Дарья Раскина

Война и потусторонний мир

Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрации Екатерины Злобиной (Enolezdrata)

В оформлении авантитула использована иллюстрация: © Aliaksei Zykau / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Color Symphony / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Раскина Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Смерть в серебряных эполетах

Вестовая пушка тревожно бухнула, приказывая готовиться к атаке. Корнет Александр Быстров сжал окоченевшими пальцами кисточку-темляк на эфесе сабли. Он сидел верхом в первом ряду своего эскадрона и то и дело украдкой снимал с уздечки другую руку, чтобы спрятать в рукав сине-белого доломана, но теплее от этого не становилось.

– Третий раз бьют, а мы все без дела, – цыкнул справа Долохов. – Доколе нас будут морозить? Так и помрем бесславными сосульками.

Александр молчал. Мысли его были о другом. Не о черноглазом красавце Долохове, не о скорой битве, не о холоде и даже не о том, что за последние трое суток он не ел ничего, кроме позеленевших сухарей. А думал он вот о чем: если бы маменька увидела его сейчас, то немедленно прокляла бы, окрестила презреннейшим существом и отказалась называть себя родительницей. А все из-за чего? В чем состоял страшный грех Александра?

В том лишь, что угораздило родиться девицей. Александрой Михайловной Волконской.

Внизу холма защелкали выстрелы. Там кто-то двигался, но очертания врага терялись в тумане – плотном, словно шинельное сукно. В зловещем напряжении казалось, что то были вовсе и не живые, что у подножия холма копошились существа иной, необъяснимой природы. И даже сам туман был не спокоен – бурлил, будто тянул к людям голодные руки. Кто-то списал бы подобные видения на нервы, но Александра о потустороннем знала достоверно. Как и ее старший брат.

Александра обернулась, выискивая Петра взглядом. Вот он, на самом верху, среди командиров. При виде брата сердце стукнуло сильнее. Чувство вины вот уже в который раз зацарапало между позвонками: за время службы Александра привыкла прятаться от сослуживцев, а от совести – так и не научилась. Отважится ли она показаться? Неделю ведь уже едут бок о бок, Александра – со своим полком, а Петр – адъютантом Кутузова, но открыться ему она так и не решилась. Что она скажет? Прости, что сбежала из дому? Что украла старую гусарскую форму и увела Делира? Что любит его и почитает память папеньки, но домой ни за что не вернется – ни уговорами, ни угрозами, ни приказом? Что любой ценой стяжает славу, пусть даже посмертно, только чтобы никогда более не зваться «негодною девчонкою», чтобы не слышать: «Вот привяжу тебя к прялке, увидишь!», чтоб никогда не держать в руках мерзкие коклюшки, не касаться клавикордов, не рвать в бессловесной ненависти нитки, чтобы никогда более не просыпаться в поту, сознавая, что ей, рожденной в клетке женской горницы, предстоит всю жизнь томиться, а потом и умереть в рабстве у выбранного маменькой мужа. Эх, что ему эти слова, жалобы сестры – беспутной девицы. Не раз он убеждал ее одуматься, бросить неподобающие привычки. От маменьки подобные упреки звучали привычностью, из его же уст – обидой, а слова, что он сказал во время последней ссоры – и вовсе предательством. Нет, судьба развела их, и теперь нет больше у Александры братьев, кроме эскадрона.

С глухим животным ревом из тумана вырвалось ядро и, прогудев над головами, угодило в гущу солдат. Запахло взрытой землей. Гарью. Кровь вспыхнула, потекла кипятком по венам, и Александра вцепилась в саблю. За первым ядром взметнулось еще одно. И еще. А следом на полк обрушился чугунный град.

– Строй! – кричал поверх рокота ротмистр Пышницкий. – Держать строй!

Он зря растрачивал силы – эскадрон и не думал двинуться с места. Гусары застыли, напряженно вглядываясь в туман. Лишь изредка они склоняли головы, когда ядра пролетали так низко, что пригибали высокие султаны на киверах.

Александра сжимала кисточку-темляк на эфесе сабли, но замерзшие пальцы не чувствовали вышитых инициалов, как и ноги не чуяли стремян. Горячо было только в груди, где колотилось сердце.

– Скорее бы, скорее, – прошипел сквозь зубы Долохов. Он заметно побледнел, но лицо его отражало лишь злость. Александра кивнула – что угодно, только не это ожидание.

Их услышали. Сначала в тумане загрохотали копыта, а там замелькали и тени. Показались пики, верхушки касок, взмыленные лошадиные морды – вражеская кавалерия выступала в бой.

– Первому эскадрону правое плечо вперед! – закричал Пышницкий, приподнимаясь в стременах. – С места марш, марш!

Эфес сам скользнул в ладонь, Александра обнажила саблю. Делир бешено всхрапнул, слушаясь удара шпорами, и полетел вниз по холму злой рысью. Ветер бил в лицо, кусая замерзшие щеки.

Огонь не убавлялся, будто французам не было дела, что стрелять теперь будут и по своим. Артиллерия гремела: ревели ядра, взрывались гранаты, щелкала картечь. Александра неслась, словно на крыльях. Казалось, пусть убьют, пусть сейчас оторвут руки и ноги, пусть пуля пробьет сердце – ничто ее не остановит, ведь вот у нее сколько рук и ног, вот сколько сердец – целый эскадрон, она в каждом из них. Вместе они несутся навстречу славе – бесстрашные, неуязвимые! Глупый француз, как ему одолеть подобную громадину?

Но судьба любит смеяться над излишней гордыней. Вот и сейчас она не пожалела – ударила картечью. Александре опалило бровь, но не успела она обрадоваться везению, как увидела, что лошадь справа теперь скачет свободной, а красавец Долохов лежит в траве с пробитой грудью.

Александра крутанула коня. Не сходя с седла, она свесилась, потянулась – но ей и тут не было удачи: граната подорвалась под самым брюхом Делира. Верный конь – друг, помощник, единственная связь с домом – в последний раз позаботился о хозяйке: подскочил так, что выбросил ее из седла, принял на себя большую часть осколков, прежде чем упасть замертво под ноги эскадрона.

Мир перевернулся. Александра – оглушенная, обсыпанная землей, обездвиженная ударом головы о камни – в немом ужасе смотрела на дальнейшую бойню. Вот поручик Пучков – ах какие он писал стихи! – стонет, измолотый картечью. Вот корнет Волковенко, отчаянный игрок и добряк, вечно подсовывающий ей свою порцию сухарей, раздавлен копытами. Вот Николаша, юный флейтщик с ангельскими кудрями, лежит, раскинув руки, с проломленным затылком. А вот и сам Пышницкий, грозный ротмистр, от чьего взгляда дрожали даже пушки, падает с лошади и смотрит в небо остекленевшими глазами.

Дышать стало совсем трудно – несколько осколков пробили грудь, рубаха и мундир потяжелели от крови. В голове вспыхивали пушечные огни.

В предсмертном кошмаре Александре показалось, что из тумана наконец-то вышел неприятель. И стало видно, что не француз это вовсе, ибо нет в наполеоновских полках такой черной формы с серебряными эполетами, нет чудовищных черных коней, выдыхающих огнем, и нет солдат, что глядят глазами-углями из голых черепов. Молчаливые воины подходили к павшим и ударяли светящейся саблей, выбивая дух из тела.

Что же это творится! С губ сорвался позорный детский всхлип. Разве так должно умереть настоящему воину? Обида и ужас заскользили по вискам. Сверкающий крест перечеркнул небо – то ли Георгиевский, то ли надгробный. Когда один из черных воинов остановился рядом, Александра зажмурилась.

В воздухе свистнула сабля.

* * *

Петр оступился и упал. Лошадь под ним давно подстрелили, так что он полагался теперь на собственные ноги – поручение Кутузова слишком важно, чтобы беречь хоть четыре, хоть две конечности.

Какой бес вселился в Пышницкого? Почему он отдал приказ эскадрону бросаться под вражескую артиллерию, если врага не было и видно? Зачем превратил своих солдат в пушечное мясо? Бесовщина, как есть бесовщина. Приказ Кутузова – «немедленно отступать», и Петр доставит его Пышницкому пусть даже ползком, ведь там, в этом эскадроне, – Сашка.

Сашка…

С вечера уже они скакали бок о бок, а Петр все не решался заговорить. Что он ей скажет? Ты бесстрашна, Сандра, но женщине на войне не место, а посему возвращайся к вязанию и смотринам? Да, так он и сделает – сразу после боя. А потом отправит домой, хоть для этого ему придется обмотать ее веревкой и бросить в карету.

Петр подскочил с земли – и замер, не веря тому, что увидел: склон был мертв. Усеян сине-белыми мундирами, словно срезанными васильками. Никого не пожалел французский огонь.

Да полно, французский ли? Что там за странные тени? В дырах тумана и правда кто-то виднелся – дьявольские рога, горящие глаза, дымящиеся ноздри – что же это творится?! Вот пороховая завеса ненадолго поднялась – и Петр, застыв, увидел, как черные всадники опускают на мертвецов свои тяжелые светящиеся сабли.

Миг – и все исчезло, словно морок. Стало оглушающе тихо. Канонада смолкла, туман рассеялся, а с другой стороны теперь спускалась французская конница.

Проглотив удушающий комок в горле, Петр подхватил с земли прорванное знамя и побежал на врага.

– Впере-е-ед!..

Сзади громыхали копыта второго гусарского эскадрона.

* * *

Сопроводить Сашку ему не дали. Доктор сказал – с такой раной у нее не больше недели, и лучше, если умрет ближе к дому. Петр пришел с просьбой к Кутузову, но тот только вздохнул.

– Отпустить тебя, друг мой, я никак не могу. Сам видишь, француз под Москвой, какие тут отпуска? Скажи, что нужно, дам твоему брату личную карету, отряд для охраны, доставят домой в сохранности, но тебя, уж прости покорно, не пущу. Задание у меня тебе особое. – Он помялся. – Письмо с просьбой о помощи.

– Письмо? – удивился Петр. – Кому?

Кутузов покряхтел. Похмурился, будто не знал, как подступиться к подобному разговору, а потом спросил:

– Скажи-ка, друг мой, что там у тебя за история, что ты умудрился получить орден Содружества от Лесной Царицы?..

Глава 1

Мальки в карманах

Мертвые, что виднелись среди деревьев вдоль дороги, не нападали. Пока.

Если быть совершенно откровенным, мертвыми их называть было такой же неточностью, как и считать чавкающий слой густого августовского киселя под колесами дорогой, однако иного – необидного – титула Петр, к своему стыду, не знал, а за время дружбы с Егорушкой не удосужился спросить. Нечисть? Нелюди? Бесы? А ну как обидятся? Нет уж, лучше дипломатично молчать, а потом украдкой поинтересоваться у Егорушки. А там, уже вооруженному знанием, снова молчать, ибо секрет успешной дипломатии в том, чтобы скрывать не только свое незнание, но и лишнее знание – это Петр уяснил как дежурный генерал и адъютант самого Кутузова. И как человек, однажды неудачно помолвленный.

И все же, как бы ни называли себя неподвижные суровые тени, следящие за гербовою коляской из-за плотной завесы древнего ельника, главное, они не нападали. Пока.

Сдвинув шторку на небольшом оконце, Петр разглядывал стражей леса. Были они разные на вид, но все как один в униформе. Это, пожалуй, удивляло больше всего. Будто недостаточно было самого факта, что границу потустороннего мира охраняли утопленники с белесыми глазами, лохматые оборотни, хмурые лешие с кожей, изрезанной коричневыми морщинами наподобие коры, – так нет, одни при этом были одеты унтер-офицерами, другие – поручиками, третьи – и вовсе капитанами; где-то даже мелькнула генеральская двууголка. Крохи света, что пробивались сквозь плотную листву, прыгали по начищенным сапогам, медным пуговицам, гладким козырькам гусарских киверов. Оружия видно не было, но к чему сабля тому, у кого огонь и сталь на кончиках пальцев? Мундиры в такой темноте казались то ли серыми, то ли темно-синими, зато все воротники горделиво светились одинаковым имперским красным.

Перед поворотом на озеро Петр окликнул своего денщика:

– Останавливай, Федор, – и тише: – Отсюда я сам.

Коляска остановилась. Звук при этом издала робко-радостный, будто даже она испытала облегчение от того, что глубже в лес ее не отправят.

– Пошто ж вас так, Петр Михайлович? – подвывал Федор, стягивая с крыши большой кожаный ранец. – Верой и правдой государю служите, а вам такое наказание…

– Быть полезным отечеству – не наказание, а великая честь. – Петр определил кочку посуше и выбрался из коляски.

– Да ведь на отрубленную голову двууголочку-то не нацепишь, какая тут польза?

– Типун тебе, Федор. Без помощи лесной царицы с французами нам не справиться, а кого еще послать, кроме меня?

Петр одернул мундир из зеленого сукна, расправил Андреевскую ленту, пропущенную под эполетами, смахнул невидимые пылинки с креста Святого Георгия, а после и с ордена Содружества.

– Вот доброта-то ваша чем обернулась, – не унимался меж тем Федор. – А не спасли бы тогда угорька из рыбацких силков…

– И позволил бы умереть хорошему мальчишке. Разве это по-божески?

Федор охнул, будто слова эти были сильнейшим святотатством.

– Да ведь из этих он, барин, из нелюдей…

– И что теперь? Нельзя ему мальчишкой хорошим быть? Нет, Федор, Егор – добрый парень, что спас его – я не жалею. Да и благодарность лесной царицы – вещь полезная. Можно надеяться, сразу не убьют…

Он пригладил мундир у сердца, где в потайном кармане лежало письмо с императорскими печатями:

– Верь в меня, Федор: из смертельного боя живым выбрался – и тут не сдамся. Разбивай лагерь и жди. Но ежели через три дня не вернусь…

– Петр Михайлович, родненький…

– Ежели через три дня не вернусь, скачи во весь опор к Кутузову, говори – помощи не будет. Сами пусть в Бородине справляются.

Обняв Федора на прощание, он прихватил ранец и отправился к лесу.

С каждым шагом тьма сгущалась, суровые тени наступали, а решимость улетучивалась. Одно дело бежать на противника, что опытен и опасен, но все же двуглаз, двуног и из магических умений обладает лишь волшебной силой из любой лягушки делать вершину гурманства, а тут…

Вдохнув поглубже, Петр перекрестился и приложил ладонь к кисточке-темляку, перехватывающей шею под рубашкой. Плетеная алая лента с инициалами «А. В.», что когда-то украшала эфес гусарской сабли, вмиг согрела, воскресила в памяти буйные кудри, яркую улыбку, блестящие черные глаза. Эх, Сандра, ты бы такую передрягу точно не упустила. Как она там? Петр отчаянно молился, но неделя, что отвел доктор, уже прошла, и в душе с каждым днем расползалась яма. Одно не давало отчаяться: воспоминание об огнедышащих конях и их черных всадниках. Ведь это значило, что Сашка там, за потусторонней границей. Можно ли ее встретить? Обнять? Можно ли просить за нее царицу?..

