неправда.

– Неправда? – Глаза Тэрнера сузились, он едва сдерживал свою ярость. – Тогда какого дьявола вы заявляете, что не хотите обслуживать аппарат? Намерены перещеголять кочегара Райли? Вы что, рехнулись?

Ральстон ничего не ответил.

Приняв молчание юноши за дерзкий вызов, Тэрнер взорвался. Схватив Ральстона за отвороты канадки сильными пальцами, старший помощник притянул торпедиста к себе.

– Я задал вопрос, Ральстон, – сказал он тихо. – Но ответа не слышал. Я жду. Что все это значит?

– Ничего, сэр. – В глазах Ральстона была лишь печаль, но не страх. – Я… я просто не хочу этого делать, сэр. Я не могу… не могу топить наше же судно! – Теперь в его голосе звучала просьба и, пожалуй, отчаяние, но Тэрнер остался глух к ним. – Почему судно должно погибнуть, сэр? – вырвалось у юноши. – Почему? Почему?

– Не ваше дело, дьявол вас побери! Но я все-таки объясню. Из-за этого танкера весь конвой подвергается опасности! – Тэрнер почти вплотную приблизил свое лицо к лицу Ральстона. – У вас есть обязанности, вы должны выполнять распоряжения начальников. Ну так и выполняйте! Живо! – взревел он, видя нерешительность Ральстона. – Марш к аппарату!

Ральстон не двинулся с места.

– Но ведь есть другие торпедисты, сэр! – воскликнул он, умоляюще взметнув ввысь руки. Что-то в его голосе заставило одуматься ослепшего от гнева Тэрнера. Потрясенный открытием, он вдруг понял, в каком отчаянном состоянии находится Ральстон. – Почему не могут они?..

– Пусть грязную работу выполнит за вас кто-то другой? Вы это хотите сказать, не так ли? – с убийственной насмешкой произнес Тэрнер. – Хотите, чтобы другие сделали то, что не желаете делать сами, вы, заносчивый сопляк! Связной! Передайте мне свой аппарат. Свяжусь с мостиком.

Взяв телефон, старший помощник взглянул на Ральстона, который, медленно взобравшись на свое сиденье, склонился над расчетной таблицей.

– Первый офицер? Говорит старпом. Здесь все готово. Командир на месте?

– Да, сэр. Сейчас позову. – Положив трубку, Кэррингтон подошел к командиру. – Сэр, докладывает старший помощник…

– Минуту! – Поднятая рука, напряженность в голосе командира заставили Кэррингтона умолкнуть на полуслове. – Посмотрите, капитан-лейтенант. Что вы думаете на этот счет?

Вэллери показал на «Вайтуру», не замечая фигуры адмирала, облаченной в дождевик. Понурив голову, Тиндалл что-то бессвязно бормотал себе под нос.

Кэррингтон посмотрел туда, куда указывал командир. На шлюпке, на ходу опущенной с танкера, отдали фалинь. Смутно различимый сквозь густой снег, битком набитый людьми, вельбот быстро отставал от судна, над которым повисло плотное облако дыма, – настолько быстро, что первый лейтенант тотчас сообразил, в чем дело. Обернувшись, он увидел потухший взор Вэллери, его усталые, постаревшие глаза.

Кэррингтон медленно кивнул:

– Танкер увеличивает ход, сэр. Он на плаву, управляется. Что вы намерены предпринять, сэр?

– Да поможет мне Бог, у меня нет выбора. «Викинг» молчит, «Сиррус» молчит, от нашего гидроакустика также нет никаких донесений. А эта подлодка все еще рыщет… Сообщите Тэрнеру о случившемся. Бентли!

– Да, сэр?

– Передайте на «Вайтуру». – Губы Вэллери сжались, глаза, наполненные болью, потемнели. – «Покинуть судно. Через три минуты вас торпедируем. Это последнее предупреждение». Лево двадцать градусов!

– Есть лево двадцать!

«Вайтура» легла на север, двигаясь под углом к курсу конвоя. Медленно описав циркуляцию, «Улисс» шел почти параллельно танкеру, чуть отстав от него.

– Средний вперед, штурман!

– Есть средний вперед!

– Штурман!

– Слушаю, сэр.

– Что там говорит адмирал? Вы не можете разобрать?

Наклонившись к Тиндаллу, Карпентер прислушался, затем покачал головой. С его меховой шапки упали хлопья снега.

– Прошу прощения, сэр, но из-за пожара на танкере невозможно что-либо расслышать. По-моему, он что-то напевает, сэр.

– О боже!

Вэллери повернулся, потом медленно поднял голову. Даже такое ничтожное усилие было невыносимо для него.

Вытянувшись, он посмотрел на «Вайтуру». На танкере снова мигал красный сигнальный фонарь. Командир попытался было прочесть светограмму сам, но писали слишком быстро. Возможно, просто глаза его переутомились, а возможно, он был уже не в состоянии думать. В этом крохотном алом огоньке, вспыхивавшем между двух половин гигантского занавеса из пламени, медленно, торжественно, неизбежно смыкавшихся вместе, было что-то загадочное, гипнотическое. Потом алый огонек потух, потух так неожиданно, так внезапно, что, услышав голос Бентли, Вэллери не сразу понял смысл его слов.

– Светограмма с танкера, сэр.

Вэллери еще крепче вцепился в край нактоуза. Бентли скорее вообразил, чем заметил кивок командира.

– Текст донесения: «Катитесь к едрене фене. На военных моряков кладу с прибором. Лучшие пожелания».

Голос Бентли затих, слышен был лишь рев пламени да одинокое теньканье гидролокатора.

– Лучшие пожелания. – Вэллери покачал головой в недоумении. – Лучшие пожелания! Должно быть, сошел с ума. Не иначе. Он шлет нам лучшие пожелания, а я должен его потопить… Капитан-лейтенант!

– Слушаю, сэр.

– Передать старпому: «Аппарат – товьсь!»

Отрепетовав полученную с мостика команду, Тэрнер повернулся к Ральстону:

– Аппарат – товьсь!

Перегнувшись через борт, он увидел, что танкер по-прежнему находится чуть впереди крейсера, который заканчивал циркуляцию, ложась на боевой курс.

– Осталось минуты две.

По тому, как утихла дрожь палубы, он понял, что «Улисс» замедляет ход. Секунда-другая, и крейсер рыскнет вправо. В трубке снова затрещало; звук был едва различим из-за рева пламени. Он прислушался к голосу в телефоне, потом поднял голову:

– Стрелять только из первой и третьей труб. Установки средние. Скорость цели одиннадцать узлов.

– Сколько осталось до залпа? – спросил в телефон Тэрнер.

– Сколько до залпа? – отрепетовал Кэррингтон.

– Девяносто секунд, – хрипло ответил Вэллери. – Штурман! Право десять градусов!

Услышав треск упавшего бинокля, он вскочил на ноги и увидел, как адмирал повалился вперед и с размаху ударился лицом и шеей о край ветрового стекла. Руки Тиндалла болтались безжизненно, как плети.

– Штурман!

Но Капковый Мальчик уже подскочил к адмиралу. Просунув руку ему под мышку, он приподнял Тиндалла, чтобы снять его с ветрового стекла.

– Что случилось, сэр? – Голос его звучал взволнованно и озабоченно. – Что с вами?

Тиндалл чуть шевельнулся, продолжая прижиматься щекой к краю ветрового стекла.

– Холодно, холодно, – монотонно повторял он дребезжащим старческим голосом.

– Что? Что вы сказали, сэр? – умоляюще спрашивал его штурман.

– Холодно. Мне холодно. Мне ужасно холодно! О, мои ноги!

Стариковский голос утих, и Тиндалл соскользнул в угол мостика. Снег падал на его серое лицо, обращенное к небу.

Карпентера озарила догадка, перешедшая в уверенность. В испуге он опустился на колени рядом с адмиралом. Вэллери услышал приглушенное восклицание, увидел, как штурман выпрямился и повернулся к нему с белым от ужаса лицом.

– На нем… на нем нет ничего, сэр, – произнес он, запинаясь. – Он босой! Ноги у него обморожены!

– Босой? – недоверчиво переспросил Вэллери. – Неужели? Не может быть!

– Он в одной лишь пижаме, сэр!

Вэллери наклонился к адмиралу, стаскивая с рук перчатки. Коснувшись пальцами холодной как лед кожи, он ощутил внезапную тошноту. Босой! И в одной лишь пижаме! Босой! Так вот почему не слышно было его шагов! Вэллери машинально вспомнил, что термометр показывал двадцать градусов мороза. А Тиндалл с голыми ногами, к которым прилипла слякоть и снег, по меньшей мере пять минут сидел на морозе! Вэллери почувствовал, как огромные руки подхватили его под мышки, и в следующее мгновение он уже стоял на ногах. Петерсен. Конечно, это Петерсен! Кто же еще? А позади него маячил Николлс.

– Предоставьте его мне, сэр. Петерсен, отнесите адмирала вниз.

Бодрый, уверенный голос Николлса, голос человека, очутившегося в своей стихии, успокоил Вэллери, помог вернуться к действительности, к ее насущным проблемам, как не помогло бы ничто другое. До его сознания дошел четкий, размеренный голос Кэррингтона, который сообщал курс и скорость, отдавал распоряжения. «Вайтуру» он увидел по левой скуле. Медленно, но верно танкер перемещался в сторону кормы крейсера. Даже на таком расстоянии ощущалась адская жара. Каково же тем, кто стоит на мостике судна, помилуй их, Боже!

– На курсе, первый офицер! – произнес он. – Стрелять самостоятельно.

– На курсе. Стрелять самостоятельно, – эхом повторил Кэррингтон, словно находясь на учебных стрельбах на полигоне в Соленте.

– Есть стрелять самостоятельно, – отозвался Тэрнер.

Повесив трубку, он обернулся к Ральстону.

– Действуйте, – проговорил он тихо.

Ответа не последовало. Сгорбившаяся фигура, точно изваяние застывшая на сиденье наводчика, не подавала никаких признаков жизни.

– Тридцать секунд до залпа, – резко произнес Тэрнер. – Все готово?

– Так точно. – Фигура шевельнулась. – Все готово, сэр. – Резко повернувшись, Ральстон воскликнул в порыве отчаяния: – Бога ради, сэр! Неужели нельзя найти никого другого?

– Двадцать секунд до залпа! – прошипел Тэрнер. – Хочешь, чтобы на твоей совести была гибель тысячи человек, трусливая твоя душа? Попробуй только промахнуться!

Ральстон медленно отвернулся. На какое-то мгновение лицо его осветилось адским заревом горящего танкера, и Тэрнер с ужасом увидел, что лицо юноши залито слезами. Потом заметил, что он шевелит губами.

– Не беспокойтесь, сэр. Я не промахнусь. – Голос его прозвучал безжизненно, с непонятной горечью.

Охваченный скорее недоумением, чем гневом, Тэрнер увидел, как торпедист вытер глаза рукавом, как правая рука его схватила спусковую рукоятку первой трубы. Тэрнеру отчего-то пришла вдруг на память знаменитая строка из Чосера: «Копье вонзилось в плоть и, задрожав, застыло…» В движении руки Ральстона была та же щемящая душу решимость, та же роковая бесповоротность.

Внезапно – настолько внезапно, что Тэрнер невольно вздрогнул, – рука торпедиста конвульсивно отдернулась назад. Послышался щелчок курка машинного крана, глухой рев в пусковой камере, шипение сжатого воздуха, и торпеда вылетела вон. На какую-то долю секунды ее зловещее гладкое тело сверкнуло в свете зарева и тяжело плюхнулось в воду. Не успела вылететь эта торпеда, как аппарат снова вздрогнул и вслед за первой помчалась вторая смертоносная сигара.

Пять, десять секунд Тэрнер точно зачарованный смотрел широко раскрытыми глазами на две струи пузырьков, которые мчались стрелой и исчезали вдали. «В зарядном отделении каждой из этих зловещих сигар – почти семьсот килограммов аматола, – мелькнуло в голове Тэрнера. – Спаси, Господи, несчастных, оставшихся на „Вайтуре“!»

В динамике, установленном на шкафуте, щелкнуло.

– Внимание! Внимание! Всем немедленно в укрытие. Всем немедленно в укрытие.

Очнувшись, Тэрнер оторвал взгляд от поверхности моря. Он поднял глаза и увидел, что Ральстон все еще сидит сгорбившись на своем сиденье.

– Слезай оттуда, болван! – закричал он. – Хочешь, чтоб при взрыве танкера тебя изрешетило? Слышишь?

Молчание. Ни слова, ни движения, один лишь рев пламени.

– Ральстон!

– Со мной все в порядке, сэр. – Голос Ральстона прозвучал глухо; он даже головы не повернул.

Тэрнер с руганью вскочил на торпедный аппарат и, стащив Ральстона с сиденья, поволок его в укрытие. Ральстон не сопротивлялся: казалось, он был охвачен глубокой апатией, совершеннейшим безразличием, когда человеку все становится трын-трава.

Обе торпеды попали в цель. Конец был скор и удивительно неэффектен. Люди, находившиеся в укрытиях, напряженно прислушивались, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало. Устав бороться, «Вайтура» переломилась пополам и медленно, устало накренившись, исчезла в пучине.

Спустя три минуты, открыв дверь командирской рубки, Тэрнер втолкнул Ральстона.

– Вот он, сэр, – произнес он мрачно. – Не угодно ли взглянуть на этого ослушника?

– Именно это я и хочу сделать!

Вэллери, положив вахтенный журнал, холодно оглядел торпедиста с головы до ног.

– Отлично сработано, Ральстон, но это не оправдывает вашего поведения. Прошу извинить, старпом, – произнес он. Повернувшись к Карпентеру, Вэллери взял у него текст шифровки. – По-моему, текст составлен удачно. Придется по душе светлейшим лордам адмиралтейства, – прибавил он с горечью. – Суда, которые немцам не удалось пустить ко дну, мы топим сами… Не забудьте связаться утром с «Гаттерасом» и запросить фамилию капитана «Вайтуры».

– Он мертв… Можете теперь не беспокоиться… – произнес с мукой Ральстон и тут же отшатнулся: Тэрнер ударил его ладонью по лицу.

Тяжело дыша, старший помощник смотрел на него потемневшими от гнева глазами.

– Ах ты, наглец! – проговорил он едва слышно. – Все-таки вывел меня из терпения.

Ральстон медленно поднял руку, потер вспухшую от удара щеку.

– Вы меня неверно поняли, сэр. – В его голосе не было и следа обиды. Юноша говорил так тихо, что офицерам пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова. – Вы хотите узнать фамилию капитана «Вайтуры»? Я могу сказать: Ральстон. Майкл Ральстон. Это был мой отец.

Глава 12

В субботу

Всему бывает конец, на смену ночи приходит рассвет. Даже если ночь бесконечно долга, он все-таки наступает. Наступил рассвет и для конвоя FR-77. Серый, мрачный, столь же безнадежный, сколь долгой была ночь, но все же рассвет.

Он застал конвой в трехстах пятидесяти милях севернее полярного круга. Двигаясь точно на восток по семьдесят второй параллели, конвой находился на полпути между Ян-Майеном и мысом Нордкап. Долгота его, по приблизительным расчетам Капкового Мальчика, составляла восемь градусов сорок пять минут к востоку от Гринвича, хотя твердой уверенности у штурмана не было. Из-за густого снега и почти сплошной облачности пришлось полагаться на счисление: когда в пост управления зенитным огнем угодил снаряд, автопрокладчик вышел из строя. До порта назначения было еще около шестисот морских миль. Шестьсот миль, сорок часов хода, и конвой – вернее, то, что от него к тому времени останется, – войдет в Кольский залив. А оттуда до Полярного и Мурманска – рукой подать… Сорок часов ходу.

Рассвет застал конвой – теперь в нем насчитывалось четырнадцать судов и кораблей – рассредоточенным по площади свыше трех квадратных миль. Суда сильно качала усиливающаяся зыбь, шедшая от северо-северо-востока. Да, в конвое осталось всего четырнадцать единиц: глубокой ночью исчезло еще одно судно. Что послужило причиной его гибели? Мина, торпеда? Никто не знал и никогда не узнает. Застопорив машины, «Сиррус» целый час обследовал место происшествия, освещая поверхность моря затемненными десятидюймовыми сигнальными прожекторами. Никого из членов экипажа не удалось обнаружить. Орр, командир «Сирруса», и не рассчитывал на это: температура воздуха была ниже двадцати градусов мороза.

Рассвет наступил после бессонной ночи, после беспрерывных боевых тревог, бесконечных акустических контактов, беспрестанной бомбежки невидимых и неуязвимых подводных лодок. Бомбежки, которая не достигла никаких результатов – но лишь с точки зрения кораблей охранения. Зато для противника то была двойная победа: измученным морякам пришлось всю ночь находиться на своих боевых постах, что притупило, возможно бесповоротно, последние остатки прежней, отточенной, как лезвие бритвы, бдительности, от которой как никогда зависела теперь судьба корабля. Но главная опасность заключалась в ином: бомбосбрасыватели на кораблях эскорта были совершенно пусты. Враг не на шутку взялся за дело, мертвой хваткой вцепившись в горло конвоя! То, чего еще никогда не случалось, сейчас произошло: на кораблях не осталось ни одной глубинной бомбы. Зубы у конвоя были вырваны, обороняться стало нечем. С минуты на минуту «волчьи стаи» обнаружат, что теперь можно нападать безнаказанно и когда заблагорассудится…

С рассветом, как обычно, была объявлена утренняя боевая тревога, хотя и без того люди находились на своих боевых постах пятнадцать часов кряду. То были пятнадцать часов лютого холода и страданий, и за все это время у личного состава «Улисса» во рту не было ничего, кроме кружки какао да ломтика мясных консервов с черствым сухарем, потому что выпечь свежий хлеб пекарям было некогда. Эти утренние боевые тревоги сами по себе имели особое значение в жизни корабля, продлевая ожидание атаки противника на два бесконечных часа. А для человека, качающегося на ногах от неимоверной усталости, буквально пальцами придерживающего слипающиеся веки, в то время как мозг, источник мучительных страданий, принуждает его забыться хотя бы на секунду, хотя бы только раз, – для такого человека даже минута тянется как вечность. Утренние боевые тревоги имели для экипажа особое значение потому, что во время походов в Россию являлись испытанием на выносливость каждого – испытанием, показывавшим, кто чего стоит на самом деле. Экипаж же «Улисса», корабля, заклейменного как мятежный, – люди, осужденные и приговоренные к наказанию, физически сломленные и распятые духовно, люди, которым никогда уж не стать прежними, – этот экипаж не хотел покрыть себя позором. Конечно, не все испытывали такое чувство, потому что были обыкновенными людьми, но многие поняли или начинали понимать, что рубеж, за который они перешагнули, это не обязательно край пропасти, что это скорее долина, начало долгого подъема по противоположному склону. Человек же, однажды начав восхождение, никогда не оглядывается назад.

Ни пропасти, ни долины для некоторых не существовало. Таков был, к примеру, Кэррингтон. Проведя на мостике целых восемнадцать часов, он по-прежнему оставался самим собой – несгибаемым, бодрым, отличавшимся естественной, никогда не подводившей его осторожностью, человеком невероятной выносливости, который никогда не сдает, ибо даже мысль о том, что он может сдать, казалась нелепой. Таким уж он уродился. Под стать ему были старший боцман Хартли, старший котельный машинист Гендри, старший сержант Ивенс и сержант Макинтош. Эти четверо, удивительно похожие друг на друга, рослые, смелые и добродушные, впитали в себя лучшие флотские традиции. Молчаливые, никогда не кичащиеся своей властью, они отдавали себе отчет в том, сколь важна их роль. Они понимали – и с этим согласился бы любой флотский офицер, – что именно они, старшины, а не офицерский состав представляют собой опору британского королевского флота. Это крайне развитое в них чувство ответственности и придавало им стойкость гранита. Были, конечно, и такие люди, как Тэрнер, Капковый Мальчик и Додсон, которые с рассветом как бы выросли над собой, которые радовались опасностям и трудностям, поскольку лишь в подобных обстоятельствах они могли проявить себя, лишь ради них они родились на свет. Были, наконец, и такие люди, как Вэллери (который, свалившись пополуночи с ног, до сих пор спал в командирской рубке) и как старый врач Брукс. Их якорем спасения была мудрость, ясное понимание того, сколь относительное значение имеют как их собственные личности, так и судьба конвоя. Этим якорем была их логическая оценка обстановки, сочетавшаяся в этих людях с сочувствием к человеческим слабостям и страданиям.

На другой чаше весов находился иной сорт людей – несколько десятков, не более, – людей, опустившихся до предела. Они пали жертвой себялюбия, жалости к самим себе, страха – так случилось с Карслейком. Пали оттого, что с них сорван был их покров, мишура власти, – так случилось с Гастингсом. Оттого, что не выдержали легшего на их плечи бремени, а станового якоря, который смог бы спасти их, у них не было, – так случилось со старшим санитаром Джонсоном и десятком других.

Между этими двумя полюсами оказались все остальные. Достигнув, казалось бы, предела терпения, они обнаружили, что человеческая выносливость безгранична, и в этом открытии нашли для себя целительный источник. Оказывается, подняться на противоположный склон ложбины можно, правда с посохом. Для Николлса, измученного настолько, что не хватало слов описать его состояние, уставшего от долгой и утомительной работы в операционной, этим посохом были гордость и стыд. Для старшего матроса Дойла, который, съежившись в три погибели, прятался от ледяного ветра за передней трубой и видел страдания дрожавших от холода молоденьких комендоров из расчета под его началом, таким посохом была жалость. Но если бы ему об этом сказали, он, бранясь на чем свет стоит, стал бы отрицать подобное утверждение. Для юного Спайсера – буфетчика Тиндалла – этим посохом тоже была жалость, жалость к человеку, умирающему в своей адмиральской каюте. Хотя Тиндаллу пришлось ампутировать обе ноги ниже коленей, он мог бы жить. Но у него не осталось желания бороться, цепляться за жизнь, и Брукс понимал, что старый Джайлз примет смерть как избавление. А для многих десятков, если не сотен таких, как больной чахоткой Маккуотер, закоченевший в промокшей одежде (правда, теперь ему не надо было больше топтаться на ослабших ногах вокруг элеватора, так как из-за сильной качки вода не замерзала); как великан Петерсен, щедро тративший свои силы, помогая товарищам; как юный Крайслер, чьи зоркие глаза стали и вовсе незаменимыми, потому что радарная установка была выведена из строя и юноша непрерывно наблюдал за горизонтом, – для них этим посохом был Вэллери, глубокое уважение и безграничная любовь к нему и твердая уверенность в том, что они не должны подвести своего командира.

Вот каковы были прочные канаты, надежные якоря-цепи, соединявшие экипаж крейсера в то хмурое, серое утро: гордость, жалость, стыд, любовь, печаль и природный инстинкт самосохранения, хотя последний фактор вряд ли нынче много значил. Что же до пресловутой ненависти к врагу, любви к своим близким и отечеству – понятий, которые внушают миру сентиментальные обыватели, борзописцы и краснобаи, занятые шовинистической болтовней, то ни одно из этих чувств не вдохновляло моряков «Улисса». Никто и словом не обмолвился об этом.

Ненависти к врагу в них не было. Чтобы кого-то ненавидеть, надо его знать в лицо, а они его не знали. Моряки просто проклинали своих врагов, уважали их, боялись и уничтожали, когда выпадал случай, иначе те уничтожили бы их самих. Люди вовсе не думали, что сражаются за короля и отечество; они понимали, что война неизбежна, но им претило, когда необходимость эту прикрывали трескучей лжепатриотической фразой. Они лишь выполняли то, что им приказывают, иначе их бы поставили к стенке. Любовь к близким? В этом заключен известный смысл, но не более. Защищать свою семью – естественное чувство, но оно представляет собой уравнение, истинность которого прямо пропорциональна расстоянию. Довольно сложно вообразить себе, чтобы зенитчик, скрючившийся в обледенелом гнезде «эрликона» где-нибудь неподалеку от острова Медвежий, воображал, что защищает утопающий в розах заветный коттедж в Котсуолде.

Что же до остального, то искусственно раздуваемая ненависть к другим нациям и расхожий миф о короле и отечестве не стоят и ломаного гроша. Когда человек стоит у последней черты, когда на исходе надежда и выдержка, лишь великие и простые чувства – любовь, печаль, сострадание, отчаяние – помогут ему найти в себе силы, чтобы перешагнуть этот рубеж.

Наступил полдень, а караван, сомкнув строй, по-прежнему мчался вперед сквозь плотную снежную пелену. Тревог не объявляли с самого утра. Теперь до порта назначения оставалось тридцать шесть часов, всего лишь тридцать шесть часов ходу. Только бы продержалась такая же погода! Крепкий ветер, густой снегопад помешали бы немецким самолетам подняться в воздух, а почти нулевая видимость и крутая волна не позволили бы всплыть на перископную глубину ни одной подводной лодке. Чем черт не шутит… Ведь осталось каких-то тридцать шесть часов!

Адмирал Джон Тиндалл скончался почти сразу после полудня. Брукс, сидевший возле него все утро, записал в документе, что причиной смерти является «послеоперационный шок и переохлаждение». На самом же деле Джайлз умер потому, что не хотел больше жить. Он лишился доброго имени, утратил веру в свои силы, в себя. Его терзали угрызения совести: по его вине погибли сотни людей. А поскольку он лишился ног, то навсегда утратил возможность продолжать привычный для себя и единственный образ жизни, который он знал и любил, которому посвятил сорок пять лет, к которому был привержен. Джайлз встретил смерть охотно и радостно. В полдень он пришел в сознание и посмотрел на Брукса и Вэллери с улыбкой здорового, а не душевнобольного человека. У Брукса сжалось сердце при виде этой невеселой улыбки. А как заразительно смеялся Джайлз в былые времена!.. Потом адмирал закрыл глаза и пробормотал что-то невнятное насчет семьи, хотя Брукс знал: никакой семьи у него не было. Снова открыв глаза, адмирал посмотрел на Вэллери так, словно видел его впервые. Он отыскал взглядом Спайсера, проговорил: «Подай стул командиру, мой мальчик» – и умер.

Хоронили его в два часа пополудни, в самую пургу. Порывы ветра, смешанного с тучами снега, заглушали голос командира, читавшего заупокойную молитву. Британский флаг трепыхался над наклоненной вниз доской, моряки даже не успели заметить, как тело адмирала исчезло в пучине. Сиротливо, словно из какой-то неведомой и печальной страны, прозвучал горн. Потом моряки (их было не меньше двухсот человек) молча повернулись и побрели в свои стылые кубрики.

Не прошло и получаса, как метель стихла, словно ее и не бывало. Ветер тоже ослаб, и, хотя небо было по-прежнему темным, а снег все валил и валил, хотя зыбь была настолько еще сильна, что крен судов водоизмещением в пятнадцать тысяч тонн при качке достигал пятнадцати градусов, было ясно, что шторм идет на убыль. На мостике, в орудийных башнях, в кубриках люди молча прятали глаза друг от друга.

Около 15:00 «Вектра» обнаружила подводную лодку. Получив светограмму, Вэллери задумался. Если послать «Вектру» на поиск и эсминец, обнаружив местонахождение лодки, начнет, как водится, описывать вокруг нее постепенно сужающуюся спираль, то командир немецкой субмарины сразу обратит внимание на то, что преследователь не сбрасывает глубинные бомбы. И как только немец улучит минуту, чтобы всплыть и связаться по радио со своим штабом – а это лишь вопрос времени, – то каждая немецкая подлодка, действующая севернее полярного круга, будет знать, что конвой FR-77 можно атаковать, не опасаясь возмездия. Однако вряд ли в такую погоду следовало ожидать нападения подводного противника. Не говоря уж о том, что при волнении невозможно удержаться на перископной глубине, сама подводная лодка представляла бы весьма неустойчивую платформу для торпедной стрельбы, ведь при волнении взбудоражены не только поверхностные слои воды. Волнение это ощутимо на глубине десяти, двенадцати и пятнадцати метров, а в особенно крепкий шторм оно испытывается на глубине чуть ли не тридцати метров. В то же время не исключалась возможность, что командир субмарины все-таки воспользуется ничтожным, одним из тысячи, шансом и попытается провести атаку. Вэллери приказал «Вектре» начать поиск.

Но сделал он это слишком поздно. Правда, то, что произошло, произошло бы в любом случае. «Вектра» все еще мигала сигнальным фонарем, подтверждая получение приказа, как до «Улисса» донесся грохот мощного взрыва. Глаза всех, кто находился на мостике, принялись обшаривать горизонт в поисках дыма и пламени, наклоненной палубы и судна, покатившегося в сторону от курса, – признаков того, что торпеда угодила в цель. Ничего такого видно не было. Лишь чуть ли не полминуты спустя почти случайно обнаружили, что «Электра», головной в правой кильватерной колонне транспорт, начала сбавлять ход, потом, словно выбившись из сил, застопорила ход, по-прежнему находясь на ровном киле. Дифферента ни на нос, ни на корму не было – почти наверняка торпеда попала в машинное отделение.

На «Сиррусе» замигал сигнальный фонарь. Прочтя светограмму, Бентли повернулся к командиру корабля:

– Капитан третьего ранга Орр просит разрешения подойти к левому борту и снять с транспорта команду.

– К левому? – переспросил Тэрнер, потом кивнул. – Слепой борт для лодки. В штиль дело вполне возможное, сэр, но в такую погоду… – Старший помощник посмотрел на «Сиррус», который сильно валило с боку на бок, и пожал плечами. – Краску ему пообдерет как пить дать.

– Что за груз на «Электре», не знаете? – спросил Вэллери. – Не взрывчатые вещества?

Оглянувшись кругом и увидев, что каждый покачал головой, он обратился к Бентли:

– Запросите «Электру», нет ли у нее в трюмах взрывчатки.

Бентли простучал заслонкой, потом стих. Вскоре стало ясно, что ответа не будет.

– Видимо, нет электроэнергии или сигнальный фонарь разбит, – вмешался Капковый Мальчик. – Может, предложить им поднять под сигнальным реем один флаг, если у них есть взрывчатка на борту, и два – если нет.

Вэллери одобрительно кивнул:

– Вы слышали, Бентли?

Командир перегнулся через ограждение мостика и посмотрел назад. Пока Бентли отстукивал светограмму, «Вектра» находилась на правой раковине, примерно в миле от крейсера. Качаясь то с боку на бок, то с носа на корму, она кружилась на одном месте. Эсминец обнаружил убийцу, но бомбосбрасыватели его были пусты.

Круто обернувшись, Вэллери перевел взгляд на «Электру». Ответа все не было. Вдруг под ноком рея взвились два флага.

– Передать на «Сиррус», – скомандовал он. – «Даю добро. Действуйте крайне осмотрительно».

Неожиданно его тронули за рукав.

– Вы слышите? – спросил Тэрнер.

– Что именно? – резко повернулся Вэллери.

– А бог его знает. Что-то с «Вектрой». Взгляните!

Вэллери посмотрел в ту сторону, куда указывал старший помощник. Сперва он ничего не мог различить, потом заметил фонтанчики воды, возникавшие в кильватерной струе корабля и тотчас исчезавшие в набегавших волнах. Потом, напрягши слух (мешали порывы ветра), услышал глухой рокот подводных взрывов.

– Чем это «Вектра» занимается, черт побери? – спросил Вэллери. – Что это она такое сбрасывает?

– Фейерверк устраивает, – проворчал Тэрнер. – А вы как считаете, первый?

– Это одиннадцатикилограммовые подрывные заряды, – сдержанно ответил Кэррингтон.

– Он прав, сэр, – согласился Тэрнер. – Их-то они и сбрасывают. А проку от них не больше, чем от бенгальских огней, – прибавил он насмешливо.

Но старпом ошибался. Действительно, сила взрыва такого заряда в десять раз меньше, чем у глубинной бомбы, но если заряд попадет в боевую рубку лодки или взорвется возле рулей, то результат будет столь же губительным. Не успел Тэрнер закрыть рот, как на поверхность выскочила субмарина – первая лодка в надводном положении, которую увидели на «Улиссе» за шесть месяцев без малого, – и, повиснув на секунду в воздухе, шлепнулась днищем о воду и закачалась на крутой волне.

Драматическая внезапность появления подлодки – ведь еще секунду назад море было пустынным, и вдруг на виду у всего конвоя на волнах прыгает немецкая подводная лодка, – внезапность эта застала врасплох все корабли, в том числе и «Вектру». Лодка попалась эсминцу, что называется, не под ту ногу: описывая восьмерку, «Вектра» двигалась в противоположную от подлодки сторону. Расчет многоствольного автомата открыл огонь, но это оружие печально знаменито тем, что из него трудно попасть в цель и при самых благоприятных обстоятельствах, а в условиях качки да еще в то время, когда быстроходный корабль описывает циркуляцию, это вообще гиблое дело. Правда, наводчики «эрликонов» влепили несколько снарядов в боевую рубку, а спаренные «льюисы» поливали корпус лодки градом пуль, жужжавших, точно осиный рой. Но к тому времени, как «Вектра», сделав разворот, готова была пустить в ход главный калибр, подлодка медленно скрылась под поверхностью моря.

Орудия эсминца калибром 4,7 дюйма открыли огонь по тому месту, где исчезла субмарина. Но после того, как два снаряда, отскочив рикошетом от воды, едва не угодили в одно из судов конвоя, огонь прекратился. «Вектра» устремилась прямо к месту погружения немецкой подлодки. Наблюдатели на «Улиссе» разглядели в свои бинокли закутанные в канадки фигуры матросов. Те стояли на кормовой палубе один за другим, сбрасывая за борт подрывные заряды. Почти сразу же на «Вектре» руль положили вправо на борт, и эсминец снова ринулся на юг, ощерившись с правого борта орудиями, которые смотрели в воду.

На сей раз субмарина, должно быть, получила более серьезные повреждения, причиненные не то снарядами, не то подрывными зарядами, сброшенными напоследок. Вся окутанная кипящей пеной, лодка снова выскочила на поверхность, на этот раз еще более стремительно, и снова попала «Вектре» не под ту ногу: лодка всплыла на левой раковине эсминца, кабельтовых в трех.

Теперь лодка больше не погружалась. Ни командиру ее, ни экипажу храбрости было не занимать. Распахнулся рубочный люк, и по скоб-трапу на палубу посыпались матросы, которые тотчас бросились к пушке, готовые вступить в безнадежное единоборство с превосходящим их силою и числом противником.

Двое первых артиллеристов даже не успели добежать до орудия: огромными валами, перехлестывавшими через палубу подлодки, их смыло за борт. Но вместо них к пушке кинулись другие. Лихорадочно вращая маховики, они разворачивали ствол орудия, наводя его на приближавшийся с каждой секундой смертоносный форштевень эсминца. Невероятное дело: несмотря на то что волны перекатывались через палубу лодки, сбивая матросов с ног, а сама лодка качалась и подпрыгивала на волнах, первый же снаряд, выпущенный в упор, угодил прямо в мостик «Вектры». Первый этот снаряд оказался и последним; орудийную прислугу точно сдуло ветром: одни комендоры упали возле орудия, другие, судорожно дрыгая ногами, полетели за борт.

Началась расправа. «Вектра» была вооружена двумя счетверенными скорострельными установками типа «Болтон Пол Дефайэнт», предназначенными для ночного боя и оснащенными прицелами типа «Астродом». Расположенные на полубаке корабля, обе установки одновременно открыли огонь, выплевывая каждые десять секунд триста снарядов. Избитое выражение «смертоносный ливень» оказалось бы тут как нельзя кстати. Более двух секунд на открытой палубе подводной лодки не удавалось продержаться никому. Спасения от этого града не было. Один за другим в самоубийственном порыве выскакивали из рубочного люка немецкие подводники, но никому из них не удавалось добраться до орудия.

Никто из находившихся на «Улиссе» не смог впоследствии припомнить, когда именно они поняли, что «Вектра», нос которой то высоко задирался, то опускался вниз, намеревается таранить подводную лодку. Возможно, командиру эсминца такая мысль вовсе и не приходила в голову. Возможно, полагая, что подводная лодка снова произведет погружение, и не желая упустить ее на этот раз из рук, он решил снести ей рубку вместе с перископом. Возможно, он был убит снарядом, разорвавшимся на мостике. А может быть, в последнюю секунду он изменил свое решение, потому что корабль, несшийся прямо на боевую рубку неприятельской лодки, внезапно круто отвернул вправо.

Сначала всем показалось, что «Вектра» пройдет по носу подводной лодки, не задев ее, но надежда эта тотчас угасла. Стремительно спускаясь по крутому склону волны, нижней частью форштевня «Вектра» нанесла мощный удар по корпусу подлодки метрах в десяти от ее носа и рассекла каленую сталь прочного корпуса, словно он был из картона. Киль «Вектры» все еще продолжал углубляться в корпус лодки, расширяя пробоину, как с молниеносной быстротой один за другим последовали два громовых удара, слившихся в один страшный взрыв. В небо взметнулось облако кипящей воды и изуродованного железа, скрывшее оба корабля. О причине взрыва можно было лишь догадываться, но результаты его были очевидны. Вследствие какой-то необъяснимой случайности в зарядном отделении одной из торпед взорвался заряд тола – вещества, обычно чрезвычайно инертного и стойкого к ударам. А это, в свою очередь, вызвало детонацию торпед в соседних стеллажах, а возможно, и всего боезапаса в носовом орудийном погребе «Вектры».

Огромные каскады воды медленно устремились вниз, и взорам наблюдателей предстали «Вектра» и подводная лодка, вернее, то, что от них осталось. Разум отказывался верить, что такие обломки могут еще держаться на плаву. Субмарина очень глубоко осела; было такое впечатление, словно корпус ее обрывается сразу за орудийной площадкой. Носовой части эсминца впереди мостика как не бывало: казалось, неким гигантским ножом «Вектру» разрезало пополам. Разум отказывался верить происходящему: на глазах у всех изуродованная «Вектра» ринулась в ту же впадину, куда устремилась вражеская подлодка. Устало, словно нехотя, «Вектра» повалилась на лодку. Боевая рубка лодки легла на палубу миноносца между мачтой и мостиком. Спустя мгновение оба корабля скрылись под водой, падая на дно океана в объятиях друг друга.

Шедшие последними в строю конвоя суда успели удалиться мили на две от места, где разыгралась трагедия, и на столь значительном расстоянии да еще при таком сильном волнении разглядеть, уцелел ли кто-нибудь, было невозможно. Да и вряд ли кто-нибудь уцелел. Если на поверхности моря и оставались еще люди, которые барахтались в ледяной воде, выбиваясь из сил и взывая о помощи, минуты их были сочтены. Прежде чем спасательное судно пришло бы к ним на выручку, они бы насмерть закоченели. А конвой уходил все дальше на восток. Отстали от него лишь два судна: «Электра» и «Сиррус».

«Электра», имея крен на левый борт, дрейфовала лагом к волне, тяжело, неуклюже покачиваясь. Крен ее к этому времени достиг почти пятнадцати градусов. На переднюю и заднюю палубы транспорта высыпала вся команда. Завидев на левой раковине «Сиррус», приближавшийся к ним, отчаянно прыгая на волнах, моряки не стали садиться в вельбот. Вельбот уже был вывален на шлюпбалках за борт, но убрать его назад оказалось невозможно. Повиснув в воздухе на высоте шести метров, шлюпка раскачивалась из стороны в сторону. Бранясь почем зря, Орр еще на подходе к «Электре» дважды семафорил ей, требуя стравить шлюптали. Но вельбот по-прежнему болтался на шлюпбалках, словно огромная гиря, не позволяя «Сиррусу» подойти вплотную к транспорту. Видно, на транспорте возникла паника, а скорее всего, морозом сковало тормозные барабаны шлюпочных лебедок. Времени терять было нельзя: еще десять минут, и «Электра» пойдет ко дну.

«Сиррус» сделал всего два захода. Орр не собирался останавливаться у борта транспорта: громадное, в пятнадцать тысяч тонн судно подмяло бы под себя эсминец. При первом заходе он медленно, имея ход всего пять узлов, приблизился к «Электре», не дойдя до ее борта метров шесть. Ближе подходить он не осмелился из-за качки, швырявшей оба судна навстречу друг другу.

Когда носовая часть «Сирруса» поравнялась с мостиком «Электры», люди, ждавшие этой минуты, начали прыгать на бак эсминца. Они прыгали, когда полубак «Сирруса» подкинуло вровень с палубой транспорта, прыгали и тогда, когда он стал опускаться на четыре-шесть метров. Какой-то моряк – с чемоданом и брезентовым мешком в руке – небрежно перешагнул через поручни обоих судов, когда они на какое-то мгновение как бы застыли. Люди прыгали с жуткой высоты на обледенелую палубу, вывихивая себе при этом лодыжки и тазобедренные суставы, ломая голени и берцовые кости. Двое прыгнули, но промахнулись. В немыслимом бедламе раздался вопль, от которого леденеет кровь: это одного из моряков ударило железным корпусом корабля, погасив в нем жизнь. Потом послышались страшные крики отчаяния: второй, скользнув вдоль огромного борта «Электры», попал под винты «Сирруса».

Тут-то и случилась беда. Случилась вовсе не по вине командира «Сирруса» – тот управлял кораблем безукоризненно. Но даже его искусство оказалось бессильным против двух шальных волн, невесть откуда взявшихся. Они были вдвое больше остальных. Первая швырнула «Сиррус» в сторону «Электры», затем, пройдя под днищем транспорта, круто накренила его на левый борт, в то время как другая волна чуть не опрокинула «Сиррус», повалив его направо. Поручни и верхний пояс обшивки «Сирруса» погнулись и лопнули на протяжении метров сорока. Одновременно в лобовую часть мостика с размаху ударилась шлюпка, которая тотчас разбилась в щепки. Прозвенел машинный телеграф, за кормой «Сирруса» вскипела белая пена. Казалось, корабль встрепенулся, ужаснувшись тому, сколь близок был конец. Но к счастью, смерть, от которой экипаж был на волоске, пощадила людей. Все обошлось, лишь один бедняга сорвался в воду при столкновении. В следующий миг «Сиррус», круто повернув, уже уходил прочь от «Электры».

Через пять минут «Сиррус» снова вернулся. Холодный расчет, железная выдержка, удача, постоянно сопутствовавшая Орру, сказались в том, что на сей раз, улучив минуту, когда вода возле «Электры» на какой-то миг успокоилась, Орр мятым правым бортом прижался к «Электре». К этому времени транспорт осел настолько глубоко, что не мог уже придавить эсминец. Дружеские руки подхватывали моряков, прыгавших с «Электры», смягчая удар при падении. Спустя тридцать секунд эсминец отвалил от транспорта. Палуба «Электры» успела опустеть. Минуты через две корпус тонущего судна потряс глухой удар – это взорвались котлы. Судно медленно повалилось набок. Мачты и дымовая труба коснулись поверхности воды и исчезли в пучине. На какую-то долю секунды на сером фоне моря и неба блеснуло темное днище, киль и затем скрылись в волнах. В течение целой минуты на поверхность моря вырывались огромные пузыри воздуха. Постепенно они становились все меньше и меньше и наконец вовсе пропали.

Битком набитый спасенными, «Сиррус» лег на курс сближения и увеличил ход, чтобы догнать конвой. Конвой под кодовым названием FR-77. Конвой, о судьбе которого королевский флот до сих пор пытается забыть. Тридцать шесть судов вышли из Скапа-Флоу и из залива Сент-Джон. Теперь их в конвое насчитывалось двенадцать, всего лишь двенадцать. А до Кольского залива оставалось почти тридцать два часа ходу…

Тэрнер с задумчивым видом наблюдал, как приближается с кормы «Сиррус». Даже старпому изменила на какое-то время присущая ему бодрость духа и бьющая через край энергия. Оторвав взгляд от эсминца, он украдкой, с жалостью посмотрел на командира, походившего теперь на живые мощи. Одному богу известно, откуда у Вэллери брались силы, чтобы отвоевывать у смерти час за часом. Между тем смерть, сама мысль о ней, неожиданно понял Тэрнер, стала, должно быть, желанной, заветной для Вэллери. Посмотрев на командира в упор, старпом увидел на лице его – этой маске – боль и печаль и молча яростно выругался. Измученные глаза каперанга безжизненно поглядели на старшего помощника. Поспешно прокашлявшись, Тэрнер спросил Вэллери:

– Сколько теперь спасенных на «Сиррусе», сэр?

– Представления не имею, старпом, – устало приподнял плечи Вэллери. – Человек сто. Возможно, больше, а что?

– Сто… – задумчиво повторил Тэрнер. – Сто человек, обреченных на смерть приказом никого не спасать. Интересно, что-то скажет наш приятель Старр, если Орр высыплет эту малую толику в подол адмиралу, когда вернемся в Скапа-Флоу?

Глава 13

В субботу днем

«Сиррус» находился еще в миле от конвоя, когда на эсминце замигал сигнальный фонарь. Прочтя донесение, Бентли повернулся к Вэллери:

– Донесение с «Сирруса», сэр. «Имею на борту двадцать пять – тридцать раненых. Трое в очень тяжелом состоянии. Срочно нужен доктор».

– Подтвердите получение светограммы, – произнес Вэллери. Поколебавшись мгновение, он проговорил: – Передайте лейтенанту медицинской службы Николлсу, что командир просит его подняться на мостик. – Повернувшись к Тэрнеру, он слабо улыбнулся. – Не могу представить себе атлетическую фигуру старины Брукса на спасательном буе, да еще в такую погоду. Путешествие будет не из приятных.

Тэрнер снова оглянулся на «Сиррус», который подходил с запада, подпрыгивая на волнах и описывая мачтой дугу градусов в сорок.

– Да, на пикник походить оно не будет, – согласился он. – Ко всему прочему, надувные спасательные буи не предназначены для таких телес, какими наградило небо нашего почтенного доктора.

«Странное дело, – подумал Тэрнер, – до чего же все очерствели: после того как „Вектра“ протаранила подводную лодку и погибла сама, никто даже словом о ней не обмолвился».

Скрипнула дверца. Медленно повернувшись, Вэллери ответил на приветствие Николлса.

– «Сиррусу» понадобился доктор, – произнес он без всяких околичностей. – Как вам это нравится?

Чтобы устоять на вздыбившейся палубе, Николлс за что-то ухватился рукой. Покинуть «Улисс»! Даже мысль об этом, к собственному его удивлению, возмутила молодого врача. Подумать только, подобное чувство испытывает он, Джонни Николлс, которому так претит все, что связано с флотской службой! Должно быть, у него с головой не все в порядке. И вдруг он осознал, что находится в полном здравии, и понял, почему ему хочется остаться здесь. Дело было вовсе не в гордости, принципе или какой-то обиде. Просто… просто он почувствовал, что сроднился с кораблем. Сроднился – более точного, более ясного определения невозможно было найти; он понял, сколь близки ему судьбы этого корабля, этих людей. Заметив, что на него устремлены любопытные взоры, юноша смутился и стал смотреть на бурное море.

– Ну так как? – не скрывая нетерпения, спросил Вэллери.

– Мне это вовсе не нравится, – признался Николлс. – Но разумеется, сэр, я отправлюсь на эсминец. Прикажете отбыть сию же минуту?

– Как только соберете вещи, – кивнул Вэллери.

– Значит, сейчас. Походный комплект у нас всегда наготове. – Николлс снова взглянул искоса на неспокойную воду. – Что мне нужно делать? Прыгать в воду?

– Даже не думайте! – дружелюбно воскликнул Тэрнер, хлопнув лейтенанта по спине своей широкой ладонью. – Вам не о чем беспокоиться, – гудел он весело. – И почувствовать ничего не успеете. Насколько я помню, именно так вы выразились недели две назад, когда удаляли мне коренной зуб. – Вспомнив эту операцию, Тэрнер болезненно поморщился. – Дадим вам спасательный буй, дружище, вот что!

– Спасательный буй! – удивился Николлс. – Разве вы не заметили, какая нынче погода? Из меня всю душу вытрясет!

– О невежество молодости! – печально покачал головой Тэрнер. – Естественно, мы прикроем вас бортом. Прокатитесь, точно в «роллс-ройсе», мой мальчик! Сейчас же снарядим буй. – Он отвернулся. – Крайслер, найдите главстаршину Хартли. Пусть на мостик поднимется.

Крайслер и виду не подал, что слышит. Он находился в своей излюбленной позе – руки на трубах паропровода, верхняя часть лица прижата к окулярам мощного бинокля, укрепленного на пульте управления прожекторной установкой правого борта. Каждые несколько секунд рука его опускалась и чуть поворачивала рифленый поворотный винт. А после этого – снова полная неподвижность.

– Крайслер! – взревел Тэрнер. – Вы что, оглохли?

Прошло еще три, четыре, пять секунд. По-прежнему молчание. Глаза всех были устремлены на Крайслера, когда тот внезапно подался назад и, поглядев на лимб, круто повернулся. Лицо его было взволнованно.

– Курсовой сто градусов правого борта! – воскликнул он. – Курсовой сто градусов. Самолеты. Над самым горизонтом. – Он снова прилип к окулярам бинокля. – Четыре, семь. Отставить, десять! Десять самолетов! – закричал он.

– Курсовой правого борта сто градусов? – Тэрнер вскинул к глазам бинокль. – Не вижу ни черта! А вы не ошиблись, юноша? – озабоченно спросил он.

– Никак нет, сэр! – Во взволнованном голосе юноши прозвучала твердая убежденность.

Тэрнер в два прыжка очутился возле сигнальщика.

– Дайте-ка мне взглянуть! – приказал он.

Посмотрев в окуляры и крутнув раз-другой поворотный винт, старший помощник отошел назад, сердито хмуря брови.

– Чего ты мне голову морочишь, приятель? – проворчал он. – У тебя плохое зрение или мерещится? Знаешь что…

– Он прав, – спокойно прервал его Кэррингтон. – Я тоже их вижу.

– И я, сэр! – воскликнул Бентли.

Тэрнер кинулся назад к биноклю, прильнул к окулярам и тотчас замер. Повернувшись к Крайслеру, он улыбнулся:

– Напомните мне как-нибудь, чтобы я извинился!

Не успев договорить фразу, он снова очутился на компасной площадке.

– Сигнал конвою! – отдавал распоряжения Вэллери. – Походный ордер «Эйч». Первый офицер, обе машины полный вперед! Боцман! Объявить по трансляции: «Расчеты всех огневых средств к бою!» Старший помощник!

– Есть, сэр!

– Расчетам всех зенитных установок! Выбор цели самостоятельный, вести огонь самостоятельно! Как ваше мнение? Как насчет главного калибра?

– Пока неясно… Крайслер, вы не можете сказать?..

– «Кондоры», сэр, – угадал вопрос Крайслер.

– «Кондоры»! – Тэрнер широко открыл глаза. – Целая дюжина «кондоров»! А вы уверены? Ну ладно, ладно! – оборвал он себя поспешно. – Конечно «кондоры». – Поискав глазами свой шлем, старший помощник повернулся к Вэллери. – Где эта распроклятая жестянка? Сигнальщик говорит, «кондоры»!

– Раз говорит, значит так оно и есть, – с улыбкой отозвался Вэллери. Невозмутимое спокойствие командира поразило Тэрнера. – Целеуказание башням с мостика. Управление огнем автономное. Каково ваше мнение? – продолжил Вэллери.

– Согласен, сэр. – Тэрнер посмотрел на двух телефонистов, находившихся позади компасной площадки, – каждый из них обслуживал группу телефонов, связанных с носовыми и кормовыми башнями. – Эй, ребята! Держать ушки на макушке! Работать четко!

Вэллери подозвал Николлса.

– Спуститесь-ка лучше вниз, молодой человек, – посоветовал он. – Сожалею, но ваше путешествие откладывается.

– А я не сожалею, – признался Николлс.

– Струсили? – улыбнулся Вэллери.

– Никак нет, сэр, – улыбнулся в ответ Николлс. – Не струсил. Вы сами знаете.

– Знаю, что не струсили, – спокойно согласился Вэллери. – Я понимаю… Благодарю вас.

Проводив взглядом Николлса, спускавшегося с мостика, он жестом подозвал к себе посыльного из радиорубки и повернулся к Карпентеру:

– Когда было отправлено последнее донесение адмиралтейству, штурман? Взгляните в вахтенный журнал.

– Вчера в полдень, – тотчас ответил Капковый Мальчик.

– Не знаю, что бы я без вас делал, – проговорил командир корабля. – Наши координаты?

– Семьдесят два градуса двадцать минут северной широты, тринадцать градусов сорок минут восточной долготы.

– Благодарю вас. – Командир взглянул на Тэрнера. – Думаю, что соблюдать радиомолчание больше не имеет смысла, как, старпом?

Тэрнер кивнул.

– Отправьте шифровку, – быстро проговорил Вэллери. – «Лондон, начальнику штаба флота»… Что поделывают наши друзья, старпом?

– Заходят с запада, сэр. Обычный гамбит. Атака с большой высоты с кормовых курсовых углов. Я так полагаю, – прибавил он мрачно. Потом несколько просветлел: – Правда, облачность всего триста метров.

Вэллери кивнул и продолжил:

– «Конвой FR-77. Шестнадцать ноль-ноль. Широта семьдесят два тридцать. Долгота тринадцать сорок. Курс девяносто. Ветер пять баллов, северный. Значительное волнение. Положение отчаянное. С прискорбием извещаю, что адмирал Тиндалл скончался сегодня в двенадцать ноль-ноль. Танкер „Вайтура“ торпедирован вчера вечером, потоплен мною. „Уошингтон Стейт“ затонул сегодня в ноль один сорок пять. „Вектра“ затонула в пятнадцать пятнадцать вследствие столкновения с субмариной. „Электра“ затонула в пятнадцать тридцать. Подвергаюсь массированному налету авиации. Конвой атакуют минимум двенадцать „Фокке-Вульфов-200“». Думаю, старпом, это реальное предположение, – криво усмехнулся он. – Светлейшие лорды будут потрясены. Ведь они придерживаются мнения, что такое количество «кондоров» не найдется во всей Норвегии. «Срочно высылайте поддержку, – продолжил он диктовать. – Крайне необходима авиация. Отвечайте немедленно». Прошу отправить депешу не мешкая.

– Потрите нос, сэр! – воскликнул Тэрнер.

– Спасибо. – Вэллери стал тереть помороженный нос, казавшийся мертвенно-бледным на посиневшем лице, но спустя уже несколько секунд бросил это занятие, чтобы не расходовать попусту те немногие силы, что у него оставались. – Морозец изрядный, старпом, – спокойно проговорил он.

Дрожа от холода, командир ухватился рукой за стойку, чтобы встать на ноги. Подняв к глазам бинокль, оглядел суда и корабли конвоя. Они перестраивались в походный ордер под кодовым названием «Эйч». Суда рассыпались по поверхности моря в кажущемся беспорядке, нарушив строй двух кильватерных колонн, упрощавший задачу вражеским летчикам при атаке с кормы. Теперь им придется атаковать разрозненные цели. Суда рассеялись, но не совсем: они по-прежнему находились достаточно близко друг к другу, чтобы общими усилиями создать плотную завесу огня. С удовлетворением кивнув, Вэллери повернулся в сторону кормы и направил бинокль на запад.

Он убедился, что это действительно «кондоры». Приближавшиеся с кормы огромные четырехмоторные машины, опустив закрылки, медленно, неторопливо отвалили вправо, потом легли на курс сто восемьдесят градусов, догоняя конвой. При этом они набирали высоту, все время набирали высоту.

Вэллери тотчас стали ясны два обстоятельства. Во-первых, противник знал, где находится конвой, – командование люфтваффе не имело обыкновения посылать тяжелые бомбардировщики наобум, а оно даже «Чарли» не удосужилось выслать на разведку. Наверняка их накануне обнаружила какая-нибудь подводная лодка, сообщившая своему командованию координаты и курс конвоя: при таком волнении немудрено не заметить перископ. Во-вторых, немцам было известно, что радарная установка «Улисса» выведена из строя. «Фокке-вульфы» набирали высоту, чтобы спрятаться за ближайшие облака. Они выйдут из-под прикрытия за несколько секунд до бомбометания. При радарном управлении огнем с такой близкой дистанции подобный маневр почти наверняка означал бы самоубийство. Но немцы знали, что опасаться им нечего.

Вот уже последний «кондор», надрывно завывая, тяжело взмыл вверх и совсем исчез из виду. Вэллери устало пожал плечами и опустил бинокль.

– Бентли!

– Слушаюсь, сэр!

– Походный ордер «Ар». Немедленно.

Под ноком рея затрепетали сигнальные флаги. Прошло пятнадцать, двадцать секунд – горевшему нетерпением командиру они показались вечностью, – но ничего не происходило. Затем, точно марионетки, послушные умелому кукловоду, все суда конвоя стали поворачивать: те, что находились слева от «Улисса», стали поворачивать на север, находившиеся справа – на юг. Когда «кондоры» прорвутся сквозь облака (самое большее, по прикидке Вэллери, через две минуты), под собой они увидят лишь пустынное море. Пустынное, если не считать «Улисса» и «Стирлинга» – кораблей, прекрасно вооруженных, чтобы постоять за себя. И тогда «кондоры» окажутся под плотным перекрестным огнем с транспортов и эскадренных миноносцев. Изменить же курс для того, чтобы пройти вдоль транспортов для бомбежки, у них не будет времени. Вэллери усмехнулся про себя. Не ахти какой эффективный защитный маневр, но лучшего при данных обстоятельствах не придумать. Услышав голос Тэрнера, отдававшего отрывистые, как лай, команды по трансляции, он почувствовал глубокое удовлетворение оттого, что передал оборону корабля в умелые руки старшего помощника. Если бы только сам он не чувствовал себя таким усталым!..

Прошло девяносто секунд, сто, две минуты… а «кондоров» все не было видно. Сотня глаз впилась в рваную тучу, повисшую над кормой: она упрямо продолжала оставаться все такой же серой и расплывчатой.

Прошло две с половиной минуты. Никаких признаков «кондоров».

– Никто ничего не заметил? – обеспокоенно спросил Вэллери. Он неотрывно смотрел на тучу по корме корабля. – Ничего? Совсем ничего?

На мостике по-прежнему царила тишина – гнетущая, тяжелая.

Прошло уже три минуты. Три с половиной. Четыре. Вэллери отвел глаза в сторону, чтобы дать им отдохнуть, и перехватил взгляд Тэрнера. На худощавом лице старпома застыло выражение растущего беспокойства, которое сменилось сначала едва заметной, потом все более твердой уверенностью. Уверенностью в том, что что-то неладно. Словно сговорившись, оба повернулись к носу крейсера и впились взглядом в небо.

– Вот оно что! – торопливо проговорил Вэллери. – Пожалуй, вы правы, старпом! – Командир заметил, что все, кто находился на мостике, тоже напряженно смотрели вперед. – Они проскочили мимо. Намерены в лоб атаковать. Предупредить орудийные расчеты! Боже мой, чуть не провели нас, – пробормотал он себе под нос.

– Глядеть в оба всем! – прогудел Тэрнер. Напряжение исчезло, сменившись прежним радостным оживлением, волнующим ожиданием боя. – Повторяю: всем! Мы с вами в одной лодке. Две недели отпуска тому, кто первый обнаружит «кондор»! Я не шучу.

– С какого числа отпуск? – сухо спросил Капковый Мальчик.

Тэрнер улыбнулся юноше. Но улыбка тут же пропала: он резко вскинул голову, к чему-то прислушиваясь.

– Слышите? – спросил Тэрнер. Он говорил вполголоса, точно опасаясь, что его услышит противник. – Они где-то над нами. Но где именно, черт их разберет. Если бы не ветер…

Злобный торопливый стук «эрликонов», установленных на шлюпочной палубе, прервал его на полуслове. Молниеносным движением он кинулся к микрофону. И все-таки опоздал – он опоздал бы в любом случае. В разрывах облаков уже видны были три «кондора», летевшие строем фронта. Они шли на высоте всего лишь ста пятидесяти метров, находясь менее чем в полумиле от крейсера. Заходили они с кормы. С кормы! Должно быть, бомбардировщики, спрятавшись за облака, снова повернули на запад, чтобы ввести противника в заблуждение. Прошло шесть секунд, а этого времени достаточно для того, чтобы даже тяжелая машина, выйдя в пологое пике, успела покрыть расстояние в полмили. Растерянные, охваченные болью и досадой люди и глазом не успели моргнуть, как бомбардировщики обрушились на конвой.

Приближались сумерки, этот зловещий полумрак арктических широт. В темнеющем небе четко виднелись трассы зенитных снарядов – жарко тлеющие алые точки. Сначала они беспорядочно метались и блекли где-то вдали, потом гасли, едва успев вспыхнуть, вонзаясь в фюзеляжи атакующих «кондоров». Однако под огнем бомбардировщики находились слишком мало времени – всего каких-то две секунды, а эти гигантские машины обладали невероятной живучестью. Головной бомбардировщик выровнялся на высоте около девяноста метров. Бомбы весом в четверть тонны, пролетев какую-то долю секунды параллельно курсу самолета, нехотя изогнули траекторию полета и устремились к «Улиссу». Натужно ревя своими четырьмя моторами, «кондор» тотчас взмыл ввысь, ища за облаками укрытия.

В цель бомбы не попали. Они упали в девяти метрах от корабля, взорвавшись при соприкосновении с водой. Тем, кто находился в центральном посту, машинных и котельных отделениях, грохот и удар, должно быть, показались страшными, буквально оглушающими. В небо взметнулись огромные, выше мачт, столбы воды метров шесть в диаметре и, повиснув на мгновение в воздухе, обрушились на мостик и шлюпочную палубу крейсера, промочив до нитки расчеты зенитных автоматов и «эрликонов», установленных на открытых площадках. Температура была около семнадцати градусов мороза.

Самое худшее заключалось в том, что стена воды полностью ослепила зенитчиков. Следующий «кондор» атаковал крейсер, не встретив никакого сопротивления, если не считать огня одинокого «эрликона» под правым крылом мостика. Подход был осуществлен блестяще, точно вдоль диаметральной плоскости крейсера, но пилот, очевидно стараясь удержать машину точно на курсе, проскочил мимо. На этот раз были сброшены три бомбы. Сначала казалось, что они упадут мимо, но первая бомба, ударив в полубак между волноотводом и шпилем, взорвалась под палубой, откуда взлетели искореженные стальные обломки. Когда стих гул взрыва, моряки, стоявшие на мостике, услышали яростный грохот. Должно быть, взрывом повредило шпиль, одновременно сорвав стопор якорь-цепи, и правый якорь, ничем теперь не удерживаемый, падал на дно Ледовитого океана, увлекая за собой якорь-цепь.

Остальные бомбы угодили в воду прямо по курсу корабля. Со «Стирлинга», находившегося в миле от него, казалось, что «Улисс» погребен под огромным водяным столбом. Но столб рухнул, и «Улисс», со стороны невредимый, продолжал мчаться дальше. Вздыбленный нос закрывал спереди все повреждения; ни пламени, ни дыма не было: сотни галлонов воды, ринувшейся в огромные рваные пробоины в обшивке палубы, залили бы пожар, если бы он и начался. «Улисс» по-прежнему был кораблем-счастливчиком…

И вдруг, после двадцати месяцев фантастического везения, баснословной удачи, превратившей «Улисс» в легенду, притчу во языцех, в символ неуязвимости, удача покинула его.

По иронии судьбы «Улисс» сам накликал на себя беду. К этому времени успели открыть огонь кормовые орудия главного калибра, в упор бившие 152-миллиметровыми снарядами по пикирующим на корабль бомбардировщикам. Первый же снаряд, выпущенный третьей башней, угодил третьему бомбардировщику в правое крыло между моторами, оторвав его начисто, и крыло, кружась, точно осенний лист, упало в темное бурное море. Какую-то долю секунды «фокке-вульф» летел прежним курсом, потом клюнул носом и с диким, оглушительным воем уцелевших моторов стал почти отвесно пикировать на палубу «Улисса».

На то, чтобы избежать удара, что-то предпринять, времени не осталось. Несколько бомб врезались в кипящую воду кильватерной струи («Улисс» несся со скоростью свыше тридцати узлов), две бомбы пробили кормовую палубу и взорвались внутри корабля – первая в кормовом матросском кубрике, вторая в кубрике морских пехотинцев. Секунду спустя в четвертую башню со страшным ревом врезался охваченный ослепительным пламенем горящего бензина «кондор». Он падал со скоростью свыше трехсот миль в час.

Невероятно, но то был последний налет на «Улисс». Невероятно потому, что теперь корабль был уязвим, беззащитен против нападения с кормы. Четвертая башня была разрушена, уцелевшая каким-то чудом третья башня оказалась почти целиком погребенной под обломками «кондора», а расчет ее ослеплен дымом и языками пламени. «Эрликоны» на шлюпочной палубе тоже умолкли. Комендоров, едва не захлебнувшихся в водопаде, который низвергнулся на них меньше минуты назад, вытаскивали из их гнезд. И без того трудная, эта задача стала почти невыполнимой: канадки на зенитчиках замерзли, и, когда их вытаскивали, ткань трещала и рвалась, как бумага. Людей поспешно тащили вниз, в проход возле камбуза, и оставляли там в буквальном смысле оттаивать. То было адским мучением, но иного способа спасти их от скорой и верной смерти в обледенелых орудийных гнездах не было.

Остальные бомбардировщики, отвалив вправо, постепенно набирали высоту. Со всех сторон их окружали белые пушистые облачка разрывов, но самолеты, словно заколдованные, продолжали идти дальше. Вот они уже исчезли в облаках, поворачивая на юго-восток, чтобы лечь на обратный курс. «Странно, – подумал Вэллери, – ведь следовало ожидать, что, использовав момент внезапности, машины общими усилиями обрушатся на подбитый „Улисс“. До сих пор экипажам „кондоров“ храбрости было не занимать…» Но он не стал ломать над этим голову, занятый более неотложными делами. А их было немало.

Вся кормовая часть крейсера была охвачена огнем. Правда, горело лишь на палубе и в кубрике, но опасность угрожала всему кораблю: внизу находились орудийные погреба третьей и четвертой башен. Десятки матросов из аварийных партий, спотыкаясь и падая на обледенелую раскачивающуюся палубу, уже бежали на ют, на ходу разматывая пожарные рукава. Смерзшиеся кольца рукавов, бывало, неожиданно распрямлялись от напора воды и сбивали людей с ног. Некоторые матросы тащили под мышкой или на плече огромные красные огнетушители. Один несчастный (то был матрос первого класса Ферри, оставивший лазарет, несмотря на строгий запрет), пробегая по левому борту мимо разбитой корабельной лавки, поскользнулся и ударился грудью о третью башню. В этом месте поручни были срезаны оторвавшимся от фюзеляжа левым крылом «кондора». Ферри, отчаянно цепляясь руками и ногами за гладкую ледяную палубу, сломанной рукой ухватился за уцелевшую стойку, но не удержался и соскользнул за борт. Пронзительный, полный ужаса вопль заглушил на секунду рев пламени и тут же смолк: вода сомкнулась над головой моряка. А внизу находились винты.

Первыми принялись за дело те, кто был оснащен огнетушителями, как и полагается при тушении горящего бензина: вода лишь повредила бы делу, увеличила бы площадь пожара, разбрызгав во все стороны горящую жидкость, а бензин, который легче воды и с нею не смешивается, продолжал бы пылать с прежней силой. Но проку от огнетушителей было мало, и не столько потому, что у некоторых из них на морозе замерзли выпускные клапана, сколько оттого, что из-за страшной жары невозможно было приблизиться к пожару. Между тем тетрахлорметановые огнетушители размером поменьше, которые предназначались для тушения электропроводки, оказались вовсе непригодны. Эти огнетушители никогда прежде не использовались; моряки «Улисса» знали лишь, что содержащаяся в них жидкость выводит самые застарелые пятна на одежде. Можно внушить матросу-радисту, что напряжение в 2000 вольт смертельно; можно объяснить артиллеристу, что приносить спички в орудийный погреб – безумие; можно втолковать торпедисту, что небрежное обращение с гремучей ртутью – сумасшествие, но попробуйте кому-нибудь из них втолковать, что отлить из огнетушителя несколько капель жидкости – преступное легкомыслие… Несмотря на регулярные проверки, большинство огнетушителей оказались заполненными наполовину, а некоторые и вовсе пустыми.

От пожарных рукавов проку было не многим больше. К магистрали правого борта подсоединили два шланга, открыли краны, но шланги повисли безжизненно. Магистраль правого борта, по которой подавалась забортная вода, замерзла – явление, обычное для систем пресной воды, но ведь тут текла морская вода! Третий рукав был присоединен к магистрали левого борта, но кран оказалось невозможно отвернуть. Когда же по нему принялись колотить молотками и ломами, кран сломался у основания, ведь при особо низких температурах молекулярная структура металлов претерпевает изменения и сопротивление на разрыв становится ничтожным. Хлынувшая под мощным напором вода до нитки промочила всех, кто находился поблизости. Спайсер, буфетчик покойного адмирала, бледный, с печальными глазами, – жалкое подобие прежнего шустрого паренька – отшвырнул прочь кувалду и зарыдал от гнева и досады. Удалось открыть другой кран левобортной системы, но, прежде чем вода наполнила плоский смерзшийся рукав, прошла целая вечность.

Постепенно пожар на верхней палубе сник – не столько благодаря усилиям моряков, тушивших его, сколько из-за того, что, кроме бензина, который сгорел, горючего материала оставалось немного. После этого, протащив брандспойты и огнетушители в огромные рваные пробоины, стали заливать пламя, бушевавшее в кубриках. Между тем среди раскаленных докрасна дымящихся обломков, заваливших кормовую палубу, пробирались два моряка, облаченные в асбестовые костюмы. Одним из них был лейтенант Николлс, другим – старший телеграфист Браун, специалист по спасательным работам.

Первым появился Браун. С трудом расчищая себе дорогу, он добрался до двери в четвертую башню. Те, кто находился в проходах по левому и правому борту, наблюдали, как он привязывает тяжелую дверь, которая гулко хлопала в такт качке. Потом увидели, как он вошел внутрь. Меньше чем через десять секунд Браун снова появился в дверях. Опустившись на колени, в поисках опоры он судорожно цеплялся за комингс. Все тело его извивалось в конвульсиях, его рвало прямо в кислородную маску.

При виде этого зрелища Николлс не стал тратить время на осмотр четвертой башни и обугленных скелетов в обгоревшем фюзеляже «кондора». Торопливо вскарабкавшись по крутым ступенькам скобтрапа на площадку третьей башни и обойдя ее с задней стороны, он попытался открыть дверь. Но сделать это ему не удалось: задрайки не то прихватило морозом, не то перекосило взрывом. Джонни огляделся вокруг в поисках какого-нибудь рычага, но, завидев Дойла, отступил в сторону. Худощавый бородатый моряк – дымящаяся канадка, сосредоточенное выражение лица – приближался, держа в руках кувалду. После нескольких сильных и метких ударов (внутри гулкой башни грохот, должно быть, невыносим, подумал Николлс) дверь поддалась. Дойл привязал ее, чтобы она не качалась, и шагнул в сторону, пропуская лейтенанта.

Николлс влез внутрь башни. «Что им теперь за дело до нашей суеты!» – с горечью подумал молодой офицер. Все до единого в башне были мертвы. Старший сержант Ивенс сидел выпрямившись на своем сиденье – он и после смерти, казалось, оставался таким же твердым и решительным, каким был в жизни. Рядом с ним лежал Фостер, смелый, вспыльчивый капитан морской пехоты. Смерть застала его врасплох. Остальные сидели или лежали, находясь на своих боевых постах, с первого взгляда совершенно невредимые. Лишь кое у кого из уголка рта или из уха сбегала струйка крови. На морозе кровь уже застыла: пламя, бушевавшее на палубе, относило ветром к корме, и оно не касалось брони орудийной башни. Удар, очевидно, был страшен, смерть – мгновенна. Сделав усилие, Николлс наклонился над убитым телефонистом, осторожно снял с него наушники и микрофон и вызвал мостик.

Трубку снял сам командир. Выслушав донесение, он повернулся к Тэрнеру. У него был вид старого, придавленного несчастьем человека.

– Это Николлс докладывал, – произнес Вэллери. Несмотря на усилие казаться спокойным, ужас и боль застыли в каждой морщине его худого, изможденного лица. – Четвертая башня разбита. В живых не осталось никого. Третья башня с виду цела, но все, кто находился внутри, погибли. По словам лейтенанта, причина гибели – удар взрывной волны. Пожар в кормовом кубрике до сих пор не погашен… Ну, в чем дело, дружище?

– Докладывают из орудийного погреба четвертой башни, сэр, – неуверенно проговорил матрос. – Артиллерийского офицера просят к аппарату.

– Скажите, что его нет, – коротко ответил Вэллери. – У нас нет времени… – Умолкнув на полуслове, он резко вскинул глаза на связного. – Вы сказали, погреб четвертой башни? Дайте-ка мне трубку.

Взяв телефонную трубку, он откинул назад капюшон канадки.

– Орудийный погреб? У аппарата командир корабля. В чем дело?.. Что-что?.. Отвечайте же, я ничего не слышу… Вот дьявольщина! – Вэллери круто повернулся к старшему торпедному электрику, находившемуся на мостике. – Попрошу переключить телефон на усилитель, а то ни черта не слышно… Ага, теперь совсем другое дело.

Динамик над штурманской рубкой ожил. Он звучал как-то хрипло, гортанно, вдвойне неразборчиво из-за сильного шотландского акцента говорившего.

– А теперь слышите? – прогудело в динамике.

– Слышу, – гулко отозвался голос самого Вэллери, усиленный громкоговорителем. – Это Маккуотер, не так ли?

– Так точно, сэр. Неужто узнали?

В голосе юного матроса прозвучало откровенное изумление. Несмотря на усталость и подавленное состояние, Вэллери не смог удержаться от улыбки.

– Это сейчас не имеет значения, Маккуотер. Кто там у вас за старшего, Гардинер?

– Так точно, сэр. Он самый.

– Попросите его к телефону, хорошо?

– Не могу, сэр. Убит он.

– Убит! – недоверчиво воскликнул Вэллери. – Вы сказали, он убит, Маккуотер?

– Ну да. И не только он. – Голос юноши звучал почти сердито, но ухо Вэллери уловило едва заметную дрожь. – Меня самого шарахнуло, но теперь со мной все в порядке.

Вэллери подождал, когда у юноши прекратится приступ хриплого, надрывного кашля.

– Но… но что же произошло?

– Почем я знаю?.. Виноват, не могу знать, сэр. Грохот страшный раздался, а потом… Что потом было, хоть убей, не помню… У Гардинера весь рот в крови.

– Сколько… сколько вас там осталось?

– Баркер, Уильямсон и я еще. Только мы одни. Никого больше.

– Ну и… Как они себя чувствуют, Маккуотер?

– Они в порядке. Вот только Баркер считает, что ему каюк. Очень уж он плох. У него, похоже, чердак поехал.

– Что-что?

– Свихнулся он, говорю, – терпеливо стал объяснять Маккуотер. – Умом тронулся. Какую-то чепуху мелет. Дескать, скоро предстанет перед Творцом, а совесть у него нечистая. Всю жизнь, говорит, только и знал, что обманывал ближнего.

Вэллери услышал, как Тэрнер фыркнул, и тут вспомнил, что Баркер заведовал корабельной лавкой.

– Уильямсон заряды в стеллажи укладывает. А то вся палуба завалена этими хреновинами.

– Маккуотер! – резко проговорил Вэллери, по привычке одергивая матроса.

– Виноват, сэр. Забылся… А что теперь нам делать?

– То есть как что делать? – нетерпеливо переспросил Вэллери.

– Как быть с погребом? Коробка горит, что ли? Здесь жара страшная. Хуже, чем у нечистого в пекле!

– Что? Что вы сказали? – крикнул Вэллери, на этот раз забыв сделать ему внушение. – Жара, говорите? Сильная жара? Отвечайте живей!

– До задней переборки не дотронуться, – просто ответил Маккуотер. – Пальцы обжигает.

– Но система орошения! – закричал Вэллери. – Разве она не действует? Господи, да ведь погреб может в любую минуту взлететь на воздух!

– И то верно, – спокойно подтвердил Маккуотер. – Я тоже так подумал. А система орошения не работает, сэр. Температура уже на двадцать градусов выше нормы.

– Что же вы стоите сложа руки?! – ужаснулся Вэллери. – Открывайте оросители вручную. Если там настолько жарко, вода в системе не должна замерзнуть. Живей, юноша, шевелитесь! Если погреб взорвется, крейсер погиб. Бога ради, торопитесь!

– Я уже пробовал, сэр, – тихо произнес Маккуотер. – Ни черта не получается. Заклинило начисто!

– Тогда сломайте патрубок! Где-нибудь там валяется лом. Стукните им хорошенько. Да поживей!

– Ладно, сэр, так и сделаю. Только как мне потом закрыть систему?

В спокойном голосе юноши на мгновение появилась нотка отчаяния. «Наверное, что-то с динамиком», – решил Вэллери.

– Это невозможно! Но не беспокойтесь! – нетерпеливо, не скрывая тревоги, проговорил Вэллери. – Воду мы потом откачаем. Торопитесь, Маккуотер, торопитесь!

После кратковременной тишины послышался приглушенный вопль и удар – видно, во что-то мягкое. Потом раздался тонкий металлический звон, усиленный динамиком, за ним град торопливых ударов. Маккуотер, должно быть, не переставая колотил по вентилям. Внезапно стук прекратился.

Подождав, пока Маккуотер возьмет микрофон, Вэллери озабоченно спросил:

– Ну, как дела? Работают оросители?

– Дела идут как по маслу, сэр. – В голосе юноши появилась новая нотка – нотка гордости и удовлетворения. – Я только что шарахнул ломом Баркера, – прибавил он с оживлением.

– Что сделал? – переспросил Вэллери.

– Баркера, говорю, огрел ломом по черепу, – раздельно произнес Маккуотер. – Помешать мне хотел. Струхнул старый болван. Да чего тут о нем толковать… А здорово работают оросители, сэр. Я еще никогда раньше не видел, как они действуют. Воды уже по лодыжки. Пар так и шипит, отскакивает от задней переборки!

– Хватит! – резко проговорил Вэллери. – Сейчас же оставьте погреб. Да не забудьте захватить с собой Баркера!

– Однажды я смотрел кино. В Глазго, в «Парамаунте» вроде бы. Я был тогда, кажется, на взводе, – задумчиво говорил Маккуотер. Переглянувшись с Тэрнером, Вэллери понял, что тот тоже пытается стряхнуть с себя ощущение нереальности происходящего. – Ну и ливень же был. Только здесь почище будет. А пару – куда там! Будто в парнике в ботаническом саду!

– Маккуотер! – взревел Вэллери. – Вы меня слышите? Оставьте помещение, вам говорят! Немедленно, слышите?

– Уже до колен вода, – восхищенно говорил Маккуотер. – До чего же прохладно… Что вы сказали, сэр?

– Я сказал, убирайтесь прочь! – проскрежетал Вэллери. – Сию же минуту!