Надежда придала сил, выпрямила спину, подняла голову. Вторя Сашкиному голосу, Петр зашептал слова, что заставили бы даже его труп передвигать ноги. «Гром победы, раздавайся…» – повторял он, чеканя шаг по густому мху, туда, где блестело среди хвои небольшое лесное озеро.

У самой кромки он присел, вынул из кармана золотую коробочку и высыпал щепотку содержимого в воду. Заклинание вспыхнуло в памяти, яркое, как и раньше:

– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось; посмотри, что я принес: гречку, просо и овес…

Вода посреди озера вспенилась, забурлила, мелькнуло шелковой лентой гладкое черное тело. Угорь взмахнул хвостом, обдавая Петра веером брызг (несомненно, нарочно, мелкий стервец), а после ушел на дно, выныривая теперь у самого берега. На сушу вышел уже человеком. Мальчишкой. Смешной курносый нос, блестящие глаза, широкий улыбчивый рот. Сын покойного морского царя, племянник лесной царицы, наследник престола, великий князь Егор Никифорович. Егорушка. Казалось, совсем недавно он был патлатым голышастым пацаненком с ушами-плавниками, а вот же, возмужал, окреп и вытянулся. Стал пригожим отроком с глазами-рыбками и темными вихрами. Правда, остался все таким же голышастым. Быстро осознав это, он повертелся, разбрасывая вокруг сеть колючих капель, а после протянул руку к земле и принялся облачаться: исподнее, белая рубашка с воротничком-стойкой, панталоны на подтяжках и бархатный жилет – и вот перед Петром не нелюдь-водяной, а вполне себе выпускник какой-нибудь столичной «Петришуле», разве что кожа с чешуйчатым узором, да и угольные волосы отливают зеленцой.

– Петр Михайлович! – хохотнул он, улыбаясь во все острые белые зубы. – Вот так встреча!

– Ваше высочество. – Петр склонил голову в приветствии.

– Да полно вам. Пока мы вдвоем, зовите, как и прежде.

– Как вам будет угодно, Егор.

Когда мальчишка ступил ближе, Петр обнаружил, что одежда на нем вовсе не из тканей: белая рубашка – причудливо сотканная паутина, пуговицы – перламутровые ракушки, а бархат на жилете – и вовсе мягкая камышовая опушка. Забавно.

Объятие вышло крепкое и чуть влажное. Егор все стоял, подрагивая в его руках, и Петр не отстранялся: помнил, что им, потусторонним, нет ничего приятнее живого тепла. Но вскоре Егор отступил сам. Вцепился Петру в рукав мундира и повлек по берегу на другую сторону озера, не переставая при этом тараторить:

– Пойдемте-пойдемте, о вашем прибытии уже доложили императрице. Я провожу вас до дворца, а сам побегу обратно на занятия. Мой профессор нравственных наук, Дуб Алексеевич, ужас какой строгий, у меня от него плавники трясутся. Но зато уж вечером на балу вам от меня не отделаться, я все новости из первых уст знать хочу. Да-да, во дворце готовится бал, но вы ведь не будете весь вечер только и делать, что танцевать с нашими Mesdames? Вы же уделите время старому другу?

Петр не был уверен, забавляться ли титулу «старого друга» из уст тринадцатилетнего мальчишки, страшиться бала с лесными Mesdames или переживать, что бальный вицмундир остался дома, нетронутый с начала войны.

– Обещаю, что вечером отвечу на любые ваши вопросы. Только уж и вы меня просветите.

– Спрашивайте, Петр Михайлович.

– Тетушка ваша больше не царица, значит?

Егор покачал головой:

– Императрица. Батюшка свое водное царство ей еще перед смертью отписал, а теперь, раз Мертвое царство завоевано и Кощей Микитьевич в мирном договоре признает лесное главенство, мы – империя.

– И как же мне к императрице обращаться?

– Да как к живой бы обращались. Всемилостивейшая государыня, императрица и самодержица потусторонняя, Иверия Алексеевна. Вы уж только Лешей ее не называйте, императрица этого страх как не любит.

Петр взвесил следующий вопрос на предмет неловкости, прежде чем спросить:

– А она… кто? Когда в прошлый раз видел, никак не догадался.

– О чем это вы?

– Для вас, потусторонних, человеческий образ ведь не единственный. Вы вот – угорь. Батюшка ваш, вы говорили, был щукой? Среди стражи я видел и мертвецов, и упырей, и зверей, и даже деревья. Так вот, императрица Иверия, кто она?

Егор хитро улыбнулся, глянул искоса:

– Будет нужда – сами догадаетесь.

Он вложил два пальца в рот и, кажется, свистнул, только звука слышно не было. Зато волоски на затылке встали дыбом, будто свист этот слышался кожей, а не ушами – он прошел волнением по позвоночнику и защипал пальцы ног. По глади озера незамедлительно пошли круги, взбилась пена, как при шторме, а после из волн вынырнули два огромных морских коня – коньками их язык назвать не поворачивался. Размером они не уступали земным животным, только вместо гривы их шеи были усеяны сверкающими шипами, а за спиной, словно крылья бабочки, покачивались прозрачные плавники. Приглядевшись, Петр заприметил и седла, и блестящую сбрую – похожие на обычные, но сплетенные из осоки.

– Прокатимся верхом, – усмехнулся Егор. – Под водой быстрее.

– Да ведь я… – начал Петр, волнуясь в большей степени за сохранность императорских писем в потайном кармане, но договорить ему было не суждено: Егор подошел вплотную, взялся за плечи и поднялся на цыпочки, вытягивая губы. Дунул сильно, резко – и у Петра в груди образовался пузырь, вдохнуть из-за которого было совершенно невозможно.

– Скорее, не то задохнетесь. – Егор дернул за рукав, затягивая в озеро.

С размаху влетев в воду по пояс, Петр не почувствовал ни прохлады, ни влаги, а проведя рукой по мундиру, ощутил сухую ткань. Сапоги сами скользнули в стремена, пальцы вцепились в поводья, тело без труда нашло опору.

Петр едва успел поднять глаза к макушкам деревьев, мысленно прощаясь с солнцем и комарами, когда новый свист Егора мелькнул кусачим угрем вдоль спины. Конь всхрапнул и пустился под воду. В груди затрепетало, в ушах что-то хлопнуло, на глаза словно надавили изнутри. Петр задержал дыхание, но ничего необычного не случилось, лишь привычный пейзаж сменился вдруг водорослевым лесом, воздух подернулся рябью, а небо пошло нечастыми пузырьками. Петр осторожно выдохнул – получилось. На дне живота, как и на дне озера, копошился неясный страх вперемешку с изумлением, и чувства эти кружили голову, будто подергивая ряской, так что странное плавание запомнилось смутно: Петр лишь отметил, что любопытные мальки так и норовят юркнуть в карманы, а из озерных глубин то и дело доносятся кудреватые звуки гуслей.

Наконец кони выскочили на поверхность. Лес тут был другим, светлым и ухоженным, а вскоре стало ясно, что это и не лес вовсе, а парк, подобный тому, какие приветствуют гостей при посещении богатейших домов Петербурга. В подтверждение образа за деревьями мелькнул фасад, более всего напоминающий Зимний дворец.

Егор выбрался на причал первым и протянул руку, Петр с удовольствием за нее взялся: пусть страх давно прошел, конь слушался каждого движения, а мундир не промок ни на каплю, все же было радостно снова ступать на твердую землю.

Петр оглядел причал: изящно-белый, с резными оградами, легкими арками и нависающими беседками, он словно парил над водою. Вдоль набережной прогуливались нарядно одетые парочки, а со всех сторон то и дело подплывали морские обитатели – гораздо более причудливые, чем водяные кони.

– Неужто это все меня встречать? – удивился Петр.

– Да нет же. – Егор встряхнулся и зашагал по деревянному настилу. – Это к свадьбе императорской гости подъезжают.

– Ваша тетушка собирается замуж?

– Так и есть. Решено закрепить мирный договор свадьбой. Кощей Микитьевич предложил в женихи своего сына, цесаревича Константина, – как тут откажешь?

Егорушка махнул поджидающему их молодому офицеру, вроде как передавая ему Петра.

– До встречи, Петр Михайлович, – крикнул он, припуская по дорожке в сторону дворца. – Удачи в разговоре с императрицей!

Отчего-то его последние слова отдались странным беспокойством за грудиной. Петр все еще обдумывал это пожелание, когда молодой офицер, посланный встречать его, ступил ближе и, вытянувшись в струнку, отсалютовал. Лапой. Петр старался не таращиться, но сделать это было нелегко – офицер был лисом, затянутым в капитанский мундир. Лисья морда, покрытая гладким мехом, чуть подрагивающий от волнения нос и когтистые лапы смотрелись удивительно – и в то же время удивительно гармонично в сочетании с красным воротником, золотыми аксельбантами на черном сукне и белыми рейтузами, заправленными в высокие сапоги. Но самым восхитительным было, пожалуй, серьезное выражение юного пушистого лица и любопытство, что молодой капитан старался оной серьезностью скрыть, да только лукавые черные глаза все выдавали. Зрелище это было настолько умилительное, что Петр, несмотря на важность миссии и угрозу не только личной его жизни, но и всему отечеству, с трудом боролся с желанием выяснить, торчит ли сзади из-под мундира рыжий хвост.

– Добро пожаловать, князь, – отчеканил капитан. – От имени императрицы Иверии приказано поприветствовать вас в столице Потусторонней Российской империи и проводить во дворец на аудиенцию.

Петр приветственно кивнул:

– Показывайте дорогу, капитан.

Капитан лихо крутанулся, взмахнув бахромой на эполетах, и запрыгал вверх по лестнице. При каждом шаге белые рейтузы обтягивали пушистые тылы, и Петр усердно кашлял, скрывая неподобающее хихиканье.

И да, шикарный лисий хвост наличествовал.

Глава 2

Шкатулка с двойным дном

– Князь Петр Михайлович Волконский, – отчеканили из-за двери в кабинет императрицы.

Петр выпрямил плечи – хотя, казалось, мундир и так уж едва не трещал – и устремил взгляд строго вперед, игнорируя свирепые выражения морд шестерых громадных оборотней в мохнатых шапках, стоявших у дверей конвоем.

Через мгновение холодный голос произнес деловое:

– Зови.

Кровь застучала за ушами, позвоночник словно спаяло, пальцы ног подогнулись. «Гром победы раздавайся», – пропел мысленно Петр, шагая через порог. Поступь его, звонко-шпорная, не выдавала волнения, взгляд был тверд, зубы сжаты.

Кабинет императрицы отличался строгостью: никаких тебе мраморных колонн или золотой лепнины, простая светлая комната с синими портьерами и паркетным полом. Из мебели – шкафы да этажерки с книгами, оттоманка в небольшом алькове, стол и пара кресел у камина; из удивительного разве что вычурная люстра под потолком, живая белка в хрустальной клетке справа от стола и коллекция портретов на стенах – предыдущие лесные цари, один чуднее другого. Подивившись рогам, клыкам, раздвоенным языкам и даже одному бесовскому рылу, Петр остановился, щелкнул каблуками и принялся ждать.

Воцарилась тишина. Едва слышно скрипело перо, хрустела бумага. То и дело раздавался щелчок – это деловито хлопотала белка. Петр присмотрелся – она разгрызала блестящую скорлупу и складывала в аккуратную горку. Забавно, но орешки внутри, насколько он разглядел, светились изумрудно-зеленым.

Императрица будто вовсе ничего не замечала, сидела за рабочим столом, склонившись над документами. Белоснежное перо ритмично двигалось в тонких пальцах, оставляя завитки на бумаге. Язык написанного был Петру незнаком.

Набравшись смелости, Петр стал разглядывать императрицу. Они встречались лишь однажды, когда три года назад он получил из ее рук орден Содружества за спасение Егора, но образ этот – суровый, гордый, потусторонний – запомнился в деталях. Было в ней что-то и мертвецки-холодное, и непредсказуемо-звериное, и язычески-древнее – и очень мало человеческого. Будто шкатулка с двойным дном, внешность ее обманывала: на вид молодая, немногим старше Петра, но в бледно-голубых глазах читалась опытность, а в густых каштановых волосах мелькали змейки серебра. Справа челюсть рассекал свежий шрам, не оставляя сомнений – эта императрица командует войсками не только с вершины холма. Подобное заключение подтверждала и одежда: поверх темного платья на ней был надет приталенный военный мундир с блестящими пуговицами, золотыми эполетами, голубой лентой и орденами, из которых знакомым был лишь дружественный орден двумирия.

Выждав, пока императрица закончит писать, Петр поклонился.

– Всемилостивейшая государыня, – начал он осторожно.

Иверия отложила перо и подняла глаза. Ух, от взгляда мороз продрал по коже.

– Князь.

Она неторопливо поднялась и, одернув мундир, вышла из-за стола. Взгляд ее, задумчиво-цепкий и словно даже хирургический, исследовал Петра с суровым вниманием, которого удостоился бы необычный чирей на теле пациента. Петр сжал кулаки, стараясь внешне не выдать волнения. Вот же, перед Бонапартом не робел, а тут даже рубашка прилипла к лопаткам.

Наконец осмотр был окончен, и Иверия встала напротив, складывая руки за спиной.

– Женат?

Петр сглотнул удивление и неловкость.

– Был помолвлен, но… – он прочистил горло, – невеста предпочла другого.

Иверия потыкала взглядом, будто саблей, – в темную макушку, в глаза, где-то около шеи и, удовлетворившись, указала на пару кресел у камина:

– Садитесь. – Устроив руки на подлокотниках, она коротко улыбнулась – без искренности или теплоты, лишь для этикета. Говорила медленно и негромко: привыкла, что все подождут и прислушаются: – Ваш приезд – неожиданность. Живые гости к нам редко жалуют… – она сделала выразительную паузу, – по собственной воле. Какая же дипломатия привела вас в Потусторонний мир?

– Письмо от императора Александра. – Петр протянул помятый и – к своему стыду – слегка влажный конверт.

Иверия сделала вид, будто не заметила: как ни в чем не бывало сломала печать и принялась читать и вновь опалила холодною, но при этом такой красивою улыбкой.

– Император поздравляет меня с победой и объединением Потусторонней России, – сказала она, откладывая бумагу на чайный столик. – Весьма учтиво с его стороны.

Петр склонил голову.

– Я же возьму на себя смелость поздравить вас с грядущею свадьбой.

Иверия усмехнулась:

– Егор выболтал? Этот мальчишка… – Лицо ее впервые смягчилось, она словно разрывалась между недовольством и любовью к непоседливому чаду. Но строгость скоро вернулась. Императрица вздохнула, оглаживая пальцами подлокотники кресла: – Что же, моя свадьба не секрет, я и в самом деле беру себе жениха. Право слово, я не любительница официальных привязанностей, но здесь приходится признать прозорливость Кощея, он знал, как подкупить меня прочностью мира между нами… Ну да это неважно, до свадьбы еще есть время. Сейчас отдыхайте, князь, бал вот-вот начнется.

Она наклонилась, накрыла руку Петра длинными пальцами. Прикосновение обожгло холодом, кожа будто гжель – бело-прозрачная, с синим рисунком вен. Неужели все-таки покойница?

Петр сидел, не смея двинуться, а Иверия все не убирала пальцы, и чем дольше их руки соприкасались, тем удивленнее она выглядела, будто собственная жажда тепла приводила ее в растерянность.

Раздался оглушающий треск: это белка разгрызла очередной орех и заботливо устроила его на вершине горки. Императрица отдернула руку и поднялась, показывая, что разговор окончен.

– Всемилостивейшая государыня, – вскочил Петр, опомнившись. – От императора Александра есть еще письмо…

– После. Все дела – после бала. – Глаза Иверии нехорошо блеснули: – Сегодня будет длинная ночь.

* * *

Императорский потусторонний бал ни в чем не уступал лучшим петербургским приемам наподобие вечеров у Вяземских, Карамзиных или Шерер. Оркестр играл Моцарта и Вебера, на специальных столах теснились блюда с оформленными на французский манер закусками, а уж нарядам юных (и не очень) прелестниц позавидовали бы даже столичные модницы: летящие платья с завышенной талией, подхваченные широким поясом и смоченные водой для пущей прозрачности, тонкие панталоны, что больше показывали, чем скрывали, и повсюду – золотая отделка, жемчужные узоры, перья и живые цветы. Волосы всех оттенков были собраны вверх или спрятаны под чалмы и тюрбаны, роскошные декольте кокетливо прикрывались воздушными пелеринами. Смотрелись красавицы настоящими французскими мервейозами – разве что вместо бархата, муслина и батиста вся их красота была искусно создана из листьев, лепестков, капель росы и нежнейших одуванчиковых хохолков. Петр разглядывал лесных красавиц со смесью мужского интереса и ботанического.

Заправляла балом графиня Арахнеева, стареющая, но пышущая живостью мадам, что с первого момента цепко ухватила Петра за запястье и теперь водила, словно игрушку на веревочке, всем на знакомство, устанавливая очередность по одному ей известному порядку. Двигаясь непредсказуемыми маневрами, она оплетала зал невидимою паутиной, подлавливая на вкусную наживку то одну наивную стрекозу, то другую, а то и целого боевого шмеля. Петр не сопротивлялся, послушно знакомился, кланялся и улыбался. Пожалуй, тяготили лишь постоянные прикосновения жадных до живого тепла гостей, но и к этому он быстро привык.

Как и к тому, что каждому хотелось поговорить.

– Неужели женераль Кутузов, – говорила очередная бабочка, произнося фамилию на французский манер, – согласится на битву под Бородином?

Петр развел руками:

– Француз подобрался слишком близко. Сто верст до Москвы, без крупного сражения не обойтись.

– Сдавать столицу вам нельзя ни при каких условиях, – замечал высокий сухой генерал с пышными усами и волчьим оскалом, не оставлявшим сомнений в его втором обличье.

– Ах, вам лишь бы воевать, генерал, – ворчала графиня Арахнеева, хлопая четырьмя парами глаз. – А между тем преимущество французов очевидно.

– Да уж, mon cher, кровопролитье предстоит знатное, – говорил, сверкая клыками, худой упырь-франт с такими игривыми ямочками на щеках, что становилось очевидно – от добровольцев поделиться с ним теплом не было отбою.

– Я бы на месте вашего Кутузова г’асположил наибольшую батаг’ею на Кг’асном холме, – картавил, сдувая с лица бурную челку, крошка-лесовик с маршальской звездой на мундире и лорнетом на кнопке носа. – В пег’вые же часы нанести как можно больше потег’ь, изменить, так сказать, соотношение стог’он…

– Я обязательно передам Главнокомандующему, – заверял Петр, уважительно склоняя голову.

Юные стрекозы тут же наперебой жужжали:

– Еще передайте, мы будем всем сердцем болеть за победу Живой России!

– Гадкие, гадкие французы…

– Ах, люди так недолговечны…

– А когда же начнутся танцы?

Воспользовавшись тем, что графиня Арахнеева отлучилась отдать распоряжения оркестру, Петр ступил в тень в поисках небольшой передышки. Удачно расположенный столик с закусками приманил его в нишу, однако тут же горько разочаровал: ни в одном блюде не было и щепотки соли. Петр без всякого удовольствия сжевал пресный телячий рулетик и принялся наблюдать за дальнейшим торжеством.

Меж тем грянул, открывая бал, грандиозный польский. По указу распорядителя – длинного щеголя с кручеными усами под свиным пятаком, – первой парой, вышагивая горделиво и торжественно, шла молодая дочь Арахнеевой, ведомая под руку пышнотелым бородачом с рогами, торчащими из морщинистой лысины. За ними дефилировали и другие гости, не менее причудливые и даже фантасмагорические, но безупречно успевающие в такт и знающие фигуры.

Укрывшись в своей нише, Петр надеялся в одиночестве разглядеть сей увлекательный паноптикум, однако его нашли и тут.

– Удивительный вы человек, князь, от вас даже в смерти не избавиться.

Затылок, казалось, заиндевел, а сердце на секунду покрылось изморозью. Да и как тут не похолодеть, ежели голос этот принадлежал человеку, на чьем отпевании Петр лично присутствовал три года назад в Казанском соборе?

Не спеша, давая себе время на подготовку, он повернулся:

– Здравствуйте, граф.

Граф Лев Августович Лонжерон, звавшийся до побега в Россию Луи-Огюстеном, несильно изменился со дня своей смерти, разве что побледнел. А в остальном – все то же: узкое и жесткое лицо, надменные карие глаза и фигура пожарной каланчи. Мундир на нем был темно-синий, с алой лентой через плечо и золотыми дубовыми листьями на красном воротнике, а грудь сверкала медалями, будто новогодняя елка золотыми пряниками.

– Здравствовать мне уже поздно, – ухмыльнулся Лонжерон своей привычною улыбкой, что одновременно выказывала презрение к собеседнику и сочувствие его низким умственным талантам.

Выражение сие всегда отзывалось у Петра резью где-то в селезенке; с последним гвоздем, забитым в гроб, он надеялся никогда более его не увидеть.

– Кстати, об этом, – сказал он, глядя мертвецу смело в глаза. – Разве полагается вам быть здесь? Я слышал, сюда попадают лишь те, кто умер, заплутав в лесу или утонув в озере, погибнув до срока. Вы же… – Он замолчал, не желая даже заканчивать фразу – настолько она казалась ему противной чести.

У Лонжерона не дрогнул и мускул.

– Сразу после смерти я был принят на службу у Кощея, во время войны командовал воздушно-змеиным батальоном, но год назад попал в плен. Императрица, признав мои заслуги, предложила перейти на ее сторону – и я согласился.

– Успели третьего государя предать, – сказал Петр с ядом. – Такое, стало быть, даже смертью не лечится.

Скелетно-бледное лицо Лонжерона позеленело, губы сжались в длинную белую линию.

– Бонапарту, этому корсиканскому выскочке, что захватил мою родину, я никогда не присягал, – прошипел он, склоняясь ближе. – Служить ли у Кощея, мне выбора тоже не давали: власть его магии такова, что у всех мертвых он сам сидит в голове и управляет. Что касается императора Александра… – Он втянул воздух сквозь зубы, сверля взглядом крест Святого Георгия у Петра на груди. – Я, возможно, предал его, когда скомандовал отступление против приказа, зато спас своих солдат. Он посылал их на убой! Вы же знаете, что творилось в Аустерлице: французы кромсали нас, как в молотилке. Вы бы, конечно, хотели, чтобы я, как и вы, подхватил знамя и бежал на смерть, крича об отечестве и не заботясь о жизни солдат, да ведь это была бы бесполезная жертва. Битву все одно бы проиграли. А так – скольких я спас! – Он отвел глаза, тяжело дыша, а успокоившись, спросил – еле слышно, будто ему пришлось встать на горло собственному самолюбию, прежде чем просить помощи у Петра: – Скольких я спас?

Его беспокойство казалось искренним, и Петр сжалился.

– Половина вашего батальона вернулась с поля боя. Трех офицеров разжаловали, но рядовых не тронули.

Лонжерон коротко кивнул:

– Благодарю вас.

Он качнулся на пятках. Расправил плечи, будто желая показать, что постыдный всплеск эмоций закончен и он готов продолжить разговор спокойно, будь на то воля Петра. Петр не ушел, ведь и его жалил вопрос, который он все не решался задать.

– Что Александр? – спросил Лонжерон, уже весьма светски. – Все еще играет в великого Главнокомандующего?

– Нет. Вызвал Кутузова.

– Благодарность небесам, значит, у вас есть шанс на победу. Старик Кутузов хорош. – Он помолчал, но уже в следующее мгновение его взгляд снова блеснул спесью: – И все же не сравнится с Иверией. Вот уж кто действительно знает, как побеждать, – такой служить настоящая честь.

– Да ведь вы до тех пор так говорите, пока она не отдала приказ вам не по нраву.

– Нет! – Лонжерон решительно и даже как-то страстно тряхнул головой. – Иверия умна, бесстрашна, благородна. Жестока, но бессмысленных жертв не требует. Знает, когда отступить, а когда идти в атаку. Она умеет вдохновить, направить, угадать планы противника. Я ее уважаю, я за ней хоть в Преисподнюю пойду, я ее… – Он запнулся, и щеки его побелели. Договаривал он уже Петрову плечу: – Я признаю ее гений командира и благодарю удачу, что отвела меня от службы в мертвом царстве.

Он произнес это с чувством, и сердце Петра забилось с такой силой, что он даже пропустил оскорбление Александра мимо ушей.

– Там… в царстве мертвых… – Он вцепился в жесткий ворот, под которым жег алый темляк. – Возможно ли встретиться с тем, кто…

Лонжерон повел левым плечом, от которого вниз до сердца, должно быть, все еще тянулась смертельная рана от удара саблей.

– Забудьте, князь. В этом нет смысла. Кощей царит в головах всех подданных. Там тлен и серость, никто не узнает старых знакомых… и даже родных.

Петр прикрыл глаза, справляясь с песком в горле, как вдруг сбоку звякнули шпоры.

– Вы позволите, князь? – произнес густой взволнованный бас.

Плеча коснулось что-то невообразимо мягкое, и Петр, подняв взгляд, увидел перед собой того самого капитана, что ждал его днем на причале. В груди сразу потеплело: один вид любопытной лисьей морды и хлопающего по белым ляжкам огненного хвоста заставил Петра улыбнуться сквозь подступившее горе.

Лис взмахнул ресницами, дернул кожаным носом и подкрутил усы, выжидая. Петр не сразу догадался, что его приглашают на танец.

– Соглашайтесь, – кивнул Лонжерон.

Петр смутился:

– Да ведь он же…

– Лис? – хохотнул Лонжерон и был прав: зал к этому времени наполнился танцующими парами – столь причудливыми, что тот факт, что некоторые из них были одного пола, оставался самым непримечательным. Поэтому Петр смело вложил руку в мягкую лапу и двинулся в зал, где отдался на волю музыке, свету и смешному лисьему носу. После были и другие партнеры – легкие нимфы, шутливые русалы и даже лохматые существа, сути которых и вовсе не разгадать, и все они робко одалживали тепло, благодарно улыбались и расплачивались с Петром военными байками или светскими новостями.

В самый разгар веселья появилась императрица. Петр не увидел, но услышал взволнованный шепоток по залу, притихшую музыку, шуршание платьев в реверансах – и понял причину трепета: Иверия, словно соколица посреди заячьего торжества, с шестеркой оборотней за спиной, холодно и свысока оглядывала гостей. Петр ждал, что из желающих напроситься на танец тотчас выстроится целый полк, но императрица, как оказалось, не была настроена на веселье: она недолго переговорила с Лонжероном, который разве что в рот ей не залезал в припадке верности, кивнула Арахнеевой, а там и вовсе вышла, не уделив Петру и взгляда. Возможно, она забыла об обещании встретиться позднее, так что Петр, отложив важный разговор на утро, снова пустился в пляс – на этот раз с круглобоким генералом-грибом, который оттоптал ему все ноги, но очень уж смешно рассказывал о том, как они с двумя офицерами обманом взяли Кощееву крепость, переодевшись трехголовым змеем. Петр хохотал и не был уверен, лились ли слезы из глаз от веселья или расплющенных пальцев на ногах.

Именно такого, разгоряченного и радостного, его и настиг оробевший капитан-лис.

– Князь, – он стукнул каблуками, поводя носом, – возможно ли обратиться к вам с просьбой…

– Конечно, любезный друг, конечно, – отозвался Петр, стараясь отдышаться после вихря-мазурки. – Чем могу быть полезен?

– Дело в том, что… моя протеже, Лиза… Лизавета Дмитриевна… Она дебютантка… не согласитесь ли…

Там, куда он указывал, в окружении престарелых русалок и в самом деле стояла молодая темноволосая девушка, сколь взволнованная, столь этим самым волнением очаровательная. Руки ее в белых перчатках перебирали ленты, украшавшие высокую талию тончайшего лимонного платья, а румянец совсем немного проглядывал сквозь мертвецки бледную кожу.

– Почту за честь, – сказал Петр, кивнув капитану, и уже через мгновение протягивал девушке руку: – Окажете ли вы мне счастье, сударыня?

Глаза крошечной Лизы озарились тихой искренней благодарностью и совсем немного страхом. Ее пальцы дрогнули в руке Петра, а холод кожи ощутился даже через перчатку. И все же в вальс она впорхнула с изяществом и простотой, в ладонях была легче бабочки, а подол платья то и дело взбивал лимонные крылья. И даже аромат ее отдавал не тиной, присущей всем русалкам, а чем-то лесным – и совсем немного пудрой. Невозможно было не улыбаться, глядя на это лицо, красивое не симметричностью черт или пухлостью губ, а живым и оттого более настоящим чувством – наслаждением музыкой и свободой.

– Вы прекрасно вальсируете, Лизавета Дмитриевна, – не удержался Петр.

– Благодарю, князь. – Лиза мягко улыбнулась. – Я… я очень любила танцевать, пока…

Она осеклась, но Петру и так был ясен финал этой фразы. Досада от потери такой юной, такой невинной жизни царапнула сердце. Как она умерла и как давно это случилось? Насколько хорошо помнит свою прошлую жизнь? Жалеет ли об утраченном или новая ипостась затмевает прежнюю сущность? Вопросы роились, но вряд ли были уместны, так что Петр предпочел ободряюще сжать ее ладонь и повести в новом круге. Лиза меж тем продолжала улыбаться, хоть в выражении ее глаз теперь добавилось грусти.