– Ах да. Понятно. Убираться, вы говорите. Я так и подумал. Не так-то это просто. Вообще невозможно. Люк перекосило. И крышку люка заклинило.

Эхо его голоса замерло в стылом молчании мостика. Моряки, потрясенные, замерли. Вэллери, машинально опустив трубку, невидящим взглядом обвел находящихся на мостике. Тэрнер, Кэррингтон, Капковый Мальчик, Бентли, Крайслер и другие моряки – все они выжидающе глядели на него. Выражение это сменилось ужасом. Командир понял, что на их лицах, как в зеркале, отразились чувства, написанные на лице у него самого. На секунду, точно собираясь с мыслями, он прищурил глаза, затем снова взял микрофон.

– Маккуотер! Маккуотер! Вы все еще там?

– А где же еще? – Несмотря на то что голос был искажен динамиком, в нем явственно слышалось раздражение. – Какого дьявола…

– Вы уверены, что крышку люка заклинило? – воскликнул в отчаянии Вэллери, перебивая его. – А если попробовать оторвать задрайки ломом?

– Да хоть динамитом рви эту проклятую крышку, будет то же самое, – деловито ответил Маккуотер. – И потом, она докрасна раскалилась, крышка-то. Видно, пожарище будь здоров наверху.

– Подождите минуту, – произнес Вэллери и оглянулся. – Тэрнер, прикажите Додсону послать кого-нибудь к главному клапану кормовой системы затопления. Пусть стоит наготове, если его закрыть понадобится.

Каперанг подошел к ближайшему телефонисту:

– Вы соединены с ютом? Хорошо! Дайте мне трубку… Алло, говорит командир. Кто у телефона? Это вы, Хартли? Выясните, насколько силен пожар в кормовых кубриках. Поторопитесь. В орудийном погребе четвертой башни находятся несколько матросов. Им оттуда никак не выбраться. Система орошения включена, а крышку входного люка заклинило… Да-да, я подожду у телефона.

В нетерпеливом ожидании он похлопывал рукой по аппарату. Медленным взглядом обвел суда конвоя, увидел, что транспорты меняют курс, занимая прежнее место в ордере. Внезапно он весь обратился в слух.

– Да, командир слушает… Да… Что? Потребуется полчаса или час?.. Боже правый! Неужели так долго? Вы уверены?.. Нет, у меня все.

Положив трубку на место, он медленно поднял свое лишенное всякого выражения лицо.

– Пожар в матросском кубрике ликвидирован, – произнес монотонно Вэллери. – В кубрике морской пехоты – над орудийным погребом четвертой башни – сущий ад. По словам Хартли, раньше чем через час пожар потушить не удастся. Капитан-лейтенант, не спуститесь ли вниз?

Прошла минута, целая минута. Слышны были лишь щелканье гидролокатора да мерные удары крутых волн, рассекаемых форштевнем крейсера.

– Думаю, температура в погребе достаточно снизилась, – проговорил наконец Капковый Мальчик. – Может быть, воду возможно отключить на достаточно длительный срок?.. – неуверенно прибавил он.

– Достаточно понизилась? – переспросил Тэрнер, шумно прокашливаясь. – Как это выяснить? Только Маккуотер мог бы нам это сказать… – Он внезапно умолк, осознав зловещий смысл сказанного.

– Вот мы его и спросим, – с усилием проговорил Вэллери и поднял трубку. – Маккуотер!

– Есть, сэр!

– Если опасность миновала, может, отключить систему орошения? Как вы считаете, температура…

Не докончив фразы, командир крейсера замолчал. Воцарилась почти осязаемая тишина. О чем думает сейчас Маккуотер, мелькнула у него мысль, о чем подумал бы он сам на его месте.

– Подождите, – прогудело в динамике. – Залезу наверх, узнаю, как там дела.

Снова над мостиком повисла неестественная тишина. Когда динамик снова ожил, Вэллери вздрогнул.

– Черта с два! Будь я трижды проклят, если смогу подняться на этот трап еще раз… Сейчас пока я на нем стою, но, пожалуй, долго не продержаться.

– Ничего… – Вэллери осекся, ужаснувшись фразе, едва не вырвавшейся у него. Если Маккуотер упадет с трапа, он утонет, как крыса.

– И то правда. Главное дело – погреб. – Прерываемый приступами мучительного кашля, голос юного матроса звучал необычно спокойно. – Снаряды в верхних стеллажах вот-вот расплавятся. Дела совсем плохи, сэр.

– Понимаю. – Ничего другого Вэллери не мог придумать. Глаза его были закрыты. Он чувствовал, что качается. Сделав над собой усилие, он продолжил: – Как Уильямсон? – Спросить что-нибудь другое он был не в состоянии.

– Скоро ему каюк. Он по шею в воде, за стеллажи цепляется. – Маккуотер снова закашлялся. – Говорит, хочет кое-что передать напоследок старпому и Карслейку.

– Кое-что передать?

– Ага. Пусть, говорит, старый пират завязывает, хватит ему в рюмку заглядывать, – смачно проговорил матрос.

Послание же, предназначавшееся Карслейку, было непечатным.

Вэллери даже не возмутился.

– А вы сами, Маккуотер, – сказал он, – ничего не хотите передать? Может быть… – Он умолк, поняв нелепость своих слов.

– Я? Ничего я не хочу. Разве только перевод на «Спартиат»[51], да вот спохватился я поздненько. Уильямсон! – воскликнул он с тревогой в голосе. – Уильямсон, держись, парень. Сейчас приду!

В установленном на мостике динамике послышался треск ударившейся о металл трубки. Потом все стихло.

– Маккуотер! – закричал в микрофон Вэллери. – Отвечайте же. Вы меня слышите? Маккуотер!

Но динамик, висевший у него над головой, молчал. Наступила мертвая, жуткая тишина. Вэллери поежился, пронизываемый ледяным ветром… Суток не прошло после посещения им этого погреба. И вот теперь он затоплен. Каперанг явственно представил себе орудийный погреб. Перед мысленным его взором он встал так же четко, как прошлым вечером. Он представил темный, пещерный мрак и крохотные точки лампочек аварийного освещения. Представил, как медленно поднимается снизу черная вода. Представил себе этого болезненного мальчика-шотландца с тощими плечиками и наполненными болью глазами. Вот он пытается удержать голову товарища над ледяной водой, с каждой секундой теряя последние силы. Вэллери понимал, что минуты ребят сочтены, что угасла последняя надежда. С внезапной ясностью он вдруг понял, что, когда двое этих юношей выбьются из сил, они пойдут ко дну вместе. Маккуотер ни за что не выпустит друга из рук. Восемнадцать лет, совсем еще мальчик…

Вэллери повернулся, спотыкаясь, точно слепой, отворил дверцу и поднялся на компасную площадку. Снова повалил снег. Отовсюду надвигалась темнота.

Глава 14

В субботу вечером

Рассекая полярные сумерки, «Улисс» раскачивался, продвигаясь вперед. Тяжело, неуклюже задирал нос, а потом так же грузно врезался в волны. Лишившись обеих мачт, без единой шлюпки и спасательного плота, с поврежденными носовыми и кормовыми надстройками, скособоченным мостиком и изуродованной кормовой башней, наполовину погребенной под обломками «кондора», крейсер представлял собой нелепое зрелище. И все же, несмотря на бросающиеся в глаза огромные пятна красного сурика и зияющие черные пробоины в полубаке и на юте, откуда валил густой дым, сквозь который прорывались языки пламени, – несмотря на все это, крейсер по-прежнему походил на зловещий, грациозный призрак, некое сказочное существо, чьей стихией, чьим обиталищем был Ледовитый океан. Существо призрачное, изящное, в высшей степени выносливое… и все еще смертоносное. Корабль по-прежнему имел пушки и мощные машины. Огромные, могучие механизмы, сказочно живучие. Так, по крайней мере, казалось…

Прошло пять бесконечно долгих минут – пять минут, в течение которых небо потемнело еще больше, пять минут, в течение которых с кормы поступали донесения о том, что удалось лишь ограничить распространение пожара, пять минут, в течение которых Вэллери в какой-то степени обрел свойственное ему самообладание. Но теперь он чрезвычайно ослаб.

Наполненную мраком тишину внезапно вспорол телефонный звонок. Крайслер, сняв трубку, повернулся в сторону мостика:

– Сэр! Докладывают из кормового машинного отделения. Просят к телефону командира.

Тэрнер, взглянув на Вэллери, предложил:

– Позвольте, я сам этим займусь.

– Благодарю, – признательно кивнул Вэллери.

В свою очередь наклонив голову, Тэрнер подошел к телефону:

– У телефона старший помощник. Кто говорит? Лейтенант Грирсон? В чем дело, Грирсон? Может, для разнообразия найдутся добрые вести?

Чуть ли не целую минуту Тэрнер не произносил ни слова. Все, кто находился на мостике и слышал легкое потрескивание в наушниках, скорее почувствовали, чем увидели, как напряженно сжался рот старпома, олицетворявшего собой внимание.

– Но какое-то время продержится? – неожиданно спросил Тэрнер. – Да-да, разумеется… Передайте ему, сделаем все, что возможно… Добро. Прошу докладывать каждые полчаса.

Положив трубку, он проворчал:

– Пришла беда – отворяй ворота. Машина работает с перебоями, перегревается. Погнут правый средний вал. Додсон сам сейчас в туннеле гребного вала. Говорит, вал искривлен, как банан.

– Зная Додсона, – едва заметно улыбнулся Вэллери, – можно предположить, что немного нарушена центровка вала, только и всего.

– Возможно, – с серьезным видом проговорил Тэрнер. – Но главное то, что поврежден коренной подшипник и перебита масляная магистраль.

– Даже так? – негромко произнес Вэллери.

– Додсон огорчен донельзя. По его словам, повреждение давнишнее. Он считает, все началось в ту ночь, когда во время шторма смыло за борт глубинные бомбы. – Тэрнер покачал головой. – Этот вал испытал неизвестно какие перегрузки. А сегодня его совсем доконало. Подшипник приходится смазывать вручную. Стармех намерен до предела уменьшить обороты машины, а то и вовсе выключить ее. Механики будут держать нас в курсе.

– Есть ли возможность исправить повреждение? – хмурясь, спросил Вэллери.

– Нет, сэр, никакой.

– Ну хорошо. Идти со скоростью конвоя. Старший помощник!

– Есть, сэр.

– Пусть экипаж остается на боевых постах всю ночь. Сообщать людям о случившемся незачем, но, пожалуй, это самое разумное решение. Мне кажется…

– Что это? – воскликнул Тэрнер. – Смотрите! Что это он делает, черт возьми?

Он ткнул пальцем в сторону транспорта, замыкавшего правую кильватерную колонну. Судовые орудия били по какой-то невидимой цели: вечернее небо рассекали белые полосы трассирующих снарядов. Бросившись к микрофону трансляции, старший помощник заметил, что орудия главного калибра на «Викинге» изрыгают дым и рваные языки огня.

– Всем орудиям открыть огонь по воздушным целям. Курсовой – сто десять правого борта! Стрелять самостоятельно! Выбор цели самостоятельный!

Услышав команду «право на борт», отданную Вэллери, старпом понял, что командир хочет повернуться носовыми башнями в сторону противника.

Но было слишком поздно. Едва «Улисс» начал менять курс, как из облаков бесшумно вынырнули вражеские самолеты. В угрюмом мраке огромные, неуклюжие машины казались призрачными, нереальными. Внезапно взревели авиационные моторы, взметнулось пламя выхлопа. «Кондоры», ни малейшего сомнения. Те самые «кондоры». Снова одурачили их, исчезнув для того лишь, чтобы вернуться опять. Убрав газ, подошли на малой высоте, с подветренного борта, так что суда конвоя не слышали приглушенного рокота моторов. Расчет времени и дистанции произведен был безукоризненно.

В крайний транспорт угодило по меньшей мере семь бомб. Увидеть в полумраке попадания было невозможно, зато взрывы были слышны. Пролетая над транспортом, каждый из нападающих поливал палубу пулеметным огнем. Орудийные установки на торговых судах не имели почти никакой защиты от пуль, так что военные моряки, обслуживавшие легкие зенитки, и морские артиллеристы, составлявшие расчеты тяжелых орудий, нанимаясь на транспорты, направлявшиеся в Россию, знали, что шансы выжить у них не очень велики. Для немногих комендоров, которые уцелели после бомбежки, злобный стук немецких пулеметов был последним звуком, услышанным в жизни.

Когда бомбы обрушились на соседний транспорт, первое судно представляло собой груду исковерканного металла, над которой взвивались языки пламени. Ко всему прочему, видно, у него была вырвана часть днища; имевший сильный крен транспорт медленно разломился надвое позади мостика, словно оснащенный шарниром где-то ниже ватерлинии. Не успел затихнуть рев моторов последнего бомбардировщика, скрывавшегося вдали, как транспорт исчез в пучине океана.

Тактика внезапности принесла противнику полный успех. Один транспорт был потоплен, второй, получив сильный дифферент на нос, покатился круто в сторону, затем остановился. На судне царила зловещая тишина, не видно было ни дыма, ни огня, ни одной живой души не оставалось на палубе. Третий транспорт получил тяжелые повреждения, но по-прежнему управлялся. Нападающие не потеряли ни одной машины.

Тэрнер приказал прекратить огонь: некоторые зенитчики продолжали ошалело палить в темноту. Возможно, то были любители пострелять, а скорее всего, им что-то померещилось. Ведь что только не пригрезится утомленному разуму, что только не увидят запавшие, с воспаленными красными веками глаза, не знавшие отдыха столько суток и часов, что Тэрнер потерял им счет. И когда умолк последний «эрликон», старпом снова услышал гул тяжелых авиационных моторов, из-за порывов ветра то усиливавшийся, то стихавший, похожий на отдаленный шум прибоя.

Что-либо предпринять было невозможно. «Фокке-вульф», правда прикрытый низкой облачностью, даже не пытался скрывать своего присутствия; зловещее гудение все время преследовало конвой. Было ясно, что вражеский самолет кружит над кораблями.

– Что вы на это скажете, сэр? – спросил Тэрнер.

– Не знаю, – медленно, задумчиво проговорил Вэллери. – Не знаю, что и сказать. Во всяком случае, визитов со стороны «кондоров» не будет, я в этом уверен. Для этого несколько темновато. И потом, эти знают, что теперь им нас врасплох не поймать. Скорее всего, наблюдение.

– Наблюдение! Но через полчаса будет темно, как в преисподней! – возразил Тэрнер. – По-моему, на психику давят.

– Бог его знает, – устало вздохнул Вэллери. – Скажу только одно. Я продал бы бессмертную душу за пару «корсаров», за радарную установку, туман или же ночь вроде той, что была в Датском проливе. – Вэллери коротко хохотнул и тут же закашлялся. – Слышали, что я сказал? – спросил он шепотом. – Никогда бы не подумал, что вспомню с такой тоской о той ночи… Когда мы вышли из Скапа-Флоу, старпом?

– Пять, нет, шесть суток назад, сэр, – прикинув в уме, ответил Тэрнер.

– Шесть суток! – недоверчиво покачал головой Вэллери. – Всего шесть суток назад. А осталось у нас… осталось всего тринадцать судов.

– Двенадцать, – спокойно поправил Тэрнер. – Семь транспортов, танкер и корабли охранения. Двенадцать… Колупнули бы разок старого «Стирлинга», – прибавил он хмуро.

Вэллери поежился от внезапного снежного заряда. Погруженный в думы, он наклонил голову, чтобы спрятаться от пронзительного ветра и колючего снега. Резким движением повернулся.

– К Нордкапу подойдем на рассвете, – проговорил он рассеянно. – Пожалуй, нам туго придется, старпом. Немцы обрушат на нас все, что найдется под рукой.

– Проходили же мы раньше, – возразил Тэрнер.

– У нас пятьдесят шансов из ста, – разговаривая с собой, продолжал Вэллери, похоже, не слыша слов старпома. – «Улисс» и сирены… «Быть может, нас поглотит бездна вод…» Желаю вам удачи, старпом.

Тэрнер широко открыл глаза.

– Что вы хотите сказать?..

– И себе тоже, разумеется. – Вэллери улыбнулся, вскинув голову. – Мне тоже очень нужна удача, – прибавил он едва слышно.

Тут Тэрнер сделал то, чего прежде никогда бы не осмелился сделать. В почти полной тьме он наклонился над командиром и, осторожно повернув его лицо, впился в него встревоженным взглядом. Вэллери не протестовал. Спустя несколько секунд Тэрнер выпрямился.

– Сделайте милость, сэр, – спокойно произнес он. – Спуститесь к себе вниз. Я сам обо всем позабочусь. Скоро придет и Кэррингтон. Пожар на корме почти потушен.

– Нет, только не сегодня. – Вэллери улыбался, но в голосе его была какая-то странная решимость. – И не посылайте свою челядь за стариной Сократом. Прошу вас, старпом. Я хочу остаться на мостике. Хочу в эту ночь все увидеть своими глазами.

– Да-да, разумеется. – Тэрнеру почему-то не захотелось настаивать. Он отвернулся. – Крайслер! Даю вам десять минут. Принесите командиру в его рубку галлон горячего, как огонь, кофе. Вы полчаса пробудете в рубке, – твердо проговорил старший помощник, повернувшись к Вэллери. – И выпьете все это пойло, иначе… иначе не знаю, что с вами сделаю.

– Я в восторге! – обрадовался Вэллери. – Кофе, разумеется, будет приправлен вашим восхитительным ромом?

– А как же иначе? Только… Будь этот жулик Уильямсон неладен! – проворчал раздраженно Тэрнер. Помолчав, он медленно прибавил: – Впрочем, не стоило так говорить о нем. Бедняги, здорово им досталось… – Он умолк. Наклонив голову, прислушался. – Интересно знать, долго ли будет висеть над нами этот мерзавец «Чарли», – пробормотал он.

Вэллери прокашлялся, чтобы ответить, но не успел он и рта открыть, как в динамике щелкнуло.

– На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает радиорубка. Примите два донесения.

– Бьюсь об заклад, одно из них от этого сорвиголовы Орра, – проворчал Тэрнер.

– Первая шифровка с «Сирруса»: «Прошу разрешения подойти к борту транспорта снять людей. Семь бед – один ответ».

Вэллери стал вглядываться сквозь редеющую снежную пелену во мрак ночи, в бушующее море.

– При таком-то волнении? – пробормотал он. – Да и темнота – хоть глаз коли. Он же разобьется вдребезги.

– Это сущие пустяки по сравнению с тем, что с капитаном «Сирруса» сделает Старр, когда до него доберется! – весело воскликнул Тэрнер.

– Шансы у Орра ничтожные. Я лично… я бы не решился отдать ему такой приказ. Неоправданный риск. Кроме того, транспорт получил сильные повреждения. Вряд ли много людей уцелело.

Тэрнер ничего не сказал.

– Передать на «Сиррус», – четко проговорил Вэллери. – «Благодарю. Разрешаю. Желаю удачи». Пусть радист передаст следующее донесение.

После краткой паузы динамик снова ожил:

– Вторая радиограмма для командира корабля из Лондона. Расшифровывается. Сию же минуту отправляю на мостик с посыльным.

– Пусть читает вслух, – распорядился Вэллери.

– «Командующему 14-й эскадрой авианосцев и конвоем FR-77, – загудел спустя несколько мгновений бас в динамике. – Чрезвычайно огорчены полученным известием. Продолжайте идти курсом девяносто. Выслана эскадра боевых кораблей. Идет на сближение курсом зюйд-зюйд-ост. Ход полный. Рандеву завтра ориентировочно в четырнадцать ноль-ноль. Лорды адмиралтейства шлют наилучшие пожелания и поздравления контр-адмиралу Вэллери, повторяю, контр-адмиралу Вэллери. Начальник штаба флота. Лондон».

Динамик умолк. Слышен был лишь одинокий звон гидролокатора да монотонный пульсирующий гул моторов «кондора», но в воздухе еще трепетала радость, прозвучавшая в голосе оператора.

– Светлейшие лорды стали непривычно учтивы, – проговорил Капковый Мальчик, и на этот раз оказавшийся на должной высоте. – Можно сказать, весьма порядочно с их стороны.

– Давно пора, чтоб они лопнули, – проворчал Тэрнер. – Поздравляю вас, сэр, – прибавил он тепло. – Наконец-то с берегов Темзы сверкнул нам светлый луч.

Одобрительный ропот пронесся по мостику. На мгновение все забыли о дисциплине, субординации. Никто даже не пытался скрыть своей радости.

– Спасибо, спасибо!

Вэллери был тронут, тронут до глубины души. Обещана долгожданная помощь, одна надежда на которую для каждого из членов экипажа означает выбор между жизнью и смертью, а этих людей интересует одно – представление его к адмиральскому чину! «Получил наследство от мертвеца», – подумал он и хотел было высказать это вслух, но вовремя спохватился: к чему омрачать искреннюю радость моряков?

– Большое спасибо, – повторил он. – Однако, господа, вы пропустили мимо ушей единственную новость, которая имеет сколько-нибудь существенное значение.

– Ничего подобного, – пробасил Тэрнер. – Боевая эскадра, как же! Придет к шапочному разбору, мать их в душу. Нет-нет, они, конечно, подоспеют. К похоронам или чуть позже. Возможно даже, смогут подобрать несколько уцелевших. Наверное, в составе эскадры линейные корабли «Илластриес» и «Фьюриес»?

– Возможно. Я не знаю. – Вэллери с улыбкой покачал головой. – Несмотря на недавнее мое, э-э-э, повышение в чине, светлейшие лорды не удостаивают меня своим доверием. Но на подходе авианосцы. За несколько часов до рандеву они смогут выслать вперед самолеты, чтобы с рассветом обеспечить нам воздушную поддержку.

– Ничего не получится, – пророчески проговорил Тэрнер. – Погода испортится, и машины не смогут подняться. Попомните мое слово.

– Возможно, о ясновидящий! – улыбнулся Вэллери. – Поживем – увидим… Что вы сказали, штурман? Я не совсем вас понял…

– Просто мне пришла в голову мысль, – усмехнулся Капковый Мальчик. – Завтра для нашего юного доктора будет знаменательный день. Ведь он твердо уверен, что линейные корабли выходят в море лишь для участия в морских парадах в Спитхеде в мирное время.

– Вы мне напомнили, – спохватился Вэллери. – Мы же обещали послать врача на «Сиррус»…

– У Николлса дел по горло, – вмешался Тэрнер. – Он хоть и не очень-то обожает нас, вернее, флот, но работу свою любит, уж это точно. Облачился в асбестовый костюм, и, по словам Кэррингтона, он уже… – Умолкнув на полуслове, старший помощник поднял голову, вглядываясь в редкую пелену снегопада. – Вы только посмотрите! Совсем обнаглел проклятый «Чарли»!

С каждой секундой рев моторов «кондора» нарастал в диком крещендо. Огромная машина с бешеным воем пронеслась всего в тридцати метрах от сбитых мачт крейсера. Гул моторов постепенно затих: самолет полетел дальше кружить над конвоем.

– Радио кораблям охранения! – быстро проговорил Вэллери. – Пропустить самолет! Не трогать его! Никаких осветительных снарядов! Ни единого выстрела! Он хочет нас раззадорить, чтобы мы себя выдали… Только бы на транспортах… О боже! Идиоты! Идиоты несчастные! Что вы наделали!

Какое-то торговое судно в левой кильватерной колонне открыло огонь из пушек – не то из «эрликонов», не то из «бофорсов». Стреляли наугад, вслепую. В темноте да еще в пургу шансы обнаружить самолет по одному лишь звуку ничтожны.

Стрельба продолжалась каких-то десять–пятнадцать секунд. Но этого было достаточно, чтобы навлечь беду. «Чарли» отвалил прочь; послышался натужный рев моторов, когда самолет круто набирал высоту.

– Как вы полагаете, сэр, что это значит? – прямо спросил Тэрнер.

– Предстоят большие неприятности, – со спокойной уверенностью сказал Вэллери. – Это что-то новое. Но только не игра на наших нервах, как вы полагаете, старпом. И он вовсе не изматывает нас, лишая сна. Ведь до Нордкапа рукой подать. Преследовать нас долго он не сможет: стоит нам дважды резко изменить курс – и… Ага! – выдохнул он. – Что я вам говорил?

Ослепительный свет, обжегший зрачки людей, с ошеломляющей внезапностью превратил ночь в день. Высоко в небе над «Улиссом» невыносимо ярко вспыхнула и, разорвав снежную пелену, словно легкую прозрачную вуаль, повисла под куполом парашюта осветительная бомба. Лениво раскачиваясь из стороны в сторону под порывами ветра, бомба медленно приближалась к поверхности моря, внезапно ставшего черным как ночь, и корабли, одетые в ослепительно-белый панцирь изо льда и снега, на чернильном фоне моря и неба стали видны как на ладони.

– Сбить эту чертову свечку! – пролаял в микрофон Тэрнер. – Расчетам всех «эрликонов» и скорострельных автоматов! Сбить эту бомбу! – Он положил микрофон. – Хотя при такой качке это все равно что попасть в луну пивной бутылкой, – пробормотал он. – До чего же странно себя чувствуешь. Ей-богу!

– Это верно, – подхватил Капковый Мальчик. – Будто во сне, когда ты идешь по оживленной улице и вдруг обнаруживаешь, что на тебе одни лишь наручные часы. «Голый и беззащитный» – таково, полагаю, соответствующее случаю определение. А для малограмотных – «попался со спущенными портками». – Он машинально стряхнул снег с капкового комбинезона с вышитой на нагрудном кармане буквой «X» и тревожным взглядом впился в темноту, кольцом окружавшую пятно света. – Не нравится мне все это, – пожаловался он.

– Мне тоже, – сокрушенно проговорил Вэллери. – Не нравится мне и внезапное исчезновение «Чарли».

– А он и не исчезал, – мрачно произнес Тэрнер. – Прислушайтесь! – Напрягши слух, они услышали где-то вдалеке прерывистый рокот мощных моторов. – С кормы заходит.

Меньше чем минуту спустя «кондор» снова проревел у них над головами – пройдя на этот раз выше, в облаках. И снова сбросил осветительную бомбу, вспыхнувшую много выше, чем первая, уже над самой серединой конвоя.

Грохот моторов снова сменился отдаленным рокотом, потом асинхронный вой усилился. «Кондор» догнал конвой во второй раз.

Сверкнув на мгновение в разрыве между облаками, он повернул налево, описывая круг вокруг конвоя, залитого беспощадным заревом опускающихся вниз «люстр». И когда самолет, ревя моторами, улетел прочь, с интервалом в четыре секунды ослепительным огнем вспыхнули еще четыре бомбы. Теперь вся северная часть горизонта была залита зловещим мерцающим светом, рельефно выделявшим каждую деталь картины. А южная часть неба погрузилась во мрак: освещенное пятно обрывалось сразу за правой кильватерной колонной конвоя.

Тэрнер первым оценил обстановку, понял значение подобного маневра. Эта догадка поразила его точно удар грома. С хриплым воплем он бросился к микрофону трансляции: обращаться за разрешением было некогда.

– Вторая башня! – взревел он. – Огонь осветительными снарядами в зюйдовом направлении. Курсовой девяносто правого борта, девяносто правого. Угол возвышения десять градусов. Взрыватели установить на ближнюю дистанцию. Огонь по готовности. – Быстро взглянув через плечо, он проговорил: – Штурман! Вы не видите?..

– Вторая башня разворачивается, сэр.

– Отлично, отлично! – Старший помощник снова взял микрофон. – Расчеты всех орудий! Расчеты всех орудий! Приготовиться к отражению налета авиации противника с правого борта. Вероятное направление атаки с правого траверза. Предполагаемый противник – торпедоносцы.

Краешком глаза он заметил, как на нижнем рее замигали сигнальные огни: это Вэллери отдавал распоряжения конвою.

– Вы правы, старпом, – прошептал Вэллери. В ослепительном сиянии бескровное, бесплотное лицо его, обтянутое одной кожей, едва ли походило на лицо живого человека. Казалось, то была мертвая голова, одухотворенная лишь блеском запавших глаз и внезапной дрожью век, когда, разрывая тишину, словно удар бича, хлестнул залп второй башни. – Должно быть, правы, – проговорил он медленно. – Все суда конвоя освещены с севера, и логично предположить, что атака будет произведена со стороны темной части горизонта.

Он внезапно умолк, увидев милях в двух южнее «Улисса» огромные светлые шары разрывов.

– Вы таки оказались правы, – проговорил он негромко. – Пожаловали незваные гости.

Едва не задевая друг друга крыльями, самолеты летели с юга. Они двигались тремя волнами, по три-четыре машины в каждой. Шли на высоте около полутораста метров, и в тот момент, когда начали рваться выпущенные крейсером снаряды, клюнув носом, машины уже теряли высоту, ложась на боевой курс. Перейдя в пике, торпедоносцы стали рассредоточиваться, как бы выбирая индивидуальные цели. Но это была только уловка. Несколько секунд спустя стало ясно, что объектом нападения являются лишь два корабля – «Стирлинг» и «Улисс». Даже идеальнейшая цель – подбитый транспорт и эскадренный миноносец «Сиррус», подошедший к нему, – не привлекла внимания атакующих. Видно, торпедоносцы получили особый на то приказ.

Вторая башня дала еще один залп осветительными снарядами с взрывателями, установленными на минимальную дистанцию, потом орудия перезарядили осколочными. К этому времени открыли интенсивный заградительный огонь пушки всех судов конвоя. Торпедоносцам – тип самолетов было трудно определить, но, похоже, то были «хейнкели» – теперь приходилось пробиваться сквозь плотную завесу смертоносных стальных осколков. Элемент внезапности был потерян: выпустив осветительные снаряды, «Улисс» выиграл двадцать драгоценных секунд.

Разомкнутым строем, чтобы рассредоточить огонь зенитных средств, к крейсеру устремились пять самолетов. Они снижались, ложась на курс торпедной атаки. Неожиданно один из самолетов, летевших едва не касаясь волн, на какую-то долю секунды запоздал выровняться, задел вспенившийся гребень, отскочил, а потом пошел прыгать с волны на волну (машины летели перпендикулярно движению волн) и исчез в пучине. То ли пилот неверно рассчитал дистанцию, то ли снежным зарядом залепило ветрозащитное стекло – «фонарь», – сказать трудно.

Секунду спустя летевшая в центре порядка головная машина, мгновенно охваченная пламенем, развалилась на куски: снаряд ударил в зарядное отделение торпеды. Третий самолет, приближавшийся с запада, резко отвалил влево, чтобы увернуться от сыпавшихся градом осколков, поэтому сброшенная им торпеда не причинила кораблю никакого вреда. Промчавшись в кабельтове от кормы «Улисса», смертоносная сигара ушла в открытое море.

Оставшиеся два торпедоносца, бросаясь из стороны в сторону, дабы избежать попадания, с самоубийственной храбростью ринулись в атаку. Прошло две секунды, три, четыре – а они все приближались, летя сквозь пелену снега и плотного огня, словно заколдованные. Попасть в подлетающий вплотную самолет теоретически проще простого, в действительности же происходит иное. Почти полная неуязвимость торпедоносцев на всех театрах военных действий, будь то Арктика, Средиземное море или Тихий океан, высокий процент успешных атак, несмотря на почти сплошную стену огня, постоянно ставили в тупик экспертов. Напряженность, взвинченность до предела, страх – вот что, самое малое, было тому причиной. Ведь если атакует торпедоносец, то или ты его, или он тебя. Третьего не дано. Ничто так не действует на психику (за исключением, конечно, чайкокрылого «юнкерса», пикирующего почти отвесно), как зрелище приближающегося торпедоносца, наблюдаемого в прицел, когда он растет у тебя на глазах и ты знаешь, что жить тебе осталось каких-то пять секунд… А из-за сильной бортовой качки крейсера добиться точности зенитного огня было немыслимо.

Два последних самолета летели крыло к крылу. Тот, что находился под более острым курсовым углом, сбросив торпеду меньше чем в двухстах метрах от корабля, круто взмыл вверх и, поливая надстройки крейсера градом пуль и снарядов, отвалил вправо. Торпеда, косо ударившись о воду, срикошетировала, подпрыгнула высоко в воздух, затем, врезавшись носом в крупную волну, ушла вглубь, пройдя под днищем крейсера.

Несколькими секундами раньше неудачную атаку провел последний торпедоносец. Летя всего в трех метрах от поверхности воды, он вплотную приблизился к крейсеру, не выпустив торпеды и ни на сантиметр не увеличивая высоту. Видны уже были кресты на плоскостях, до крейсера оставалось не больше сотни метров. В последнюю секунду пилот отчаянным усилием попытался набрать высоту. Но спусковой механизм, видно, заело – виною тому была не то какая-то механическая неполадка, не то обледенение. Очевидно, пилот намеревался сбросить торпеду в самую последнюю минуту, рассчитывая, что мгновенное уменьшение веса поможет машине круто взмыть вверх.

Нос торпедоносца с размаху врезался в переднюю трубу крейсера, а правое крыло, ударившись о треногу мачты, отлетело, словно картонное. Взвилось ослепительное пламя, но ни дыма, ни взрыва не было. Мгновение спустя смятый, изувеченный самолет, из боевой машины превратившийся в пылающее распятие, с шипением упал в море в десятке метров от корабля. Едва над ним сомкнулась вода, раздался страшной силы подводный взрыв. Оглушительный удар, похожий на удар гигантского молота, поваливший крейсер на правый борт, сбил с ног людей и вывел из строя систему освещения левого борта.

Старший помощник «Улисса», едва не задохнувшийся от газов кордита, оглушенный разрывами авиационных снарядов, вонзавшихся в палубу мостика на расстоянии вытянутой руки, с мучительным трудом поднялся на ноги и встряхнул головой. Но не ударной волной швырнуло его на палубу. Он сам успел упасть навзничь какими-нибудь пятью секундами раньше, завидев, что, изрыгая пламя, пушки другого торпедоносца в упор бьют по мостику.

Первая мысль Тэрнера была о Вэллери. Он увидел его лежащим у нактоуза. Командир корабля лежал на боку, как-то странно скрючившись. Во рту у Тэрнера пересохло. Внезапно похолодев, он поспешно нагнулся над Вэллери и осторожным движением повернул его на спину.

Вэллери лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Ни следов крови, ни зияющей раны видно не было. Стянув с руки перчатку, Тэрнер сунул ладонь под полы канадки и тужурки. Ему показалось, что он ощутил слабое, едва заметное биение сердца. Он бережно приподнял голову командира, лежавшую на обледенелой палубе, и взглянул вверх. Рядом стоял Капковый Мальчик.

– Вызовите Брукса, штурман, – нетерпеливо проговорил старший помощник. – Немедленно!

Капковый Мальчик нетвердой походкой двинулся к телефонам. Матрос-телефонист, навалившись на дверцу, сжимал в руке трубку.

– Лазарет, живо! – приказал штурман. – Пусть начальник медслужбы… – Он внезапно замолк, сообразив, что матрос еще не успел опомниться, чтобы понять, чего от него требуют. – Ну-ка, дай мне аппарат!

Нетерпеливо протянув руку, Карпентер схватил головной телефон и оцепенел: матрос начал сползать, безжизненно волоча руки, и рухнул на палубу. Отворив дверцу, Карпентер широко раскрытыми глазами глядел на убитого, лежавшего у его ног. Между лопаток у матроса зияла дыра величиной с кулак.

Убитый лежал возле рубки гидроакустика, которая, как лишь сейчас заметил Капковый Мальчик, была насквозь изрешечена пулями и пушечными снарядами. Штурман похолодел: выходит, аппаратура выведена из строя, крейсер лишен последнего средства защиты от подводных лодок. В следующее мгновение Карпентер с ужасом подумал о том, что в рубке, верно, находился гидроакустик… Блуждающий взгляд его остановился на Крайслере, поднимавшемся на ноги у пульта управления торпедной стрельбой. Тот тоже впился невидящим взором в акустическую рубку. Не успел штурман и слова сказать, как сигнальщик бросился вперед и в отчаянии начал колотить по заклинившейся двери рубки. Штурману показалось, будто ему слышны рыдания. И тут он вспомнил: фамилия гидроакустика тоже была Крайслер. С тяжелым сердцем Капковый Мальчик снова взялся за трубку…

Тэрнер положил голову командира поудобнее, потом подошел к правому углу компасной площадки. Бентли, всегда спокойный, неназойливый старшина сигнальщиков, сидел на палубе. Спина его оказалась стиснутой трубами паропровода, голова опущена. Приподняв ему подбородок, Тэрнер увидел незрячие глаза старшины – единственное, что сохранилось от лица, превратившегося в кровавое месиво. Негромко, яростно выбранившись, Тэрнер попытался оторвать мертвые пальцы от рукоятки сигнального фонаря, потом оставил мертвеца в покое. Узкий луч прожектора освещал загадочным светом мостик, над которым сгущался мрак.

Старший помощник принялся внимательно осматривать мостик, устанавливая потери. Он обнаружил еще троих убитых. То, что они умерли мгновенно, без мук, было не слишком утешительно. «Пять убитых – неплохой результат атаки, длившейся всего три секунды», – подумал с горечью Тэрнер. Лицо его окаменело: поднявшись по кормовому трапу, он вдруг понял, что зияющая перед ним дыра – это все, что осталось от передней дымовой трубы. Больше он ничего не смог разглядеть: в мертвенном свете угасающей осветительной бомбы шлюпочная палуба превращалась в темное расплывчатое пятно. Круто повернувшись на каблуках, он двинулся назад к компасной площадке.

Теперь хоть «Стирлинг» можно разглядеть без труда, подумал он мрачно. Да, что он там сказал каких-то десять минут назад? «Пусть бы разок колупнули „Стирлинг“!» Или что-то вроде того. Губы у него передернулись. Вот его и колупнули. И еще как! «Стирлинг», находившийся в миле по носу от «Улисса», катился круто вправо, на юго-восток. Над полубаком бешено плясали языки пламени. Тэрнер прильнул к окулярам ночного бинокля, пытаясь определить объем повреждений, но от носовой палубы до задней стороны мостика корабль был закрыт плотной стеной огня. Разглядеть что-либо было невозможно, однако, несмотря на крупную волну, старпом заметил, что «Стирлинг» накренился на правый борт. Впоследствии выяснилось, что «Стирлинг» получил два попадания. Сначала в носовое котельное отделение ударила торпеда, а спустя несколько секунд в крыло мостика врезался торпедоносец с подвешенной под фюзеляжем торпедой. Почти наверняка с ним произошло то же, что и с самолетом, атаковавшим «Улисс»: из-за сильного холода заело механизм сбрасывания торпеды. Для тех, кто находился на мостике и на нижних палубах, смерть, видимо, наступила мгновенно. В числе убитых были командир крейсера Джеффрис, первый офицер и штурман.

Последний торпедоносец исчез в темноте. Повесив трубку, Кэррингтон повернулся к Хартли:

– Как вы думаете, главный, один управитесь? Меня вызывают на мостик.

– Пожалуй, справлюсь, сэр. – Испачканный копотью, в пятнах пены от огнетушителей, Хартли устало провел рукавом по лицу. – Самое худшее позади… Где лейтенант Карслейк? Разве не он…

– Бог с ним, – резко проговорил Кэррингтон. – Я не знаю, где он, и знать не хочу. Чего греха таить, мы превосходно обошлись без него. Если он и появится, все равно возглавлять аварийную группу будете вы. Приступайте.

Повернувшись, он быстро зашагал по проходу левого борта, неслышно ступая резиновыми подошвами сапог по смерзшемуся снегу и льду.

Проходя мимо разбитой корабельной лавки, он увидел высокую темную фигуру, стоявшую в проходе между засыпанной снегом крайней трубой торпедного аппарата и стойкой леерного ограждения. Ударяя краном огнетушителя о стойку, моряк пытался открыть его. Секунду спустя Кэррингтон заметил, как из мрака возникла еще чья-то фигура и стала подкрадываться сзади к человеку с огнетушителем, подняв над головой не то дубинку, не то лом.

– Полундра! – крикнул Кэррингтон.

Спустя две секунды все было кончено. Бросок нападающего, грохот огнетушителя, выпавшего из рук моряка, стоявшего у борта: мгновенно оценив обстановку, тот упал навзничь; пронзительный вопль гнева и ужаса, вырвавшийся у нападающего: перелетев через согнутую спину своей жертвы, он пролетел между торпедным аппаратом и леерным ограждением. Послышался всплеск, затем наступила тишина.

Подбежав к моряку, лежавшему на палубе, Кэррингтон помог ему встать на ноги. В свете догорающей «люстры» он увидел, что это Ральстон, старший торпедный электрик. Схватив его за руки, Кэррингтон озабоченно спросил:

– Как себя чувствуете? Он вас ударил? Господи боже, кто бы это мог быть?

– Благодарю вас, сэр. – Ральстон часто дышал, но на лице его было почти невозмутимое выражение. – Еще немного – и мне конец. Очень вам благодарен, сэр.

– Кто бы это мог быть? – изумленно повторил Кэррингтон.

– Я его не видел, сэр, – угрюмо произнес Ральстон. – Но знаю, кто это. Младший лейтенант Карслейк. Он всю ночь бродил за мной, глаз с меня не спускал. Теперь понятно почему.

Обычно невозмутимый и бесстрастный, первый офицер не скрыл своего изумления. Он удрученно покачал головой.

– Я знал, что он вас не очень-то жаловал, – проговорил он. – Но дойти до такого! Не представляю даже, как и доложить о случившемся командиру…

– А зачем докладывать? – безучастно отозвался Ральстон. – Стоит ли вообще рассказывать об этом кому бы то ни было? Может быть, у него есть родные? К чему огорчать их, причинять неприятности? Пусть всякий думает, что ему заблагорассудится, – с нервным смешком продолжил моряк. – Пусть считают, что он умер геройской смертью, сражаясь с огнем, упал за борт или что-то вроде этого. – Торпедист посмотрел на темную воду, проносившуюся за бортом, и невольно поежился. – Оставьте его в покое, сэр. Он свое получил.

Перегнувшись через леерное ограждение, Кэррингтон тоже поглядел за борт, потом отвернулся и посмотрел на стоявшего перед ним высокого юношу. Хлопнув его по рукаву, он медленно кивнул головой и пошел прочь.

Услышав стук дверцы, Тэрнер опустил бинокль и увидел рядом с собой Кэррингтона, который молча смотрел на горящий крейсер. В эту минуту послышался слабый стон Вэллери, и Кэррингтон поспешно наклонился к фигуре, лежавшей ничком у его ног.

– Боже мой! Наш Старик! Он тяжело ранен, сэр?

– Не знаю, каплей. Если это не так, то свершилось чудо, черт побери! – прибавил Тэрнер с горечью. Нагнувшись, он приподнял контуженного с палубы и прислонил спиной к нактоузу. – Что с вами, сэр? – участливо спросил он. – Вы ранены?

Вэллери зашелся в кашле, долгом, мучительном. Потом едва заметно покачал головой.

– Я цел, – чуть слышно прошептал он, попытавшись улыбнуться. При свете прожектора было видно, что улыбка получилась жалкой и жуткой. – Упал на палубу, но при этом, по-видимому, ударился о нактоуз. – Он потер лоб, покрытый синяками и ссадинами. – Что с кораблем, старпом?

– К черту корабль! – грубо оборвал его Тэрнер. Обхватив командира за пояс, он осторожно поставил его на ноги. – Как дела на юте, каплей?

– Идут на лад. Пожар ликвидируется. За главного я оставил Хартли.

О Карслейке первый офицер не обмолвился ни словом.

– Хорошо. Примите командование кораблем. Свяжитесь по радио со «Стирлингом» и «Сиррусом», выясните, что с ними. Пойдемте, сэр. Сюда, в командирскую рубку.

Вэллери слабо запротестовал, но это было просто символическим жестом: он слишком ослаб, чтобы стоять на ногах. Каперанг невольно осекся, увидев, как белеет снег, озаряемый узкой неподвижной полоской света. Взгляд его скользнул к источнику этого света.

– Бентли? – прошептал он. – Неужели он…

Старпом молча кивнул, и Вэллери с усилием отвернулся. Они прошли мимо убитого телефониста, лежавшего за дверцей мостика, и остановились у гидроакустической рубки. Какой-то человек забился между командирской рубкой и перекосившейся, изуродованной дверью рубки гидроакустика и рыдал, закрыв лицо рукавом. Вэллери положил руку на сотрясаемое рыданиями плечо, заглянул в лицо плачущему.

– В чем дело? Ах это вы, дружок, – произнес он, увидев обращенное к нему белое лицо. – Что случилось, Крайслер?

– Дверь, сэр! – Дрожащий голос Крайслера звучал глухо. – Мне ее никак не открыть.

Лишь сейчас Вэллери увидел, во что превратилась гидроакустическая рубка. Ум его был все еще в оцепенении, и внезапная, страшная мысль о том, во что превратился оператор, была, пожалуй, лишь следствием ассоциации.

– Да, – произнес он спокойно. – Дверь заклинило. Ничего нельзя сделать, Крайслер. – Он вгляделся в глаза юноши, наполненные тоской. – Полно, мой мальчик, к чему зря убиваться?

– Там мой брат, сэр.

Безысходное отчаяние этих слов словно хлыстом ударило Вэллери. Господи боже, он совсем забыл! Ну конечно, Крайслер, старший гидроакустик… Он уставился на убитого, лежавшего у его ног, уже запорошенного снегом.

– Пусть отключат прожектор, старпом, – произнес он рассеянно. – Крайслер!

– Да, сэр, – безжизненным голосом ответил юноша.

– Спуститесь вниз, принесите, пожалуйста, кофе.

– Кофе, сэр? – Бедняга был ошеломлен и растерян. – Кофе! Но ведь… ведь мой брат…

– Я знаю, – мягко ответил Вэллери. – Знаю. Прошу вас, сходите за кофе.

Крайслер спотыкаясь пошел к трапу. Когда дверь командирской рубки затворилась за ним, Вэллери щелкнул выключателем и повернулся к старпому.

– Вот и толкуй тут о славной смерти в бою, – проговорил он спокойно. – Dulce et decorum…[52] Вот тебе и гордые потомки Нельсона и Дрейка. С той поры, как на глазах у Ральстона погиб его отец, не прошло и суток. А теперь этот мальчик. Стоит, пожалуй…

– Я обо всем позабочусь. – Тэрнер понял командира с полуслова. Он до сих пор не мог простить себе то, как он обошелся с Ральстоном накануне, хотя юноша с готовностью принял его извинение да и потом выказывал дружелюбие. – Отвлеку как-нибудь Крайслера, чтобы не видел, как открываем рубку. Садитесь, сэр. Хлебните-ка отсюда. – Он слабо улыбнулся. – Все равно наш друг Уильямс выдал мою тайну… Эге! Нашего полку прибыло.

Свет погас, и на тусклом фоне открытой двери появилась грузная фигура, заполнившая собой весь проем. Дверь захлопнулась, и оба увидели Брукса, зажмурившегося от внезапно вспыхнувшей лампочки. Он раскраснелся и тяжело дышал. Глаза его впились в бутылку, которую держал в руках Тэрнер.

– Ага! – проговорил он наконец. – Играем в бутылочки, не так ли? Посуда, несомненно, принимается любая.

Найдя место поудобнее, он поставил свой саквояж и начал в нем рыться. В эту минуту кто-то резко постучал.

– Войдите, – произнес Вэллери.

Вошел сигнальщик и протянул депешу:

– Из Лондона, сэр. Старшой говорит, что вы, может быть, захотите ответить.

– Благодарю. Я позвоню вниз.

Дверь распахнулась и снова закрылась. Вэллери взглянул на Тэрнера: руки его были уже пусты.

– Спасибо, что так быстро убрали следы преступления, – улыбнулся он. Потом покачал головой. – Глаза… У меня что-то неладно с глазами. Не прочтете ли вы радиограмму, старпом?

– А вы тем временем примите приличное лекарство, – прогудел Брукс, – вместо этой дряни, которой потчует старший помощник. – Порывшись в саквояже, он извлек оттуда бутылку с янтарной жидкостью. – При всех достижениях современной медицины, вернее сказать, из всех медицинских средств, какими я располагаю, ничего лучше этого я не смог сыскать.

– Вы сказали об этом Николлсу? – Вэллери лежал теперь, закрыв глаза, на кушетке. На бескровных губах его играла бледная улыбка.

– Да нет, – признался Брукс. – Еще успеется. Выпейте!

– Спасибо. Ну, выкладывайте добрые вести, Тэрнер.

– Добрые вести, говорите? – Внезапное спокойствие в голосе Тэрнера ледяной глыбой придавило ожидавших ответа людей. – Нет, сэр, вести вовсе не добрые. «Контр-адмиралу Вэллери, командующему 14-й эскадрой авианосцев и конвоем FR-77. – Тэрнер читал монотонно и бесстрастно. – Согласно донесениям, „Тирпиц“ с эскортом крейсеров и эскадренных миноносцев с заходом солнца вышел из Алта-фьорда. Значительная активность на аэродроме Алты. Остерегайтесь нападения надводных кораблей под прикрытием авиации. Примите все меры к тому, чтобы не допустить потерь среди кораблей и транспортов конвоя. Начальник штаба флота. Лондон».

Тэрнер подчеркнуто старательно сложил листок и положил его на стол.

– Великолепно, не правда ли? – проронил он. – Что-то они там еще выкинут?

Вэллери приподнялся на кушетке, не замечая крови, которая извилистой струйкой сбегала у него из уголка рта. Лицо его было спокойно и неподвижно.

– Пожалуй, я теперь выпью этот стакан, Брукс, если не возражаете, – сказал он без всякого волнения.

«Тирпиц». «Тирпиц». Он устало, словно во сне, помотал головой. «Тирпиц» – название этого линкора каждый произносил с каким-то тайным трепетом и страхом, это слово в течение последних лет целиком владело умами стратегов, разрабатывавших операции в Северной Атлантике. Наконец-то он выходит из базы, этот бронированный колосс, родной брат линкора, одним свирепым ударом поразившего насмерть крейсер «Худ», который был любимцем всего британского флота и считался самым мощным кораблем в мире. Разве устоял бы против него их крохотный крейсер с броней не крепче ореховой скорлупки? Вэллери снова покачал головой, на этот раз сердито, и заставил себя вернуться к насущным нуждам.

– Что ж, господа, время всякой вещи под небом. И «Тирпиц» – одна из них. Когда-нибудь это должно было случиться. Нам не повезло. Приманка была слишком близка, слишком аппетитна.

– Мой юный коллега будет вне себя от восторга, – мрачно проговорил Брукс. – Наконец-то увидит настоящий линейный корабль.

– Вышел с заходом солнца, – вслух размышлял Тэрнер. – С заходом. Господи боже! – воскликнул он. – Даже если учесть, что ему придется пройти весь фьорд, он настигнет нас через четыре часа.

– Вот именно, – кивнул Вэллери. – Уходить на север тоже нет смысла. Нас догонят, прежде чем мы приблизимся хотя бы на сотню миль к нашим.

– К нашим? К нашим большим парням, что идут к нам на выручку? – презрительно фыркнул Тэрнер. – Мне не хочется изображать из себя заезженную грампластинку, но я снова повторю, что они появятся к шапочному разбору, мать их в душу! – Помолчав, он снова выругался. – Надеюсь, теперь этот старый подонок будет доволен!

– К чему такой пессимизм? – вопросительно поднял глаза Вэллери. Затем негромко прибавил: – У нас есть еще возможность через какие-то двое суток живыми и невредимыми вернуться в Скапа-Флоу. Ведь в шифровке ясно сказано: «Избегайте напрасных потерь». А «Улисс» – один из самых быстроходных кораблей в мире. Все очень просто, господа.

– Ну нет! – простонал Брукс. – После такого нервного напряжения внезапная разрядка будет убийственной. Я этого не выдержу.

– Полагаете, что повторяется история с конвоем PQ-17?[53] – улыбнулся Тэрнер, но улыбка не коснулась его глаз. – Британский королевский флот не вынесет такого позора. Каперанг… контр-адмирал Вэллери никогда этого не допустит. Что касается меня и нашей банды головорезов и бунтарей, то ручаюсь, никто из нас не смог бы спать спокойно, совершив подобную подлость.

– Черт подери! – пробормотал Брукс. – Да он же настоящий поэт!

– Вы правы, старпом. – Вэллери опустошил стакан и в изнеможении откинулся назад. – Однако выбор у вас не очень велик. Но что вы скажете, если мы получим приказ, э-э-э, срочно отходить?

– Вы не смогли прочесть этот приказ, – отрезал Тэрнер. – Помните, вы как-то говорили, что у вас глаза пошаливают?

– «Друзья любезные в бою со мной плечом к плечу стояли…» – продекламировал вполголоса Вэллери. – Благодарю вас, господа. Вы облегчаете мою задачу.

Вэллери приподнялся, упершись локтем: решение у него уже созрело. Он улыбнулся Тэрнеру, и лицо его снова стало почти мальчишеским.

– Сигнал всем судам конвоя и кораблям эскорта: «Прорываться на север».

Тэрнер изумленно уставился на командира:

– На север? Вы сказали, на север? Но ведь приказ адмиралтейства…

– Я сказал: на север, – невозмутимо повторил Вэллери. – Мне безразлично, как отнесется к этому адмиралтейство. Мы и так достаточно долго шли у него на поводу. Мы захлопнули капкан. Что ему еще надо? Если повернуть на север, у конвоя остаются шансы уцелеть – шансы, возможно, ничтожные, но можно будет хоть постоять за себя. Продолжать двигаться на восток – самоубийство. – Он снова улыбнулся, почти мечтательно. – Чем дело кончится – не важно, – произнес он негромко. – Думаю, мне не придется краснеть за свое решение. Ни теперь, ни потом.

Тэрнер просиял:

– Есть приказать повернуть на север, адмирал.

– Сообщите о решении командующему, – продолжил Вэллери. – Запросите у флагманского штурмана курс сближения с конвоем. Передайте конвою, что мы будем следовать за ним, прикрывая отход судов. Как долго мы сумеем продержаться, другой вопрос. Не будем обманывать себя. Уцелеть у нас один шанс из тысячи… Что нам еще остается сделать, старпом?

– Помолиться, – лаконично ответил Тэрнер.

– И поспать, – прибавил Брукс. – В самом деле, почему бы вам не поспать с полчаса, сэр?

– Поспать? – искренне развеселился Вэллери. – Нам и без того вскоре представится такая возможность. Для сна у нас впереди целая вечность.

– В ваших словах есть смысл, – согласился Брукс. – Вполне возможно, что вы правы.

Глава 15

В субботу вечером (продолжение)

Одна за другой поступали на мостик депеши. С транспортов сыпались тревожные, озабоченные запросы, просьбы подтвердить сообщение о выходе «Тирпица» в море. «Стирлинг» докладывал о том, что борьба с пожаром в надстройке идет успешно, что водонепроницаемые переборки в машинном отделении держатся. Орр, командир «Сирруса», сообщал, что эсминец имеет течь, но водоотливные помпы справляются (корабль столкнулся с тонущим транспортом), что с транспорта снято сорок четыре человека, что «Сиррус» сделал все, что полагается, и нельзя ли ему идти домой. Донесение это пришло после того, как на «Сиррусе» получили дурные вести. Тэрнер усмехнулся про себя: он знал, что теперь ничто на свете не заставит Орра оставить конвой.

Донесения продолжали поступать. Они передавались с помощью сигнальных фонарей и по радио. Не было никакого смысла сохранять радиомолчание, чтобы затруднить работу вражеских станций радиоперехвата: местонахождение конвоя было известно противнику с точностью до мили. Не было нужды запрещать и визуальную связь, поскольку «Стирлинг» все еще пылал, освещая море на милю вокруг. Поэтому донесения все поступали и поступали – донесения, полные страха, уныния и тревоги. Но наиболее тревожная для Тэрнера весть была передана не сигнальным прожектором и не по радио.

После налета торпедоносцев прошла добрая четверть часа. «Улисс», шедший теперь курсом триста пятьдесят градусов, то вставал на дыбы, то зарывался носом во встречные волны. Неожиданно дверца, ведущая на мостик, с треском распахнулась, и какой-то человек, тяжело дыша и спотыкаясь, подошел к компасной площадке. Тэрнер, к этому времени вернувшийся на мостик, внимательно взглянул на вошедшего, освещенного багровым заревом «Стирлинга», и узнал в нем трюмного машиниста. Лицо его было покрыто пеплом, превратившимся на морозе в корку льда. Несмотря на лютую стужу, он был без шапки и в одной лишь робе. Трюмный страшно дрожал, дрожал от возбуждения, а не от холодного ветра: он не обращал внимания на стужу.

– Что случилось, приятель? – схватив его за плечи, спросил озабоченно Тэрнер.

Моряк, еще не успевший перевести дух, не мог и слова произнести.

– В чем дело? Выкладывайте же!

– Центральный пост, сэр! – Он дышал так часто, так мучительно, что говорил с трудом. – Там полно воды!

– В центральном посту? – недоверчиво переспросил Тэрнер. – Он затоплен? Когда это произошло?

– Точно не знаю, сэр. – Кочегар все еще не мог отдышаться. – Мы услышали страшный взрыв, минут этак…

– Знаю, знаю! – нетерпеливо прервал его Тэрнер. – Торпедоносец сорвал переднюю трубу и взорвался в воде у левого борта корабля. Но это, старина, произошло пятнадцать минут назад! Пятнадцать минут! Господи боже, да за столько времени…

– Распределительный щит выведен из строя, сэр. – Трюмный, начавший ощущать холод, съежился, но, раздосадованный обстоятельностью и медлительностью старпома, выпрямился и, не соображая, что делает, ухватился за его куртку. Тревога в его голосе стала еще заметнее. – Нет тока, сэр. А люк заклинило. Людям никак оттуда не выбраться!

– Заклинило крышку люка? – Тэрнер озабоченно сощурил глаза. – Но в чем дело? – властно спросил он. – Перекос, что ли?

– Противовес оборвался, сэр. Упал на крышку. Только на пару сантиметров и можно ее приподнять. Дело в том, сэр…

– Капитан-лейтенант! – крикнул Тэрнер.

– Есть, сэр. – Кэррингтон стоял сзади. – Я все слышал. Почему вам ее не открыть?

– Да это же люк в центральный пост! – в отчаянии воскликнул трюмный. – Черт знает какая тяжесть! Четверть тонны потянет, сэр. Вы его знаете, этот люк. Он под трапом возле рулевого отделения. Там только вдвоем можно работать. Никак не подступишься. Мы уже пробовали. Скорее, сэр. Ну пожалуйста.

– Минутку. – Кэррингтон был так невозмутим, что это бесило. – Кого же послать? Хартли? Он все еще тушит пожар. Ивенса? Макинтоша? Убиты. – Он размышлял вслух. – Может, Беллами?

– В чем дело, первый? – вырвалось у старпома. Взволнованность и нетерпение трюмного передались и ему. – Что вы как пономарь?

– Крышка люка вместе с грузом весит почти полтонны, – проговорил Кэррингтон. – Для особой работы нужен особый человек.

– Петерсен, сэр! – Трюмный мгновенно сообразил, в чем дело. – Нужно позвать Петерсена!

– Конечно же! – всплеснул руками Кэррингтон. – Ну, мы пошли, сэр. Что, ацетиленовый резак? Нет времени! Трюмный, прихватите ломы, кувалды. Не позвоните ли вы в машинное, сэр?

Но старпом уже снял телефонную трубку и держал ее в руке.

На кормовой палубе пожар был почти ликвидирован. Лишь кое-где сохранились очаги пожара – следствие сильного сквозняка, раздувавшего пламя. Переборки, трапы, рундуки в кормовых кубриках от страшной жары превратились в груды исковерканного металла. Пропитанный бензином настил верхней палубы толщиной почти в восемь сантиметров точно слизнуло гигантской паяльной лампой. Обнажившиеся стальные листы, раскаленные докрасна, зловеще светились и шипели, когда на них падали хлопья снега.

Хартли и его люди, работавшие на верхней палубе и в нижних помещениях, то мерзли, то корчились от адского жара. Они работали как одержимые. Одному богу известно, откуда брались силы у этих измученных, едва державшихся на ногах людей. Из башен, из служебного помещения корабельной полиции, из кубриков, из аварийного рулевого поста – отовсюду они вытаскивали одного за другим моряков, застигнутых взрывом, когда в корабль врезался «кондор». Вытаскивали, бранясь, обливаясь слезами, и снова бросались в эту преисподнюю, несмотря на боль и опасность, раскидывая в стороны все еще горящие, раскаленные обломки, хватаясь за них руками в обожженных, рваных рукавицах. Когда же рукавицы терялись, они оттаскивали эти обломки голыми руками.

Мертвецов укладывали в проходе вдоль правого борта, где их ждал старший матрос Дойл. Еще каких-нибудь полчаса назад Дойл катался по палубе возле камбуза, едва не крича от страшной боли: промокший до нитки возле своей зенитной установки, он закоченел, после чего начал отходить. Спустя пять минут он уже снова был около орудия, несгибаемый, крепкий как скала, и прямой наводкой всаживал в торпедоносцы один снаряд за другим. А теперь, все такой же неутомимый и спокойный, он работал на юте. Этот железный человек с обросшим бородой лицом, точно отлитым из железа, и львиной гривой, взвалив на плечи убитого, подходил к борту и осторожно сбрасывал свою ношу через леерное ограждение. Сколько раз повторил он этот страшный путь, Дойл не знал; после двадцати ходок он потерял счет убитым. Конечно, он не имел права делать то, что делал: церемония погребения на флоте соблюдается строго. Но тут было не до церемоний. Старшина-парусник был убит, а никто, кроме него, не захотел бы, да и не смог, зашить в парусину эти изуродованные, обугленные груды плоти и привязать к ним груз. «Мертвецам теперь все равно», – бесстрастно думал Дойл. Кэррингтон и Хартли думали подобным же образом и не мешали ему.

Под ногами Николлса и старшего телеграфиста Брауна, до сих пор не снявших свои нелепые асбестовые костюмы, гудела дымящаяся палуба. Удары тяжелых кувалд, которыми оба размахивали, отбивая задрайки люка четвертого орудийного погреба, гулко отдавались в соседних помещениях корабля. В дыму, полумраке из-за страшной спешки они то и дело промахивались, и тогда тяжелый молот вырывался из онемевших рук и летел в жадную тьму.

«Может, еще есть время, – лихорадочно думал Николлс, – может, еще успеем». Главный клапан затопления закрыт пять минут назад. Есть еще какая-то надежда, что двое моряков, запертых внутри, держатся за трап, подняв голову над водой.

Оставалась одна, всего одна задрайка. Они попеременно ударяли по ней со всего размаху. Внезапно задрайка оторвалась у основания, и под страшным давлением сжатого воздуха крышка люка молниеносно распахнулась. Браун вскрикнул от дикой боли: тяжелая крышка с силой ударила его по правому бедру. Он рухнул на палубу и остался лежать, издавая мучительные стоны.

Даже не удостоив его взглядом, Николлс перегнулся через комингс люка и направил мощный луч фонаря внутрь погреба. Но не увидел там ничего – ничего, что хотел бы увидеть. Внизу была лишь вода – черная, вязкая, зловещая. Подернутая пленкой мазута, она мерно поднималась и опускалась, бесшумно, без плеска перекатываясь из одного конца в другой по мере того, как крейсер то взлетал вверх, то падал вниз, скользя по склону огромной волны.

– Эй, внизу! Есть там кто живой? – громко крикнул Николлс.

Его голос, глухой, надтреснутый от волнения (он отметил это как бы со стороны), многократно усиленный эхом, с грохотом покатился по железной шахте.

– Эй, внизу! – крикнул он опять. – Есть тут кто-нибудь?

Он напряг слух в мучительном ожидании, но в ответ не услышал ни малейшего, даже самого слабого шороха.

– Маккуотер! – крикнул он в третий раз. – Уильямсон! Вы меня слышите?

Он снова стал вглядываться, прислушался снова, но внизу была лишь темнота да глухой шепот маслянистой воды, колыхавшейся из стороны в сторону. Николлс посмотрел на сноп света и был поражен тем, как быстро поглотила поверхность воды этот яркий луч. А там, под ее поверхностью… Его бросило в озноб. Даже вода казалась мертвой – какой-то стоялой, мрачной и страшной. Внезапно рассердившись на себя, он тряхнул головой, отгоняя нелепые первобытные страхи. Расшалилось воображение, надо будет подлечиться. Отступив назад, Николлс выпрямился. Бережно, осторожно затворил раскачивавшуюся взад-вперед крышку люка. Палуба загудела: раздался удар кувалды. Потом еще один, и еще, и еще…

Додсон, командир механической части, шевельнулся и застонал. Он попытался открыть глаза, но веки были словно чугунные. И ему казалось, что вокруг него стоит стеной темнота – абсолютная, непроницаемая, почти осязаемая. Поражаясь своей беспомощности, он силился вспомнить, что же произошло и сколько времени он тут лежит. Шея возле самого уха страшно болела. Медленным, неуклюжим жестом он стащил с руки перчатку, осторожно пощупал. Ладонь была мокрой и липкой. Он с удивлением обнаружил, что волосы его пропитаны кровью. Ну конечно, то была кровь, он ощущал, как она медленной, густой струей течет по щеке.

И эта мощная вибрация, сопровождаемая каким-то неуловимым напряженным звуком, заставившим стиснуть зубы… Он слышал, почти осязал эту вибрацию – здесь, совсем рядом. Додсон протянул голую руку и инстинктивно отдернул ее, прикоснувшись к какой-то гладкой вращающейся детали, которая вдобавок была чуть ли не раскалена докрасна.

Коридор гребного вала! Ну конечно же. Он находился в коридоре гребного вала. Когда выяснилось, что масляные магистрали обоих левых валов перебиты, он решил сам исправить неполадки, чтобы не останавливать машину. Он знал, что корабль подвергся налету. Сюда, в самую утробу корабля, не проникал никакой звук. Здесь не было слышно ни шума авиационных моторов, ни даже выстрелов собственных пушек, хотя он и ощутил сотрясение при залпах орудий главного калибра, снабженных гидравлическими амортизаторами, – это неприятное чувство ни с чем не спутаешь. Потом раздался взрыв торпеды или бомбы, упавшей возле самого крейсера. Слава богу, он в ту минуту сидел спиной к борту корабля. Случись иначе – он наверняка сыграл бы в ящик: его швырнуло бы на соединительную муфту вала и намотало бы на нее, как чулок.

Вал! Господи боже, вал! Он раскалился почти докрасна, а подшипники совсем сухие! Додсон начал судорожно шарить вокруг. Найдя аварийный фонарь, повернул его основание. Фонарь не горел. Стармех изо всей силы повернул его еще раз. Потрогав, нащупал неровные края разбитой лампочки и стекла и отшвырнул ставший теперь бесполезным прибор в сторону. Достал из кармана фонарик, но выяснилось, что и он разбит вдребезги. Вконец отчаявшись, принялся искать масленку на ощупь. Она была опрокинута, рядом валялась патентованная пружинная крышка. Масленка оказалась пустой.

Масла ни единой капли. Одному богу было известно, каков предел выносливости металла, подвергнутого страшным перегрузкам. Самому же Додсону это известно не было. Даже для самых опытных инженеров остается загадкой, где граница усталости металлов. Но как у всех людей, всю жизнь посвятивших машинам, у Додсона появилось как бы шестое чувство. И вот теперь это шестое чувство беспощадно терзало его. Масло! Нужно во что бы то ни стало достать масла! Однако он понимал, насколько он плох: голова кружилась, он ослаб от контузии и потери крови, а туннель был длинным, скользким и опасным. И вдобавок ко всему неосвещенным. Стоит оступиться, сделать неверный шаг – и… Ведь рядом этот вал… Старший механик осторожно протянул руку, на какое-то мгновение прикоснулся к валу и, пронизанный внезапной болью, отдернул ее. Прижав ладонь к щеке, он понял, что не трением содрало и обожгло кожу на кончиках пальцев. Выбора не оставалось. Собравшись с духом, он подтянул ноги под себя и поднялся, коснувшись свода туннеля.

И в то же мгновение он заметил свет – раскачивающуюся из стороны в сторону крохотную светлую точку, которая находилась где-то невероятно далеко, там, где сходятся стены туннеля, хотя он знал, что свет этот всего в нескольких метрах от него. Поморгав, Додсон опустил веки, потом снова открыл глаза. Свет медленно приближался. Уже слышно шарканье шагов. И стармех тотчас обмяк, голова сделалась словно невесомой. Он с облегчением опустился на пол, снова для безопасности упершись ногами в основание подшипника.

Человек с фонарем в руке остановился в полуметре от старшего механика. Повесив фонарь на кронштейн, осторожно опустился рядом с Додсоном. Свет фонаря упал на его темное лицо с лохматыми бровями и тяжелую челюсть. Додсон замер от изумления.

– Райли! Котельный машинист Райли! – Глаза его сузились. – Какого дьявола вы тут делаете?

– Два галлона масла принес, – ворчливым голосом произнес Райли. Сунув в руки стармеху термос, прибавил: – А тут кофей. Я валом займусь, а вы пока кофею похлебайте… Клянусь Христом Спасителем! Да этот проклятый подшипник раскалился докрасна!

Додсон со стуком поставил термос на пол.

– Вы что, оглохли? – спросил он резко. – Как вы здесь оказались? Кто вас послал? Ваш боевой пост во втором котельном отделении!

– Грирсон меня прислал, вот кто, – грубо ответил Райли. Смуглое лицо его оставалось невозмутимым. – Дескать, машинистов не может выделить. Очень уж они незаменимые, мать их в душу… Не переборщил?

Густое, вязкое масло медленно стекало по перегретому подшипнику.

– Инженер-лейтенант Грирсон! – чуть не со злостью проговорил Додсон. Тон, каким он сделал это замечание, был убийственно холоден. – Ко всему, это наглая ложь, Райли! Лейтенант Грирсон и не думал вас сюда присылать. Скорее всего, вы сказали ему, что вас послал сюда кто-то другой?

– Пейте свой кофей, – резко проговорил Райли. – Вас в машинное вызывают.

Инженер-механик стиснул кулаки, но вовремя сдержался.

– Ах ты, нахал! – вырвалось у него. Но он тут же опомнился и ровным голосом произнес: – Утром явитесь к старшему помощнику. Вы мне за это заплатите, Райли!

– Ничего не выйдет.

«Чтоб ему пусто было, – в ярости подумал Додсон. – Еще и ухмыляется, наглец…»

– Это почему же? – спросил он с угрозой.

– Потому что вы обо мне не станете докладывать. – Райли, похоже, испытывал несказанное удовольствие от беседы.

– Ах вот оно что!

Додсон быстро оглянулся. Губы его сжались. Он осознал, как он беспомощен здесь, в этом темном туннеле. Поняв вдруг, что должно сейчас произойти, он взглянул на крупную, зловеще ссутулившуюся фигуру Райли. «И еще улыбается, – подумал Додсон. – Но никакая улыбка не скрасит это уродливое звериное лицо. Улыбка на морде тигра…» Страх, усталость, постоянное напряжение – все это творит с людьми ужасные вещи. Но их ли вина в том, во что они превращаются, а также в том, какими рождаются на свет? Если сейчас что-то случится, то прежде всего по вине его самого, Додсона. Стармех помрачнел, вспомнив, как Тэрнер крыл его почем зря, а потом назвал самым последним олухом за то, что он не захотел отправить Райли за решетку.

– Ах вот оно что? – повторил он негромко. Повернувшись лицом к кочегару, он крепко уперся ногами в блок подшипника. – Это тебе с рук не сойдет, Райли. Можешь схлопотать двадцать пять лет каторги. Попробуй только…

– Да черт побери! – раздраженно воскликнул Райли. – О чем вы толкуете, сэр? Пейте свой кофей поживей. Не слышали, вас в машинном ждут! – повторил он нетерпеливо.

Додсон как-то обмяк и стал неуверенно отвинчивать крышку термоса. У него вдруг появилось странное чувство, словно все происходит не наяву, а во сне, словно сам он зритель, посторонний наблюдатель, не имеющий никакого отношения к этой фантастической сцене. Голова все еще страшно болела.

– Скажите, Райли, – произнес он негромко, – почему вы так уверены в том, что я не подам на вас рапорт?

– Да подать-то вы можете, – снова повеселел Райли, – только завтра меня самого в каюте у старпома не будет.

– То есть как не будет? – Это был полувызов-полувопрос.

– А так, – усмехнулся Райли. – Потому как старпома не будет, да и каюты тоже не будет. – Блаженно потягиваясь, кочегар сцепил на затылке пальцы рук. – Вообще ничего не будет.

Не столько слова, сколько интонация, с какой они были сказаны, заставила Додсона прислушаться. Он вдруг сразу понял, что, хотя Райли и улыбается, ему вовсе не до шуток. Додсон с любопытством взглянул на кочегара, но ничего не сказал.

– Только что по трансляции выступал старпом, – продолжил Райли. – «Тирпиц» вышел в море. В запасе у нас всего четыре часа.

Эта простая фраза, сказанная без всякой рисовки, желания произвести впечатление, исключала все сомнения. «Тирпиц» в море, «Тирпиц» в море, твердил Додсон мысленно. У них осталось четыре часа. Всего четыре часа… Инженер-механик даже поразился спокойствию, с каким он сам отнесся к этому известию.

– Ну так как? – озабоченно спросил Райли. – Пойдете вы или нет? Кроме шуток, сэр. Вас вызывают, срочно!

– Врешь! – произнес Додсон. – А кофе зачем принес?

– Для себя. – Улыбка исчезла с лица Райли, оно стало хмурым и сосредоточенным. – Просто я решил, не худо бы вам хлебнуть горяченького. Видок-то у вас не ахти какой… А в машинном вас поставят на ноги.

– Вот туда-то ты сейчас и пойдешь, – ровным голосом произнес Додсон.

Райли и виду не подал, что это относится к нему.

– А ну, Райли, живо! – сухо проговорил Додсон. – Я вам приказываю!

– Да отгребитесь вы от меня! – раздраженно сказал кочегар. – Я остаюсь. Неужели для того, чтоб держать в руках вшивую масленку, обязательно иметь три широкие золотые сопли на рукаве? – прибавил он презрительно.

– Пожалуй, не обязательно. – Тут корабль сильно качнуло, и Додсон, не удержавшись на ногах, ткнулся Райли в бок. – Извините, Райли. Похоже, начинает штормить. Значит, это финал.

– Что-что? – переспросил Райли.

– Финал. Конец то есть. Всякая дальнейшая борьба не приведет ни к чему. Послушайте, Райли, – проговорил он вполголоса, – что вас заставило прийти сюда?

– Я ж вам говорил, – сокрушенно вздохнул Райли. – Грирсон, то бишь лейтенант Грирсон послал меня.

– Что вас заставило прийти сюда? – продолжил стармех, словно не слыша слов Райли.

– Это мое гребаное дело! – с яростью в голосе ответил Райли.

– Нет, что вас сюда привело?

– Да оставьте вы меня в покое, ради бога! – закричал кочегар. Голос его гулким эхом отозвался под сводами туннеля. Неожиданно он в упор посмотрел на офицера и, кривя рот, проговорил: – Сами, что ли, не знаете, черт бы вас побрал?

– Прикончить меня хотели?

Райли пристально поглядел на стармеха, потом отвернулся, ссутулив плечи и низко опустив голову.

– Из всех ублюдков на корабле вы один вступились за меня, – пробормотал он. – Один из всех, кого я знал, – медленно, словно в раздумье, добавил он.

Хотя слово «ублюдок» в какой-то мере относилось и к нему, правда в положительном смысле, Додсону стало вдруг стыдно за свое предположение.

– Если бы не вы, – продолжил негромко Райли, – в первый раз меня посадили бы в карцер, а во второй – в тюрьму. Помните, сэр?

– Вы тогда вели себя довольно глупо, Райли, – признался Додсон.

– Зачем вы за меня вступились? – Верзила-кочегар, по всему видно, был взволнован. – Ведь все же знают, что я за фрукт.

– Так ли? Сомневаюсь. По-моему, на самом деле вы лучше, чем кажетесь.

– Бросьте мне мозги пачкать, – насмешливо фыркнул Райли. – Я-то знаю, кто я такой. Уж это точно. Я самое последнее дерьмо. Все говорят, что я дерьмо! И правду говорят. – Он подался вперед. – Знаете что? Я католик. Через четыре часа… – Он оборвал фразу на полуслове. – Надо встать на колени, верно? – усмехнулся он. – Покаяние, а потом надо просить… как его?

– Отпущения грехов?

– Вот-вот. Оно самое. Отпущения грехов. А вы знаете что? – раздельно произнес он. – Мне на него наплевать, на это отпущение.

– Возможно, вам оно и не нужно, – проговорил как бы про себя Додсон. – Последний раз говорю, ступайте в машинное отделение.

– Не пойду.

Старший механик вздохнул, поднял с пола термос.

– В таком случае, может быть, соизволите выпить со мной чашечку кофе?

Подняв глаза, Райли улыбнулся и, удачно подражая полковнику Каскинсу, герою популярной развлекательной программы, проговорил:

– А воопче-то кто-кто, а я возражать не стану.

Вэллери повернулся на бок, подогнув под себя ноги, и машинально потянулся за полотенцем. Истощенное, слабое тело старика ходило ходуном от надрывного оглушительного кашля, который отражался от бронированных стенок рубки. Господи, так плохо он еще никогда себя не чувствовал. Но странное дело, боли он не ощущал. Приступ кашля прекратился. Взглянув на пунцовое мокрое полотенце, Вэллери, собрав оставшиеся силы, с внезапным отвращением швырнул его в дальний угол рубки.

«Вы же на собственном хребте тащите эту проклятую посудину!» – невольно вспомнилась фраза, сказанная старым Сократом, и командир «Улисса» слабо улыбнулся. Но он сознавал, что никогда еще не был так нужен на крейсере, как сейчас. Он знал: стоит чуть помедлить, и ему никогда больше не выйти из рубки.

Делая над собой адское усилие, Вэллери приподнялся с кушетки и сел, обливаясь потом. Затем осторожно опустил ноги. Едва подошвы его ног коснулись палубного настила, «Улисс» вздыбился. Покачнувшись, Вэллери ударился о кресло и беспомощно соскользнул на пол. Прошла целая вечность, прежде чем ценой страшного напряжения ему удалось снова встать на ноги. Еще одно такое усилие, и ему конец.

Следующим препятствием была дверь – тяжелая стальная дверь. Как-то надо ее открыть, но сделать это сам он был не в состоянии. Он положил ладони на ручку двери, та открылась сама собой, и Вэллери очутился на мостике, глотая морской ветер, который острым ножом сек глотку и больные легкие.

Он оглядел корабль с носа до кормы. Пожары утихали – и на «Стирлинге», и на юте «Улисса». Слава богу, хоть это пронесло! Отворотив ломами дверь гидроакустической рубки, двое матросов осветили ее фонарем. Не в силах выдержать подобного зрелища, Вэллери отвернулся и, вытянув руки, точно слепой, стал на ощупь искать дверцу рубки.