– Помню наш последний бал у Вяземских, – сказала она негромко, блуждая взглядом над Петровым плечом. – Были губернатор и посол… оркестр играл Генделя… Ботинки папа́ забыли натереть канифолью, и он весь вечер едва держался на паркете – мы так смеялись, так смеялись! После полуночи устали, но ночь была волшебной, мы развернули кучера и поехали кататься через весь город, в парк, к пруду… там мы мечтали, читали стихи, загадывали желания… а потом он меня убил.

– Что, простите? – Петр споткнулся на знакомом па.

– Он убил меня, – повторила Лиза, не слыша. В горле у нее всхрипнуло, румянец брызнул, словно кровь из-под марли: – Убил… Он меня убил! – Теперь она закричала, выражение ее исказилось. Пальцы впились в мундир, неожиданно крепко сжали, а лицо дернулось ближе. – Убил! – зарычала она совсем по-звериному. Рот распахнулся, оттуда выскочили хищные зубы. Петр отпрянул, оберегая шею. Щелкнула пуговица, взвизгнуло распоротое сукно воротника.

Музыка взвилась и опала, отовсюду закричали, зазвенели шпоры. Кто-то пытался оттащить Лизу, но она держала мертво, впиваясь когтями в спину. Петр успел только прижать ладонь к груди, скрывая императорское письмо, а другой ухватить ее за горло под челюстью, удерживая, словно взбесившуюся собаку. Лиза хрипела и лязгала зубами, сила в ней теперь была кабанья. Мышцы под ладонью вспучивались, перед глазами мельтешило рыжим, на щеку брызнуло горячей липкой слюной. Лиза вырвалась, дернулась вперед. Петр уже приготовился к кровопусканию, как вдруг черно-мундирные руки ухватили поперек лимонной груди и дернули. Лиза взвыла, выпуская добычу, замотала головой, вспорола обидчика зубами, но Лонжерон удерживал крепко – у него теперь у самого проступили клыки, а глаза налились кровью – и оттянул ее дальше от Петра.

Гости тут же обступили Лизу, запахло нашатырным спиртом. Кто-то уговаривал, кто-то бормотал на незнакомом языке, кто-то отваживался прикоснуться, но несмотря на все старания Лиза рычала, скоблила когтями, грызла воздух. Выла. Уши заложило от этих мучений, хотелось, чтобы они закончились – так или иначе.

По мраморному полу отчеканились шаги, слышные даже сквозь крики, и толпа расступилась. Иверия, знаком руки приказав конвою не вмешиваться, подошла к беснующейся Лизе вплотную и, не выказывая ни малейшего страха перед клыками, взяла ее лицо в ладони. Внимательно вглядываясь, склонилась совсем близко. Она то ли поцеловала, то ли что-то шепнула – Петру было не видно, но Лиза тут же опала. А потом закрылась ладонями и заплакала. Совсем по-человечески.

Петр впервые выдохнул полной грудью. Приходя в себя, он не сразу услышал, как рядом тараторил капитан лис:

– …все это моя вина, князь, моя, Лизавета Дмитриевна ни при чем, умоляю, не гневайтесь, не держите на нее зла, я один несу ответ, меня и кляните…

«Моя протеже», – вспомнил Петр. Перед глазами снова мелькнули рыжие сполохи, звериные клыки и удлинившаяся морда… Вот оно что. Вот почему от Лизы не пахло тиной.

Петр оправил ободранный воротник.

– Полно вам, капитан, – уверил он голосом вполне уже твердым, в пылу, правда, едва не ляпнув: «с кем не бывает».

– Все моя самоуверенность, – продолжал подвывать капитан. – Лиза пребывала в сильной печали, и я вбил себе в голову, что танец с вами поможет ей забыться. Только не подумал, чем это грозит, какие воспоминания всколыхнет в ней…

Петр проводил взглядом всхлипывающую Лизу, которую русалочьи матроны уводили из зала, и не нашелся что ответить. Странное волнение снова овладело им, чувство несправедливости и досады.

– Мне показалось, она упоминала пруд, – сказал он наконец. – Разве она погибла не в воде?

Капитан замялся.

– Я проезжал мимо со срочным посланием, – объяснил он, то и дело вздрагивая тонкими белыми усами, – когда услышал крики. Бросился к пруду, вытянул ее на берег, но было слишком поздно. Она только посмотрела на меня последним взглядом, и в тот момент… ее глаза… Даже в смерти она смотрела с такой надеждой, что оставить ее там, привязать к воде, к тине, навечно бросить в общество склочных сушеных селедок, я просто… – Он остановился, смутившись собственной горячности, и опустил голову. – Я просто не мог этого позволить.

Петр выслушал его в хмурой задумчивости. Словно наяву, он видел юную Лизу, романтичную мечтательницу в лимонном платье, полную чаяний, увезенную возлюбленным к пруду и там им убитую – задушенную, утопленную, вырванную из живого мира.

– Вы видели того, кто это сделал?

Капитан сокрушенно покачал головой:

– Когда я добрался до пруда, карета уже отъехала. – Он вдруг поднял взгляд, и темные глаза его блеснули. – Однако запах запомнил. Не сомневайтесь, князь, когда я встречу этого человека – я его узнаю.

Петр шагнул ближе.

– Как ваше имя, капитан?

Тот поглядел удивленно, вытянулся, словно на плацу.

– Патрицкий, ваше сиятельство. Елисей Тимофеевич.

Повинуясь велению сердца, Петр взял его лапу и потряс на английский манер. Елисей ответно сжал ладонь, страстно встретил взгляд, но тут же с поклоном отступил: к ним приближалась императрица.

Иверия подошла вплотную, глянула на Петра, чуть прищурясь.

– Вы невредимы, князь? – спросила она строго и, взяв его весьма бесцеремонно за подбородок, отогнула воротник и осмотрела шею.

Петр оглянулся и впервые заметил, с каким нескрываемым голодом на него уставились некоторые клыкастые лица. Холодок пробежал по спине. Было бы глупо и неосмотрительно проливать в таком обществе живую кровь.

– Благодарю, ваше величество, – сказал он, выпрямляясь. – Я цел.

– Прекрасно. Значит, забудем досадную неприятность. – Иверия обернулась на графиню Арахнееву: – Прикажите оркестру играть, вечер еще не окончен. Князя же для поднятия духа – угостить. – Она склонилась к капитану: – А после – ко мне.

Сопровождаемая конвоем, Иверия вышла из зала. Оркестр заиграл еще до того, как за ней закрылись двери. Снова взвизгнули скрипки, заволновались флейты, зазвенели цимбалы – начинался шуточный, полный озорства и кокетства котильон. Снова бухнули пробки шампанского, запахло корицей и вишневым ликером, подали ананасное мороженое и фрукты. К Петру подошли с подносом грибных закусок. От еды он отказался, тем более что соли – он не сомневался – там снова не было ни щепотки, а вот рюмку принял с благодарностью. Выпив, он поискал взглядом Лонжерона, но тот пропал.

Под увлекательные, хоть после недавних событий гораздо менее веселящие, истории генерала-гриба он стоял у стены и смотрел, как в зале развертываются игры. Первым делом распорядитель объявил «тайну», где дама надевала шляпку-невидимку, а гости пробовали угадать ее имя, победитель же удостаивался танца. Далее затеяли «судьбу», где танцующие брались за клубочки, кидали их на пол и следовали за волшебной нитью, пока не доходили до партнера. А после устроили «маски»: распорядитель коснулся каждого особым жезлом, превращая все лица в одинаковые усатые рожи с носами-пятаками, то есть в полное подобие себя, и таковыми они оставались, пока не выбирали пару. Совсем развеселившись, гости перешли на колдовские фанты, шарады, буриме для заклятий и многое другое. Петр оглядывал сие с интересом и даже улыбкой, хотя под мундиром в то же самое время без устали шныряли муравьи – и от пережитого, и от грядущего, а сильнее всего от такого нежданного и бесцеремонного – прилюдного! – но в то же время волнующего женского прикосновения. Холод шелковых пальцев Иверии на щеке он ощущал до сих пор.

Наконец вечный, казалось бы, котильон отгремел финальными нотами, и разгоряченные гости принялись расходиться в гостиные и курительные комнаты, а к Петру с коротким поклоном приблизился Елисей.

– Государыня-императрица вызывает вас на аудиенцию, – доложил он негромко, так, чтобы сказанное достигло исключительно ушей Петра. – В личные покои.

Петр вскинул голову. Кровь хлынула к щекам. Поклонившись генералу, он последовал за рыжим хвостом прочь из зала, вдоль темных коридоров, до тяжелой, чуть приоткрытой двери, из-за которой ломаным лучом лилось синеватое свечение.

В личных покоях императрицы властвовала темнота, лишь в камине горел огонь – голубовато-белый. Рядом, в большом мягком кресле, сидела сама Иверия, с книгой в одной руке и бокалом в другой. Петр шагнул ближе.

– Садитесь, князь, – сказала Иверия негромко, со свинцовой усталостью, будто зная: приезд Петра принесет ей еще больше груза, чем тот, что уже гнет ее плечи, и внутренне готовясь к новой ноше.

Меж бровей словно резанули саблей – такая глубокая там залегла морщина. Ее стало жаль. Если бы Петр мог уехать, сокрыв второе письмо, он бы так и сделал. Однако это было невозможно, а потому он сел в соседнее кресло и отпил из предложенного бокала. Вино было отличное.

– Давайте ваше второе письмо. – Иверия протянула ладонь.

Мундир ее был расстегнут, открывая высокую белую шею и жемчужное декольте. Запах, сладко-свежий, будто замороженная малина, теперь чувствовался сильнее, и Петр, вручив письмо, незаметно промокнул виски рукавом.

На чтение письма ушло не больше нескольких вдохов, но после Иверия долго сидела, уперевшись невидящим взглядом Петру в правое плечо.

– Знаете, что здесь? – спросила она наконец.

– Догадываюсь.

Иверия отпила вино. Губы ее в темноте казались черными, глубокие глаза отсвечивали колдовским синим.

– В потустороннем мире обо мне говорят разное. Однако все сходятся в том, что я жестока, горделива и пренебрежительна к традициям. Границы моей теперешней империи кажутся многим слишком широкими. Соседи же у меня неспокойны: на западе кружат Одиновы вороны, на востоке шепчутся наги, у самого бока косятся валашские упыри, да и Кощей – сдался, но не подчинился. А моя армия меж тем понесла страшные потери: генералы полегли, солдаты устали; общество жаждет мира. – Она глянула в глаза Петру: – Так скажите же, князь, с чего должна я сейчас пренебречь вековым договором о невмешательстве и броситься на помощь Александру, рискуя репутацией, жизнью и миром?

Петр подобрался. Под таким пристальным взглядом мысли сбивались, а синие отсветы, танцующие на оголившихся ключицах, и вовсе опустошали голову. Пришлось несколько раз прочистить горло.

– Государыня, никогда прежде не обращались мы за помощью. Со шведами сами справились, и с турками, и с персами. Под Полтавой умирали, в Финляндии замерзали, по «живому мосту» пушки перевозили – и ни разу не пришли.

– Так ведь и я ни разу вас о помощи не просила. Четыре года воевала: прошлым летом Кощей отбросил меня до Красноярска, а ведь ежели бы он победил, даже вам несладко бы пришлось – леса заполнились бы живыми мертвецами, все погосты бы ожили; а я и то не нарушила клятвы. Ваш же Бонапарт – что мне до него?

– Живая Россия не видела еще подобной угрозы.

– Полно вам, князь. Одна война другой не лучше и не хуже. Вы сами сказали: и шведы были, и турки – всех прогнали.

– Чего это будет стоить…

– А чего мне стоила моя победа? Вы себе и представить не можете, какой грех я взяла на душу, как мне пришлось пожертвовать родной кровью…

Она остановилась, будто осознав, что сказала лишнее, тяжело вздохнула:

– Здесь ваши жертвы не сравнятся. Всего-то и нужно: драться.

– Но войско устало. Солдаты голодны, босы, больны…

– Как и мои – после четырех лет сражений.

– Но ведь гибнут люди!

Лицо Иверии потемнело.

– Вы забываетесь, князь. Жизнь человека мне не дороже жизни лягушки у Егора в пруду. – Она презрительно скривилась. – Боитесь умирать – подчинитесь Бонапарту.

В груди у Петра вспыхнуло так, что глаза защипало от дыма.

– Мы не сдадимся! – сказал он. Вышло громче, чем следовало в присутствии императрицы. – Будем защищать отечество до последнего – всем народом!

– Это ваше право.

– Да сколько же крови прольется… русской крови!

– Трава расти лучше будет.

Петр замолчал. Иверия посмотрела жестко, возвращая письмо:

– Вам не убедить меня, князь. Это не моя война…

Петр не принял бумагу. Нельзя было проиграть в этом споре, нельзя. Победа была, пожалуй, даже нужнее, чем в Бородине. Он лихорадочно думал, тянул время. Все смотрел на шрам, рассекающий челюсть, будто ища в нем подмоги – и, опустив взгляд чуть ниже, нашел.

Глава 3

Ночные фейерверки

– И все же вы будете в ней биться, – сказал Петр, выпрямляясь. Смело встретив удивленный взгляд Иверии, он указал на расстегнутый мундир. – Отчего воротники у вас красные? Мундиры по цвету другие, а воротники – как наши. Не потому ли, что жизнь из века в век на одной земле чем-то, да связывает? Мы чувствуем эту связь. Уважение к вам впитываем с молоком матери, со сказками в детстве, со страхами и любовью. Бояться лешего, уважать водяного, заботиться о домовом – вот что мы знаем, не головой и не книжками, а душой, все – от крестьянина до князя. Разве не теплее вам от этого? Что истории о вас рассказываем, что стихи о вас пишем, что помним о вас? Я ведь и Егора спас только потому, что сказку про Емелю и щуку его вспомнил. А француз – у него свои сказки. Что ему до вас, от него тепла не возьмете. Не тела́ ведь он – память о вас уничтожит.

Иверия слушала молча, а потом так же молча поднялась и отошла к окну. Уперлась рукой в раму, прижалась лбом к стеклу. Снаружи лилась нежная музыка: все звуки были природными – игра сверчков, шелест листвы, пение зарянки – но слишком уж ритмичным и дружным был оркестр, чтобы обходиться без дирижера.

– Протяните до зимы.

– Государыня?

– Солдат я вам не дам, летом сил тоже мало. А вот как выпадет снег… – Она сжала кулак, будто пережимая кому-то горло, кожа на костяшках побелела. – Вот тогда и придет мое время. Узнает Бонапарт, что у Кутузова новый генерал на службе: генерал Мороз.

Стало очень тихо. Огонь в камине замер, скукожился, но свет в комнате теперь исходил от Иверии: бело-сизый, мертвенно-мерзлый. Петр с трудом разлепил губы:

– Государыня, до снега еще сколько ждать… А Бонапарт… сто верст – и Москва…

– Да гори она синим пламенем ваша Москва!

Иверия повернулась, и стало совсем ясно, чья суть скрывается под образом потусторонней императрицы: глаза выцвели до глубокого льда, волосы покрылись инеем, дыхание заклубилось, будто в сильный холод. Она была ужасна и прекрасна одновременно, и Петр сейчас понимал Лонжерона: такую императрицу хотелось уважать, боготворить, а уж влюбиться в нее было и того легче.

Иверия сверкнула глазами:

– Бонапарт пожалеет, что посмел ступить на русскую землю, будет стучать зубами, мерзнуть до костей, лошадиное мясо есть будет! А вы бросайте все, жгите за собой поля, отступайте, покуда хватит сил, а как придет зима – готовьтесь биться. – Она взмахнула снежинками на ресницах и кровожадно прищурилась: – И запасайтесь подштанниками.

Не в силах усидеть, Петр вскочил, бросился к ней.

– Государыня, вы… вы… – Волнение мешало ему говорить; он смотрел в прозрачные глаза и чувствовал трепет во всем теле. – Спасительница!

Иверия лишь подняла бровь.

– Считайте это своей заслугой. Завтра я напишу ответ Александру и выскажу личное пожелание, чтобы ваш мундир потяжелел.

Она положила ладонь Петру на грудь, туда, где был приколот крест Святого Георгия, – и вдруг замерла, а глубокая морщина снова ранила ее меж бровей. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула, а потом медленно, словно через силу, опустила руку.

Петр подался вперед, не испытывая более нужды скрывать свое восхищение.

– Возьмите, государыня, – воскликнул он, протягивая ладони. – Отдам столько, сколько нужно, возьмите!

Иверия громко выдохнула. Резко шагнула, обжигая льдом в глазах, посверлила испытывающим взглядом. Замерла близко-близко, обдавая прохладой. Как же хотелось поделиться с ней теплом, хоть толикой благодарности. Петр склонил голову, подставляясь, и Иверия прижалась губами к щеке – холодными, но мягкими. Такими, что память отрезала прошлое, оставив только их: замороженная малина, сладость и свежесть, будто с размаху нырнул головой в снежный сугроб. Сколько же страсти в этой ледяной царице, сколько жаркой жажды.

Иверия обхватила руками плечи.

– Горячий… какой горячий… – шептала она, сжимая тонкими пальцами неожиданно сильно.

Дышалось с трудом, в груди что-то сладко дрожало. Стон заскребся на языке – и вдруг сдавил горло. Глубоко в гортани засел снежный ком. Холод быстро спускался по груди, ухнул ниже, но не как в обычную стужу, а изнутри. Онемел затылок, заледенели пальцы, губы дрожали так, что ни слова не срывалось, хоть Петр и пытался заговорить. Ледяная рука поползла по мундиру, выше, ухватила за шею – но наткнулась на темляк и отдернулась. Иверия громко вскрикнула.

Холод отступил. Петр закачался, попятился, ударился о кресло и упал в него, задыхаясь. Изо рта вырвался комочек пара.

Реальность осторожно, на цыпочках, возвращалась. Вот раздались сдавленные ругательства, вот Петра обтерли теплым полотенцем, укутали в одеяло, вот в руку сунули горячую кружку. Пахло смородиновыми листьями, брусникой и еще чем-то острым, пряным, колдовским. Язык обожгло, но даже это было приятнее, чем ледяной паралич.

– Пейте, пейте, Петр Михайлович, – шептали в ухо. – Сейчас все пройдет. Ну как вы? Как вы?

Петр прочистил горло – все еще было льдисто:

– Как мороженая селедка.

Рядом засмеялись.

– Вы простите меня, друг мой, не со зла. Увлеклась… – Пальцы приятно прошлись по волосам, спустились по шее и остановились у темляка. – А эту вещицу вы никогда не снимайте, слышите? Бережет вас пуще любой брони. В ней много любви.

Зрение наконец вернулось, и первым проступило лицо Иверии. Ох как у нее полыхали глаза, ох как горели щеки, ох каким жаром обдавала улыбка. И холодной манила, а тут Петр совсем не мог оторваться. Глядя на эту ожившую красоту, ни о чем не жалел.

Иверия погладила взглядом. Заметила, как он ощупывал грудь в поисках мундира.

– Одежду вашу починят и вернут утром, не беспокойтесь. Ну, согрелись?

– Согрелся, – кивнул Петр, хоть и почувствовал, как в шее скрипнули заиндевевшие мышцы.

– Тогда ступайте, не то Егор мне не простит. Я обещала не задерживать вас разговорами. Увидимся утром, друг мой, я передам письмо вашему императору с обещанием помощи.

Петр одернул рубашку, поправил ворот. Задел пальцами темляк – и застыл. Голова наконец прочистилась, и в памяти всплыло лицо Сашки, как он видел в последний раз – серое, бескровное, с серыми пятнами на шее. Вот ведь, и так, на грани смерти, оберегает его.

– Государыня… – начал он. – По правде, у меня есть к вам еще одно дело…

– Какое же? – Иверия смотрела удивленно, но без недовольства. Да и «друг мой» из ее уст звучало воодушевляюще.

– Моя сестра, Александра… Нельзя ли узнать, что с ней, нельзя ли увидеть?..

– Разве она здесь?

– Нет, она там, по другую сторону. Была ранена в бою, лежит без сознания. Едва дышит, но кто-то будто вытягивает из нее все силы. Доктор говорит, все в руках божьих, но я видел там, на поле, черных всадников на лошадях, из ноздрей которых валил дым. Вот я и подумал…

Иверия грустно улыбнулась.

– Мне очень жаль, Петр Михайлович… Но сраженный мертвой сталью уже не воротится к живым. Души, что забрал Кощей, в его владении, тут даже я ничего поделать не в силах. Это его добыча.

– Добыча? – Петр сжал кулаки от звериного слова. – Так ведь она жива! Что ему, мерзавцу, мертвых мало? Государыня, не ради себя прошу, ради невинной души. Можно ли… поговорить с ним, потребовать…

– Полно вам, Петр Михайлович, оставьте. – Иверия положила ладонь ему на грудь, успокаивая. – Тут ничего уже не изменишь. Мир между мной и Кощеем хлипок, только и держится на том, что мы договорились не наступать друг другу на пятки. Так что рисковать своим отечеством ради одной, пусть и невинной, души я не буду. – Когда Петр открыл рот, чтобы возразить, она посмотрела жестко и с намеком: – И вам не советую. Вашу сестру не вернуть, забудьте о ней.

– Разве можно забыть о своей плоти и крови?..

– Ради победы? Сами ответьте. – Иверия поднялась, растирая порозовевшие пальцы. – Идите, Петр Михайлович, вы получили то, за чем пришли, не испытывайте судьбу.

Сказано это было таким тоном, что означало скорее: «не испытывайте меня». В сочетании с похолодевшим взглядом и сухою улыбкой это не оставляло надежды.

Петру ничего не оставалось, как поклониться и выйти за порог.

* * *

Добравшись до отведенной ему комнаты, он упал в кресло и долго сидел, уронив голову на ладони. Красный темляк жег шею немым укором: ты, ты во всем виноват. Петр и не спорил: и в самом деле, виноват. Не уследил, не удержал, не смог вовремя положить конец неподобающим забавам. Не смог распознать, что для Сашки все серьезно, а ведь маменька еще на похоронах отца предупреждала: «Смотри за сестрой! Отец распустил, а теперь ее честь, ее будущее – твоя забота». И Петр заботился как мог, но этого не хватило. Вот и поплатился – только не соразмерно! Да, он не был строг, да, понимал, что просто так свою свободу Сашка не сдаст, но… сбежать? обмануть? отправиться к войску, переодевшись мужчиной? – кто мог о таком догадаться?

Петр сидел, а мысли уже складывались в строчки письма, адресованного сестре, как бывало и раньше. Что бы в жизни ни случалось, хорошее и плохое, – в дороге ли отвалилось колесо, или Анна сбежала с министерским сынком, не оставив даже записки, – он первым делом думал, как расскажет об этом Сашке и как потом будет смеяться или досадовать от ее ответов. Сейчас же… кому ему довериться, с кем делиться, от кого ждать участия?

«Господи, Сандра, как я без тебя? Единственный настоящий друг мой, родная душа, как ты только могла погибнуть? Нет, не могу об этом думать, темляк греет слишком живо… Ты будто все еще там, в деревне, ночами сбегаешь в лес на Делире, а днями сидишь у окна, досадуешь на коклюшки и ждешь от меня звона почтового колокольчика. Невозможно поверить, что изломанное тело твое, замотанное в окровавленные тряпки, трясется сейчас на телеге в сторону дома… Сандра-Сандра, если бы ты только послушалась, если бы приняла свою судьбу, разве пришлось бы мне осыпаться ледяным потом, вспоминая твое сизое лицо и закатившиеся глаза?»

В самом затылке вдруг зазудел маленький писклявый голос: «А то, что наговорил в последнюю встречу, что кричал в злобе, – не сам ли толкнул на побег?» Петр стиснул волосы меж пальцев. Нет, нет, это ложь. Что ему еще было делать, если Сашка не слушала? Если его и маменькины слова отскакивали от нее, словно пули на излете от уланской каски? Что он мог еще сказать, чтобы всыпать хоть щепоть здравого смысла? Весь тот ужасный спор о замужестве вышел от братской заботы, от мыслей о Сашкином счастье, от страха за ее судьбу. И пусть доводы его были обидны, но правдивы! «Ты не родная нам, хочешь до конца жизни слыть приживалкой?» – это были не столько его слова, сколько то, о чем шептались люди. И если бы Сашка не была по-отцовски упряма, если бы встала на его место, если бы согласилась хотя бы подумать о свадьбе, если бы безрассудство ее не оказалось сильнее страха, если бы, если бы, если бы…

«А ты помнишь, Сандра, как сидели на нашем клеверном поле, у пруда под старой ивой, и ты говорила, что мы все листья и рано или поздно падаем в воду, только кто-то – бесшумно, а кто-то – посылая по воде круги, и что ты больше всего мечтаешь упасть так, чтобы как можно сильнее взбаламутить воду своими кругами? И что же вышло? Упала ты неслышно, никто и не заметил, и только в моей груди такие волны, что впору захлебнуться…»

В дверь постучали, врываясь в мысли, заставляя вздрогнуть и испуганно оглядеться. Где это он? В Лесном царстве. Кто там? Ах да, Егор. Придется открыть, обещал же… Петр выдохнул, отнимая онемевшие пальцы от головы. Пригладил встопорщенные волосы. Застегнул переживания на все пуговицы и наскоро умылся.

Когда он открыл дверь, Егор уже подпирал стену напротив.

– Ну что, Петр Михайлович, вы готовы?

Петр поправил воротник, пряча темляк.

– Готов, – сказал он и кивнул на вертящуюся при великом князе небольшую суетливую собачку, белую с черными пятнами: – Кто это у вас?

– Да вот… прибилась тут, – сказал Егор, ласково глядя в умные темные глаза. – Ее величество предложила назвать Мушкой, за черные пятна, – вроде бы отзывается.

– Хорошая, – одобрил Петр, потрепав аккуратное длинное ухо. Собака если и не была чистым спаниелем, то явно могла похвастаться испанской кровью. – Откуда же она здесь?

– Будто люди собак не топят… – Оглянувшись на заоконную темноту, Егор распрямился и подцепил Петра за рукав. – Скорее, – он цыкнул на собаку, подзывая, – не то пропустим!

Пришлось бежать – по коридорам, через темные гостиные, огромные залы, вверх по широким мраморным ступеням, еще выше по ступеням узким и деревянным, дальше и вовсе по балкам чердака; подпрыгнуть, подтянуться, откинуть железную затворку – и вдохнуть полной грудью густой ночной воздух: душистая вечерница, пряная белладонна, лунный цветок. На крыше дворца было просторно и чисто. Устроившись рядом с Егором у теплой трубы, Петр поднял голову. Какая же красота! Ночь была необычайно звездной, какой она редко кажется из дома, и почти всегда – из военного лагеря накануне сражения. Такой она виделась перед самым Аустерлицем, как раз перед тем, как Петр заработал крест Святого Георгия, а Лонжерон – смерть.

Во дворе горели огни, отсветы факелов блестели на дамских украшениях и офицерских сапогах: благородная лесная публика оживленно общалась и глядела в сторону озера, где вдруг из воды поднялась гигантская горбатая тень, перекрывающая горизонт.

– Сейчас-сейчас, – хихикал под боком Егор, – сейчас увидите!

Петр не успел спросить, что именно они увидят, как у тени из горба вырвался сноп разноцветных брызг, заполнивших небо новыми звездами – пронзительно-синими, зелеными, золотыми. Фейерверки! Толпа внизу восхищенно заохала, Егор рядом захлопал, а монстр, казалось, вздохнул – и выпустил новый, еще больший, фонтан.

– Красиво? – Егор толкнул локтем. Мушка, подрагивая от взрывов, жалась к его боку.

– Невероятно…

Егор подался вперед, разглядывая его.

– Отчего же вы тогда грустны?

Петр осознал, что глаза его и в самом деле наполнились влагой, и подергал алый темляк на шее.

– Сашка… Грущу, что ее нет рядом.

– Александра Михайловна? Что с ней?

– Ранена в битве, картечь застряла в груди. Доктор говорит, надежды нет, осталось лишь дождаться конца.

– Да как же это! – воскликнул с горечью Егор. – Как она оказалась в битве?

– Украла мой старый мундир, сбежала из дому, под чужим именем прибилась к батальону…

– Александра Михайловна – бесстрашная девушка, – сказал Егор печально.

– Безрассудная! Своенравная! Упрямая! – возразил Петр в сердцах. Осекшись, он тяжело выдохнул. – В самом начале войны мы плохо расстались, ссорой.

– О чем был ваш спор?

Петр замешкался, подбирая слова.

– В чем долг старшего брата? Защищать сестру. А как же мне ее защищать, коли она носится ночами по лесу, сидя верхом, как мужчина, подкупом склоняет мсье де Будри, чтобы он учил ее стрелять и драться на шпагах, таскается за отцом в полк, подхватывая солдатские манеры? В детстве это казалось весельем, первейшей шуткой, но чем больше мы взрослели, тем это становилось серьезней. А если бы кто узнал? В ее ситуации это было бы катастрофой…

– О чем вы?