Увидев командира, Тэрнер бросился ему навстречу и осторожно посадил его в кресло.

– Зачем же вы пришли? – сказал он мягко. Потом внимательно поглядел на начальника. – Как себя чувствуете, сэр?

– Много лучше, благодарю вас, – ответил Вэллери. И с улыбкой прибавил: – Вы же знаете, старпом, у нас, контр-адмиралов, есть определенные обязанности. Я отнюдь не намерен зря получать свое княжеское жалованье.

– Всем отойти назад! – приказал Кэррингтон. – Зайти в рулевой пост или подняться на трап. Посмотрим, в чем тут дело.

Он наклонился и принялся разглядывать огромную стальную плиту. Прежде он даже не представлял, насколько тяжела и массивна крышка этого люка. Крышка приподнята всего лишь на какие-то два-три сантиметра. В щель засунут лом. Рядом сломанный блок. Противовес лежит возле комингса рулевого поста. «Слава богу, хоть этот груз оттащили», – подумал Кэррингтон.

– Талями пробовали поднять? – отрывисто спросил он.

– Да, сэр, – ответил матрос, стоявший к нему ближе всех, показав на груду тросов, сваленную в углу. – Ничего не получается. Трап нагрузку выдерживает, но гак никак не подцепить – все время соскальзывает. – Матрос показал на крышку. – Одни задрайки согнуты, ведь их пришлось отгибать кувалдами, а другие повернуты не так, как надо… Я же знаю свое дело, сэр.

– Я в этом не сомневаюсь, – рассеянно произнес Кэррингтон. – Ну-ка, помогите-ка мне.

Сделав глубокий вдох, он ухватился пальцами за край крышки. Матрос, стоявший у края люка (другой его край находился возле самой переборки), последовал его примеру. Оба напряглись так, что их спины и мышцы ног задрожали от натуги. Лицо Кэррингтона налилось кровью, в ушах застучало. Он выпрямился. Так они только надорвутся; эта проклятая крышка не сдвинулась ни на йоту. Немало, видно, пришлось положить труда, чтобы приоткрыть ее. «Хоть люди и измучены, но ведь должны же они вдвоем приподнять край крышки», – подумал Кэррингтон. Выходит, заело шарниры. Но возможен и перекос палубы. Если же это так, размышлял первый офицер, то и с помощью талей ничего не сделать. Когда необходим рывок, от талей нет никакого проку: как их ни набей, слабина всегда остается.

Опустившись на колени, он прижал губы к щели.

– Эй, внизу! – крикнул он. – Вы меня слышите?

– Слышим, – послышался слабый, приглушенный голос. – Ради бога, вызволите нас отсюда. Мы будто крысы в мышеловке.

– Это вы, Брайерли? Не беспокойтесь, мы вас вызволим. Много ли там у вас воды?

– Какая тут к черту вода? Одна нефть. Наверное, повреждена левая топливная цистерна. Кольцевой коридор, должно быть, тоже затоплен.

– Высок ли уровень воды?

– Помещение затоплено на три четверти! Стоим на генераторах, цепляемся за щиты. Один из ребят сорвался. Мы не смогли его удержать. – В голосе, хотя и приглушенном люком, явственно слышалась тревога, почти отчаяние. – Поторопитесь, умоляем вас!

– Вам говорят, вызволим! – резко, властно произнес Кэррингтон. Уверенности в том, что он сказал, у него самого не было, однако он и виду не подал, иначе среди тех, кто оказался в западне, быстро распространилась бы паника. – Снизу не можете нажать?

– На трапе только один человек может поместиться, – крикнул Брайерли. – Никакого упора нет.

Он неожиданно умолк, послышались ругательства.

– Что произошло? – отрывисто спросил Кэррингтон.

– Трудно держаться, – прокричал в ответ Брайерли. – Волны гуляют сантиметров в шестьдесят высотой. Одного смыло… Вот он, кажется, снова тут. Темно, как в преисподней.

Услышав стук тяжелых шагов, Кэррингтон поднял голову. По трапу спускался Петерсен. В такой тесноте белокурый норвежец показался гигантом. Кэррингтон посмотрел на него, разглядел необычайно развитые плечи, могучую грудную клетку, огромные руки – одна была опущена вниз, в другой он небрежно, словно тростинки, держал три лома и кувалду. Увидев кочегара, его спокойные глаза, синевшие из-под льняных прядей, Кэррингтон вдруг ощутил какую-то странную уверенность.

– Нам люк не открыть, Петерсен, – сказал он просто. – Не сумеете ли вы?

– Попробую, сэр.

Положив свой инструмент, норвежец наклонился и схватил конец лома, торчавшего из-под крышки люка. Потом быстро и легко выпрямился. Крышка чуть приподнялась, но лом, словно кусок проволоки, начал сгибаться и согнулся почти под прямым углом.

– По-моему, крышку заело, сэр. – Петерсен даже не запыхался. – Очевидно, что-то с шарнирами.

Обойдя крышку люка с другой стороны, он внимательно осмотрел шарнирное соединение и довольно хмыкнул. Три удара со всего маху, прямо по торцу соединения, – и рукоятка молота сломалась. Петерсен отшвырнул прочь ставшую бесполезной кувалду и взял другой лом, гораздо тяжелее.

Этот лом тоже согнулся, но крышка приподнялась еще на два сантиметра. Взяв две кувалды поменьше, которыми до этого отбивали задрайки, великан-норвежец принялся колотить по шарнирам. Наконец сломались и обе эти кувалды.

На этот раз, сложив вместе два лома, он подсунул их под угол крышки и нагнулся. Пять, десять секунд стоял он в такой позе, не двигаясь с места. Потом часто, глубоко задышал. Неожиданно задержал дыхание. По лицу его ручьями полил пот, все тело задрожало от адского напряжения. И вдруг – невероятное дело! – оба лома стали сгибаться.

Кэррингтон смотрел словно зачарованный. Он никогда еще не видел ничего подобного, да наверняка и остальные. Он мог поклясться, что каждый из этих ломов выдерживает самое малое полтонны. Он не верил своим глазам, но это было так: по мере того как гигант выпрямлялся, ломы сгибались все больше и больше. И вдруг – настолько неожиданно, что все подскочили, – крышка разом открылась на тринадцать-четырнадцать сантиметров, а Петерсен отлетел в сторону, ударившись о переборку. Ломы, вырвавшись у него из рук, с плеском упали в воду.

Великан тигром кинулся к крышке люка. Ухватившись за край, он напряг могучие мышцы рук и плеч, изо всех сил стараясь поднять тяжелую стальную плиту. Три, четыре раза тянул он ее. На пятый раз массивная крышка с визгом распахнулась и с грохотом ударилась о стойку. Защелка, удерживавшая крышку вертикально, закрылась. Люк был открыт. Петерсен улыбнулся (давно на его лице не видели улыбки). Он обливался потом, грудь часто-часто поднималась и опускалась, точно мехами накачивая воздух в натруженные легкие.

В отсеке слаботочных агрегатов вода всего на полметра не доходила до комингса люка. Порою, когда корабль падал в ложбину между крутых валов, в верхнее помещение через комингс вливалась темная маслянистая жидкость. Освобожденных из плена моряков быстро вытащили наверх. Они с ног до головы были выпачканы нефтью, глаза залеплены густой жижей. Казалось, они только что вышли из преисподней. Вконец измученные переживаниями, бедняги были на грани полного коллапса. Даже инстинкт самосохранения не смог заставить их найти в себе силы двигаться. А трое других моряков, вцепившихся в скоб-трап, застряли в шахте, не в состоянии сделать ни шагу больше. Они наверняка сорвались бы в черную бездну, если бы не Петерсен: он нагнулся и, словно малых детей, вытащил их из шахты люка.

– Немедленно отправить всех в лазарет! – распорядился Кэррингтон, наблюдая за тем, как мокрым насквозь, дрожащим от холода людям помогали подниматься. Потом с улыбкой повернулся к Петерсену. – Мы поблагодарим вас потом, Петерсен. Дело еще не закончено. Теперь этот люк надо наглухо задраить.

– Дело трудное, сэр, – мрачно произнес Петерсен.

– Трудное или нет, а сделать его нужно, – оборвал котельного машиниста Кэррингтон. Вода все чаще и чаще выплескивалась через комингс люка, заливая основание рулевого поста. – Запасной рулевой пост выведен из строя. Если рулевую машину зальет, всем нам конец.

Петерсен ничего не сказал. Приподняв защелку, он навалился на упорно сопротивлявшуюся крышку люка и на тридцать сантиметров опустил ее. Потом, упершись плечом в трап, встал на тяжелую плиту и судорожным движением выпрямился. Взвизгнув, крышка опустилась примерно на сорок пять градусов. Норвежец передохнул, изогнул спину, точно лук, ухватившись руками за трап, и начал что есть силы колотить ногами по краю крышки. До комингса люка оставалось сантиметров сорок.

– Нужны тяжелые кувалды, сэр, – озабоченно проговорил Петерсен.

– Некогда! – покачал головой Кэррингтон. – Еще две минуты, и давление воды не позволит закрыть крышку люка. Вот еще дьявольщина-то! – воскликнул он сокрушенно. – Если бы крышка закрывалась снизу! Тогда даже я сумел бы прижать ее к комингсу.

Петерсен ничего не сказал и на этот раз. Присев на корточки у края люка, он заглянул в темноту.

– Я кое-что придумал, сэр, – проговорил он торопливо. – Что, если вы вдвоем встанете на крышку и упретесь в трап руками? Да-да, вот так, сэр. Повернитесь ко мне спиной, тогда упор будет сильнее.

Положив ладони на железную ступеньку трапа, капитан-лейтенант что есть мочи напрягся. Внезапно послышался всплеск, за ним металлический стук. Мгновенно обернувшись, Кэррингтон успел заметить лишь сжимавшую лом огромную руку, которая тотчас исчезла под крышкой люка. Петерсена и след простыл. Подобно многим крупным, сильным людям, он был быстр и ловок, как кошка, и спрыгнул в люк, не издав ни звука.

– Петерсен! – Кэррингтон опустился на колени возле шахты. – Не валяйте дурака, черт вас возьми! Вылезайте, идиот несчастный! Вы что, утонуть захотели?

Ответа не было. Воцарилась полная тишина, которая казалась еще невыносимее из-за чуть слышного плеска воды. Неожиданно раздался стук металла, потом пронзительный скрип, и люк опустился сантиметров на пятнадцать. Не успел Кэррингтон сообразить, в чем дело, как тяжелая плита опустилась еще ниже. Охваченный отчаянием, первый офицер схватил лом и подсунул его под крышку люка. Спустя долю секунды крышка с грохотом ударилась о него. Приложив рот к щели, Кэррингтон крикнул:

– О господи! Петерсен! Вы в своем уме? Откройте, откройте сейчас же! Слышите?

– Не могу… – Кочегар умолк на полуслове: волна накрыла его с головой. – И не хочу. Вы же сами сказали… некогда… другого выхода не было.

– Но я совсем не это имел в виду!

– Я знаю. Это не важно… так будет лучше. – Слова норвежца почти невозможно было разобрать. – Передайте командиру, что Петерсен очень сожалеет… Я хотел было сказать ему вчера сам…

– Сожалеете? О чем это вы сожалеете? – Кэррингтон в отчаянном усилии навалился на железный лом, но тяжелая крышка даже не дрогнула.

– Тот морской пехотинец… в Скапа-Флоу… Я не хотел его убивать, я ни за что не посмел бы убить человека… Но он вывел меня из себя, – просто сказал великан-норвежец. – Он убил моего товарища.

На секунду Кэррингтон ослабил пальцы, сжимавшие лом. Петерсен! Ну конечно, кто же, кроме него, мог свернуть шею тому солдату! Петерсен, рослый, веселый скандинав, которого вдруг словно подменили и он превратился в мрачного гиганта. Не зная ни покоя, ни сна, денно и нощно, как неприкаянный, бродил он по палубам, кубрикам, переходам корабля. Кэррингтон внезапно понял, что творится в исстрадавшейся душе этого простого, доброго парня.

– Послушайте, Петерсен! – заклинал он. – Мне совершенно наплевать на то, что когда-то произошло. Никто об этом не узнает. Обещаю. Прошу вас, Петерсен. Будьте умницей…

– Так будет лучше. – Приглушенный голос звучал необычайно умиротворенно. – Убить человека грех… Нельзя после этого жить… Я это понял… Прошу вас, это очень важно. Передайте моему командиру: Петерсен сожалеет и стыдится… Я делаю это ради моего командира.

Лом из рук Кэррингтона внезапно вышибло. Крышка люка захлопнулась. В помещении рулевого поста эхом отдавались глухие металлические удары. Это продолжалось с минуту. Потом стук оборвался. Слышен был лишь плеск воды возле рулевого поста да скрип штурвала: удерживая крейсер на румбе, рулевой перекладывал руль.

Заглушая низкий рев втяжных вентиляторов, вой многих десятков электромоторов и шум волн, бьющих о борт крейсера, струился чистый, мелодичный голос. Даже холодная бесстрастность динамиков не могла исказить этот прекрасный девичий голос. Так бывало не раз. Когда не было необходимости соблюдать полнейшую тишину, то по распоряжению командира корабля по трансляционной сети передавали граммофонные записи, чтобы скрасить монотонность бесконечно долгих часов ночи.

Почти неизменно репертуар был сугубо классическим или, как зачастую говорят чванливые, высокомерные люди, был составлен из популярных классических произведений. Бах, Бетховен, Чайковский, Легар, Верди, Делиб… «Концерт № 1 си-бемоль минор», «Ария для струны соль», «Луна над рекой Альстер», «Лунный свет», «Вальс конькобежцев» – все это никогда не прискучивало экипажу крейсера. Нетрудно вообразить, что скажут на это снобы, которые судят о музыкальном вкусе матросов по расхожим среди обывателей представлениям о низменности привычек и нравов моряков: «Смехотворно! Нелепо!» Людям этим неведомо, какая благоговейная, словно в храме, тишина царила в переполненном до отказа ангаре гигантского авианосца на рейде Скапа-Флоу, когда, прикасаясь к струнам скрипки, пел магический смычок Иегуди Менухина. В благодатное, волшебное царство музыки скрипач уносил тысячи матросов, заставляя их забыть о суровой военной действительности, об испытаниях, доставшихся на их долю во время недавнего дозора или боевого похода.

На этот раз пела девушка. То была Дина Дурбин. Она исполняла песню «Под родным небосводом», хватавшую за душу тоской по далекой отчизне. В нижних помещениях и на верхней палубе, склонясь над могучими механизмами или съежившись подле орудий, слушали моряки этот прелестный голос, летевший над кораблем, окутанным мраком и снегом. Вспоминая свой дом, они думали о своей тяжкой доле и о том, что скоро наступит утро, которое им не суждено встретить. Неожиданно песня оборвалась.

– Внимание! Внимание! – загрохотали динамики. – Говорит… говорит старший помощник корабля.

Низкий голос Тэрнера звучал угрюмо. Услышав его, все насторожились.

– У меня недобрые вести. – Тэрнер говорил медленно, спокойно. – С прискорбием сообщаю… – Он умолк, потом заговорил вновь, на этот раз еще медленнее: – Пять минут назад скончался ваш командир Ричард Вэллери. – На мгновение динамик замолчал, потом ожил вновь. – Он умер на командном мостике, в своем адмиральском кресле. Он знал, что умирает. Думаю, он совсем не мучился… Он настоял… Настоял на том, чтобы от его имени я поблагодарил вас за верную службу. «Передайте морякам, – таковы были его последние слова, которые я запомнил. – Передайте им, – сказал он, – что без них я был бы как без рук, что Господь наградил меня лучшим экипажем, о каком только смеет мечтать командир корабля». Потом добавил: «Пусть они простят меня. После всего, что они для меня сделали… Словом, передайте, что я страшно огорчен тем, что оставляю их в беде». Вот все, что он сказал. «Передайте им, что я огорчен». И умер.

Глава 16

В субботу ночью

Ричард Вэллери умер. Умер в печали, удрученный мыслью, что оставляет экипаж корабля без командира. Но прежде, чем наступил рассвет, за своим адмиралом последовали сотни моряков. Они гибли на борту крейсеров, эсминцев, транспортов. Вопреки опасениям Вэллери, корабли эти, подобно судам злосчастного конвоя PQ-17, погибли не от орудийных залпов «Тирпица». «Тирпиц» так и не вышел из Алта-фьорда. В сущности, они погибли оттого, что внезапно переменилась погода.

Ричард Вэллери умер. С его смертью в моряках «Улисса» произошла разительная перемена. Вэллери словно бы унес с собой смелость, доброту, кротость, непоколебимую веру, безграничную терпимость к людям, понимание их. Ничего этого у моряков «Улисса» не осталось. Но что из того? Экипажу «Улисса» смелость была более не нужна, ибо теперь люди эти не боялись ничего. Вэллери был мертв, и лишь с его смертью моряки осознали, как уважали и любили они этого благородного человека. Осознали в полной мере. Поняли, что из их жизни ушло нечто необыкновенное, нечто такое, что навеки запечатлелось в их разуме и сердце, нечто бесконечно прекрасное и доброе, чему никогда более не бывать, и обезумели от горя. На войне же нет более грозного противника, чем человек, убитый горем. Благоразумие, осторожность, страх, боль – ничего этого для него уже не существует. Он живет лишь затем, чтобы убивать, уничтожать врага, причинившего ему это горе. Справедливо или нет, но в смерти своего командира моряки «Улисса» винили неприятеля. Отныне их уделом стали печаль да всепоглощающая ненависть. «Зомби» – так однажды назвал их Николлс. Именно теперь моряки стали походить на зомби, ходячие привидения, которые, не находя себе места, все время бродили по раскачивающейся палубе, покрытой снегом и льдом. То были роботы, жившие лишь ради мести.

Погода изменилась перед самым концом средней вахты. Волнение не утихло: корабли конвоя по-прежнему сильно трепало. С севера шла крупная, крутая волна, и баки кораблей, рассекавших студеные воды, все больше обрастали сверкающим льдом. Внезапно ветер стих, и почти тотчас прекратилась пурга; последние клочья темной, тяжелой тучи унесло к югу. К четырем часам небо очистилось.

Ночь выдалась безлунная, но на небе, овеваемом ледяным северным ветром, высыпали яркие крупные звезды.

Потом в северной части горизонта возникла едва заметная светлая полоска. Постепенно она стала увеличиваться. С каждой минутой полоса пульсирующего, вспыхивающего света поднималась все выше. Вскоре рядом появились ленты нежных пастельных оттенков голубого, зеленого, лилового цвета, но ярче других горел белый цвет. Полосы становились все шире и ярче. И наконец образовалась огромная сплошная белая завеса, протянувшаяся от одного края неба до другого…

То было северное сияние – само по себе красивое зрелище. В эту же ночь оно было особенно прекрасно. Но люди, находившиеся на кораблях, залитых светом на фоне темного неспокойного моря, проклинали это великолепие.

Из всех, кто находился на мостике, звук этот первым услышал Крайслер, тот самый юноша, что обладал необыкновенным зрением и сверхъестественным слухом. Вскоре и остальные услышали вдалеке этот рокот – прерывистый, пульсирующий гул приближающегося с юга «кондора». Спустя немного времени все решили, будто «кондор» перестал приближаться, но, едва родившись, надежда эта умерла. Без сомнения, натужный рев означал, что «фокке-вульф» набирает предельную высоту. Старший помощник с усталым видом повернулся к Кэррингтону.

– «Чарли» тут как тут, – проговорил он угрюмо. – Обнаружил нас, подлец. Уже радировал в Алту. Ставлю сто против одного в любой валюте, что на высоте около трех тысяч метров он сбросит осветительную бомбу. Она озарит участок радиусом пятьдесят миль.

– Можете быть уверены, что деньги останутся при вас. – Капитан-лейтенант сник на глазах. – Пари беспроигрышное. Потом, метрах на шестистах, повесит еще пару «люстр».

– Уж это точно! – кивнул Тэрнер. – Штурман, далеко ли мы от Алта-фьорда, по вашим расчетам? Я имею в виду, в летных часах?

– Час лету для машины со скоростью двести миль, – спокойно произнес Капковый Мальчик. Куда подевалась его былая бойкость? С тех пор как скончался Вэллери, он стал неразговорчив и мрачен.

– Всего лишь час! – воскликнул Кэррингтон. – Немцы непременно прилетят. Клянусь богом, сэр, – прибавил он в раздумье, – нас намерены доконать окончательно. Нас еще никогда раньше не бомбили и не торпедировали в ночное время. Нас еще никогда не преследовал «Тирпиц». Нас еще никогда…

– «Тирпиц»! – прервал его Тэрнер. – Где он, этот «Тирпиц», будь он проклят? Ему давно бы пора догнать нас. Понимаю, сейчас темно и мы изменили курс, – прибавил он, заметив, что Кэррингтон намерен возразить. – Но боевое охранение из быстроходных эсминцев давно бы успело нас обнаружить… Престон! – воскликнул он, обращаясь к старшине-сигнальщику. – Глядеть веселей! Нам семафорят вон с того транспорта.

– Виноват, сэр.

Сигнальщик, едва стоявший на ногах от усталости, подняв фонарь, отстучал «квитанцию». На «купце» снова сердито замигал огонь.

– «Поперечный излом фундамента машины, – читал Престон. – Повреждение серьезное. Вынужден сбавить ход».

– Подтвердить светограмму, – сухо произнес Тэрнер. – Что это за транспорт, Престон?

– «Огайо Фрейтер», сэр.

– Тот, что напоролся на торпеду пару дней назад?

– Он самый, сэр.

– Передайте: «Следует сохранять скорость и место в ордере». – Тэрнер выбранился. – Нашли время для поломки машины… Штурман, когда рандеву с эскадрой?

– Точно через шесть часов, сэр.

– Шесть часов… – Тэрнер сжал зубы. – Не точно, а возможно, через шесть часов, – прибавил он с горечью.

– Возможно? – переспросил Кэррингтон.

– Да, возможно, – повторил Тэрнер. – Все зависит от погоды. Командующий не станет рисковать крупными кораблями в такой близости от побережья, не имея возможности поднять в воздух авиацию прикрытия. Вот, кстати, и ответ, почему до сих пор не появился «Тирпиц». Какая-то подводная лодка радировала ему, что наши авианосцы идут на юг. Он будет ждать улучшения погоды… Что теперь пишет транспорт, Престон?

Немного помигав, сигнальный фонарь на «Огайо Фрейтере» угас.

– «Необходимо снизить скорость, – читал сигнальщик. – Имею серьезные повреждения. Сбавляю ход».

– Он и в самом деле сбавляет ход, – невозмутимо заметил Кэррингтон. Взглянув на старшего помощника, на его сосредоточенное лицо и потемневшие глаза, капитан-лейтенант понял, что им обоим в голову пришла одна и та же мысль. – Его песенка спета, сэр. Если только…

– Что «если только»? – взорвался Тэрнер. – Если только мы не оставим ему охранение? А кого мы ему оставим, каплей? «Викинг», единственный боеспособный корабль? – Он медленно покачал головой. – Печься о благе большинства – вот в чем наша обязанность. Они это поймут. Престон, напишите: «К сожалению, не можем оставить вам эскорт. Сколько времени потребуется на ремонт?»

Осветительная бомба вспыхнула прежде, чем Престон коснулся рукоятки сигнального фонаря. Она вспыхнула над самым конвоем. На какой именно высоте, определить было трудно, но где-то около двух – двух с половиной тысяч метров. На фоне гигантской белой дуги северного сияния бомба казалась светящейся точкой. Но точка быстро приближалась, становясь все ярче: если к ней и был прикреплен парашют, то лишь для стабилизации полета.

В торопливый стук сигнального фонаря ворвался голос громкоговорителя:

– Мостик! Докладывает радиорубка. Мостик! Докладывает радиорубка. Депеша с «Сирруса»: «Трое спасенных умерли. Много умирающих и тяжелораненых. Срочно необходима медицинская помощь. Повторяю: срочно».

Динамик умолк, и в эту минуту «Огайо» замигал в ответ на светограмму флагмана.

– Пошлите за лейтенантом Николлсом, – распорядился Тэрнер. – Пусть тотчас же поднимется на мостик.

Кэррингтон посмотрел на темные грозные валы, увенчанные молочно-белой пеной, на полубак крейсера, то и дело тяжело ударявшийся о стену воды.

– Хотите рискнуть, сэр?

– Я должен это сделать. Вы бы поступили так же. Престон, что пишет «Огайо»?

– «Вас понял. Нам некогда возиться с британскими кораблями. Перенесем на другой раз. Au revoir!»[54]

– «Перенесем на другой раз. Au revoir!» – негромко повторил Тэрнер. – Врет и не смеется. Черт меня побери! – вырвалось у него. – Если кто-нибудь посмеет сказать, что у янки кишка тонка, я ему в кровь разобью его подлую физиономию. Престон, напишите: «Au revoir! Желаю удачи». Каплей, я чувствую себя убийцей. – Он потер ладонью лоб и кивнул в сторону рубки, где лежал на кушетке Вэллери. – Из месяца в месяц ему приходилось принимать такие решения. Неудивительно, что…

Но тут послышался скрип открываемой дверцы, и он замолчал.

– А, это вы, Николлс? Вам предстоит работа, мой мальчик. Хватит вам, лекарям, целый день слоняться без дела. – Он поднял руку и усмехнулся. – Ну полно, полно. Я все знаю… Как дела на хирургическом фронте? – Тон его голоса стал серьезным.

– Мы сделали все, что в наших силах, сэр. Правда, делать нам оставалось немного, – проговорил спокойно Николлс. Лицо его осунулось, на нем появились складки, старившие юношу. – Но у нас очень туго с медикаментами. Бинтов почти не осталось. А анестезирующих средств и вовсе нет, если не считать неприкосновенного запаса. Однако начальник медслужбы не хочет к нему притрагиваться.

– Понятно, – пробормотал Тэрнер. – Как вы себя чувствуете, дружок?

– Отвратительно.

– Это видно по вам, – честно признался Тэрнер. – Николлс… Мне страшно жаль, мой мальчик, но я хочу, чтобы вы отправились на «Сиррус».

– Есть, сэр. – В голосе юноши не было удивления: он давно догадался, зачем вызывает его старший помощник. – Прикажете отбыть сейчас?

Тэрнер молча кивнул. В свете опускающейся «люстры» четко вырисовывалось его худощавое волевое лицо. «Такие лица не забываются», – подумал Николлс.

– Что с собою брать, сэр?

– Свои принадлежности. И только. Не в купейном же вагоне поедете, дружок!

– Можно захватить с собой фотокамеру и пленку?

– Можно. – Тэрнер улыбнулся. – Не терпится запечатлеть последние секунды «Улисса», а?.. Не забывайте, «Сиррус» течет как решето. Штурман, свяжитесь с радиорубкой. Пусть прикажут «Сиррусу» подойти к крейсеру и принять доктора с помощью леерного устройства.

Снова скрипнула дверца. Тэрнер взглянул на грузную фигуру, усталой походкой приближавшуюся к компасной площадке. Брукс, как и каждый из членов экипажа, едва стоял на ногах, но голубые глаза его все так же были полны огня.

– У меня повсюду соглядатаи, – заявил он. – Чего ради вы надумали сплавить юного Джонни на «Сиррус»?

– Извините, дружище, – проговорил Тэрнер. – Но похоже, дела на «Сиррусе» из рук вон плохи.

– Понимаю. – Брукс поежился. Возможно, виною тому был жуткий, как погребальная песнь, вой ветра в разбитом снарядами рангоуте, а возможно, пронизывающая стужа. Снова поежившись, он взглянул вверх, на опускавшуюся осветительную бомбу. – Красиво, очень красиво, – пробормотал он. – В честь чего такая иллюминация?

– Ждем гостей, – криво усмехнулся Тэрнер. – Ведь так заведено издавна, о Сократ. Увидят огонек в окне – непременно пожалуют. – Он внезапно напрягся, потом лицо его снова приняло спокойное, каменное выражение. – Прошу прощения, я ошибся, – проронил он. – Гости уже пожаловали.

Последние слова его утонули в раскатах мощного взрыва. Тэрнер ожидал этого: пять-шесть секунд назад он заметил узкий как кинжал сноп огня, взвившийся к небесам, который возник перед самым мостиком «Огайо Фрейтера». До транспорта, находившегося на правой раковине, было уже больше мили, но он был отчетливо виден в свете северного сияния. Свете, оказавшемся предательским: почти не имевшее хода судно было обнаружено рыскавшей поблизости немецкой подлодкой.

«Огайо Фрейтер» виден был недолго. Взрыв – и вслед за ним ничего: ни дыма, ни пламени, ни звука. Но спинной хребет транспорта был перебит: в днище, верно, зияла огромная пробоина, а трюмы были битком набиты танками и боеприпасами. Транспорт встретил свою кончину с каким-то удивительным достоинством; он затонул быстро, спокойно, без суеты. Через три минуты все было кончено.

Воцарившуюся на мостике угрюмую тишину нарушил Тэрнер. Он отвернулся; на лицо его, освещенное заревом «люстры», было не слишком приятно смотреть.

– А еще говорил: «Au revoir!» – пробормотал он, ни к кому не обращаясь. – Лгун несчастный!.. – Он сердито покачал головой, потом коснулся рукава Капкового Мальчика и резко проговорил: – Свяжитесь с радиорубкой. Прикажите «Викингу» заняться этой лодкой, пока мы не освободимся.

– Когда всему этому настанет конец? – В призрачном свете лицо Брукса казалось неподвижным и утомленным.

– Одному богу известно. Как я ненавижу этих подлых убийц! – простонал Тэрнер. – Я прекрасно понимаю, мы занимаемся тем же… Только дайте мне что-нибудь такое, что я мог бы видеть, с чем я мог бы помериться силами, что-нибудь такое…

– Не волнуйтесь, «Тирпиц» вы обязательно увидите, – сухо оборвал его Кэррингтон. – Судя по всему, он достаточно велик, чтобы его не заметить.

Тэрнер взглянул на первого офицера и неожиданно улыбнулся. Хлопнув Кэррингтона по плечу, он откинул голову назад и впился взглядом в мерцающее на небе сияние, гадая, когда же повесят вторую «люстру».

– Ты не можешь уделить мне минуту, Джонни? – вполголоса проговорил Капковый Мальчик. – Хотелось бы поговорить с тобой.

– Разумеется. – Николлс удивленно взглянул на друга. – Разумеется, могу, не одну, а десять, пока не подойдет «Сиррус». В чем дело, Энди?

– Виноват, я сейчас. – Штурман подошел к старшему помощнику. – Разрешите пройти в штурманскую рубку, сэр.

– Спички не забыли? – улыбнулся Тэрнер. – О’кей. Ступайте.

На лице Капкового Мальчика появилась слабая тень улыбки. Взяв Николлса под руку, он проводил его в штурманскую; там зажег свет и достал сигареты. Штурман пристально смотрел на Николлса, поднесшего кончик сигареты к колеблющемуся язычку огня.

– Ты знаешь, Джонни, – внезапно произнес он, – пожалуй, во мне есть шотландская порода.

– Шотландская кровь, – поправил его Николлс. – С чего это тебе взбрело в голову?

– И вот эта кровь говорит мне, что я обречен. Мои шотландские предки зовут меня к себе, Джонни. Я чувствую это всем своим существом. – Капковый Мальчик словно не заметил, что его прервали. Он зябко поежился. – Не понимаю, в чем дело. Я еще никогда не испытывал такого ощущения.

– Пустяки. У тебя несварение желудка, приятель, – бодро ответил Николлс. Но ему стало не по себе.

– На этот раз попал пальцем в небо, – покачал головой штурман, едва заметно улыбнувшись. – Ко всему прочему, я двое суток куска в рот не брал. Честное слово, Джонни.

Слова друга произвели на Николлса впечатление. Чувства, искренность, серьезность – все это было ново в Капковом.

– Мы с тобой больше не увидимся, – негромко продолжил штурман. – Прошу тебя, Джонни, окажи мне услугу.

– Перестань валять дурака, – рассердился Николлс. – Какого черта ты…

– Возьми это с собой. – Капковый достал листок бумаги и сунул его в руки приятеля. – Можешь прочесть?

– Могу. – Николлс умерил свой гнев. – Да, я могу прочесть. – На листке бумаги стояло имя и адрес. Имя девушки и адрес в Сюррее. – Так вот как ее звать, – произнес он тихо. – Хуанита… Хуанита. – Он проговорил это имя четко, с правильным испанским произношением. – Моя любимая песня и мое любимое имя, – пробормотал он.

– Неужели? – живо переспросил его Капковый Мальчик. – Это правда? И мое тоже, Джонни. – Помолчав, он добавил: – Если так случится… словом, если я… Ты навести ее, Джонни, ладно?

– О чем ты говоришь, старина? – Николлсу стало не по себе. Не то торопясь закончить этот разговор, не то шутливо, он похлопал молодого штурмана по груди. – Да в таком костюме ты смог бы вплавь добраться до Мурманска. Ты же сам твердил мне об этом раз сто.

Капковый Мальчик улыбнулся, но улыбка была не слишком веселая.

– Конечно же, конечно… Так ты сходишь к ней, Джонни?

– Черт тебя побери, да! – в сердцах воскликнул Николлс. – Да, схожу. Кстати, мне пора идти еще кое-куда. Пошли!

Выключив свет, он отворил дверь и хотел было перешагнуть через комингс, но, раздумав, вернулся, закрыл дверь и снова включил свет. Капковый Мальчик, даже не сдвинувшись с места, смотрел на него как ни в чем не бывало.

– Прости, Энди, – с искренним раскаянием проговорил Николлс. – Не знаю, что это на меня нашло…

– Дурной нрав, – весело отозвался Капковый Мальчик. – Тебя всегда бесило, когда я оказывался прав, а ты ошибался!

У Николлса перехватило дыхание, и он на секунду прикрыл глаза. Потом протянул руку.

– Всего наилучшего, Васко, – попытался он улыбнуться. – И не беспокойся. Я навещу ее, если что. Словом, навещу, обещаю тебе. Хуанита… Но если застану там тебя, – с шутливой угрозой продолжил он, – тебе не поздоровится.

– Спасибо, Джонни. Большое спасибо. – Капковый Мальчик был почти счастлив. – Желаю удачи, дружище. Vaya con Dios[55]. Так она мне всегда говорила на прощание. Так и в последний раз сказала.

Спустя полчаса Николлс оперировал на борту «Сирруса».

Стрелки часов показывали 4:45. Стужа была нестерпимой. С севера дул ровный умеренный ветер. Волнение усилилось. Волны стали длиннее, а зловещие ложбины между ними глубже, и «Сиррусу», который тек как решето и был покрыт горой льда, доставалось здорово. Небо по-прежнему было ясным и неправдоподобно чистым. Северное сияние начало блекнуть, зажглись звезды. К поверхности моря опускалась пятая по счету осветительная бомба.

Именно в 4:45 они услышали этот звук – дальний гром пушек, доносившийся с юга. Грохот раздался минуту спустя после того, как на кромке горизонта вспыхнуло ровное белое пламя. Представить, что там происходит, было нетрудно. «Викинг», преследовавший подводную лодку, хотя был бессилен нанести ей удар, сам подвергся нападению. Бой, видно, был скоротечным и жестоким: орудийные залпы тотчас же смолкли. В эфире царило зловещее молчание. Никто так и не узнал, что же случилось с «Викингом»: из его экипажа не спасся ни один человек.

Едва умолкли пушки «Викинга», как послышался рев моторов «кондора», входящего на полных оборотах в пологое пике. Секунд пять, может, десять, а казалось, еще дольше (хотя ни один зенитный расчет кораблей конвоя не успел накрыть его), огромный «фокке-вульф» летел, озаренный светом бомбы, сброшенной им самим, и вдруг исчез. А позади него небо вспыхнуло ярким пламенем, на которое было больно смотреть, – более ослепительным, чем лучи полуденного солнца. Световая сила этих «люстр» была столь велика, а действие их столь эффективно, что зрачки наблюдателей сузились, а веки плотно сжались. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, вырвавшиеся из кольца света бомбардировщики обрушились на конвой. Расчет, координация действий самолета-наводчика и бомбардировщиков были изумительны.

В первой волне шло двенадцать машин. На этот раз они атаковали одновременно несколько целей: на каждый корабль приходилось не более двух самолетов. Тэрнера, наблюдавшего с мостика, как машины круто падают вниз и выравниваются, хотя ни одна пушка «Улисса» не успела открыть огонь, обуяла тревога. Было что-то ужасно знакомое в большой скорости, манере летать, в силуэтах этих самолетов. Внезапно он узнал их: это же «Хейнкель-111». А Тэрнер знал, что «Хейнкель-111» оснащен крылатыми бомбами – оружием, которого он опасался больше всего.

И тут, словно кто-то нажал на невидимую кнопку, открыли огонь все до одного орудия «Улисса». Воздух наполнился дымом, едким запахом горящего кордита. Грохот стоял неописуемый. Тэрнера охватило ощущение непонятной и свирепой радости. Черт с ними и с их крылатыми бомбами, думал он. Такая война ему по душе – не игра в кошки-мышки, не томительные, унылые прятки, когда пытаешься перехитрить засевшие в засаде «волчьи стаи», а драка врукопашную, в которой ты встречаешься с врагом лицом к лицу, и ненавидишь его, и уважаешь за то, что он сошелся с тобой в честном бою, и как проклятый стараешься уничтожить его. И Тэрнер знал, что люди «Улисса», не щадя живота, будут стремиться уничтожить этого врага. Не нужно было обладать незаурядными способностями, чтобы направить в нужное русло чувства, испытываемые его людьми, – да, теперь это были его люди. Они подавили в себе инстинкт самосохранения. Переступив порог страха, они увидели, что за ним ничего более нет, и потому были готовы подавать снаряды и нажимать на гашетки до тех пор, пока не упадут, сраженные врагом.

Головной «хейнкель» сдуло с неба страшным ветром смерти: удачным залпом его накрыла третья башня, обслуживаемая морскими пехотинцами, от которых осталась жалкая горстка, – та самая башня, что сбила «кондор». Летевший следом за головной машиной «хейнкель» резко отвернул в сторону, спасаясь от дождя обломков, в которые превратились фюзеляж и моторы его товарища, и спикировал, промелькнув перед носом крейсера на расстоянии всего одной длины корпуса. Затем круто накренился влево и, дав полный газ, снова ринулся на «Улисс». Расчеты орудий оказались сбитыми с толку; прошло несколько долгих секунд, прежде чем открыл огонь первый комендор. Этого времени «хейнкелю» хватило с лихвой, чтобы выйти на цель под углом шестьдесят градусов, сбросить бомбу и рвануть в сторону, спасаясь от губительного огня «эрликонов» и скорострельных автоматов. Каким-то чудом ему удалось спастись.

Крылатая бомба была сброшена, видимо, недостаточно высоко. Сначала покачавшись, она затем выровнялась и, спикировав, вышла на горизонтальную траекторию поражения. Прорвав пелену дыма, бомба взорвалась с оглушительным грохотом. Взрыв потряс крейсер до самого киля, и у тех, кто находился на мостике, едва не разорвало барабанные перепонки.

Окинув взглядом кормовую часть корабля, Тэрнер решил, что судьба крейсера решена. Сам в прошлом офицер-торпедист, специалист по взрывчатым веществам, он мог определить степень разрушений, причиненных тем или иным взрывчатым веществом. Ему никогда еще не доводилось оказываться в такой близости от столь убийственного взрыва. Недаром старпом боялся этих планирующих бомб, но он и представить себе не мог, насколько велика сила их действия: удар оказался в два, а то и в три раза сильнее, чем он предполагал.

Откуда было знать старшему помощнику, что он услышал не один, а два взрыва, происшедших почти одновременно! По воле случая крылатая бомба попала прямо в трубы торпедного аппарата левого борта. В них оставалась всего одна торпеда: двумя другими была потоплена «Вайтура». Аматол, находившийся в зарядной части торпеды, представляет собой чрезвычайно устойчивое, инертное вещество, не боящееся даже самых страшных ударов. Но взрыв бомбы произошел так близко и был так силен, что ответная детонация оказалась неизбежной.

Взрыв произвел чудовищные разрушения: рана, нанесенная кораблю, была тяжелой, хотя и не смертельной. Почти до самой ватерлинии борт крейсера был как бы распорот гигантским консервным ножом. От торпедных аппаратов не осталось и следа; палубы изрешечены, деревянные настилы разбиты в щепы, кожух дымовой трубы изуродован до неузнаваемости, а сама труба наклонена на левый борт, пожалуй, на все пятнадцать градусов. Однако основная энергия взрыва оказалась направленной в корму, так что ударная волна почти целиком ушла в воду, при этом камбуз и корабельная лавка, и без того получившие значительные повреждения, теперь превратились в свалку искореженного металла.

Поднятое взрывом облако пыли и обломков еще не успело осесть, когда вдали скрылся последний из «хейнкелей». Вражеские машины летели, едва не задевая за гребни волн, при этом они выделывали немыслимые пируэты, чтобы не попасть под проливной дождь огненных трасс. Потом, точно по волшебству, они исчезли. Остались лишь внезапно навалившаяся оглушающая тишина и медленно догорающие «люстры», освещающие облако, точно саван закрывшее «Улисс», темные клубы дыма, валившие из недр разбитого «Стирлинга», да танкер, у которого почти целиком была оторвана кормовая надстройка. Но ни одно из судов конвоя не дрогнуло и не остановилось, при этом было уничтожено пять «хейнкелей». «Победа, доставшаяся дорогой ценой, – размышлял Тэрнер, – если можно назвать это победой». Он понимал, что «хейнкели» вернутся снова. Нетрудно представить оскорбленную гордость и ярость немецкого верховного командования в Норвегии: насколько было известно Тэрнеру, еще ни один конвой, направлявшийся в Россию, не проходил в такой близости от побережья.

Чтобы не задеть огромный вращающийся вал, Райли осторожно вытянул онемевшую ногу. Он аккуратно налил масла на подшипник, боясь потревожить инженера-механика, который уснул, привалившись к стене туннеля и положив голову на плечо кочегару. Едва Райли выпрямился, как Додсон заворочался и открыл тяжелые, слипшиеся веки.

– Господи боже! – проговорил он устало. – Вы все еще здесь, Райли? – То были первые слова, произнесенные им в течение нескольких часов.

– Это большая удача, что я здесь, черт бы меня побрал! – проворчал Райли и кивнул на подшипник. – Случись что, пожарный рукав сюда никто небось не притащит!

Он был несправедлив и понимал это; они с Додсоном менялись каждые полчаса: один отдыхал, а другой смазывал подшипник. Но Райли просто нужно было что-нибудь сказать, потому что ему все труднее становилось выдерживать неприязненный тон, разговаривая со стармехом.

Додсон усмехнулся про себя, но не сказал ничего. Наконец, откашлявшись, он как бы мимоходом заметил:

– Не кажется ли вам, что «Тирпиц» заставляет себя ждать?

– Да, сэр. – Райли чувствовал себя неловко. – Давно бы пора ей пожаловать, этой проклятой посудине!

– Не ей, а ему, – машинально поправил Додсон. – «Адмирал фон Тирпиц», как-никак… Почему вы не перестанете заниматься этой чепухой, Райли?

Райли что-то буркнул. Додсон вздохнул, потом лицо его просияло.

– Сходите-ка принесите еще кофе. У меня в горле пересохло.

– Не пойду, – наотрез отказался Райли. – Сходите лучше вы.

– Прошу вас, сделайте одолжение, – ласково проговорил Додсон. – Чертовски хочется пить.

– Так и быть, схожу. – Верзила-кочегар, выругавшись, с трудом поднялся на ноги. – Только где я его достану?

– В машинном отделении кофе сколько угодно. Если там не хлещут ледяную воду, значит хлещут кофе. Чур, мне ледяной воды не надо, – поежился Додсон.

Взяв термос, Райли поковылял вдоль туннеля. Не успел он пройти и нескольких метров, как «Улисс» вздрогнул всем корпусом от залпа тяжелых орудий. То было сигналом начала воздушного налета.

Додсон вцепился в стенку. Он заметил, что Райли последовал его примеру, потом неуклюже, спотыкаясь, бросился бежать. Было что-то гротескное и знакомое в его манере бегать. Снова послышался удар орудий, и нелепая фигура, похожая на гигантского краба, охваченного паникой, припустила еще быстрей. «Паника, – подумал Додсон, – вот что бывает, когда людей охватывает паника». Снова весь коридор заходил ходуном – на этот раз сильнее. Должно быть, стреляла третья башня, она почти над ними. «Нет, я не осуждаю его. Слава богу, что он сбежал». Додсон мысленно улыбнулся. Наш друг Райли больше здесь не появится, он не из тех, кто быстро перековывается. Додсон устало откинулся назад. «Наконец-то я один», – пробормотал он едва слышно. Он ждал чувства облегчения. Но его не было. Взамен его появилась досада, чувство одиночества и тоски и еще – какая-то пустота и разочарование.

Но немного спустя Райли появился вновь. Он снова бежал неуклюже, по-крабьи, держа в руках трехпинтовый термос и две кружки. Задевая за стенку туннеля, он яростно бранился. Тяжело дыша и не говоря ни слова, он сел рядом с Додсоном и налил тому дымящегося кофе.

– Какого дьявола вы вздумали вернуться? – резко проговорил Додсон. – Я вас не просил…

– Вы просили кофею, – грубо оборвал его Райли. – Вот и пейте, черт возьми.

В это мгновение в тускло освещенном коридоре гребного вала жутко отозвалось эхо взрыва бомбы и детонации торпеды в аппарате левого борта. Вибрация была так сильна, что они оба сшиблись. Кружка, которую держал Райли, выплеснулась Додсону на ногу. Ум Додсона так устал, реакции стали столь замедленными, что первая его мысль была о том, как дьявольски он озяб, до чего холодно в этом туннеле с «плачущими» стенками. Горячий как кипяток кофе мгновенно проник сквозь одежду, но Додсон не ощущал ни ожога, ни влаги: ноги ниже колен у него совсем онемели. Затем, встряхнув головой, он посмотрел на Райли:

– Ради бога, в чем дело? Что происходит? Не знаете?

– Понятия не имею. Выяснять было некогда. – Райли с наслаждением потянулся и принялся дуть на дымящийся кофе. Тут ему в голову пришла, видно, удачная мысль: широкая улыбка осветила мрачную физиономию кочегара. – Не иначе как «Тирпиц», – произнес он с надеждой.

В эту страшную ночь немецкие эскадрильи трижды поднимались с аэродрома в Алте и, гудя моторами, улетали в студеную арктическую ночь, держа курс на северо-северо-запад. Средь вод неспокойного Ледовитого океана они искали жалкие остатки конвоя FR-77. Особого труда для них эти поиски не составляли: всю ночь неотступно преследовал конвой «фокке-вульф-кондор», несмотря на все попытки избавиться от него. У «кондора», казалось, был бесконечный запас этих смертоносных «люстр». Вполне возможно, что так оно и было, наверняка он не взял иного груза, кроме осветительных бомб. А бомбардировщикам оставалось лишь лететь на этот ориентир.

Первая атака началась примерно в 5:45 с высоты около девятисот метров. В нападении, похоже, участвовали «дорнье», но определить тип самолетов с полной уверенностью было сложно, поскольку неприятельские машины летели много выше всех трех осветительных бомб, спускавшихся к воде. В сущности, атака оказалась не вполне удачной и проведена была без особого воодушевления. И вполне понятно: огневая завеса оказалась слишком плотной. Но из двух бомб, достигших цели, одна попала в транспорт, разрушив часть носовой надстройки, вторая поразила «Улисс». Пробив флагманскую палубу и адмиральский салон, бомба разорвалась в лазарете, битком набитом тяжелоранеными и умирающими. Для многих взрыв этот, должно быть, оказался избавлением, ниспосланным с неба, потому что на корабле давно кончились анестезирующие средства. Не уцелел никто. В числе прочих погибли минный офицер Маршалл, старший санитар Джонсон и старшина корабельной полиции Берджесс, час назад раненный осколком трубы торпедного аппарата и беспомощно лежавший в смирительной рубашке (ночью, когда бушевал страшный шторм, он получил контузию и сошел с ума). В числе погибших оказались Браун, лежавший с раздробленным крышкой орудийного погреба бедром, и Брайерли, которого так или иначе ожидал конец: легкие у него разъело соляром. Брукса в лазарете не было.

Взрывом бомбы вывело из строя телефонную станцию. За исключением связи между мостиком и орудиями, а также телефона и переговорных труб, связывавших мостик с машиной, все корабельные коммуникации оказались нарушенными.

Вторая атака была осуществлена в семь часов утра всего шестью бомбардировщиками. То снова были «хейнкели», вооруженные крылатыми бомбами. Видно, выполняя приказ, они не обращали внимания на транспорты и сосредоточили свое внимание на крейсерах. Дорого обошлась неприятелю эта атака: уцелели лишь две машины, а попадание было всего одно. Но эта единственная бомба, угодившая в ют «Стирлинга», вывела из строя оба кормовых орудия.

С налитыми кровью глазами и обнаженной головой, несмотря на ледяной ветер, Тэрнер молча расхаживал по полуразбитому мостику «Улисса». Упорство, с каким держался на плаву «Стирлинг», отбиваясь оставшимися у него огневыми средствами, поражало его. Затем он взглянул на собственный корабль, напоминавший не крейсер, а плавучий лабиринт изувеченной стали, как ни удивительно, по-прежнему рассекавший мощные волны. Взглянул – и удивился еще больше. Изувеченные, горящие крейсера, крейсера, разбитые и изуродованные до неузнаваемости, не были в диковину Тэрнеру. На его глазах буквально до смерти были избиты крейсера «Тринидад» и «Эдинбург», тоже эскортировавшие транспорты, направлявшиеся в Россию. Но никогда еще не доводилось ему видеть, чтобы корабли, получив такие страшные раны, как «Улисс» и старик «Стирлинг», все еще могли оставаться в живых. Расскажи ему об этом кто-нибудь другой, он бы не поверил.

Третья атака началась перед самым рассветом. В серых утренних сумерках на конвой налетело полтора десятка «хейнкелей». Атакующие проявили недюжинную храбрость и решительность. И на этот раз единственными объектами атаки оказались крейсера, но особенно тяжко пришлось «Улиссу». Однако экипаж его не испугался встречи с врагом, не стал сетовать на судьбу, пославшую ему новое испытание. Эти странные, самоотверженные люди, эти «ходячие привидения», какими их видел Николлс, встретили неприятеля радостно: разве можно сразить врага, если он прячется? Страх, тревога, предчувствие смерти – это для них больше не существовало. Домашний очаг, родина, семья, жена, любимая девушка – то были одни слова, понятия, которые, лишь тронув человеческий разум, тотчас исчезали бесследно. «Передайте им, – сказал Вэллери. – Передайте им, что Господь наградил меня лучшим экипажем, о каком только смеет мечтать командир корабля». Вэллери – вот что было важно. Это и все то, во что верил Вэллери, что было неотъемлемой частью этого душевного и доброго человека. Неотъемлемой потому, что то был сам Вэллери. И матросы подносили снаряды, запирали затворы орудий, нажимали на гашетки «эрликонов», забыв обо всем. Они помнили лишь о своем командире, который умер, умоляя простить его за то, что покидает их в беде. Помнили, что не должны предать его. Да, это были привидения, но привидения одержимые. Это были люди, поднявшиеся над самими собой, как это зачастую бывает, когда человеку известно, что его следующий, неизбежный шаг приведет его в горние выси…

Первым атаке подвергся «Стирлинг». Тэрнер увидел, как, войдя в отлогое пике, на крейсер с ревом устремились два «хейнкеля», чудом уцелевшие, несмотря на ожесточенный огонь бьющих в упор корабельных пушек. Бронебойные, замедленного действия бомбы поразили среднюю часть «Стирлинга» чуть ниже палубы и взорвались в котельном и машинном отделении – самом чреве корабля. Следующие три бомбардировщика были встречены лишь огнем скорострельных автоматов да «льюисов», носовые орудия главного калибра умолкли. Тэрнер похолодел, страшная догадка пронзила его мозг: очевидно, взрывом отрезало башни от источников электроэнергии[56]. Вражеские бомбардировщики беспощадно подавили жалкое сопротивление, каждая бомба попала в цель. «Стирлинг» получил смертельную рану. Вновь охваченный пламенем, корабль сильно накренился на правый борт.

Крещендо авиационных моторов заставило Тэрнера резко обернуться. В первой волне двигалось пять «хейнкелей». Заходили они с разных высот и различных курсовых углов с целью распылить зенитные средства крейсеров, но все машины метили в кормовую часть «Улисса». Дыма и грохота было столько, что Тэрнер лишь с трудом мог ориентироваться в обстановке. Воздух мгновенно наполнился свистом крылатых бомб и оглушительным стаккато авиационных пушек и пулеметов. Одна бомба взорвалась в воздухе – чуть впереди кормовой дымовой трубы. Над шлюпочной палубой пронесся стальной смерч, и тотчас смолкли все «эрликоны» и скорострельные автоматы: их расчеты погибли от осколков и удара взрывной волны. Вторая бомба, пробив верхнюю палубу и палубу кубрика машинистов, взорвалась в отсеке радиотелеграфистов, походившем теперь на склеп. Две другие бомбы, летевшие выше, ударили в кормовую орудийную палубу и третью орудийную башню. С зияющей сверху пробоиной и боками, словно вспоротыми гигантским тесаком, башня, сорванная с основания, лежала уродливой грудой на изувеченной палубе.

За исключением артиллеристов, находившихся на шлюпочной палубе и в орудийной башне, погиб лишь один моряк, но моряк этот был поистине незаменим. Осколком первой бомбы пробило баллон со сжатым воздухом, находившийся в мастерской торпедистов, где только что укрылся Хартли, старший боцман «Улисса», на ком, в сущности, держался весь корабль…

Вот крейсер врезался в облако густого черного дыма – это горело топливо в пробитых топливных цистернах «Стирлинга». Что происходило в течение последующих десяти минут, никто не помнил. Корабль, объятый дымом и пламенем, походил на преисподнюю, и матросы терпели поистине адские муки. «Улисс» вырвался из черного облака, но тут, паля из пушек и пулеметов, на него обрушились «хейнкели» (бомб у них больше не осталось). Так на упавшую на колени жертву набрасывается кровожадная волчья стая. Правда, крейсер нет-нет да огрызался: стреляло то одно орудие, то другое.

Например, отвечала пушка, установленная возле самого мостика. Перегнувшись вниз, Тэрнер увидел артиллериста, бившего трассерами в пикирующий «хейнкель». В ту же минуту и «хейнкель» открыл огонь. Сбив с ног Капкового Мальчика, Тэрнер кинулся назад. Вражеская машина улетела, и пушки умолкли. Тэрнер с трудом поднялся на ноги, посмотрел через борт; зенитчик был мертв, одежда на нем была исполосована в клочья.

Услышав позади шум шагов, Тэрнер обернулся и увидел хрупкую юношескую фигуру. Отстранив чью-то руку, юноша перелез через ограждение мостика. На мгновение перед Тэрнером мелькнуло бледное, сосредоточенное лицо Крайслера, того самого юного сигнальщика, который ни разу не улыбнулся и ни с кем не разговаривал с тех самых пор, как была открыта рубка гидроакустика. В ту же секунду справа по борту он заметил трех «хейнкелей», делавших новый заход.

– Слезай, идиот! – закричал Тэрнер. – Жить надоело?

Крайслер взглянул на офицера широко раскрытыми, недоумевающими глазами, отвернулся и спрыгнул туда, где был установлен «эрликон». Перегнувшись, Тэрнер посмотрел вниз.

Ни слова не говоря, Крайслер попробовал вытащить убитого стрелка из гнезда, но сил у него не хватало. Лишь после нескольких судорожных, отчаянных рывков ему удалось стащить комендора с сиденья. Осторожно опустив мертвеца на палубу, он сам вскарабкался в освободившийся кокпит. Рука Крайслера, заметил Тэрнер, была рассечена и кровоточила, затем краешком глаза старпом увидел, как из пушек «хейнкеля» вырвалось пламя, и упал навзничь.

Прошла одна секунда, две, три – три секунды, в продолжение которых вражеские снаряды и пули молотили по прочной броне мостика. И тут словно сквозь сон Тэрнер услышал, как застучал спаренный «эрликон». Юноша продолжал вести огонь до последней секунды. Он произвел всего лишь шесть выстрелов – и окутанная дымом огромная серая машина задела за командно-дальномерный пост левым крылом, которое тотчас же отлетело в сторону и упало в воду у противоположного борта корабля.

Крайслер по-прежнему сидел в кокпите. Правой рукой он держался за изувеченное авиационным снарядом левое плечо, пытаясь остановить кровь, льющуюся из перебитой артерии. И когда следующий бомбардировщик ринулся на корабль, старший помощник увидел, как раненая, окровавленная рука юноши потянулась к рукоятке спускового механизма.

Упав на настил рядом с Кэррингтоном и штурманом, старпом в бессильном гневе колотил кулаком по палубе. Он думал о Старре – человеке, который навлек на них эти мучения, – и ненавидел его пуще всех на свете, готов был в ту минуту убить этого подлеца. Он думал о юном Крайслере, который испытывал адскую боль от плечевых упоров, представил карие глаза этого мальчика, тоску и муку в них. Тэрнер поклялся, что если останется жив, то представит юношу к Кресту Виктории. Грохот пушек оборвался. «Хейнкель» отвалил вправо, оба мотора его были окутаны дымом.

Вместе с Капковым Мальчиком, точно сговорясь, Тэрнер поднялся на ноги и наклонился, чтобы посмотреть вниз. Но при этом едва не погиб. Он не заметил третий «хейнкель», который пронесся над мостиком – излюбленной мишенью самолетов, – поливая его огненным дождем. Ощутив возле щек ветерок пуль, Тэрнер резко откинулся назад, с маху ударившись спиной о палубу, да так, что не смог вздохнуть. Но, лежа на палубе, он не видел ее. Перед взором старпома стояла иная картина, каленым железом врезавшаяся ему в память: образ Крайслера, которого он успел увидеть в долю секунды. В спине юноши зияла рана величиной с кулак. Стрелок упал навзничь, и от веса его тела стволы «эрликонов» задрались вверх. Оба ствола по-прежнему стреляли. Стреляли до тех пор, пока не опустели магазины, потому что пальцы убитого судорожно сжимали гашетки.

Одна за другой смолкали пушки судов конвоя, вой авиационных моторов стал едва слышен. Налет окончился.

Тэрнер поднялся на ноги, на этот раз медленно, тяжело. Перегнувшись через край мостика, посмотрел на гнездо стрелка и отвернулся. Лицо его оставалось неподвижным.

Позади послышался кашель. Странный, булькающий. Тэрнер резко обернулся и оцепенел, сжав кулаки.

Не в силах ничем помочь, Кэррингтон опустился на колени рядом со штурманом. Тот сидел на палубе, опершись спиной о ножки адмиральского кресла. От левого бедра юноши к правому плечу, рассекая вышитую на груди букву «X», шла ровная, аккуратная строчка круглых отверстий, прошитых пулеметом «хейнкеля». Должно быть, воздушной волной молодого штурмана отшвырнуло на самую середину мостика.

Тэрнер стоял как вкопанный. Ему стало не по себе: он понял, что жить штурману остается считаные секунды. Любое резкое движение оборвет тонкую нить, еще связывающую юношу с жизнью.

Почувствовав присутствие старшего помощника, ощутив на себе его взгляд, Капковый Мальчик с усилием поднял голову. Ясные голубые глаза его уже помутнели, в лице не было ни кровинки. Машинально проведя рукой по пробитому пулями комбинезону, он ощупал отверстия. Взглянул на стеганый капковый костюм и невесело улыбнулся.

– Пропал, – прошептал он. – Пропал костюмчик!

Рука его с раскрытой ладонью соскользнула вниз. Голова тяжело упала на грудь. Ветер шевелил льняные волосы юноши.

Глава 17

В воскресенье утром

«Стирлинг» погиб на рассвете. Погиб, по-прежнему имея ход, по-прежнему разрезая форштевнем могучие волны. Изуродованный мостик и надстройки накалились докрасна, а когда адское пламя, питаемое соляром из разбитых топливных цистерн, раздувало ветром, металл раскалялся добела. Нелепое, страшное, хотя и не новое зрелище: именно так выглядел «Бисмарк», похожий на кусок стали в горниле, прежде чем торпеды «Шропшира» отправили вражеский корабль на дно.

«Стирлинг» погиб бы в любом случае, но пикировщики ускорили его конец. Северное сияние давно померкло. На севере темнела туча, которая собиралась затянуть все небо. Моряки молили провидение, чтобы туча эта закрыла собою конвой, спрятала его под снежным покровом. Однако «штуки»[57] опередили тучу.

«Штуки» – наводившие на противника страх пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» с изломом крыльев как у чайки – появились с юга. Пролетев на большой высоте над конвоем, они развернулись и полетели назад, на юг. Очутившись на западе, на самом траверзе «Улисса», замыкавшего конвой, они начали новый разворот. Один за другим, в типичной для «юнкерсов» манере, пикировщики стали выходить из строя, падая на левое крыло. Сделав разворот, вражеские машины коршунами кинулись из поднебесья на свои жертвы.

Всякий самолет, пикирующий на изготовленную к бою зенитную установку, обречен. Так говорили ученые мужи, преподаватели артиллерийского училища на острове Уэйл, и, теша собственное тщеславие, доказывали и без того очевидную истину, используя в качестве наглядных пособий зенитные орудия и воссоздавая боевую обстановку. К сожалению, воссоздать пикировщики было невозможно.

«К сожалению» – потому, что в боевых условиях единственным решающим фактором был именно пикирующий бомбардировщик. Чтобы убедиться в этом, надо самому очутиться возле орудия, слышать пронзительный вой и свист «штуки», падающей почти отвесно вниз, самому прятаться от ливня пуль, видеть, как с каждой секундой вражеская машина увеличивается в сетке прицела, и знать при этом, что никакая сила не предотвратит полет подвешенной под фюзеляжем пикировщика бомбы. Сотни человек из тех, кто был свидетелем атаки «юнкерса» и остался в живых, с готовностью подтвердят, что война не создала ничего более жуткого и деморализующего, чем зрелище «юнкерса» с его W-образным изломом крыльев в ту минуту, когда он с оглушительным ревом падает на вас перед самым выходом из пике.

Но в одном из ста, а возможно, и из тысячи случаев, когда тот факт, что за пушкой сидел живой человек, не шел в счет, могло оказаться, что ученые мужи правы. Именно теперь-то и был этот тысячный случай, ибо ночью призрак страха исчез. Пикировщикам противостоял лишь один многоствольный зенитный автомат да полдюжины «эрликонов» – носовые башни использовать было невозможно. Но и этого оружия было достаточно, даже более чем достаточно, ведь оно находилось в руках людей нечеловечески спокойных, хладнокровных, как полярный ветер, и проникнутых решимостью, от которой становилось страшно. В течение каких-то трех секунд были сбиты три «юнкерса». Два из них упали в море, не причинив кораблю вреда, а третий со страшным треском врезался в и без того разрушенный адмиральский салон.

Надежды на то, что топливные баки самолета не взорвутся, а бомба не сдетонирует при ударе, почти не было. Но ни того ни другого не произошло. Казалось излишним восторгаться храбростью ветерана – в минуты испытаний мужество становится обычным явлением, – когда бородатый Дойл, оставив свой скорострельный автомат, забрался на полубак и упал на бомбу со вставленным взрывателем, тяжело перекатывавшуюся по шпигату[58] и омываемую чистым авиационным бензином. Достаточно было крохотной искры, высеченной башмаком Дойла или одним из стальных обломков «юнкерса», царапавших по надстройке, и произошло бы непоправимое… Контактный взрыватель бомбы был цел, и бомба, словно живая, скользила и каталась по обледенелой палубе. Вырываясь из рук Дойла, крепко державшего ее, бомба так и норовила ткнуться носом в переборку или в пиллерс.

Если Дойл и подумал о том, что может произойти, то ему это было безразлично. Спокойно, почти небрежно, ударом ноги он сбил уцелевшую стойку леерного ограждения и спихнул бомбу вниз стабилизатором, резко оттолкнув в сторону ее нос, чтобы детонатор не стукнулся о борт. Бомба упала в море, не взорвавшись.

Она упала в воду в ту самую минуту, когда первая бомба, проткнув, словно лист картона, дюймовую палубную броню «Стирлинга», взорвалась в машинном отделении. Вслед за нею в самое сердце гибнущего крейсера вонзились три, четыре, пять, шесть бомб, после чего освободившиеся от груза «юнкерсы», круто взмыв, отвалили в обе стороны от корабля. Люди, находившиеся на мостике «Улисса», взрыва этих бомб не услышали. Вместо него была жуткая, окаянная тишина. Бомбы попросту исчезали в дыму и реве адского пламени.

«Стирлинг» был сражен не одним ударом, а целой серией все более мощных ударов. Он многое вынес, но терпеть далее у него не осталось сил. Так под градом ударов, наносимых неумелым, но свирепым противником, шатается и, не выдержав их лавины, падает на ринг боксер.

С окаменевшим лицом, мучаясь сознанием собственного бессилия, Тэрнер безмолвно смотрел, как гибнет «Стирлинг». «Любопытно, – устало думал старпом, – этот корабль такой же, как и все крейсера. Это, должно быть, самые стойкие в мире корабли». Он видел гибель многих, и ни один из них не погиб просто, легко, эффектно. Ни внезапный нокаут, ни «удар из милосердия» не могли оборвать их жизнь – всякий раз их приходилось бить, бить до смерти… Так случилось и со «Стирлингом». Тэрнер так крепко вцепился в разбитое ветрозащитное стекло, что у него заболели предплечья. Для него, как и для любого хорошего моряка, любимый корабль становился любимым другом, а старый храбрый «Стирлинг» вот уже пятнадцать месяцев был верным спутником «Улисса» и вместе с ним нес тяжкое бремя, участвуя в самых трудных конвоях. «Стирлинг» был последним из старой гвардии, ибо один лишь «Улисс» дольше него ходил в опасные походы. Тяжко видеть, как погибает друг. Уставившись в обледенелый палубный настил и втянув голову в сгорбленные плечи, старпом отвернулся.

Тэрнер мог закрыть глаза, но не мог заткнуть уши. Он содрогнулся всем телом, услышав чудовищный клекот кипящей воды и шипение пара. Это раскаленные добела надстройки «Стирлинга» стали погружаться в студеные воды Ледовитого океана. Пятнадцать, двадцать секунд продолжался этот страшный предсмертный вздох и внезапно оборвался, словно отсеченный ножом гильотины. Заставив себя поднять голову, Тэрнер увидел впереди лишь пустынное, мерно вздымающееся море да крупные жирные пузыри, поднимающиеся на поверхность. Когда к ним прикасались капельки дождя, выпадавшие из огромного облака пара, уже превращавшегося во влагу на этом лютом холоде, пузыри лопались.

«Стирлинг» погиб, но потрепанные остатки конвоя, раскачиваясь с борта на борт и с носа на корму, упорно продвигались на север. Осталось всего семь судов – четыре «купца», в том числе флагманское судно коммодора, танкер, «Сиррус» и «Улисс». Ни одно из судов не было целым, все получили повреждения, тяжелые повреждения, но больше остальных досталось «Улиссу». Уцелело всего лишь семь судов. А ведь вначале в конвое насчитывалось тридцать шесть единиц.

В 8:00 Тэрнер послал светограмму «Сиррусу»: «Радиостанция выведена из строя. Сообщите командующему курс, скорость, место. Подтвердите рандеву в 9:30. Зашифруйте».

Ответ пришел ровно час спустя. «Задержка из-за сильного волнения. Рандеву ориентировочно в 10:30. Выслать авиационное прикрытие невозможно. Продолжайте идти к месту назначения. Командующий».

– «Продолжайте идти»! – яростно воскликнул Тэрнер. – Вы только послушайте его! «Продолжайте идти»! А мы что делаем, черт возьми? Кингстоны открываем? – Он замотал головой в гневе и отчаянии. – Не люблю повторяться, – произнес он с горечью. – Но приходится. Как всегда, выручка приходит слишком поздно, тысяча чертей![59]

Давно наступил рассвет, день был в полном разгаре, но снова начало темнеть. Небо обложили тяжелые свинцовые тучи – бесформенные, зловещие. То были снеговые тучи. Слава богу, скоро повалит снег, только он теперь может спасти конвой.

Но снегопада не было. На корабли как снег на голову обрушились «юнкерсы». Сначала послышался размеренный, то стихающий, то усиливающийся гул моторов: это бомбардировщики методически обшаривали пустынную поверхность моря («Чарли» улетел еще на рассвете). Обнаружить крохотный конвой было лишь вопросом времени. Спустя десять минут после первого оповещения об их приближении головной «юнкерс», падая на крыло, ринулся вниз.

Прошло всего десять минут, но этого оказалось достаточно для того, чтобы, посовещавшись, принять решение, какое приходит в минуту отчаяния. Когда «юнкерсы» приблизились, они обнаружили, что конвой движется строем фронта: танкер «Варелла» в середине, по два транспорта с обоих его бортов чуть впереди, а «Сиррус» и «Улисс» прикрывают фланги. Случись рядом подводная лодка, ей ничего не стоило бы поразить разом все суда. Но метеорологические условия не благоприятствовали действиям подводных лодок, зато такой строй позволял, по крайней мере, постоять за себя. Если бы бомбардировщики приблизились с кормы – излюбленный прием «юнкерсов», – они натолкнулись бы на плотную завесу огня всех семи кораблей. Атакуй они с флангов, им пришлось бы сначала атаковать корабли охранения, поскольку ни один «юнкерс» не станет подставлять свое незащищенное брюхо под снаряды орудий военного судна… Бомбардировщики решили атаковать одновременно с обоих флангов – пять машин шли с востока, четыре с запада. На этот раз они несли запасные топливные баки.

Смотреть, как идут дела у «Сирруса», Тэрнеру было недосуг. Впору было следить лишь за тем, что происходит на собственном корабле: густой едкий дым, вырывавшийся из стволов носовых башенных орудий, обволок мостик. В промежутках между оглушительными залпами орудий калибра 5,25 дюйма он слышал торопливые выстрелы скорострелки Дойла, установленной на шкафуте, и злобный стук «эрликонов».

Вдруг, да так, что у всех захватило дух, вспыхнули два мощных снопа ослепительно-белого света, пронзившие сумрак дня. Широко раскрыв глаза, Тэрнер в яростном восторге оскалил зубы. Сорокачетырехдюймовые прожектора! Ну конечно же! Все еще считающиеся секретными огромные прожектора, способные обнаружить противника на расстоянии целых шести миль! Вот глупец! Как он мог забыть о них? Вэллери часто использовал прожектора во время воздушных налетов – как засветло, так и в темное время. Ни один человек не мог выдержать взгляда этих страшных глаз, этого яркого, как солнце, пламени, не ослепнув при этом.

Часто моргая (дым разъедал ему глаза), Тэрнер посмотрел назад, чтобы выяснить, кто же находится у пульта управления прожекторами. Как оператор, он догадался раньше, чем увидел его. Им мог быть только Ральстон. Пульт управления прожекторами был его боевым постом в дневное время. Тэрнер просто не мог себе представить, чтобы кто-то другой, кроме этого рослого белокурого торпедиста, такого смышленого и находчивого, мог по своей инициативе включить прожектора.

Забившись в угол мостика, Тэрнер наблюдал за юношей. Он забыл про корабль, забыл даже о бомбардировщиках – к тому же лично он ничего не мог предпринять – и словно завороженный впился взглядом в прожекториста.

Глаза юноши приникли к визиру, лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Если бы в минуту, когда визир опускался, повинуясь легкому нажатию пальцев на штурвал, не напрягались мышцы спины и шеи, Ральстон походил бы на мраморное изваяние: при виде его неподвижного лица, нечеловеческой сосредоточенности становилось не по себе.

Ни одна жилка не дрогнула на этом лице – ни в тот момент, когда первый «юнкерс» начал, словно обезумев, метаться во все стороны, пытаясь спастись от этого ослепительного снопа света, ни в то мгновение, когда вражеская машина ринулась вниз, но, выйдя из пике слишком поздно, упала в море в сотне метров от «Улисса».

О чем, интересно, думал этот юноша? О матери и сестрах, погребенных под развалинами дома в Кройдоне? О брате, павшем случайной жертвой мятежа в Скапа-Флоу, который теперь казался такой нелепицей? Об отце, погибшем от руки собственного сына? Тэрнер этого не знал, но что-то подсказывало, что задавать такие вопросы поздно, что этого не узнает никто.

Лицо Ральстона было нечеловечески спокойно. Оно оставалось спокойным и в ту минуту, когда второй пикировщик, промахнувшись, сбросил бомбу в море. Лицо его было неподвижным, когда третий бомбардировщик взорвался в воздухе. Оно оставалось спокойным и после того, как пушечными снарядами четвертого «юнкерса» был выведен из строя один из прожекторов… и даже тогда, когда снарядами последнего «юнкерса» вдребезги разбило пульт управления прожекторами, а самому оператору разворотило грудь. Ральстон умер мгновенно. Постояв долю секунды, словно не желая покидать свой боевой пост, он медленно опустился на палубу. Тэрнер склонился над погибшим. На открытые глаза юноши падали первые пушистые хлопья снега. И лицо его, и глаза были по-прежнему бесстрастны, словно маска. Тэрнер поежился, словно от холода, и отвернулся.

Всего одна бомба попала в «Улисс». Она угодила в носовую палубу сразу перед первой башней. Не пострадал никто, но от удара и сотрясения вышла из строя гидравлика. Единственной на корабле действующей орудийной башней оказалась вторая башня.

«Сиррусу» повезло меньше. Комендоры эсминца сбили один «юнкерс», огнем с транспортов был уничтожен еще один бомбардировщик, но две бомбы поразили корабль и взорвались в кормовом кубрике. На «Сиррусе», битком набитом моряками, снятыми с погибших кораблей, народу скопилось вдвое больше обыкновенного, и потому кубрик этот был обычно переполнен до отказа. Но по боевой тревоге все его покинули, так что там никто не погиб. Ни один моряк не погиб и впоследствии: во время новых походов в Россию эсминец не получил ни единого повреждения.

Надежда крепла с каждой минутой. До подхода боевой эскадры оставалось меньше часа. На корабли опустилась мгла, предвестница арктического шторма. Густо валил снег, падая в темные, неспокойные воды океана. Ни один самолет не смог бы теперь отыскать их в этой пронизанной свистом ветра снежной мгле. Ко всему, конвой оказался вне досягаемости береговой авиации, не считая, конечно, «кондоров». Да и подводные лодки вряд ли осмелятся высунуть нос в такую пургу.

– «На остров Счастья выбросит, быть может…» – негромко продекламировал Кэррингтон.

– Что? – недоуменно посмотрел на него Тэрнер. – Что вы сказали, каплей?

– Теннисон, – извиняющимся тоном произнес Кэррингтон. – Командир любил его цитировать… Возможно, и выкарабкаемся.

– Возможно, возможно, – машинально отозвался Тэрнер. – Престон!

– Есть, сэр! Вижу семафор.

Престон впился взглядом в северную часть горизонта, где на «Сиррусе» торопливо мигал сигнальный фонарь.

– Корабль, сэр! – сообщил он взволнованно. – «Сиррус» докладывает, что с севера приближается военный корабль!

– С севера? Слава богу! Слава богу! – оживился Тэрнер. – С севера! Должно быть, эскадра. Раньше, чем обещали… Зря я их ругал! Что-нибудь видите, каплей?

– Ничего не вижу, сэр. Снежный заряд плотен, хотя видимость вроде улучшается… Снова светограмма с «Сирруса».

– Что он пишет, Престон? – озабоченно спросил Тэрнер сигнальщика.

– «Контакт. Подводная цель. Тридцать градусов левого борта. Дистанция уменьшается».

– Подводная лодка? В такой-то темноте? – простонал Тэрнер. Изо всей силы он ударил кулаком по нактоузу и злобно выругался. – Черта с два! Пусть только попробует остановить нас! Престон, напишите «Сиррусу», пусть остается…

И на полуслове умолк, вперив изумленный взгляд в северную часть горизонта. Сквозь снег и мрак он увидел, как вдали вспыхнули и снова погасли кинжалы белого пламени. Подошедший Кэррингтон не мигая глядел, как перед форштевнем «Кейп Гаттераса», транспорта, на котором находился коммодор конвоя, взлетели белые водяные столбы. Потом снова увидел вспышки. На этот раз они были ярче, мощнее и на долю секунды озарили бак и надстройки ведущего огонь корабля.

Старпом медленно повернулся к Кэррингтону и увидел застывшее лицо и погасший взгляд первого офицера. Как-то сразу побледнев и осунувшись от усталости и предчувствия неминуемой беды, Тэрнер в свою очередь пристально посмотрел на Кэррингтона.

– Вот и ответ на многие вопросы, – проговорил он вполголоса. – Вот почему фрицы последние дни так обрабатывали «Стирлинг» и наш корабль. Лиса попала в курятник. Наш старый приятель, крейсер типа «Хиппер», пришел к нам с визитом вежливости.

– Совершенно верно.

– А спасение было так близко… – Тэрнер пожал плечами. – Мы заслужили лучшей участи. – Он криво усмехнулся. – Как вы относитесь к тому, чтобы погибнуть смертью героя?

– Одна мысль об этом внушает мне отвращение! – прогудел чей-то голос у него за спиной. Это появился Брукс.

– Мне тоже, – признался старший помощник. Он улыбнулся: он снова был почти счастлив. – Но есть ли у нас иной выбор, джентльмены?

– Увы, нет, – печально вымолвил Брукс.

– Обе машины полный вперед! – скомандовал Кэррингтон по переговорной трубе. Это было его ответом.

– Отставить, – возразил Тэрнер. – Обе машины самый полный, капитан-лейтенант. Передайте в машинное отделение, что мы спешим, и напомните механикам, как они грозились перещеголять «Абдиэл» и «Манксман»… Престон! Сигнал всем судам конвоя: «Рассеяться. Следовать в русские порты поодиночке».

Верхняя палуба оказалась под плотной белой пеленой, но снег все валил не переставая. Снова поднялся ветер. Выйдя на палубу после тепла корабельной лавки, где он оперировал, Джонни Николлс едва не задохнулся от ледяного ветра. Легкие пронизала острая боль: температура воздуха, понял он, была градусов двадцать ниже нуля. Спрятав лицо в воротник канадки, он медленно, с остановками стал подниматься по трапам на мостик. Николлс смертельно устал и всякий раз, ступая, корчился от боли: осколками бомбы, взорвавшейся в кормовом кубрике, он был ранен в левую ногу выше лодыжки.

Командир «Сирруса» ждал его у дверцы крохотного мостика.

– Я решил, вам будет любопытно взглянуть на это, док, – произнес Питер Орр высоким, необычным для такого рослого мужчины голосом. – Вернее, подумал, что вы захотели бы увидеть это зрелище, – поправился он. – Посмотрите, как он несется! – проговорил Орр. – Как он несется!