– Сашка… мы рождены от разных матерей. Маменька смирилась с ней, я всегда принимал как родную, но ведь общество не обманешь. Какая надежда у незаконнорожденной, кроме как в удачном замужестве? Я сказал ей это, она возмутилась. Мы принялись ругаться, в сердцах я… сказал то, чего не следовало, то, что вправду и не думал. Хотел написать ей, извиниться, но вдруг выяснил, что она тайком пробралась в войско – и какие уж тут извинения! Я едва сдержался! Решил только дождаться конца битвы – и тогда вернуть ее домой, любым средством. Но уже вечером я искал ее тело среди трупов и нес в перевязочный пункт, где мне и сказали, что рана, скорее всего, смертельна. Вот чего стоит моя защита… – Он обтер лицо, уронил на ладони. – И я даже не смог сопроводить ее домой…

Егор смотрел на него с искренним сочувствием.

– Батюшка всегда говорил: «Война – подлейшее дело, на ней есть время убить, но нет времени оплакать».

Петр задумчиво кивнул:

– Знаете, бывает, что батальон идет в атаку, стройно, четкими рядами – и вдруг в середину попадает пушечное ядро. Солдаты в этом месте падают кровавым месивом, но приказ остальным – «держать строй». И батальон приспосабливается, шагает дальше, ряд за рядом, обходя, обтекая «мертвое место». Только оно ведь от этого никуда не делось. Так и в душе. Я многое видел на войне, терял друзей, но Сашку… не думал, что для нее в груди будет такое мертвое место.

Егор посидел, молча глядя на взрывающиеся фейерверки, а потом засопел. На глазах повзрослел, из мальчишки-озорника стал серьезным большим человеком со своей Потерей. Мушка, привстав, положила умную голову ему на плечо.

– Как с батюшкой, – сказал наконец Егор. – Вроде и привык, что он более не рядом, а все одно, нет-нет, да и представится: тут бы он так сказал, а здесь бы этак сделал… И знаю ведь, неправ он был, что не хотел вступать в войну с Кощеем, и если бы не его смерть, то быть бы сейчас потусторонней России большим погостом, но все же… Я до последнего думал, выкарабкается – мы ведь не так легко умираем, разве поможет кто, а тут – за три дня угас.

Он влажно выдохнул.

– Тяжко без него. Вспоминаю… А вы?

– И я вспоминаю…

– Что вспоминаете?

– Как пела романсы, играла на гитаре – за клавикорды было не усадить, сколько маменька ни билась, а вот гитару любила верно. Когда пела, появлялось в ней что-то… такое жгучее, страсть такая… О любви ли пела, о битве, о расставаниях, о встречах – все с жаром. Знаете, от одного голоса, от силы слова и музыки ее хотелось и смеяться, и плакать, и жить, и умереть, но больше всего хотелось сидеть рядом и слушать…

– Знаю…

– Знаете?

Егор улыбнулся:

– Я встретил одного… не поет, но стихи такие пишет – заслушаешься.

– Так хорошо сочиняет?

– Волшебно. Только пока все по-французски. Я ему говорю: «Вы, Александр, разве не по-русски думаете?», а он…

– Погодите, вы что же, ему показались?

Егор вжал голову в плечи:

– Так вышло. Дурачился как-то в царскосельском пруду – там над мальчишками весело шутить, – а он однажды пришел, сел на берегу, да и принялся стихи свои воде читать. Смешной такой, кудрявый. Я заслушался, он меня и увидел.

– И что же вы с ним?

– Подружились. Ему страсть как интересна наша жизнь. Правды я много не рассказываю, нельзя, так по большей части выдумываю, то про ступу волшебную, то про русалку в ветвях… А он так слушает… До того с ним светло и весело, я на уроках часы считаю, чтобы снова к нему плыть. Дуб Алексеевич все серчает, спрашивает, что это я в классе сонный, а что я ему скажу? Что всю ночь про кота-баюна рассказывал и слушал, как Саша на своих учителей эпиграммы складывает?

Петр, все еще улыбавшийся глупейшему образу русалки на дереве, вмиг отрезвел: слишком уж увлеченным сделалось выражение на юношеском лице.

– Егор… разве вам это можно? Привязываться к живым?

Улыбка стерлась с лица Егора. Он прищурился – совсем как Иверия, и кивнул на темляк:

– А вам – к мертвым?

Вот ведь, растет юный император. Петр вздохнул:

– Вы правы, не мое это дело – вам указывать. Простите, пресветлый князь.

Пресветлый князь засопел, нахохлился, снова стал Егорушкой.

– И вы меня простите, Петр Михайлович. Знаю, что нельзя. Скроюсь от него. Вот окончит свой лицей – уплыву, буду издалека присматривать. – Его лицо вновь стало жестким, обидные слезы серебрили глаза. – Но только до смерти. А как умрет, уговорю государыню сюда его забрать. Нечего ему в мертвом царстве делать.

Петр с горечью прикрыл глаза ладонью.

– Как и Сашке…

– Александре Михайловне? Да откуда бы ей попасть к Кощею?

– И все же она там, сраженная мертвой сталью.

– Мертвой сталью? – повторил Егор, хмурясь. – Вы, должно быть, ошиблись. По мирному договору Кощею разрешено забирать лишь павших от оружия. А Александра Михайловна, вы сказали, и вовсе еще живая.

– Все так, но я сам видел черных всадников и как они орудовали своими саблями…

– Орудовали саблями?! – Егор подскочил и принялся вышагивать по крыше, не обращая внимание на Мушку, которая, почувствовав его расстройство, стала тявкать и путаться под ногами. – Это… это предательство! – кипятился он и в возмущении топорщил тонкие жабры под челюстью. – Нарушение мирного договора! Забрать себе невинную душу – да еще живую! Это… это подлость! Поднимайтесь, Петр Михайлович, поднимайтесь, мы сейчас же идем к императрице. Александру Михайловну следует немедленно спасти из мертвого плена!

– Постойте, Егор, – сказал Петр, пытаясь успокоить его негодование. – Я, как и вы, мечтал бы спасти Сашу, но это невозможно. «Сраженный мертвой сталью не воротится к живым», – так сказала императрица.

Егор немедленно остановился.

– Государыня… знает? – спросил он неверящим тоном.

– Я рассказал ей то же, что и вам.

– И что она?

– Сказала, что за спасение Саши пришлось бы заплатить слишком высокую цену – Потусторонней России, а как следствие, и Живой.

Егор посмотрел на него большими блестящими глазами.

– И что же вы, – спросил он совсем тихо, – отступили? Сдались?

Петр поднялся. Стало трудно дышать, он схватился было за ворот рубашки, но нащупал темляк и отдернул руку, словно обжегшись. Слова все не находились.

– Егор…

– Вот, значит, как…

Егор повернулся к лестнице. Его стремительные оскорбленные шаги загрохотали по железным ступеням. Петр кинулся было следом, но Мушка встала перед ним, заграждая путь, и глухо зарычала. Она трижды резко гавкнула, предупреждая не соваться, и спрыгнула за хозяином.

Петр, словно придавленный морским гигантом, рухнул на парапет. По щекам текли слезы.

«Разве можно забыть о своей плоти и крови?» – «Ради победы? Сами ответьте»… Там, в кабинете императрицы, казалось, Петр знает, как правильно ответить, но сейчас вместо дворцового великолепия перед глазами стоял летний пруд, шумела старая ива, вокруг пахло клевером, а на поверхность воды бесшумно все падали и падали молодые листья.

Петр еще долго сидел на крыше дворца, блуждая невидящим взглядом по расписанной вспышками темноте, пока рассвет не забрезжил золотым и янтарным, словно край кружевного блинчика, сбрызнутый медом. Тогда он спустился к себе и, макнувшись в стремительный, лишенный сновидений сон, проснулся от грозного стука в дверь.

– Именем государыни-императрицы имею приказ арестовать князя Петра Михайловича Волконского до дальнейших распоряжений, – отчеканил голос за дверью.

В полном ошеломлении накинув рубаху, Петр открыл дверь. Перед ним стоял с извиняющимся выражением на морде Елисей. В одной лапе он держал починенный Петров мундир, а в другой – кандалы.

Глава 4

Смотр мертвецов

Не так Александра представляла себе посмертие.

Порой они с Петром, лежа летней ночью в стоге разворошенного клеверного сена и глядя в густо-звездную темноту, спорили, что ждет там, за чертой, отделяющей душу от тела («Ангел?» – «Да ну, Сандра, какой ангел? Ты читала Гербера, что я давал?»), но никогда, ни в каких фантазиях не смогла бы она предсказать, что здесь будет так мерзко и мерзло, зудяще-комарино, воронье-визгливо, и так тошнотворно будет пахнуть окопной лихорадкой. Разве не полагается умирающему увидеть напоследок хотя бы чистое небо? Осознать, глядя в бездонную синь, что люди ничтожно малы, а суета их бессмысленна, и через это утешиться? Разве не пристало в этот момент отмести все бренное и начать думать о вечном?

Но нет, низкие прижизненные терзания не оставляют и сейчас. И муки причиняет отчего-то даже не смерть, а несбывшиеся чаяния. Оттого ли это, что сами чаяния были изначально порочны?

Однажды они сидели с Петром в любимом месте, у пруда под старой ивой, и Александра сказала, глядя, как одни листья падают незаметно, а другие – запуская круги на воде, что сама мечтает упасть так, чтобы пошли настоящие волны, чтобы почувствовал весь пруд, чтобы всколыхнулись водоросли и в страхе разбежались водомерки. А Петр ответил, что все это наивные мечты, потому что падать приходится не в спокойный пруд, а в бурлящую стремнину, которая сминает листья и несет их течением, топит или выплевывает рваными на сушу, и в подобном диком потоке оставить круги совершенно невозможно, это иллюзия или самомнение, которое еще не обтесалось о подводные камни. Александра тогда слушала, а сама думала – легко ему рассуждать, у него впереди военная карьера, битвы, подвиги и награды, а ей что?

Нет-нет, она не желает упасть никому не слышной и никем не замеченной, нет уж, она сделает все, чтобы разворошить пруд своими кругами!

Так она решила в тот день – и после всю жизнь приближала мечту, принимая любые наказания на пути к ней. Высиживала запертая в комнате за ночные побеги на Делире, выдерживала удары вицей по рукам за тайные упражнения с саблей, выслушивала обвинения в недостойных, химерических мыслях, вызубривала наставления о кротости и покорности, а внутри при этом мечтала лишь о свободе. А теперь оказывается – зря? Порой ночами, вертясь в душной комнате, она только и спасалась, во всех деталях представляя сцену своего триумфа. Ведь отчего бы этому не случиться, если, как шептались гусары, в армии под именем поручика Александрова уже служила девица, да что там, она даже получила благословение и Святого Георгия из рук самого императора! В грезах Александра много раз представляла, как и к ней, одетой в мундир вместо ненавистного платья, во время парада подходит император… нет, даже лучше Петр по высшему императорскому приказу! – и вручает заветный крест за спасение жизни государя и всего отечества. И на лице брата при этом непременно проступает раскаяние, и он скупо плачет, ведь ежели бы он удерживал ее, как и хотел, в деревне, то война была бы проиграна, а Бонапарте жег бы сейчас и грабил Москву. И Александра добродушно простила бы его, взяв разве что обещание пересказать эти же слова маменьке, а также отвезти ей в подарок отбитую у французов кашемировую шаль и шелковый зонтик, в ответ на что маменька прислала бы ей письмо, испрашивая прощения за все горькие слова, за холодность и принуждение и признавая ее своей дочерью, пусть не по крови, а по гордости за подвиг.

Александра столь часто представляла эту драматичную сцену, с каждым разом раскрашивая большей яркостью и деталями, что со временем перестала в ней сомневаться. И теперь, лежа в рыхлой осклизлой грязи, дрожала от осознания, что всему этому не суждено сбыться: вот же она, упала, а пруд не пошел даже рябью.

А может, все сон? Ложная атака, черные всадники, умирающий эскадрон?

Нет, не сон, слишком по-настоящему горячие капли дождя били по лицу и короткая трава резала пальцы. Приходилось признать: Александра, как и пророчила маменька, за дерзость и ослушание попала в ад, и вскорости ей предстоит ответить за свои прегрешения – за обман, за побег, за кражу, а строже всего за то, что осмелилась мечтать против судьбы, предназначенной свыше.

Значит, вот он, ад – ни огненных рек, ни бурлящих котлов, а всего лишь… поле? Тяжелое, гниловато-серое небо, почерневшая трава, мокрая стылая земля, комары и воронье?

На языке разлилась кислота, как от заячьей капусты, так всегда случалось от жажды. Голова горела, весила с пушечное ядро, и поднять ее было так же сложно. Александра неуверенно ощупала грудь. Пальцы скользнули по жесткому сукну ментика, привычно отсчитали пятнадцать рядов крученого шнура, огладили мягкий овечий ворс на стоячем воротнике. Родной мундир, а потом и эфес подаренной папенькой сабли, словно друзья, уверили, что самое важное на месте, осталось лишь убедиться в наличии кивера. Александра запрокинула руку, чтобы ощупать голову, – и охнула: рана вспыхнула, осколки гранаты впились глубже, показалось, слышен даже скрежет железа. Под рубашку будто кинули угли.

Боль началась костром, но с каждым осторожным вдохом притухала. Когда остались лишь искры, Александра сглотнула по сухому горлу, коснулась старых шрамов под челюстью, прошлась неповоротливым языком по тряпичным губам. Нестерпимо хотелось воды. На поясе висела фляжка, но уже давно пустая.

Есть здесь кто-нибудь? Да, кто-то был… кто-то лежал совсем рядом. Черные кудри, ямочка на подбородке…

– Долохов, – позвала Александра сиплым, чужим голосом и потянулась к его запястью. – Долохов, дружище, ты спишь?

Нет, Долохов не спал. Невозможно быть живым с такой холодной кожей, с таким измочаленным на груди мундиром, с такими фиолетовыми губами.

Александра сжала зубы, примиряясь с жуткой мыслью. Мертвый. Сразу за ним – Жданов и Костерский, дальше – Пучков и Волковенко, с другой стороны – Николенька и ротмистр Пышницкий, а там и остальные. Весь эскадрон покоился сейчас в этом страшном неизвестном месте, аккуратными рядами разложенный на земле, словно селедка на блюде. Слезы вспухли под веками, но так же быстро высохли. Стало ясно: вовсе это не ад, какие теперь сомнения. Ведь пусть Александра не одна нарушала божьи законы, пусть все в эскадроне были не безгрешны – кто-то играл, кто-то гневился, кто-то слишком часто прикладывался к бутылке, – но Николай, юный пылкий флейтист Николаша, душой чище воды в крещенской проруби, никак не заслужил вечные муки. Нет, не ад это. И уж точно не рай. А коли не ад и не рай, разлеживаться и покорно ждать своей участи нельзя, нужно выбираться.