Николлс повернул голову туда, куда показывал капитан третьего ранга. Слева по траверзу, в полумиле от эсминца, пылал охваченный пламенем «Кейп Гаттерас», почти потерявший ход. Сквозь снежную пелену Джонни с трудом разглядел смутный силуэт немецкого крейсера. С дистанции в несколько миль тот беспощадно всаживал в тонущее судно один снаряд за другим, видны были вспышки орудийных выстрелов. Каждый залп попадал в цель: меткость немецких комендоров была фантастической.

«Улисс» мчался, вздымая тучи брызг и пены, навстречу вражескому крейсеру. Он находился в полумиле, на левой раковине «Сирруса». Носовая часть флагмана то почти целиком вырывалась из воды, то с громким, как пистолетный выстрел, гулом, несмотря на ветер слышным на мостике «Сирруса», ударялась о поверхность моря. А могучие машины с каждой секундой увлекали корабль все быстрей и быстрей вперед.

Словно завороженный, Николлс наблюдал это зрелище. Впервые увидев родной корабль с той минуты, как покинул его, он ужаснулся. Носовые и кормовые надстройки превратились в изуродованные до неузнаваемости груды стали; обе мачты сбиты, дымовые трубы, изрешеченные насквозь, покосились; разбитый дальномерный пост смотрел куда-то в сторону. Из огромных пробоин в носовой палубе и в корме по-прежнему валил дым, сорванные с оснований кормовые башни валялись на палубе. Поперек судна на четвертой башне все еще лежал обгорелый остов «кондора», из носовой палубы торчал фюзеляж вонзившегося по самые крылья «юнкерса», а в корпусе корабля – Николлс это знал – напротив торпедных труб зияла гигантская брешь, доходившая до ватерлинии. «Улисс» представлял собой кошмарное зрелище.

Уцепившись за ограждение мостика, чтобы не упасть, Николлс неотрывно смотрел на крейсер, немея от ужаса и изумления. Орр тоже глядел на корабль, отвернувшись на миг лишь при появлении на мостике посыльного.

– «Рандеву в десять пятнадцать», – прочитал он вслух. – Десять пятнадцать! Господи боже, через двадцать пять минут! Вы слышите, док? Через двадцать пять минут!

– Да, сэр, – рассеянно отозвался Николлс, не слушая Орра.

Посмотрев на лейтенанта, тот коснулся его руки и показал в сторону «Улисса».

– Невероятное зрелище, черт побери! Не правда ли? – пробормотал капитан третьего ранга.

– Боже, как бы я хотел оказаться сейчас на борту нашего крейсера! – с несчастным видом проговорил Николлс. – Зачем меня отослали?.. Взгляните! Что это?

К ноку сигнального рея «Улисса» поднималось гигантское полотнище – флаг длиной шесть метров, туго натянувшийся на ветру. Николлс никогда еще не видел ничего подобного. Флаг был огромен, на нем яркими пятнами горели алый и голубой цвета, а белый был чище несшегося навстречу снега.

– Боевой флаг[60], – пробормотал Орр. – Билл Тэрнер поднял боевой флаг. – Он в изумлении покачал головой. – Тратить на это время в подобную минуту… Ну, док, только Тэрнер способен на такое! Вы хорошо его знали?

Николлс молча кивнул.

– Я тоже, – просто произнес Орр. – Нам с вами повезло.

«Сиррус» двигался навстречу противнику, делая пятнадцать узлов, когда «Улисс» промчался мимо него на расстоянии одного кабельтова, промчался с такой скоростью, что казалось, эсминец застыл на месте.

Впоследствии Николлс так и не смог как следует описать, что же произошло. Он лишь смутно припоминал, что «Улисс» больше не нырял и не взлетал на волну, а летел с гребня на гребень волны на ровном киле. Палуба его круто накренилась назад, корма ушла под воду, метров на пять ниже кильватерной струи – могучего в своем великолепии потока воды, вздымавшегося над изуродованным ютом. Еще он помнил, что вторая башня стреляла безостановочно, посылая снаряд за снарядом. Те с визгом уносились, пронзая слепящую пелену снега, и миллионами светящихся брызг рассыпались на палубе и над палубой немецкого крейсера: в артиллерийском погребе оставались лишь осветительные снаряды. В памяти его смутно запечатлелась фигура Тэрнера, приветственно махавшего ему рукой, и огромное, туго натянутое полотнище флага, уже растрепавшееся и оборванное на углах. Но одного он не мог забыть – звука, который сердцем и разумом запомнил на всю жизнь. То был ужасающий рев гигантских втяжных вентиляторов, подававших в огромных количествах воздух задыхающимся от удушья машинам. Ведь «Улисс» мчался по бушующим волнам самым полным ходом, со скоростью, которая способна была переломить ему хребет и сжечь дотла могучие механизмы. Сомнений относительно намерений Тэрнера быть не могло: он решил таранить врага, уничтожить его и погибнуть вместе с ним, нанеся удар с невероятной скоростью в сорок или более узлов.

Николлс неотрывно глядел, чувствуя какую-то растерянность, и тосковал душою: ведь «Улисс» стал частью его самого; милые его сердцу друзья, в особенности Капковый Мальчик (Джонни не знал, что штурман уже мертв), – они тоже были частью его существа. Видеть конец легенды, видеть, как она гибнет, погружается в волны небытия, всегда ужасно. Но Николлс испытывал еще и какой-то особый подъем. Да, то был конец, но какой конец! Если у кораблей есть сердце, если они наделены живой душой, как уверяют старые моряки, то наверняка «Улисс» сам выбрал бы себе подобную кончину.

Крейсер продолжал мчаться со скоростью сорок узлов, как вдруг в носовой части корпуса над самой ватерлинией появилась огромная пробоина. Возможно, то взорвался вражеский снаряд, хотя он вряд ли мог попасть в корабль под таким углом. Вероятнее всего, то была торпеда, выпущенная не замеченной вовремя субмариной. Могло статься, что в момент, когда носовая часть корабля зарылась в воду, встречной волной торпеду выбросило на поверхность. Подобные случаи бывали и прежде, редко, но бывали… Не обращая внимания на страшную рану, на разрывы тяжелых снарядов, сыпавшихся на него градом, «Улисс» птицей летел навстречу врагу.

Он все еще мчался под огнем противника с опущенными до отказа орудиями, когда внезапно раздался страшной силы оглушительный взрыв: в орудийном погребе первой башни сдетонировал боезапас. Вся носовая часть корабля оказалась оторванной. Облегченный бак на секунду взлетел в воздух. Затем изувеченный корабль врезался в набежавший вал и стал погружаться. Уже целиком ушел он под воду, а бешено вращающиеся лопасти винтов продолжали увлекать крейсер все дальше в черное лоно Ледовитого океана.

Глава 18

Эпилог

Теплый воздух был ласков и неподвижен. В вышине разливалась лазурь небес. Лениво плыли к далекому горизонту легкие, похожие на клочки ваты облака. Из похожих на птичьи клетки цветочных вазонов свисали голубые, желтые, алые, золотистые цветы нежнейших оттенков и тонов, о существовании которых Джонни успел забыть. Порой возле них останавливался какой-нибудь старик, озабоченная домашняя хозяйка или юноша, державший под руку свою смешливую подружку. Постояв и полюбовавшись на цветы, они снова продолжали свой путь, становясь красивее и лучше. Заглушая гул улицы, чистыми голосами пели птицы, на башне парламента гулко отбивал время Большой Бен. Джонни Николлс с трудом выбрался из такси и, расплатившись с шофером, медленно поковылял вверх по мраморным ступеням.

Часовой с подчеркнуто бесстрастным лицом отдал честь и отворил тяжелую шарнирную дверь. Войдя, Джонни Николлс оглядел просторный вестибюль, по обеим сторонам которого выстроились ряды массивных, внушающих к себе почтение дверей. В дальнем конце вестибюля, под огромной винтовой лестницей, над широким выпуклым барьером, похожим на те, какие встречаются в банках, висела табличка: «Машинописное бюро. Стол справок».

Он заковылял к барьеру. Костыли неестественно громко стучали по мраморному полу. «Очень трогательное и мелодраматичное зрелище, Николлс, – подумал он машинально, – зрители недаром заплатили свои деньги». С полдюжины машинисток, словно по команде, перестали бить по клавишам и, не скрывая любопытства, широко раскрытыми глазами глядели на раненого. К барьеру подошла стройная рыжеволосая девушка в форме женского вспомогательного корпуса.

– Чем могу вам помочь, сэр?

В ее спокойном голосе, голубых глазах было жалостливое участие. Взглянув на себя в зеркало, висевшее позади девушки, Николлс увидел вытертую тужурку, надетую на серый рыбацкий свитер, выцветшие, запавшие глаза, ввалившиеся бледные щеки и мысленно усмехнулся. Не нужно быть доктором, чтобы понять, что он очень плох.

– Моя фамилия Николлс, лейтенант медицинской службы Николлс. Явился по вызову.

– Лейтенант Николлс… Вы с «Улисса»! – Девушка затаила дыхание. – Да-да, разумеется, сэр. Вас ждут.

Николлс взглянул на рыжеволосую, на остальных девушек, неподвижно застывших в своих креслах. В их глазах было напряженное изумление, смешанное с испугом, словно перед ними оказалось существо с другой планеты. Николлсу стало не по себе.

– Нужно подняться наверх? – Вопрос прозвучал неожиданно резко.

– Нет, сэр. – Девушка спокойно, без суеты, вышла из-за барьера. – Они… Словом, им известно, что вы ранены, – проговорила она, как бы оправдываясь. – Сюда, через вестибюль, прошу вас.

Девушка улыбнулась, придерживая шаг, чтобы приноровиться к неуклюжей походке раненого офицера.

Постучавшись, она отворила дверь и сообщила кому-то о его приходе. Когда Николлс вошел, бесшумно закрыла за ним створку.

В кабинете находились три человека. Единственным, кого он знал в лицо, был вице-адмирал Старр. Тот вышел навстречу молодому офицеру. Он показался Николлсу состарившимся и усталым, хотя с последней их встречи не прошло и двух недель.

– Как себя чувствуете, Николлс? – спросил он. – Вижу, ходите вы не слишком-то быстро. – К самоуверенности и фамильярности, столь пошлой и неуместной, примешивалась нервозность. – Присаживайтесь.

Адмирал подвел Николлса к длинному массивному столу, обитому кожей, за которым под огромными простынями настенных карт сидели два человека. Старр представил их вошедшему. Один из них, рослый и грузный, с красным обветренным лицом, был облачен в парадный мундир с нашивками адмирала флота – одна широкая и четыре средних. Второй, низенький плотный человек с седыми, отливающими сталью волосами и спокойными, мудрыми, старыми глазами, был в штатском. Николлс тотчас узнал пожилого, да его и трудно было не узнать, видя почтительность обоих адмиралов. «Морское министерство поистине оказывает мне честь, – подумал молодой офицер. – Такие приемы устраивают не для каждого. Но похоже, начинать беседу им не хочется». Николлс не сразу сообразил, что присутствующие потрясены его видом. Наконец седоволосый откашлялся.

– Как нога, дружок? – спросил он. – Похоже, далеко не в порядке? – Голос его был негромок, но в нем чувствовалась сдержанная властность.

– Все не так уж плохо, сэр, благодарю вас, – отозвался Николлс. – Через две-три недели смогу вернуться к своим обязанностям.

– Вы получите два месяца отпуска, мой мальчик, – спокойно произнес седоволосый. – А хотите, и больше. – Он чуть улыбнулся. – Если кто-нибудь спросит, скажите, я велел. Сигарету?

Взяв со стола массивную зажигалку, седоволосый прикурил и откинулся на спинку стула. Казалось, что он не знает, о чем говорить. Внезапно он поднял глаза на Николлса.

– Как добрались?

– Превосходно, сэр. Со мной повсюду обращались словно с очень важной персоной. Где только я не побывал: Москва, Тегеран, Каир, Гибралтар. – Губы Николлса искривились. – Обратно ехал с гораздо бóльшим комфортом, чем туда. – Помолчав, он затянулся сигаретой и взглянул на собеседника, сидевшего напротив. – Однако предпочел бы вернуться домой на борту «Сирруса».

– Несомненно, – едко заметил Старр. – Но мы не в состоянии угождать всем и каждому. Мы желаем узнать из первых рук, что же произошло с конвоем FR-77 и в особенности с «Улиссом», и не хотели терять времени.

Николлс впился пальцами в край стула. В душе его вспыхнул гнев. Но юноша понял, что сидящий напротив пожилой мужчина внимательно следит за каждым его движением. Сделав усилие, молодой офицер взял себя в руки и, вопросительно подняв брови, посмотрел на седоволосого. Тот утвердительно кивнул.

– Просто расскажите нам все, что вы знаете, – проговорил он приветливо. – Все и обо всем. Не спешите, соберитесь с мыслями.

– С самого начала? – тихо спросил Николлс.

– С самого начала.

И Николлс начал свой рассказ. Ему хотелось объяснить, как все началось и как кончилось. Он старался как мог, но рассказ получился сбивчивым и до странного малоубедительным. Потому что атмосфера, обстановка была тут иной. Контраст между теплом и покоем, царившим в этих комнатах, и жестокой арктической стужей был бездонной пропастью, преодолеть которую можно, лишь опираясь на личный опыт и понимание конкретных условий. Здесь же, вдали от студеного океана, в самом центре Лондона, жуткая, невероятная история, которую ему предстояло поведать, даже самому Николлсу казалась фальшивой, неправдоподобной. В середине своего повествования он взглянул на слушателей и через силу заставил себя продолжить рассказ, с трудом удержавшись от желания замолчать. Было ли это недоверием? Нет, вряд ли, во всяком случае со стороны седоволосого и адмирала флота. На их лицах он увидел смущение и недоумение, несмотря на стремление понять.

Когда Николлс сообщал о реальных фактах, которые можно проверить, – об авианосцах, покалеченных во время шторма, о кораблях, подорвавшихся на минах, севших на банку и торпедированных, о страшной буре и отчаянной борьбе со стихией, – все было не так безнадежно. Когда рассказывал о том, как с каждым днем таял конвой, о страшной судьбе двух танкеров-бензовозов, о потопленных подводных лодках и сбитых бомбардировщиках, об «Улиссе», несшемся сквозь пургу со скоростью сорок узлов и взорванном снарядами, выпущенными по нему в упор немецким крейсером, о подходе боевой эскадры и бегстве немца, так и не успевшего окончательно разгромить конвой. О том, как были собраны жалкие остатки каравана, о встрече его русскими истребителями, барражировавшими над Баренцевым морем, и наконец, о прибытии остатков разгромленного конвоя FR-77 в Кольский залив, до которого добралось всего пять судов.

И лишь тогда Николлс перешел к фактам иного рода – фактам, которые не так-то просто уточнить, принялся рассказывать о событиях, достоверность которых вообще невозможно установить, в глазах слушателей он увидел не просто изумление, а недоверие. Он старался говорить спокойно, без эмоций. Рассказал о Ральстоне, о том, как тот полез по обледенелой мачте, чтобы отремонтировать боевые огни, как в решающий момент боя ослепил прожекторами противника; поведал о гибели его отца и всей семьи; рассказал о Райли, зачинщике бунта, о том, как кочегар вручную смазывал коренной подшипник и отказался покинуть туннель гребного вала; не забыл и о Петерсене, который во время мятежа убил морского пехотинца, а потом охотно пожертвовал собственной жизнью; рассказал о Маккуотере, Крайслере, Дойле и десятке других моряков.

Когда Николлс стал рассказывать о нескольких моряках, спасшихся с «Улисса» и вскоре подобранных «Сиррусом», в голосе его на миг появилась нотка неуверенности. Он поведал о том, как Брукс отдал собственный спасательный жилет простому матросу, чудом продержавшемуся в ледяной воде целых пятнадцать минут; как Тэрнер, раненный в голову и руку, поддерживал контуженного Спайсера до тех пор, пока, заливаемый волнами с бака до кормы, не подошел «Сиррус», как старший помощник обвязал матроса булинем, а сам исчез в волнах, прежде чем его успели спасти. Рассказал о том, как Кэррингтон, этот поистине железный человек, зажав под мышкой обломок бруса, поддерживал на плаву двух моряков до тех пор, пока не подоспела помощь. Оба спасенных – одним из них был Престон – позднее скончались. Без посторонней помощи капитан-лейтенант вскарабкался по канату, самостоятельно перелез через леерное ограждение, хотя у него по щиколотку была оторвана левая нога. Первый лейтенант должен был выжить, такие, как он, не гибнут. Наконец рассказал о том, как погиб Дойл: ему бросили спасательный конец, но он не увидел его, поскольку был слеп.

Николлс догадывался, что его собеседников интересует совсем иное. Им хотелось знать, как вели себя моряки «Улисса», экипаж мятежников. Он понимал, что рассказ его воспринимался как повесть о невероятных подвигах, что сидящим перед ним людям не под силу понять, как моряки, решившиеся выступить против собственных командиров, а значит, и против короля, оказались способными на такие подвиги.

Вот почему Николлс пытался убедить их, что все рассказанное им – сущая правда, а потом осознал, что не сумеет ничего объяснить. Да и что было объяснять? Как по трансляции обратился к личному составу командир? Как он беседовал с каждым членом экипажа и сделал своих моряков почти такими, каким был сам, как совершал то страшное путешествие, обойдя все помещения и отсеки корабля? Какие слова сказал о своих моряках в минуту кончины? Рассказать о том, как смерть Вэллери снова превратила их в мужчин? Ведь только об этом Джонни и мог рассказать, а сами по себе подобные факты ничего не объясняют. Николлса вдруг озарило. Он понял, что смысл этого удивительного превращения моряков «Улисса» – превращения ожесточенных, надломленных людей в тех, кто сумел подняться над своими страданиями, невозможно ни объяснить, ни понять, ибо смысл этот заключался в Вэллери, а Вэллери был мертв.

Неожиданно Николлс почувствовал усталость, бесконечную усталость. Молодой врач понимал, что сам далеко не здоров. Он был словно в каком-то тумане; прошедшее вспоминалось нечетко, мысли путались. Он утратил чувство хронологической последовательности и уверенности в себе. Внезапно увидев всю бессмысленность разговора, Николлс сник и на полуслове умолк.

Словно во сне, он услышал спокойный голос седоволосого, о чем-то спрашивавшего его, и громко ответил ему.

– Как-как? Что вы сказали?

Седоволосый смотрел на него странным взглядом. Лицо адмирала, сидевшего напротив, было бесстрастно. На лице Старра было написано откровенное недоверие.

– «Бог наделил меня лучшим экипажем, о каком только может мечтать командир корабля» – таковы были последние слова контр-адмирала Вэллери, – негромко повторил Николлс.

– Понимаю. – Старые, усталые глаза неотрывно глядели на него, но ничего не было сказано. Барабаня пальцами по столу, седоволосый обвел медленным взглядом обоих адмиралов, затем снова посмотрел на Николлса. – Извините нас, дружок. На минуту оставим вас одного.

Поднявшись, седоволосый неторопливо направился в другой конец комнаты, где высокие, просторные окна освещали глубокую нишу – эркер. За ним последовали остальные. Николлс даже не повернул головы в их сторону. Понурясь, он сидел на стуле и невидящим взором разглядывал лежавшие у его ног костыли.

Иногда до лейтенанта доносились обрывки фраз. Выделялся высокий голос Старра: «Мятежный корабль, сэр… Иным он не стал… Так будет лучше». Ему что-то ответили, но что именно, Николлс не расслышал. Затем прозвучали слова Старра: «Перестал существовать как боевая единица». Седоволосый что-то возразил, в голосе его прозвучало раздражение, но слов было не разобрать. Затем раздался низкий, внушительный голос адмирала флота, говорившего что-то насчет «искупления», и седоволосый медленно закивал. Старр оглянулся через плечо на Николлса, и тот понял, что речь идет о нем. Лейтенанту показалось, что вице-адмирал произнес: «нездоров», «страшное перенапряжение», а возможно, ему это только почудилось.

Николлса не интересовало, о чем там толкуют. Ему хотелось поскорее уйти отсюда. Он чувствовал себя посторонним, а верят ему или нет, уже не имело значения. Ему нечего было делать здесь, где все здраво, буднично и реально, – сам он принадлежал иному миру, миру теней.

Ясно представив себе, что сказал бы Капковый Мальчик, очутись он здесь, Джонни тепло улыбнулся. Выбор эпитетов был бы убийствен, комментарии сочны, метки и злы. Затем он вообразил себе, что бы сказал командир, и снова улыбнулся. Как просто оказалось это сделать, потому что Вэллери сказал бы: «Не судите их, ибо не ведают, что творят».

Лишь теперь до его сознания дошло, что шепот стих и что все трое стоят перед ним. Улыбка на лице юноши поблекла, он медленно поднял глаза и увидел, что седоволосый и его спутники смотрят на него каким-то странным взглядом, в котором была тревога.

– Страшно виноват перед вами, дружок, – с искренним сожалением произнес седоволосый. – Вы больны, а мы докучаем вам своими расспросами. Не хотите ли выпить, Николлс? Было бы весьма…

– Нет, благодарю вас, сэр. – Николлс расправил плечи. – Со мной все в порядке. – Помолчав, спросил: – Я вам еще нужен?

– Нет, все ясно. – Улыбка была искренней и дружелюбной. – Вы очень помогли нам, лейтенант. И сделали превосходный доклад. Огромное спасибо.

«Лжец и джентльмен», – с благодарностью подумал Николлс. С трудом поднявшись на ноги, он подхватил свои костыли. Пожав руки Старру и адмиралу флота, попрощался с ними. Седоволосый проводил Николлса до дверей, поддерживая молодого офицера под локоть.

На пороге Николлс остановился:

– Прошу прощения, сэр. С какого числа начинается мой отпуск?

– С сегодняшнего дня, – живо отозвался его собеседник. – Желаю хорошо отдохнуть. Видит бог, вы это заслужили, мой мальчик. Куда поедете?

– В Хенли, сэр.

– Хенли? Я был готов поклясться, что вы шотландец.

– Это действительно так, сэр. Но никого из родных у меня не осталось.

– Ах вот оно что… Выходит, девушка, лейтенант?

Николлс молча кивнул.

– И должно быть, прехорошенькая? – хлопнув его по плечу, приветливо улыбнулся седоволосый.

Николлс поднял глаза. Потом отвернулся, поглядел на часового, уже распахнувшего тяжелую, массивную дверь на улицу, и оперся о костыли.

– Не знаю, сэр, – произнес спокойно лейтенант. – Не имею ни малейшего представления. В глаза ее не видел.

Простучав костылями по мраморным плитам, он вышел на залитую солнцем улицу.

Куда залетают орлы

Глава 1

Грохот четырех поршневых двигателей действовал на нервы и давил на барабанные перепонки. Уровень децибелов, прикинул Смит, тут как на электростанции где-нибудь в Сибири, работающей на предельных оборотах, но вхолостую, потому что холодрыга в этой тесной, облепленной приборами кабине прямо-таки сибирская. Он бы все же предпочел быть сейчас на электростанции, с нее хоть не грохнешься в пропасть и не врежешься в скалу, а такой исход путешествия весьма вероятен, если не сказать неминуем, хотя пилот их «ланкастера» и виду не подает. Смит отвел взгляд от серой пелены за лобовым стеклом, по которому бесполезно ерзали снегоочистители, и повернулся к мужчине, сидящему слева.

Командир авиазвена Сесил Карпентер чувствовал себя здесь словно дома. Всякие сравнения с Сибирью он отмел бы как плод безумного воображения. Похоже было, что тряска доставляла ему удовольствие, как нежное прикосновение умелого массажиста, грохот моторов убаюкивал, а температура воздуха создавала ощущение настоящего комфорта. Перед ним на выдвижном столике удобно покоилась книга. Насколько мог судить Смит, краем глаза узревший леденящую взор обложку, на которой была изображена ничем не прикрытая девушка с окровавленным ножом в спине, командир не относился к почитателям серьезной прозы.

– Великолепно, – одобрительно отозвался Карпентер, перевернув страницу, и глубоко затянулся дымом из старинной вересковой трубки, распространявшей благоухающий аромат дорогого табака. – Черт подери, умеет же этот парень писать. Жалко, тебе это рановато читать, Тримейн, – обратился он к розовощекому юноше в кресле второго пилота, – подрасти маленько. – Он разогнал густой дым, клубящийся вокруг, и осуждающе посмотрел на парня. – Пилот Тримейн, опять у вас на лице уныние?

– Да, сэр. То есть никак нет, сэр.

– Типичный нынешний недуг, – с сожалением констатировал Карпентер. – Молодежь разучилась наслаждаться жизнью. Не умеет ценить такие маленькие радости, как вкус тонкого табака, а также не верит старшим командирам.

Тяжело вздохнув, он аккуратно отметил дочитанную страницу, закрыл книжку и выпрямился в кресле.

– Человек имеет право на покой в собственной кабине.

Он открыл стекло бокового окна. В кабину ворвались ледяное дыхание ветра и усилившийся грохот моторов. Карпентер сморщился и высунул голову наружу, прикрыв глаза ладонью правой руки. Через пять секунд он безнадежно покачал головой, зажмурился и несколько раз поморгал, преодолевая резкую боль, закрыл окно, стряхнул снег со своих пламенно-рыжих волос и великолепных холеных усов и обернулся к Смиту.

– Мало радости, майор, заблудиться ночью в буран над Европой, раздираемой войной.

– Опять заблудились, сэр? – спросил Тримейн.

– Человеку свойственно ошибаться, сынок.

Смит вежливо улыбнулся.

– Вы хотите сказать, что мы сбились с курса, сэр?

– Почем я знаю? – Карпентер уселся поудобней, прикрыл веки и широко зевнул. – Я всего лишь водила. У нас есть штурман, у штурмана – радар, а у меня нет веры ни тому ни другому.

– Ну и ну, – покачал головой Смит. – Подумать только, сколько мне лапши на уши навешали в министерстве. Уверяли, будто у вас три сотни вылетов и вы знаете весь континент, как лондонский таксист свой город.

– Грязные инсинуации, пущенные в ход враждебными элементами, не желающими, чтобы я занялся непыльной работенкой за письменным столом в Лондоне.

Карпентер взглянул на часы.

– Я предупрежу вас ровно за тридцать минут до выброски. – Он еще раз посмотрел на часы и сурово нахмурился. – Пилот Тримейн, злостное нарушение вами служебных обязанностей ставит под угрозу выполнение задания.

– Простите, сэр?

– Мне следовало получить кофе ровно три минуты назад.

– Есть, сэр. Момент, сэр.

Смит опять улыбнулся, потянулся, распрямляя затекшее тело, и вышел из кабины. В фюзеляже, этом промозглом, темном закутке, похожем на железный склеп, сравнение с Сибирью казалось еще более подходящим. Шум достигал почти невыносимого уровня, холод стоял зверский, а металлические ребристые стены, покрытые инеем, никак не создавали ощущения уюта. Так же как и полотняные сиденья на металлических каркасах, привинченных к полу, – идиотский продукт дизайнерского функционализма. Попытка установить эти рожденные воображением садиста пыточные инструменты в исправительных учреждениях ее величества вызвала бы волну общенационального гнева.

В шести креслах этой дурацкой конструкции сидели съежившись шестеро самых жалких на вид мужчин, каких только ему, Смиту, доводилось встречать. Все они, как и он сам, были одеты в форму немецких альпийских войск. Как и у него, у каждого было при себе два парашюта. Парни мелко дрожали, топая ногами и хлопая ладонями. В воздухе туманом стояло их замерзшее дыхание. Вдоль всего борта по верхнему краю фюзеляжа тянулась туго натянутая проволока, ведущая к выходному люку. К ней были прицеплены страховочные крюки, тросы от которых спускались к сложенным парашютам, и еще куча каких-то узлов. Из одного торчало несколько пар лыж.

Парашютист, сидевший с краю, смуглый парень латинского типа, поднял глаза на Смита. Никогда еще, подумал Смит, не видел он Эдварда Каррачолу таким подавленным.

– Ну? – уныло спросил Каррачола. – Клянусь, они там в кабине не лучше моего знают, где мы находимся.

– Похоже, он выбирает курс через Европу по запаху, – подтвердил Смит. – Но я не стал бы волноваться.

Он остановился на полуслове – со стороны хвоста вошел сержант-стрелок с дымящимся кофейником и кружками в руках.

– И я тоже, сэр. – Сержант вежливо улыбался. – Конечно, у командира есть свои маленькие слабости. Кофе, джентльмены? Он любит прикидываться, будто только и знает, что детективы почитывать, а местонахождение будто ему ребята подсказывают.

Смит обхватил замерзшими пальцами кружку с кофе.

– А вы-то знаете, где мы находимся?

– Конечно, сэр.

Он кивнул на металлические ступени, ведущие к турельной установке.

– Вон, сами взгляните.

Смит удивленно вскинул бровь, поднялся по лесенке и заглянул в прицел установленного на турели пулемета. Сначала ничего не было видно в кромешной тьме, но постепенно где-то внизу неясно обозначилось призрачное свечение, вскоре превратившееся в геометрически четкую сетку городских огней. По лицу Смита пробежало недоумение, тут же сменившееся обычным невозмутимым выражением.

– Ну-ну. – Он вернулся к своему кофе. – Что же им никто не подскажет – вся Европа погружена в темноту.

– Только не Швейцария, сэр, – терпеливо объяснил сержант. – Это Базель.

– Базель? – Смит уставился на сержанта. – Базель! Господи прости, он же отклонился от курса миль на семьдесят–восемьдесят. По плану полета мы должны держать на север от Страсбурга.

– Так точно, сэр. – У сержанта на все был готов ответ. – Командир говорил, что не понимает планов полета. – Он улыбнулся, как бы извиняясь. – По правде сказать, сэр, это совершенно безопасный полет. Мы летим вдоль швейцарской границы, потом поворачиваем на юг от Шаффхаузена…

– Но это же территория Швейцарии!

– Ага! В ясную ночь можно видеть огни Цюриха. Говорят, у командира Карпентера там всегда забронирован номер в отеле «Бауэр-о-Лак».

– Что?

– Он говорит, что, если придется выбирать между немецким лагерем для военнопленных и интернированием в Швейцарии, он успеет совершить посадку по нужную сторону границы. А потом мы полетим над швейцарским побережьем озера Констанс, над Ландау, повернем к востоку, поднимемся на высоту восемь тысяч, где чистое небо, а там глазом не успеешь моргнуть – и мы у горы Вайсшпитце.

– Что ж, понятно, – без энтузиазма отозвался Смит. – А швейцарцы как – не возражают, что вы тут мелькаете?

– Довольно часто, сэр. Причем их протесты, как правило, не совпадают с нашими полетами. Командир Карпентер считает, что какой-нибудь злоумышленник из люфтваффе нас дискредитирует.

– И пока вам это сходит с рук? – спросил было Смит, но сержант уже поднимался к турели и не слышал его.

«Ланкастер» в очередной раз плюхнулся в воздушную яму, Смит схватился за поручень, чтобы удержаться на ногах, а лейтенант Моррис Шаффер из управления стратегических служб США, заместитель Смита, выругался, потому что добрая порция горячего кофе выплеснулась ему на брюки.

– Этого только не хватало, – в сердцах сказал он. – Во мне ни капли боевого духа не осталось. Совсем скис. Уж лучше бы шлепнулись где-нибудь тут, в Швейцарии. Представляете – шницель по-венски, яблочный штрудель. После двух лет кормежки галетами, яйцами и маргарином – это как раз то, чего пожелала бы мамаша Шаффер для растущего организма своего сыночка.

– Держите карман шире, – мрачно проговорил Каррачола. Он перевел взгляд на Смита и вперился в него немигающими глазами. – Дерьмово припахивает это дельце, майор.

– Не понимаю, – спокойно ответил Смит.

– Кладбищем пахнет, вот что. Какова команда подобралась!

Он указал на трех парней, сидевших слева от него.

Это были гладко зачесанный Олаф Кристиансен, Ли Томас, низенький темноволосый валлиец, – оба, похоже, забавлялись происходящим – плюс Торренс-Смиз, аристократического вида мужчина, похожий на какого-нибудь французского графа, а на самом деле кроткий преподаватель из Оксфорда, видно унесшийся мечтами в родные университетские стены.

– Кристиансен, Томас, старина Смизи и ваш покорный слуга. Штафирки, цивильные клерки, чернильные души…

– Я знаю, кто вы такие, – не теряя выдержки, ответил Смит.

В неровном гуле моторов легкий сбой в его голосе остался незамеченным.

– Да и сами-то вы хороши, – продолжил Каррачола. – Майор Королевского шотландского полка! Наверное, надоело тянуть волынку в Эль-Аламейне, вот вы и навязались нами командовать. Не в обиду будь сказано. Все мы одного поля ягоды. Взять вон лейтенанта Шаффера. На кой он здесь? Ковбой воздушный.

– Терпеть не могу лошадей, – громко объявил Шаффер. – Поэтому удрал из Монтаны.

– А Джордж что здесь забыл? – Каррачола ткнул большим пальцем в сторону последнего члена команды, Джорджа Хэррода, коренастого армейского сержанта-радиста, сидящего с выражением безмятежного покоя на лице. – Бьюсь об заклад, он ни разу в жизни с парашютом не прыгал.

– Скажу вам больше, – вежливо вставил Хэррод, – я впервые в жизни сел в самолет.

– Он впервые в жизни сел в самолет, – с отчаянием в голосе повторил Каррачола. – Господи, просто похоронная команда какая-то. Нам необходимы профессиональные альпинисты-скалолазы, спасатели, десантники, а мы что имеем? – Он медленно покачал головой. – Мы имеем не больше того, что мы имеем.

Смит мягко начал:

– Мы – те, кого смог набрать полковник. Что скрывать, он ясно вчера сказал, что, будь у него время…

Каррачола ничего не ответил, другие тоже промолчали, но не требовалось быть ясновидящим, чтобы понять, о чем они думали. Каждый мысленно перенесся на несколько часов и несколько сотен миль назад, в кабинет вице-адмирала Ролленда, официального помощника директора морских операций, а на самом деле – начальника британской контрразведки, и его заместителя, полковника Уайет-Тернера, который мрачно и неохотно инструктировал их насчет задания. Похоже, оба они тоже сознавали, насколько безнадежной была предстоящая операция.

– Чертовски извиняюсь и все такое, ребята, но сейчас особенно время – деньги. – Уайет-Тернер, огромный, краснолицый, пышноусый, похлопал указкой по настенной карте Германии, найдя на ней точку к северу от австрийской границы, чуть западнее Гармиш-Партенкирхена. – Наш человек попал сюда в два часа ночи, но эти умники из штаба экспедиционных сил сообщили нам об этом только сегодня в десять утра. Идиоты проклятые! Идиоты, потому что не дали нам сразу же знать, и вдвойне идиоты, что нас не послушали. Черт их подери, научатся они когда-нибудь нас слушать или нет? – Он яростно помотал головой и опять постучал указкой по карте. – Ну, в общем, он вот тут. Шлосс Адлер. Замок Орла. Ей-богу, точное название. Туда только орел и может залететь. А наша задача…

– Но откуда такая уверенность, что он именно здесь, сэр? – перебил его Смит.

– Уверенность обоснованна. «Москито», на котором он летел, совершил вынужденную посадку в десяти милях от этого места. Пилот успел сообщить по радио, прежде чем появился немецкий патруль. – Он замолк, угрюмо усмехнулся и продолжил: – Замок Адлер, майор Смит, – это гнездо штаба немецкой секретной службы и гестапо во всей Южной Германии. Только туда его и везти.

– А как его вообще занесло в те места?

– Такое вот везение. Прошлой ночью мы специально осуществляли массированный рейд на Нюрнберг и рассчитывали, что за целую сотню миль до самой австрийской границы не будет ни одного немецкого истребителя. По-видимому, какой-то шальной заблудившийся «мессершмитт». Но не в этом дело. Дело в том, чтобы его оттуда извлечь, пока он не запел.

– А он запоет, – пробурчал Томас. – Как пить дать. И какого черта они нас не слушают, а, сэр? Мы же за два дня их предупреждали.

– Ну что теперь канючить, – устало отозвался Уайет-Тернер. – Теперь уже ничего не поправишь. Он, конечно, заговорит, это факт. Так что надо его оттуда извлечь. Чем вы и займетесь.

После этих слов Торренс-Смиз деликатно откашлялся.

– Но ведь существуют парашютисты-десантники…

– Боязно, Смизи?

– Естественно, сэр.

– Замок Адлер недоступен и неприступен. Чтобы его захватить, нужен целый десантный батальон.

– Конечно, – вставил Кристиансен, – на организацию массированной десантной атаки времени нет…

Судя по энтузиазму, которым кипел Кристиансен, обсуждаемая операция его сильно привлекала.

Уайет-Тернер одарил его взглядом ледяных глаз и на реплику не отреагировал.

– Секретность и ловкость – вот залог успеха, – продолжил он как ни в чем не бывало. – В этом, джентльмены, я уверен, вам нет равных. Как и в умении выжить в тылу врага. Тут вам опыта не занимать. Майор Смит, лейтенант Шаффер и сержант Хэррод будут выступать в своем основном профессиональном качестве, они находятся в замечательной форме. Остальные с… хм… с несколько иными обязанностями…

– Да все уже давно быльем поросло, сэр, – перебил его Каррачола. – По крайней мере, что касается Смизи, Томаса, Кристиансена и меня. Мы отстали от поезда. Понятия не имеем о современном оружии и технике рукопашного боя. О форме и речи нет. После двух лет сидения за конторским столом меня хватает только на то, чтобы пробежать пятьдесят метров за автобусом.

– Вы ее моментально восстановите! – холодно парировал Уайет-Тернер. – Кроме того, все вы, не считая майора Смита, прекрасно знаете Западную Европу. Отлично говорите по-немецки. Сами увидите, что ваша боевая подготовка – в той мере, в какой она понадобится, – не хуже, чем пять лет назад. У вас репутация исключительно ловких, находчивых и сообразительных людей. Если кто-то и способен выполнить это задание, то только вы. И потом, вы же добровольцы, не так ли?

– Добровольцы, – эхом отозвался Каррачола с непроницаемым видом. Он вопросительно посмотрел на Уайет-Тернера. – Есть, правда, еще один путь, сэр. – Он сделал паузу и продолжил спокойно и неторопливо: – Путь, стопроцентно гарантирующий успех.

– Ни адмирал Ролленд, ни я не претендуем на безошибочность решений, – медленно произнес Уайет-Тернер. – Мы упустили какую-то возможность? У вас есть радикальное решение?

– Да. Отдайте приказ поднять эскадрилью «ланкастеров» с тяжелыми фугасками, и тогда в замке Адлер не останется никого, кто смог бы заговорить.

– Вряд ли это лучший выход, – негромко сказал адмирал Ролленд, оторвавшись наконец от стены, на которой висела карта.

Адмирал Ролленд всегда говорил негромко. Обладая такой невероятной властью, нет нужды напрягаться, чтобы тебя услышали. Он был невысок, седовлас, на лице, изборожденном морщинами, лежала печать значительности.

– Нет, – повторил он, – вряд ли это будет лучше. Боюсь, что ваша поразительная безжалостность – результат плохой информированности. Дело в том, что пленный генерал-лейтенант Карнаби – американец. Если мы уничтожим его, генерал Эйзенхауэр наверняка откроет второй фронт против нас, а не против немцев. – Он улыбнулся, чтобы смягчить упрек. – В наших отношениях с союзниками есть свои щекотливые моменты, которые следует учитывать. Вы не согласны?

Каррачола не ответил. Ему, видимо, нечего было сказать. И другим тоже. Полковник Уайет-Тернер прочистил горло.

– Ну, тогда так, джентльмены. В десять вечера на аэродроме. Вопросов нет, я правильно понял?

– Простите, сэр, – не согласился с ним и с горячностью выступил вперед сержант Джордж Хэррод. – Мы хотели бы узнать, в чем, собственно, дело? Что за птица такая, этот пленный? Какого дьявола мы должны рисковать своими головами?

– Довольно, сержант, – голос Уайет-Тернера прозвучал резко и властно. – Вам сообщили все, что необходимо знать…

– Если человека посылают почти на верную смерть, полковник, я думаю, он имеет право знать, за что ему, возможно, придется умирать, – негромко, почти извиняющимся тоном перебил его адмирал Ролленд. – Остальные знают. Хэрроду тоже следует это узнать. Все очень просто, сержант. Генерал Карнаби – координатор акции под названием «Операция „Оверлорд“» – по открытию второго фронта. Скажу без преувеличения, ему известно о подготовке второго фронта больше, чем кому-либо еще. Прошлой ночью он вылетел на встречу с партнерами для координации окончательных планов по высадке в Европе. Встреча должна состояться на Крите – русские соглашались на консультацию только там. У них нет самолета, на котором можно было уйти от немецких истребителей. Английский «москито» способен на это, но вчера ему явно не повезло.

В комнате повисло тяжелое молчание. Хэррод потер ладонью глаза, медленно покачал головой, будто приводя в порядок мысли. Когда он заговорил, в его голосе уже не осталось и следа горячности. Слова медленно падали одно за другим.

– И если генерал заговорит…

– А он обязательно заговорит, – сказал Ролленд. В его тихом голосе звучала твердая уверенность. – Как только что заметил мистер Томас, любой на его месте заговорил бы. Он потеряет контроль над собой. Мескалин и скополамин сделают свое дело.

– И он выложит им все планы по открытию второго фронта. – Хэррод говорил будто бы во сне. – Когда, где, как… Господи, сэр, мы же так все провалим!

– Точно. Провалим. Никакого второго фронта в этом году не откроется. Значит, еще месяцы войны, еще миллионы бессмысленно загубленных жизней. Теперь, сержант, понимаете огромную важность этого задания?

– Понимаю, сэр. Теперь понимаю. – Хэррод обернулся к Уайет-Тернеру. – Извините, что погорячился, сэр. Нервы, сэр.

– У всех у нас нервы, сержант. Итак, в десять на аэродроме, там проверим снаряжение. – Полковник нерадостно улыбнулся. – Боюсь, форма может совсем не подойти. Склад сегодня закрылся.

Сержант Хэррод поудобнее устроился в кресле, похлопал замерзшими руками по плечам, угрюмо оглядел обмундирование, висевшее на нем мешком (оно было размера на три больше нужного), и, стараясь перекричать гул моторов, с горечью сказал:

– Да, насчет формы он точно заметил.

– Зато соврал насчет всего остального, – хмуро отозвался Каррачола. – Я говорил и говорю, что надо было бомбардировщики послать.

Смит, который все еще стоял у правого борта, зажег сигарету и внимательно оглядел его. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал, решив, что ребят сейчас лучше не трогать.

В кабине вольно раскинувшийся в кресле Карпентер по-прежнему предавался чтению, покуривая трубку и прихлебывая кофе. Пилот Тримейн не разделял его безмятежности. Он нес вахту, попеременно взглядывая на панель управления, мутную тьму за лобовым стеклом и расслабленную фигуру старшего офицера, которого, казалось, вот-вот одолеет сон. Вдруг Тримейн резко подался вперед, несколько секунд пристально вглядываясь в пространство, и потом взволнованно обратился к Карпентеру:

– Там, внизу, Шаффхаузен, сэр!

Карпентер страдальчески вздохнул, захлопнул книжку, допил кофе, с новым тяжелым вздохом потянулся, открыл боковое стекло и сделал вид, что изучает тускло мерцающие внизу огоньки. Но высовываться наружу, подставляя лицо пронизывающему ветру, уже не стал.

Закончив эту процедуру, он обратился к Тримейну.

– Видит бог, – восторженно произнес он, – вы правы, юноша! Что за великая удача – иметь рядом с собой такого надежного человека. Ей-богу, великая удача! – И пока Тримейн ошарашенно глядел на начальника, тот успел передать по внутренней связи: – Майор Смит, объявляю тридцатиминутную готовность. – Потом снова повернулся к Тримейну. – Курс юго-восток на Боденское озеро. И ради бога, держитесь по швейцарскую сторону границы.

Смит снял наушники и посмотрел на шестерку сидящих перед ним мужчин.

– Ну вот и все. Осталось полчаса. Будем надеяться, там, внизу, потеплее, чем здесь.

Ни у кого не нашлось слов, чтобы прокомментировать это сообщение. И никаких других надежд тоже ни у кого не обнаружилось. Парашютисты молча переглянулись и стали неуклюже подниматься на ватных ногах. Потом тоже неуклюже, медленно начали готовиться к выброске. Одеревеневшими пальцами они помогали друг другу разместить под парашютами груз, потом втискивались в лыжные брюки. А сержант Хэррод даже облачился поверх всего в огромную, не по размеру, куртку, с трудом застегнул ее на молнию и натянул на голову капюшон.

Кто-то хлопнул его по спине. Хэррод оглянулся.

– Крайне неприятно говорить об этом, – неуверенным тоном произнес Шаффер, – но вряд ли ваша рация выдержит удар при приземлении, сержант.

– Почему же? – Хэррод помрачнел. – У других же выдерживала.

– Может быть. Но по моим прикидкам в момент приземления ваша скорость достигнет ста восьмидесяти миль в час. И все из-за того, что, осмелюсь предположить, у вас возникнут трудности с раскрытием парашюта.

Хэррод посмотрел на Шаффера, потом на остальных пятерых товарищей, не надевших куртки, и ткнул себя в грудь:

– Вы хотите сказать, что это следует надеть после приземления?

– Вот именно, – задумчиво проговорил Шаффер, – так наверняка будет лучше.

И он улыбнулся Хэрроду, которому удалось почти искренне улыбнуться в ответ. Даже губы Каррачолы слегка шевельнулись в пародии улыбки. Все почувствовали, как тяжелое напряжение, в котором они пребывали во время полета, разом спало.

– Ну вот, пришла пора мне отрабатывать свое командирское жалованье, а вам, юным пилотам, отдыхать и восторженно наблюдать за моими действиями. – Карпентер внимательно посмотрел на часы. – Два пятнадцать. Давайте, Тримейн, меняться местами.

Они расстегнули привязные ремни и переместились из кресла в кресло. На новом месте Карпентер установил спинку и приладил ремень так, чтобы чувствовать себя максимально удобно. Затем надел шлемофон и включил связь.

– Сержант Джонсон? – Карпентер не утруждал себя соблюдением субординационных формальностей. – Проснулись?

Зажатый со всех сторон приборами, штурман сержант Джонсон во время полета ни минуты не вздремнул в своей крохотной и на редкость неудобной нише. Склонившись над радионавигационной панелью, он как раз уточнял курс, выверяя его по карте, компасу, высотомеру и спидометру.

– Я не сплю, сэр.

– Если мы с вашей помощью врежемся в склон Вайсшпитце, – пригрозил Карпентер, – я разжалую вас в механики. В бортмеханики второго класса, Джонсон!

– Не хотелось бы, сэр. Мы будем на месте через девять минут.

– Впервые в жизни о чем-то договорились.

Карпентер отключил связь, открыл лобовое стекло и выглянул наружу. Слабый свет луны помогал мало: видимость была почти нулевая. В мутно-мглистом пространстве мелькали только редкие снежинки. Карпентер стряхнул с пышных усов снег, закрыл окно, с сожалением посмотрел на потухшую трубку и аккуратно положил ее в карман.

Действие с трубкой послужило Тримейну последним сигналом, означавшим, что командир закончил подготовительные мероприятия.

– Хреново, сэр? – уныло спросил он. – Я имею в виду – определить, где тут эта самая Вайсшпитце?

– Хреново? – Голос Карпентера звучал почти весело. – Хреново? Отчего бы это? Такая большая гора! Не промахнемся. Никак не промахнемся, малыш.

– В том-то и дело, что гора. – Тримейн многозначительно помолчал. – Плато, на которое мы должны сбросить этих людей, – всего три сотни метров шириной. Сверху горы, сбоку обрыв. И еще эти, как их, адиабатические ветры, которые дуют, куда хотят. Подует чуток на юг – врежемся в скалу, чуток на север – они ухнут в пропасть… Триста метров!

– А вы чего хотели бы? – строго спросил Карпентер. – Чтобы вас тут аэропорт Хитроу ожидал? Триста метров! Да это мечта пилота! Мы сажали эту старую керосинку на посадочную полосу в одну десятую этого замечательного плато.

– Да, сэр. Взлетно-посадочная полоса с огнями – штука хорошая. Но на высоте больше двух сотен метров прицельно сбросить людей на такую плешку…

Тримейна прервал сигнал внутренней связи. Карпентер включился на прием.

– Джонсон?

– Да, сэр. – Джонсон склонился над навигационной панелью, следя за белым пятнышком справа от центра. – Цель поймал, сэр. Там, где и ожидал. – Он перевел взгляд с экрана на стрелку компаса. – Курс ноль-девять-три, сэр.

– Молодец. – Карпентер улыбнулся Тримейну, внес поправку к курсу и принялся что-то насвистывать себе под нос. – Глянь-ка из окошка, сынок. А то у меня от этой сырости усы обвисли.

Тримейн открыл окно, высунулся, насколько мог, но не увидел ничего, кроме серой мглы. Сев на место, он молча помотал головой.

– Не падай духом, никуда эта плешка не денется, – спокойно отреагировал Карпентер.

– Сержант, – обратился он по внутренней связи, – готовность пять минут.

– Всем пристегнуться! – передал сержант-стрелок приказ семерке, выстроившейся в цепочку вдоль борта. – Готовность пять минут.

Они молча пристегнули карабины своих парашютов к протянутому тросу, стрелок внимательно проверил каждое сцепление. Крайним к выходному люку стоял сержант Хэррод, которому предстояло прыгать первому. Следующим – лейтенант Шаффер, самый опытный в группе парашютист, ему было поручено подстраховать Хэррода. Дальше – Каррачола, потом Смит – как старший в команде он предпочитал держаться посередке, – за ним Кристиансен, Томас и Торренс-Смиз. За Смизи стояли наготове двое механиков, которые должны были скинуть вслед за последним парашютистом снаряжение. Сержант-стрелок занял свое место у люка. Опять в воздухе почувствовалось напряжение.

В кабине за стеной фюзеляжа, где замерла цепочка парашютистов, Карпентер в пятый раз за последние несколько минут открыл боковое окно. Обвисшие усы утратили свою великолепную пышность, но командир, видно, решил, что в данный момент есть кое-что поважнее мужественной внешности. На этот раз он надел защитные очки, стекла которых приходилось то и дело очищать от снега мягкой замшей, но все равно ничего не было видно, кроме возникающего из глухой тьмы и пропадающего в ней же снега. Он закрыл окно.

Раздался сигнал внутренней связи. Карпентер включил прием, выслушал сообщение и кивнул.

– Готовность три минуты, – сказал он Тримейну. – Курс ноль-девять-два.

Тримейн произвел соответствующую корректировку. Он уже не смотрел ни на пульт управления, ни на боковую панель, целиком сосредоточившись на трех объектах: компас, высотометр, Карпентер. Возьми он сейчас всего на один градус южнее, чем нужно, и «ланкастер» врежется в склон горы; если он снизит высоту на какой-нибудь десяток метров, произойдет то же самое; если пропустит вовремя поданный Карпентером сигнал, операция закончится прежде, чем начнется. Его юное лицо застыло, тело окаменело, и он вел «ланкастер» с точностью, какой еще никогда не достигал в управлении. Только глаза выдавали напряжение: машинально они перебегали с одного объекта на другой: компас, высотометр, Карпентер – компас, высотометр, Карпентер, – нигде не задерживаясь дольше секунды.

Карпентер в очередной раз открыл окно и выглянул наружу. Он опять ничего не увидел, кроме серой мутной мглы. Продолжая всматриваться, он поднял левую руку и сделал движение ладонью вверх. В тот же миг рука Тримейна двинула ручку скорости. Грохот двигателей перешел в мерный гул.

Карпентер как ни в чем не бывало уселся на место, продолжая тихонько насвистывать. Он спокойно, даже беззаботно посмотрел на приборную доску, потом, обернувшись к Тримейну, как бы между прочим спросил:

– Вы там, в летной школе, слыхали что-нибудь про такую странную штуку, как критическая скорость полета?

Тримейн торопливо бросил взгляд на приборную доску и тут же увеличил скорость. Карпентер улыбнулся, взглянул на часы и дважды нажал кнопку связи.

Над головой сержанта-стрелка, стоящего у выходного люка, зазвенел звонок. Он посмотрел на застывшие в напряженном ожидании лица готовых к прыжку людей и кивнул:

– Осталось две минуты, джентльмены.

Он попробовал приоткрыть дверцу, чтобы убедиться, что ее не заклинит в нужный момент. В отсек сразу ворвался рев двигателей, а с ним свистящий порыв ледяного ветра.

Парашютисты обменялись взглядами, в которых прочитывалось беспокойство, не укрывшееся от сержанта, и он сказал, прикрыв дверцу:

– Да, джентльмены, в такую погоду и собаку за порог не выгонишь.

Командир Карпентер, опять высунувшийся из окна, вполне разделял это мнение. Пять секунд на этом арктическом холоде под снежным обстрелом – и лицо покрывается ледяной коркой, пятнадцать секунд – и кожа теряет чувствительность, которая с адской болью возвращается, когда снова окажешься в относительном тепле кабины. Но Карпентеру пришлось терпеть, чтобы углядеть Вайсшпитце. Он прилежно тер замшей защитные очки и терпеливо, немигающим взглядом всматривался в серую мглу, надеясь увидеть цель раньше, чем самолет врежется в гору.

А глаза Тримейна двигались все по тому же маршруту: компас, высотометр, Карпентер – компас, высотометр, Карпентер. Правда, теперь Тримейн чуть дольше задерживал взгляд на Карпентере, ожидая сигнала. Левая рука Карпентера была в постоянном движении, но это не был ожидаемый сигнал: он просто барабанил по колену.

Прошло десять секунд. Пять. Еще пять. Тримейн чувствовал, как в этой ледяной коробке лицо его заливает горячий пот. В душу вползал страх, тот панический страх, от которого теряешь голову, страх, которого он не испытывал никогда в жизни. Даже не знал, что такое бывает. И тут он каким-то шестым чувством ощутил, как что-то переломилось: Карпентер прекратил барабанить по колену.

Он поймал цель. Точнее, он ее почувствовал, угадал, где именно гора должна быть. А потом постепенно, едва ощутимо она стала приобретать зримые, а не воображаемые очертания, материализовываться из небытия. И вдруг, совсем неожиданно, ясно мелькнула гладкая поверхность почти вертикального склона горы и тут же пропала, нырнула во тьму. Карпентер удобно уселся в кресло, оставив окно открытым, и нажал кнопку связи.

– Сержант Джонсон?

Слова звучали глухо и неровно – не оттого, что командир волновался; просто его оледеневшие губы с трудом их выговаривали.

– Сэр?

Даже в этом лаконичном отзыве, искаженном передатчиком, слышалось достаточно тревоги.

– Мне больше нравится обращаться к вам по должности, а не по званию, штурман, – уточнил Карпентер.

– Сэр?

– Расслабьтесь. Я вижу гору. Можете спать дальше.

Он отключил связь и нажал другую кнопку, у себя над головой.

Над люком в отсеке фюзеляжа зажегся красный свет. Сержант-стрелок взялся за ручку дверцы.

– Минуту, джентльмены. – Он рванул дверцу на себя, поставил на зажим. – Когда зажжется зеленый…

Он не закончил – отчасти потому, что его и так поняли, отчасти, чтобы не напрягаться зря, потому что слов почти не было слышно в реве моторов и свисте ветра.

Все молчали – все равно голосов было не услыхать. Парашютисты просто обменялись взглядами, которые говорили красноречивее слов: если тут, в кабине, творится черт знает что, каково же будет в воздухе? По сигналу сержанта они цепочкой двинулись к выходному люку. Первым шел Хэррод, с лицом мученика-христианина, идущего ко рву со львом. Своим первым и последним львом.

«Ланкастер», похожий на гигантского черного птеродактиля, несся вдоль гладкого обледеневшего бока Вайсшпитце, почти касаясь его крылом. Тримейну, заглянувшему в открытое со стороны Карпентера окно, казалось, что крыло самолета буквально царапает поверхность горы. Он по-прежнему чувствовал, как пот стекает у него по лицу, а губы пересохли. Украдкой – так, чтобы Карпентер не заметил, – облизал их, но это не помогло, они остались сухими.

А вот у Хэррода, на которого обрушился снежный шквал, губы не пересохли. Во всем остальном его мысли и чувства были очень близки тем, что теснились в голове и груди Тримейна. Он стоял перед открытым люком, упираясь руками в борт фюзеляжа, чтобы удержаться на ногах. И под натиском ветра его лицо сохраняло выражение полной невозмутимости. Он смотрел вперед, как будто гипнотизируя глазами пространство, где крыло бомбардировщика, казалось, вот-вот заденет склон горы.

Над дверцей все еще горел красный свет. Сержант-стрелок ободряюще похлопал Хэррода по плечу. Тот не сразу очнулся от своего гипнотического состояния и, отступив на полшага внутрь отсека, отвел руку сержанта.

– Не толкайся, приятель! – Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным. – Если мне суждено покончить жизнь самоубийством, позволь сделать это по старинке, своими руками.

И он занял прежнюю позицию.

В эту самую секунду Карпентер еще раз взглянул в боковое окно и подал сигнал, которого ждал Тримейн, – легкий жест левой рукой. Тримейн тотчас накренил бомбардировщик и сразу же его выпрямил.

Склон горы медленно удалялся. Самолет лег на курс, выбранный Карпентером, и шел вдоль узкого плато. Командир в последний раз высунулся в окно и левой рукой медленно – невыносимо медленно, как показалось Тримейну, – нащупал кнопку над боковым окошком, немного подождал и нажал ее.

Сержант Хэррод, задрав голову кверху, увидел, как красный свет сменился зеленым, вобрал голову в плечи, зажмурился и, конвульсивно дернув руками, бросился в снежную мглу. Причем не так, как полагается. Вместо того чтобы прыгнуть, он просто сделал шаг вперед – и его при раскрытии парашюта все еще крутило в воздухе. Следующим прыгал Шаффер – он выполнил это образцово, чистенько, прижав ступни и колени. Потом вниз пошли Каррачола и Смит.

Смит взглянул вниз и сжал губы. Едва различимый в серой мгле, Хэррод болтался, как шут на проволоке. Стропы парашюта переплелись, и чем отчаяннее сержант пытался их расправить, тем больше они запутывались. Радиста уносило влево. Смит наблюдал за его быстро исчезающей из виду фигурой и молил Бога, чтобы он не угодил в пропасть.

Слава богу, с другими все было в порядке. Кристиансен, Томас и Смит расположились в небе рядом, чуть ли не касаясь друг друга. Вполне нормально спускались.

Еще до того, как последний из парашютистов, Торренс-Смиз, выпрыгнул из самолета, сержант-стрелок кинулся в хвост самолета. Он быстро подбежал к ящику для багажа, стащил с него брезент и извлек оттуда скрючившуюся фигурку. Это была маленькая девушка с огромными темными глазами и тонкими чертами лица, закутанная в кучу всякого тряпья, под которым оказался непромокаемый костюм. За плечами – парашют. Она совсем закоченела и едва могла двигаться. Но у сержанта были на ее счет свои инструкции.

– Скорее, мисс Эллисон. – Он обнял ее за талию и подтолкнул в сторону люка. – Нельзя терять ни секунды.

Он почти протащил ее вдоль фюзеляжа, мимо механика, который готовился выпихнуть вниз второй парашют с поклажей. Мэри Эллисон полуобернулась к нему, словно желая что-то сказать, но вместо этого рванулась к люку и выпрыгнула во тьму. Контейнер со снаряжением последовал за ней.

Некоторое время сержант смотрел во тьму. Потом потер ладонью подбородок, недоверчиво покачал головой, отступил вглубь отсека и потянул на себя тяжелую дверцу люка. «Ланкастер» нырнул в снежную мглу. Спустя несколько секунд гул его моторов растаял в ночном небе.

Глава 2

Смит подогнул колени, свел вместе ступни и так, сгруппировавшись, ушел ногами в глубокий снег. Ветер неистово рвал шелк парашюта. Он быстро собрал его, скрутил и закопал в снег, примяв для верности тяжелым тюком, который снял со спины.

Здесь, на твердой поверхности, пусть и на высоте более двух тысяч метров, снегопад был не таким сильным, как метель наверху, но видимость оказалась ничуть не лучше, потому что резкий ветер поднимал сухой снег и крутил его в воздухе. Смит оглянулся вокруг, но никого и ничего не увидел.

Замерзшими, неслушающимися руками он с трудом достал из кармана фонарь и свисток. Повернувшись поочередно на восток и на запад, он свистнул и посветил фонарем. Первым на сигнал явился Томас, затем Шаффер, через две минуты подошли остальные. Все, кроме сержанта Хэррода.

– Складывайте парашюты сюда и притаптывайте, – приказал Смит. – Зарывайте их поглубже. Хэррода на земле кто-нибудь видел?

Все молча покачали головой.

– Последний раз я его заметил, когда он в воздухе пронесся мне наперерез, как эскадренный миноносец в бушующем море, – сказал Шаффер.

– Да, я помню, – кивнул Смит. – У него стропы перепутались.

– Было дело. Но по-моему, ему ничего не грозило, он находился почти у самой земли, – добавил Шаффер.

– Где он мог приземлиться, по-вашему?

– Да тут где-нибудь. Не волнуйтесь, майор. Что с ним могло случиться! Ну, коленку вывихнул, шишку набил.

– Зажгите фонари, – оборвал его Смит. – Рассредоточьтесь, надо найти его.

Группа цепью пошла на поиск, светя перед собой фонарями. Смит явно не разделял оптимизма Шаффера. Он был сосредоточен и угрюм.

Вскоре его позвал Каррачола. Он стоял на краю голого утеса, с которого ветром смело весь снег, и светил фонарем прямо перед собой. В снежной постели, полузанесенный белым покрывалом, лежал распростертый на спине сержант Хэррод с открытыми глазами. Похоже, они уже не чувствовали, как их засыпает снег.

Смит опустился на колени, подсунул руку под плечи Хэррода и приподнял тело. Голова сержанта свалилась набок, как у тряпичной куклы. Смит опять опустил его на снег и попробовал нащупать пульс на шейной артерии.

– Мертв? – спросил Каррачола.

– Да. Шею сломал. – Лицо Смита было непроницаемым. – Должно быть, запутался в стропах и неудачно приземлился.

– Бывает, – сказал Шаффер. – Я слыхал про такое. – И, помедлив, добавил: – Я возьму рацию, сэр?

Смит кивнул. Шаффер встал на колени и принялся нащупывать пряжку ремня, на котором держалась рация.

Смит остановил его:

– Нет, не там. Ключ у него на шее, а застежка – на груди.

Сняв рацию, Шаффер поднялся, держа ее в руках, и взглянул на Смита:

– Поздно, наверное, спохватились. Такое падение, должно быть, и передатчик повредило.

Смит молча взял рацию, поставил на землю, вытащил антенну. Замигал красный глазок передатчика, показывая, что все в порядке. Смит включил приемник, повернул ручку настройки, послышалась музыка. Он выключил рацию и отдал Шафферу.

– Ей больше повезло, чем сержанту Хэрроду, – коротко сказал он. – Пошли.

– Надо бы его закопать, – предложил Каррачола.

– Нет надобности. – Смит покачал головой и жестом показал на падающий снег. – Через час его покроет снег. Давайте лучше поищем снаряжение.

– Только, бога ради, не выпустите веревку, – возбужденно сказал Ли Томас.

– Беда с вами, кельтами, – успокаивающе отозвался Шаффер. – Никому у вас веры нет. Чего зря волну гнать! Ваша жизнь в надежных руках Шаффера и Кристиансена. Не робейте. Мы вас не отпустим до последней минуты. Рухнем, если что, все вместе.

Томас в последний раз опасливо заглянул в чернеющую перед ним бездну и потихоньку начал спуск. Склон плато, на котором они высадились, был почти вертикальным. Черная отвесная поверхность поблескивала льдом. Обследовав ее с помощью фонаря, Томас убедился, что зацепиться здесь решительно не за что.

Когда его подняли, он с досадой пнул ботинком лыжи, торчащие из кучи снаряжения.

– Они тут очень кстати, – угрюмо прокомментировал он. – Ну прямо в самый раз кататься с этих горок.

– Что, так круто? – спросил Смит.

– Чистая вертикаль. Гладкая, как стекло. И дна не видно. Как по-вашему, майор, какая тут глубина?

– Кто знает, – пожал плечами Смит. – Мы сейчас на высоте две тысячи метров. Карты на такой высоте детальных описаний не дают. Проверим веревкой.

Трехсотметровый моток нейлоновой веревки находился в холщовом мешке – так, как ее упаковали на фабрике. Она была чуть толще обыкновенной бельевой веревки, но проволочный стержень делал ее необычайно прочной, и каждый ее метр был тщательно проверен на разрыв. Смит привязал к одному концу скальный молоток и начал спускать его вниз. Несколько раз молоток задевал о невидимые преграды, и каждый раз майор освобождал его. Наконец напряжение веревки ослабло.

– Все. – Смит отошел от края. – Видимо, это дно.

– А если она не дошла до конца? – спросил Кристиансен. – Может, зацепилась за какой-нибудь чертов выступ где-нибудь на полпути?

– Я дам вам знать, – коротко ответил Смит.

– Вы мерили? – спросил Каррачола. – Какая глубина?

– Шестьдесят метров.

– И еще остался кусок веревки, – усмехнулся Томас, – чтобы связать гарнизон замка Адлер.

Никто не засмеялся в ответ на шутку. Смит сказал:

– Мне нужен крюк и два переговорных устройства.

Метрах в четырех от края пропасти они расчистили снег и вбили крюк в скалу. Смит сделал двойную петлю, просунул в нее ноги, пропустил веревку под свой поясной ремень и повесил на шею передатчик. Трое из шестерки приготовились страховать его. Шаффер стоял рядом, со вторым переговорным аппаратом в руках.

Смит тщательно проверил, не повредит ли острая кромка скалы веревку в том месте, где она свешивалась в пропасть, и подал сигнал к спуску. Сам по себе спуск был делом нехитрым. Как и говорил Томас – падай себе и следи только, чтобы лицо об отвесную скалу не ободрать. И к лучшему, подумал майор, что в темноте не видишь, куда летишь.

При приземлении его ноги почти на полметра ушли в снег. Но под снежной подушкой была твердая почва. Смит зажег фонарь и обвел им вокруг себя. Это было ровное, полого спускающееся вниз плато. Он снял с себя веревочную петлю и передал по связи:

– Порядок. Начинайте спуск. Сначала снаряжение, потом сами.

Веревка уползла вверх. Через пять минут два тюка со снаряжением уже лежали на плато. Потом появился Кристиансен.

– Так, наверное, и моя бабка спустилась бы, – весело сказал он.

– Прогуляйтесь с фонарем, посмотрите, где лучше сойти в долину, да глядите, ради бога, не свалитесь, – приказал Смит.

Кристиансен ухмыльнулся и отправился на рекогносцировку. Похоже, хорошее настроение никогда его не покидало, он умел наслаждаться жизнью. Постепенно спустились и остальные. Наверху остался только Шаффер. Оттуда раздался его грустный голос.

– А мне-то как? Сами съехали, а мне замерзшими руками веревку перебирать? Надо было раньше думать!

– Кто-то и подумал, – терпеливо ответил Смит. – Проверьте, хорошо ли веревка держится на крюке, и скиньте ее всю сюда вниз.

– Понял! – удовлетворенно заметил Шаффер.

Не успели спустить его, как вернулся Кристиансен.

– Не так плохо, – доложил он. – Тут шагах в пятидесяти к востоку обрыв. Я не стал проверять, насколько он высокий и крутой, к вашему сведению, я женатый человек. Но пологий склон с западной стороны, кажется, довольно приличный. Там деревья растут.

– Деревья? На такой высоте?

– Ну конечно, не мачтовый лес. Карликовые сосны. Однако спрятаться в них можно.

– Действительно неплохо, – согласился Смит. – Там и разобьем лагерь.

– Так скоро? – с недоверием переспросил Шаффер. – Может, спустимся пока, насколько успеем, майор?

– Нет необходимости. Если даже мы начнем спуск с первым лучом, то, когда рассветет, этот лесок останется далеко позади.

– Шаффер прав, – раздумчиво проговорил Каррачола. – Лучше начнем двигаться прямо сейчас. Ты как считаешь, Олаф? – обратился он к Кристиансену.

– Мнение Кристиансена не имеет значения, – спокойно, но ледяным тоном сказал Смит. – Как и ваше, Каррачола. Это вам не семинар, а военная операция. Приказы не обсуждаются. Нравится вам или нет, но адмирал Ролленд назначил командиром меня. Я принял решение, и мы останемся здесь. Постарайтесь усвоить это.

Все пятеро выразительно переглянулись и взялись за снаряжение. Вопросов больше не было.

– Сразу ставим палатки, босс? – спросил Шаффер.

– Да.

В словаре Шаффера, подумалось Смиту, «босс» звучало более уважительно, чем «майор» или «сэр».

– Потом горячая еда, кофе и попробуем связаться по радио с Лондоном. Стащите эту веревку, Кристиансен. Не будем подвергать испытанию нервы наблюдателей из замка Адлер.

Кристиансен кивнул и начал стягивать веревку. Но когда ее свободный конец повис в воздухе, Смит неожиданно громко крикнул, прыжком бросился к Кристиансену и схватил его за руку. Кристиансен в недоумении перестал тянуть и оглянулся.

– Господи! – Смит провел тыльной стороной ладони по лбу. – Это же надо! Едва успел!

– Да в чем дело? – спросил Шаффер.

– Вы двое. Поднимите меня. Живо! Пока эта чертова веревка не исчезла.

Двое мужчин подняли его вверх. Смит схватился за парящий конец веревки, подтянул его к земле и надежно связал с другим концом.

– Теперь, может быть, вы нам объясните… – вежливо начал Торренс-Смиз.

– Шифровальная книжка, – вздохнул Смит. – Список частот, позывные и шифр – все это осталось у Хэррода.

– Не возражаете, если я отправлюсь за ней, босс? – спросил Шаффер.

– Или хотите, я поднимусь? – вызвался и Кристиансен.

– Спасибо. Но это моя промашка, и исправлять ее мне. К тому же я единственный среди вас, кто занимался скалолазанием. Как вы понимаете, подъем будет посложнее спуска. Ну ладно. Время терпит. Давайте сначала поставим палатки и поужинаем.

– Если не исправитесь, Смизи, – сказал Шаффер, – уволю. Даю неделю сроку. – Он поскреб ложкой дно миски и передернул плечами. – Мое строгое христианское воспитание не позволяет сказать вслух, что я думаю о вашей стряпне.

– При чем тут я, – обиделся Торренс-Смиз. – Они нам впихнули какие-то подозрительные банки. – Он помешал в котелке на плитке сомнительного вида гуляш и с надеждой оглядел сидящих полукругом в скудно освещенной палатке мужчин. – Добавки никто не желает?

– Дурацкая шутка, – сурово ответил Шаффер.

– Вы еще не пробовали его кофе, – заметил Смит, – вот тогда пожалеете, что были таким привередливым с гуляшом. – Он поднялся и высунул голову из палатки. – Надеюсь, я управлюсь за час. Если Хэррода еще не совсем занесло.

Все сразу посерьезнели. Если сержанта замело, Смиту долго его не разыскать.

– Ну и чертова погода, – сказал Шаффер. – Я пойду с вами.

– Спасибо. Не надо. Я сам поднимусь и спущусь. Веревка, конечно, не подъемник, но одному с ней легче управиться. А вам тоже дам дело. – Он вышел из палатки и быстро вернулся с рацией, которую поставил перед Шаффером. – Не за тем я отправляюсь наверх за этой шифровальной книжкой, чтобы какой-нибудь безрукий идиот сломал эту игрушку. Берегите ее как зеницу ока, лейтенант.

– Есть, сэр, – серьезно ответил Шаффер.

Смит, засунув за пояс пару крюков и молоток, привязался к веревке двойной петлей, ухватился за свободный конец и начал подъем. Он сильно преувеличивал свою подготовку – она была самая начальная. Ну, впрочем, что тут особенного, тяжелая физическая работа, не более того. Ему пришлось, держа ноги почти под прямым углом, шагать по вертикальному склону. Устав до изнеможения, он дважды отдыхал, повиснув на веревке, дожидаясь, пока утихнет боль в плечах и руках, и когда наконец, истекая потом, с трудом перевалился через край отвеса, силы почти оставили его. Он явно недооценил коварное воздействие высоты на непривыкший организм.

Несколько минут он пролежал лицом вниз, пока пульс и дыхание не пришли в относительную норму – хотя какая норма может быть на такой высоте! Потом поднялся и проверил, как держится крюк, за который привязана веревка. Он держался на вид крепко, но для верности Смит несколько раз ударил по нему молотком.

Отойдя на несколько шагов от края пропасти, он расчистил снег и легонько вбил один из крюков, которые принес с собой. Проверил, насколько легко он может вывалиться. Затем стукнул по нему еще молотком и пропустил через него конец веревки, который крепко держал первый крюк. И пошел прочь по склону, насвистывая «Лорелею». Мелодия, как он прекрасно понимал, была далека от безупречности, но вполне узнаваема. Из тьмы возникла фигура и бегом бросилась к нему, спотыкаясь и увязая в глубоком снегу. Это была Мэри Эллисон. Она остановилась в двух шагах от него, положив руки на бедра.

– Ну! – Ему было слышно, как стучат от холода ее зубы. – Не больно ты торопишься!

– Не медлил ни минуты, – извиняющимся тоном ответил Смит. – Только съел горяченького и выпил кофейку.

– Ты, ты, чудовище, эгоист несчастный! – Она сделала быстрый шаг ему навстречу и обняла за шею. – Ненавижу.

– Знаю. – Он снял перчатки и нежно дотронулся до ее щеки. – Ты замерзла совсем.

– Надо же – замерзла! Конечно замерзла. Я чуть не окочурилась в этом самолете. Почему ты не сунул мне туда грелку, или костюм с электроподогревом, или еще что-нибудь эдакое? Я-то думала, что ты меня любишь!

– Я не могу запретить тебе так думать, – мягко сказал он, поглаживая ее по спине. – Где твое снаряжение?

– Тут недалеко. И пожалуйста, прекрати меня оглаживать, как лошадь.

– Ну и слог у тебя! Ладно, давай соберем твое барахло.

Они пошли, утопая в глубоком снегу. Мэри крепко держала его руку. Помолчав, она с любопытством спросила:

– А какой ты придумал предлог, чтобы вернуться сюда? Запонку потерял?

– Да мне в самом деле надо было кое за чем вернуться. Я целый спектакль разыграл – в самую последнюю минуту. Насчет шифровальной книжки в кителе сержанта Хэррода.

– Он что, потерял ее? Выронил? – Она от удивления остановилась. – Это же опасно…

– Не выронил. Она у него в кителе, – мрачно ответил Смит. – Он тут, наверху. Мертвый.

– Мертвый? – Она замерла, потом схватила его за руки. И повторила: – Он мертв. Этот милый человек. Я слышала, как он сказал, что ни разу в жизни не прыгал с парашютом. Неудачно приземлился?

– Похоже, что так.

Они молча подобрали ее вещи, и Смит понес их к краю обрыва.

Мэри спросила:

– А что же теперь? Где книжка?

– Погоди минутку. Надо понаблюдать за веревкой.

– Зачем?

– Надо.

– Ладно, можешь не говорить, я ведь всего лишь несмышленая девчонка. А ты знаешь, что делаешь.

– Хорошо бы так.

Они молча постояли, сосредоточенно глядя на веревку, как будто здесь, на высоте две тысячи метров, в этой веревке таился какой-то скрытый смысл. Смит дважды попытался зажечь сигарету, но снег тут же гасил ее. Шли минуты: три, может быть, четыре, – им казалось, что прошло тридцать или сорок. Он чувствовал, как стоящая рядом девушка сильно дрожит, – он понял, что она изо всех сил стискивает зубы, чтобы они не стучали, и постарался защитить ее от ветра. Он и сам закоченел. Смит уже собрался уходить, когда веревка сильно дернулась и второй вбитый им крюк вырвало из гнезда. Смит проверил натяжение – веревка была натянута как струна, но первый крюк держался крепко.

– Что за черт, – начала было Мэри, но тут же осеклась, бессознательно перейдя на шепот.

– Замечательно, – пробурчал Смит. – Кто-то меня крепко не любит…

– Если бы эта штука не выдержала, мы не смогли бы спуститься.

Голос девушки дрожал уже не от холода.

– Спрыгнули бы, – успокоил ее Смит.

Он взял ее за руку, и они двинулись вперед. Снег опять усилился, свет фонаря мало помогал, но не прошло и двух минут, как они нашли тело сержанта Хэррода, бесформенно громоздившееся под белым покровом. Смит снял с него снежный саван, расстегнул китель, достал висевшую на цепочке шифровальную книжку, повесил цепочку себе на шею, а книжку положил во внутренний карман своей альпийской формы.

Теперь надо было перевернуть Хэррода. Задача не из приятных – к этому Смит был готов, но он не ожидал, что это дело может оказаться почти невыполнимым. Труп буквально вмерз в ледяную могилу. Второй раз за эту ночь майор почувствовал, как горячий пот, растапливая снег, струится по его лицу. Ему все же удалось перевернуть труп. Окоченевшая рука Хэррода теперь торчала вверх, к небу, откуда шел снег. Смит встал на колени, поднес ближе фонарь и тщательно осмотрел затылок сержанта.

– Что ты делаешь? – спросила Мэри, опять перейдя на шепот. – Что ищешь?

– Шея сломана. Хочу выяснить, каким образом он ее сломал. – Он взглянул на девушку. – А тебе незачем смотреть.

– Не волнуйся. – Она отвернулась. – Не собираюсь.

Одежда на трупе обледенела. Капюшон треснул в руках Смита, обнажив голову и шею. Но майор наконец обнаружил то, что искал, – красную отметину на шее. Кожа была разорвана. Он поднялся, взял труп за ноги и оттащил немного вниз по склону.

– А теперь что? – Мэри, сама того не желая, снова смотрела на Смита с ужасом. – Теперь-то что ищешь?

– Камень, – коротко ответил Смит.

В его голосе слышалось ледяное раздражение, и хотя Мэри понимала, что оно направлено не против нее, она остерегалась от дальнейших расспросов.

Смит расчистил снег вокруг головы Хэррода. Внимательно огляделся, медленно поднялся, взял Мэри за руку и повел прочь. Через несколько шагов он остановился, вернулся назад и опять перевернул труп так, чтобы рука не торчала.

Пройдя половину пути до обрыва, Смит внезапно сказал:

– Кто-то ударил Хэррода сзади в шею. Я думал, что, может быть, он ударился о выступ скалы или камень. Но там везде гладко.

– Поблизости есть огромный выступ.

– Но нельзя же сломать голову о камень и побежать, чтобы упасть на ровном месте. Его кто-то ударил тяжелым металлическим предметом – рукояткой пистолета или ножа. Кожа повреждена, но синяка нет, потому что шея была сломана уже потом. Когда он был без сознания. Чтобы мы подумали, будто это несчастный случай. Это, должно быть, произошло на скале и, по-видимому, когда он стоял на ногах. Удар в шею, потом перелом, и уже тогда его столкнули с выступа. Да, хитрая это штука, камень, – горько заметил Смит. – Никаких следов.

Мэри остановилась и пристально посмотрела на него.

– Ты понимаешь, что говоришь? – Она поймала его взгляд, взяла его за руки и быстро заговорила вновь: – Прости, конечно, ты все понимаешь. Джон, мне страшно. Даже все эти месяцы в Италии я так не боялась, как теперь. – Она замолчала и продолжила: – А нельзя это все как-нибудь иначе объяснить?

– Ну, разве что он сам себя ударил или пострадал от руки снежного человека.

Она посмотрела на него долгим взглядом, глаза ее казались огромными на осунувшемся лице.

– Я этого не заслужила, Джон. Ты меня пугаешь.

– Я сам испуган.

– Не верю.

– Если нет, то теперь, черт побери, самая пора испугаться.

В десятке метров от подножия скалы Смит приостановил спуск. Он дважды обмотал левую ногу веревкой, проделал то же самое с левой рукой, зубами стащил правую перчатку, сунул ее за пазуху, вытащил «люгер», снял с предохранителя и начал спускаться дальше, притормаживая левой рукой. Следовало ожидать, что тот, кто пытался стянуть вниз веревку, дождется, пока Смит спустится вниз.

Внизу, однако, его никто не поджидал. Во всяком случае, в том месте, где он спускался. Он описал круг фонарем, но никого и ничего не обнаружил, а следы, если они и были, давно запорошил снег. С пистолетом в одной руке и с фонарем в другой он прошел вдоль склона шагов тридцать вперед, потом назад. Тот, кто пытался стянуть веревку, будто растворился. Смит подергал веревку. Через минуту он принял вещмешок Мэри, а потом и ее саму. Она стащила с себя двойную петлю, Смит развязал узел, стянул и свернул веревку. Чтобы проделать эту операцию, его закоченевшим рукам понадобилось минут пятнадцать.

Неся на одном плече веревку, на другом вещмешок, майор проводил Мэри до расщелины в боковой части склона.

– Палатку не ставь, – предупредил Смит. – Разверни ее, положи спальный мешок на одну ее половину, заберись в него и палаткой же накройся сверху. Через полчаса тебя засыплет снег. Под ним ты согреешься, и он скроет тебя от любителей ночных прогулок. Я вернусь на рассвете.

Он пошел прочь, потом остановился, обернулся. Мэри по-прежнему стояла там, где он ее оставил, и смотрела вслед. Она не опустила плечи, не состроила жалобной гримаски, и все же в ее одинокой фигурке была пронзительная беззащитность. Смит секунду поколебался, затем решительно повернулся, подошел к ней, расстелил на снегу палатку и спальник, дождался, пока она не залезла внутрь, застегнул молнию и до подбородка укрыл ее краем палатки. Она улыбнулась ему. Он подвернул под нее свободный край палатки и, не сказав ни слова, ушел.

Найти лагерь оказалось просто – в окошке палатки горел свет. Смит сбил с себя снег, нагнулся и вошел. Кристиансен, Томас и Каррачола то ли спали, то ли делали вид, что спят. Торренс-Смиз возился со своими взрывателями, детонаторами и прочей мурой, а Шаффер читал книжку в мягкой обложке – на немецком языке, курил сигару – тоже немецкую – и присматривал за рацией. Он отложил книгу и посмотрел на Смита.

– Ну как, порядок?

– Порядок. – Смит достал из кителя шифровальную книжку. – Прошу простить, что задержался, думал, не найду его. Здорово там наверху метет.

– Мы дежурим по очереди. По полчаса, – сказал Шаффер. – Светать начнет через три часа.

– А кого вы тут опасаетесь? – улыбнулся Смит.

– Снежного человека.

Улыбка исчезла с губ Смита так же неожиданно, как и появилась. Он взял шифровальную книжку и долго всматривался в пометки, запоминая позывные, частоты и прочее, а потом кодируя сообщение. За это время Шаффер покинул пост и залез в спальник, а его место занял Торренс-Смиз. Смит сложил бумажку, на которой записал закодированное сообщение, сунул в карман, поднялся, взял рацию и резиновый кожух, чтобы защитить ее от снега.

– Пойду пройдусь, – сказал он Торренс-Смизу. – Тут деревья мешают приему. Да и людей будить не хочется. Я скоро.

Отойдя от палатки шагов на двести (дважды он менял направление), Смит встал на колени, прикрыв рацию. Вытянул телескопическую антенну и включил передатчик. Но только когда он отбил позывные в пятый раз, ему ответили. Видно, не очень-то ждали его сигнала.

– Говорит Дэнни Бой, – прокаркал кто-то. Сигнал был слабый, пропадающий, но различимый. – На связи Дэнни Бой. Прием.

Смит проговорил в микрофон:

– Это Бродсворд. Могу я поговорить с папой Макри или матушкой Макри? Прием.

– Извините. Нельзя. Прием.

– Шифровка, – ответил Смит. – Прием.

– К приему готов.

Смит вытащил из кармана бумажку и поднес ее к фонарю. На ней были нацарапаны две строчки – бессмысленный набор букв, а под ними – перевод: «Приземлились нормально, Хэррод мертв, погода отличная, ждите сообщений в восемь». Смит зачитал шифровку и добавил: «Передайте это папе Макри до семи. Обязательно».

Торренс-Смиз удивленно взглянул на Смита:

– Уже вернулись? Все в порядке?

– Не пробиться, – огорченно ответил Смит. – Горы мешают.

– Может, надо было понастойчивее попытаться?

– Три минуты пытался. Дольше опасно.

– Видно, пеленгаторы рядом? – удивил его вопросом Торренс-Смиз.

– Да уж видно, так, – саркастически ответил Смит. – Где нам было знать, что в замке Адлер окажутся пеленгаторы.

– Да уж, где нам, – устало улыбнулся Торренс-Смиз. – Помнится, кто-то говорил, что в замке находится южная квартира штаба немецкой секретной службы. Извините, майор. Дело не в том, что я старею, хотя, конечно, и в этом тоже. Но у меня мозги совсем задубели от холода и недосыпа.

Смит стащил ботинки и маскировочный костюм, забрался в спальный мешок и поставил рядом с собой рацию.

– Значит, надо соснуть. Мне не нужен взрывник, который не сможет отличить детонатор от дверного звонка. Валяйте. Отключайтесь. Я подежурю.

– Но мы договорились по очереди…

– Разговорчики, – оборвал его Смит. – Не соблюдаете субординацию. – Он улыбнулся. – Не сомневайтесь, Смизи, у меня сна ни в одном глазу. Мне все равно сегодня не уснуть.

Первое – явная ложь, подумал Смит, а второе – несомненная истина. У него не то что сна не было ни в одном глазу – он был предельно измотан, и дай он себе волю хоть на миг, сон тут же его свалит. Но то, что спать он нынче не будет, это точно; никакой силой нельзя было бы заставить его сомкнуть глаза. Однако посвящать в эти тонкости Торренс-Смиза не стоило.

Глава 3

В небе разлилась предрассветная серая мгла. После скудного завтрака – если он вообще заслуживал такого названия – Смит и его люди упаковали палатку и спальные мешки. Все делалось молча: обстановка не располагала к разговорам. Смит заметил, что после трех часов отдыха они выглядели более изможденными, чем раньше. Интересно, подумал он, как же он сам-то смотрится, вообще не соснув ни минуты. Хорошо, что в списке их снаряжения зеркала не предусматривались. Он взглянул на часы.

– Через десять минут отчаливаем, – объявил он. – До солнца нужно успеть скрыться в перелеске. Сейчас я отлучусь ненадолго. Видимость улучшается, пройдусь погляжу, нет ли спуска поудобнее. Может, повезет.

– А если не повезет? – съехидничал Каррачола.

– На этот случай у нас в распоряжении триста метров нейлоновой веревки, – ответил Смит.

Он натянул свой маскировочный костюм и направился в сторону утеса. Убедившись, что его не видно за рощицей карликовых сосен, майор сменил направление и бегом бросился вверх.

Мэри Эллисон, услышав скрип шагов по снегу, выглянула одним глазом из-под угла засыпанной снегом палатки. При звуках первых тактов «Лорелеи» она расстегнула спальный мешок и села. Возле нее стоял Смит.

– Неужели пора?

– Да, пора. Пошли.

– Я даже глаз не успела сомкнуть.

– Я тоже. Все следил за этой чертовой рацией. И за тем, как бы какой-нибудь любитель ночных прогулок не выбрал маршрут в эту сторону.

– Ты из-за меня не спал?

– Не спал, и все. Мы уже снялись. Выступаем через пять минут. Оставь палатку и спальник здесь, они тебе больше не понадобятся. Возьми еды, немного воды. И ради бога, держись от нас подальше. – Он посмотрел на часы. – Ровно в семь мы остановимся. Сверим часы. Ровно в семь. Смотри не наткнись на нас.

– За кого ты меня принимаешь?

Смит не стал объяснять, за кого он ее принимает. Он уже спешил к группе.

Ниже по склону горы деревья были по-настоящему большими. Рассветало.

Склон Вайсшпитце оказался очень крутым. Смит шел первым, за ним цепочкой пятеро остальных. Они все время скользили и падали; слава богу, думал Смит, что снег смягчает удары. Утренний туман был им на руку – во всяком случае до тех пор, пока они не достигли деревьев. В цепочке не умолкали проклятия из уст спотыкающихся и падающих, но звучали они несерьезно – опасности не было, все шло своим чередом, и к тому же они наконец почувствовали себя совсем спокойно, укрывшись за густой сосновой порослью.

Мэри Эллисон следовала за ними на расстоянии двухсот метров. Мэри не так часто приходилось падать, потому что ей в отличие от них не мешала тяжелая выкладка. Она не боялась, что ее заметят или что она нечаянно чересчур близко подойдет к ним: в горах, в безветренном морозном воздухе звук голосов раздавался очень ясно, по нему можно было довольно точно судить о расстоянии, которое отделяло ее от группы. Она опять посмотрела на часы: было без двадцати семь.

Смит поглядывал на циферблат еще чаще. Ровно в семь майор остановился и поднял руку, дожидаясь, пока подойдут все пятеро.

– Мы, должно быть, прошли полпути. – Он стряхнул с себя тяжелую выкладку и аккуратно положил на снег. – Надо разобраться в обстановке.

Сняв снаряжение, они направились вправо. Не прошло и минуты, как лес начал редеть, и по сигналу Смита все упали на четвереньки и дальше поползли по-пластунски. В руках Смита была подзорная труба, у Кристиансена и Томаса – цейсовские бинокли. Адмирал Ролленд предусмотрел буквально все.

Картина, открывшаяся их глазам, была сказочно прекрасной. Они словно оказались в невиданной стране, в мире грез, в том дивном краю, куда не доводилось ступать человеку с тех пор, как он впервые поднял руку на брата своего. И эта чудная, небывалая страна, лежавшая перед ними, эта золотая мечта – приют самой злодейской на свете организации – немецкого гестапо. Это немыслимое сочетание не укладывалось в голове.

Долина напоминала чашу, открытую ветрам с севера, а с востока и запада окруженную горами. На юге возвышалась громада Вайсшпитце.

Невообразимо прекрасная картина. Вайсшпитце, грозная вершина, вторая по величине гора Германии. Ее блистающая в лучах утреннего солнца белизна, ее четкий безупречный силуэт рельефно выделялись на фоне безоблачной сини небес. Высоко, у самой вершины можно было разглядеть чернеющий выступ скалы, откуда нынешней ночью спустились Смит и его спутники. А прямо перед ними, почти на той же высоте, где они сейчас залегли, высился Замок Орла – Шлосс Адлер. Название эта крепость получила поистине точное: недоступное орлиное гнездо, разместившееся в горной выси. Замок был построен там, где склоны Вайсшпитце плавно переходили в долину, на высокой вулканической подушке. С севера, запада и востока его окружали скальные обрывы. С этих сторон он был неприступен, а с юга к нему вела узкая перемычка.

Замок казался воплощением средневековой сказки. Фантастической сказки «Золотого века». Но то была чистая иллюзия. Его возвели в середине XIX века по прихоти баварского монарха, страдавшего множеством недостатков, из которых не последнее место занимала мания величия. Но даже враги не могли бы обвинить его в отсутствии вкуса. Замок-крепость идеально вписывался в долину, а долина будто специально была создана для того, чтобы в ней разместилось это чудо.

Шлосс Адлер был построен в форме квадрата. В восточной и западной части его украшали две круглые башни (восточная была выше). Две башни поменьше, но столь же великолепные, красовались на южной стороне и смотрели на громаду Вайсшпитце. С того места, где лежал сейчас Смит, была видна внутренняя часть двора, вход в который надежно защищали массивные чугунные ворота. Солнце поднялось еще недостаточно высоко, чтобы осветить весь замок, но тем не менее его неправдоподобно белые стены сверкали будто мраморные.

Внизу, под стенами каменного вала, в долине лежало Голубое озеро, окруженное соснами, глубокое и сияющее синевой, которое вместе с зеленью деревьев, белизной снега и яркой голубизной неба пленяло взор своей прелестью. Эта невиданная красота, подумалось Смиту, настолько совершенна, что, увидев ее на открытке, никто не поверил бы, что она существует на самом деле.

С того места, где они сейчас лежали, можно было видеть, что полоса сосен тянется до самого озера. Добраться до него незамеченными, стало быть, труда не составит. Почти такая же лесная полоса была и на противоположной – восточной – стороне долины. Две широкие зеленые ленты, поднимаясь с озера вверх к югу, чуть ли не встречались у вершины одного из отрогов Вайсшпитце.

На высоком берегу озера расположилась небольшая деревенька. Она вся состояла из единственной широкой улицы длиной метров в двести, железнодорожной станции, двух церквушек и кучи разбросанных на значительном расстоянии друг от друга домиков. Дорога, начинающаяся у южной границы деревеньки, вилась через долину, доходя до скалы, на которой стоял замок. Тут она становилась узкой петляющей тропинкой, подводящей прямо к огромным воротам заднего двора. Но тропу занесло снегом, и попасть в замок можно было только по канатной дороге. Два троса тянулись из деревеньки прямо в крепость. Они держались на трех опорах. Как раз сейчас вагончик фуникулера одолевал последнюю часть пути по направлению к замку. Казалось, что подъем идет почти вертикально.

На берегу озера, примерно в полутора километрах от деревни, виднелись геометрически точно поставленные бараки, явно напоминающие армейские казармы.

– Черт меня раздери! – Шаффер с трудом заставил себя оторваться от этого пейзажа. – Неужто это настоящее, босс?

Вопрос не требовал ответа. Шаффер выразил общие чувства, и тут ни прибавить, ни убавить. Лежа в снегу, они наблюдали, как, медленно дергаясь на подвеске, вагончик проходит последние метры на пути к замку. Казалось, ему никогда их не одолеть. Но вот вагончик исчез из виду под крышей верхней станции канатной дороги, встроенной в западное подножие крепости. Напряжение спало, и Шаффер откашлялся.

– Босс, – сказал он спокойным тоном, – у меня тут назрела пара вопросов. Так сказать, требующих разъяснения. Ну, например, за неимением лучшего объяснения я бы решил, что там, на озере, – казармы.

– Совершенно точно. Казармы и есть. И не просто казармы. Это тренировочная база егерских батальонов альпийских стрелков вермахта.

– Черт, альпийские стрелки! Знай я об этом, никогда бы не согласился на подобную прогулку. Почему никто не сказал об этом самому дорогому и любимому сыночку мамаши Шаффер?

– Я думал, вы знаете, – мягко сказал Смит. – И понимаете, почему мы в форме альпийских стрелков. Состав учебных батальонов постоянно меняется. Что такое шесть новых лиц среди шестисот новых лиц? Думаю, не столь уж и много. Ну а второй вопрос?

– А, да. Второй. Это насчет самого Шлосс Адлера. Мы вроде бы позабыли взять с собой самолет. Как же туда заберемся?

– Вопрос интересный, – согласился Смит. – Надо подумать. Но вот что я вам скажу. Если полковник Уайет-Тернер смог проникнуть в штаб немецкого верховного командования и, что особенно важно, выбраться оттуда целым и невредимым, то Шлосс Адлер в сравнении с этим – прогулка.

– А что, он правда туда просочился? – переспросил Шаффер.

– А вы не знали?

– Откуда? – раздраженно ответил Шаффер. – Я вчера только вообще о нем услышал.

– С сорокового по сорок третий год он провел в Германии. Служил в вермахте, потом в штабе верховного главнокомандующего в Берлине. Говорят, лично знаком с Гитлером.

– Ну надо же! – Шаффер надолго замолчал и наконец вынес заключение: – Да, парень, видно, тертый.

– Пожалуй. Но если ему такое удалось, то и нам удастся. Придумаем что-нибудь. Давай-ка отползем поглубже в лесок.

Они вернулись в укрытие, оставив впереди Кристиансена с подзорной трубой. После того как был разбит бивуак, сварен и выпит кофе, Смит объявил, что хочет еще раз попробовать связаться с Лондоном.

Он достал рацию и уселся на рюкзаке в нескольких метрах от всей компании, расположившись так, чтобы переключатель рации не был виден. Затем включил передатчик и начал выстукивать позывные, одновременно другой рукой повернув переключатель в нерабочее положение. Трудился так долго, но наконец сдался и огорченно покачал головой.

– В этом лесу вам ни за что не установить связи, – заметил Торренс-Смиз.

– Должно быть, так, – согласился с ним Смит. – Попробую на опушке. Может, там повезет.

Он закинул передатчик на плечо и напрямик зашагал по глубокому снегу. Решив, что удалился на достаточное расстояние, быстро оглянулся. Лагерь скрылся из виду. Майор повернул под прямым углом влево и заторопился вверх по отрогу туда, где еще осталась проложенная ими тропа. Когда он тихонько засвистел «Лорелею», из своего укрытия за упавшей сосной появилась Мэри.

– Привет, дорогой, – радостно сказала она.

– Что за нежности, – в тон ей ответил он. – Сейчас восемь часов. Папа Макри ждет. Говори потише.

Он сел на лежащую сосну, повернул ручку и почти тут же установил связь. Сообщение из Лондона доносилось едва слышно, но четче, чем прежде.

– Папа Макри ждет, – прокаркал голос издалека. – Оставайтесь на связи.

Смит услышал голос адмирала Ролленда, который не мог спутать ни с чьим другим.

– Докладывайте обстановку, Бродсворд.

Смит сверился с бумажкой, на которой шифром и обычными словами было записано: «Лес-запад-замок-спуск-сегодня вечером». Смит зачитал текст в шифровальном варианте.

Последовала пауза: Ролленд, видимо, расшифровывал донесение. Потом послышался его голос:

– Понял. Приступайте. Хэррод погиб случайно?

– Нет. Убит. Прием.

– Врагом? Прием.

– Нет. Каков прогноз погоды? Прием.

– Ухудшается. Ветер умеренный до сильного. Снег. Прием.

Смит взглянул на безоблачное небо. Он решил, что Ролленд что-то перепутал.

– Время следующего сеанса определить трудно. Прием.

– Остаюсь в штабе до окончания операции, – ответил Ролленд. – Удачи. До свидания.

Смит выключил рацию и задумчиво сказал Мэри:

– Он как-то неуверенно проговорил эти слова – «до свидания».

В штабе военно-морских операций Уайтхолла адмирал Ролленд и полковник Уайет-Тернер мрачно смотрели друг на друга, стоя по обеим сторонам радиопередатчика.

– Итак, бедняга был убит, – без выражения проговорил Уайет-Тернер.

– Дорогая цена за подтверждение нашей правоты, – грустно добавил Ролленд. – Правильно вы сказали – бедняга. В тот момент, когда он получил в руки передатчик, мы подписали ему смертный приговор. Интересно, кто будет следующим. Смит?

– Нет, не Смит. – Уайет-Тернер уверенно покачал головой. – Есть люди, обладающие шестым чувством. А у Смита есть шестое, седьмое, восьмое и девятое – он настоящая радарная установка, нацеленная на предупреждение опасности. Я убежден, что Смит уцелеет при любых обстоятельствах. Я не случайно выбрал его. Он наш лучший европейский агент.

– После вас самого. Но не забывайте, полковник, что могут возникнуть обстоятельства, которые даже вы не смогли предусмотреть.

– Это верно. – Уайет-Тернер взглянул Ролленду прямо в лицо. – Как вы думаете, сэр, каковы его шансы?

– Шансы? – Ролленд ответил долгим невидящим взглядом. – Какие еще шансы? Шансов никаких.

Примерно то же самое думал и Смит, зажигая сигарету и глядя на стоящую рядом девушку. Ему не хотелось, чтобы она разгадала его мысли. Только увидев перед собой Шлосс Адлер, он с полной ясностью осознал невозможность выполнения поставленной перед ними задачи. Знай он заранее, какова в действительности обстановка, он бы сильно призадумался, соглашаться ли на участие в этой операции. Тем не менее он взялся. И надо было действовать.

– Ты уже взглянула на этот замок? – спросил он Мэри.

– Фантастика. Только как вытащить оттуда генерала Карнаби?

– Очень просто. Прогуляемся туда вечерком и заберем его с собой.

Мэри недоверчиво посмотрела на него, ожидая разъяснений. Их не последовало. Тогда она переспросила:

– И все?

– И все.

– Просто, как все гениальное. Ты небось долго думал. – И поскольку он упорно молчал, она продолжила, не без сарказма: – Войти, конечно, не проблема. Подойти к парадному входу и позвонить.

– Вроде того. Дверь или окно откроется, я улыбнусь, скажу тебе спасибо и войду.

– Что?

– Улыбнусь, скажу тебе спасибо. Война – не причина отказываться от хороших манер…

– Бога ради! – возбужденно воскликнула она. – Если не хочешь говорить серьезно…

– Нет, именно ты откроешь мне дверь, и я войду, – терпеливо пояснил Смит.

– Ты в своем уме?

– В Германии серьезно относятся к подбору кадров. Шлосс Адлер не исключение. Ты то, что им нужно. Молодая, сообразительная, симпатичная, сумеешь готовить, убирать, пришивать пуговицы полковнику Крамеру.

– Какому еще Крамеру?

В голосе прозвучало то же замешательство, что было написано у нее на лице.

– Заместителю начальника германской секретной службы.

– Ты сошел с ума, – убежденно произнесла Мэри.

– Еще бы, иначе я не ввязался бы в эту бодягу. – Он посмотрел на часы. – Я тут задержался, боюсь, как бы не вызвать подозрений. Мы выступаем в пять. Ровно в пять. Внизу, в деревне, есть кабачок к востоку от главной улицы. Называется «Дикий олень». Смотри не ошибись. Во дворе сарай, там хранят пиво. Он всегда на замке, но сегодня в нем будет торчать ключ. Встретимся там ровно в восемь.

Он повернулся, чтобы идти, но она схватила его за руку.

– Откуда тебе известно? – требовательно спросила она. – Про кабачок, и склад, и ключ, и про полковника Крамера, и…

– Тихо-тихо. – Смит покачал головой и приложил палец к ее губам. – Руководство для разведчиков, золотое правило номер один.

Она отвернулась и опустила глаза на снег. Голос ее прозвучал глухо и горько:

– «Никогда никому ничего не говори сверх необходимого». – Она молча взглянула на него снизу вверх. – Даже мне?

– Вот именно, малышка. – Он легонько потрепал ее по щеке. – Не опаздывай.

Смит двинулся вниз по склону, а она с застывшим лицом смотрела ему вслед.

Лейтенант Шаффер лежал, зарывшись в снегу за сосной, и смотрел в подзорную трубу. Услышав за спиной скрип снега, он приподнялся и увидел ползущего к нему Смита.

– Подать сигнал нельзя было? – недовольно спросил Шаффер.

– Извините, ребята говорят, вы хотите мне что-то показать.

– Да. – Шаффер протянул Смиту трубу. – Сюда взгляните. По-моему, это интересно. Возьмите пониже.

Смит увидел покрытое снегом подножие горы, двух солдат с карабинами, держащих на поводках четырех собак.

– Так, – задумчиво пробормотал Смит. – Понятно.

– Это доберман-пинчеры, босс.

– Факт, что не тойтерьеры, – согласился Смит. Он перевел трубу чуть повыше. – Еще и прожекторы.

Он опустил трубу, поймав в нее патрулирующих солдат с собаками, и на этот раз заприметил высокое заграждение из колючей проволоки, оцеплявшее замок.

– И еще эта проволока.

– Проволока, – рассудительно ответил Шаффер, – создана для того, чтобы ее перекусывать или чтобы через нее перелезать.

– Попробуйте, приятель, ее перекусить или перелезть и поджаритесь, как котлетка. Напряжение две тысячи триста вольт. Как на самых качественных электрических стульях.

Шаффер покачал головой:

– Подумать только, на какие расходы идут люди, чтобы обеспечить себе уединение.

– Итак, проволока, прожекторы и доберманы, – подвел итог Смит. – Неужели эта нехитрая комбинация остановит нас, лейтенант?

– Конечно нет. Остановит? Ни в коем случае, – сказал Шаффер и, помолчав, не сдержался: – Черт побери, как все-таки вы предполагаете…

– Решим, когда время подойдет, – ответил Смит.

– Хотите сказать, подумаете и сами решите, – с упреком сказал Шаффер. – Не боитесь все брать на себя?

– Мне еще рановато помирать.

– А мне? – завелся опять Шаффер. – Какого черта меня сюда забросили? Это, между прочим, совсем не моя война, майор.

– Я тоже не рад, что попал сюда, – честно ответил Смит.

Шаффер приготовился одарить его недоверчивым взглядом, но вдруг замер, задрав вверх голову. Где-то в небе зажужжал геликоптер. Они оба услышали его одновременно. Он летел с севера над озером и направлялся прямо на них. Это была тяжелая военная машина, и даже с такой дистанции на ее борту ясно была видна свастика. Шаффер начал было отползать в гущу деревьев.

– Шаффер, на выход, – скомандовал он сам себе. – За тобой гонятся ищейки.

– Вряд ли, – ответил Смит. – Оставайтесь на месте и накиньте на голову маскхалат.

Они оба надели капюшоны, так что чернели только глаза да труба Смита. На расстоянии тридцати метров они были невидимы даже сверху.

Геликоптер летел над долиной, по-прежнему держа курс точно на тот пятачок, где прятались Смит и Шаффер. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких сотен метров, Смит почувствовал себя не в своей тарелке: неужели им так не повезло, что враг узнал об их вылазке или заподозрил о ней? Может быть, в замке услышали ночью гул моторов «ланкастера» и какой-нибудь умный и достаточно бдительный тип – а их наверняка в Шлосс Адлере полно – догадался о причинах появления бомбардировщика в этом уединенном уголке Германии. Может, ребята из Альпийского корпуса как раз сейчас прочесывают лес, а он, Смит, оказался таким наивным, что даже не выставил часового… Внезапно, почти приблизившись к ним, геликоптер резко повернул влево, спланировал на двор замка, завис на несколько секунд и медленно опустился. Смит незаметным жестом вытер лоб и приник к окуляру трубы.

Из геликоптера по лестнице спустился какой-то мужчина. Судя по мундиру, из старших офицеров. Да нет, пожалуй, это был очень высокий чин. Смит с многозначительным лицом передал трубу Шафферу:

– Взгляните-ка.

Шаффер впился глазами в трубу и опустил ее только тогда, когда наблюдаемый вошел в двери замка.

– Что, ваш приятель?

– Да, я его знаю. Это рейхсмаршал Юлиус Роземейер. Генштаб вермахта.

– Первый раз в жизни вижу рейхсмаршала, и при мне нет моей снайперской винтовки, – пожаловался Шаффер. – Интересно, что тут понадобилось его превосходительству.

– То же, что и нам, – коротко ответил Смит.

– Генерал Карнаби?

– Если речь идет о допросе координатора союзников по вопросам второго фронта, капрала не пошлют.

– А не замышляют ли они вывезти отсюда старину Карнаби? – забеспокоился Шаффер.

– Это у них не выгорит. Гестапо своих пленников не уступит. Вермахт у гестапо по струнке ходит.

– Приказания будут?

– Будут. Двигайте отсюда к ребятам, Шаффер. У них там кофе остался на плитке. Через час пусть меня кто-нибудь сменит.

Как ни сомневался Смит, но прогноз погоды, переданный адмиралом Роллендом, сбывался. Погода действительно стала ухудшаться. К полудню солнце скрылось за серой пеленой облаков и с востока подул резкий ветер. Вскоре повалил снег, сначала редкий, потом все гуще и гуще, а по мере того как усиливался ветер, ужесточался и мороз. Похоже, ночка будет не из приятных, подумал Смит. Но именно такая ночь с нулевой видимостью и ненастьем, когда не хочется высовывать нос за дверь, и была им нужна. При ясной луне проникнуть в замок оказалось бы трудновато. Смит взглянул на часы.

– Пора идти. – Он неуклюже поднялся и похлопал себя по груди, чтобы восстановить кровообращение. – Будьте добры, позовите Томаса.

Рюкзаки и тюки быстро сложили и закинули за плечи. Явился Томас, который вел наблюдение. Он выглядел далеко не таким бодрым, как обычно, и не оттого только, что последний час провел на пронизывающем ветру.

– Эта идиотская рация так и не заработала? – спросил он Смита.

– Безнадежно. Шесть раз пытался – все зря. А что?

– Это я хотел спросить: а что? – с горечью ответил Томас. – Жаль, не удалось убедить адмирала выбросить сюда десант. Только что прибыл еще один учебный батальон.

– Что ж, очень хорошо, – спокойно ответил Смит. – Старики решат, что мы новички, а новички подумают, что мы тут давно ошиваемся.

Томас задумчиво посмотрел на Смита:

– Очень-очень хитро, – и, поколебавшись, предложил: – А может, немного расслабимся, пока не поздно?

– В каком смысле?

– Да ладно, сами знаете в каком, – встрял Каррачола. – Речь идет о наших жизнях. Какого черта лезть на рожон? Что мы забыли в этой долбаной деревне? И как вы рассчитываете извлечь из замка Карнаби? Если нам следует совершить самоубийство, объясните, с какой стати. Сделайте милость. Вы должны.

– Ничего я вам не должен, – без всякого выражения ответил Смит. – И ничего не буду объяснять. Что вам положено, узнаете. В свое время.

– Вы, Смит, – четко выговорил Торренс-Смиз, – дьявол с железными нервами.

– Это я уже слышал, – равнодушно отозвался Смит.

Железнодорожная станция возле деревни была крохотной двухколейкой с тупиком-депо. Как все такие тупички, она казалась довольно неприглядной, отличалась примитивным аскетизмом архитектуры и свойственным таким местам печальным духом безнадежного ожидания. Дух разрухи и запустения проник всюду. А в эту безлюдную ночь, под яростным ветром и снежной метелью, в тусклом свете качающихся фонарей, станция казалась призрачным местом, забытым богом и людьми. И это было очень кстати.

Смит провел своих людей через пути под навес станционного здания. Они прошли мимо закрытого книжного киоска, багажного отделения, кассы предварительной продажи билетов и остановились.

Смит поставил рацию, сбросил с плеч рюкзак, скинул маскировочный костюм и вразвалку пошел вдоль путей – экономные баварцы не предусмотрели тут перрон как излишнюю роскошь. Он остановился у двери с надписью «Камера хранения», попробовал открыть. Она была заперта. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он вытащил из кармана связку отмычек и через несколько секунд открыл дверь. Майор тихонько свистнул, и в мгновение ока к нему подбежала вся группа. На ходу снимая с себя снаряжение, они зашли внутрь. Шаффер, замыкающий цепочку, приостановился и прочитал надпись над входом.

– Ну надо же, – покачал он головой. – Камера хранения!

– Чем плохо? – рассудительно заметил Смит.

Он пропустил Шаффера вперед, прикрыл дверь и запер ее. Прикрутив фонарь так, что он давал узкий луч света шириной в палец, он провел группу вдоль багажных полок в дальний конец помещения, к окну. Это было самое обычное подъемное окно, но он осмотрел его очень внимательно, стараясь при этом, чтобы свет от фонаря не проник наружу.

Особенно тщательно обследовал он оконный переплет и, вытащив нож, отжал боковую планку, под которой обнаружился сплетенный двойной шнур. Он обрезал провод, поставил на место боковую планку и проверил нижнюю. Она легко подалась.

– Любопытное зрелище, – заметил Шаффер. – И чего все это ради?

– Не всегда удобно пользоваться входной дверью. А иногда, войдя в дверь, удобнее уйти через окно.

– Вот что значит юность, растраченная на распутство и кражи со взломом, – сказал Шаффер с укором. – Как вы догадались о сигнализации?

– Даже на самой маленькой станции в багажном отделении хранятся кое-какие ценности, – терпеливо объяснил Смит. – Но не каждая из них располагает средствами, чтобы держать круглосуточную охрану. Часто сторож, кассир, контролер, носильщик и начальник станции выступают в одном лице. Так что багажное отделение просто запирают. Однако что толку запирать дверь, если грабитель может влезть в окно. Поэтому окно забирают решеткой или снабжают сигнализацией. Раз решетки нет и планка ходит туда-сюда, ясно, что установлена сигнализация.

– Это для вас ясно, – хмуро сказал Каррачола. – Вся эта фигня с отмычками и сигнализацией. Вы говорили, что служили в Королевском шотландском полку?

– Точно.

– Странную вам там дают подготовку. Очень даже странную.

– Вы хотите сказать – всестороннюю, – беззлобно ответил Смит. – А сейчас давайте-ка пойдем выпьем чего-нибудь.

– Это дело, – оживился Каррачола. – Пива, к примеру. Выпью свою кружку одним духом, а то начнешь смаковать, наверняка допить не успеешь. К тому же, глядишь, больше и шанса не будет.

– Хорошее пиво надо пить с умом, – тоном знатока сказал Смит.

Он подождал, пока не вышел последний из группы, запер дверь и догнал своих на выходе из здания вокзала. Теперь они шли налегке, без снаряжения. Все были одеты в форму егерского батальона: Смит – в майорскую, Шаффер – лейтенантскую, остальные – в сержантскую. Нельзя сказать, чтобы мундиры были безупречно подобраны, точно так же как и сама команда. Но на деревенской улице или в переполненном кабачке поздним вечером вряд ли кто обратит на них внимание. Смит, во всяком случае, на это крепко надеялся.

Они шли по самой обыкновенной улице типичной высокогорной альпийской деревушки. Дома, тянувшиеся по обеим сторонам, солидные бревенчатые строения, видно, уже много лет достойно выдерживали натиск суровых зим и готовы были и дальше столь же надежно служить своим хозяевам. Почти все они были выстроены в виде деревянных шале с серыми навесами и балконами по всему фасаду. Некоторые, более современные, были украшены затейливыми чугунными решетками.

Фонари не горели, но затемнение тоже не соблюдалось. Из незанавешенных окон на дорогу падал свет. Где-то в южном конце улицы сквозь снежную пыль ярко светили огни, будто парящие в небе. Смит невольно остановился, завороженный этим невиданным созвездием. Его спутники тоже. Эти огни Шлосс Адлера, орлиной крепости, казались невероятно далекими, недостижимыми, как лунные кратеры. Мужчины долго в молчании смотрели на них, потом переглянулись и, не сговариваясь, двинулись дальше. Громко скрипели на морозе их ботинки, в вечернем воздухе плыл пар их замерзающего дыхания.

Главная и единственная улица была безлюдной. Вполне естественно, что в такую ночь, как эта, жизнь на открытом воздухе замирает. Зато в домах она кипела: из окон доносились взрывы смеха, пение, гул голосов. Колонна припаркованных грузовиков свидетельствовала о том, чьи это были смех и песни. Для проходящих военную подготовку на Голубом озере альпийских стрелков на много миль вокруг был только один центр развлечений. Деревенские погребки были набиты егерями вермахта, армейской элитой.

Шаффер уныло сказал:

– Что-то мне расхотелось пить, босс.

– Ерунда, – подбодрил его Смит. – Естественное смущение перед встречей с незнакомыми людьми. – Он остановился у дверей кабачка под названием «Три короля». – Вот, кажется, нечто подходящее – подождите-ка меня.

Он поднялся по ступенькам, отворил дверь и заглянул внутрь. Оставшиеся внизу переглядывались, вовсе не спеша следовать за ним. Австрийская, рвущая за душу музыка, ностальгически напомнившая об ушедших и более счастливых временах, текла из открытой двери. Она не произвела на них впечатления. Сейчас им было не до музыки.

Смит покачал головой, затворил дверь и присоединился к ожидавшим его товарищам.

– Полным-полно народу. Плюнуть негде. – Он кивнул через дорогу в сторону другого погребка, маленького низенького домишка, срубленного из толстых дубовых бревен, сильно пострадавшего от времени. – Посмотрим, что там предложат.

Но и здесь ничего не смогли предложить. С жестом сожаления, но тем не менее твердо Смит закрыл и эту дверь.

– Все забито, – объявил он. – И не тот класс для офицеров и младшего командного состава вермахта. Но вот там еще что-то, похоже, приличное виднеется, а?

Упорное молчание указывало на то, что остальные пятеро не разделяют этих надежд, тем более что следующий кабачок выглядел ничем не лучше двух предыдущих заведений. Он назывался «Дикий олень». Над вывеской красовался покрытый снегом вырезанный из дерева олень.

Смит поднялся по ступенькам и открыл дверь. Навстречу ему вырвался оглушительный шум оркестра. Смит почти физически ощутил удар по барабанным перепонкам. По сравнению с этой какофонией гул в двух других погребках казался церковной тишиной. Под аккомпанемент расстроенных аккордеонов целый полк гремел «Лили Марлен». Смит взглянул на своих, кивнул и вошел в дверь.

Кристиансен, проходя вслед за другими, взял Шаффера за руку и ошарашенно спросил:

– Он что, дурака валяет? Называется – нашел тихое местечко.

– Их тут как сельдей в бочке, – признал Шаффер.

Глава 4

Может быть, сельдь в бочку набивают и поплотнее, но в «Диком олене» тоже яблоку было некуда упасть. Смиту еще не доводилось видеть такой тесноты. Тут было не меньше четырех сотен человек. С удобством разместить такую прорву народа можно было бы разве что в помещении величиной со средних размеров вокзал, но никак не в деревенском кабачке. Хотя он был и не маленький. Зато очень ветхий.

Пол из сосновых досок заметно подгнил, стены покосились, а массивные закопченные потолочные балки, казалось, вот-вот рухнут. В центре зала стояла громадная черная печь, которую топили дровами с такой щедростью, что железная крышка раскалилась докрасна. Прямо из-под нее торчали двухдюймовые трубы, тянувшиеся вдоль стен, – примитивный, но очень эффективный вариант центрального отопления. Зал был уставлен темными дубовыми скамьями с высокими спинками, так что он как бы разделялся на отсеки. Там же разместилось десятка два столов с резными деревянными столешницами толщиной дюйма в три. Стулья были им под стать. Заднюю стену занимал массивный дубовый бар с кофеваркой. За ним виднелась дверь, которая, очевидно, вела на кухню. Скудное освещение обеспечивалось подвешенными к потолку закопченными масляными лампами.

Смит переключил внимание с интерьера на гостей. Как и следовало ожидать, клиентура состояла из обитателей казарм, расположившихся поблизости. В одном углу сидели несколько местных жителей, мужчин со спокойными, худыми, обветренными лицами типичных горцев. Почти все они были одеты в затейливо вышитые кожаные куртки и тирольские шляпы. Они мало разговаривали и тихо пили, как и еще одна группка цивильных граждан (их было около дюжины) явно не местного вида, которые тянули шнапс из маленьких стаканчиков. Но девяносто процентов посетителей были солдатами немецкого Альпийского корпуса. Кто-то из них стоял, кто-то сидел, но все с воодушевлением орали «Лили Марлен». В припадке романтической ностальгии они размахивали в такт литровыми пивными кружками, и количество пива, пролитого на мундиры товарищей и просто на пол, сравнимо было со средних размеров ливнем.

За стойкой бара возвышался хозяин-гигант за сотню килограммов весом, с круглым, как луна, лицом. Под его началом несколько девушек проворно наполняли кружки, заставляя ими подносы. Еще несколько бегали по залу, подавая полные и собирая пустые кружки. Одна из них остановила на себе взгляд Смита.

И неудивительно. Удивительно было бы, если б кто-нибудь из присутствующих не обратил на нее внимания. Но такого не случалось. Будь у нее другое личико, не такое простодушное, она наверняка стала бы победительницей конкурса на звание «Мисс Европа». Пусть даже она не была безупречно красива, а всего лишь мила и обаятельна лицом, зато ее фигура восполняла все несовершенства. Одетая в клетчатую юбочку и тирольскую блузу с низким вырезом, она, должно быть, приносила своему хозяину по местным меркам целое состояние. Всеобщее внимание, которое она к себе привлекала, не всегда выливалось в одни только бросаемые на нее восхищенные взгляды. «Не будь на ней корсета, ходить бы ей в синяках», – подумал Смит. Приблизившись к нему, она тряхнула своей белокурой головкой и приветливо улыбнулась.

– Чем могу служить, мой господин?

– Темного пива, пожалуйста, – вежливо ответил Смит. – Шесть.

– С удовольствием, мой господин.

Она вновь обворожительно улыбнулась, одарив его в придачу долгим оценивающим взглядом васильковых глаз, и величественно удалилась.

Шаффер, с ошарашенным видом глядя ей вслед, тронул Смита за плечо.

– Теперь наконец-то я понял, зачем оставил родную Монтану, босс. – В его голосе звучало то же удивление, что было написано на его лице. – Совсем не из-за лошадей.

– Не отвлекайтесь, лейтенант. – Смит задумчиво посмотрел вслед девушке, потер подбородок и медленно проговорил: – Кельнерши лучше осведомлены о том, что происходит в округе, чем любой шеф полиции, а эта штучка, похоже, знает об этом лучше всех. Да, надо, пожалуй, попробовать.

– Что попробовать? – подозрительно спросил Шаффер.

– Закинуть удочку.

– Я первый ее приметил, – обиделся Шаффер.

– Будешь вторым, – пообещал Смит. Игривый смысл его слов не вязался с холодным взглядом глаз, шаривших по залу. – Когда получишь пиво, погуляй, послушай, не упомянет ли кто-нибудь Карнаби или рейхсмаршала Роземейера.

Приметив свободный стул, он направился к нему и сел, вежливо кивнув мутноглазому капитану, что-то втолковывавшему двум лейтенантам. Капитан почти никак не среагировал на присутствие Смита. Впрочем, как заметил Смит, вообще никто не обратил внимания ни на него самого, ни на его спутников. Аккордеонисты более-менее дружно закончили игру примерно на одной ноте, и пение умолкло. Несколько секунд четыре сотни солдат в ностальгическом молчании пребывали наедине с Лили Марлен, притулившейся к фонарю у казармы, а потом, как по команде, тишину разорвал гул голосов. Четыре сотни солдат с недопитыми кружками в руках не в силах предаваться сентиментальному порыву слишком долго.

Смит увидел направляющуюся в их сторону девушку с шестью кружками на подносе. Она ловко лавировала в толпе, привычным жестом отражая поползновения восхищенной солдатни. Она разнесла пиво спутникам Смита, и те сразу же рассеялись по залу. Девушка огляделась, нашла Смита, задорно улыбнулась, подошла и поставила перед ним пиво. Прежде чем она успела отстраниться, он обхватил ее за талию, привлек к себе и усадил на колени. Сидевший напротив капитан прервал беседу, негодующе уставился на Смита, открыл было рот, чтобы высказаться, но, встретив упреждающий взгляд Смита, решил, что лучше не вмешиваться, и разговор потек своим чередом. Смит же, переведя взгляд на девушку, ущипнул ее за бок, похлопал по колену и улыбнулся насколько мог самодовольно.

– Как же зовут мою альпийскую розочку? – проговорил он.

– Хайди. – Она попыталась высвободиться из объятий, но не особенно настойчиво. – Пожалуйста, господин майор. Мне надо работать.

– Самая важная работа – развлекать солдат фатерланда, – громко заявил Смит. Не выпуская Хайди, он сделал большой глоток из кружки и продолжил уже потише, не отводя кружку от лица: – Хочешь, спою тебе песенку?

– Какую еще песенку? – вяло спросила Хайди. – Я тут всякого наслушалась.

– У меня лучше получается свистеть. Слушай. – И он стал тихонько насвистывать «Лорелею». – Нравится?

Хайди было напряглась, но сразу же расслабилась и кокетливо улыбнулась.

– Очень мило, господин майор. Уверена, вы и поете замечательно.

Смит со стуком поставил кружку, вызвав явное неудовольствие на другом конце стола, и поднес руку к губам, чтобы вытереть пену. Хайди по-прежнему улыбалась ему, но глаза ее были серьезны.

Прикрыв рот рукой, Смит спросил:

– Кто эти люди у стойки? Гражданские? Не оборачивайся.

– Гестапо. – Она сделала демонстративную попытку освободиться от объятий. – Из замка.

– Один из них читает по губам. – Смит опять поднес кружку ко рту. – Они следят. У тебя в комнате через пять минут. Двинь меня хорошенько.

Хайди недоуменно взглянула на него, вскрикнула от боли, почувствовав, как он совсем не игриво ущипнул ее, отпрянула, размахнулась и звонко – так что слышно было по всему залу – шлепнула его по щеке. Голоса стихли, руки замерли, не донеся кружку до назначения, и все глаза обратились в их сторону. Смит, как и задумывал, оказался в центре всеобщего внимания. Так мог вести себя только тот, кому не было необходимости таиться.

Хайди вскочила, аккуратно расправила юбку, подобрала со стола записку, которую заранее положил Смит, и удалилась, высоко держа головку. Смит с раскрасневшимся лицом гневно поднялся, собираясь уйти, но его остановил капитан. Это был щеголеватый молодчик, типичный выкормыш гитлерюгенда, вышколенный и умеющий держать себя в руках, но под пивными парами немного утративший над собой контроль. В его налившихся кровью глазах читалась уверенность в собственной значимости и правоте.

– Ваше поведение недостойно звания офицера вермахта, – во всеуслышание заявил он.

Смит ответил не сразу. Гнев и обида постепенно слиняли с его лица, и оно стало непроницаемым. Не мигая уставился он на капитана, и тот, не выдержав, первым отвел глаза. Когда Смит заговорил, голос его звучал так тихо, что его вряд ли слышали за соседним столом.

– Надо добавлять «господин майор», если вы обращаетесь ко мне, малыш, – сказал он ледяным тоном. В его глазах тоже сквозил холод. – Майор Бернд Гиммлер. Вам, возможно, знакомо мое имя?

Он многозначительно помолчал, и капитан под его взглядом сразу как бы стал меньше ростом. Гиммлер, шеф гестапо, был человеком, наводившим ужас на всю Германию. И собеседник мог оказаться его родственником.

– Обратитесь ко мне утром в восемь, – коротко бросил Смит и ушел, не дожидаясь ответа.

Капитан, мигом отрезвев, молча кивнул и бессильно опустился на стул.

Пока Смит шел к двери, болтовня возобновилась. Для солдат, засланных в это отдаленное место, единственным развлечением было пиво, пиво в огромных количествах. Естественно, что подобные инциденты случались то и дело и, конечно, тут же забывались.

По пути Смит ненадолго остановился возле Шаффера:

– Сорвалась рыбка.

– Еще бы – с таким заходом. А кстати, что вы ему сказали, этому капитану? – полюбопытствовал Шаффер.

– Дал понять, что я родственник Гиммлера.

– Босса гестапо? – недоверчиво переспросил Шаффер. – Рискуете.

– Я не могу позволить себе полагаться на случай, – загадочно ответил Смит. – Пойду попытаю счастья в «Дубовом дворе». Может, там больше повезет. Вернусь через десять минут. Не позже.

Он оставил Шаффера рассеянно смотреть себе вслед, жестом отстранил шедшего ему навстречу Каррачолу и вышел. Сделав несколько шагов по деревянной мостовой, он остановился и быстро огляделся. Улица была пуста. Он повернул за угол и свернул во двор «Дикого оленя». Там он нашел деревянный сарайчик. Убедившись, что слежки нет, он осторожно открыл дверь.

– Восемь часов, – бросил он в темноту. – Пошли.

Послышался шелест одежды, и на пороге появилась Мэри. Она сильно дрожала, лицо ее посинело от холода. Она вопросительно посмотрела на Смита, но он молча взял ее за руку и быстрым шагом повел к черному входу в кабачок. Они очутились в тесной прихожей, слабо освещенной масляной лампой, поднялись по лестнице и остановились у второй двери справа. Дверь без труда открылась.

Комната была маленькая, просто обставленная. Судя по чехлам из веселенького ситца и туалетным принадлежностям на трюмо, здесь обитала женщина. Мэри села на кровать, похлопывая себя по бокам в попытке согреться, и без особого восхищения посмотрела на Смита.

– Представляю, как тебя забавляет эта игра, – грустно сказала она. – Ты тут в своей стихии.

– Инстинкт, – объяснил Смит.

Он склонился над плохо горевшей масляной лампой у кровати, прибавил свет и, окинув глазами комнату, взял в углу потрепанный кожаный саквояж, бросил его на кровать и раскрыл. Там лежала женская одежда. Он обхватил Мэри за плечи и заставил встать.

– Не тяни время. Снимай свои шмотки. Все до нитки. И переодевайся. Здесь все, что нужно.

Мэри смотрела, не понимая.

– Переодеваться в это? Какого черта?

– Не спорь. Быстро!

– Ладно, – сдалась она. – Отвернись, по крайней мере.

– Не волнуйся, – примирительно сказал Смит. – У меня совсем другое на уме.

Он подошел к окну, постоял, глядя в щель между ситцевыми занавесками, и снова заговорил:

– Поторапливайся. Ты явишься как будто с автобусом из Штайнгадена, который прибывает через двадцать минут. С этим саквояжем. Там остальная одежда. Зовут тебя Мария Шенк, ты из Дюссельдорфа, кузина девушки, которая здесь работает. У тебя туберкулез, поэтому ты вынуждена была оставить работу на фабрике и для поправки здоровья приехала в горы. Кузина помогла тебе устроиться на работу в Шлосс Адлере. Здесь твои документы, разрешение на проезд, рекомендации и письма с правильными штемпелями в доказательство всего сказанного. Они в сумочке, которая лежит в саквояже. Все понятно?

– Кажется, все, – неуверенно ответила девушка. – Но неужели нельзя объяснить…

– Бога ради, только одно: все понятно или нет? – нетерпеливо прервал ее Смит. – Время, малышка, время. Все понятно?

– Мария Шенк, Дюссельдорф, фабрика, туберкулез, здесь кузина, Штайнгаден – да, все понятно.

Она натянула через голову плиссированное синее платье, расправила его и удивленно заметила:

– Точно мой размер! Просто как на меня сшито!

– Оно и было сшито специально для тебя. – Смит повернулся проинспектировать результат. – Тридцать шесть – двадцать шесть – тридцать шесть, или как там. Мы, гм, зашли к тебе на квартиру и позаимствовали одно платье в качестве образца. Наша фирма работает четко.

– Вы влезли ко мне в дом? – медленно переспросила она.

– Зато теперь ты прилично выглядишь, – рассудительно ответил Смит. Он оценивающе оглядел ее. – Очень тебе идет.

– Приятно слышать, – с чувством сказала она. В глазах ее было замешательство. – Должно быть, все это готовили неделями – одежду и документы!

– Да, это не быстро делается, – подтвердил Смит. – Техотдел особенно тщательно работал над твоими бумагами. Пришлось потрудиться, прежде чем впустить тебя в клетку со львом.

– Не быстро… – раздумчиво проговорила Мэри. – Не быстро! Но самолет генерала Карнаби разбился только вчера утром. – Она внимательно смотрела на него, и на ее лице смущение сменилось неприкрытой злостью. – Вы знали, что он разобьется!

– Наконец-то и ты угодила в яблочко, малышка, – весело откликнулся Смит. Он нежно похлопал ее по плечу. – Мы его и подставили.

– Не хлопай меня! – горячо выкрикнула она, но тут же овладела собой и продолжила уже спокойным тоном, хотя в глазах ее все еще сверкал гнев: – Да была ли вообще аварийная посадка?

– Можешь быть уверена. Самолет еле сел, на аэродроме Баварского спасательного авиаотряда. Местечко называется Оберхаузен, восемь километров отсюда. Кстати, мы оттуда будем улетать.

– Улетаем оттуда, – повторила она и осеклась, в отчаянии покачав головой. – А в самолете, я слышала, ты говорил, что, если операция провалится или вам придется рассеяться, надо встречаться у швейцарской границы.

– Неужели? – В голосе Смита прозвучало любопытство. – Я, видно, что-то напутал.

– И ты осмелился рисковать жизнью американского генерала и планами по открытию второго фронта…

– Вот почему я так спешу в Шлосс Адлер. – Смит откашлялся. – Я должен быть там прежде, чем они сообразят, что никакой это не американский генерал и что он знает о втором фронте не больше, чем я об обратной стороне Луны.

– Так он подсадной?

– Его фамилия Джонс, – подтвердил Смит, – Картрайт Джонс. Американский актер. Трагик он никудышный, но Карнаби из него недурной, похожи они как две капли воды.

В глазах девушки мелькнул ужас.

– Вы рискуете жизнью невинного человека…

– Ему хорошо заплатят, – перебил ее Смит. – Двадцать пять тысяч долларов за один выход. Это будет пик его профессиональной карьеры.

В дверь легонько стукнули два раза. Плавным движением руки Смит выхватил пистолет – автоматический маузер. Еще одно движение – и майор оказался у двери, резко отворил ее. Вошла Хайди, и Смит закрыл за ней дверь.

– Ну вот, кузины в сборе, – объявил он. – Мэри, это Хайди. Я удаляюсь.

– Ты уходишь?! – озадаченно воскликнула Мэри. – А мне-то что делать?

– Хайди все скажет.

Мэри с сомнением посмотрела на девушку:

– Хайди?

– Хайди. Наш лучший агент в Баварии с тысяча девятьсот сорок первого года.

– Лучший… – Мэри покачала головой. – Не верится что-то.

– Вот и другим не верится. – Смит восхищенно обозрел прелести Хайди. – Черт меня раздери, какая роскошная маскировка!

Смит вышел через черный ход из кабачка и оказался в кромешной тьме, выжидая, пока не привыкнут глаза. Ему показалось, что с тех пор, как они закатились в «Дикий олень», снегопад усилился. Ветер тоже заметно посвежел. В общем, мороз крепчал.

Смит свернул налево, поднялся на две ступеньки и не сдержал возгласа досады: споткнувшись о какой-то невидимый предмет, он полетел в сугроб.

Трижды перевернувшись в снегу – на случай, если его поджидает вооруженный противник, он по-кошачьи ловко вскочил на ноги с маузером в одной руке и фонарем – в другой. Он зажег фонарь и посветил вокруг. Улица была пуста.

Да, людей на ней не было, зато Смит разглядел, обо что споткнулся. Это было тело мужчины в форме сержанта Альпийского корпуса, лежавшего на снегу лицом вниз.

Смит нагнулся и перевернул труп. Под ним краснело огромное пятно, китель пропитался кровью. Майор направил луч фонаря на лицо трупа. Теперь для этого человека все в прошлом – университетская тишина, медовые пряники к чаю, – в чем виноват именно он: обвинение Смит видел на этом мертвом лице. Неподвижные глаза Торренс-Смиза смотрели на него с безмолвным упреком.

С окаменевшим лицом Смит поднялся, посветил перед собой фонарем. На снегу никаких следов борьбы. Но борьба наверняка была: несколько пуговиц на кителе было вырвано с мясом, а воротник оторван. Смизи недешево отдал свою жизнь. Не выпуская из рук фонарь, Смит медленно прошел по узкому проулку. Остановился. Следы на снегу, темные пятна на протоптанной дорожке, брызги крови на деревянной стене кабачка – так вот где они схватились. Смит выключил фонарь, сунул в карманы пистолет и фонарь, вернулся на главную улицу. По одну ее сторону находился «Дикий олень», откуда опять раздавалось нестройное пение, по другую, за почтой, – ярко освещенная телефонная будка. В ней, оживленно говоря что-то в трубку, стоял человек в военной форме, которого Смит раньше не видел. А улица была по-прежнему пуста.

Шаффер непринужденно развалился у стойки, всем своим видом демонстрируя полную беззаботность. Но его выдавали мрачные глаза и пальцы, которые нервно крутили сигарету.

– Смизи, – шептал он, – неужели Смизи! Вы уверены, босс?

– Уверен. – Смит выговорил это с тем же окаменевшим лицом. Из него как будто разом выкачали все силы. – Ты говоришь, он выскочил отсюда минуты через три после моего ухода? Значит, он побежал не за мной. А кто еще из наших выходил?

– Понятия не имею. – Шаффер переломил сигарету пополам, бросил ее на пол. – Столько народу было. К тому же есть и другой выход… Поверить не могу. Почему именно старина Смизи? Почему Торренс-Смиз? Он был самый смышленый из нас.

– Потому и погиб, – сумрачно сказал Смит. – А теперь слушай внимательно. Пора тебе кое-что узнать.

Шаффер взглянул ему прямо в лицо и сказал:

– Давно пора…

Смит заговорил тихим голосом на беглом немецком, стараясь держаться спиной к гестаповцам, сидевшим у другого конца стойки. Через пару минут он увидел Хайди, входившую через дверь за баром, но сделал вид, что не заметил ее. Она тоже. Сразу же после ее появления голоса начали стихать, и установилась почти полная тишина. Смит тоже замолк и посмотрел туда, куда смотрели другие, – в сторону двери.

У ребят был повод притихнуть: бог знает сколько времени они не видели женщин. В дверях стояла Мэри Эллисон, одетая в плащ, перетянутый поясом, с шарфом на голове и саквояжем в руке. Женщины и вообще-то нечасто появляются в Высоких Альпах, женщины без сопровождения и того реже, а одинокие, красивые и молодые – просто никогда. Некоторое время Мэри неуверенно постояла у входа, как бы не зная, туда ли она попала и что ей дальше делать. Но, увидев Хайди, выронила саквояж, и лицо ее загорелось радостью. Чистая Марлен Дитрих в «Голубом ангеле», – подумалось Смиту. С такой внешностью и таким актерским дарованием она смогла бы стать звездой Голливуда, и путь ее был бы усеян золотыми слитками. При полном молчании гостей Мэри и Хайди бросились навстречу друг другу и обнялись.

– Мария, моя дорогая Мария! – Голос Хайди дрожал, и Смит подумал, что в Голливуде могли бы сиять на мостовой еще две золотые звезды. – Наконец-то ты приехала!

– Я рада тебя видеть снова, – воскликнула Мэри, пылко обнимая и целуя Хайди. – Как замечательно, что мы увиделись, кузина! Волшебно! Волшебно! Волшебно! А ты разве сомневалась, что я приеду?

– Видишь, что тут творится! – Хайди даже не попыталась понизить голос и выразительно обвела зал глазами. – Это же дикари! Без пистолета тут за порог не сунешься. Они себя называют «батальоном охотников». Меткое название!

Солдатня дружно заржала, и в зале постепенно воцарилась обычная атмосфера. Хайди, взяв Мэри за руку, подвела ее к цивильной компании у стойки бара и остановилась возле смуглого жилистого мужчины с умным лицом. Вид у него был очень-очень суровый.

– Мария, это капитан фон Браухич. Он… гм… работает в Шлосс Адлере. Капитан, моя кузина Мария Шенк.

Фон Браухич слегка поклонился.

– Везет вам с кузинами, Хайди. А мы вас ждали, фрейлейн Шенк, – улыбнулся он. – Но конечно, не предполагали, что вы так прелестны.

Мэри улыбнулась в ответ и удивленно переспросила:

– Ожидали?

– Ожидали, – вставила Хайди, – потому что капитан по должности должен знать обо всем, что здесь происходит.

– Хайди, ты запугаешь кузину. Выставляешь меня в зловещем свете. – Он взглянул на часы. – Фуникулер отправляется через десять минут. Если фрейлейн окажет мне честь сопровождать ее…

– Фрейлейн надо сначала зайти ко мне в комнату, – твердо сказала Хайди. – Умыться и выпить кофе со шнапсом. Разве вы не видите, что она промерзла до костей?

– И правда, у нее зубы стучат, – улыбнулся фон Браухич. – А я думал, это стучит мое сердце. Ну, раз так, тогда поедем следующим рейсом.

– И вместе со мной, – уточнила Хайди.

– С вами обеими? – Фон Браухич с улыбкой покачал головой. – Что за чудесная ночь!

– Разрешение на проезд, удостоверение личности, рекомендации, – перечислила Хайди. Затем она выудила документы из-под блузки и протянула Мэри, сидевшей на кровати. – План замка и инструкции. Запомни и верни. Я их повезу сама. Тебя, может быть, обыщут. Здешние ребята страшно подозрительны. А сейчас придется выпить этот чертов шнапс. Браухич обязательно принюхается к тебе, чтобы проверить. Он все всегда проверяет. Самый подозрительный из всех.

– А мне он показался очень приятным человеком, – мягко сказала Мэри.

– Зато он очень неприятный офицер гестапо, – сухо парировала Хайди.

Когда Хайди вернулась в бар, к Смиту и Шафферу уже присоединились Каррачола, Томас и Кристиансен. Со стороны все пятеро, попивающие пиво и непринужденно болтающие, казались вполне беззаботными, но если бы кто-нибудь вслушался в их тихий разговор, он почувствовал бы их отчаянную тревогу.

– Значит, вы не видели старину Смизи? – тихо спросил Смит. – Никто не видел, как он ушел? Куда же он все-таки направлялся?

Вопрос остался без ответа, только Кристиансен спросил:

– Можно, я пойду посмотрю?

– Не стоит, – ответил Смит. – Время слишком позднее для прогулок.

Обе двери «Дикого оленя» резко и шумно распахнулись, и в каждую вошли по полдюжине солдат со «шмайссерами» на изготовку. Они выстроились вдоль стен, держа пальцы на курке. Глаза их смотрели спокойно и цепко.

– Ну-ну, – пробормотал Кристиансен. – Вот для меня война и кончилась.

Внезапно наступившую тишину не нарушил, а скорее подчеркнул топот сапог: в зал вошел полковник. Он оглядел присутствующих. Гигант-хозяин с изменившимся от страха лицом торопясь подбежал к нему, опрокидывая на ходу стулья.

– Полковник Вайснер! – Не надо было обладать тонким слухом, чтобы уловить в голосе хозяина дрожь. – Ради бога, что случилось?..

– Вы тут ни при чем, мой друг. – Слова звучали успокаивающе, но тон, каким они были сказаны, не позволял расслабиться. – Но у вас тут скрываются враги государства.

– Враги! – Цвет лица хозяина стал из розового бледно-серым. Кроме того, он начал заикаться. – К-как? У м-меня? У Йозефа Вартмана?

– Тихо! – Полковник поднял руку, требуя внимания. – Мы разыскиваем дезертиров из Штутгартской военной тюрьмы. При побеге они убили двух офицеров и сержанта. Следы ведут сюда.

Смит кивнул и прошептал на ухо Шафферу:

– Очень умно. Очень.

– Итак, – лающим голосом продолжил Вайснер, – если они здесь, то скоро будут в наших руках. Прошу старших офицеров тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого отрядов выйти вперед. – Он подождал, пока два майора и капитан встали перед ним по стойке смирно. – Вы знаете в лицо всех ваших людей?

Все трое кивнули.

– Хорошо. Вам следует…

– Нет необходимости, полковник. – Хайди вышла из-за стойки бара и встала перед Вайснером, почтительно убрав руки за спину. – Я знаю человека, которого вы ищете. Их главаря.

– А! – улыбнулся Вайснер. – Очаровательная…

– Хайди, господин полковник. Я обслуживала ваш столик в Шлосс Адлере.

Вайснер галантно поклонился.

– Разве можно вас забыть!

– Вот он. – Ее лицо пылало гражданским гневом и радостью от возможности выполнить свой долг. Театральным жестом она указала на Смита. – Вот кого вы ищете, господин полковник. Он… он меня ущипнул!

– Милая Хайди! – Полковник Вайснер снисходительно улыбнулся. – Если мы станем арестовывать каждого, кто попытается…

– Дело не в том, господин полковник. Он спросил меня, что я знаю или слышала о человеке, которого называют генералом Карнаби.

– Генералом Карнаби! – Улыбка слетела с губ полковника. Он посмотрел на Смита, подал знак своему патрулю и вновь обратился к Хайди: – И что же вы ему ответили?

– Господин полковник! – Хайди распирало ощущение важности собственной персоны. – Надеюсь, я достойная дочь Германии. И я дорожу доверием, которое оказывают мне в замке. – Она указала в угол зала. – Капитан гестапо фон Браухич может за меня поручиться.

– Нет нужды. Мы не забудем ваш поступок, милое дитя. – Он отечески потрепал ее по щеке, потом обернулся к Смиту, и в голосе его зазвучал металл: – Где ваши соучастники? Отвечайте немедленно.

– Немедленно, мой дорогой полковник? – Взгляд, который Смит бросил на Хайди, был столь же холоден, как голос полковника. – Извольте сперва расплатиться. Сначала тридцать сребреников даме…

– Вы болван, – презрительно отозвался полковник Вайснер. – Хайди – истинная патриотка.

– Это точно, – серьезно подтвердил Смит.

Мэри с ужасом наблюдала, стоя за занавеской в неосвещенной комнате Хайди, как Смита и его людей вывели из «Дикого оленя» и сопроводили туда, где стояло несколько военных автомобилей. Пленников быстро рассадили по двум машинам, взревели моторы, и через минуту они скрылись за поворотом. Мэри постояла, уставившись невидящими глазами на падающий снег, потом плотно задернула занавески и ушла вглубь комнаты.

– Как же это случилось? – прошептала она.

Чиркнула спичка – Хайди зажгла масляную лампу.

– Ума не приложу, – пожала плечами Хайди. – Кто-то, должно быть, напел полковнику Вайснеру. А я указала пальцем.

– Ты… ты?

– Его все равно вычислили бы через пару минут. Они тут чужаки. Зато теперь мы с тобой вне подозрений.

– Вне подозрений! – Мэри недоверчиво посмотрела на нее. – Но мы же теперь отрезаны от своих!

– Ты так считаешь? – задумчиво протянула Хайди. – А мне в этой ситуации больше жаль полковника Вайснера, чем майора Смита. Наш майор нигде не пропадет. Или начальство в Уайтхолле нам лгало? Когда мне сообщили, что он должен сюда прибыть, добавили, что я должна слепо доверять ему. Он как штопор, – именно так они сказали, – вывернется из самой безнадежной ситуации. Интересно они там, в Уайтхолле, выражаются. Так что я верю в него. А ты разве нет?

Ответа не последовало. В глазах Мэри стояли слезы. Хайди тронула ее за плечо и мягко спросила:

– Ты сильно любишь его?

Мэри молча кивнула.

– А он тоже тебя любит?

– Не знаю. Просто не знаю. Он с головой ушел в эти дела, – с трудом выговорила Мэри, – и даже если любит, сам себе в этом не признается.

Хайди с минуту смотрела на нее, качнула головой и сказала:

– Зачем только они тебя послали! Разве ты сможешь… – Она осеклась, снова мотнула головой и неожиданно закончила: – Поздно уже. Пошли. Нельзя заставлять ждать фон Браухича.

– Но если он не сможет убежать? Да и как тут убежишь! – Мэри раздраженно ткнула пальцем в бумаги, валявшиеся на постели. – Ведь они первым делом свяжутся с Дюссельдорфом насчет этих рекомендаций.

Хайди спокойно ответила:

– Он не бросит тебя в беде.

– Да, – печально согласилась Мэри, – вряд ли он так поступит.

Большой черный «мерседес» мчался по занесенной снегом дороге, проложенной вдоль озера. «Дворники» едва справлялись с густыми хлопьями, которые плотно ложились на лобовое стекло. Это была очень дорогая и комфортабельная машина, но ни сидевший рядом с водителем Шаффер, ни Смит на заднем сиденье не ощущали ни малейшего удобства – ни физического, ни морального. Если говорить о моральной стороне дела, то перед ними маячила мрачная перспектива: операция обречена на провал, не успев начаться. О физической и говорить нечего, того и другого стиснули с обеих сторон: Шаффера – водитель и охранник, Смита – тоже охранник и сам полковник Вайснер; к тому же у них сильно ныли ребра – парни при «шмайссерах», уперев стволы в бок пленникам, дали им как следует прочувствовать свою боевую мощь.

Насколько Смит мог судить, они находились где-то на полдороге от деревни до казарм. Еще полминуты, и они въедут в ворота лагеря. Всего полминуты. И ни секунды больше.

– Остановите машину! – холодным властным тоном с ноткой угрозы произнес Смит. – Немедленно, слышите? Мне нужно подумать.

Полковник Вайснер с изумлением уставился на него. Смит даже не обернулся в его сторону. Казалось, он едва сдерживает гнев – гнев человека, чьи приказы всегда выполняются беспрекословно, а отнюдь не жертвы, покорно идущей на смерть. Вайснер поколебался, но все же отдал приказ притормозить.

– Ну и болван же вы! Круглый идиот! – Гневный голос Смита звучал тихо и зловеще, так тихо, что только полковник мог услышать его. – Вы почти наверняка все испортили, и если это так, клянусь богом, утром вы лишитесь погон!

«Мерседес» скатил на обочину и остановился. Передняя машина исчезла в темноте. Вайснер резко, но с едва заметной дрожью в голосе спросил:

– Какого черта, что вы болтаете?

– Вам, конечно, известно об американском генерале Карнаби? – Смит приблизил сощуренные глаза к лицу Вайснера. – Ну?

Он словно выплевывал слова.

– Вчера вечером я обедал в Шлосс Адлере. Я…

Смит ответил взглядом, полным недоверия:

– Полковник Пауль Крамер, начальник штаба Канариса, вам рассказал?

Вайснер молча кивнул.

– А теперь это разнеслось по всем углам. С ума сойти можно. Боже, теперь точно покатятся головы… – Смит потер ладонью глаза, бессильным жестом уронил руку, невидящим взглядом посмотрел вперед и, качнув головой, медленно выговорил: – Сам я не могу принять решение. – Он достал из кармана удостоверение и протянул Вайснеру, который изучил его в тусклом свете фонарика. – Немедленно в казармы! Мне нужно срочно связаться с Берлином. Мой дядя даст инструкции.

– Ваш дядя? – Вайснер с усилием оторвался от документа, голос его дрожал, как и луч фонарика, который он держал в руке. – Генрих Гиммлер?

– А кто же вы думали, – рявкнул Смит. – Микки Маус? – Он понизил голос до шепота. – Искренне желаю вам никогда не иметь счастья встретиться с ним, полковник Вайснер.

Смит дал Вайснеру возможность немножко оправиться от неожиданности и прийти в себя, потом наклонился вперед и довольно чувствительно ткнул в бок водителя.

– В казармы, живо!

Автомобиль рывком взял с места. Шоферу было достаточно того, что он успел услышать из уст племянника страшного Генриха Гиммлера, шефа гестапо.

Смит повернулся к охраннику, сидевшему сбоку:

– Прекрати пихать меня в бок этой дурацкой штукой!

Он со злостью оттолкнул от себя ствол автомата. Охранник, который тоже слышал про Гиммлера, кротко прибрал свой «шмайссер». В следующую секунду он согнулся от дикой боли, получив удар в живот прикладом своего же автомата, а еще через секунду полковник Вайснер прилип к стеклу «мерседеса»: ствол того же «шмайссера» уперся ему в правое ухо.

– Если ваши люди шевельнутся, убью на месте.

– О’кей, – раздался с переднего сиденья голос Шаффера. – Их пушки у меня.

– Останавливай, – скомандовал Смит.

Машина затормозила. Через лобовое стекло видны были огни пропускного пункта казарм. До них было метров двести. Смит подтолкнул Вайснера автоматом:

– На выход!

Несмотря на душившую его ярость, Вайснер понял, что ему придется послушаться приказа. Он вышел из машины.

– Три шага вперед, – скомандовал Смит. – Лицом в снег. Руки за голову. Шаффер, держи их на прицеле.

Через двадцать секунд Шаффер сидел за баранкой «мерседеса». Три человека лежали лицом вниз в снегу, четвертый все еще корчился от удара на обочине.

– Неплохо исполнено, молодой Гиммлер, – одобрительно сказал Шаффер.

– Редко так везет, – трезво оценил положение дел Смит. – Поосторожнее возле казарм, как бы часовые чего не заподозрили.

Со скоростью тридцать километров в час они миновали главные ворота, и, как им показалось, все сошло благополучно. Еще бы, на радиаторе автомобиля развевался треугольный флажок – личный штандарт коменданта лагеря, и, ясное дело, никому бы не пришло в голову следить за передвижениями полковника Вайснера.

Через полкилометра за вторыми воротами дорога, следуя извиву озера, резко повернула направо. Опасный поворот был отмечен белым штакетником, который при иных обстоятельствах был бы хорошо заметен, но в эту ночную пору, заметенный снегом, неразличимо слился с окружающей белизной. Шаффер притормозил на повороте. По его лицу явно пробежала какая-то мысль, он сильнее нажал на тормозную педаль и вопросительно взглянул на Смита.

– Отличная идея. – Теперь пришел черед Смита выражать одобрение партнеру. – Из тебя еще получится неплохой агент.

«Мерседес» остановился. Смит собрал автоматы и пистолеты, отобранные у Вайснера и его парней, включил зажигание и выскочил из двинувшейся вперед машины. Просунув руку через боковое окно дверцы водителя, он держал руль, прибавляя ходу по мере того, как разгонялся «мерседес». За несколько метров до обрыва он в последний раз скорректировал направление и резко отскочил в сторону. Деревянный штакетник не смог сдержать мчащуюся на него громаду. Рев мотора, работавшего на максимальных оборотах, заглушил треск дерева; «мерседес» прошел сквозь преграду, как нож сквозь масло, перевалил через край обрыва и исчез из виду.

Смит и Шаффер остановились у неповрежденной секции штакетника, успев увидеть, как автомобиль, перевернувшись вверх дном, все еще с горящими фарами, ударился о поверхность озера. Высоко поднявшийся, подсвеченный фарами столб воды расцвел радугой. Когда вода улеглась, в озере хорошо было видно место, где утонула машина, – огни ее горели по-прежнему. Смит и Шаффер переглянулись, и Смит стянул свою форменную фуражку и швырнул ее вниз. Она упала на пузырящуюся воду, фосфоресцирующую огнями исходящего снизу света. Потом свет погас.

– Невелика беда, – отходя от штакетника, пожал плечами Шаффер. – Тачка-то не наша. Ну что, возвращаемся в деревню?

– Ни в коем случае, – откликнулся Смит. – Пошли. В другое место.

Сжимая в руках добытое оружие, они двинулись в том направлении, в котором ехали. Не успели они пройти и полусотни метров, как услышали гул моторов и увидели огни фар, осветивших проломанный штакетник. В считаные секунды Смит и Шаффер укрылись в сосняке.

– Вот оно что, господин полковник. – Сержант альпийских стрелков с автоматом наперевес опасливо наклонился над краем обрыва. – Слишком большая скорость, слишком поздно оценили обстановку. Глубина озера в этом месте больше ста метров, господин полковник. Так что с концами.

– Может, с концами, а может, и нет. Эти мерзавцы способны на что угодно. – Голос полковника Вайснера отчетливо доносился до ушей тех, о ком шла речь. В нем звучала досада. – Они запросто могли все это подстроить, чтобы нас обдурить. Часть людей пошлите поискать в роще. Пусть прочешут местность с фонарями. Еще часть людей отправьте машиной на полкилометра в сторону лагеря. Вы с ними, сержант. И пусть несколько человек рассредоточатся вдоль обрыва. Выполняйте.

Шаффер посмотрел на Смита.

– Насколько я понимаю текущий момент, босс, вряд ли стоит сейчас двигаться в деревню. Вот ведь старая лиса этот Вайснер, а?

– А я что говорил? – пробурчал Смит.

– Хорошо, хорошо. Не спорю.

Прошло пять минут. Сквозь редкий снег, пробивающийся через густые ветви сосен, засветились огоньки фонарей. Это означало, что цепочка солдат, шаря перед собой фонарями, двинулась на юг в поисках беглецов. Полковник Вайснер нервно прохаживался взад-вперед возле своего автомобиля. Голова его мерно покачивалась, как будто в такт мыслям. Он часто поглядывал на часы. Смит заметил, что он подошел к штакетнику, там, где он уцелел, и внимательно вгляделся в гладь Голубого озера.

Вскоре послышались неясные голоса возвращавшихся солдат. Сержант подошел к машине полковника и доложил:

– Никаких следов, господин полковник.

– Неоткуда им и взяться, – буркнул Вайснер. – Там на воде плавает фуражка. Жалкий конец для таких отважных ребят, сержант. Жалкий конец.

Глава 5

Вагончик фуникулера медленно поплыл от нижней станции, начав свой долгий подъем к замку. Опасный, просто невозможный подъем, подумала Мэри. Вглядевшись в темноту сквозь лобовое стекло, она различила в снежной пелене первую опору. Вторая и третья были еще не видны, их присутствие угадывалось по парящим в небе огонькам. Не она же первая одолевает этот путь, тупо вертелось в ее мозгу, люди постоянно ездят на этой штуковине, и ничего.

Вагончик, рассчитанный на двенадцать пассажиров, снаружи был выкрашен в яркий красный цвет, внутри хорошо освещен. Сидений в нем не предусматривалось, но вдоль стен тянулись поручни. Их необходимость вырисовывалась немедленно и с угрожающей очевидностью. Яростный ветер безжалостно раскачивал утлый вагончик.

Кроме двух солдат и одного штатского, пассажирами были фон Браухич, Мэри и Хайди. Хайди как опытная старожилка надела толстое шерстяное пальто и меховую шапку. Фон Браухич, держась одной рукой за поручни, другой обнимал за плечи Мэри. Ободряюще улыбнувшись ей, он спросил:

– Страшно?

– Нет, – ответила она совершенно искренне, потому что теперь у нее просто не осталось сил, чтобы бояться. К тому же даже в самой безнадежной ситуации она оставалась профессионалом. – Нет, не страшно. Но меня мутит. А этот фуникулер никогда не срывается?

– Никогда. – Фон Браухич вложил в ответ всю присущую ему убедительность. – Держитесь за меня, и все будет в порядке.

– Прежде то же самое он говорил мне, – холодно сказала Хайди.

– Фрейлейн, – терпеливо объяснил Браухич, – я щедро одарен Господом, но мне не удалось отрастить себе третью руку. И потом – привилегия гостям.

Спрятав в ладони горящую сигарету, Шаффер, опершись о телеграфный столб, внимательно вглядывался в даль. И спрятанная сигарета, и озадаченное выражение лица объяснялись непонятными событиями у ворот казармы. Там царило оживление: освещенные ярким светом прожекторов, туда-сюда сновали охранники.