Александра попробовала подняться, но тут же застыла: воздух пронзил визгливый натужный звук, словно гигантской саблей щедро резанули по точильному кругу. Уши от этого воя заложило, а волосы вздыбило на затылке. Страшно было даже думать, что за зверь издает подобные звуки, и ежели это зов, то к кому он направлен. Кто бы это ни был, от него не стоило ждать добра или рассчитывать на помощь. Нет, спасаться отсюда предстояло самой, и побыстрее.

Только откуда – отсюда? То же это место, где они сражались? В темноте не разобрать, видно пустырь, за ним густой черный лес… Возможно ли, что она в беспамятстве пролежала на поле боя до ночи, и войска отступили? Ежели так, то следовало добраться до штаба, сообщить начальству о странных воинах, добиться, чтобы товарищей похоронили с честью…

Нет-нет, стойте, если место то же, то где лошадиные трупы? Где Делир и остальные? И что за черный дворец, выглядывающий островерхими башнями из-за деревьев?

Разыскивая хоть одну живую душу, Александра обернулась – и именно в этот момент Долохов поднял веки. Правда, живее от этого не сделался. Глаза его, заплывшие бельмами, бездумно заворочались в глазницах, рот скривился, а бескровная рана раскрылась. Посиневшее мясо торчало оттуда, будто из растерзанной свиной туши.

Страх прошил от головы до пяток. Тело отказывалось двигаться, словно прибитое гвоздями, но Александра замельтешила ногами, пытаясь отползти прочь от бывшего друга.

– Долохов, – выдохнула она, сама не зная зачем. – Долохов!

Вой повторился. И именно он вдруг принес понимание. То очевидное, что юркой рыбкой скользило сквозь мысли, наконец поймалось. Стало ясно, и что это за место, и откуда взялись черные всадники, и почему мертвые здесь открывают глаза, слушаясь бесовского воя.

Потусторонняя Россия. То самое место, откуда был родом спасенный ими с Петром волшебный угорек, то место, где обитают все сказки и кошмары, рассказанные нянькой в темной спальне. С самого детства Александра слушала их взахлеб, а потом начала подмечать – вот у соседской кошки слишком сильно горят глаза, вот в ночном пруду мелькнуло лицо, вот в завываниях метели слышится чей-то голос. Маменька запрещала говорить об этом, называла ее рассказы химерой и часами заставляла молиться. Но Александра ничего не могла с собой поделать, а через некоторое время и вовсе убедилась, что все это правда. Разве что видна она только тем, кому хочет открыться.

Но почему все иначе, чем она запомнила? Где величавая и мудрая царица Иверия? Где бесконечно добрый и по-детски пылкий Егорушка? От них веяло просвещенностью и высшим светом, а то, что происходило сейчас, было совершенным варварством…

Вой оборвался. Но легче от этого не стало: Долохов сел. Заторможенно, словно пьяный, он нащупал саблю, вложил в ножны, поднялся на ноги и принялся покачиваться, уронив руки и так и не поднимая головы, а из раны на землю подле его сапог вываливалось что-то кровавое, бурое. Следом за ним, словно по команде, принялись копошиться остальные – все поле вокруг Александры зашевелилось. Несмотря на раны и увечья, они, обожженные, продырявленные, с вывернутой шеей и смятым черепом, поднимались на ноги и замирали, прислушиваясь в ожидании нового приказа.

Александра смотрела, клацая зубами. Отчаянно хотелось кричать, и она закрыла рот ладонью. Следовало немедленно бежать отсюда, а если нет сил бежать, то ползти, и она непременно сделала бы это, если бы именно в этот момент позади нее не заговорили.

– Поднимайтесь, сударь, поднимайтесь, – услышала она напряженный шепот. – Если не хотите быть замеченным, немедленно поднимайтесь, ну же!

Последние слова были сказаны с такой внутренней силой, что Александра, все еще не зная, кто отдает приказы и можно ли говорящему верить, послушалась. Оттолкнувшись от стылой земли, встала, едва ощущая оледеневшие ноги.

– А теперь стройте из себя мертвого.

– Да как же…

– Ну вот как они: стойте и молчите. Да не озирайтесь так. И не дергайтесь, вам тут не кадриль. Да не топчитесь!

Манера у говорящего была нетерпеливой и досадливой, но самое удивительное – голос незнакомца был женский.

– Кто вы? – спросила Александра шепотом.

– Это неважно, – ответила невидимая собеседница. – Ваша забота сейчас пережить смотр, так что будьте любезны слушаться: стойте и молчите.

Александра сделала, как было велено, тем более что приказ «стоять и молчать» привычен для любого военного смотра, даже для того, в котором солдаты вполне еще живые.

Издалека донесся тяжелый скрежет, будто раскрывались ворота. А там раздался стук копыт. Торопливый, резкий. Приближались всадники стремительно, копыта с чавканьем месили грязь. Александра напряженно вслушивалась, силясь понять, что за начальство и в каком количестве едет к такому войску, но бросила затею: голову слишком мутило для арифметических упражнений.

Копыта били ближе, ближе, пока не стихли, остановившись, перед первой линией гусар. Лошади переступали, все еще разгоряченные гонкой, и фыркали. Приглушенные голоса отдавали короткие неясные приказы.

Стараясь не выдать себя, Александра осторожно подняла взгляд. Пришлось привстать на цыпочки, чтобы взглянуть поверх опущенных голов, а там скорее закусить губы, чтобы не вскрикнуть. Ведь семерка всадников была той самой – черные солдаты, учинившие резню, выдавая себя за французов. Адские лошади под ними отплевывались пеной, глодали мундштуки и то и дело шумно выдыхали, выпуская из ноздрей дым и искры.

Во главе небольшого отряда, на особенно крупном чудовище, похожем на персидского аргамака, только вдвое мощнее, сидела женщина. В плотном черном платье-амазонке с военным плетением на груди и широкой юбкой, она уверенно и прямо держалась в женском седле и похлопывала взмыленную конскую шею снятой перчаткой. Лицо ее, с маленькими, но пронзительными глазами, морщинистыми от постоянного сжимания губами и по-вороньи загнутым носом, удивительно напоминало выражением высшее командование Александры и оттого страшило сильнее. Не только это выражение, но и вся форма указывали на высокий чин – и густота бахромы эполет, и золотой аксельбант, и богато украшенная трость с круглым набалдашником, висевшая на бедре поверх багряного шарфа. Александра рассматривала со страхом, но отчасти и с волнением: женщина-командир? Такое здесь возможно?

Пока амазонка осматривала строй опытным взглядом, с ней поравнялся важный и грузный человек в вишневом мундире. Лицо его было кругло и приятно на вид, разве что пышные нафабренные усы смотрелись неуместно, слишком черными на белой коже – будто кто-то играл его лицо на клавикордах, да вдруг взял и брякнул фальшивую ноту.

Остановившись вровень с амазонкой, он поморщился и пухлой ладонью в снежной перчатке поднес к носу платок. Верхняя губа его при этом задралась, обнажая клыки, желтоватые, как у старой собаки.

– Марья Моровна, голубушка, нельзя ли… не так близко… – сказал он по-французски, выделив русское «golubushka» с притворной лаской.

Амазонка, которую он назвал Марьей Моровной, посмотрела на него искоса:

– Да вы, любезный посол, никак брезгуете?

– Брезгую, ваше сиятельство. Я и живыми-то не сильно их жалую, а уж… разлагающимися…

Марья Моровна, все еще сидя прямо и не глядя на него, усмехнулась:

– Как же это возможно, коли они вам еда?

– Что тут невозможного? Вот вы, дорогая моя Марья Моровна, едите свинину, но вам ведь тоже не обязательно восхищаться свиньей, n’est-ce pas?

Над их головами раздался вороний крик. Большая черная птица, сделав круг над киверами охраны, опустилась Марье Моровне на плечо. Каркнула еще раз, теперь тише, и переступила лапами, подцепляя когтями золотую бахрому эполетов.

– Вы уж определитесь, Штефан Карлович, – сказала Марья Моровна, приглаживая ворону глянцевые, с радужным отливом, перья, – что вам важнее – розовые ароматы или армия, которую не сломить ни одному врагу.

– Так-таки не сломить?

– Вы сомневаетесь?

– Не то чтобы я имел основания не доверять вашим словам, и все же мой король должен быть уверен…

– Генерал! – окликнула Марья Моровна, не дожидаясь, пока он закончит.

Из-за ее спины немедленно выступил офицер в черно-серебряной форме.

– Ваше сиятельство? – Он коротко склонил скелетную голову с клочковатыми остатками рыжих бакенбард, и вороной султан на его двууголке дрогнул.

– Покажите послу, – сказала Марья Моровна, плавно поведя подбородком.

Генерал выехал вперед. Приложив к губам небольшой рожок, он дунул. Послышался стон – тот самый, что был эхом воя, поднявшего на ноги мертвое войско, правда, не таким громким и оттого не столь пугающим.

На этот раз он взбудоражил только двоих – корнета Пучкова и поручика Волковенко, стоявших в первом ряду. Услышав свист, они сделали шаг вперед и остановились. Стояли прямо, несмотря на то что мундир одного был черен от крови, а у второго на месте левой руки свисали огрызки синего доломана. Александра смотрела в напряженные спины обоих и едва выдыхала.

– Ату! – бросил им капитан, словно собакам.

Гусары повернулись друг к другу и послушно обнажили сабли. Брат на брата! Будто и не прошли бок о бок от Немана до Смоленска, будто не мерзли вместе, не пели песен, не делились табаком и солью, будто Пучков не помогал Волковенко писать стихи для писем невесте и не выручал при проигрышах деньгами, будто Волковенко не прикрывал любовные отлучки Пучкова перед ротмистром и не вывез с поля боя, когда под поручиком подстрелили лошадь, – будто в мгновение сделались врагами!

Перед самым столкновением Александра малодушно зажмурилась.

В гулкой тишине, прерываемой фырканьем лошадей и высокими криками воронов, по грязи зачавкали сапоги. Ближе, ближе… Замерли. Знакомо лязгнул металл. Кто-то с усилием зарычал, заухали удары, задрожал воздух – но все это не были звуки обычного боя. Никто здесь не уворачивался, не отступал, не избегал ранений – гусары держались мертво, словно два дерева, вросшие корнями. Они безжалостно и смертно рубили друг друга, раз за разом кромсая, пропарывая мундиры, рассекая плоть, не заботясь о собственных потерях. На землю что-то шмякалось, разлился тяжелый запах застоявшейся крови. Слушая против воли, Александра вздрагивала от ударов.

Поверх драки раздался голос амазонки:

– Они не знают холода, не нуждаются в пище и, даже будучи разрубленными пополам, не перестанут драться. И пока у вас в руках инструмент, их невозможно склонить к измене. Передайте вашему королю, что это войско поможет усмирить бунтовщиков и наведет порядок в столице.

– Charmant, – хмыкнул посол, – прелестно.

От густого мясного звука Александра открыла глаза и успела увидеть, как Волковенко, потеряв саблю вместе с рукой, оголил зубы и бросился на Пучкова, вгрызаясь в горло.

Под веками стало горячо и влажно, из груди брызнул вскрик – жалкий и детский, еле заметный на фоне рычания и хрипов. И все же амазонка услышала.

– Генерал! – Она вскинула ладонь в шелковой перчатке.

– Тубо! Аппель! – скомандовал генерал, и гусары немедленно отступили. Стало тихо.

Александра дернула голову вниз, скрываясь, но макушкой чувствовала меткий взгляд. Он словно косой проходился по рядам оживших мертвых. Найдет. Разумеется, найдет. От такой не скрыться.

Черные копыта переступили, сделали шаг по грязи. Еще и еще. Первый ряд гусар раздвинулся, пропуская. Второй ряд разбился пополам и попятился. Наконец черный аргамак остановился справа от Александры. Так близко, что стали видны тонкие волоски на раздувающихся лошадиных боках, шнурки стремени и носок блестящей туфельки, выставляющейся из-под расшитого золотыми львами подола. Марья Моровна простерла трость с круглым набалдашником и повела ею над головами. Александра застыла. Воздух сгустился, стал киселем, стало труднее вталкивать его в горло. Захотелось немедленно дернуть на груди доломан и крикнуть правду: «Здесь я!» Что это за магия, отчего с ней так тяжело бороться? Еще немного, и не выдать себя не будет возможным…

– Ваша светлость! – раздался рядом бодрый голос, тот самый, что ранее поучал Александру, как выглядеть мертвой. Этот голос врезался в удушье, и морок спал, задышалось свободно.

Осторожно подняв взгляд, Александра с изумлением смотрела на девушку, торопливо и оттого неуклюже пробиравшуюся по грязи к амазонке. Она не выказывала ни страха перед мертвецами, ни брезгливости перед слякотью, оседающей брызгами на легком зеленом платье и накинутой поверх него шинели, а растрепанные медные волосы, выбившиеся из прически, показывали, что и к законам приличий их хозяйка не испытывала особого пиетета. На ней не было даже перчаток! Остановившись перед чудовищным конем, она подобрала подол, оголяя стоптанные солдатские сапоги, и, покачнувшись, присела в реверансе.

Марья Моровна глянула на ее с неудовольствием, кинула быстрый взгляд на заскучавшего посла.

– Зачем ты здесь? – сказала она сквозь зубы.

– Ваша светлость сами приказывали доложить, если механизм транспортации удастся наладить…

– Тише, дура, не здесь! – шикнула Марья Моровна. Взгляд ее вспыхнул, ноздри вздрогнули. Снова коротко глянув через плечо, она сказала вполголоса: – Отправляйся пока к себе. Я буду после бала, там и покажешь.

– Непременно, ваша светлость. – Девушка склонила голову, соглашаясь. Глаза ее из-под опущенных ресниц блеснули на Александру – и блеск этот отдавал откровенной чертовщиной.

Марья Моровна развернула лошадь.

– Штефан Карлович, любезный мой, ваша правда. Все эти мертвецы нехороши для нервов. Вернемся лучше на бал, ваша дочь и племянники не простят мне, если я задержу вас еще дольше…

Поравнявшись с послом, она указала в сторону островерхих башен, возвышающихся за лесом, и вся процессия двинулась прочь, в чавканье грязи и клубах черного дыма, оставляя позади застывшее мертвое войско.

Когда они скрылись из виду, Александра повернулась к незнакомке, спасшей ее от второй смерти.

– Благодарю вас, сударыня, я обязан вам…

– Не здесь, сударь. – Девушка подняла обеспокоенный взгляд в небо, где кружились несколько крикливых птиц. – Нас могут увидеть. Следуйте за мной.

– А как же они? – Александра обернулась в сторону гусар.

– Куда они денутся? Оставьте, хуже им уже не будет.

Оставить товарищей? Бросить?

– Нет, это невозможно, я должен попробовать! – Александра шагнула к Долохову, схватила жесткие распухшие пальцы и заглянула в пустые, словно вычерпанные глаза. – Дружище, ты слышишь?

Ноздри Долохова раздулись, он втянул воздух. И вдруг так же, не приходя в себя, дернулся к ней и зверино клацнул зубами. Александра отпрянула.