Шаффер переменил положение и посмотрел вверх. Снег почти прекратился, луна готова была выйти из облаков, и в ее неясном свете смутно виднелась на поперечине столба фигура Смита.

Майор деловито орудовал ножом, уникальным приспособлением, снабженным в числе прочих нужных вещей кусачками для проволоки. Восемь раз щелкнули кусачки, и восемь концов телефонного провода упали на снег. Смит сложил нож, спрятал в карман, обхватил руками столб, соскользнул вниз и ухмыльнулся:

– Пустячок, а приятно.

– Это маленько отвлечет их, – согласился Шаффер.

Прихватив автоматы, они двинулись на восток, скрывшись за стволами сосен.

Вагончик раскачивался сильнее прежнего. Он вышел на последнюю дистанцию пути – почти вертикальный подъем. Рука фон Браухича по-прежнему лежала у Мэри на плече, сама она все так же смотрела в темноту, прижавшись лицом к стеклу. Ей казалось, что они уже достигли небес. В разрыве облаков выплыла луна и осветила сказочный замок. Теперь ей сделалось по-настоящему страшно, она облизала пересохшие губы и инстинктивно передернула плечами. Это не ускользнуло от бдительного ока фон Браухича. Он уже, наверное, в двадцатый раз за это краткое путешествие ободряюще сжал ей плечо:

– Не беспокойтесь, фрейлейн. Все будет хорошо.

– Надеюсь, – ответила она едва слышно.

Неожиданно разлившийся по долине лунный свет Смиту и Шафферу был совсем некстати. Они как раз старались по возможности незаметно прокрасться к багажному отделению станции. К счастью, оставаясь в тени навеса, они прошли вдоль путей до гидравлического амортизатора, где кончалась линия, и посмотрели вверх. Как ясным днем контрастно выделялось красное на белом – к нижней станции приближался вагончик фуникулера; второй как раз преодолевал последние метры пути к верхней станции, над которой блестел под луной Шлосс Адлер.

Смит нагнулся к замку багажного отделения, достал отмычку. Через несколько секунд они с Шаффером были уже внутри.

Смит нашел место, где они оставили свое снаряжение, отрезал кусок нейлоновой веревки, обмотал ее вокруг пояса и сунул в холщовую сумку несколько ручных гранат и взрывчатку. Тут Шаффер выразительно откашлялся, и Смит вопросительно посмотрел на него.

– Босс, – сказал Шаффер, сопроводив это короткое слово кивком на окно. – Босс, вам не приходило в голову, что полковник Вайснер мог догадаться о нашем тайнике? Я к тому, что к нам могут наведаться гости.

– Что верно, то верно, – признал Смит. – Странно будет, если нас тут не навестят. Поэтому я и отрезал от веревки лишь кусок и забрал гранаты и взрывчатку только из наших с тобой рюкзаков. Так что пропажу не заметят: моток огромный, от него почти не убыло, а что было в наших рюкзаках, никто не знает.

– А рация…

– Если мы выйдем на связь отсюда, нас сразу засекут. Если возьмем ее с собой, они поймут, что «мерседес» ушел на дно без нас. Так ведь?

– Примерно так.

– Поэтому пойдем на компромисс. Мы вынесем ее отсюда, но сразу после связи в безопасном месте вернем.

– Что вы имеете в виду под «безопасным местом»? – прямодушно спросил Шаффер. – В целой Баварии для нас не найдется такого места.

– Одно есть, в двадцати метрах отсюда. – Он кинул Шафферу связку отмычек. – Тебе никогда не приходилось бывать в баварском дамском туалете?

Шаффер поймал связку, посмотрел Смиту прямо в лицо, качнул головой и вышел. Светя перед собой фонариком, он шел вдоль путей, пока луч фонаря не осветил дверь с надписью «Damen»[61].

Шаффер пожал плечами и принялся подбирать отмычку.

Медленно, натужно вагончик фуникулера одолел последние метры подъема, вошел под крышу верхней станции, судорожно дернулся и остановился. Дверь открылась, и пассажиры вышли. Они проследовали через станцию, встроенную в северо-западную часть фундамента замка, по туннелю с тяжелыми железными дверями, охраняемыми часовыми. Выйдя из верхних ворот, они оказались у двора замка, вход в который закрывали массивные чугунные ворота, где стояли вооруженные до зубов солдаты с доберман-пинчерами. Во дворе было светло как днем – свет падал из незанавешенных окон. Посередине двора разместился геликоптер, доставивший утром в Шлосс Адлер рейхсмаршала Роземейера. Пилот или механик под брезентовой накидкой, только мешавшей ему, потому что снег уже кончился, копался в моторе, светя себе небольшой, но мощной дуговой лампой.

Мэри обернулась к фон Браухичу, все еще по-хозяйски державшему ее за плечо, и жалобно улыбнулась:

– Сколько тут солдат! Вообще, кругом одни мужчины, а женщин совсем не видно. А если мне захочется совершить побег из этого мужского царства?

– Легче легкого. – И фон Браухич одарил ее очаровательнейшей из своих улыбок. – Вы прыгаете из окна спальни, летите сто метров вниз – и вот она, свобода!

Дамская комната на вокзале оказалась довольно непрезентабельным уголком, бедно обставленным грубо сколоченным столом, жесткими скамьями и стульями на выщербленном полу. Превзойти его по части аскетичности могло бы только подобное учреждение в Англии. В черной железной печке угасал огонь.

Смит уселся на столик, поставил перед собой рацию, вынул из кармана шифровальную книжку и листок бумаги. Он проверил текст, выпрямился и протянул книжку Шафферу.

– Сожги! Каждую страницу отдельно.

– Каждую – отдельно? Всю книжку? А она нам больше не понадобится?

Смит отрицательно покачал головой и взялся за настройку рации.

В штабе разработки операций в Уайтхолле было гораздо теплее. Сосновые поленья весело трещали в огромном камине.

Двое мужчин, сидевших по обеим его сторонам, выглядели далеко не такими молодцами, как двое тех, что сидели в эту минуту возле затухающих угольков в Баварских Альпах. Адмирал Ролленд и полковник Уайет-Тернер откровенно клевали носом. Но как только раздался сигнал вызова из большого передатчика, возле которого дежурил гражданский радист, сон как рукой сняло. Они переглянулись и вскочили с мест.

– Бродсворд вызывает Дэнни Боя. – Голос звучал тихо, но отчетливо. – Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Слышите меня? Прием.

Радист проговорил в микрофон:

– Слышу вас. Прием.

– Готовы? Прием.

Ролленд и Уайет-Тернер стояли за плечом радиста, который быстро наносил на бумагу бессвязные буквенные сочетания. Через несколько секунд текст был расшифрован: «Торренс-Смиз убит, Томас, Кристиансен и Каррачола арестованы».

Пробежав глазами текст, Ролленд и Уайет-Тернер как по команде взглянули друг на друга с одним и тем же мрачным выражением лица.

А карандаш радиста выводил на бумаге дальнейший текст: «Неприятель считает, что Шаффер и я мертвы. Рассчитываем войти внутрь в течение часа. Подготовьте транспорт через девяносто минут. Прием».

Адмирал Ролленд выхватил микрофон у радиста.

– Бродсворд! Бродсворд! Вы знаете, кто я, Бродсворд?

– Я знаю, кто вы, сэр. Прием.

– Уходите, Бродсворд. Уходите немедленно. Спасайтесь. Прием.

– Вы… должно быть… шутите.

Эти слова были произнесены медленно, с долгими паузами.

– Вы меня слышали? – Ролленд проговорил это особо отчетливо. – Вы меня слышали? Это приказ, Бродсворд.

– Мэри уже там. Конец связи.

Передатчик умолк.

– Он прекратил передачу, сэр, – тихо сказал радист.

– Прекратил, – автоматически повторил Ролленд. – Боже мой, прекратил.

Уайет-Тернер вернулся к камину и опустился в кресло. Он будто сделался меньше ростом.

– Это моя вина, – едва слышно прошептал полковник, невидяще посмотрев на адмирала Ролленда, севшего напротив. – Я один во всем виноват.

– Мы сделали то, что должны были сделать. Мы оба виноваты, полковник, к тому же идея была моя. – Он перевел глаза на огонь. – И за это мне отвечать особо.

– Это самый тяжелый день в моей жизни, – угрюмо проговорил Уайет-Тернер. – Хуже не придумаешь. Я, наверное, стал слишком стар.

– Все мы, наверное, стали слишком старыми. – Правым указательным пальцем Ролленд начал загибать пальцы левой руки. – Кабинет начальника штаба, Портсмут. Сработала сигнализация. Ничего не пропало. Раз.

– Ничего, – устало подтвердил Уайет-Тернер. – Но явно сняты фотокопии.

– Второе. Саутгемптон. Пропала схема передвижения кораблей. Третье. Плимут. Сигнализация в штаб-квартире ВМС не работает. И мы не знаем, что это означает.

– Можно догадаться.

– Догадаться можно. Дувр. Исчезает план гавани Малберри. Ошибка? Халатность? Неизвестно. Пятое. Пропал сержант охраны штаба в Бредли. Это может означать что угодно.

– Да, что угодно. Там хранились схемы всех береговых передвижений войск по плану операции «Оверлорд».

– И наконец, последнее. Получены донесения из Франции, Бельгии, Нидерландов. Четыре явно ложные. Три остальных невозможно проверить…

Они надолго замолчали. Прервал паузу Уайет-Тернер:

– Если раньше могли быть какие-то сомнения, теперь они рассеялись. – Он сказал это, не поднимая глаз от огня. – Немцы всюду насовали своих людей, а у нас на континенте почти никого не осталось. И вот теперь пришла очередь Смита и его группы.

– Смита и его группы, – эхом отозвался Ролленд. – Смита и его группы. Их можно уже списать.

Уайет-Тернер спросил, понизив голос так, чтобы не услышал радист:

– И операцию «Оверлорд», сэр?

– И операцию «Оверлорд» тоже, – пробормотал Ролленд.

– Разведка – главное в современной войне, – горько изрек Уайет-Тернер. – Я, кажется, не первый провозгласил эту истину?

– Без разведки как без рук. – Адмирал Ролленд нажал кнопку селектора. – Подайте мою машину. Вы со мной, полковник? На аэродром?

– И гораздо дальше. Если позволите, сэр.

– Мы ведь все обсудили, – пожал плечами адмирал. – Хотите кончить самоубийством?

Уайет-Тернер достал из шкафа автомат «стен» и, повернувшись к Ролленду, улыбнулся:

– Нет. Но готов встретиться с неприятелем, сэр.

– Что ж, если так хотите… – без улыбки ответил адмирал.

– Слыхал, что сказал этот парень? – Смит выключил передатчик и стрельнул глазами в Шаффера. – Можем выйти из игры.

– Сейчас? Сейчас смываться? – зло переспросил Шаффер. – Разве не понятно, что, если мы смоемся, через несколько часов они доберутся до Мэри? – Он многозначительно помолчал, словно убеждаясь, что Смит постиг смысл сказанного, и закончил: – А как только они возьмут ее, через десять минут у них в руках будет Хайди.

– Ну ты даешь, лейтенант, – попробовал урезонить его Смит, – ты всего-то пять минут и видел ее.

– Ну и что? А сколько Антоний разговаривал с Клеопатрой? А Парис с Еленой? А Ромео? – Он запнулся и с вызовом выпалил: – И мне плевать, что она иностранка, из вражеской страны.

– Она родилась и выросла в Бирмингеме, – устало проговорил Смит.

– Англичанка?

– Пошли, – скомандовал Смит. – Давай отнесем рацию. С минуты на минуту могут заявиться посетители.

Они отнесли передатчик в багажное отделение, заперли за собой дверь и уже приближались к воротам станции, когда послышался шум грузовиков, едущих с сиреной. Свет фар залил станционную площадь у ворот. Смит и Шаффер вжались в стену здания вокзала. Ведущий грузовик резко затормозил метрах в десяти от них.

Они прошмыгнули через рельсы и спрятались в густой тени за помещением касс. Сержант, который руководил поисками на берегу озера, в сопровождении четырех солдат, вышибив из автомата замок, зашел в багажное отделение, светя фонарем. Почти тут же он вновь показался на пороге.

– Передайте капитану. Они не врали. Снаряжение здесь! – Один из солдат побежал с донесением, а остальным он скомандовал: – Вытаскивайте их барахло и грузите в машину.

– Мои последние носки, – жалобно процедил Шаффер. – А также зубная щетка и…

Он осекся. Смит схватил его за руку. Сержант остановил солдата, который тащил рацию, взял ее в руки и замер. Его освещенное чьим-то фонариком лицо хорошо было видно: удивление сменилось на нем сначала непониманием, а потом твердой уверенностью.

– Капитан, – крикнул сержант. – Капитан!

Офицер появился почти сразу.

– Рация, капитан! Она теплая, очень теплая! На ней работали не больше пяти минут назад.

– Не больше пяти минут назад? Невозможно! – Он уставился на сержанта. – Если только…

– Да, господин капитан, если только…

– Окружить станцию, – громко скомандовал капитан. – Обыскать все помещения.

– Господи, – простонал Шаффер. – Ну что бы им не оставить нас в покое!

– Живо! – скомандовал Смит.

Он взял Шаффера за руку, и они двинулись вперед до знакомой двери в дамскую комнату. Стараясь не греметь, Смит в несколько секунд открыл отмычкой замок. Они вошли внутрь и заперлись.

– Эта строка не украсит моего некролога, – печально заметил Шаффер.

Слова были сказаны легко, но смысл их был невесел.

– Какая именно?

– «Отдал жизнь за родину в женском туалете в Верхней Баварии». А что говорят наши друзья по ту сторону двери?

– Если заткнешься, можем услышать.

– Когда я говорю «все помещения», это значит все! – пролаял капитан командным голосом. – Если дверь заперта, взломайте. Если не можете взломать замок, прострелите его. Если не хотите через пять минут сдохнуть, держите в уме, что это крайне опасные типы, наверняка вооруженные украденными «шмайссерами». И своего оружия у них полно. Не пытайтесь брать живыми. Стреляйте на поражение.

– Ну, слышал? – спросил Смит.

– Боюсь, что да.

Раздался щелчок – Шаффер взвел затвор.

Они стояли плечом к плечу в полной темноте, прислушиваясь к звукам: перекличке голосов, стуку прикладов о дерево, треску ломавшейся доски, случайной автоматной очереди, – видимо, дверь никак не открывалась… Преследователи приближались.

– Так, теплее… – пробормотал Шаффер.

Невидимая рука, схватив за ручку дверь, яростно затрясла ее. Смит и Шаффер, не говоря ни слова, прижались к стене по обеим сторонам дверного проема.

Тяжелый удар едва не вышиб дверь. Другой – и дверь начала подаваться. Еще два таких, подумал Смит, и все.

Но удары прекратились.

– Господи, Ганс, – сказал голос за дверью, – что у тебя в башке? Ты что, читать не умеешь?

– А что? – начал было другой голос обиженным тоном, но тут же перешел на извиняющийся. – «Damen!» О боже! «Damen!»

– Вот если бы ты провел столько лет, как я, на русском фронте…

Дальше уже не было слышно.

– Благодарю тебя, Господи, за наше общее англосаксонское наследие, – жарко прошептал Шаффер.

– Ты это о чем? – осведомился Смит, опуская «шмайссер» и ощущая, что ладони у него вспотели.

– О неуместном чувстве приличия, – пояснил Шаффер.

– Это чувство пришлось как нельзя более кстати, как и высокоразвитый инстинкт самосохранения, – сухо прокомментировал Смит. – Как по-твоему, хочется ли встречаться с парочкой патентованных убийц вроде нас с тобой, зная, что первый, кто попадет под руку, тут же будет срезан автоматной очередью? Поставь себя на их место. Каково было этим ребятам? Тебе бы такое понравилось?

– Мне бы не понравилось, – честно признался Шаффер.

– Вот и им тоже. Поэтому они и схватились за первый же предлог не слишком усердствовать. Думаешь, они вправду решили, что нас тут никак не может быть? Просто им меньше всего на свете хотелось нас обнаружить.

– Идите вы со своей психологией. Главное – Шаффер спасен! Спасен!

– Не уверен, – отрезал Смит.

– А в чем дело? – осторожно поинтересовался Шаффер.

– Мы с тобой, – тоном школьного учителя объяснил Смит, – не единственные, кто способен поставить себя на место другого. Можешь смело прозакладывать свою башку за то, что и капитан, и особенно сержант кумекают не хуже нашего, – видел, как он насчет рации-то сообразил? Кто-нибудь из них наверняка наткнется на эту закрытую дверь и заставит солдат рискнуть ради посмертного Железного креста. То есть я хочу сказать, что Шаффер еще не спасен.

– Что же будем делать, босс? – тихо спросил Шаффер. – Это уже не смешно.

– Организуем диверсию. Вот отмычка. Вставь ее в замок и будь готов повернуть в любой момент. Придется поспешить – этих ребят долго дурачить не получится.

Он достал гранату, прошел к окну в комнате. Оно замерзло, но Смит нащупал замок и тихонько приоткрыл раму. Крайне осторожно, дюйм за дюймом он увеличивал щель и наконец смог просунуть наружу голову.

Голову ему не отстрелили. Пятеро солдат, встав цепью метрах в десяти от него, направили автоматы в сторону входной двери. Мечтают пристрелить, как кроликов, подумал Смит.

Его внимание привлек пустой грузовик, стоящий рядом со зданием, – свет его фар и помог Смиту отыскать окно, в которое он сейчас глядел. Рассчитывая на то, что грузовик сделан по обычному типу, майор выдернул чеку, сосчитал до трех, швырнул гранату под задние колеса и прижался к стене умывальной.

Два взрыва – гранаты и бензобака – раздались почти одновременно. На голову Смиту посыпались осколки разбитого стекла; в барабанные перепонки ударило взрывной волной. Смит не сделал никакой попытки узнать масштабы причиненных им разрушений – и менее всего из-за недостатка времени. Просто потому, что высунуть голову из окна в ярком зареве горящего грузовика значило бы совершить самоубийство. К тому же ветер погнал языки огня прямо на помещение, в котором они находились. Смит на четвереньках прополз через умывальную комнату и поднялся на ноги только в раздевалке.

Шаффер, держа в руке отмычку, вставленную в замок, при виде Смита тотчас приоткрыл дверь.

– В горы, босс? – осведомился он.

– В горы.

Железнодорожные пути, как и следовало ожидать, оказались безлюдны – все бросились к грузовику.

Смит и Шаффер побежали по колее и не сбавляли темпа, пока не почувствовали себя в относительной безопасности на взгорье восточной границы деревни. Тут они наконец смогли перевести дыхание и поглядеть назад.

Станция горела. Не то чтобы вся занялась огнем, но рыжие сполохи и столбы черного дыма, поднимавшиеся в разных местах, оставляли мало надежды на то, что пожар можно будет скоро потушить.

– Не позавидуешь им сейчас, – сказал Шаффер.

– Да, пожалуй.

– Значит, они, скорее всего, смоются оттуда вслед за нами. В замке они держат доберман-пинчеров и в лагере наверняка тоже. Приведут их на станцию, дадут чего-нибудь нашего понюхать, те возьмут след – вот и все. От Смита и Шаффера клочья полетят. Я еще могу справиться с егерями, босс, но перед доберман-пинчерами я пас.

– А я думал, ты только лошадей боишься.

– Мне все равно, лошади или доберманы. Я боюсь всех четвероногих. – Он бросил мрачный взгляд на горящую станцию. – Ветеринар из меня бы не получился.

– Не грусти, – подбодрил его Смит. – Мы тут не задержимся настолько, чтобы успеть встретиться с твоими четвероногими друзьями.

– Нет? – недоверчиво переспросил Шаффер.

– Пора нам с тобой в замок. Мы ведь для того и явились. Не забыл?

– Да нет, не забыл. – Языки пламени уже достигали метров десяти в высоту. – Вот пришли и загубили симпатичную станцию…

– Это, между прочим, вражеская была станция, – напомнил Смит. – Пошли. Поглядим, какой прием нам подготовили в Шлосс Адлере.

Как раз в эту минуту Мэри Эллисон получила возможность оценить гостеприимство замка. Ей оно показалось весьма прохладным. Шагая вместе с фон Браухичем и Хайди, она оглядывала огромный зал: каменные стены, плиты, темный дубовый потолок. Дверь в дальнем конце зала открылась, и оттуда вышла девушка. В ней чувствовалась особая уверенность, даже властность; она не шла, а шествовала по огромному залу.

Нельзя было не признать, что девушка была отменно хороша: высокая, белокурая, голубоглазая. Такую девушку можно было изображать на плакатах в Третьем рейхе. Но смотрели эти голубые глаза очень холодно.

– Добрый вечер, Анна Мария, – приветствовал ее фон Браухич. Его голосу тоже недоставало сердечности. – Это новенькая, фрейлейн Мария Шенк. Мария, это секретарь полковника, она курирует женский персонал.

– Долго добирались сюда, Шенк? – Голос у Анны Марии был достаточно мягок, но жесткая интонация лишала его обаяния. Еще более ледяным тоном она обратилась к Хайди: – А вы почему здесь? Если мы и позволили вам обслуживать полковника, когда он принимает гостей…

– Хайди – кузина этой девушки, – резко оборвал ее фон Браухич. – И это я разрешил ей прийти сюда.

Последним подразумевалось, что ей не следует совать нос в чужие дела. Анна Мария бросила на него выразительный взгляд, но не стала продолжать тему. Мало кто осмеливался возражать фон Браухичу.

– Сюда, Шенк. – Анна Мария жестом указала на боковую дверь. – Я должна задать вам несколько вопросов.

Мэри посмотрела на Хайди, потом на фон Браухича, который, пожав плечами, успокоил ее:

– Обычное дело, фрейлейн. Боюсь, вам придется это сделать.

Мэри вошла в комнату вслед за Анной Марией. Дверь тяжело затворилась за ними. Хайди и фон Браухич переглянулись. Хайди поджала губы, и выражение лица у нее теперь было точно такое, как у Анны Марии. Фон Браухич по-стариковски развел руками, демонстрируя свое бессилие.

Не прошло и минуты, как причина его беспомощности сделалась явной. Из-за двери послышался громкий голос, шум короткой возни и, наконец, крик боли. Фон Браухич вновь обменялся взглядом с Хайди и сразу же отвел глаза, обернувшись на звук приближавшихся шагов. К ним подходил плотный, средних лет господин. Цивильная одежда никого не могла обмануть: обветренное лицо и выправка выдавали в нем армейского офицера. Выбритый до синевы, с бычьей шеей, низким лбом и цепкими голубыми глазами, он напоминал карикатуру на прусского улана времен Первой мировой войны. Но он, конечно, не был всего лишь почтенным ископаемым: фон Браухич приветствовал его с подчеркнутым уважением.

– Добрый вечер, полковник Крамер.

– Добрый вечер, капитан. Добрый вечер, фрейлейн. – Голос у него оказался неожиданно мягкий и вежливый. – Ждете кого-то?

Прежде чем они успели ответить, дверь открылась и вышли Анна Мария и Мэри. При этом Мэри как будто вытолкнули из комнаты. Анна Мария раскраснелась и несколько тяжело дышала, но сохранила свою арийскую надменность. Одежда Мэри была в беспорядке, волосы растрепались, на щеках виднелись следы слез.

– Все в порядке, – удовлетворенно объявила Анна Мария. Увидев Крамера, она резко изменила тон: – Беседуем с новой служащей, господин полковник!

– В присущей вам профессиональной манере, как я вижу, – сухо отреагировал полковник Крамер, покачав головой. – Когда же мы наконец поймем, что порядочным юным девушкам не по нраву, когда шарят у них под юбкой, чтобы проверить, не куплено ли их бельишко где-нибудь на Пикадилли или на улице Горького?

– Но требования безопасности… – начала было оправдываться Анна Мария.

– Да-да, – все так же недовольно перебил ее Крамер. – Но можно ведь поаккуратнее.

Он в раздражении отвернулся. Наблюдение за женским персоналом не входило в обязанности заместителя шефа германской секретной службы. Пока Хайди помогала Мэри привести в порядок одежду, он обратился к Браухичу:

– Беспорядки в деревне?

– Не по нашей части, – ответил фон Браухич, – ищут дезертиров.

Крамер улыбнулся:

– Я отдал приказ полковнику Вайснеру говорить именно так. Но по-моему, наши новые друзья – британские агенты.

– Что?

– Ничего удивительного. Прилетели за Карнаби. – Крамер произнес эти слова безмятежным тоном. – Расслабьтесь, капитан. Все в порядке. Через часок троих из них мы послушаем. Мне хотелось бы, чтобы вы присутствовали при этом. Надеюсь, беседа покажется вам занимательной и, так сказать, поучительной.

– Их было пятеро. Я сам видел их в «Диком олене».

– Именно было, – уточнил Крамер. – Осталось трое. Остальные – старший группы и еще один – на дне озера. Они свалились с обрыва на повороте.

Мэри, стоявшая спиной к мужчинам и Анне Марии, приводя себя в порядок, замерла на месте с окаменевшим лицом. Хайди схватила ее за руку и быстро проговорила:

– Моя кузина неважно себя чувствует. Можно, я провожу ее в комнату?

– Хорошо, – махнула рукой Анна Мария. – Отведите ее в ту, которую вы здесь занимали.

Комната была похожа на монашескую келью, только устланную линолеумом. Из мебели – аккуратно заправленная железная кровать, крохотный стол, один стул, подвесной шкафчик, вот и все. Хайди заперла за собой дверь.

– Слышала? – опустошенно спросила Мэри.

Лицо ее было смертельно бледным.

– Слышала и не поверила.

– С чего бы им врать?

– Они не врут – они этому и сами верят, – резко ответила Хайди. – Будет тебе забивать голову любовной чепухой, пора трезво поразмыслить. Майор Смит не из тех, кто сваливается с обрыва за здорово живешь.

– Объясни, что ты хочешь сказать, Хайди.

– Тогда успокойся и слушай. Я убеждена, что он жив. А коли так, он обязательно явится сюда, и представь только, что тебя тут не окажется. Ведь он на тебя рассчитывает!

Мэри смотрела на Хайди отсутствующим взглядом.

– И если ты ему не сможешь помочь, он погибнет. Погибнет по твоей вине. Разве он бы так поступил на твоем месте?

Мэри машинально покачала головой.

– Так вот, – быстро заговорила Хайди, достав из карманов и выложив на столик семь предметов. – Вот, смотри: «Лилипут-21», автоматический, с двумя запасными обоймами; моток веревки, свинцовое грузило, план замка и инструкции. – Она собрала все предметы со стола, прошла в угол, отогнула плинтус, спрятала их туда. – Тут никто не найдет.

Мэри посмотрела на нее долгим взглядом, и впервые за последние минуты в ее глазах мелькнул живой огонек.

– Ты знала, что плинтус отходит? – медленно проговорила она.

– Конечно, я сама его раскачала две недели назад.

– Значит, ты уже тогда была в курсе?

– А как же? – улыбнулась Хайди. – Ну, желаю удачи, кузина.

Оставшись одна, Мэри опустилась на койку и минут десять просидела без движения. Потом с усилием поднялась и подошла к окну. Оно выходило на север. Ей видны были опоры фуникулера, огни деревушки и темные воды озера. Но не это притягивало к себе взгляд, а сполох огня и столбы черного дыма, поднимавшиеся к небу за деревней.

Она открыла окно и осторожно выглянула. Как ни тяжело было ее состояние, Мэри почувствовала страх. Базальтовая скала, на которой стоял замок, вертикально падала вниз на добрые три сотни метров. У девушки даже закружилась голова.

Внизу слева вагончик фуникулера, оставив верхнюю станцию, начал свое движение вниз, в долину. Хайди, высунувшись из полуоткрытого окна, махала рукой, надеясь, что ее увидят. Но глаза Мэри застилали слезы. Она бессильно упала на кровать и вновь предалась тяжелым мыслям о Джоне Смите: жив ли он? И что это за пожар там внизу, в долине?

Пробираясь по задворкам деревенских домов, Смит и Шаффер старались по возможности держаться в тени. Впрочем, Смит скоро понял, что эта предосторожность излишняя: всеобщее внимание привлек пожар на железнодорожной станции. Улица, ведущая в ее сторону, была забита солдатами и местными жителями. Да, решил про себя Смит, пожар удался на славу: на сотни метров в округе можно было видеть осветившее небо багровое зарево. Прямо-таки учебно-показательный диверсионный акт.

Они подошли к одному из немногих в деревне каменных строений – большому, барачного типа помещению с крепкими двойными дверями, выходящими во двор. Сам двор был похож на свалку автомобилей. Остовы машин с негодными моторами и лысыми колесами громоздились в куче вместе с заржавленными деталями.

Миновав эти железные дебри, Шаффер открыл отмычкой заднюю дверь гаража, и, светя перед собой фонарями, они вошли внутрь.

Часть гаража занимали токарные станки и стеллажи с инструментами. Но почти все пространство было заставлено самыми разнообразными транспортными средствами, в основном далеко не новыми. Смит сразу обратил внимание на большой желтый автобус прямо у входа. Обыкновенный альпийский почтовый автобус, который легко было узнать по выдвинутым почти к середине задним колесам для обеспечения маневренности на извивах горных дорог. Спереди на шасси был укреплен специальный снегоочиститель.

Смит вопросительно взглянул на Шаффера:

– Полезная штука, как по-твоему?

– Еще какая полезная. Жаль, что я не такой оптимист, чтобы всерьез надеяться на то, что нам удастся реализовать эту пользу. А как вы пронюхали про этот автобус?

– Я, как ты понимаешь, не ясновидящий. Располагал соответствующей информацией.

Смит забрался в кабину водителя. Ключ зажигания оказался на месте. Смит повернул его, и стрелка на приборном щитке показала, что бензина залито почти полбака. Он проверил фары – они горели. Нажал на стартер, и мотор тут же заработал. Смит его выключил. Шаффер с интересом наблюдал за этими действиями.

– Надеюсь, что у вас есть необходимое разрешение на вождение такого рода транспорта, босс?

– У меня на все есть разрешение. Оставь половину взрывчатки в автобусе и поторапливайся. Хайди должна прибыть с первым фуникулером.

Смит вылез из кабины, подошел к выходу, открыл верхний и нижний засовы и легонько толкнул обе половины дверей. Те немного подались, но не открылись.

– Закрыто на висячий замок, – бросил Смит.

Шаффер оглядел массивный стальной снегоочиститель на передке автобуса и с притворным сожалением покачал головой:

– Бедный старый висячий замок.

Снегопад прекратился, но ветер, дувший с запада, не унимался, и мороз крепчал. Ветер быстро гнал по небу темные тучи. Долина то скрывалась во мраке, то окуналась в яркий лунный свет, заливавший ее через просветы облаков. И только над окраиной деревни стояло ровное кровавое свечение: пожар еще не закончился.

Вагончик фуникулера приближался к нижней станции. Раскачиваемый яростным ветром, он, казалось, вот-вот сорвется с высоты и рухнет. Но чем ниже он спускался, тем ровнее было движение. Наконец, дернувшись в последний раз, вагончик остановился. Из него вышла единственная пассажирка – Хайди. Смертельно бледная. Спустившись по лесенке и ступив на твердую почву, она вдруг встала как вкопанная: кто-то поблизости насвистывал «Лорелею». В глубокой тени угадывались две фигуры в белом.

– Майор Смит не из тех, кто ни за что ни про что сваливается в пропасть, – невозмутимо проговорила она. Но, поддавшись порыву, быстрым жестом обняла и поцеловала обоих мужчин в щеку. – Однако вы порядком заставили меня поволноваться.

– Мне очень нравится, как вы это делаете, – сказал Шаффер. – Но насчет Смита, конечно, никогда не стоит волноваться.

Хайди жестом указала в сторону, откуда несло гарью:

– Ваших рук дело?

– Это мы нечаянно, – скромно заметил Смит.

– Да, он малость ошибся, – добавил Шаффер.

– Тоже мне, два брата-акробата, – поддержала их шутливый тон Хайди. И вдруг, посерьезнев, сказала: – Мэри решила, что вас обоих уже нет в живых.

– Зато Вайснер убежден в обратном. Он пронюхал, что машина свалилась в озеро без нас. И теперь его люди идут за нами по следу.

– Ничего удивительного, – пробормотала девушка. – Вы что, думали, будто эдакий фейерверк останется незамеченным? – И, помолчав, хмуро добавила: – Не они одни за вами охотятся. Крамеру стало известно, что вы английские диверсанты, явившиеся, чтобы выкрасть генерала Карнаби.

– Та-ак, – задумчиво протянул Смит. – Хотелось бы мне знать, что за птичка щебечет на ушко Крамеру. Это очень голосистая птичка, с дальним диапазоном.

– О чем вы?

– Да так, ни о чем. Пустяки.

– Ничего себе – пустяки! Вы что, не понимаете? – В голосе ее зазвенело отчаяние. – Ведь они знают – или в любую минуту узнают, – что вы живы. Они знают, кто вы. А значит, ждут вас.

– Вы, однако, не учитываете некоторые тонкости, Хайди, – вмешался Шаффер. – Им неизвестно, что мы в курсе того, что они наготове.

– Игра вслепую, лейтенант. И добавьте вот что: ваши друзья с минуты на минуту будут в замке.

– Их везут на допрос? – спросил Смит.

– Вряд ли они приглашены на чай, – съязвила Хайди.

– Ну и славно, – кивнул Смит. – И мы с ними туда заявимся.

– В одном фуникулере? – Не столько словами, сколько интонацией Хайди выразила сомнение в здравом уме Смита.

– Я же не сказал, что мы поедем внутри вагончика.

Смит посмотрел на часы.

– Почтовый автобус, который стоит в гараже Шульца. Будь там через час двадцать. И захвати пару ящиков пустых бутылок из-под пива.

– Захватить пару… ну да, конечно. – Она убежденно покачала головой. – Вы оба сошли с ума.

– Она нас просто насквозь видит, – восхитился Шаффер и, внезапно сменив тон, добавил: – Помолись за нас, девочка. А если не умеешь, скрести пальцы, да так, чтобы они хрустнули.

– Пожалуйста, возвращайтесь, – дрогнувшим голосом проговорила Хайди.

Она хотела еще что-то сказать, но раздумала, резко повернулась и зашагала прочь. Шаффер проводил ее восхищенным взглядом.

– Вот идет будущая миссис Шаффер, – объявил он. – Слегка норовистая и непредсказуемая, – он помедлил, что-то взвешивая про себя, – зато забавная. По-моему, она едва не разрыдалась к концу беседы.

– Тебя бы на ее место – посмотрел бы я, каким бы ты стал. Она, между прочим, здесь уже два с половиной года, – невесело сказал Смит.

– Может, ей было бы полегче, знай она побольше о том, что происходит.

– Мне недосуг объясняться на каждом шагу.

– Это мы уже слыхали. До чего же вы скрытный, босс.

– Возможно. – Смит взглянул на часы. – Что-то они не торопятся.

– Типун вам на язык! – Шаффер помолчал. – А когда… ну, то есть, если мы будем сматываться отсюда, она уйдет с нами?

– Кто – она?

– Хайди, конечно!

– «Хайди, конечно». Если наше дело выгорит, оно выгорит только с помощью Мэри, а Мэри представилась кузиной…

– Понял. – Шаффер опять взглянул на удаляющуюся фигурку и мечтательно покачал головой. – Она произведет фурор в гриль-баре «Савой»!

Глава 6

Медленно текли секунды, превращаясь в минуты, минуты невыносимо долго тянулись, пока наконец не прошло четверть часа. Свет луны и глухой мрак много раз успели сменить друг друга, пока низкие, тяжелые тучи не заволокли все небо, и жестокий мороз пробрал до костей двух ожидающих на морозе мужчин. Ничего не поделаешь: им приходилось ждать, потому что без этого они не могли проникнуть в замок.

Ждали они молча, каждый погрузившись в свои мысли. Смит не знал, что сейчас в голове у Шаффера. Может, тот воображал себя героем романтических приключений в лондонском Вест-Энде. Мысли самого Смита были не столь возвышенными и относились к ближайшему будущему. Его очень серьезно беспокоил холод, который мог оказаться препятствием на пути в замок. С каждой минутой его пробирало все глубже, и нельзя было ни минуты простоять, не хлопая себя по бокам и не переминаясь с ноги на ногу. То, что им предстояло, требовало максимальной концентрации физической энергии и быстрой реакции – из-за холода они быстро теряли и то и другое. Он попытался было предположить, сколько опытный букмекер мог бы поставить против их шансов на проникновение в замок, но идея как-то зачахла. Во-первых, альтернативы, как ни малы были шансы на успех, он все равно не видел, а во-вторых, он просто не успел продумать ее досконально, потому что наконец подоспели те, кого они ждали.

Два автомобиля – первый с воющей сиреной и горящими фарами – въехали на улицу как раз в тот момент, когда луна в очередной раз засияла между туч, залив долину светом. Смит и Шаффер взглянули на луну, потом друг на друга и молча отступили поглубже в тень. Металлический лязг затворов их «шмайссеров» отчетливо прозвучал в морозной тиши.

В тот же миг умолкли моторы автомобилей и погасли фары. Солдаты, выскочившие из них, выстроились в цепочку, готовясь пересесть в вагончик фуникулера. Смит насчитал их дюжину: офицер, восемь охранников, а с ними Каррачола, Томас и Кристиансен. Все восемь солдат держали автоматы на изготовку, и это казалось излишней предосторожностью, потому что руки пленников были связаны за спиной. Следовательно, автоматы предназначались не им, а на случай нападения. Им с Шаффером есть чем гордиться, подумал Смит. И тем не менее, если бы немцы знали истинную причину его, Смита, присутствия в Баварии, они знали бы и то, что могли охранять своих пленных одним пугачом и никто бы на них не посягнул.

Последний из дюжины вошел внутрь станции. Смит тронул Шаффера за плечо. Они быстро и бесшумно прыгнули на оледеневшую покатую крышу станции и с трудом проползли к ее краю, под которым должен был пройти вагончик, направляясь к замку. Риск был, конечно, велик: случись в этот момент на улице какой-нибудь прохожий, маскировочные костюмы не спасли бы их. К счастью, никого не было. Пожар, это бесплатное представление, которое они устроили для публики, стянул туда всех желающих развлечения. А когда вагончик тронулся вверх, луна скрылась в тучах.

Дождавшись, когда край вагончика показался под крышей станции, они свесили ноги с края и, схватившись за тросы, спустились на крышу фуникулера.

Мэри, мягко и бесшумно ступая, шла вдоль скудно освещенного, выложенного каменной плиткой коридора, отсчитывая двери, мимо которых проходила. Возле пятой она остановилась, приложилась к ней ухом, заглянула в замочную скважину, тихонько стукнула и подождала ответа. Его не последовало. Она постучала еще, погромче – ей опять никто не ответил. Тогда она попробовала ручку и обнаружила, что дверь заперта. Мэри достала из маленькой сумочки набор отмычек. Дверь поддалась, и она, проскользнув внутрь, закрыла ее за собой и включила свет.

Комната оказалась значительно лучше той, что дали ей, хотя железная койка была точно такая же. Стены были увешаны коврами, у стола стояли два кресла и стул, на спинке которого висела форма обер-лейтенанта. Еще там стоял большой шкаф, комод, на стеклянной крышке которого лежали кобура, пистолет и бинокль.

Мэри заперла дверь, вынула ключ, подошла к окну, подняла стекло и посмотрела вниз. Окно находилось прямо над крышей верхней станции фуникулера, край которой был встроен в стену замка. Она достала из сумочки свинцовое грузило с привязанной к нему леской, положила на койку, взяла бинокль и поймала в объектив станцию. Дрожа от ледяного ночного ветра, внимательно оглядела сперва ее, потом скользнула глазами по тросам. Внизу неясно вырисовывалась коробка вагончика, одолевавшего дистанцию между нижней и средней опорой. Он вовсю раскачивался от яростных порывов ветра.

Смит и Шаффер лежали, распластавшись на крыше, отчаянно цепляясь за скобу подвески – единственное, за что можно было держаться. Крыша вагончика была покрыта толстым слоем льда, ногам не во что было упереться, и их тела с каждым рывком скользили из стороны в сторону. Но физическая нагрузка, от которой неимоверно болели руки и плечи, все же была не самым худшим в их положении: худшее ждало впереди.

Шаффер, свесив голову, посмотрел вниз. От этого страшного зрелища у него закружилась голова. Казалось, что изогнувшаяся подковой долина раскачивается все сильнее. Вверху, тоже раскачиваясь, маячили огни Шлосс Адлера. Путешествие походило на аттракцион «чертово колесо» и «американские горки», только тут не было страховочных ремней и прочих средств, благодаря которым можно спокойно достичь конечного пункта. Шаффер зажмурился, опустил голову между вытянутых рук и тяжело вздохнул.

– Все еще считаешь, что худшее транспортное средство – это лошади? – спросил Смит прямо на ухо.

– Где мои ковбойские сапоги и седло! – ответил Шаффер и добавил с еще большим жаром: – О нет, нет, только не это!

Опять блеснула сквозь тучи луна, залив фигуры двух мужчин бледным светом. Выждав момент, когда пришлось не столь сильно напрягаться, они натянули капюшоны маскхалатов и попытались по возможности вжаться в обледеневшую крышу.

В Шлосс Адлере двое наблюдали за продвижением вагончика, ярко освещенного луной. Мэри в бинокль теперь хорошо были видны фигуры двух мужчин на его крыше. С полминуты она смотрела вниз, нацелив на них бинокль, потом отвернулась с остановившимися, невидящими глазами. А в пятнадцати метрах от нее часовой с автоматом наперевес, обходивший поверху крепостные стены, остановился, тоже глядя на вагончик. Но стоял он недолго. Теплые сапоги, перчатки и шарф, которым он был укутан до глаз, не спасали от холода. К тому же у него не было бинокля. Он хладнокровно отвернулся и возобновил свой путь.

Чего-чего, а вот хладнокровия на крыше вагончика явно недоставало. Остался решающий перегон – между последней опорой и верхней станцией. Так сказать, близился момент истины. «Может, через минуту, – подумал Смит, – лежать нам с разбитыми башками внизу».

Он, задрав голову, посмотрел вперед, вверх. Холодная луна плыла в чистом окошке неба, но на нее уже надвигались тучи. Почти прямо над их головами отвесно высилась стена замка с прилепившейся к ней станцией. Вагончик двигался почти вертикально. Внизу охранники с собаками казались размером с жуков.

– А здорово оно ей идет, правда? – спросил вдруг Шаффер. Лицо у него было напряженное и полное отчаяния. – Красивое имя.

– О чем ты?

– О Хайди.

– О господи! – Смит смотрел на быстро приближающуюся станцию. – Вообще-то, ее зовут Этель.

– Зря вы мне это сказали. – Шаффер попытался ответить сердито, но у него плохо получилось. Он проследил за взглядом Смита и после паузы медленно произнес: – Боже, поглядите-ка, какой скат у крыши этой станции!

– Я и смотрю. – Смит достал свой клинок. – Приготовь нож. И ради бога, не вырони.

Передняя часть вагончика въехала под навес верхней станции. Еще через секунду подвеска ушла туда же, а Смит, подтянувшись, перекинул тело на крышу. Правой рукой он изо всех сил ударил ножом в ее ледяную кору. Лезвие твердо вошло в деревянную поверхность. Меньше чем через секунду Шаффер приземлился рядом и воткнул нож перед собой.

Он сломался у самого основания. Шаффер разжал ладонь и выронил рукоятку. И хотя он тут же стащил зубами перчатку с левой руки и обеими руками что было силы вцепился в лед, он продолжал скользить вниз. Ноги не находили опоры, и он понял, что обречен: сейчас соскользнет с края крыши и полетит вниз, пока не упадет на камни.

Смит не сразу понял, что происходит. Он обернулся, увидел белое как полотно отчаянное лицо, пальцы, царапающие лед, и успел ухватить товарища за правое запястье с такой силой, что Шаффер – даже в таких обстоятельствах – вскрикнул от боли.

Несколько секунд они лежали распростертые на крутом скате крыши, и жизнь обоих держалась на лезвии ножа, воткнутого в деревянную кровлю. Потом Шаффер начал медленно продвигаться вперед. Через полминуты он лежал рядом со Смитом.

– Это всего лишь нож, а не ледоруб, – прохрипел Смит. – Он ненадежен. У тебя есть другой нож?

Шаффер отрицательно покачал головой. Голос ему отказал.

– А крюк?

Шаффер опять мотнул головой.

– Фонарь?

Шаффер кивнул и с трудом вытащил фонарь.

– Открути донышко, – приказал Смит, – выброси батарейку.

Шаффер левой рукой вытащил батарейку, сплющил пустой цилиндр и всадил фонарь в лед впереди себя. Потом пошевелил правой. Смит ослабил руку и улыбнулся:

– Теперь сам постарайся удержать меня.

Шаффер схватил майора за правое запястье. Смит осторожно убрал руку с рукоятки ножа. Теперь оба они держались на фонаре, который Шаффер воткнул в лед. Смит расковырял ножом лед и проделал в кровле углубление, за которое можно было ухватиться. Потом он передал нож Шафферу, стащил халат, смотал с себя страховочную веревку и привязал свободный конец к ремню Шаффера.

– Продержишься немножко?

– Продержусь ли? – Шаффер попробовал то и другое на прочность. Силы потихоньку начали к нему возвращаться. – Да после того, что я пережил, я, как обезьяна, на пальму вскочу!

Мэри отошла от окна и положила бинокль на комод. Руки ее дрожали, и металлическая оправа клацнула о стекло, как кастаньеты. Она вернулась к окну и спустила вниз леску с грузом.

Смит одолел последний метр склона, подхватил Шаффера за руку, встал во весь рост на плоском участке кровли и смотал с себя оставшуюся веревку. Шаффер, несмотря на мороз, чувствовал себя как в парной. Он вытер лоб.

– Брат мой! – выговорил он и опять вытер лоб. – Если я когда-нибудь смогу оказать тебе услугу, скажем, бесплатно подвезти…

Смит ухмыльнулся, хлопнул американца по плечу, поймал конец выброшенной из окна лески, привязал к своей страховке и пару раз дернул. Веревка поползла вверх – это Мэри вытягивала ее через карниз. Дождавшись, когда веревка дважды дернулась в знак того, что ее надежно закрепили, Смит начал подъем.

Он уже добрался до середины, когда из-за туч показалась луна. На фоне белой стены замка он в своем егерском мундире был прекрасно виден. Смит замер, не смея шевельнуться, чтобы не привлечь внимания часовых.

Шаффер осторожно озирался, лежа на краю крыши. Охранники с собаками по-прежнему патрулировали местность. Стоило кому-то из них взглянуть вверх – и Смиту конец. Каким-то шестым чувством почуяв опасность, Шаффер бросил взгляд вверх и увидел часового, который, обойдя в очередной раз вверенную ему территорию, остановился, глядя далеко в долину на неунимающийся пожар. Опусти он чуть-чуть глаза – и заметит Смита. Шаффер вытащил «люгер» с насаженным на ствол глушителем и приладил его на левом запястье, как делают полицейские. Он не сомневался, что уложит часового с одного выстрела, только надо правильно выбрать момент. Если часовой приметит их, он, пожалуй, успеет дать сигнал или спрячется за парапетом, прежде чем Шаффер выстрелит. А если сразу застрелить его, глядишь, он свалится со стены и грохнется прямо под ноги патрулю. Впрочем, это не обязательно: убойная сила «люгера», скорее всего, собьет его с ног навзничь. Шафферу еще не доводилось стрелять в ничего не подозревающего человека, но сейчас он вполне хладнокровно готов был это сделать. Он прицелился часовому в грудь и начал нажимать на спусковой крючок.

В этот момент луна скрылась в облаках.

Шаффер медленно опустил «люгер». И еще раз вытер пот со лба. Кажется, никогда в жизни он так не потел, как в эту ночь.

Смит достиг окна, вскарабкался на подоконник, дернул два раза веревку, подавая знак Шафферу, и спрыгнул в комнату. В ней было темно. Едва он успел разглядеть железную дужку кровати, к которой была привязана для верности веревка, как чьи-то руки обхватили его за шею и кто-то невидимый зашептал ему прямо в ухо что-то невразумительное.

– Полегче, полегче, – запротестовал Смит; он еще не отдышался и жадно ловил ртом воздух, но все же нашел в себе силы нагнуться и поцеловать девушку. – Не по инструкции ведете себя. Ну ладно, на этот раз не стану докладывать начальству.

Она еще не отпускала его, молча прижавшись к его плечу, когда в окне появился Шаффер. Он устало перебрался через подоконник и рухнул на койку, дыша как рыба, выброшенная на берег.

– Что, в этой дыре лифт не предусмотрен? – спросил он, запинаясь после каждого слова.

– Тренироваться нужно, – без всякого сочувствия обронил Смит. Подойдя к двери, он повернул выключатель и тут же снова выключил свет. – О черт, подними веревку и задвинь занавески.

– Вот так обращались римляне с рабами на галерах, – уныло сказал Шаффер.

Но все же он проворно смотал веревку и задернул шторы. Потом убрал веревку в вещмешок, в котором лежали их маскхалаты, «шмайссеры», ручные гранаты и взрывчатка. Когда он завязывал мешок, послышался звук поворачиваемого в замке ключа.

Смит жестом приказал Мэри оставаться на месте, а сам встал за дверью. Шаффер ловко распластался под кроватью со скоростью, не вязавшейся с усталостью, которую он только что демонстрировал.

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой обер-лейтенант. Увидев Мэри, которая прижимала палец к губам, он остановился как вкопанный. Лицо его изобразило глубокое недоумение, которое сменилось довольной улыбкой. Через секунду после удара Смита он, закатив глаза, рухнул на пол.

Пока Смит углубился в изучение плана замка, который дала ему Мэри, Шаффер связал обер-лейтенанта, сунул ему в рот кляп и запихнул в шкаф, дверцу которого для верности подпер спинкой кровати.

– Я готов, босс.

– Сейчас выходим. Маршрут таков. Налево, вниз по лестнице, третья дверь. Золотая гостиная, где полковник Крамер вершит свой суд. Выходим через галерею менестрелей.

– Каких таких менестрелей? – осведомился Шаффер.

– Менестрели – это бродячие певцы. Далее по правой стороне перейдем в восточное крыло. Опять вниз, вторая дверь слева – коммутатор.

– А туда зачем? Мы же перерезали провода.

– Кроме тех, что связывают замок с казармами. Хочешь, чтобы сюда пригнали батальон егерей? – Он обернулся к Мэри. – Геликоптер еще здесь?

– Когда я шла сюда, был здесь.

– Геликоптер? – удивился Шаффер. – А при чем тут он?

– При том. Во-первых, они могут на нем вывезти Карнаби, все же они нервничают, пока мы с тобой на свободе. Во-вторых, с его помощью можно помешать нам уйти.

– Если мы доживем до этого прекрасного момента.

– Вот именно. Поэтому хорошо бы его обездвижить. Как вы насчет геликоптеров, лейтенант Шаффер, кумекаете? Согласно вашему досье, вы были отличным гонщиком и квалифицированным механиком, пока вас не соскребли со дна сусека.

– Я доброволец, – гордо произнес Шаффер. – А что касается квалификации, судить не мне. Но ежели мне дадут в руки хороший молоток, я обездвижу что угодно – от бульдозера до велосипеда.

– А если без молотка?

– Тогда придется пошевелить мозгами.

– Нельзя ли взглянуть на эту машину, Мэри? – спросил Смит.

– Пожалуйста. – Она показала на дверь. – Все окна в коридорах замка выходят во двор.

Смит открыл дверь, выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, подошел к окну. Шаффер встал рядом.

Луна не влияла на состояние освещенности во дворе Шлосс Адлера. У входных ворот горели две большие дуговые лампы. Третья – в противоположном конце, над входом в сам замок. На западной и восточной стенах находились четыре мощных аварийных фонаря. Кроме того, свет лился из десятка окон. А ярче всего сияла дуговая лампа прямо над геликоптером. Мужчина в зеленом комбинезоне и форменной фуражке все еще копался в моторе. Смит тронул Шаффера за плечо, и они вернулись в комнату, где ждала их Мэри.

– Дело простое, – объявил Шаффер. – Ну, чтобы эта стрекоза не взлетела. Подхожу к главному входу, укладываю четверку охраны, душу четырех доберманов, отстреливаю еще двух-трех ребят из патруля, потом человек двадцать из тех, что пьют пиво через дорогу, устраняю парня, который возится с мотором, и вырубаю вертолет. Ну, последнее уже пустяки.

– Придумаем что-нибудь, – успокоил его Смит.

– Спору нет, вы обязательно придумаете что-нибудь. Чего я и боюсь.

– Не будем терять время. План нам больше не нужен. – Смит сложил бумагу, протянул Мэри и нахмурился, увидев, что в сумочке у нее лежит «лилипут». – Его надо при себе носить, а не в сумочке. А вот это, – он протянул ей маузер, который отобрал у полковника Вайснера, – положи в сумочку.

– Я у себя в комнате переложу, – заупрямилась Мэри.

– Если стесняетесь нахальных американских лейтенантов, – грустно предположил Шаффер, – то зря. Не тот я теперь стал.

– Он теперь думает о высоких материях, – пояснил Смит и посмотрел на часы. – Мы отлучимся на полчасика.

Они бесшумно проскользнули в дверь и быстро зашагали вдоль по коридору, ничуть не стараясь прятаться. Мешок со «шмайссерами», веревкой, гранатами и взрывчаткой небрежно висел на плече у Смита. Они прошли мимо солдата в очках, с ворохом бумаг в руках и девушки с полным подносом, но никто не обратил на них никакого внимания. Они повернули направо, спустились на три этажа вниз. Еще один короткий переход с дверями по обеим сторонам – и выход во двор.

Смит отворил дверь и выглянул наружу. Все выглядело как в описании Шаффера: масса вооруженной охраны, собаки. Механик все еще возился с мотором. Бесшумно прикрыв входную дверь, Смит попробовал ту, что была справа. Она оказалась запертой.

– Последи, как бы кто не возник в коридоре, – сказал он Шафферу.

Шаффер встал на страже, Смит достал из кармана отмычки. С третьей попытки дверь поддалась.

Комнату освещали огни дворовых фонарей. Это был, как видно, противопожарный пост. На стенах висели пожарные рукава, асбестовые костюмы, каски и топорики, помпы, огнетушители и прочий инвентарь.

– Идеально, – пробормотал Смит.

– Лучше не придумаешь, – согласился Шаффер. – А вы что имеете в виду?

– Если тут кого-нибудь запереть, – пояснил Смит, – его не обнаружат, пока в замке не начнется пожар. Так? – Он подвел Шаффера к окну. – Этот парень у геликоптера, он вроде твоего роста, да?

– Откуда мне знать. Но если вы что-то такое взяли себе в голову, то я об этом и знать не хочу.

Смит закрыл ставни и включил верхний свет.

– Есть идеи получше?

– Дайте минутку подумать, – жалобно ответил Шаффер.

– Я не могу дать тебе того, чего у меня нет. Снимай китель и держи «люгер» наготове, я сейчас вернусь.

Смит вышел, оставив дверь незапертой. Пройдя по двору, он остановился у трапа вертолета и посмотрел на высокого, широкоплечего парня с умным, расстроенным лицом. Небольшое удовольствие работать на морозе с металлом голыми руками, подумал Смит.

– Вы пилот? – спросил он.

– Ведь не подумаешь, да? – угрюмо отреагировал парень в комбинезоне. Он отложил гаечный ключ и подышал на замерзшие пальцы. – У меня на эту машину два механика, один – крестьянин из Швабии, другой – молотобоец из Гарца. Так что, если я хочу остаться в живых, надо самому крутиться. А вам чего?

– Да не мне. Рейхсмаршалу Роземейеру. Он спрашивает вас по телефону.

– Рейхсмаршал? – удивился пилот. – Да я говорил с ним четверть часа назад.

– Звонок из канцелярии в Берлине. Кажется, срочное дело. – Смит изобразил голосом нетерпение. – Лучше поторопиться. Пройдите через главный вход, первая дверь направо.

Пока пилот спускался вниз, Смит, стоя сбоку, оглядывался вокруг. Охранник с собакой на поводке не обращал на них никакого внимания. Лицо его посинело от холода, руки он засунул глубоко в карманы, подбородок утонул в воротнике. Следуя за пилотом к входу в замок, Смит расстегнул кобуру «люгера».

Ему не хотелось бить пилота рукояткой по затылку, но выбора не было. Как только пилот вошел в боковую дверь и увидел направленный в упор «люгер» Шаффера, он чуть было не закричал, и Смиту одним ударом пришлось уложить его на пол.

Они сняли с лежащего без сознания пилота комбинезон, связали ему руки, сунули в рот кляп и оставили лежать в углу. Шафферу комбинезон пришелся не очень-то впору, но он редко на ком сидит как влитой. Лейтенант надвинул низко на лоб фуражку пилота и вышел.

Смит выключил свет, поднял занавески, приоткрыл окно и встал у окна с «люгером» в руке. Шаффер поднимался по трапу к геликоптеру. Охранник с собакой как раз приблизился к нему, хлопая себя руками по бокам, чтобы согреться.

Через полминуты Шаффер уже спустился вниз с инструментом в руках. Он поднес к глазам какую-то деталь, огорченно покачал головой, по-приятельски махнул безразличному охраннику и направился к главному входу. Когда он вошел в пожарную комнату, Смит уже закрыл окно и включил свет.

– Быстро сделано, – похвалил Смит.

– Страх дал ему крылья, – мрачно продекламировал Шаффер. – Я всегда быстро действую, если нервничаю. Видали, какие зубищи у этой псины? – Он швырнул на пол деталь, которую принес с собой, и смял ее ногой. – Распределитель зажигания. Голову даю на отсечение, второй такой штуки не найти во всей Баварии. Во всяком случае, для этого двигателя. А теперь вы, наверное, пошлете меня изображать телефонную барышню.

– Нет. Прибережем твои актерские способности для другого случая. А нынче ночью изображать тебе придется только лейтенанта Шаффера, простака американца за границей.

– Ну, это ерунда, – невесело сказал Шаффер.

– Надо, однако, взглянуть, как далеко они успели зайти со стариной Карнаби – Джонсом. Потопали.

Поднявшись на два этажа вверх и пройдя до середины коридора, Смит остановился у двери и подал знак Шафферу, который тут же щелкнул выключателем. Свет погас. Смит осторожно приотворил дверь. Они проскользнули в щель.

Это была даже не комната, а огромный зал. В дальнем конце ярко горели три больших канделябра, но там, где стояли сейчас Смит и Шаффер, царила тьма. Они очутились на галерее менестрелей, которая опоясывала зал. Она была заставлена рядами деревянных скамеек, по одну сторону двери располагался исполнительский пульт, по другую – органные трубы. Вероятно, строитель замка обожал органную музыку и хоровое пение. С середины галереи спускались ступени лестницы с причудливыми резными перилами.

Точное название – «золотая гостиная», подумал Смит. Все здесь было золотым или позолоченным. Целую стену занимал ковер золотистых тонов, пушистый ворс которого заставил бы позеленеть от зависти полярного мишку. Тяжелая барочная мебель, украшенная змеями и гаргульями, была покрыта позолотой, мягкие диваны и глубокие кресла обиты пыльной золотой парчой. Золотые канделябры на инкрустированной золотом каминной доске отражались в огромном зеркале, взятом в золотую раму. Тяжелые гардины тоже были из чего-то золотого. Странно, что довершал картину простой дубовый потолок, но, возможно, позолота с него за давностью лет обсыпалась. Так или иначе, идея эдакой роскоши могла прийти в голову только какому-нибудь безумному баварскому монарху.

У каминного огня сидели трое мужчин, судя по их виду, приятно беседующие за чашечкой послеобеденного кофе с рюмкой коньяка. Напитки подавала – конечно, на золотом подносе – Анна Мария. Она, кстати, слегка нарушала однообразие: вместо золотой парчи оделась в узкое белое шелковое платье, которое, впрочем, очень шло к ее белокурым волосам и красивому загару.

Спиной к Смиту сидел человек, которого он прежде не видел, но уверенно опознал: это был полковник Пауль Крамер, заместитель начальника немецкой секретной службы, – английские коллеги признавали его самой выдающейся фигурой в немецкой разведке. С этим надо держать ухо востро, подумал Смит. Про Крамера говорили, что он никогда не повторяет своих ошибок, впрочем никто не помнил, чтобы он вообще совершил когда-либо хоть одну ошибку.

Полковник Крамер долил себе из бутылки «Наполеона», стоявшего на столике возле кресла, и взглянул сперва на соседа слева – высокого, стареющего, но хорошо сохранившегося мужчину с нахмуренным лицом, в форме рейхсмаршала, потом на того, что сидел напротив, – седовласого, внушительного вида господина в форме генерал-лейтенанта американской армии. На глаз трудно было определить, у кого из генералов больше наград на мундире.

Крамер пригубил коньяк и устало проговорил:

– Вы очень осложняете мою задачу, генерал Карнаби. Весьма, весьма осложняете.

– Вы сами создаете себе трудности, мой дорогой Крамер, – в тон ему ответил Картрайт Джонс. – Вы и генерал Роземейер. А на самом деле никаких проблем нет. – Он повернулся к Анне Марии и улыбнулся. – Нельзя ли мне получить еще немножко вашего замечательного коньяка, дорогая? У нас в штабе союзников ничего подобного не подают. Умеете же вы, господа, наслаждаться жизнью даже в таком медвежьем углу!

В темноте галереи Шаффер толкнул Смита локтем.

– Чего это они поят нашего Карнаби – Джонса «Наполеоном»? – негодующе пробормотал он. – А мы-то думали, что его посадили на иглу и накачали скополамином.

– Тсс! – прошипел Смит, и в этих звуках прозвучало еще больше негодования, чем в тираде Шаффера.

Джонс благодарно улыбнулся Анне Марии, налившей ему коньяка, сделал глоток, удовлетворенно вздохнул и продолжил:

– Или вы, генерал Роземейер, запамятовали, что Германия подписала Гаагскую конвенцию?

– Нет, не запамятовал, – нервозно ответил Роземейер. – Но если бы я мог действовать по своему усмотрению… Генерал, у меня связаны руки. Я получаю инструкции из Берлина.

– Вот и сообщите в Берлин: им следует знать, что я генерал, генерал Джордж Карнаби, Армия Соединенных Штатов.

– И шеф-координатор операции по подготовке второго фронта, – угрюмо добавил Роземейер.

– Второго фронта? – оживился Джонс. – Это что такое?

Роземейер с солдатской прямотой отрубил:

– Генерал, я сделал все, что в моих силах. Верьте слову. В течение последних тридцати шести часов я убеждал, пытался убедить верховное командование, что сам факт вашего пленения заставит неприятеля изменить планы вторжения. Но мне не удалось заставить их прислушаться. Поэтому в последний раз прошу вас…

– Генерал Джордж Карнаби, – невозмутимо повторил Джонс. – Армия Соединенных Штатов Америки.

– Ничего другого я не ожидал, – устало кивнул Роземейер. – Чего еще можно ожидать от генерала вашего ранга? Боюсь, придется передать вас в руки полковника Крамера.

Джонс отхлебнул коньяка и задумчиво уставился на Крамера.

– Похоже, это не доставляет радости и ему.

– Отнюдь, – отозвался Крамер. – Но я тоже маленький человек и тоже действую в соответствии с инструкциями. Мне поможет Анна Мария.

– Эта очаровательная юная леди, – Джонс изобразил вежливое недоумение, – специалист по засаживанию иголок под ногти?

– По подкожным инъекциям, – коротко поправил его Крамер. – Очень квалифицированная медсестра.

Зазвенел звонок, Крамер снял трубку.

– Да? А! Их, надеюсь, обыскали? Очень хорошо. Сейчас. – Он посмотрел на Джонса. – Ну, ну, ну! Сейчас к нам присоединится чудная компания, генерал. Парашютисты. Спасательная команда – вас спасать явились. Уверен, вам приятно будет с ними познакомиться.

– Не понимаю, о чем вы, – спокойно ответил Джонс.

– Увидим старых друзей, – прошептал Смит Шафферу. – Однако нам пора.

Шаффер ткнул пальцем в Джонса:

– Но ведь за него сейчас примутся!

– Они культурные люди, лейтенант. Не чета нам. Сначала покончат с коньяком, а уж потом возьмутся за труды.

– Да, куда нам до них. Мы университетов не кончали, – оскорбился Шаффер.

В полутьме коридора было пусто. Смит выключил свет. Дойдя до лестницы, они спустились на один пролет вниз, повернули налево и оказались у двери с надписью «Центральный коммутатор».

Смит приложился ухом к двери, опустившись на одно колено, заглянул в замочную скважину и дернул за ручку. Голос оператора за дверью заглушил легкое клацанье, которое он произвел. Дверь была заперта. Смит, взглянув на соседнюю дверь, вытащил связку отмычек. Но они не понадобились. Дверь приоткрылась без труда. В темноте комната показалась пустой.

– Moment, bitte, – неожиданно раздался позади них в коридоре металлический голос.

Смит и Шаффер быстро, но несуетливо обернулись. Перед ними стоял солдат с карабином в руке, подозрительно оглядывавший их обоих. Смит приложил палец к губам.

– Болван! – яростно прошипел он сквозь зубы. – Тихо. Англичане!

Демонстративно отвернувшись, он сделал вид, что следит за происходящим в комнате. Потом вновь начальственно поднял палец, требуя тишины. Жестом велел Шафферу сменить его на пункте наблюдения. На лице солдата подозрение сменилось любопытством.

Тут Шаффер тихо спросил:

– А какого черта мы тут торчим?

– Хрен его знает, – прошептал Смит. – Полковник Крамер велел взять их живыми. Но…

– Что такое? – тоже вполголоса переспросил солдат. С упоминанием Крамера у него исчезли последние подозрения. – Кто там?

– Вы еще здесь? – недовольно вскинулся Смит. – Ладно, давайте смотрите. Только быстро.

Солдат, подогретый любопытством и возможностью неожиданно отличиться, стараясь не стучать ботинками, сунулся в дверь. Шаффер вежливо отступил, давая ему дорогу. Пара «люгеров», упершихся ему одновременно в оба виска, мгновенно развеяли мечты о продвижении по службе. Солдата впихнули в комнату, и не успел он глазом моргнуть, как дверь захлопнулась и зажегся свет.

– Это, как видишь, глушители, – спокойно произнес Смит, тыча пистолетом ему в лицо. – Так что давай без героизма, без лишней стрельбы. Одно дело – умереть за родину, другое – ни за что ни про что. Согласен?

Солдат взвесил свои шансы и молча кивнул. Шаффер отрезал кусок веревки и сказал:

– Ты парень хоть и чересчур усердный, но сообразительный. Давай ложись носом вниз, руки за спину.

Комната, в которую они попали, была заставлена металлическими полками, на них рядами стояли папки с документами. Что-то вроде архива. Вряд ли сюда часто заходили. Смит помог привязать пленника к металлической стойке стеллажа и выглянул в окно.

Перед ним расстилалась долина, мерцали огоньки деревни, все еще догорала железнодорожная станция. Справа светилось окно коммутатора. К нему тянулся свинцовый кабель.

– Тот самый? – спросил Шаффер.

– Ага. Давай веревку.

Смит закрепил на себе веревку, перелез через подоконник и повис, раскачиваясь, как маятник, вдоль стены. Ему удалось поймать левой рукой кабель. Шаффер регулировал натяжение веревки. Когда Смит схватился за кабель, он натянул веревку, и майор вскарабкался чуть выше под окно коммутатора.

Скосив глаза, он увидел в комнате сидящего к нему спиной оператора, оживленно разговаривающего по телефону, поднялся еще дюймов на шесть, обнаружил, что кабель тянется к панели коммутатора и где-то там и заканчивается. Смит спустился пониже, твердо перехватил кабель левой рукой и начал резать его ножом. Ему пришлось сделать не меньше дюжины надрезов. Напоследок он еще раз поднялся к самому окну и заглянул в комнату. Оператор по-прежнему выглядел очень деятельным, только на этот раз его оживление было вызвано не беседой: он яростно и безрезультатно крутил ручку аппарата. Через несколько секунд он сдался. Смит подал знак Шафферу, отпустил кабель и взобрался назад.

Мэри уже в десятый раз взглянула на часы, потушила в пепельнице сигарету, поднялась, открыла сумочку, убедилась, что маузер на взводе, и хотела было открыть дверь и выйти, но тут как раз послышался легкий стук. Она поколебалась, соображая, успеет ли в случае необходимости спрятать сумочку, но дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял улыбающийся фон Браухич.

– Ах, фрейлейн! – воскликнул он и, заметив в ее руках сумочку, еще раз улыбнулся. – Везет же мне! Я успел как раз вовремя, чтобы сопроводить вас туда, куда вы вознамерились идти.

– Сопроводить! – Она улыбнулась, пытаясь скрыть замешательство. – Но у меня ничего срочного. Дела подождут. Вы хотели меня видеть, капитан?

– Естественно.

– Зачем?

– Зачем? Она еще спрашивает! Разве нужна какая-то особая причина? Просто чтобы видеть. Разве это преступление? Такую прелесть не часто встретишь. – Он опять улыбнулся – казалось, улыбка вообще не сходит с его лица – и взял ее за руку. – Хочу проявить баварское гостеприимство. Напоить вас кофе.

– Но… как же мои обязанности? – неуверенно заговорила Мэри. – Мне надо встретиться с секретарем полковника.

– А, она подождет! – Градус сердечности в голосе фон Браухича резко упал. – Нам с вами есть о чем поговорить.

– Разве? – Невозможно было не улыбнуться в ответ на его обезоруживающую улыбку. – О чем, например?

– О Дюссельдорфе.

– Дюссельдорфе?

– Ну конечно, я ведь тоже оттуда родом.

– Тоже оттуда родом? – Она опять улыбнулась и слегка пожала ему руку. – Тесен мир. Ну что ж, очень мило.

И подумала, как может этот человек, храня в груди могильный холод, бесконечно улыбаться.

Глава 7

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как Смит и Шаффер впервые вошли на галерею менестрелей. На этот раз они не остановились, как прежде, у дверей, а прошли прямо к широкой лестнице, спускавшейся к золотой гостиной, и бесшумно уселись на дубовые табуреты, стоявшие по обе стороны лестницы. Окутанные тьмой, они не были видны снизу.

Да, решил Смит, запасам «Наполеона» в винном погребе полковника Крамера этой ночью будет нанесен серьезный урон. К компании полковника, рейхсмаршала Роземейера, Джонса и Анны Марии присоединились еще трое – Каррачола, Томас и Кристиансен.

Они были уже без наручников и охраны. Наоборот, вполне вольготно расположились рядышком на обитом золотой парчой уютном диване, держа в руках стаканы, в которые были налиты совсем не символические дозы коньяка. И сама Анна Мария стояла с бокалом в руке. Судя по всему, отмечалось какое-то важное событие.

Крамер приветственным жестом поднял бокал, обращаясь к сидящим на диване:

– Ваше здоровье, господа. – Он обернулся к рейхсмаршалу. – Наши лучшие европейские агенты.

– Надеюсь, эти господа приносят пользу, – выговорил Роземейер, преодолевая неприязнь. – Так или иначе, их мужество несомненно. Ваше здоровье!

– Ваше здоровье, джентльмены! – присоединился и Джонс. Выпрямившись в кресле, он швырнул бокал в огонь камина. Внутри бокала взвился тонкий язычок пламени – это горел коньяк. – Так я пью за здоровье двойных агентов!

Шаффер перегнулся через проход и прошептал:

– А вы еще говорили, что он бездарный актер!

– Просто никто еще не платил ему двадцать пять тысяч за роль, – съязвил Смит.

– Ай-яй-яй, генерал. Венецианское стекло. – Крамер укоризненно покачал головой и улыбнулся. – Но ваш порыв понятен. Птички, прилета которых вы ожидали, оказались не той раскраски.

– Предатели! – презрительно выплюнул Джонс.

Крамер опять улыбнулся, проявляя терпение, и повернулся к троице на диване:

– А как насчет обратного путешествия, господа? Оно так же хорошо организовано?

– К сожалению, об этом мы толком не знаем, – угрюмо сказал Каррачола. – За нами должен прилететь бомбардировщик «москито». В Зален, деревушку на север от Фрауенфельда, в Швейцарии. Там есть маленький гражданский аэродром.

Шаффер наклонился к Смиту.

– Ай, какой вы жуткий обманщик! – прошептал он в восхищении.

– Итак, Зален, – повторил Крамер. – Насчет этого мы в курсе. Швейцарцы умеют вовремя отвернуться, когда им выгодно, а у нас тоже есть причины не поднимать шума. Да, странные вещи случаются в Залене… У нас есть встречное предложение. Мы отправим послание в Лондон. Вы полетите к границе – это гораздо удобнее, чем пешком, господа, потом на резиновой лодке через Рейн, оттуда легко добраться и до Уайтхолла. Вы сообщите, что генерал Карнаби был отправлен в Берлин до вашего появления у замка.

– Возвращаемся в Лондон? – Томас недоверчиво покачал головой, его явно не устраивал такой вариант. – Пока Смит и этот янки еще где-то гуляют? А что, если они раньше нашего отправят донесение в Лондон.

– За кого вы нас принимаете? – прервал его Крамер. – Вы также сообщите о смерти руководителя группы. Обнаружив эту тепленькую рацию в багажном отделении, мы выпустили собак. Ваш драгоценный майор Смит был последним, кто пользовался передатчиком и оставил на нем свеженький след. Собаки выследили его до восточной околицы деревни, там, где находится гараж, а затем до нижней станции фуникулера.

– До канатки? – недоверчиво переспросил Томас.

– Именно, до канатки. Ваш майор отчаянный человек… Так вот, у нижней станции собаки потеряли след. Проводники покружили вокруг вагончика, но добыча будто в воздухе растаяла. И тогда один из наших людей выдвинул оригинальную идею: так сказать, поискать в воздухе. Он залез вместе с собакой на крышу нижней станции. И – чудо: обнаружил свеженькие следы пребывания там наших гостей. Отсюда логично родилось решение обследовать крышу вагончика и…

– Они в замке! – воскликнул Кристиансен.

– И не выберутся оттуда! – Полковник Крамер уютно откинулся в кресле. – Не бойтесь, господа. Все выходы блокированы, в том числе на верхней станции. Мы удвоили охрану, и наши люди прочесывают сейчас этаж за этажом.

Смит и Шаффер озадаченно переглянулись.

– Не знаю, – неуверенно протянул Томас, – Смит дьявольски изворотлив…

Крамер поднял руку, требуя внимания.

– Ему осталось гулять не более четверти часа. Это гарантия. – Он перевел взгляд на Джонса. – Не стану делать вид, что мне это доставляет удовольствие, генерал, но должен напомнить, что пора заняться вашим, гм, лечением.

Джонс по очереди оглядел Каррачолу, Кристиансена, Томаса и медленно, раздельно произнес:

– Вы – грязные свиньи!

– Вопреки моим принципам, генерал Карнаби, – нервно сказал Роземейер, – нам все же придется прибегнуть к насилию, если вы сами не…

– Принцип? Не смешите меня! – Джонс вскочил и зычно откашлялся. – Да пропадите вы пропадом! Гаагская конвенция! Принципы! Офицеры и джентльмены Третьего рейха!

Он расстегнул китель, завернул рукав и сел на место.

Повисла неловкая пауза, потом Крамер кивнул Анне Марии, которая отставила бокал и прошла в боковую дверь. Она менее других испытывала чувство неловкости: полуулыбка на ее лице свидетельствовала о предвкушении удовольствия.

Смит и Шаффер вновь обменялись взглядами, в которых ясно читалось понимание того, что им сейчас предстоит сделать. Стараясь не шуметь, они поднялись с места, взяли наперевес свои «шмайссеры» и стали спускаться со ступеней.

Когда они подошли к границе, за которой начиналось освещенное пространство, в гостиную возвратилась Анна Мария. На стальном подносике, который она держала в руках, лежали стеклянная мензурка, ампула с какой-то прозрачной жидкостью и шприц. Она поставила поднос на стол у кресла Джонса и влила содержимое ампулы в мензурку.

Смит и Шаффер спустились с лестницы и приближались к компании у камина. Теперь каждый, повернув голову, смог бы их увидеть. Но головы никто не повернул: всех сидящих в гостиной захватила сцена, разворачивавшаяся у них перед глазами. Как завороженные наблюдали они за действиями Анны Марии, которая аккуратно набрала препарат в шприц и поднесла к свету, выпуская через иглу пузырьки воздуха. Смит и Шаффер продолжали свой путь, а шаги их тонули в мягком ворсе золотого ковра.

Точными профессиональными движениями, но с тенью все той же улыбки на губах Анна Мария протерла Джонсу кожу повыше локтя ваткой, смоченной спиртом, и взяла в правую руку шприц.

– Зря переводите ценный скополамин, дорогая, – раздался голос Смита. – Все равно от него ничего не добьетесь.

На какой-то момент все замерли. Шприц беззвучно упал на ковер. И тут же, как по команде, все обернулись навстречу неожиданным гостям. Как и следовало ожидать, первым опомнился полковник Крамер. Его рука машинально опустилась на панель возле кресла в поисках нужной кнопки.

– Левее, полковник, – подсказал Смит. – Нажмите, почему бы нет?

Крамер медленно убрал руку, так и не нажав кнопки.

– Ну что же вы, полковник? – продолжил Смит, вложив в свои слова всю сердечность, на которую был способен. – Если вам так хочется – нажимайте кнопку.

Крамер ответил ему недоверчивым взглядом.

– Вы, вероятно, заметили, полковник, что мой автомат нацелен не на вас, а на него, – он навел ствол на Каррачолу, – на него, – ствол переместился на Томаса, – на него, – ствол показывал на Кристиансена, – и на него! – Смит сделал резкий поворот кругом и упер автомат в бок Шафферу. – Брось оружие! Быстро!

– Бросить? – Шаффер в полной растерянности уставился на Смита. – Какого дьявола…

Смит сделал шаг вперед и резким движением ударил Шаффера прикладом в солнечное сплетение. Шаффер согнулся пополам, схватившись руками за живот. Потом медленно, преодолевая боль, начал выпрямляться. Безумными глазами глядя на Смита, он снял с себя «шмайссер» и бросил на пол.

– Сядь сюда, – Смит автоматом указал на место между креслом Роземейера и диваном, где сидели трое пленных.

– Вшивая грязная вонючка, – процедил Шаффер.

– Это мы уже слышали. Придумай чего-нибудь поновее. – Презрение в тоне Смита сменилось угрозой: – Я сказал – сюда, Шаффер.

Шаффер на ватных ногах подошел к креслу, потер солнечное сплетение и прохрипел:

– Если я доживу до ста…

– Хоть двести проживи – ни к черту ты не сгодишься, сучий потрох. – Он удобно устроился в кресле возле полковника Крамера. – Простофиля янки. Держал его смеха ради.

– Понятно, – кивнул Крамер, но было ясно, что он ничего не понимает. – Хотелось бы получить разъяснения…

Смит небрежно отмахнулся:

– Все в свое время, дорогой Крамер, все в свое время. Как я говорил, милейшая Анна Мария…

– Откуда вам известно ее имя?

Смит загадочно улыбнулся, пропустив вопрос мимо ушей, и продолжил как ни в чем не бывало:

– Так вот, как я вам говорил, скополамин – пустая трата времени. Все, что вы можете выяснить с помощью скополамина, это то, что наш друг – не генерал-лейтенант Джордж Карнаби, шеф-координатор по подготовке второго фронта, а некий Картрайт Джонс, американский актер, которому заплатили двадцать пять тысяч долларов за исполнение роли генерала Карнаби. – Он бросил взгляд на Джонса и поклонился. – Примите мои поздравления, мистер Джонс. Очень убедительно сыграно. Жаль, что до конца войны вам придется пробездельничать в концлагере.

Не успел Смит закончить свой монолог, как Крамер и Роземейер вскочили с мест, а прочие замерли с идиотским выражением лица. Будь Картрайт посланцем внеземных миров, он не смог бы привлечь к себе большего внимания.

– Так, так, так, – оживленно проговорил Смит. – Вот так сюрприз! – Он хлопнул Крамера по руке и жестом указал в сторону Каррачолы, Томаса и Кристиансена. – Ну и дела, а, Крамер? Для них это тоже гром среди ясного неба!

– Это правда? – прохрипел Роземейер, обращаясь к Джонсу. – То, что он говорит? Вы не отрицаете?

– А кто вы сами, сэр? – запинаясь, прошептал Джонс.

– Путник в ночи. – Смит очертил в воздухе непонятную кривую. – Странник, заблудившийся в этом мире. Бог даст, союзники выплатят вам причитающиеся двадцать пять тысяч после войны. Но голову на отсечение я за это не дам. – Смит потянулся и воспитанно прикрыл ладонью зевок. – А теперь, милейшая Анна Мария, – с вашего позволения, дорогой Крамер, – не нальете ли вы мне стаканчик этого замечательного «Наполеона»? Лежание на крыше фуникулера неважно отразилось на моем кровообращении – надо согреться.

Девушка нерешительно взглянула на Крамера и Роземейера, не нашла ответа, дернула плечиком, наполнила бокал и подала Смиту, который с наслаждением вдохнул в себя изысканный аромат, сделал глоток и опять поклонился Джонсу:

– Еще раз приношу мои поздравления, сэр. – Он снова отхлебнул коньяка и укоризненно заметил Крамеру: – Подумать только, какой драгоценный напиток вы тратили на врагов Третьего рейха.

– Не слушайте его, полковник Крамер, не слушайте! – отчаянно выкрикнул Каррачола. – Это блеф! Он пытается вывернуться!

Смит направил ствол автомата в грудь Каррачолы и негромко, но внятно произнес:

– Заткнись, или я сам заткну тебе глотку, ублюдок. У тебя будет шанс – мы еще посмотрим, кто из нас блефует. – И, опустив автомат, устало закончил: – Полковник Крамер, я утомился держать на мушке эту троицу. У вас найдется надежная охрана? Какой-нибудь парень, который умеет держать язык за зубами?

Смит непринужденно откинулся в кресле, всем своим видом демонстрируя компании на диване полное пренебрежение. Крамер в замешательстве поглядел на него, задумчиво кивнул и потянулся к телефону.

Оружейная комната, превращенная теперь в кафе, соответствовала прочим помещениям Шлосс Адлера и могла – смотря по обстоятельствам – предстать воплощением средневековой сказки или ночным кошмаром. Это был большой зал с темными панелями и выложенным каменной плиткой полом. Закопченные от времени массивные стены, увешанные старинным оружием и ржавыми доспехами, полдюжины дубовых столов, будто перекочевавших сюда из монастырской трапезной, масляные лампы на чугунных цепях, спускающиеся с потолка, – все это в зависимости от настроения входящего либо располагало к откровенности, либо таило в себе угрозу. Что же касается Мэри, то с ее настроением все было ясно. Она обвела глазами полдюжины вооруженных до зубов солдат, покидавших зал, и неохотно остановила взгляд на человеке, сидящем перед ней.

– Ну, что я вам говорил? – возбужденно заговорил фон Браухич. – Кофе – и такая декорация!

Кофе в такой декорации, подумала Мэри, должен припахивать ядом. А вслух сказала:

– А что тут делают эти люди? Они, кажется, кого-то ищут.

– Забудьте о них. Подарите ваше внимание фон Браухичу.

– Но вы ведь с ними разговаривали. Что им тут надо?

– Они сообщили, что в замке шпионы! – Фон Браухич откинул голову, рассмеялся и развел руками. – Вообразите только – шпионы в Шлосс Адлере! Штаб-квартире гестапо! Должно быть, на помеле прилетели. Да, что я говорил насчет Дюссельдорфа? – Он оборвал себя на полуслове, увидев ее пустую кофейную чашку. – Извините меня, дорогая фрейлейн. Еще кофе?

– Нет, спасибо. Мне пора идти.

Фон Браухич опять засмеялся и положил руку ей на ладонь.

– Куда? Тут в замке некуда идти. Чепуха. – И он позвал официантку: – Фрейлейн! Еще два кофе. И на этот раз со шнапсом.

Пока он делал заказ, Мэри украдкой посмотрела на часы, и по ее лицу пробежала тень отчаяния, но, когда он вновь обернулся к ней, она уже кокетливо улыбалась:

– Да, так вы хотели что-то рассказать о Дюссельдорфе…

Компания в золотой гостиной пополнилась еще одним членом – высоким сержантом с непроницаемым лицом и жестким взглядом. В его сильных крупных руках автомат казался игрушечным. Он встал за диваном, на котором сидели Каррачола, Томас и Кристиансен, и не спускал с них глаз, лишь время от времени бросая косые взгляды на Шаффера. Сержант был воплощением надежности.

– Вот эдак больше по-людски, – одобрил Смит.

Он поднялся, оставив «шмайссер» на полу, подошел к буфету, где стояла бутылка «Наполеона», долил свой бокал и встал у камина.

– Я займу ненадолго ваше внимание, – зловеще и тихо произнес он. – Анна Мария, принесите еще три ампулы скополамина, – он улыбнулся, – и, естественно, шприцы.

– Полковник Крамер! – взмолился Каррачола. – Это безумие! Неужели вы позволите…

– Сержант! – рявкнул Смит. – Если этот человек еще раз откроет рот, заставьте его замолчать!

Охранник ткнул Каррачолу стволом в бок. Тот сжал кулаки, так что пальцы побелели.

– За кого вы принимаете рейхсмаршала Роземейера и полковника Крамера? – резко заговорил Смит. – За доверчивых дураков? Младенцев? Придурков вроде вас, которые примут за чистую монету этот ваш маскарад? Скополамин пойдет в дело после того, как я выложу свои намерения и разоблачу ваши. Анна Мария?..

Анна Мария улыбнулась и поплыла из гостиной. Не каждую ночь удавалось ей впрыскивать по три порции скополамина. На полдороге ее остановил голос Смита:

– Один момент, фрейлейн. – Держа в руке бокал, Смит невидяще смотрел перед собой, и по лицу его медленно расплывалась улыбка, сигнализирующая о том, что в его мозгу только что родилась некая идея, которая ему самому страшно нравится. – Добавьте, пожалуйста, еще три блокнота, ладно?

– Три блокнота? – нейтральным тоном переспросил полковник Крамер, глядя на Смита без всякого выражения. – И три ампулы? Но тут у нас как будто четверо врагов рейха?

– Тех, кого можно брать в расчет, – трое, – разъяснил Смит. – А что касается американца, – Смит даже не побеспокоился взглянуть в сторону Шаффера и выразить презрение голосом, что само по себе должно было означать высочайшую степень этого самого презрения, – он не знает даже, какой сегодня день недели. – Смит вынул из инкрустированной коробки сигару, зажег ее и отпил из бокала. – Давайте выложим карты на стол. Начнем с меня. Сначала обвинения, потом оправдания. По законам судопроизводства. Во-первых, почему я попросил позвать охранника и сложил свое оружие? – Он выразительно помолчал и продолжил саркастическим тоном: – Уж верно, не для того, чтобы создать себе лишние трудности. Во-вторых. Почему я, враг Третьего рейха, не убил полковника Вайснера и его людей, когда они были у меня в руках? А это было нелегко, ведь мне пришлось сдерживать бешеного американца.

– Я скажу почему, – зло выкрикнул Каррачола. – Боялись, что выстрелы услышат!

Смит притворно вздохнул, вытащил пистолет и выстрелил. Пуля, попавшая в спинку дивана в нескольких дюймах от плеча Каррачолы, вошла в нее почти беззвучно. Смит безмятежно швырнул свой «люгер» с глушителем в ближайшее кресло и лукаво улыбнулся Каррачоле:

– Что, разве не знал, какая у меня пушка? Я не застрелил полковника Вайснера потому, что немец немца не убьет.

– Вы немец?

Глаза Крамера по-прежнему непроницаемо смотрели на Смита, но голос зазвучал живее.

– Иоганн Шмидт к вашим услугам. – Это было сказано с легким быстрым поклоном и щелканьем каблуками. – Он же – капитан Джон Смит из Шотландского батальона ее величества.

– Судя по акценту, с берегов Рейна?

– Из Гейдельберга.

– Это мой родной город.

– Неужели? – Смит вежливо улыбнулся. – У нас, вероятно, найдется и общий друг.

Глаза Крамера на секунду заволокло романтической дымкой, и он тихо и явно не к месту пробормотал:

– Колонны Шарлеманя…

– Да, и фонтан во дворе старого доброго Фридрихсбау, – ностальгически подхватил Смит. Он посмотрел на Крамера, и ностальгия сменилась притворной укоризной. – Впрочем, будет вам, дорогой полковник. Не время отвлекаться. Итак, в-третьих, почему я инсценировал эту автокатастрофу? Потому что знал: эти три мерзавца не раскроют себя, пока не уверятся, что меня нет в живых. А если бы я был вашим врагом, разве я бы обнаружил себя, зная, что игра проиграна? Чего ради? Уж не затем ли, чтобы прийти на помощь самозванцу?

Смит кивнул в сторону Джонса.

– Должен признаться, что теперь бы в самый раз послушать эту троицу, – задумчиво сказал Крамер.

– Теперь я могу сказать, – поднялся с дивана Кристиансен, не обращая внимания на охранника с автоматом. Голос его дрожал от гнева. – Он вас дурачит, как и всех нас одурачил. Он – лжец, и только идиот может этого не понимать. Все, что он тут наболтал, – ложь от начала и до конца…

– Хватит! – Крамер поднял руку. – Не желаю слушать такие жалкие оправдания. Все, что сказал этот человек, – явная правда. Сержант Хартманн, – обратился он к охраннику, – если кто-нибудь из них откроет рот, найдите способ заставить его умолкнуть хотя бы на время.

Хартманн достал из кителя небольшую резиновую дубинку и засунул за пояс.

– Слушаюсь, господин полковник.

– Хорошо. Прошу вас, продолжайте, капитан Шмидт.

– Благодарю. Я еще не все сказал.

Смиту захотелось подлить себе еще коньяка в награду за удачно проведенный маневр, а еще больше – поблагодарить Кристиансена за то, что он нечаянно вызвал на себя гнев Крамера, уязвив в самое больное место – усомнившись в его интеллектуальных способностях.

– В силу тех же самых причин я прибыл сюда на крыше фуникулера, ибо они не раскололись бы так легко, знай, что я жив. Кстати, Крамер, вам не приходило в голову, что невозможно попасть в Шлосс Адлер с крыши верхней станции без посторонней помощи?

– Проклятье! – Крамер еще не успел опомниться от оскорбления, нанесенного Кристиансеном, и вопрос Смита едва его не доконал. – Действительно, я не подумал…

– Фон Браухич, – бросил Смит. – Он получил приказ прямо из Берлина. – Поставив бокал на каминную доску, он подошел к дивану, где сидели трое. – Скажите, пожалуйста, откуда я мог знать, что Джонс подставной? Почему вам это не было известно? И если я не тот, за кого себя выдаю, какого черта я тогда здесь делаю? Может, объясните?

Все трое пожирали его глазами в мрачном молчании.

– Они, безусловно, объяснят, – вмешался Крамер, встав рядом со Смитом и взирая на диванное трио с тем непроницаемым выражением лица, которое внушает страх пуще самых грозных громов и молний. Выдержав долгую многозначительную паузу, он отчеканил: – Капитан Шмидт, довольно.

– Еще немного.

– Мне и так все ясно, – настаивал Крамер.

– Я обещал представить вам доказательства. Вы получите их. Такие, которые удовлетворят заместителя начальника немецкой секретной службы. Они будут состоять из трех пунктов. Будьте добры, полковник Крамер, ответьте, известно ли вам имя нашего главного резидента в Британии?

Крамер кивнул.

– А теперь давайте спросим нашу дорогую троицу.

Трое на диване переглянулись и молча уставились на Смита. Томас облизал пересохшие губы, и это движение не укрылось от глаз Крамера. Смит вынул из нагрудного кармана красный блокнотик, вырвал оттуда листок, что-то написал на нем и протянул Крамеру. Тот прочел написанное, кивнул и вернул бумажку. Смит бросил ее в огонь камина.

– Теперь так. Здесь у вас в замке имеется самый мощный в Центральной Европе радиопередатчик.

– Вы исключительно хорошо информированы, капитан Шмидт, – сухо заметил Крамер.

– Смит. Я привык к этому имени. Свяжитесь по радио со штаб-квартирой фельдмаршала Кессельринга в Северной Италии и попросите шефа военной разведки.

– Нашего общего друга? – негромко уточнил Крамер.

– Старого однокашника по Гейдельбергскому университету, – подтвердил Смит, – полковника Вильгельма Вильнера. – Он улыбнулся. – Вилли-Вилли.

– Вы и это знаете? Тогда нет необходимости запрашивать.

– Думаю, что адмирал Канарис одобрил бы такой шаг.

– Вы и с моим шефом знакомы?

– Тщеславие подсказывает мне сейчас ответ «да», но скромность и любовь к истине диктуют ответить «нет», – сказал Смит с обезоруживающей откровенностью. – Я просто работаю на него.

– Мои сомнения развеяны без остатка, – объявил Роземейер, – но все же сделайте так, как говорит этот человек.

Крамер выполнил распоряжение. Сделал вызов по телефону в радиорубку и стал терпеливо ждать ответа. Смит расположился в кресле с бокалом коньяка и сигарой, являя собой картину безмятежного покоя. За их спинами бдительно нес вахту страж, которому, судя по всему, не терпелось продемонстрировать мастерство владения дубинкой. Мысли, роившиеся в головах Роземейера и Крамера – если они в самом деле там роились, – внешне никак не проявлялись. Анна Мария, не вполне понимая, что происходит, стояла все с той же предвкушающей удовольствие улыбкой. Она была единственной, кто не сидел как пришитый на месте, целиком отдавшись ожиданию. Смит, поманив ее пальцем, указал на свой опустевший бокал. Видимо, его акции в ее глазах резко пошли в гору, потому что она беспрекословно повиновалась молчаливому приказу и поднесла ему внушительную порцию коньяка вкупе с очаровательной улыбкой. Смит не остался в долгу и ответил ей не менее приятной улыбкой. Минуты текли невыносимо медленно.

И за все это время никто не проронил ни слова.

Зазвонил телефон.

Крамер поднял трубку и после обмена формальностями со связистами начал:

– Полковник Вильгельм Вильнер? Дорогой мой друг, Вилли-Вилли. Как дела? – И когда было покончено со взаимными любезностями, Крамер со значением произнес: – Здесь у нас один агент, утверждающий, что знаком с тобой. Некий капитан Джон Смит. Ты когда-нибудь… ах, так ты его знаешь? Ладненько, ладненько! – И после паузы продолжил: – Не мог бы ты описать его?

Напряженно прислушиваясь к голосу, звучавшему в трубке, он обернулся к Смиту, который, встав с места, подошел поближе к полковнику.

– Покажите левую руку, – велел тот Смиту и, оглядев ее, сказал в трубку: – Да, кончика мизинца нет… а на правой тыльной стороне ладони – что?

Смит, не дожидаясь просьбы, молча протянул Крамеру правую руку.

– Да-да, два параллельных шрама на расстоянии трех сантиметров друг от друга. Что-что? Передаю ему, что он предатель?

– Скажите ему, что он ренегат, – улыбнулся Смит.

– А ты ренегат, – сказал Крамер в трубку. – А, шамбертен! Ну ладно, спасибо тебе. До свидания, старина. – И он положил трубку.

– Мы оба предпочитаем французские вина, – извиняющимся тоном пояснил Смит, комментируя упоминание шамбертена.

– Наш главный двойной агент на Средиземноморье, – с воодушевлением воскликнул Крамер, – и надо же, я никогда о вас не слышал!

– Может быть, это ему и помогло выйти в люди, – сухо заметил Роземейер.

– Мне просто повезло, – скромно пожал плечами Смит и быстро добавил: – Ну да ладно. Итак, каковы мои верительные грамоты?

– Безупречны, – ответил Крамер. – Ей-богу, безукоризненны.

– Тогда, – посерьезнел Смит, – приступим к изучению личных дел наших друзей. Как вам известно, Кристиансен, Томас и Каррачола – настоящие Кристиансен, Томас и Каррачола, работая на…

– Что за бред вы тут несете! – заорал Кристиансен, вскочив с дивана. – Какой еще к черту настоящий Кристиансен…

Он не успел договорить: Хартманн нанес ему короткий удар дубинкой по затылку, и он, закатив глаза, рухнул на пол.

– Итак, один получил предупреждение, – удовлетворенно кивнул Крамер. – Вы не переусердствовали, сержант?

– Через пару минут очухается, – уверил его охранник.

– Хорошо. Надеюсь, вам больше не помешают, дорогой Шмидт.

– Смит, – поправил его Смит. – Как я уже говорил, наши настоящие агенты, работая на английскую контрразведку, не только обеспечили глубокое внедрение немецкой секретной службы в британскую шпионскую сеть во Франции и Нидерландах, но и в самой Англии создали разветвленную агентурную сеть – и, как известно адмиралу Канарису, весьма успешно действующую.

– Это выходит за пределы моей компетенции, – сказал Крамер. – Но в общих чертах я об этом осведомлен.

– Встать! – холодно скомандовал Смит, обратившись к троим на диване. – Сесть за стол вон там. Хартманн, помогите парню, который устроился на полу.

Каррачола и Томас в полном отчаянии и недоумении уселись за стол; к ним присоединился и совсем сбитый с толку Кристиансен, не успевший сообразить, что с ним случилось. Сержант оставался при нем, пока не убедился, что он не свалится со стула, а потом отступил на три шага назад и взял под опеку уже всех троих.

Смит раздал им блокноты, которые принесла Анна Мария, достал из кармана свой и положил его на столик возле Крамера.

– Если они те, за кого себя выдают, – сказал он вполголоса, – естественно ожидать, что они напишут имена, адреса или явки наших агентов в Англии и британских агентов, внедренных нашими людьми на континенте. – Он многозначительно помолчал. – А потом мы сравним их данные со списком в моем блокноте.

– Да, тут они мигом засветятся, – протянул Крамер. – Высший пилотаж, дорогой капитан Шмидт, то есть Смит, – слабо улыбнувшись, поправился он. – Боюсь, я немного не в себе. Но скажите, капитан, – он постучал пальцем по блокноту, – вы не слишком рискуете, держа при себе списки? И вообще, это ведь нарушение инструкции.

– Конечно нарушение. Но кто выпускает инструкции, тот их и отменяет. Неужели вы полагаете, что я осмелился бы на такое без санкции сверху? Можете удостовериться у адмирала. – Смит жестом показал на телефон.

– Так я и думал, – удовлетворенно улыбнулся Крамер и обернулся к сидящим за столом. – Ну, вы все слышали?

– Тут все же что-то не так, – начал было Каррачола.

– Да уж, поистине что-то не так, – перебил его Крамер.

– Я не сомневаюсь в том, кто такой Смит, – уныло продолжил Каррачола, – он оправдался по всем пунктам. Но тут чудовищная ошибка…

– Которую совершили вы, – оборвал его Смит.

– Пишите, – скомандовал Крамер. – Хартманн!

Хартманн выступил вперед, держа наготове дубинку. Трое мужчин склонились над столом и принялись писать.

Глава 8

Кафе в оружейной почти опустело. Его покинули последние солдаты, которых два сержанта увели на выполнение какого-то экстренного задания. Мэри терялась в догадках – что это могло быть за задание. Она украдкой взглянула на часы, наверняка уже в двадцатый раз, устало провела ладонью по лбу, поднялась и слабо улыбнулась фон Браухичу.

– Извините, капитан. Мне надо идти. Правда надо. Голова раскалывается.

– Очень жаль, дорогая Мария, – с виноватой улыбкой ответил он. – Что же вы раньше не сказали? Вы неважно выглядите. Столь утомительное путешествие с берегов Рейна и еще шнапс…

– Да, я не привыкла к нему, – пожаловалась Мэри. – Ничего, высплюсь – и все пройдет.

– Конечно, конечно. Я провожу вас, дитя мое.

– Нет-нет! – горячо сказала она, но, спохватившись, что слишком бурно отреагировала на столь невинное предложение, еще раз улыбнулась и мягко коснулась его руки. – Все в порядке. Я сама справлюсь.

– Капитан фон Браухич знает, как будет лучше. – Его лицо было серьезным, но дружелюбным, голос звучал властно, но с оттенком юмора. – Я настаиваю. Идемте.

Он уверенно взял ее под руку и вывел из зала.

Так они прошли по коридору в центральную часть замка. По пути им не встретилось ни одного человека. Мэри обратила на это внимание.

– Все силы брошены на поиски тех самых ведьм на помеле, – засмеялся фон Браухич. – Их еще не взяли. Ребята, которых вытащили из кофейной, рыщут сейчас по всем углам. Нынче шпионов можно встретить в самом неожиданном месте.

– Вы так спокойно об этом говорите, – сказала Мэри.

– Я – офицер гестапо. Мне платят за хладнокровие, а не за воспаленное воображение, – резко ответил он и тут же извинился: – Вы, конечно, понимаете, что мое раздражение вызвано не вами. – Он внезапно остановился у окна и посмотрел во двор. – Странно.

– Что странно?

– Да геликоптер, – задумчиво протянул фон Браухич. – Согласно инструкции, геликоптеры верховного командования должны всегда находиться в состоянии полной готовности. А у этого – смотрите – мотор открыт, брезент кое-как накинут. Полной готовностью не пахнет…

– Наверняка геликоптеры, как любые другие машины, время от времени нуждаются в ремонте. – У нее вдруг пересохло горло, и она обрадовалась, что фон Браухич в эту минуту отвлекся, выпустил ее руку и не смог заметить, как быстро забилось ее сердце. – Что тут необычного?

– Необычно то, что вот уже полчаса никого возле него нет. Неслыханно – личный пилот рейхсмаршала удалился, оставив недоделанной свою работу.

– Может быть, он чинит что-нибудь в мастерской? И вообще, вы сегодня смотрели на термометр?

– Да, я, пожалуй, ничем не лучше коменданта замка с его охотой за ведьмами, – грустно ответил фон Браухич. – Перед вами печальный результат профессиональной шизофрении; для такого ясного ума, как ваш, ответ очевиден. Будем иметь это в виду.

– Вы собираетесь сегодня еще эксплуатировать ваш мощный интеллект? – безмятежно спросила Мэри.

– Вон там, – фон Браухич кивнул на резную дверь, – в золотой гостиной. – Он взглянул на часы. – О, уже через двадцать минут! Благодарю за очаровательную компанию, фрейлейн.

– Спасибо, вы были очень любезны. – У нее опять участился пульс. – Но у вас, стало быть, еще встреча?

– Музыкальный вечер. Даже гестапо имеет свои маленькие слабости. Будем слушать песнь соловья. – Он прибавил шагу. – Простите, фрейлейн, я вспомнил, что мне еще нужно подготовить одно-два донесения.

– Сожалею, что отвлекла вас от важных дел, капитан, – с притворной застенчивостью сказала Мэри, думая о том, что же у него сейчас на уме и что он задумал предпринять. Фон Браухич не из тех, кто внезапно вспоминает о неотложных делах; он никогда не забудет то, что для него важнее всего. – Вы очень добры ко мне.

– Счастлив служить. – Он остановился у входа в ее комнату, взял ее руку в свои и улыбнулся. – Спокойной ночи, милая Мария. Вы очаровательны.

– Спокойной ночи, – улыбнулась она в ответ. – И спасибо.

– Мы обязательно должны получше узнать друг друга. – Он открыл дверь, поклонился, поцеловал ей руку, аккуратно затворил дверь и задумчиво потер подбородок. – Гораздо лучше, моя дорогая Мария, – повторил он про себя. – Гораздо.

Каррачола, Томас и Кристиансен, склонившись над столом, старательно скрипели перьями. Во всяком случае, двое из них – Кристиансен до конца не оправился от удара по голове, и писание давалось ему с трудом. Крамер чуть поодаль, тихо беседуя со Смитом, с любопытством и тенью беспокойства наблюдал за процессом.

– Похоже, они увлеклись, – заметил он.

– Вид раскрытой могилы возбуждает, – цинично отозвался Смит.

– То есть?

– Знаете, что произойдет с этими людьми через четверть часа?

– Я слишком устал, чтобы следить за игрой слов, капитан Шмидт.

– Смит. Через четверть часа они будут мертвы. И они это знают. Поэтому отчаянно борются за каждую минуту жизни: когда ее осталось столь мало, каждый миг, отвоеванный у вечности, бесценен. Так азартный игрок, зная, что проигрывает, цепляется за каждую возможность продлить игру.

– А вы поэт, капитан, – пробормотал Крамер. С минуту он походил взад-вперед по комнате, уже не глядя на пишущих, потом сел напротив Смита. – Ладно, – сказал он. – Сдаюсь. В чем же все-таки разгадка? Что за всем этим стоит?

– О, она проста, как все гениальное, дорогой Крамер. За веревочки дергает генерал Ролленд. А он настоящий гений, человек, не знающий ошибок. Можете не сомневаться.

– Ладно, – нетерпеливо подстегнул его Крамер, – он гений. Что дальше?

– Каррачолу, Томаса и Кристиансена взяли три недели назад. Они работали только в Северо-Западной Европе, и здесь их никто не знал.

– Понаслышке знали.

– Да, но не более того. Адмирал Ролленд решил, что, если трое соответствующим образом инструктированных агентов явятся сюда под видом указанных лиц, к ним наверняка отнесутся с уважением, а вы обязательно их примете. Следовательно, они смогут действовать в замке совершенно свободно и в полной безопасности.

– Ну и?..

– Разве не понятно? – Теперь уже Смит начал проявлять нетерпение. – Ролленд знал, что, если генерал Карнаби или этот тип, загримированный под него, попадется вам в руки, допрашивать его с немецкой стороны прибудет не менее важная персона. – Смит улыбнулся. – Знаете ли, известную мудрость, гласящую, что Магомет идет к горе, а не гора к Магомету, в Англии понимают так: армейские чины сами явятся побеседовать с гостем господ из гестапо.

– Продолжайте.

– А рейхсмаршал Роземейер столь же притягательный объект для союзников, как генерал Карнаби для нас.

– Рейхсмаршал! – Крамер, бросив взгляд в сторону Роземейера, с трудом выдохнул: – Его хотели похитить!..

– Ваши драгоценные агенты, которым вы доверились, – безжалостно закончил за него Смит.

– Боже! Боже милосердный! Дьявольский план!

– Именно так.

Крамер резко поднялся и подсел к Роземейеру. Минуты две они о чем-то тихо переговаривались, изредка поглядывая в сторону Смита. Впрочем, говорил в основном Крамер, и, насколько можно было заметить со стороны, очень красноречиво: любопытство на лице Роземейера переросло сперва в удивление, а потом в выражение изумленного потрясения. Когда Крамер закончил монолог, они оба помолчали, потом как по команде поднялись с мест и подошли к Смиту. Рейхсмаршал выглядел заметно бледнее обычного, а когда заговорил, в голосе его слышалась легкая дрожь.

– Невероятная история, капитан Смит, – сказал он. – Невероятная. Кто бы мог подумать, что ларчик открывается именно так! – Он выдавил из себя улыбку. – Честно говоря, не очень-то приятно оказаться в ловушке. Я ваш вечный должник, капитан Смит.

– Германия у вас в долгу, – вмешался Крамер. – Вы оказали ей огромную услугу. Мы этого не забудем. Уверен, что фюрер лично выразит вам свою признательность.

– Вы слишком великодушны, господа, – скромно сказал Смит. – Я вполне вознагражден тем, что сумел выполнить свой долг. – По его губам пробежала тень улыбки. – Разве что фюрер предоставит мне две-три недели отпуска: похоже, нервы начинают сдавать. Но извините, господа, моя миссия еще не завершена.

Он принялся, не расставаясь с бокалом, медленно прохаживаться за спинами сидящих за столом, с особенным интересом заглядывая то в один, то в другой блокнот. Циничная улыбка, которой Смит сопровождал свое наблюдение, не ускользнула от присутствующих, кроме, пожалуй, тех, кто ее вызвал. Остановившись возле Томаса, он изумленно покачал головой и воскликнул:

– Ну надо же!

– Пора кончать! – нетерпеливо скомандовал Роземейер.

– Если позволите, рейхсмаршал, давайте доведем игру до конца.

– У вас есть на то причины?

– И довольно веские.

Оставив Мэри, фон Браухич энергично, но без лишней спешки зашагал по коридору, и шаги его гулко отдавались в тишине. Свернув за угол, он перешел на бег.

Во дворе возле геликоптера никого не было. Поднявшись по лестнице, он заглянул в кабину, затем вновь спустился на землю и остановил патрульного, который одеревеневшей походкой брел по двору с собакой на поводке.

– Отвечайте быстро, – повысил голос фон Браухич. – Видели пилота?

– Нет, господин майор, – испуганно ответил патрульный, пожилой служака. По возрасту ему не грозила отправка на фронт, но он до смерти боялся гестапо. – Давно уже не видел.

– Что значит – давно?

– Точно не скажу. То есть вроде с полчаса. Или больше. Минут сорок пять, скорее всего, господин майор.

– Проклятье! – выругался фон Браухич. – Столько времени! Здесь есть мастерская, где он мог бы заниматься ремонтом?

– Да, господин майор. – Патрульный был счастлив дать полезную информацию. – Дверь вон там. Бывший амбар для зерна.

– Он сейчас там?

– Не могу знать, господин майор.

– А следует знать, – холодно сказал фон Браухич. – Это ваша обязанность. Ну, что стоите, болван?! Немедленно выясните!

Пожилой патрульный затрусил к мастерской, а фон Браухич, выведенный из терпения бесплодной беседой, с надеждой обратился к охранникам у ворот, крепким молодым ребятам. Но и там ничего узнать не удалось. Подбежал и патрульный, с виноватым видом сообщивший, что мастерская пуста.

Фон Браухич похлопал услужливого старика по плечу и снисходительно улыбнулся:

– Вы тут ни при чем, друг мой. Но будьте начеку.

Не торопясь, почти медленно фон Браухич подошел к парадной двери и, открыв замок в первой же комнате, обнаружил пилота, все еще лежавшего без сознания. Рядом валялся расплющенный распределитель зажигания. Фон Браухич снял со стенной полки фонарь, разрезал веревку, которой был связан пилот, вытащил у него изо рта кляп и оставил лежать у открытой настежь двери так, чтобы его сразу же увидели из коридора.

Потом капитан взбежал по лестнице наверх, туда, где располагались спальни, неслышно прошел мимо двери Мэри и, открыв своим ключом замок пятой по коридору комнаты, вошел туда и оглядел окно. Увидев, что снега на карнизе с внешней стороны почти нет, он удовлетворенно кивнул. Посветив фонариком во тьму, убедился, что крыша верхней станции фуникулера находится прямо под окном; следы на снегу говорили сами за себя.

Фон Браухич оглядел комнату: железная кровать была сдвинута с обычного места, ею приперли шкаф. Он отодвинул кровать, дверцы распахнулись, и оттуда вывалился связанный офицер с кляпом во рту. Браухич и глазом не моргнул – чего-то в этом роде он и ожидал. Развязав веревки и вытащив изо рта молодого обер-лейтенанта кляп, он вышел из комнаты. У него были дела поважнее, чем приводить в чувство младших офицеров.

У комнаты Мэри он остановился, приложил ухо к двери и прислушался. Тишина. Он заглянул в замочную скважину. Света нет. Постучал – никакого ответа. Снова воспользовавшись своим ключом, вошел в комнату. Она была пуста.

– Так, так, так, – пробормотал он себе под нос. – Очень интересно.

– Закончили? – спросил Смит.

Томас кивнул, Кристиансен и Каррачола тоже. Смит прошел вдоль стола за их спинами и собрал блокноты, сложив их на столике возле Крамера.

– Момент истины, – спокойно сказал Смит. – Достаточно заглянуть хотя бы в один блокнот.

Крамер без особого энтузиазма открыл лежащий сверху блокнот и начал читать, медленно перелистывая страницы. Смит осушил бокал и по-хозяйски прошествовал к буфету, где стояла заветная бутылка. Налив себе коньяка, он аккуратно завинтил пробку и, отпив, спросил Крамера:

– Хватит?

Крамер кивнул.

– Теперь сравните с моим списком.

Крамер опять кивнул:

– Как это вы сказали – момент истины?

Он открыл блокнот Смита. Первая страница была девственно-чистой. Вторая тоже. И третья… Крамер в недоумении поднял глаза на Смита.

Стакан, который только что был в руках у Смита, упал на пол, а сам он резким ударом руки свалил охранника. Зазвенела посуда на буфете.

Недоумение на лице Крамера исчезло. Оно озарилось внезапным прозрением. Рука потянулась к кнопке тревоги.

– Эй, парень, не нужно шума!

Шаффер подхватил с пола брошенный Смитом «шмайссер» и направил его в грудь Крамера. Второй раз в течение вечера Крамер убрал руку с кнопки.

Смит достал свой «люгер». Шаффер, держа на прицеле Крамера, буравил глазами Смита.

– Сучий потрох, – негодующе произнес он, – простофиля янки. Так ты говорил? Не сможет вспомнить, какой сегодня день недели?

– Просто в тот момент ничего другого в голову не пришло, – виновато признался Смит.

– Тем хуже. А зачем так здорово мне прикладом смазал?

– Для пущего правдоподобия. А что? Главное – сработало. – Он взял со стола Крамера блокноты и аккуратно спрятал в карман кителя, затем сказал, обращаясь к Шафферу: – Ну, нам пора. А вы как, мистер Джонс, готовы?

– Да, надо поторапливаться, чтобы поймать такси или, на худой конец, подвесной вагончик, – добавил Шаффер.

– Ни черта не понимаю, – объявил Джонс. Вид у него был в самом деле обескураженный. – По сравнению с вами, какой к черту из меня актер!

– Это все, что вам нужно? – К Крамеру вернулось профессиональное самообладание. – Только эти блокноты – и все?

– Практически да, блокноты. С массой милых имен и адресов.

– Понятно, – кивнул Крамер. – И следовательно, эти трое – те, за кого себя выдают?

– Они в течение нескольких недель находились под подозрением. Особо секретная и ценная информация утекала через один из отделов, контролируемых кем-то из них; а нам по тому же каналу шла липа. Мы даже не могли выяснить, один или несколько диверсантов этим занимаются, и тем более ничего не могли доказать, не установив их контакты дома и за границей. Тогда и появилась идея этой операции.

– Я хотел бы еще кое-что уточнить, капитан Смит, – сказал Роземейер со слабой улыбкой на губах. – Когда полковник Крамер спросил вас, только ли блокноты вам нужны, вы ответили: «Практически да». Значит, это не совсем все. Может, вы хотите убить двух зайцев? Скажем, пригласить меня в свою компанию?

– Боюсь, огорчу вас, рейхсмаршал Роземейер, – довольно нелюбезно ответил Смит, – но у меня нет ни малейшего желания связывать вас и тащить на своем горбу через Альпы. Я, пожалуй, прихватил бы вас с собой, держа на мушке, но вы, не сомневаюсь, человек чести и верность родине для вас дороже собственной шкуры. А посему, если бы я просто попросил вас следовать с нами под страхом смерти, вы наверняка выбрали бы второе. Так что мы вынуждены откланяться.

– Вам не откажешь ни в галантности, ни в логике. – Роземейер улыбнулся. Улыбка получилась невеселая. – Жаль, что мне способность логически мыслить в этой ситуации изменила.

– Пожалуй, да, – согласился Смит.

– А как же полковник Вильнер? – встрепенулся Крамер. – Шеф разведки фельдмаршала Кессельринга? Он же не…

– Спокойно. Вилли-Вилли не состоит у нас на зарплате. И говорил он чистую правду. Он считает меня своим лучшим двойным агентом, резидентом в Италии. Я в течение двух лет подкармливал его бесполезной, липовой и устаревшей информацией. Просветите его при случае на мой счет, ладно?

– Он тройной агент, понимаете? Это еще страшнее, чем двойной, – пояснил Шаффер.

– А как же Гейдельберг? – не унимался Крамер.

– Два года отдал университету. Благодаря протекции Министерства иностранных дел.

Крамер покачал головой:

– Я все-таки не понимаю…

– Сожалею. Нам пора.

– Смываемся, – подтвердил Шаффер. – Остальное читайте в послевоенных мемуарах агента Шаффера…

Он не успел договорить. Дверь резко распахнулась. На пороге стояла Мэри с маузером на изготовку. Сразу поняв, что происходит, она со вздохом облегчения опустила руку с оружием.

– Заставляешь себя ждать, – сурово сказал Смит. – Мы уже начали нервничать.

– Извините. Никак не могла отвязаться от фон Браухича.

– Нет проблем, милая леди. – Шаффер сделал галантный жест рукой. – Ведь Шаффер был здесь и сумел за всем присмотреть.

– Новенькая, которая сегодня явилась! – прошептал Крамер с озадаченным видом. – Кузина той девушки из…

– Девушка, которая помогала мне дурить Вилли-Вилли. Та самая, которая открыла нам вход в замок.

– Босс, – прервал его Шаффер, – извините, но…

– Да, идем. – Смит улыбнулся Роземейеру. – Вы правы, блокноты не единственное, что мне было нужно. Мне, вообще-то, хотелось взять кое-кого для компании. Но в отличие от вас, рейхсмаршал, эти люди слишком дорожат своей шкурой и совсем не имеют чести. И они не откажутся пойти с нами. – Он ткнул «люгером» в сторону Каррачолы, Томаса и Кристиансена. – Встать! Пойдете с нами.

– С нами? – недоверчиво спросил Шаффер. – В Англию?

– Да, чтобы предстать перед трибуналом за измену. Я не могу взять на себя роль общественного обвинителя… Одному богу известно, сколько сотен и тысяч жизней было погублено из-за них. Не говоря уж о сержанте Хэрроде и Торренс-Смизе. – Он бросил холодный взгляд на Каррачолу. – У меня нет доказательств, но думаю, ты был у них главным. Ты убил Хэррода. И если бы шифровальная книжка оказалась у тебя, ты провалил бы всю нашу сеть в Южной Германии. Тебе не удалось ее заполучить. Тогда ты заколол беднягу Смизи. Ты ушел из пивной следом за мной, а он решил проследить за тобой. Ему не удалось с тобой справиться…

– Давайте бросим оружие! – раздался вдруг сухой и бесстрастный голос.

Никто не слышал, как открылась дверь и вошел фон Браухич с пистолетом в руке. Смит успел повернуться и прицелился, но не решился открыть огонь, боясь задеть Мэри, стоявшую на пути.

Фон Браухич таких сомнений не испытывал. Раздался резкий щелчок, пуля прошила рукав Мэри над локтем, и Смит вскрикнул от боли: руку его залила кровь, а «люгер» вышибло, и он стукнулся о какую-то деревянную поверхность. Мэри не успела обернуться, как фон Браухич одной рукой схватил ее за руку, а другой приставил к ее груди свой пистолет. Она пыталась освободиться, но он еще крепче сжал ей руку. Закричав от боли, Мэри выронила оружие.

Шафферу пришлось бросить свое.

– Зря вы это затеяли, – сказал фон Браухич Смиту. – Глупо… Впрочем, на вашем месте я бы совершил ту же глупость. – Он посмотрел на Крамера. – Извините за задержку, господин полковник. Мне показалось, что эта юная дама слишком нервничала. К тому же ей так мало известно о ее родном Дюссельдорфе. И ей, увы, невдомек, что нельзя позволять держать себя за руку, когда приходится лгать – а ей приходится это делать очень часто. – Он, улыбаясь, повернул Мэри к себе лицом. – У вас прелестная ручка, но пульс слишком чутко реагирует на ложь.

– Вы, как всегда, выражаетесь загадками. Ну да бог с ними. – Крамер перевел дух. – Отлично, мой мальчик. Господи, еще бы одна минута…

Он подошел к Шафферу, предусмотрительно держась в стороне от линии прицела фон Браухича, и обыскал его, но никакого оружия не нашел, проделал то же самое и с тем же результатом со Смитом, подал ему свой носовой платок, чтобы остановить кровь, выразительно посмотрел на Мэри и перевел взгляд на Анну Марию.

– Конечно, господин полковник, – с готовностью откликнулась она на немую просьбу. – С удовольствием. Мы уже встречались, и мои методы ей знакомы. Не так ли, дорогая?

С улыбкой, более похожей на оскал, Анна Мария подошла к Мэри и с размаху ударила ее по лицу. Мэри вскрикнула, отброшенная ударом к стене, и скорчилась от боли. Из уголка рта вытекла струйка крови.

– Ну, – спросила Анна Мария, – оружие есть?

– Анна Мария, – протестующе начал было Крамер. – Вряд ли следует…

– Я знаю, как обращаться с грязными маленькими шпионками! Но если вам не нравится, как я добиваюсь своего, мы удалимся!

Она схватила Мэри за волосы, подтащила к боковой двери и грубо втолкнула в какую-то комнату. Звук удара и крик боли раздались оттуда одновременно. Дверь захлопнулась.

В тишине слышались удары и сдавленные крики. Фон Браухич уселся в кресло, поморщился, прислушиваясь к звукам борьбы за дверью, и сухо сказал Крамеру:

– Девушка, наверное, предпочла бы, чтобы я сам обыскал ее. Тут уж не до стыдливости.

– Боюсь, Анна Мария иногда чересчур увлекается, – ответил Крамер, брезгливо скривив рот.

– Иногда? – Фон Браухич опять сощурился, услышав стук тела о стену, стон и всхлипывания, после чего наступила тишина… – Она всегда увлекается, если ей попадается девушка не менее красивая и молодая, чем она сама.

– Ну конечно, – с облегчением вздохнул Крамер и посмотрел на Смита и Шаффера. – Сначала подумаем, куда устроить даму, а вообще в Шлосс Адлере нет недостатка в помещениях для… – Он не закончил фразу, глаза его чуть заметно расширились, и он неожиданно четко договорил, обращаясь к фон Браухичу: – Кажется, мы поспешили с выражением сочувствия. Было бы жаль потерять вас, капитан, вам в спину нацелен пистолет…

Фон Браухич медленно взглянул через плечо. В самом деле, на него смотрел пистолет, автоматический «лилипут», и рука, которая держала его, не дрожала, а темные глаза смотрели пристально и невозмутимо. Засохшая на щеке кровь и растрепанные волосы совсем не портили Мэри.

– Каждый отец обязан обучать свою дочь дзюдо, – прокомментировал Шаффер. Он отобрал пистолет у фон Браухича, который и не пытался оказать сопротивление, взял наперевес «шмайссер» и запер входную дверь. – А то больно много народу повадилось входить без стука. – По дороге он заглянул в боковую дверь, присвистнул, ухмыльнулся и сказал Мэри: – Отличная работа. Радуюсь, что мое сердце занято другой. Не хотел бы я оказаться на месте твоего мужа, когда ты теряешь терпение. А тут прямо лазарет. Перевяжи-ка руку майору, а я присмотрю за ребятами. С большим удовольствием присмотрю.

И он стал присматривать. Пока Мэри занималась раненой рукой Смита в комнатке, где Анна Мария нашла свое Ватерлоо, Шаффер занял позицию у камина, налил себе коньяка и, потихоньку отхлебывая из бокала, время от времени подбадривающе улыбался пленникам. Ответных улыбок он не получал. Потому что видимые беспечность и добродушие Шаффера никого не могли обмануть: каждый понимал, что в случае чего он без колебания нажмет спусковой крючок, на котором держит палец.

Из соседней комнаты вернулись Смит и Мэри, которая несла покрытый полотенцем поднос. Смит заметно побледнел, рука у него была туго перевязана. Шаффер вопросительно посмотрел на Мэри.

– Не очень хорошо. Раздроблены указательный и большой пальцы. Я сделала, что могла, но тут нужен хирург.

– Если я сумел пережить ее медпомощь, буду жить долго, – философски заметил Смит. – Нам надо срочно решить одну задачку. – Он похлопал себя по нагрудному карману. – Тут имена и адреса. Мы будем в Англии через час-два. Еще столько же времени понадобится, чтобы разыскать их всех. – Он посмотрел на тех, кто сидел на диване. – И чтобы вы не успели предупредить своих людей, следует обеспечить ваше молчание.

– Молчание можно обеспечить навечно, – безмятежно заметил Шаффер.

– Нет необходимости. Как ты точно заметил, у нас тут лазарет. – Он снял полотенце с подноса – на нем были разложены медикаменты и шприцы. Смит взял в левую руку пузырек. – Нембутал. Как комарик укусит.

– Нембутал? – возмутился Крамер. – Да черт меня подери, если я поддамся.

– В противном случае вам придется умереть, – произнес Смит, и прозвучало это достаточно убедительно.

Глава 9

Смит остановился у двери с надписью по-немецки «Радиорубка» и предупредил своих понурых пленников:

– Не вздумайте попытаться связаться с кем-нибудь или поднять шум. Я совсем не горю желанием тащить вас с собой до самой Англии… Лейтенант Шаффер, нельзя ли как-нибудь обезопасить этих людей?

– Отчего же нельзя, – не стал спорить Шаффер. Он по очереди расстегнул верхние пуговицы мундиров всех троих, стянул их сзади за воротник вниз и связал за спиной рукава. – Ну вот, с руками все в порядке.

– Чего не скажешь о ногах. Смотри, Мэри, не подпускай их к себе. Им сейчас терять нечего. Лейтенант, ну что там с дверью?

– Готово.

Шаффер осторожно отворил дверь радиорубки. Просторная, ярко освещенная комната была почти пуста, если не считать стоявшего у окна массивного стола с огромным, сверкающим металлом радиопередатчиком, пары стульев и стеллажа с папками. Даже ковра не было на полу.

И потому на звук их шагов тут же обернулся радист, который, безмятежно покуривая, слушал легкую музыку, лившуюся из приемника. Реакция его была мгновенной: подняв, как бы сдаваясь, руки вверх, он резким движением ноги нажал кнопку тревоги на полу; раздался рев сирены.

Шаффер резким ударом автомата свалил его с ног. Но было поздно. Сигнал тревоги продолжал звучать.

– Только этого не хватало, черт меня раздери, – в отчаянии выругался Смит. – Только этого и не хватало.

Он выскочил в коридор и хватил прикладом «шмайссера» по стеклу ящика с сигнализацией, заставив сирену умолкнуть.

– Туда! – Смит указал жестом на распахнутую дверь радиорубки. – Живо!

Он пропустил всех в комнату, оглядел ее и, увидев сбоку еще одну дверь, велел Мэри проверить, что за ней. Шаффер встал у входа в радиорубку.

– Да, без этого шоу мы бы обошлись, босс.

– Мало ли без чего мы бы обошлись, – неохотно ответил тот и вопросительно посмотрел на Мэри. – Ну, что там?

– Склад радиодеталей.

– Вы с Джонсом возьмите там этих троих на свое попечение. Вздумают пикнуть – стреляйте без предупреждения.

Джонс с опаской посмотрел на свой пистолет и жалобно сказал:

– Я не военнообязанный, сэр.

– К вашему сведению, – парировал Смит, – я тоже.

Он подсел к передатчику и несколько секунд внимательно изучал хозяйство радиста.

– Умеете с этим обращаться, босс? – крикнул от двери Шаффер.

– Самое время выяснить. Разберемся как-нибудь.

Он включил аппарат на передачу и настроил его в диапазоне ультракоротких волн на нужную частоту. Взял в руки микрофон.

– Бродсворд вызывает Дэнни Боя, – сказал он. – Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Слышите меня? Слышите меня?

Увы, никто не услышал его. Смит поменял частоту передачи и еще раз попробовал установить связь. И еще. И еще. Когда он пытался сделать это в шестой или седьмой раз, у двери загремела автоматная очередь. Он резко обернулся. Шаффер растянулся на полу, над стволом его «шмайссера» вился дымок.

– У нас гости, босс, – извиняющимся тоном прохрипел он. – Не уверен, что достал, но заставил их поджать хвост, это точно.

– Бродсворд вызывает Дэнни Боя, – настойчиво повторял Смит. – Боже милосердный, что же вы не отвечаете?

– Они носа из-за поворота теперь не высунут – я их мигом прошью. Могу их держать за углом хоть до Рождества, – подбодрил Шаффер, – можете не спешить.

– Бродсворд вызывает Дэнни Боя. Бродсворд вызывает Дэнни Боя… Как ты думаешь, сколько у нас в запасе времени, пока кто-нибудь не догадается вырубить электричество?

– Да уж, пожалуйста, Дэнни Бой, не молчи, ответь нам, – подключился Шаффер.

– Дэнни Бой вызывает Бродсворда. – Голос из передатчика звучал так громко и отчетливо, будто говорили в соседней комнате. – Дэнни Бой…

– Через час, Дэнни Бой, – перебил его Смит. – Через час. Поняли меня? Прием.

– Вас понял. Получилось, Бродсворд? – Это был голос адмирала Ролленда. – Прием.

– Получилось, – ответил Смит. – Все получилось.

– Отпускаем вам все грехи. Матушка Макри собирается вас встретить. Выезжает немедленно.

Опять прогремела автоматная очередь. Шаффер подул на дымящийся ствол. Голос адмирала Ролленда спросил из передатчика:

– Что там у вас?

– Статический разряд, – ответил Смит и, не выключив передатчик, сморщившись от боли в руке, трижды выстрелил в аппарат, чтобы уже никто не смог им воспользоваться.

Смит бросил короткий взгляд на Шаффера: тот не нуждался в словах ободрения, лицо его было невозмутимо спокойным. Смит подошел к окну и здоровой рукой поднял стекло.

Луна спряталась за тучи и почти совсем не давала света. Опять начался снегопад. Арктический холод пробирал до костей.

Смит сообразил, что они находятся в восточной части замка, самой отдаленной от верхней станции фуникулера. В густой мгле невозможно было разобраться, гуляют ли там еще патрульные с собаками. Смит достал нейлоновую веревку, привязал один конец к ножке стола, другой сбросил вниз из окна, счистил намерзший на карнизе снег. Ему хотелось бы убедиться, что веревка достигла земли, но пришлось ограничиться надеждой, что это так. Впрочем, это было не так уж и важно.

Подойдя к Шафферу, устроившемуся на полу в дверях, он сказал:

– Пора запираться.

– Давайте подождем, пока они еще раз сунутся, уж очень хочется дать им напоследок острастку, – ответил Шаффер. – И выиграем лишних пару минут – у них такая регулярность, они каждые две минуты высовываются. Этого как раз хватит, чтобы смыться отсюда.

– Будь по-твоему. – Порыв ледяного ветра заставил Смита поежиться. – Свежо, однако!

– Это вас знобит из-за потери крови. И зря вы так коньяка накачались. Сосуды сужает, когда в таких количествах.

Он не договорил и замер, уставившись в прицел своего «шмайссера».

– Дайте-ка ваш фонарь, босс.

– Зачем?

Смит протянул ему фонарь. Шаффер включил его, положил на пол и, насколько мог, оттолкнул его от себя.

– А они ребята смышленые. Привязали зеркальце на палку, чтобы следить за нами. Только угол неправильно взяли.

Смит осторожно выглянул из двери, ожидая, когда появится самодельный перископ. На этот раз зеркальце было прилажено под нужным углом в сорок пять градусов. Но, едва показавшись в коридоре, оно отлетело, снятое выстрелом Шаффера. Следующим выстрелом он уничтожил единственную лампу на потолке, освещавшую коридор. Теперь там горел только фонарь, и разглядеть, что делается в радиорубке, было невозможно.

Шаффер бесшумно затворил за собой дверь и беззвучно повернул в замке ключ. Затем прикладом вбил его в скважину.

Прошло две минуты. Раздались голоса и стук сапог по коридору. Смит и Шаффер вошли в комнатку, где хранились запчасти, оставив узкую щель в двери, в которую пробивалась полоска света. Смит тихо сказал:

– Мэри, ты и мистер Джонс следите за Томасом. Пистолеты – к обоим вискам.

На себя он взял Кристиансена, заставил его встать на колени и упер ствол ему в затылок. Шаффер толкнул к стене Каррачолу и приставил дуло «шмайссера» прямо ко рту. Установилась мертвая тишина.

Полдюжины немцев, осаждавших радиорубку, были ребята совсем не того сорта, что старый служака, с которым беседовал во дворе фон Браухич. Они принадлежали к элите Альпийского корпуса. Люди, прошедшие железную выучку, настоящие профессионалы. Им и в голову не пришло бы пользоваться отмычкой или дергать за дверную ручку: на этот случай у них была отработана совсем другая процедура.

По сигналу обер-лейтенанта один из солдат веером от живота разрядил в дверь магазин своего автомата. Второй прошил в ней аккуратный кружок и вышиб его прикладом. Третий швырнул в образовавшуюся дыру пару гранат.

Два взрыва раздались почти одновременно, из щелей повалил густой дым.

Вышибив дверь, они ввалились в радиорубку. Теперь не было необходимости в предосторожностях: все находившиеся там неминуемо должны были погибнуть. Через несколько секунд, когда сильный сквозняк развеял дым и в комнате прояснилось, обер-лейтенант, посветив фонариком, понял, откуда дует ветер, и кинулся к окну. Он заметил веревку, перегнулся через подоконник, протер заслезившиеся от ветра глаза и поискал в темноте лучом фонаря. Ничего не было видно. Он схватил веревку и резко дернул – она легко поддалась, на ней не было никакого груза.

– Дьявол! – крикнул он своим. – Ушли! Они уже внизу! Быстро, к телефону!

– Ну вот, – одобрительно сказал Шаффер, услышав удаляющийся по коридору топот и убрав дуло автомата от лица Каррачолы, – прекрасно себя вел, молодец.

Не переставая держать Каррачолу на мушке, он вместе со Смитом вышел в изуродованную радиорубку и сказал ему:

– Они сейчас же обнаружат, что внизу нет наших следов.

Преодолевая боль в руке, Смит вытянул из окна веревку.

– Она нам понадобится. И надо бы отвлечь их внимание. Возьми четыре-пять взрывпакетов и чтобы запальные шнуры были разной длины. Разбросай их по комнатам вдоль коридора.

– Считайте, что сделано, босс, – отчеканил Шаффер, достал из сумки взрывпакеты, обрезал ножом шнуры, оставив разную длину, и вышел.

Первые три двери на его пути оказались запертыми, и он не стал тратить ни времени, ни драгоценной начинки своего «люгера», чтобы их открыть. Тем более что пять следующих заперты не были. Три взрывпакета он поочередно разместил в вазе дрезденского фарфора, под офицерской фуражкой и под подушкой. В четвертой комнате он пристроил взрывчатку в ватерклозете, а в пятой (кладовой) – на полке за картонками.

Тем временем Смит вывел своих подопечных из радиорубки, где от дыма и гари невозможно было ни дышать, ни смотреть, на чистый воздух в коридор, ждать Шаффера. Тут взгляд его упал на пожарную конторку с большим огнетушителем, ведрами с песком и топориком.

– Решили провести отвлекающий маневр, майор? – с улыбкой спросила Мэри. Веки у нее покраснели от дыма, а лицо со следами слез было бледным, как бумага. И все же она нашла в себе силы улыбнуться ему. – Я тоже хотела предложить нечто эдакое, но не решилась.

Смит ответил ей болезненным оскалом – боль в руке не позволила ему улыбнуться так, как хотелось, от всего сердца, – и взялся за ручку двери с надписью «Архив», находившейся рядом с конторкой. Дверь, естественно, оказалась запертой. Он приставил «люгер» к замку и выстрелил.

Комната вполне отвечала своему назначению: она вся была заставлена стеллажами и шкафами с документами. Смит открыл окно, устроив сквозняк, скинул на пол кучу всяких бумаг и поднес к ним спичку. Мигом разгорелся костер.

– Не забыли про эту штуку, а? – Шаффер втащил в комнату огнетушитель и швырнул его в окно. – Как говорится, на кого бог пошлет!

Пожар занялся так скоро, что Шаффер, сразу закоптевший от дыма, с трудом выбрался в коридор. В этот момент где-то в недрах замка заревела пожарная сирена.

– Господи, – отчаянно воскликнул Шаффер, – да никак сейчас явится пожарная команда!

– Пожалуй, что так, – отозвался Смит. – Черт побери, как же я это упустил! Теперь они точно засекут, где мы находимся.

– Думаете, у них здесь имеется противопожарное устройство с очень чувствительным индикатором?

– Наверняка. Сматываемся.

Они рванули вперед по центральному переходу, гоня перед собой пленников, спустились по лестнице на один пролет и уже вышли на следующий, как со двора послышался шум голосов и топот ног.

– Живо! Сюда! – Смит указал на задернутый гардиной холл. – Поторапливайтесь! Ах, черт возьми, забыл!

Он резко повернул назад.

– Куда же вы, черт подери! – взорвался Шаффер, чувствуя, как неотвратимо приближается погоня. Больно ткнув ближайшего пленника стволом «шмайссера», он скомандовал: – Сюда, в холл, быстро. – Оказавшись за гардиной, он взял свой «люгер» с глушителем. – Только шелохнитесь – пришью на месте. В этом шуме никто и не услышит, как вы прощаетесь с жизнью.

Никто не шелохнулся. Громко топая тяжелыми сапогами, солдаты пробежали мимо. За гардиной слышно было их неровное дыхание. Этажом выше топот резко оборвался. По доносившимся оттуда возгласам стало ясно, что, увидев пожар, солдаты только теперь поняли его масштабы.

– Тревога! Сержант, на связь! – скомандовал обер-лейтенант, атаковавший радиорубку. – Огнетушители сюда, пожарные рукава! Где же, черт побери, полковник Крамер? Капрал! Найди полковника Крамера!

Капрал не отозвался, ответом послужил стук каблуков по ступеням. Они простучали мимо холла и затихли где-то внизу. Шаффер рискнул выглянуть в коридор – как раз в ту минуту, когда там появился Смит.

– Где вас черти носили?

– Пошли! Давайте отсюда! Нет, Джонс, не вниз, там вас встретит целый полк Альпийского корпуса. Прямо по коридору, в западное крыло. По боковой лестнице. И бога ради, побыстрее. Через несколько секунд тут будет тесно, как на Пикадилли.

Торопясь вслед за Смитом, Шаффер повторил свой вопрос:

– Так где же, черт побери, вы были?

– Мы забыли парня в комнате возле коммутатора. Архив прямо над ней. Я его развязал и вытащил в коридор. А то сгорел бы.

– И вы из-за этого рисковали? – поразился Шаффер. – Как вы можете в такую минуту думать о пустяках?

– Для кого пустяки, а для кого – нет. Например, для парня, который там лежал. Ну да ладно. Теперь направо, вниз по лестнице и прямо. Мэри, ты знаешь куда.

Мэри знала. Она остановилась у нужной двери. Смит на ходу бросил взгляд в окно. Огонь и дым вырывались из северо-восточной башни. По двору беспорядочно сновали солдаты. И в этой снующей толпе выделялся один человек – пилот геликоптера, который неподвижно стоял, привалившись к своей машине. Смит увидел, как он поднял руку и потряс кулаком в сторону горящей башни.

– Ты уверена, что нам нужно именно сюда? – спросил Смит у Мэри. – Двумя этажами ниже того окна, через которое мы влезли?

Мэри кивнула.

– Безусловно.

Дверь была заперта. Тратить время на возню с отмычкой было бы слишком большой роскошью. «Люгер» справился с замком в два счета.

Капралу, которого обер-лейтенант послал на розыски полковника Крамера, тоже пришлось решать проблему с дверью: покидая золотую гостиную, Шаффер запер ее и выбросил ключ в окно. Капрал сначала вежливо постучал. Ответа не последовало. Он постучал погромче – с тем же результатом. Капрал поддал дверь плечом, но только ушибся. Попытался выбить замок прикладом «шмайссера», но строители Шлосс Адлера хорошо знали свое дело. Поколебавшись, капрал дал по замку очередь, моля Бога, чтобы полковник Крамер не вздремнул где-нибудь в кресле возле двери.

Полковник Крамер действительно спал глубоким сном, но вдали от двери, на мягком ковре, закрыв голову подушкой. Капрал осторожно вошел в гостиную; брови у него поднялись чуть ли не до самых волос, а челюсть отвалилась. Глазам его открылась невероятная картина: рейхсмаршал Роземейер растянулся рядом с полковником, фон Браухич и сержант, свесив голову, спали в креслах, а Анна Мария – вся в синяках и с растрепанными волосами – на диване.

Недоумевающий капрал приблизился к Крамеру, встал возле него на колени и потряс за плечо – сперва уважительно, а потом раздраженно. Скоро до него дошло, что он смог бы с тем же успехом трясти полковника хоть всю ночь.

И тут же ему бросилось в глаза, что все мужчины были без кителей и у каждого спящего, включая Анну Марию, левый рукав был завернут выше локтя. Обведя взглядом комнату, он заметил на столике металлический поднос с пузырьками, ампулами и шприцами. Все встало на свои места. Капрал рванулся к двери.

Шаффер привязал конец веревки к спинке железной кровати, проверил прочность узла, открыл окно и сбросил моток в темноту. В долине все еще догорала железнодорожная станция. В самой деревне светились огоньки. Внизу патрулировали солдаты с собаками. Шел легкий снег. Луна выглянула из-за темной гряды облаков и победно плыла в чистом небе. Даже звезды засияли.

– Похоже, нас неплохо будет видно, босс, – засомневался Шаффер. – И еще эта волчья стая внизу.

– Будет хуже, если они направят сюда прожектора, – ответил Смит. – Впрочем, выбора у нас все равно нет. Ну, пошли!

Шаффер обреченно кивнул, перелез через подоконник. И, схватившись за веревку, на секунду замер, услышав донесшийся из восточного крыла взрыв.

– Номер один, – удовлетворенно констатировал он. – Ваза для фруктов, дрезденский фарфор. Надеюсь, – добавил он, – никто сейчас не справляет нужду в сортире, который я начинил взрывчаткой.

Смит открыл было рот, чтобы прервать это словоизлияние, но Шаффер уже стоял на кровле верхней станции. Смит неуклюже, опираясь на здоровую руку, перекинул корпус через подоконник и посмотрел на Мэри. Она ободряюще улыбнулась ему, но глаза выдавали тревогу: за ее спиной стояли лицом к стене, сложив руки на затылке, трое мужчин. Довершал картину Карнаби – Джонс, державший их на прицеле, причем видно было, что он сам до смерти боится своего оружия.

Смит присоединился к Шафферу на крыше станции. Оба старались вжаться в кровлю, чтобы быть как можно незаметнее. Возле стены крыша была совсем плоской, а дальше шел резкий скос под углом градусов в тридцать. Смит задумчиво оглядел его и сказал:

– Что-то не хочется еще раз испытать приключение, которое нас тут поджидало в прошлый раз. Нужно подобрать надежный крюк и вбить для страховки прямо в стену.

– Не надо никаких крюков. Взгляните-ка сюда.

Шаффер голыми руками поскреб ледяную корку; обнажилась металлическая сетка, крепившаяся на железных прутьях, а под ней – стеклянный люк.

– Это, кажется, называется «световой люк». А прутья выглядят вполне надежно.

Они попробовали согнуть один из них, но он не поддался.

Шаффер удовлетворенно улыбнулся и закрепил на нем веревку. Смит схватился за веревку, но Шаффер твердой рукой разжал его кулак.

– Нет уж, – сказал он, глядя на раненую руку Смита: от повязки остались одни лохмотья, сквозь которые сочилась кровь. – Если вы задумали получить за этот переход Крест Виктории, забудьте. Шансом воспользуюсь я. – И добавил, покачав головой: – Сам не знаешь, чего болтаешь, Шаффер.

Лейтенант ухватился за веревку, сполз по склону кровли до края, перевернулся головой к краю и дальше передвигался уже медленно, сантиметр за сантиметром.

Заглянув вниз, он обнаружил, что оказался прямо над одним из тросов лебедки фуникулера. А с левой стороны поисковая группа с собаками, утопая в глубоком снегу, карабкалась вверх по откосу в сторону главного входа в замок. Видно, всех подняли по тревоге – либо тушить пожар, либо искать поджигателей. Следовательно, заключил Шаффер, люди из внутренней охраны проверили обстановку под окнами радиорубки и обнаружили там девственно-чистый, нетронутый снег…

Он посмотрел вверх. Оттуда никакой опасности не грозило, – видно, хозяева Шлосс Адлера решили: какой смысл ставить часового снаружи, когда враг явно не покидал стен замка.

Шаффер сдвинулся вниз еще на расстояние ладони. Теперь проблема была в одном. Есть ли охрана на станции, и если есть, то удастся ли ему, Шафферу, удержаться на веревке с помощью одной руки, а второй вытащить «люгер» и снять часового? Конечно, ему грех жаловаться – он прошел отличную школу, но из него же готовили не акробата на проволоке. В горле у него пересохло, и сердце стучало как бешеное. Шаффер изогнул шею и заглянул внутрь станции.

Там никого не было, а если кто и был, то так надежно спрятался, что Шафферу было не видать. Логика, однако, подсказывала, что прятаться там глупо; скорее всего, дежурившего на станции часового отозвали в замок на пожар. Насколько он мог видеть, на станции не было ничего подозрительного, только вагончик, машинный механизм подъемника и батареи аккумуляторов. Опасностью не пахло.

Но вот что его сильно огорчило. Оказалось, что попасть внутрь станции можно было только одним способом, причем отнюдь не по веревке. Дело в том, что станцию выстроили в типично альпийском стиле: крыша метра на два спускалась ниже уровня пола, прямо в пропасть. Выход был один: вскарабкаться по стальному тросу фуникулера на крышу вагончика и уже оттуда спуститься на пол станции. Шаффер не стал тратить время на раздумья о том, насколько это физически возможно. Это должно было стать возможным. Все равно иначе на станцию не проникнуть.

Шаффер не без труда отполз от края крыши, опять перевернулся, теперь ногами в сторону ската, и посмотрел вверх. Смит весь напрягся в ожидании, и только лицо его было, как всегда, бесстрастным. Шаффер жестом показал, что начинает действовать, и заскользил по склону, пока ступни его не нащупали стальной трос.

Он обхватил трос ногами и руками, повис и начал карабкаться вверх.

Это удавалось ему плохо. Поднявшись сантиметров на двадцать, он тут же сползал вниз на десять. Трос, натянутый под углом сорок пять градусов, был покрыт ледяной коркой и промаслен, поэтому, чтобы хоть чуть-чуть продвинуться по нему вперед, надо было до боли в мышцах сжимать его пальцами. Такой способ передвижения был просто самоубийством для Смита с его раненой рукой и абсолютно невозможен ни для Мэри, ни для Карнаби – Джонса. И самому Шафферу подъем давался нелегко. Теряя силы, он представил себе, что будет, если он сорвется. Мысль об этом и вид зияющей под ним бездны, от которого кружилась голова, заставили Шаффера сделать невозможное. Через десять секунд он, обливаясь потом и дыша, как бегун-марафонец на финише, влез на крышу вагончика.

С минуту он пролежал не шевелясь, восстанавливая пульс и дыхание. Потом вытащил «люгер», снял его с предохранителя и спустился на пол, намереваясь окончательно убедиться в том, что станция пуста. И хотя здравый смысл подсказывал, что это чрезмерная осторожность, – кто бы тут ни прятался, он обязательно обнаружил бы себя с появлением Шаффера, – инстинкт самосохранения и воспитанный тренировкой рефлекс заставили его обшарить все закоулки. На станции действительно никого не было.

Теперь следовало выяснить обстановку поблизости от нее. Тяжелая железная дверь в начале туннеля была отворена. Вторая – в конце туннеля – тоже. Стараясь держаться в тени, Шаффер вышел во двор замка и осторожно осмотрелся.

Посмотреть было на что. Во дворе царила лихорадка, которую они видели из окна, только теперь беготня приобрела осмысленный и упорядоченный вид. Повинуясь командам начальства, множество солдат разматывали пожарные шланги, таскали ведра с песком и огнетушители. Между тем главные ворота оставались без присмотра – охрану тоже привлекли к тушению. Но только самоубийца рискнул бы совершить побег через эти ворота на виду шестидесяти или семидесяти альпийских стрелков.

Слева во дворе стоял всеми забытый и бесполезный геликоптер. Пилот куда-то исчез. Грохот сильного взрыва донесся из стен замка. Шаффер поднял голову, чтобы определить – откуда именно, и, увидев дым, клубящийся из окна верхнего этажа в восточном крыле, прикинул, какой из его взрывпакетов сработал на этот раз. В тот же миг шестое чувство заставило его посмотреть вправо. Он замер. В воротах замка появились те самые люди с собаками, которых он видел сверху у подножия скалы. Из оскаленных пастей доберман-пинчеров вырывались клубы морозного пара. Шаффер инстинктивно отпрянул назад: с солдатами он так или иначе мог бы справиться, но собаки были ему не по силам. Он шмыгнул назад, под защиту железных дверей, закрыл их за собой и положил ключ в карман.

Неожиданно над его головой раздался треск. Битое стекло посыпалось на пол. Шаффер недоуменно поднял глаза. Ствол «люгера» автоматически повторил траекторию его взгляда.

– Убери пушку, – недовольно сказал Смит, прижав лицо к металлическим прутьям. – Ты что, решил, что сюда Крамер с компанией пожаловал?

– Нервы, – сухо объяснил Шаффер. – Знали бы вы, что пришлось пережить лейтенанту Шафферу. А что там у вас новенького?

– Каррачола с приятелями мерзнут носом вниз на крыше, Мэри со «шмайссером» за ними присматривает. Джонс еще наверху. Боится высунуться. Говорит, что не переносит высоты. Я устал его убеждать. А у тебя что?

– Тихо. Похоже, пока никто не собирается воспользоваться услугами фуникулера. Обе двери на замке. Они железные и, если кому-нибудь придет в голову их штурмовать, не сразу поддадутся. Кстати, босс, впорхнул я сюда, как птичка. В буквальном смысле слова. Без крыльев тут не обойтись. Вам с вашей рукой этого пути нипочем не проделать. Мэри и старикан и пытаться не станут. А Каррачола и прочие – ну, впрочем, что о них беспокоиться…

– Сначала поставь рычаг электропитания подвесной дороги в положение «аварийное». Они наверняка отключат здесь энергию из замка.

– О’кей. Готово. Здесь еще кнопки «Пуск» и «Стоп», механический тормоз…

– Включай мотор, – приказал Смит. Шаффер нажал кнопку «Пуск», генератор загудел, быстро набирая обороты. – Теперь освободи тормоз и поставь передачу на передний ход. Если сработает, останови вагончик и попробуй задний ход.

Шаффер снял тормоз и включил передачу. Вагончик послушно двинулся вперед. Шаффер остановил его, включил обратную передачу и вернулся в исходную точку.

– Гладко, да?

– Теперь подведи вагончик серединой под крышу. Мы спустимся по веревке на крышу вагончика, а ты доставишь нас внутрь.

– Здорово придумано! – с восторгом сказал Шаффер.

– Первыми я отправлю Каррачолу, Томаса и Кристиансена, – сказал Смит. – Сумеешь приглядеть за ними, пока мы не подоспеем?

– Оскорбление подчиненных не способствует укреплению их морального духа, – обиженно ответил Шаффер.

– Я и не знал, что он у тебя еще остался. А теперь я еще попытаюсь уговорить нашу Джульетту спуститься с балкона. – Смит пнул Каррачолу носком ботинка.

– Ты пойдешь первым. По веревке на крышу вагончика.

Каррачола посмотрел вниз.

– Не заставите. Ни за что. – Он покачал головой, глядя на Смита полными ненависти глазами. – Лучше застрелите. Прямо сейчас.

– Застрелю, если попробуешь сбежать, – ответил Смит. – И ты об этом знаешь.

– Знаю, конечно. Но вот так, лицом к лицу, вы меня не пристрелите. Вы ведь с принципами, майор? Эдакий высокоморальный идиот, который готов рисковать жизнью, чтобы спасти вражеского солдата. Ну, что не стреляете?

– Просто нет необходимости. – Здоровой рукой Смит сгреб Каррачолу за волосы и сильно дернул назад, поднеся к его лицу дуло «люгера». От острой боли, причиненной размозженной руке, его затошнило, но он даже не поморщился. – Я стукну тебя хорошенько на веревке. Шаффер подаст вагончик и втащит тебя внутрь. Но ты, видно, заметил, что моя правая рука не вполне в порядке, так что не обессудь, если я неважно затяну узел или не смогу тебя удержать. Будешь плохо себя вести, может, и Шаффер не захочет взять тебя в спутники. Но мне по большому счету на все это наплевать, Каррачола.

– Подлая змея! – Слезы бессилия брызнули из глаз Каррачолы, в голосе звучала остервенелая ярость. – Клянусь Богом, я выживу, чтобы заставить тебя пожалеть о том, что ты со мной встретился.

– Поздно. – Смит с презрением оттолкнул Каррачолу от себя, и тому пришлось схватиться за веревку, чтобы не свалиться с крыши. – Я об этом жалею с тех самых пор, как обнаружил, кто ты есть на самом деле. Дерьмо собачье. Вали отсюда, а то я вправду пристрелю тебя. Какого черта я обязан тащить тебя на своем горбу в Англию?

Каррачола повиновался. Он соскользнул вниз по веревке, пока ступни его не уперлись в штангу вагончика. Томас последовал вниз без лишних уговоров. За ним отправился и Кристиансен. Смит увидел, как вагончик начал двигаться внутри помещения станции, и посмотрел вверх, на окно, откуда свисала веревка.

– Мистер Джонс?

– Я тут, – раздался голос Карнаби – Джонса из глубины комнаты: он не рискнул даже высунуться из окна.

– Надеюсь, вы не заставите себя ждать, – серьезным тоном сказал Смит. – Другого выбора у вас нет. К вам могут войти в любую минуту. Мне неприятно говорить об этом, но я вынужден. Мой долг предупредить вас о том, что с вами сделают. Вас будут пытать, мистер Джонс, как шпиона, и не такими пошлыми способами, как вырывание зубов и ногтей, а невыразимыми пытками, которые у меня язык не поворачивается описать в присутствии мисс Эллисон. А кончите вы в газовой камере. Если к тому времени еще останетесь живым.

Мэри стиснула его плечо:

– Неужели они правда на это пойдут?

– Господи, конечно нет! – спокойно сказал Смит и громко добавил: – Вы умрете в страшных мучениях, мистер Джонс, вам такое не привиделось бы и в самом кошмарном сне. И умирать будете долго. Много часов. Может быть, дней. Не переставая кричать от боли.

– Что же мне делать? – полным отчаяния голосом проговорил Джонс. – Что делать?

– Спуститься вот по этой веревке, – безжалостно ответил Смит. – Всего-то метров пять. Совсем немного, мистер Джонс. Вам это раз плюнуть.

– Я не могу, – запричитал Джонс. – Ей-богу, не могу.

– Можете, можете! – не уступал Смит. – Хватайте веревку, закрывайте глаза, перелезайте через подоконник – и вперед! А мы вас тут поймаем.

– Я не могу! Не могу!

– Господи! – взмолился Смит. – Господи! Уже слишком поздно.

– Что значит – поздно?

– Они приближаются, зажгли свет во всем крыле – и в том окне, и в этом… Сейчас войдут к вам. Когда вас разложат на столе пыток…

Не прошло и двух секунд, как Карнаби – Джонс перемахнул через подоконник и заскользил по нейлоновой веревке. Глаза его были плотно зажмурены.

– Ну и врун же ты, – восхитилась Мэри.

– Вот и Шаффер мне говорит то же самое, – ответил Смит. – Значит, в этом есть зерно истины.

Вагончик с тремя мужчинами, прижавшимися к штанге, медленно вполз в помещение станции, дернулся и остановился. Один за другим они, повинуясь движению «люгера» Шаффера, спрыгивали вниз, сначала повиснув на руках. Последним был Томас, который, вроде неудачно приземлившись, вскрикнул от боли и тяжело завалился на бок. Но, падая, он выбросил руки и задел Шаффера. Тот потерял равновесие, а тут еще Кристиансен ударил его головой в живот. Лейтенант упал навзничь, ударившись спиной о генератор так, что перехватило дыхание. Кристиансен вырвал у него пистолет и приставил к горлу.

Каррачола подбежал к железной двери туннеля и остервенело затряс их. Потом кинулся назад к Шафферу и вцепился ему в горло:

– Там замок. Где ключ от этого чертова замка? – Голос его был похож на шипение змеи. – Двери заперты изнутри. Только ты мог это сделать. Где ключ?

Шаффер попытался сесть, ослабевшей рукой отводя от себя руки Каррачолы.

– Дай дохнуть, – прохрипел он. – Меня сейчас вырвет.

– Где этот чертов ключ? – напирал Каррачола.

– Господи, да пусти меня!

Шаффер неуклюже поднялся на колени, из горла его вырывались какие-то нечленораздельные звуки. Он помотал головой, словно пытаясь развеять туман в глазах, потом поднял мутный взгляд на Каррачолу:

– Чего тебе надо? Что ты сказал?

– Ключ! – в ярости заорал Каррачола и несколько раз наотмашь ударил Шаффера ладонью по лицу. – Где ключ?

– Полегче, полегче! – Томас перехватил его руку. – Не дури. Тебе ведь надо, чтобы он заговорил, а не сдох.

– Ключ… а, ключ…

Шаффер неуверенно поднялся на ноги и застыл. Глаза его были полузакрыты, лицо бледно-землистого цвета, из уголков рта сочилась кровь.

– Там батареи, я, должно быть, спрятал его за батареями. Впрочем, погоди… – Слова его звучали глухо и отрывисто. – Кажется, я только хотел это сделать.

Он пошарил в карманах, нащупал ключ и протянул его Каррачоле. Тот, победно улыбнувшись уголком рта, хотел было взять его, но Шаффер резким движением размахнулся и швырнул ключ в обрыв. Каррачола завороженно проследил за его полетом и, рассвирепев от ярости, с размаху ударил Шаффера по голове его же «шмайссером». Американец свалился как подкошенный.

– Ну, – холодно заключил Томас, – остается выбить замок из автомата.

– Если желаешь покончить жизнь самоубийством. Пули отрикошетят от железной двери. – Каррачола вдруг улыбнулся. – Но чего мы, собственно, добиваемся? Давайте пораскинем мозгами. Выбравшись отсюда во двор, мы первым делом получим пригоршню пуль в живот. Не забудьте, что тех, кому известно, кто мы такие на самом деле, угостили нембуталом и они не скоро придут в себя. Для всех остальных мы либо неизвестно кто, либо пленные. И в том и в другом случае – враги.

– И что же? – нетерпеливо перебил его Томас.

– Вот я и говорю, надо мозгами шевелить. Значит, так. Спустимся вниз на этой штуковине, позвоним Вайснеру, попросим его сообщить в замок, где находится Смит. А если Смиту удастся спуститься в деревню вслед за нами, поможем устроить ему торжественную встречу на нижней станции. Потом отправляемся в казармы – у них там наверняка есть радиопередатчик – и связываемся сами знаете с кем. Есть вопросы?

– Никаких! – повеселел Кристиансен. – И после этого мы будем жить долго и счастливо. Так пошли, чего мы ждем?

– Давайте оба в вагончик.

Каррачола подождал, пока они не забрались туда, пересек помещение станции, остановился там, где Смит разбил световой люк, и позвал:

– Босс!

В руке он держал «люгер» Шаффера с глушителем.

Смит поручил Мэри дрожащего Карнаби – Джонса, который так и не открывал глаз, и сделал два шага в сторону люка. Но не случайно Уайет-Тернер говорил, что у Смита встроен радар, реагирующий на любую опасность; зов снизу заставил этот радар заработать на полную мощность.

– Шаффер? – осторожно спросил он. – Лейтенант Шаффер, это вы?

– Я, босс, – ответил голос с характерным акцентом.

Тем не менее радар майора бил тревогу. Смит опустился на четвереньки и бесшумно пополз вперед. Он не сразу увидел Шаффера, распластавшегося на полу, но успел отпрянуть, и ветер от пролетевшей у его головы пули, пущенной из «люгера», только взметнул ему волосы. Снизу донеслось проклятие.

– Это был твой последний шанс, Каррачола, – сказал Смит.

Теперь ему хорошо было видно лицо Шаффера, точнее, кровавая маска, в которую оно превратилось. Сверху трудно было судить, жив он или мертв. Он больше был похож на мертвеца.

– Ошибаешься, – рассмеялся Каррачола. – Я просто растягиваю удовольствие. Мы отчаливаем, Смит. Сейчас я заведу мотор. Если не хочешь, чтобы Шаффер получил пулю, – при этих словах он кивнул на Кристиансена, который держал лежащего под прицелом «шмайссера», – не делай глупостей.

– Как только ты подойдешь к панели управления, Каррачола, попадешь мне на мушку, и я пристрелю тебя. Шаффер мертв. Я вижу.

– Его угостили прикладом, это верно, но удар был не смертельный.

– Я убью тебя, – без выражения повторил Смит.

– Вот проклятье, я же сказал, что он жив! – Каррачоле явно стало не по себе.

– Я тебя убью, – еще раз бесстрастно сказал Смит. – А если не я, тебя кокнут внизу. Взгляни, что мы сотворили с их драгоценным Шлосс Адлером. Он весь в огне. Нетрудно догадаться, что ребята получили приказ стрелять без предупреждения во всех подозрительных. А ты, Каррачола, подозрительный.

– Послушай же меня, – уже с ноткой отчаяния сказал Каррачола. – Я докажу, что Шаффер жив.

Каррачола вошел в поле обзора Смита и, увидев наставленный на себя ствол «шмайссера», отшвырнул «люгер».

– Автомат тебе не понадобится!

Он склонился над Шаффером, зажал ему пальцами нос и прикрыл ладонью рот. Шаффер, как марионетка, задергал головой и зашевелил пальцами, словно пытаясь схватить воздух.

– И не забудь, – пригрозил Каррачола, – что Кристиансен держит его на прицеле.

Он демонстративно прошел к пульту управления, включил генератор и освободил механический тормоз.

Смит отложил бесполезный теперь «шмайссер» и поднялся. На его лице была горечь.

– Вот, значит, как, – проговорила Мэри неестественно спокойным тоном. – Конец. Всему конец. Операции «Оверлорд» – и нам. Если нас вообще кто-нибудь принимает в расчет.

– Я принимаю. – Смит достал и взял в здоровую руку свой «люгер». – Присмотри за нашим малышом.

Глава 10

Не обращая внимания на Мэри, с криком «нет!» пытавшуюся удержать его, Смит подошел к тому месту, где крыша резко уходила под уклон. Под кромкой кровли как раз показался край вагончика, внутри которого торжествовали удачу трое недавних пленников.

Майор попытался почетче оттолкнуться с обледеневшей крыши и прыгнул вниз. Просчитайся он хоть чуть-чуть, дело кончилось бы плохо. Однако ему удалось попасть на крышу вагончика, правда от удара вагончик беспорядочно задергался и Смит заскользил вниз. Он не смог удержаться за скобу подвески раненой рукой и, инстинктивно потянувшись к ней левой, выронил «люгер», который соскочил с крыши и утонул во тьме. Судорожно уцепившись за скобу обеими руками, Смит хватал ртом ледяной воздух.

Пассажиры вагончика замерли от неожиданности. Улыбки застыли на их лицах; рука Кристиансена, собиравшегося радостно хлопнуть кого-то по плечу, так и повисла в воздухе. Первым очнулся Каррачола. Он стащил с Кристиансена «шмайссер» и нацелил его вверх.

Вагончик уже отошел на порядочное расстояние от замка и висел высоко над землей, нещадно раскачиваемый ветром. Смит, ослабленный ударом от прыжка, болью в руке и потерей крови, из последних сил держался за скобу, безжизненно распластавшись на скользкой крыше. К горлу подступала тошнота, в глазах стоял туман.

Автоматная очередь прошила железо в сантиметре от него. Туман в глазах мигом рассеялся. Магазин «шмайссера» вмещал гораздо больше пуль, чем появилось на крыше дырок. Значит, обождав пару секунд, не свалится ли его тело вниз, они возобновят стрельбу. Вот только куда на этот раз будут целить? В какую часть крыши? Пальнут ли наобум или станут расчетливо прочесывать участок за участком? Гадать бесполезно. Может, как раз в этот момент дуло «шмайссера» нацелено ему в живот? От одной этой мысли Смит как наэлектризованный откатился прямо туда, где остался след автоматной очереди. Вряд ли стрелок снова будет палить в то же место. Впрочем, и на это нельзя было твердо надеяться, ведь внизу могли угадать ход его мыслей. К счастью, там думали по-другому; следующая серия дырок появилась ближе к заднему краю вагончика.

Опираясь на скобу подвески, Смит поднялся на ноги и схватился за трос. Теперь в качестве мишени он значительно сузил противнику возможность попадания. Перебирая руками трос, он бесшумно и быстро пробрался в переднюю часть вагончика.

Амплитуда колебаний фуникулера становилась головокружительной. Опора для ног была ненадежной, и Смит держался в основном за счет рук, точнее – за счет одной здоровой руки. А вагончик плясал на проволоке, как шут на веревочке, и, казалось, вот-вот сорвется. Напряжение в левой руке делалось невыносимым, плечевые суставы нестерпимо ныли – и все же это было не смертельно. Смит рассчитывал, что ни один идиот не станет стрелять в то единственное место на крыше вагончика, с которого легче всего сорваться.

Его расчет оправдался. Снизу дали еще три очереди, и все три на безопасном расстоянии от его прибежища. Теперь можно было подумать о возвращении к скобе подвески. В самом деле, его силы были на исходе. Левая рука совсем ослабела, пришлось перенести упор на раненую правую, и острая боль пронзила тело, как электрический разряд. В результате Смит почувствовал себя еще хуже. Надо было немедленно возвращаться на прежнее место.

В этот момент из передней дверцы вагончика показалась голова Каррачолы и его рука со «шмайссером». Вытянув шею, он высматривал Смита – и моментально увидел его. Каррачола протиснулся, насколько можно было, вперед, приладил приклад к плечу и нажал спуск в момент, когда Смит бросился к скобе подвески.

Точно прицелиться ему не удалось, но на таком небольшом расстоянии этого и не требовалось. Первая пуля сорвала погон с левого плеча Смита, вторая царапнула плечо, содрав кожу, хорошо, что остальные просвистели мимо головы. Смит рухнул на крышу, сжавшись в комок за основанием скобы.

Но Каррачола твердо решил довести дело до конца. У него оставалось совсем немного патронов, и он решил не расходовать их впустую. С помощью Томаса и Кристиансена он не без труда вылез на крышу. Ноги его повисли над пропастью. Самоубийственный шаг, подумал Смит. Каррачола сделал роковую ошибку: ни руками не за что ухватиться, ни ногами зацепиться – при первом же толчке он полетит вниз. Но Смит рано радовался. Пальцы Каррачолы нащупали в крыше прорезь, проделанную автоматной очередью, – он подтянулся вперед и встал на колени.

Смит раненой рукой искал в сумке гранату, стараясь как можно дальше отползти назад, – на таком расстоянии граната была для него не менее опасна, чем для Каррачолы. Ноги его повисли над краем вагончика, и вдруг он вскрикнул от резкой боли. Смит повернул голову назад, но в мутном свете луны не смог увидеть ничего, кроме пары рук, ломавших его голени.

Смит посмотрел вперед – Каррачола не шевелился. Вагончик находился как раз посередине между верхней станцией и опорой. Амплитуда раскачки была здесь особенно велика, и Каррачола замер, боясь сорваться. Смит перестал нащупывать гранату – теперь она могла и не понадобиться, зато вытащил нож и попытался ударить по рукам, которые причиняли ему такую адскую боль. Но достать до них не сумел.

Левая рука, казалось, вот-вот не выдержит напряжения. В запасе оставались считаные секунды, и терять ему было уже нечего. Смит зажал рукоятку раненой рукой, повернулся и со всей оставшейся силой метнул нож.

Раздался чей-то крик боли, ноги тут же отпустили. Томас втащил Кристиансена в вагончик, и тот с тупым удивлением уставился на лезвие, вонзившееся ему в запястье.

Но и Смит остался без последнего своего оружия. Каррачола понял, что настал его час. Он медленно поднялся на ноги, держась за стойку скобы подвески и обхватив ее для верности ногой. Ствол его «шмайссера» нацелился прямо в лицо Смиту.

– Осталась последняя пуля, – объявил Каррачола с вежливой улыбкой. – И сейчас мы ее пустим в ход.

«Неужели это конец?» – подумал Смит. Но надежда не покидала его. В схватке с Кристиансеном он не заметил, что вагончик перестал раскачиваться как маятник. Удерживаться на скользкой крыше стало легче. Не заметил этого и Каррачола. Тем более он не обратил внимания, почему это произошло. Смит, усилием воли оторвав взгляд от дула глядящего на него автомата, посмотрел через плечо Каррачолы. Поперечная балка приближающейся опоры фуникулера вот-вот должна была пройти прямо над крышей вагончика.

– Ну что, Смит, не горюй, – с притворным сочувствием сказал Каррачола, поправляя прицел. – Все там будем. На том свете свидимся.

– Погляди-ка лучше, что у тебя за спиной.

Каррачола презрительно улыбнулся, решив, что Смит пытается провести его с помощью такого детского трюка. Смит еще раз посмотрел за спину Каррачолы и быстро отвел взгляд. Усмешку будто стерло с губ Каррачолы: шестым чувством он ощутил опасность и, обернувшись, издал страшный крик. Последний в своей жизни. Стальная перекладина опоры ударила его в спину, с громким хрустом размозжив позвоночник. Через секунду его мертвое тело падало вниз. В открытую заднюю дверцу вагончика Томас и Кристиансен, онемев от ужаса, наблюдали эту жуткую картину.

Трясясь как в малярийном ознобе, словно в полусне, Смит, пересиливая боль, сел, сцепив руки и ноги вокруг задней стойки скобы подвески. Почти бессознательно он поднял голову и бросил взгляд вниз, в долину. Второй вагончик, двигающийся навстречу с нижней станции, миновал первую опору. Если повезет, вагончик, на крыше которого сидел Смит, доберется до центральной опоры первым. Если повезет. Но нельзя надеяться на слепой случай: выбора не было, следовало действовать, не рассчитывая на особое везение.

Смит вытащил из сумки два пакета взрывчатки и надежно расположил их у основания скобы. Сам привалился к скобе, обхватив ее руками и ногами, собираясь пересидеть так самый опасный участок пути, когда вагончик, находясь на равном расстоянии от опор, раскачивается особенно сильно.

Он понимал, что торчать так довольно глупо. Снегопад прекратился, сияла полная луна, освещая долину призрачным светом. Он плыл по небу, заметный отовсюду – и с нижней станции, и из окон замка. Но, понимая это, ничего не мог поделать – у него не осталось сил, чтобы, распластавшись на крыше, держаться за скобу руками, как они это проделали с Шаффером на пути наверх.

Он подумал о Шаффере, но как о чем-то постороннем, далеком. Эмоций не осталось – утомление, потеря крови и жестокий холод истощили чувства. Он подумал и о других – о старике и девушке на крыше верхней станции, о двух изменниках внутри вагончика. Мэри и Карнаби – Джонс ничем не могли ему помочь; безоружные Томас и Кристиансен вряд ли решились бы повторить вылазку Каррачолы – у того хоть был «шмайссер». Шаффер… Мысли Смита вновь вернулись к нему.

Шаффер чувствовал себя не лучше, чем майор. Он едва очнулся, приходя в себя от тяжелого кошмара и ощущая во рту соленый привкус. Сквозь туман в голове он услышал женский голос, повторяющий его имя. В нормальной обстановке Шаффер всегда живо откликался на женские голоса, но теперь ему хотелось, чтобы женщина умолкла: она была частью того тяжелого сна, в котором ему раскроили голову, и чтобы боль прошла, надо было проснуться. Он со стоном уперся ладонями в пол, пытаясь приподняться. Ему стоило немалых трудов, помогая себе руками, оторвать голову от пола. Голова была чужой: в нее словно всадили мясницкий топор и набили ватой. Он помотал ею, чтобы рассеялся туман, – и напрасно, потому что из глаз снопом посыпались разноцветные искры. Шаффер поднял тяжелые веки, и пестрый калейдоскоп потихоньку растаял в воздухе. На полу проступили знакомые очертания его собственных рук.

Он окончательно пришел в себя, но кошмарное наваждение не отступало. Он по-прежнему чувствовал во рту соленый привкус крови, голова все так же кружилась в каком-то бешеном танце, а женский голос продолжал звать его:

– Лейтенант Шаффер! Лейтенант Шаффер! Очнитесь, лейтенант! Очнитесь же! Слышите меня?

Где-то он слышал этот голос, подумал Шаффер, вот только где? Должно быть, очень давно. Он повернул голову на голос – он исходил откуда-то сверху – и перед глазами опять поплыла разноцветная мозаика. Нельзя двигать головой, заключил Шаффер. Он подтянул под себя колени, подполз к какой-то механической штуковине, за которую удобно было держаться, и потихоньку поднялся на ноги. Ноги дрожали, но он все-таки стоял.

– Лейтенант! Лейтенант Шаффер! Я здесь, наверху!

Шаффер невероятным усилием приподнял голову – казалось, это простое движение заняло у него целую вечность, – и беспорядочный хоровод разноцветных светил перед его глазами собрался в аккуратное созвездие. Он узнал этот голос – голос Мэри Эллисон, ему казалось, он узнал даже ее бледное лицо со следами слез. Впрочем, уверенности не было – взгляд не мог сосредоточиться. Он никак не мог понять, какого черта она делает там наверху, за какой-то решеткой вдребезги разбитого светового люка. Его мысли тупо продирались сквозь самые обычные вещи. Они были похожи на пловца, вынужденного плыть против течения, путаясь в густых водорослях.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Мэри.

Вопрос его рассмешил.

– Кажется, кое-что чувствую, – не сразу ответил он. – А что случилось?

– Они ударили вас вашим же автоматом.

– Вот оно что. – Шаффер понимающе кивнул и тут же пожалел об этом. Он осторожно пощупал кровоподтек на голове. – Должно быть, сотрясение… – Он резко оборвал себя и медленно повернулся лицом к двери. – Что там такое?

– Собака. Похоже, собака лает.

– Я так и думал, – сказал он притихшим голосом и, как пьяный, прислонился ухом к железной двери. – Много собак. И стучат молотом, да не одним. – Он отошел от двери и, спотыкаясь, подошел к тому месту, откуда хорошо было видно Мэри. – А где майор?

– Отправился за ними, – бесстрастно ответила она. – Вспрыгнул на крышу вагончика.

– Так, значит. – Шаффер воспринял известие как нечто заурядное. – И что же дальше?

– Что дальше? – Раздраженная его явным безразличием, Мэри повысила голос: – Была драка, и кто-то слетел вниз. Не знаю кто.

– Один из этих, – убежденно ответил Шаффер.

– Откуда вы знаете?

– Майор Смит не из тех, кто сваливается в пропасть. Это, кстати, цитата из воспоминаний будущей миссис Шаффер. Наш майор Смит не имеет обыкновения падать с крыши фуникулера. А это цитата из воспоминаний будущего мужа миссис Шаффер.

– Похоже, вы приходите в себя, – заметила Мэри. – Вы, пожалуй, правы. Там кто-то сидит на крыше, и вряд ли кто из этих…

– А откуда вы знаете, что там кто-то сидит?

– Вижу, – нетерпеливо ответила она, устав от объяснений. – Луна светит. Да сами взгляните.

Шаффер взглянул сам, потер глаза рукавом.

– Должен вам сказать, дорогая, что я не могу разглядеть даже самого вагончика.

До центральной опоры оставалось метров десять. Поднимающийся снизу вагончик находился примерно на том же расстоянии от нее. Времени было в обрез. Смит оторвался от взрывчатки и приготовился.

Вытянув вперед руки, он зацепился за верхнюю балку опоры. Удар был сильным, но он удержался и, быстро перебирая руками и ногами, перелез по обледеневшей стальной балке на другую сторону опоры. Крыша вагончика с нижней станции уже начала проплывать мимо. Впервые за эту ночь Смит возблагодарил луну. Сделав еще два неверных шага по скользкой поверхности, он прыгнул на обледеневший трос, ярко блеснувший в бледном свете.

Левой рукой Смит придержал трос, правой обхватил его, прижав к груди. Как ни крепко он старался держаться, все-таки соскользнул немного вниз, и трос, дернувшись, ударил его по шее, едва не лишив головы. Но ноги уже нащупали крышу вагончика, и, отпустив трос, он рухнул на четвереньки и вслепую нащупал стойку скобы подвески. Несколько долгих секунд Смит не двигался, одолеваемый тошнотой, подступившей к горлу. Потом, когда ему немного полегчало, лег лицом вниз. По мере удаления от опоры вагончик раскачивался все сильнее. Расскажи Смиту кто-нибудь о том, как вконец обессиленный человек за счет одного инстинкта самосохранения нашел в себе силы продержаться в таких условиях, – он бы не поверил.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем силы потихоньку стали возвращаться к нему. Уже привычным движением он сел, привалившись к скобе, и стал смотреть вниз.

Вагончик, который он только что покинул, приближался к последней на своем пути опоре. Томас и Кристиансен сидели на полу. Кристиансен сооружал себе повязку на раненую руку. Обе дверцы были раскрыты настежь – как в тот момент, когда они втроем предприняли атаку на Смита. То, что никто из них даже не попытался прикрыть двери, свидетельствовало об уважении, если не сказать – страхе, который они теперь испытывали по отношению к Смиту.

Яркая магниевая вспышка блеснула сверху, и сразу же раздались два взрыва, слившиеся в один. Задние стойки скобы подвески вагончика разлетелись в куски, и он, запрокинувшись, повис на двух передних.

Кристиансена отбросило к открытой задней дверце. Он судорожно попытался удержаться за стену, но раненая рука подвела его, и он беззвучно вывалился из двери, пропав во тьме.

Томас, руки у которого были в порядке, а реакция быстрее, оказался удачливее, но ненадолго. Он увидел, как разламывается крыша вагончика под давлением стоек, на которые ложилась тяжесть, явно для них непосильная. Томас подобрался к дверце и обеими руками ухватился за трос. Ему удалось выкинуть наружу ноги как раз в тот момент, когда передние стойки со скрежетом выломались из крыши. Вагончик, переворачиваясь в воздухе, рухнул вниз.

Томас удержался на тросе, который, освободившись от груза вагончика, ходил ходуном. Но, обернувшись, он увидел несущуюся на него поперечную балку нижней опоры. Силы покинули его, изо рта вырвался крик ужаса. Суставы рук, до боли сжавшие ледяной трос, побелели, как полированная слоновая кость. А потом раздался долгий крик, затихший в ночной тьме.

Приближаясь к верхней станции, Смит подался вперед, пытаясь разглядеть, что делается в замке. Ему было не видно восточного крыла Шлосс Адлера, но, судя по клубам густого дыма, заполнившего долину, пожар не утихал. Луна опять скрылась за облаками, и на этот раз это было, с одной стороны, им на руку, а с другой – могло помешать. В темноте незаметнее были клубы дыма, зато ярче казался огонь. Теперь дорога была каждая минута, пока в долине – в деревне или в казармах – не увидят пожар. Впрочем, внимание мог привлечь не только огонь, но и раздававшиеся в замке взрывы, которых оказалось что-то многовато; вряд ли все они были на совести Шаффера.

Крыша вагончика достигла уровня верхней станции, и Смит со вздохом облегчения увидел у входа фигуру. Это был Шаффер. Весьма потрепанный Шаффер, это верно, Шаффер, едва держащийся на ногах, Шаффер с кровавой маской вместо лица, Шаффер, которому при всем старании никак не удавалось сосредоточить свой взгляд. И все же это был Шаффер, несомненно он. Смит почувствовал внезапный прилив энергии. Он только сейчас до конца понял, как дорог ему этот американец.

На крыше станции, прижавшись к стене замка, стояли Мэри и Карнаби – Джонс. Он поднял руку, приветствуя их, но они не ответили. «Я будто призрак из царства мертвых», – подумалось Смиту.

Шаффер, несмотря на проблемы со зрением и головокружение, вполне справился с управлением фуникулером. Может, это удалось ему по чистой случайности, но он остановил вагончик точно под навесом крыши. Сперва Мэри, потом Джонс – с закрытыми глазами – соскользнули по нейлоновой веревке вниз. Никто не проронил ни слова, даже когда Шаффер помогал им спуститься на пол станции.

– Быстрей! Быстрей! – закричал Смит, гостеприимно распахивая дверцу вагончика. – Сюда давайте, все!

Он поднял валявшийся на полу «люгер» Шаффера и обернулся на лай собак и грохот молотов, с помощью которых пытались открыть железные двери станции.

Мэри и Шаффер были уже в вагончике. Джонс замер со «шмайссером» в руке, прислушиваясь к грозному грохоту. Лицо его было безучастным.

– Я ужасно боюсь высоты. Но дело не в этом.

– Живо в вагончик! – прошипел Смит.

– Нет, – отрицательно покачал головой Джонс. – Слышите? Сейчас они будут здесь. Я старше всех вас на двадцать лет, я остаюсь.

– Бога ради! – взмолился Смит. – Впрочем, спасибо, Джонс.

Он понимающе кивнул и тут же здоровой рукой послал артиста в нокаут и втащил его внутрь. Потом быстро освободил тормоз, включил передачу и догнал двинувшийся вперед вагончик.

В этот момент грохот, который производили осаждавшие дверь туннеля, усилился. Видимо, в Шлосс Адлере решили во что бы то ни стало преодолеть преграду.

Смит затворил дверцу вагончика. Шаффер сидел, обхватив голову руками. Мэри стояла на коленях, прижав к груди Джонса, и смотрела на его благородную седину. Лица ее было не видно, но Смит готов был голову отдать на отсечение, что она вряд ли хвалит негодяев, обидевших пожилого беззащитного артиста. Так прошло минуты две – пока Карнаби – Джонс не шевельнулся. Вслед за ним встрепенулась Мэри, и взгляд ее упал на Смита. На губах ее сияла улыбка.

– Все в порядке, – сказала она. – Я сосчитала до десяти, открыла глаза, и призрак не исчез. Значит, ты не призрак. – Она помолчала, и улыбка слетела с ее губ. – Я думала, тебя уже нет.

– Не ты одна. Надо подавать в отставку. За последние четверть часа я исчерпал лимит удачи на всю оставшуюся жизнь. А ты неважно выглядишь.

– И чувствую себя неважно. – Лицо ее мертвенно побледнело, на нем обозначились морщины. Она бессильно прислонилась к железной стенке. – К твоему сведению, у меня горная болезнь. И это путешествие для меня – нож острый.

Смит хлопнул рукой по потолку.

– Жаль, тебе не довелось путешествовать верхом на этой штуке. Не стала бы привередничать. Ага! Вот и опора номер два. Почти полпути прошли.

– Только полпути! А что, если они сломают дверь?

– Повернут рукоять, и мы поедем вверх. Хочешь не хочешь.

Карнаби – Джонс очнулся и, оглядев всех затуманившимся взором, потер подбородок и сказал Смиту:

– Грязный трюк.

– Прошу прощения, – вежливо отозвался Смит.

– Вы-то были на высоте, – с улыбкой покачал головой Джонс. – Но герой – не мое амплуа.

– Да и не мое, браток, – траурным тоном вставил Шаффер. Он поднял голову. Глаза его по-прежнему не слушались, но правая щека, которая не пострадала от удара, уже слегка зарумянилась. – А где наши друзья? Что с ними случилось?

– Их нет.

– Нет? – Шаффер застонал и покачал головой. – Расскажете мне об этом поподробнее. Только не сейчас.

– Он не понимает, что происходит, – грустно произнес Смит. И, помолчав, добавил: – Интересно, как там продвигается осада? Держится дверь или замок уже сбили? И кто-нибудь уже добрался до рычага управления…

– Заткнись! – выкрикнула Мэри. – Не смей болтать эту чушь!

– Извини, – виновато сказал Смит. Он нежно коснулся ее плеча. – Дурацкая шутка. Вот и последняя опора. Еще минута – и будем дома.

– Дома! – встрепенулся Шаффер. – Дома я буду, когда возьму в руки меню гриль-бара «Савой». Только тогда.

– Кое-кто думает только о своем желудке, – заметил Смит.

Надо сказать, что в эту минуту он сам как раз думал о своем желудке, и эти мысли нельзя было назвать приятными. Ощущение было такое, будто он проглотил холодный свинцовый шар. Не только желудок доставлял ему страдания. Редкие глухие удары сердца болезненно отдавались в груди. Рот был полон липкой противной слюны, мешавшей говорить. Смит вдруг почувствовал, что медленно заваливается на спину, – он очнулся благодаря резкому толчку вагончика. «Сосчитаю до десяти, – сказал он себе, – потом, если ничего не случится, – до девяти, потом…» Потом он перехватил взгляд Мэри. Она выглядела старше лет на пятнадцать; лицо ее было мертвенно-бледным и измученным. Он устыдился самого себя. Нежно пожал ей руку выше локтя и доверительно сказал:

– Все будет в порядке. – Ему вдруг опять стало легко говорить. – Вот увидишь. Раз дядя Джон сказал…

Она взглянула на него, пытаясь улыбнуться:

– А что, дядя Джон всегда прав?

– Всегда, – твердо ответил Смит.

Прошло секунд двадцать. Смит встал, подошел к переднему краю вагончика. Впереди неясно вырисовывались очертания станции. Он обернулся – все в ожидании смотрели на него.

– Осталось метров тридцать, не больше, – объявил он. – Через минуту я открою эту дверцу. Даже раньше. Мы будем находиться метрах в четырех над землей. Ну, самое большее – в пяти. Будем прыгать. Снег тут достаточно глубокий. Он самортизирует прыжок. Безопасность гарантируется.

Шаффер хотел было сделать какое-то замечание, но удержался и снова обхватил голову руками. Смит открыл дверцу и, щурясь от резкого ледяного ветра, ворвавшегося в вагончик, посмотрел прямо вниз, под ноги, признавшись себе, что его прогноз насчет расстояния до земли оказался чересчур оптимистическим. До нее было метров пятнадцать, а такая высота и у самого отчаянного смельчака способна породить видения сломанного позвоночника или конечностей. Но не это было теперь самым опасным. Издалека доносился рев сирены, в туманной мгле светились фары приближающихся автомашин. Шаффер поднял голову. Она еще сильно болела, но уже не так дьявольски кружилась.

– Подкрепление идет, – сообщил он. – Нештатная ситуация, босс. Рации нет, телефона нет, геликоптера нет, а сообщить умудрились…

– Дымовой сигнал. – Смит указал на замок.

– Черт побери, – воскликнул Шаффер, – неплохо горит для камня!

Шаффер не преувеличивал. Горело действительно великолепно. Шлосс Адлер весь занялся огнем, и его самого почти совсем не было видно в зареве. Пылающая крепость, окруженная таящейся во тьме горной громадой и бросающая отсвет в долину, залитую бледной луной, казалась фантастическим сказочным видением.

– Надо надеяться, у них хорошая страховка, – сказал Шаффер. – Так сколько отсюда до земли, босс? – поинтересовался он.

– Метра четыре с половиной.

Огни фар показались среди догорающих руин железнодорожной станции.

– Кажется, мы успели, лейтенант Шаффер.

– Успели, – повторил Шаффер и выругался от боли, ударившей в голову из-за резкой остановки вагончика.

– Всем прыгать! – скомандовал Смит.

– Позвольте мне, у меня все-таки обе руки целы, – сказал Шаффер.

Он оттеснил Смита и, обняв Мэри, спустил ее вниз, насколько хватило вытянутых рук. Ей оставалось лететь меньше двух метров. Через три секунды он проделал ту же процедуру с Карнаби – Джонсом. Вагончик дернулся, готовясь начать движение вверх. Шаффер выпихнул Смита и прыгнул вслед за ним в мягкий податливый снег. Покачнувшись, лейтенант все же устоял на ногах.

Смит был рядом. Он уже успел достать взрывчатку и приготовить взрыватель. Протянув взрывпакет Шафферу, сказал:

– У тебя правая в порядке – действуй.

– Правая у меня в порядке. Пусть с лошадьми я не лажу, но в бейсбол могу сыграть хоть сейчас. – Шаффер ловко забросил взрывчатку в дверной проем вагончика. – Годится?

– Годится. Пошли.

Смит взял за руку Мэри, Шаффер – Карнаби – Джонса, и они успели спрятаться в каком-то закутке, прежде чем грузовики резко притормозили и из них посыпались солдаты, которые вслед за полковником Вайснером двинулись к нижней станции.

Замок горел все ярче, пожар вырвался из-под контроля и бушевал вовсю. Сквозь треск огня явственно послышался взрыв – вагончик, не пройдя и середины пути до первой опоры, занялся пламенем и, продолжая катить вверх, вскоре неразличимо смешался с огнем большого пожара.

Шаффер тронул Смита за руку:

– Может, заодно и на станции фуникулера пустим красного петуха?

– Уймись, – ответил Смит. – Теперь в гараж.

Глава 11

Полковник Уайет-Тернер, сидевший в кресле второго пилота, прижался лицом к боковому стеклу и недовольно посмотрел вниз. «Москито» был самым быстрым самолетом на этой войне, но лететь с такой скоростью было слишком даже для него.

Уайет-Тернеру казалось, что вот-вот дело закончится катастрофой. Хозяин самолета Карпентер демонстрировал высший пилотаж на бреющем полете, но Уайет-Тернеру это не понравилось. Еще меньше ему нравилась скорость, с которой летела отбрасываемая их бомбардировщиком на землю тень, а хуже всего было, когда дистанция между самолетом и тенью сокращалась почти до нуля. Пытаясь отвлечься от мысли о том, что произойдет, если самолет и его тень действительно сольются, он оторвал взгляд от окна и посмотрел на часы.

– Двадцать пять минут. – Он выразительно посмотрел на Карпентера, с обветренным лицом которого так не вязались великолепные рыжие усы. – Успеем?

– Успеем, – безмятежно отозвался Карпентер. – Успеют ли они – вот вопрос.

– Бог знает. Ума не приложу, как им это удается: мы с адмиралом не сомневаемся, что они попали в замке в капкан. А сейчас там вообще всех подняли в ружье. Какие тут могут быть шансы…

– И потому вы летите?

– Я их туда послал, – бесстрастно ответил Уайет-Тернер. Он посмотрел в окно, увидел, как самолет и его тень соприкоснулись, пролетая над верхушками сосен, и, теряя терпение, спросил: – Это что, необходимо – лететь так низко?

– Иначе нас засекут, старина, – объяснил Карпентер. – Ближе к земле безопаснее.

Смит, Мэри, Джонс и замыкающий цепочку Шаффер задворками вышли к гаражу. Смит приготовил отмычку, чтобы открыть замок, но дверь тихонько приотворилась сама собой. У входа стояла Хайди, глядя на них, как на пришельцев с того света. Потом она перевела взгляд на пылающий зáмок и вопросительно посмотрела на Смита.

– Все здесь, в блокнотах, черным по белому, – хлопнул он себя по груди. – Теперь в автобус.

Он пропустил всех в дверь гаража, закрыл ее за собой и выглянул из небольшого зарешеченного окна на улицу.

Та была заполнена людьми, главным образом военными, хотя не все из них были с оружием – большинство сбежалось поглазеть на пожар прямо из деревенских кабачков. Недалеко от гаража стояли два грузовика с солдатами и еще три – возле станции фуникулера. У «Дикого оленя» припарковался мотоциклетный патруль. Но самое серьезное препятствие представлял собой небольшой автомобиль с людьми прямо у выезда из гаража. Смит внимательно осмотрел его и решил, что это препятствие вполне преодолимо.

Мэри и Карнаби – Джонс уже заняли места в автобусе. Туда же направилась и Хайди. Шаффер обнял ее за плечи, поцеловал и улыбнулся. Она удивленно посмотрела на него.

– Разве ты не рада снова меня видеть? Если б ты только знала, через что мне пришлось пройти! Боже милостивый, я ведь чудом остался жив!

– И ты теперь не такой красавчик, как два часа назад. – Она нежно прикоснулась к его лицу, на котором Каррачола оставил кровавый след, и, поднимаясь в автобус, бросила через плечо: – Надо же, два часа – это как раз вся история нашего знакомства.

– Два часа! Мне кажется, я постарел за это время на двадцать лет. И все эти годы я посвящаю вам, леди. А сейчас, – закончил он, глядя, как Смит усаживается на водительское место и включает зажигание, – предстоит прожить очередные двадцать. Всем на пол!

– А вы? – спросила Хайди.

– Я? – с искренним удивлением переспросил Шаффер. Он вышиб прикладом «шмайссера» лобовое стекло, щелкнул затвором и встал на колени, пристроив автомат стволом наружу. – А я кондуктор. Где вы видели, чтобы кондуктор работал лежа?

Смит нажал на стартер, и дизельный мотор послушно загудел. Майор включил первую скорость, автобус рванул вперед.

Снабженный мощным стальным ножом снегоочистителя, он легко пропорол двойные двери, будто они были сделаны из картона, только щепки полетели в разные стороны, как конфетти. Смит свернул направо и выехал на главную улицу.

Зевак, заполнивших улицу, можно было распугать гудком и ревом дизеля, но с автомобилем, стоявшим на выезде, разъехаться было не так просто. Но прежде чем сидящие в нем (сержант, руки которого покоились на баранке, и майор с радиотелефоном в одной руке и тонкой сигарой с длинным столбиком пепла – в другой) успели понять, что происходит, их машину отнесло ножом снегоочистителя на несколько метров, после чего она благополучно остановилась. Ошарашенный майор так и остался сидеть с радиотелефоном в одной руке и с сигарой в другой. Даже пепел сигары не осыпался.

Мотоциклистов, столпившихся у дверей «Дикого оленя», удивил необыкновенный выезд автобуса. Сначала они решили, что его владелец Зеп Зальцман свихнулся или у него заело акселератор. Но они быстро поняли, что ошиблись. Они заметили Смита, склонившегося над рулем, и Шаффера со «шмайссером», дуло которого выглядывало из разбитого лобового стекла. Этого оказалось достаточно, чтобы сержант отдал команду и мотоциклисты рванулись к своим машинам.

Но и Смит увидел достаточно. Он включил далеко слышный рожок автобуса, резко свернул и на всей скорости двинулся к тротуару в сторону мотоциклистов. Поняв его намерения, те сделали единственно правильный выбор: оставив свои машины на произвол судьбы, предпочли укрыться на лестнице «Дикого оленя».

С душераздирающим металлическим скрежетом автобус смял патрульные мотоциклы, превратив их в груду утиля. Вырулив опять на середину дороги, Смит оглянулся: лишь две машины благополучно избежали общей участи.

Под рев рожка Смит без передышки жал на газ, включая то огромные передние фары, то подфарники, и от этой свистопляски народ в панике разбегался кто куда, очищая дорогу.

На горных дорогах почтовые автобусы пользуются абсолютной привилегией перед всеми другими видами транспорта, и символом их непререкаемого дорожного авторитета является оглушительно-пронзительный рожок. Звук этого рожка – виден сам автобус или нет – это приказ всем машинам и пешеходам остановиться или отступить, неукоснительно исполняемый каждым альпийцем, с молоком матери впитавшим дорожные правила, принятые в родных местах. Волшебный рожок оказывал магическое действие: и автомобили, и люди послушно жались к тротуару, как будто их враз притянул к себе мощный магнит. На лицах можно было прочитать все степени удивления – от тупого недоумения до возбужденного изумления. Чего на них не было, так это досады и негодования – события развивались столь стремительно, что до этого дело просто не успевало дойти. Автобус достиг уже конца улицы, а вдогонку не прозвучало ни одного выстрела.

Впереди маячила прямая как стрела лента дороги вдоль Голубого озера. Смит отключил альпийский рожок, но, спохватившись, включил его вновь: он мог сослужить службу не хуже, чем пара пулеметов.

– Нельзя ли сменить пластинку? – раздраженно спросил Шаффер. Он совсем продрог под ледяным ветром, который дул из разбитого окна, и, стараясь по возможности укрыться от холода, уселся на пол. – Свистните, если понадоблюсь. У меня, наверное, миля в запасе.

– В смысле?

– Через милю подъедем к КПП казармы. У офицера в той машине, которую мы побеспокоили, был радиотелефон. Парень им, надо думать, воспользовался.

– А что же ты его не застрелил?

– Не тот я стал теперь, босс, – вздохнул Шаффер. – В мою жизнь вошло нечто прекрасное.

– Скажи лучше, что у тебя не было возможности.

– И как вы верно заметили, у меня не было возможности.

Шаффер обернулся, посмотрел в заднее стекло, нет ли погони. Дорога за ними была пуста. Тем не менее вид, открывавшийся в сторону, откуда они удалялись, заслуживал внимания. Шлосс Адлер, окутанный пламенем, освещал адским огнем снежное королевство почти на километр вокруг. Это была мечта пиротехника, кошмарный сон брандмайора. Участь замка была предрешена: к рассвету он превратится в дымящиеся руины. Отныне он обречен быть легендой, передаваемой из поколения в поколение, сказанием о прекрасном, навсегда исчезнувшем видении.

Шаффер перевел взгляд в салон автобуса, пытаясь определить, каково самочувствие пассажиров, но их было не разглядеть – все попрятались под сиденьями. Тут автобус здорово тряхнуло, Шаффер ударился плечом о стенку. Это заставило его взглянуть на приборный щиток.

– Господи, спаси и сохрани, – смиренно проговорил он. – Девяносто.

– Это в километрах, – успокоил Смит.

– Ну, тогда беспокоиться не о чем, – только и сказал Шаффер.

Заметив, что Смит притормозил, он посмотрел в окно и тихонько свистнул. Казармы были совсем рядом. За контрольно-пропускным пунктом виднелся ярко освещенный плац, на котором суетились вооруженные солдаты. На первый взгляд их беготня показалась Шафферу беспорядочной, но его заблуждение длилось недолго. Альпийские стрелки, не теряя ни секунды, спешили к ожидавшим их автомашинам.

– Собираются по тревоге, – отметил Шаффер. – Интересно, – начал было он, но оборвал себя на полуслове.

Из-за здания КПП, грохоча, выполз огромный танк. Выйдя на дорогу, он развернулся на сто восемьдесят градусов, прицельно направив орудие на приближающийся автобус.

– Ну и дела, – прошептал Шаффер так громко, что его стало слышно в затихающем гуле автобусного дизеля. – «Тигр»! И восьмидесятивосьмимиллиметровая пушка, босс.

– Да уж видно, что не пугач, – согласился Смит. – И прямехонько на дороге. Всем лечь на пол!

Он сперва притушил, а потом и вовсе выключил фары и оставил только боковую подсветку, моля Бога, чтобы эти мирные огоньки остановили руку, которая, может быть, уже приготовилась нажать на спусковую кнопку орудия.

И Бог услышал его; эта невидимая рука не прикоснулась к кнопке. Смит до предела замедлил скорость, свернул к воротам КПП и остановился. Стараясь, чтобы его раненая рука никому не попалась на глаза, он высунулся из окна и громко скомандовал тройке солдат с автоматами на изготовку, которые приближались под командой сержанта.

– Быстро! К телефону! Срочно нужен хирург. – Он ткнул пальцем куда-то себе за спину. – Полковнику Вайснеру. Два ранения. Задето легкое. Да что вы, черт вас побери, стоите как идиоты!

– Но у нас приказ, – запротестовал сержант. – Задержать почтовый автобус.

– Да вы пьяны! – загремел Смит. – Завтра же под трибунал пойдете – не дай бог полковник умрет. Шевелите задницей!

Смит включил первую передачу, и автобус медленно поехал вперед. Сержант, на которого произвела впечатление майорская форма, а также то, что автобус не спеша въезжает на территорию казарм, но более всего успокоенный властным ревом альпийского рожка, который Смит так и не отключил, кинулся к ближайшему телефону.

Не прибавляя скорости, Смит осторожно провел автобус сквозь мешанину людей и машин, проехал мимо шеренги мотоциклов, колонны грузовиков с вооруженными солдатами (они уже начали выезжать из ворот, но не так быстро, как ему бы хотелось). Впереди стояла группа оживленно беседующих офицеров. Смит сбавил скорость и высунулся из окна.

– Попались, – радостно возвестил он. – В «Диком олене»! Взяли в заложники полковника Вайснера. Ради бога, скорее!

Тут он осекся, узнав в одном из офицеров капитана, которому вечером в кабачке представился как майор Бернд Гиммлер. Секундой позже был узнан и он сам. У капитана от удивления отвисла челюсть, но прежде, чем он успел как-нибудь среагировать, Смит уже нажал газ, и автобус рванул к южным воротам, распугивая народ скрежещущим снегоочистителем. Эффект неожиданности позволил беспрепятственно одолеть метров тридцать, прежде чем пущенные вдогонку автобусу пули изрешетили его обшивку и выбили остатки стекол. Пришлось прорываться на главную дорогу через южные ворота, чтобы избежать хотя бы прицельного огня с плаца.

Но выигрыш оказался пустяковым. Они попали из огня да в полымя. Главную опасность представлял теперь стоящий на дороге танк, и от него спасения не было. Что-то сильно ударило в дверцу кабины, рикошетом с ужасным воем отлетело куда-то в темноту и взорвалось. Смит чуть было не выпустил руль.

– «Тигр»! – крикнул Шаффер. – Чертова восьмидесятивосьмимиллиметровая пушка!

– Ложись! – скомандовал Смит и сам пригнулся к рулю. – В следующий раз они не промахнутся.

Очередной снаряд прошил заднюю дверцу, просвистел под крышей салона и вылетел прямо над местом водителя. Не разорвавшись.

– Учебными бьют, что ли? – предположил Шаффер.

– Черта с два. – Смит, опять сев в кресло, повел автобус, швыряя его из стороны в сторону, чтобы сбить врагу прицел. – Это бронебойные снаряды, приятель, и взрываются они после пробивки двухдюймовой танковой брони. – Он пригнулся под градом осколков стекла, посыпавшихся с окон по левой стороне, которые выбило третьим снарядом. – Если только эта чертова штука угодит не в обшивку, которая слишком тонка, а в шасси или дизельный блок…

– Нет уж, лучше не надо, – взмолился Шаффер. – Пускай шныряют, не разрываясь. – И, помолчав, добавил: – А он парень не промах, прицельно бьет.

– Старается, – согласился Смит, выравнивая ход. – Вот уж никогда бы не подумал, – добавил он, глядя в зеркало заднего вида, – что обрадуюсь погоне целой автоколонны Альпийского корпуса. – Он до предела выжал газ. – Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Шаффер посмотрел в выбитые задние окна. В темноте ярко светились три пары фар следующих за ними грузовиков, два других выруливали из южных ворот. Они надежно прикрыли автобус от медленно ползущего танка.

– Да, счастье привалило, ничего не скажешь. Из двух зол меньшее.

Шаффер кинулся в конец салона, минуя Мэри, Хайди и Карнаби – Джонса, которые вылезали из-под сидений.

– Целых шесть ящиков! – восхитился он, увидев пивные бутылки. – А мы заказывали всего два. Хайди, золотко, ты осчастливила меня по гроб жизни.

Открыв заднюю дверь, он стал сбрасывать содержимое ящиков на дорогу. Несколько бутылок попали в снег на обочине, но большинство угодило куда надо и разбилось вдребезги.

Первые два грузовика с разгона въехали на острые осколки. С расстояния почти в триста метров трудно было в точности определить, какой это произвело эффект, но он, бесспорно, оказался вполне удовлетворительным. Фары запрыгали, скрежет тормозов заглушил гул дизеля, а тут вторая машина, не успев сбавить скорость, врезалась в первую. Фары почти сразу погасли, но в свете еще одного подоспевшего грузовика выяснилось, что дорога заблокирована.

– Чистая работа, – одобрительно заметил Шаффер. – Очень даже чистая. – И добавил, обращаясь к Смиту: – Им придется немного задержаться, босс.

– Ясно, придется, – без энтузиазма ответил Смит. – Только ненадолго. Ты недооцениваешь толщину покрышек у тяжелых грузовиков. Хайди! – позвал он.

– Слушаю, майор, – отозвалась дрожащая от холода Хайди.

– Сколько до поворота?

– Миля.

– А до моста, как он у вас называется – Альтен Брюкке?

– Еще миля.

– Значит, у нас есть в лучшем случае три минуты. Слышите, лейтенант, – три минуты. Успеете?

– Успею.

Шаффер готовил взрывчатку. Он как раз заканчивал дело, когда автобус, не сбавляя скорости, резко свернул на боковую дорогу.

– Извините, лейтенант, – крикнул Смит. – Тут оказалось меньше мили.

– Нет оснований для паники, – бодро ответил Шаффер. Достав нож, он под корень обрезал запалы. Глянув в зияющую дыру на месте бывшего заднего окна, он замер, увидев фары настигающего их грузовика. – Впрочем, повод для небольшого волнения появился. У меня неважные новости, босс.

– Сам вижу. Сколько осталось, Хайди?

– За следующим поворотом.

Смит так же лихо прошел второй поворот. Впереди показался мост.

В лучшие времена, подумал Смит, он не рискнул бы проехать через эту развалину даже на велосипеде. Теперь же надо было прокатиться по ней на шеститонном автобусе. Добро бы еще под ним текли мирные воды какой-нибудь речушки. Тут же зияла черная бездна. Мост состоял из сцепленных попарно железнодорожных шпал. Держался он на ветхих деревянных опорах, которые, на взгляд Смита, не выдержали бы тяжести праздничного стола в саду сельского священника.

Смит атаковал это почтенное сооружение на скорости шестьдесят километров. Конечно, осторожность требовала вползти на мост как можно медленнее, но Смит решил, что это удовольствие не стоит растягивать. Цепи, которыми были обмотаны шины автобуса, скрежетали по шпалам, автобус подпрыгивал, а мост раскачивался из стороны в сторону. На середине у центральной опоры следовало бы приостановиться. Но это было так же выполнимо, как желание сорвать цветок эдельвейса в условиях схода снежной лавины. Только метра за три до конца моста Смит притормозил, и автобус медленно съехал на твердую дорогу.

Не дожидаясь остановки, Шаффер спрыгнул через заднюю дверь, держа наготове пакет со взрывчаткой. Быстро добежав до середины моста, он прикрепил связку взрывпакетов к центральной опоре, сорвал предохранители и бросился назад, к автобусу, который уже медленно тронулся с места. Дружеские руки втащили его внутрь.

Он успел увидеть приближающуюся к мосту машину. Но тут два громких взрыва, сопровождавшихся яркими вспышками, почти слились в один. Остатки опор и шпал, взметнувшиеся в воздух, как в замедленной съемке, стали оседать вниз. Через секунду вместо моста зиял черный провал. Водитель грузовика, едва успевший нажать на тормоз, в безнадежной попытке удержаться на краю лавировал из стороны в сторону. Но машину повело юзом, и, наткнувшись на каменный выступ, она дважды перевернулась.

Шаффер изумленно помотал головой, закрыл дверь, сел на заднее сиденье, зажег сигарету, выбросил спичку в окно и изрек:

– Да, братцы, повезло вам, что я попал в вашу компанию.

– Столько достоинств – и такая скромность! – восхитилась Хайди.

– Редкое сочетание, – признал Шаффер. – Со временем ты найдешь во мне кучу всяческих добродетелей. Интересно, а сколько отсюда до аэродрома?

– Пять миль. Минут восемь пути. Кстати, это единственная дорога к нему. Так что хвоста не будет. Можно не торопиться.

– Вот и не будем. Скажи, золотко, бутылки, которые ты захватила, все пустые?

– Те, что выбросили, да.

– Нет, я тебя просто не достоин, – уважительно сказал Шаффер.

– Наконец-то мы сошлись в суждениях, – съязвила Хайди.

Шаффер улыбнулся, вытащил из ящика пару банок пива и направился к Смиту, который, не останавливая автобус, уступил ему место водителя.

Не прошло и трех минут, как, миновав перелесок, они уже выехали на открытое поле, а еще через пять, следуя инструкциям Хайди, Шаффер ввел автобус в узкие ворота, за которыми в свете фар хорошо просматривались два небольших ангара, чистая взлетная полоса и изрешеченный пулями бомбардировщик «москито» с подломленным шасси.

– Что за чудный вид! – Шаффер кивнул в сторону изувеченного самолета. – Никак, это личный транспорт Карнаби – Джонса?

Смит кивнул.

– С «москито» началось и, надеюсь, в «москито» все закончится. Это аэродром Оберхаузена. Штаб-квартира баварского горноспасательного авиаотряда.

– Трижды ура доблестным баварским авиагорноспасателям!

Шаффер притормозил прямо у взлетной полосы, выключил фары и заглушил мотор. В полной темноте они молча расселись по местам и стали ждать.

Полковник Уайет-Тернер посмотрел в окно и впервые за всю ночь с облегчением вздохнул: земля стала удаляться от «москито».

– Нервничаете, командир? – язвительно поинтересовался он у Карпентера.

– Я свое отнервничал третьего сентября тридцать девятого года, – бодро отозвался Карпентер. – Пришлось подняться повыше – из-за деревьев не видно сигнальных огней.

– А вы уверены, что мы летим правильным курсом?

– Абсолютно. Вон там гора Вайсшпитце. Лететь осталось минуты три. – Карпентер помолчал и задумчиво закончил: – Что-то не узнаю здешних мест. Как будто над луна-парком летим…

Командир корабля не преувеличивал. На фоне силуэта Вайсшпитце были видны сполохи гигантского пожара. Время от времени они расцвечивались огненными искрами, разлетавшимися пестрыми снопами во все стороны.

– Видно, что-то рвется, – протянул Карпентер. – Прямо в Шлосс Адлере. Что, кто-то из ваших ребят захватил с собой спички?

– Как видите. – Уайет-Тернер бесстрастно смотрел в окно. – Фантастическое зрелище.

– Воистину так, – согласился Карпентер. Он тронул полковника за плечо и указал глазами куда-то вниз. – Но вон там есть кое-что позанимательнее.

Уайет-Тернер послушно перевел глаза. Во тьме ритмично загорались и гасли огни двух фар. Полковник как зачарованный смотрел на них, медленно качая головой, не в силах поверить своим глазам.

Шаффер оставил фары гореть, и они ярким светом заливали посадочную площадку. Черная тень «москито» с выпущенными шасси пробежала по полю.

Не прошло и полминуты, как все пятеро уже сидели внутри бомбардировщика. Карпентер развернул машину на сто восемьдесят градусов, и моторы заработали на предельных оборотах. «Москито» взмыл вверх. Примерно с милю, пока самолет набирал высоту, они летели прямо навстречу горящему замку, освещавшему кровавым светом всю долину. Потом «москито» взял курс на северо-запад, и гибнущий Шлосс Адлер навсегда исчез из виду.

Глава 12

Командир Карпентер лег на курс на высоте трех тысяч метров. Теперь не было необходимости лететь, задевая ветви деревьев; тогда он вынужден был следить, чтобы немецкие радарные установки не смогли достаточно долго держать «москито» в зоне обнаружения, чтобы определить направление полета. А сейчас миссия выполнена, он летит домой, в Англию, и ни один военный самолет во всей Европе не сможет догнать их бомбардировщик.

Пятеро только что взятых на борт пассажиров пребывали не в столь радужном настроении. Они не так удобно устроились, как Карпентер в своем кресле пилота. Конструкция «москито» не предусматривала ни малейшего комфорта для пассажиров.

Трое мужчин и две девушки скорчились на тощих тюфяках. Полковник Уайет-Тернер сидел боком в кресле второго пилота, держа на коленях автомат, который прихватил с собой, отправляясь на аэродром. Полковник развернулся так, чтобы одновременно видеть и пилота, и пассажиров. Объяснение Смита о причинах присутствия в их компании девушек не взволновало его, он думал о более существенных вещах.

Мэри, воспользовавшись аптечкой, которую нашла в самолете, перевязывала Смиту руку. Повернувшись к полковнику, майор сказал:

– Очень любезно с вашей стороны, сэр, встретить нас лично.

– Дело не в любезности, – по-солдатски прямо ответил Уайет-Тернер. – Я не мог не полететь сюда, иначе я бы просто свихнулся от неопределенности. Ведь это я вас сюда послал. – Он немного помолчал и добавил: – Погибли Торренс-Смиз, сержант Хэррод, а теперь вот, оказывается, еще Каррачола, Кристиансен и Томас. Столько жизней! Большая цена, Смит, страшная цена. Это были мои лучшие агенты.

– Все? – тихо спросил Смит.

– Я старею. – Уайет-Тернер устало покачал головой и провел ладонью по лицу. – Вы выяснили, кто из них…

– Каррачола…

– Тед Каррачола! Каррачола? Невозможно поверить!

– И Кристиансен. – Голос Смита звучал по-прежнему спокойно, даже монотонно. – И Томас.

– И Кристиансен? И Томас? – Полковник внимательно посмотрел на Смита. – Вы, должно быть, переутомились, майор.

– Я, конечно, устал, – признался он. – Но когда я убивал предателей, я был в здравом уме и твердой памяти.

– Вы… вы их убили? Все трое предатели… Невероятно! Я не хочу в это верить!

– Тогда вы, возможно, поверите вот этому. – Смит достал из кармана блокнот и протянул Уайет-Тернеру. – Здесь имена, адреса и явки всех немецких агентов в Южной Англии и имена всех английских агентов в Северо-Западной Европе, которых заменили немецкие шпионы. Вы узнаете почерк Каррачолы? Ему пришлось это написать по моей просьбе.

Уайет-Тернер медленно, как сомнамбула, протянул руку и взял блокнот. Минуты три он, листая страницы, внимательно изучал написанное, наконец закрыл блокнот, положил на колени.

– Это документ чрезвычайной важности. Нация в долгу перед вами, майор Смит.

– Благодарю вас, сэр.

– Во всяком случае, она могла бы оказаться в долгу, но, боюсь, ей не выпадет этот шанс. – С этими словами полковник направил свой «стен» прямо в грудь Смиту. – Вы ведь не допустите глупостей, майор, не правда ли?

– Какого черта… – начал было Карпентер, поворачиваясь к Уайет-Тернеру.

– Не отвлекайтесь, командир. – Уайет-Тернер повел автоматом в сторону Карпентера. – Кстати, прошу вас внести поправку к курсу. Через час мы должны приземлиться в аэропорту Лилля.

– Да этот парень свихнулся! – ошарашенно выговорил Шаффер.

– Если и свихнулся, – сухо заметил Смит, – то не сейчас. Леди и джентльмены, честь имею представить вам самого опасного шпиона во всей Европе, самого удачливого двойного агента всех времен и народов. – Он сделал паузу, ожидая реакции, но никто не проронил ни слова: чудовищность разоблачения не укладывалась в сознании. Тогда Смит продолжил: – Полковник Уайет-Тернер, вы сегодня же предстанете перед военным трибуналом, вам вынесут приговор и препроводят в Тауэр, откуда завтра утром выведут с повязкой на глазах, чтобы привести приговор в исполнение.

– Так вы знали? – Услышанное явно не понравилось Уайет-Тернеру. – Вы знали?

– Знал, – кивнул Смит. – И не я один. Вы три года работали в вермахте, после чего, как доложили, вам удалось перевестись в Берлин. Это правда. Но с помощью самих немцев. Когда же ход войны переломился и уже не требовалось подсовывать союзным державам лживую информацию о предполагаемых наступательных операциях германских войск, вас отправили в Англию, откуда вы передавали немцам точные сведения о планах союзников и заодно выявляли английских агентов в Северо-Западной Европе. Сколько миллионов франков на вашем счету в цюрихском банке, полковник?

Командир Карпентер, глядя прямо перед собой сквозь лобовое стекло, медленно выговорил:

– А вы не перегибаете палку, старина?

– Протрите глаза и взгляните на «стен». Разве это не доказательство? – Смит опять повернулся к Уайет-Тернеру. – Вы недооценили адмирала Ролленда. Он несколько месяцев держал под подозрением вас и четырех сотрудников отдела С. Ошибся он только в отношении Торренс-Смиза.

– Валяйте, выкладывайте ваши домыслы, – сказал Уайет-Тернер, оправившись от неожиданности. – Это поможет вам скоротать время до посадки в Лилле.

– К несчастью для вас, это не домыслы. Адмирал вызвал нас с Мэри из Италии, потому что ему не на кого было положиться в Лондоне. Предательство, увы, штука очень заразная и стремительно распространяющаяся. Адмирал поставил нас в известность о том, что подозревает кое-кого из начальников секторов, но не сказал, кого именно. И когда самолет генерала Карнаби потерпел крушение, он поделился с вами замыслом операции, приняв меры к тому, чтобы вы не успели ни с кем из ее участников побеседовать с глазу на глаз.

– Так вот почему я сюда попал, – вмешался Шаффер, начиная кое-что понимать. – Потому что своим не доверяли…

– Удача, полковник, изменила вам в тот момент, когда Ролленд поручил вам назначить старшего группы и вы выбрали меня. Ролленд был уверен, что именно так вы и поступите. Из штаба контрразведки, от самого вашего приятеля адмирала Канариса вам стало известно, что я двойной агент. И один только Ролленд знал, что это не так. На ваш взгляд, я был идеальной фигурой. Ролленд предусмотрел, чтобы со мной вы тоже не успели переговорить, но вы были за меня спокойны, полагали, что я правильно сориентируюсь. – Смит чуть улыбнулся. – Рад доложить, что я действительно сориентировался. А вам, наверное, не доставило удовольствия узнать, кто я таков на самом деле. Ролленд только сегодня вам объяснил.

– Значит, вам все было известно… – Голос Уайет-Тернера прозвучал достаточно спокойно и зловеще. – И что же дальше, Смит? – спросил полковник, поигрывая автоматом.

– Мы всё знали о вас, но у нас не было доказательств. Я получил их вчера вечером. Оказалось, что полковник Крамер извещен о том, что мы явимся за генералом Карнаби. Кстати, – Смит кивнул в сторону Джонса, – познакомьтесь с Картрайтом Джонсом, американским актером.

– Что? – Уайет-Тернер с трудом выдавил из себя это слово, язык его не слушался.

– Генерал Карнаби проводит уик-энд в загородном доме в Уилтшире. Мистер Джонс замечательно справился с его ролью. Он сыграл ее на том же высоком уровне, на котором была инсценирована авария самолета – вы, вероятно, уже поняли, что это была инсценировка?

Уайет-Тернер попытался было что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Губы его беззвучно шевелились, кровь отхлынула от лица.

– Откуда Крамер получил информацию? Ему передали ее из Берлина сразу после того, как Ролленд посвятил вас в план операции. Никто, кроме вас, не мог сообщить эти сведения немцам. Крамер знал даже о том, что мы зайдем в «Дикий олень», потому что я доложил об этом по рации, а вы, не теряя времени, передали информацию.

– Вы уверены? – спросила Хайди. – Может быть, ее передавал кто-то из тех троих – Каррачола, Кристиансен или Томас, тот, кто убил Торренс-Смиза? Прямо рядом с гостиницей телефонная будка.

– Знаю. Томас не успел бы. Я отсутствовал в кабачке ровно семь минут. Торренс-Смиз вышел оттуда через три минуты после меня, вслед за кем-то из тех троих. Смизи был догадливый малый, он чувствовал, что что-то не так.

– Откуда? – спросил Шаффер.

– Теперь мы уже не сможем ответить на это наверняка. Скорее всего, он умел читать по губам. Во всяком случае, он засек того, кто стоял в телефонной будке, прежде чем тот успел связаться с Вайснером или Крамером. И была смертельная схватка. Пока убийца затащил труп во двор и вернулся к будке, ее уже кто-то занял. Я видел, как этот человек говорил по телефону. Так что убийце пришлось вернуться в пивную. Вайснер получил информацию от Крамера, а Крамеру ее сообщил человек, который сидит сейчас перед вами.

– Очень интересно. – В голосе Уайет-Тернера прозвучала издевка, но лицо выдавало растерянность. – Правда, захватывающую историю вы нам поведали. Вы закончили, майор Смит?

– Да. Вы не могли не вылететь нам навстречу, полковник, – ведь это был ваш единственный шанс на спасение. В моем последнем донесении адмиралу по радио я передал, что у меня в руках все. Он вам объяснил, что это значит – все имена, все адреса. Мы бы никогда не вышли на вас через Каррачолу, Кристиансена или Томаса, они сами не знали, на кого работают. Вы связывались с ними через посредников – их имена и записаны в этом блокноте, – и они, конечно, выдали бы вас, почуяв, что пахнет жареным. Нетрудно сделать выбор между виселицей и откровенностью, не так ли?

Вместо ответа Уайет-Тернер повернулся к Карпентеру и приказал:

– Возьмите курс на Лилль.

– Не обращайте внимания, командир, – сказал Смит.

Уайет-Тернер направил «стен» на Смита:

– Ну что, исчерпали свое красноречие? Не найдется ли еще какого-нибудь аргумента, чтобы я вас не застрелил?

– Почему бы не найтись, – кивнул Смит. – Как вы думаете, с какой стати адмирал Ролленд лично привез вас на аэродром? Он ведь никогда прежде этого не делал.

– Продолжайте.

Голос полковника прозвучал твердо и отрывисто, но в глазах стояла боль: он понял, что терпит поражение, и почувствовал дыхание смерти.

– Адмирал сопроводил вас, чтобы убедиться, что вы берете с собой именно этот «стен». Видите на прикладе две насечки?

Уайет-Тернер долгим взглядом посмотрел на Смита и перевел глаза на свой автомат. На прикладе ясно были видны две свежие царапины. Боль в его глазах сменилась отчаянием.

– Ну вот, вы поняли, – продолжил Смит. – Ровно тридцать шесть часов назад я собственными руками спилил у вашей пушки боек.

Левой рукой Смит неуклюже вытащил из кармана свой «люгер». Уайет-Тернер, целясь ему в голову, несколько раз нажал на спуск, но каждый раз автомат издавал лишь сухой щелчок. Полковник с застывшим лицом опустил оружие на пол, но затем резко вскочил, распахнул входной люк и выбросил в него блокнот. Потом слабо улыбнулся Смиту:

– Документ исключительной важности – так, кажется, я его назвал?

– Примерно так. – Смит отдал свой пистолет Шафферу и вытащил из кармана два других блокнота. – А вот и дубликаты.

– Дубликаты! – Улыбка на лице полковника погасла. – Дубликаты, – шепотом повторил он, обвел всех глазами и, увидев, что Смит вновь взял в руку пистолет, спросил: – Хотите застрелить меня?

– Нет.

– Прекрасно.

Уайет-Тернер кивнул, опять распахнул люк, негромко спросил:

– Неужели вы можете представить меня в Тауэре? – и шагнул в пустоту.

– Нет, – покачал головой Смит. – Этого я представить не могу.

– Надо было под ноги смотреть, – холодно сказал Шаффер.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Ну, теперь пора выходить на связь. – Смит захлопнул люк, морщась от боли, уселся в кресло второго пилота и взглянул на Мэри. – Адмирал, наверное, уже волнуется.

– Да, пора, – автоматически откликнулась Мэри и посмотрела на него, как на пришельца из другого мира. – Как ты можешь сохранять невозмутимость после того, что произошло?

– Потому что предвидел это, малышка. Я знал, что он должен умереть.

– Знал, – пробормотала она. – Ну конечно же, конечно знал.

– А ты понимаешь, каковы будут последствия этой операции?

– Последствия? – переспросила Мэри.

Лицо у нее было пепельным.

– Мы с тобой вышли из игры, – объяснил Смит. – Лично я даже простым солдатом не смогу пойти на войну: если попаду в плен, меня расстреляют как шпиона.

– И значит?..

– Значит, для нас война окончена. И мы наконец-то сможем подумать о себе. Ты не против? – Он нежно сжал ее руку, она улыбнулась в ответ. – Нет, не против… Командир, можно воспользоваться вашей связью?

– Значит, его больше нет. – Адмирал Ролленд стоял у радиопередатчика с телефонной трубкой в руке. Он выглядел усталым и постаревшим. – Может быть, так оно и лучше, Смит. А вы получили всю информацию, какую хотели?

– Всю, сэр.

– Великолепно! Просто великолепно! Я поднял на ноги всю полицию в стране. Как только списки будут у нас в руках… На аэродроме вас ждет машина. Увидимся через час.

– Есть, сэр. Да, еще одно, сэр. Я собираюсь сегодня утром вступить в брак.

Седые кустистые брови адмирала поползли вверх.

– Собираетесь… что?

– Собираюсь жениться, – раздельно проговорил Смит. – На мисс Мэри Эллисон.

– Но это невозможно, – запротестовал Ролленд. – Утром! Исключено! Нужно испрашивать разрешения, и регистрационный отдел сегодня не работает…

– И это после всего, что я для вас сделал, – укоризненно перебил его Смит.

– Но это шантаж, сэр! Чистый шантаж! – Ролленд бросил трубку, устало улыбнулся и взялся за другой аппарат. – Коммутатор? Соедините меня с сектором подделки документов.

Командир Карпентер с трубкой в зубах и чашкой горячего кофе в руке привычно наслаждался каждым мгновением жизни. Смит тихонько беседовал с Мэри, а Джонс дремал, закрыв глаза. Шаффер, обняв Хайди за талию, увлек ее подальше от посторонних глаз.

– Решено, – сказал Шаффер. – Вечером заваливаемся в этот кабачок.

– Ты же мечтал о гриль-баре «Савой», – напомнила Хайди.

– Да какая разница! Итак, заваливаемся в этот кабачок, заказываем паштет, копченую форель, филе по-шотландски…

– Филе! Размечтался! Ты что, забыл про войну? Про нормирование продовольствия? Филе можно получить разве что из конины.

– Золотко! – Шаффер взял ее руки в свои и сказал значительно и проникновенно: – Золотко, прошу тебя никогда не произносить при мне этого слова. У меня аллергия на лошадей.

– Вы разве там у себя, в Монтане, их едите? – изумилась Хайди.

– Они меня сбрасывают, – виновато ответил Шаффер.

Сноски

1

Второе «я», двойник (лат., нем.).

2

Ваше здоровье! До свидания! (нем.)

3

То есть с промежуточного румба между юго-юго-восточным и южным.

4

Подразделение (нем.).

5

Господи! (нем.)

6

Обер-лейтенант Турциг! В чем дело? Кто стрелял? (нем.)

7

Проклятые англичане (нем.).

8

Гарри Гудини (1877–1926) – американский маг и фокусник, умевший освобождаться от любых оков, благодаря чему получил прозвище Король Наручников. Однажды он велел связать себя, упаковать в ящик, стянув его затем стальной лентой, и бросить в воду возле Бэттери в Нью-Йорке. Через 59 секунд все увидели его на поверхности воды. (Примеч. перев.)

9

Коммандер – воинское звание в категории старшего офицерского состава в ВМС Великобритании, соответствует армейскому подполковнику. – Здесь и далее примеч. перев.

10

Комингс – здесь: горизонтальный водозащитный порог на ограждении. Эсминец класса «S» «Сердар» – корабль вымышленный.

11

Форштевень – продолжение киля в носовой части корабля.

12

Морская миля равна 1,853 км.

13

Кэптен – воинское звание в категории офицерского состава в ВМС Великобритании, соответствует армейскому полковнику.

14

Подволок – обшивка внутренней стороны потолка корабельных служебных и жилых помещений.

15

Кнуд Великий (994/995–1035) – король Дании, Англии и Норвегии; согласно легенде, устав от подхалимства придворных, в ответ на слова одного из них, что король мог бы требовать покорности даже у моря, продемонстрировал невозможность этого.

16

Аллюзия на библейский стих: «И сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта!» (Исх. 16: 2)

17

«Дайте нам инструменты, и мы завершим работу» – из радиообращения Уинстона Черчилля 19 февраля 1941 года.

18

Эдмунд Алленби (1861–1936) – английский фельдмаршал.

19

«Miller» означает в том числе и «мельник», в оригинале же прозвище капрала – «Dusty» – построено на игре слов: «dusty miller» (букв. «пыльный мельник») означает «василек».

20

То есть следующую степень ордена.

21

Возможно, Андреа намекает на персонаж оперетты «Капризная Мариетта» Риды Джонсон Янг и Виктора Херберта, по которой в 1935 году был снят одноименный музыкальный фильм.

22

Имеются в виду зенитные автоматические пушки.

23

Неточность автора: данное подразделение горных войск германской армии существовало только во время Первой мировой войны.

24

Образ действия (лат.).

25

Лагом ошвартоваться – причалить бортом.

26

Рандеву – заранее назначенная встреча или сбор кораблей или соединений.

27

Уайтхолл – улица в Лондоне, где расположены правительственные учреждения; в переносном смысле слова – британское правительство.

28

Шпиль – механизм с вертикальной осью вращения для подъема якоря, швартовки, выбирания троса и др.

29

Панер – отвесное или самое крутое положение якорного каната. Команда «канат на панер» означает подтянуть канат донельзя, после чего якорь встает на место.

30

Циркуляция – кривая, описываемая центром тяжести судна при перекладке руля до прихода на новый курс.

31

Мидель – средняя, самая широкая часть корабля.

32

Спенсер Эдмунд (ок. 1552–1599) – английский поэт, в своих стихах прославлял королеву Елизавету I.

33

Штаги и фалы – снасти судна.

34

«Хантли и Палмер» – английская фирма по производству печенья.

35

Спасательные суда входили в состав многих прежних конвоев. «Зафаран» пропал без вести, сопровождая один из опаснейших за всю войну конвоев. «Стокпорт» был торпедирован и погиб со всем экипажем, а также подобранными им остатками экипажей с других потопленных кораблей. – Примеч. автора.

36

Авианосные транспорты представляли собой торговые суда со специально усиленными полубаками. На них устанавливались особые кронштейны, с которых катапультировались истребители, например модифицированные «харрикейны», с целью охраны конвоя. После выполнения боевой задачи пилот должен был или выбрасываться, или же садиться на воду. Слова «опасная служба» вряд ли достаточно точно определяют боевую деятельность горстки этих в высшей степени бесстрашных летчиков: шансов уцелеть у них оставалось очень немного. – Примеч. автора.

37

Комендор – морской артиллерист.

38

Нактоуз – шкафчик, на который установлен котелок компаса.

39

Нок – оконечность какого-либо рангоутного дерева.

40

Шеклтон Эрнест Генри (1874–1922) – английский исследователь Антарктики.

41

Коммодор – воинское звание, предшествующее званию контр-адмирала; командующий соединением кораблей.

42

Трампом или трамповым судном, в отличие от линейного, называется судно, работающее где придется, а не на какой-то определенной линии перевозок.

43

Диаметральная плоскость – вертикальная плоскость, проходящая через форштевень и ахтерштевень (конструкцию, являющуюся как бы продолжением киля в кормовой части судна).

44

Дедвейт – полная грузоподъемность судна.

45

Дифферент – разница между осадкой носа и кормы.

46

То есть курсом один румб к северу от запада.

47

Беда Достопочтенный (ок. 673–735) – англосаксонский летописец, монах, автор «Церковной истории народа англов».

48

Каннингем Эндрю Браун (1883–1963) – английский адмирал, командующий Средиземноморским флотом во время Второй мировой войны.

49

Коффердам – узкий сухой отсек между соседними судовыми помещениями, непроницаемый для газов и нефтепродуктов.

50

Вывалить (шлюпку, грузовую стрелу) – выдвинуть, вывести за борт.

51

Корабль его величества «Спартиат» был береговым учреждением, морским штабом Западной Шотландии. Он размещался в отеле Святого Еноха в Глазго. – Примеч. автора.

52

Dulce et decorum [est pro patria mori] – Сладка и славна [смерть за отчизну] (лат.).

53

PQ-17, крупный смешанный конвой, куда входило свыше тридцати английских, американских и панамских судов, вышел из Исландии, держа курс на Россию, под охранением полудюжины эскадренных миноносцев и дюжины кораблей меньшего тоннажа. Для непосредственной поддержки конвою была придана смешанная англо-американская эскадра, куда входили крейсеры и эскадренные миноносцы. Севернее двигался отряд прикрытия, состоявший из авианосцев, двух линейных кораблей, трех крейсеров и соединения эскадренных миноносцев. Как это случилось и с конвоем FR-77, капкан, пружиной которого являлся этот отряд, захлопнулся слишком поздно.

Дело происходило в 1942 году, в середине лета, так что попытка осуществить подобную операцию с самого начала была обречена на провал: в столь высоких широтах в июне и в июле ночи не бывает совсем. У меридиана 20 градусов восточной долготы конвой подвергся массированному налету авиации и подводных лодок противника.

4 июля, в тот же самый день, когда это случилось, эскадра прикрытия, состоявшая из крейсеров, получила донесение о том, что из Алта-фьорда вышел «Тирпиц». (На самом же деле все обстояло иначе. Правда, «Тирпиц» действительно сделал краткую, но безрезультатную вылазку во второй половине дня 5 июля, но в тот же вечер повернул обратно. По слухам, он был атакован русской подводной лодкой.) Эскадра прикрытия и корабли эскорта, дав полный ход, скрылись в западном направлении, бросив конвой на произвол судьбы. Транспорты вынуждены были рассеяться и кто как может, без всякого охранения, пробиваться в Россию. Нетрудно себе представить чувства, какие испытывали экипажи транспортов при виде этого бегства ради спасения собственной шкуры, этого предательства со стороны кораблей британского королевского флота. Нетрудно представить себе и их опасения, но даже самые черные предчувствия не могли предвосхитить кошмарную действительность: двадцать три транспорта были потоплены вражескими подводными лодками и авиацией. Между тем «Тирпиц» так и не появился, его и близко не было возле конвоя; однако одно упоминание о нем заставило спасаться бегством целый флот.

Автору неизвестны все факты касательно конвоя PQ-17. He пытается он также по-своему истолковывать и те факты, которые ему известны. Еще менее он склонен кого-то обвинять в происшедшем. Довольно любопытно то обстоятельство, что на командира эскадры адмирала Хамильтона совершенно определенно возлагать вину за случившееся не следует. Он не имел никакого отношения к принятию решения об отходе. Приказ об отходе был дан адмиралтейством, причем в самой категорической форме. Но все равно адмиралу не позавидуешь.

То было прискорбное, трагическое событие, ошеломившее общественное мнение, тем более что оно никак не соответствовало славным традициям британского военно-морского флота. Любопытно, что бы сказал, узнав о подобном, сэр Филип Сидней, поэт эпохи Возрождения, или же живший позднее Кеннеди, командир «Равалпинди», или же Фиджен, командир «Джервис Бея». Но нет никакого сомнения относительно того, что думали на этот счет торговые моряки, что думают они до сих пор. Те немногие из них, кто остался в живых, вряд ли простят это предательство. Вероятно, они всегда будут помнить о случившемся, а военные моряки будут всячески пытаться изгладить из своей памяти эту страшную историю. И тех и других судить трудно. – Примеч. автора.

54

До свидания! (фр.)

55

С богом (исп.).

56

Один и даже несколько взрывов в том или ином помещении не могут разрушить или вывести из строя все динамо-машины крупного корабля, а также повредить все секции корабельной электросети. При повреждении динамо или связанной с ним секции корабельной сети плавятся предохранители, автоматически отключая вышедшую из строя секцию. Во всяком случае, теоретически. На практике же так происходит не всегда: предохранители могут не сработать, и тогда вся система выходит из строя. Ходят упорные слухи, что по меньшей мере один британский линейный корабль погиб по той простой причине, что не сработали автоматические выключатели динамо-машины – плавкие предохранители на 800 ампер – и ставший беспомощным корабль не смог защищаться. – Примеч. автора.

57

Сокращение от нем. Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик.

58

Шпигат – отверстие в палубе или фальшборте для удаления воды.

59

К сожалению, это правда. Эскадра флота метрополии почти всякий раз приходила на выручку с большим опозданием. Трудно винить в этом адмиралтейство: линейные корабли были нужны для блокады «Тирпица», и лорды адмиралтейства не хотели рисковать, посылая эти суда к побережью континента, где их могли атаковать бомбардировщики берегового базирования. Давно приготовленная ловушка все-таки захлопнулась, но в нее попался лишь тяжелый крейсер «Шарнхорст», а не «Тирпиц». Эскадре так и не удалось поймать этот могучий линкор. Он был потоплен на рейде в Алта-фьорде бомбардировщиками типа «ланкастер» британских королевских ВВС. – Примеч. автора.

60

Британский боевой флаг представляет собой белое полотнище с красным прямым крестом и национальным флагом в «крыже» – верхнем углу.

61

Дамский туалет (нем.).

Content

Алистер Маклин
Пушки острова Наварон
Романы

Пушки острова Наварон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Десант с острова Наварон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Крейсер его величества «Улисс»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Куда залетают орлы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Сноски