– Пойдемте, сударь, – сказала незнакомка, кутаясь в шинель. – Они опасны. Поверьте, умирать во второй раз ничуть не легче, чем в первый.

Развернувшись, она зашагала к высокой каменной башне, торчащей, словно перст, из земли и на первый взгляд не имевшей ни дверей, ни окон.

– Вы, кажется, ранены? У меня найдется лекарство. Идемте же.

Ничего иного не оставалось. Бросив последний взгляд на товарищей, Александра побрела за своей спасительницей. Догнать ее было легко – неуклюжесть девушки оказалась лишь первым и ошибочным впечатлением. На самом же деле она отчетливо и даже как-то привычно хромала на правую ногу.

Глава 5

Без окон и дверей

– Задом наперед, будьте любезны.

– Задом наперед?

– Именно, сударь. Извольте слушаться, иначе башня вас не впустит. – При этих словах незнакомка повернулась спиной к монолитной каменной стене, сделала шаг назад и растворилась.

Недоумевающая Александра осталась одна. Она приложила к кладке ладонь в измазанной грязью перчатке, ощупала холодную неровность, торчащий в прожилках мох. От земли до самой вершины не виднелось ни трещин, ни зазора, и все же…

В груди как следует стукнуло, и Александра припала лбом к влажному камню. Проклятье, за избавлением от такой боли – хоть вперед ногами. Как там, задом наперед? Она развернулась, стараясь привалиться спиной к стене, но стены на месте не оказалось. Ноги потеряли опору, Александра ухнула в темноту и гулко повалилась на пол. Зубы клацнули, голова зазвенела, чокнувшись о пыльный мрамор. Волшебно закружился потолок, закрутилась железная люстра, заплясали кирпичные стены. В нос ударил запах касторового масла, скипидара и столярного клея. В ушах поднялся мерный машинный гул.

– Долго же вы решались, – хмыкнула незнакомка. Подхватив Александру под руку, она потянула, помогая встать, а потом указала в глубь башни: – Сядьте, я подготовлю мазь.

Александра тяжело опустилась на предложенный стул.

– Как… ваше имя, сударыня?

Голос звучал хрипло, словно наутро после жженки. Александра пила сию мерзость лишь однажды, при принятии в полк, но тогда именно так же высох язык и шерстяным ощущалось горло, а за глоток воды хотелось отдать хоть правую ногу.

– Ягина Ивановна.

Перед глазами стоял туман, и сквозь него вдоль полок мелькало зеленое и медное. В ловких руках что-то стеклянно звенело, сушено хрустело, скрипуче толклось и нетерпеливо булькало. Вскоре зашаркали, прихрамывая, сапоги, запахло хвоей, болиголовом и отчего-то кладбищем.

– Снимайте мундир, сударь.

– Зачем? – Александра вцепилась в ворот. Увидев горшочек мази в руках Ягины, она постаралась придать голосу твердости: – Я сам.

Ягина лишь пожала плечами.

– Как вам будет угодно.

Дождавшись, когда она отойдет обратно к полкам, Александра отвернулась и принялась расстегивать доломан. Ледяные пуговицы еле протиснулись в петли, присохшую ткань рубашки пришлось отдирать от кожи. Ошметки витого золотого шнура вбились картечью в края раны и никак не хотели поддаваться.

С левой стороны, как раз над тканью, которой Александра утягивала грудь, три рваных отверстия чернели, словно прорехи на платье. Не кровили, но вздыбились свежераспаханным полем. Из дырок торчали кончики зазубренного железа – уродливо, чужеродно. Мерзко. Будто что-то росло из груди – зародило семя, пробилось и теперь выжирало, питало свои корни ее внутренностями. Александра брезгливо взялась за острие.

– Осколки не трогайте, – сказала Ягина, не глядя. – Сами выйдут, когда будет время. Просто намажьте.

Мазь оказалась тягучей, липкой и пахла ладаном. Она покрыла воспаленную взбугренную кожу белесым налетом, подарила онемение, прохладу. Муть понемногу отступила, перед глазами прояснилось, Александра будто вынырнула из густого болота.

– Благодарю вас, Ягина Ивановна, – сказала она, снова опуская края рубашки и застегивая доломан до горла. – Я уже дважды обязан вам жизнью.

– Жизнью ли? – хмыкнула Ягина. Она пристально оглядела Александру, кивнула сама себе и только тогда наконец избавилась от громоздкой шинели, скинув ее на спинку вольтеровского кресла, стоявшего у печи. – Ну что же, добро пожаловать в мое скромное прибежище, – сказала она, делая щедрый жест. – Чувствуйте себя как дома.

Александра оглядела странное место, где обитала ее спасительница. Внутри башня показалась ей складом, куда относили мебель, отслужившую свою жизнь в барском доме. В одной стороне виднелась роскошная, но проеденная молью китайская ширма, в другой – неровно склеенная фарфоровая ваза, между ними примостилась лакированная этажерка красного дерева с поломанной дверцей. Такой же былой роскошью отдавала и остальная мебель: треснутое зеркало на львиных лапах, прожженный персидский ковер и погребенный под ворохом мохнатых подушек небесно-голубой диван, опиравшийся вместо одной из ножек на сооружение из булыжника и музыкальной шкатулки. В самой же глубине комнаты, отделенные от основного помещения занавеской, громоздились странные механические машины. В небольшой просвет Александра видела что-то похожее на токарные станки, какие стояли в мануфактуре, куда однажды водил ее отец, другие же станки были столь чудными, со множеством ручек, крючков, шнуров и педалей, что об их предназначении трудно было и догадаться. Оттуда-то, из этой части башни, и тянулись запахи скипидара, клея, жженой шерсти и еще чего-то химического. Перехватив ее любопытный взгляд, Ягина дернула за темную штору и плотно скрыла таинственную мастерскую от чужих глаз.

Поняв намек, Александра сделала вид, что разглядывает банку с заспиртованной жабой, стоявшую на рабочем столе напротив. Жаба эта, огромная, распятая, белопузая, с желтыми вздутыми шишками на спине, и в самом деле притягивала взгляд. Пока Александра смотрела, она внезапно вздрогнула. Лапы дернулись, тяжелое тело перекувыркнулось в зеленоватой жидкости, большие мутные глаза моргнули.

Александра прочистила горло.

– Вы, стало быть, здесь и живете?

– Здесь и живу.

– Одна?

– Отчего же одна? Нас двое.

Александра осмотрелась в поиске компаньона, но в башне не было никого, кроме Ягины. Не жабу ведь она имела в виду? Было пусто на печи, на стуле напротив, под столом и на разворошенном диване, разве в красно-полосатом вольтеровском кресле с отметинами кошачьих когтей сгустилась непонятная темнота. Стоило Александре присмотреться, как темнота шелохнулась. А заметив ее, уставилась в ответ раскосыми янтарными глазами. Клыкасто зевнув, она поднялась и выгнула спину, оказавшись старым черным котом с клочковатой шерстью, обвисшими усами и тяжелым сонливым взглядом. Он смотрелся бывалым воякой, обвешанным вместо медалей шрамами и не ожидавшим от будущего ничего, кроме разочарований.

– За ваше спасение благодарите и Баюшу, – сказала Ягина, опуская перед котом расписное фарфоровое блюдце с молоком. – Если бы он вас не учуял, я бы и не подумала отправляться на поле.

Кот смотрел упорно, будто и в самом деле ожидая признательности, так что Александра неуверенно кивнула: «Благодарю вас…», и он, удовлетворившись, склонился к блюдцу. Вылакав все до капли, он снова улегся, а скоро и захрапел.

Ягина в это время опустила подле Александры медный поднос. На тарелке лежал порядочно заветрившийся кусок пирога, а в сколотой кофейной чашке темнел чай со смородиновыми листьями.

– Ешьте, вам полезно, – сказала Ягина, усаживаясь напротив. – Чай согреет, еда восстановит силы.

Александра только сейчас смогла рассмотреть свою спасительницу как следует – расцвеченное веснушками лицо, легкие на улыбку губы, глубокие карие глаза и волосы темной меди, забранные вверх, но по-бунтарски выбившиеся из прически. Самым примечательным, пожалуй, было то, что правая ее бровь на изломе задиралась вверх, словно крошечная кисточка на рысьем ухе. Это было… очаровательно.

Александра взяла в руки обжигающую чашку. Покрутила в ладонях, но, не в силах сделать глоток, вернула на место.

– Ягина Ивановна, я в Потусторонней России?

Ягина взглянула с удивлением:

– Вы знаете? Что же, тем легче… – Она скользнула пальцами вдоль лба, убирая мятежные пряди. – Да, сударь, вы и в самом деле в Потусторонней России. Точнее, в Мертвом царстве Кощея – после мирного договора мы часть империи, не знаю, надолго ли…

Александра понимающе кивнула.

– Черные всадники… кому они подчиняются? Кто отдал приказ заманить нас в ловушку?

– Не берите это в голову, сударь. Здесь замешаны силы куда древнее и могущественнее вас, вы только измучаете себя.

– Это та женщина? – не сдавалась Александра. – Марья Моровна? Она командует отрядом гусар?

– Я надеюсь, вы не думаете о мести? Забудьте, сударь! Марья Моровна – Главнокомандующая армией, первая ведьма, при ней всегда личная охрана и лейб-гвардейский полк. Что вы сделаете? Вызовете ее на дуэль?

– Как можно! – опешила Александра. – Женщину…

Ягина дернула плечами:

– Разве у женщины нет чести? Лично я уже трижды стрелялась. – Решительным жестом пригладив юбку, она уложила причинявшую хромоту ногу вперекрест на здоровую. – Но даже это не поможет вашей мести, ведь приказ отдан его величеством. И упаси вас все что ни на есть счастливого на этом свете от встречи с Кощеем. С тем же успехом вы могли бы задаться целью отомстить ветру, что снес крышу вашего дома, или камню, переломавшему вам ноги.

Александра нахмурилась, обдумывая ее слова. Нет, она не отказывалась от возмездия, но согласилась, что лезть в неизвестность не стоит.

– Мои товарищи… – начала она.

– Мертвы и уже не вернутся к жизни.

– Но ведь они двигаются…

– Не по своей воле. Все их существование теперь слушается только Кощея. Той силы, которую имеет на них призыв рожка.

– А я? Почему это не действует на меня? Разве я не мертв, как другие?

Ягина нахмурилась.

– Признаться, я и сама не знаю. И это, пожалуй, самое любопытное…

Подавшись вперед, она принялась рассматривать Александру. Все ее лицо участвовало в этом осмотре – и прищуренные глаза, и сжатые губы, и вздернутая кисточка рыси.

Смутившись, Александра отвела взгляд – в присутствии красивых женщин она всегда робела. И в детстве, как только начала замечать, как она нескладна и неуклюжа рядом с прелестницами высшего света, и после побега из дома. Пожалуй, после побега особенно. В отличие от полковых товарищей, которые редко удостаивали ее второго взгляда, а единственное выдающееся отличие – отсутствие усов – отмечали дружеским подтруниванием, с женщинами все обстояло иначе. Казалось, что они, тонко чувствующие и проницательные, привыкшие вглядываться и оценивать себя в сравнении с другими, видели ее насквозь и сразу раскусывали страшную тайну. Никто не отваживался обличить прилюдно, однако заговорщицкий шепот и звонкое хихиканье не раз сопровождали выход корнета Быстрова из приемных. Благо с отступлением армии полк редко задерживался на одном месте, да и Александра научилась всячески избегать женского общества. В конце концов она столь преуспела в этом искусстве, что всерьез обеспокоенный Пучков несколько раз предлагал помощь в амурных делах. Он считал, что причиною робости Александры была неопытность и что существовал лишь один способ это исправить. И несмотря на его несомненную правоту в обоих вопросах, Александре приходилось решительно отвергать его щедрую помощь и лишь молиться, чтобы Пучков в своем рвении не перешел к более решительным действиям, чем рассказы о собственных победоносных походах. Что касалось самой Александры, она продолжала сторониться шуршащих платьев, сладких голосов и мягких улыбок, подобным образом сохраняя свое спокойствие и свою тайну.

Именно поэтому сейчас от близости Ягины, ее внимания и цепкости щекотало затылок.

– Сударь… – задумчиво начала Ягина, и Александра смутилась сильнее.

Она вдруг поняла, что забыла представиться, а Ягина не поинтересовалась ее именем. Теперь же благопристойная возможность прошла, и говорить об этом слишком поздно, оставалось сидеть в горячей неловкости, слушать «сударя» и ждать, не представится ли случай.

– Сколько вам лет, сударь? – спросила Ягина.

– Восемнадцать, – солгала Александра. Надо же, казалось, этот год научил ее говорить такое без запинки – чужой возраст, имя, звание, – а сейчас голос сбился.

Ягина вскинула голову, поглядела будто бы с недоверием.

– Вы позволите?

Не дожидаясь ответа, она по-докторски обхватила ладонями лицо Александры, повернула так и сяк, оттянула веки.

– Определенно живой, пусть и частично… Но откуда?.. Расскажите, что помните.

– Мой полк попал под обстрел… – начала Александра, позволяя сей бесцеремонный осмотр. – Артиллерия смела нас подчистую, я был ранен. Вскоре неприятель проявился из тумана – это оказались наездники в черных мундирах, на конях с горящими глазами, они принялись рубить павших своими саблями…

– Так отчего же они не добили и вас?

Александра растерялась.

– Не могу знать…

Ягина отпустила ее, цокнув языком.

– Разгильдяйство, – отрезала она, поднимаясь, – везде разгильдяйство! – Отойдя к полкам, она принялась вытаскивать то одну книгу, то другую, каждую спешно пролистывала и ставила обратно. – Ешьте, сударь, пейте. Я бы предложила вам и поспать, но, боюсь, у нас не так много времени.

– Времени для чего? – спросила Александра, косясь на блюдо.

Разговор, пусть и не самый приятный, подействовал отрезвляюще, а спокойствие, как это водится после битвы, отозвалось голодом. Когда она последний раз ела? Сухари, которыми поделился тогда Пучков, были так стары и зелены, что пришлось вымачивать их в луже, лишь бы разжевать. А сейчас все выглядело так съедобно! Отбросив сомнения, Александра мигом смела все, что предложила Ягина, и, боже, какой это был пирог! В нем, правда, совершенно не было соли, но, памятуя о сухарях со вкусом лужи, Александра едва ли заметила недостаток. Торопливо подобрав пальцем крохи, она выпила чай, а убедившись, что Ягина не смотрит, хотела сжевать и смородиновые листья, но вдруг заметила, с каким откровенно брезгливым выражением за ней следит, приоткрыв один глаз, черный кот, и, сконфузившись, отставила кружку.

Выбрав одну из книг, добытых с полок, Ягина подошла ближе.

– Послушайте, сударь, – сказала она доверительно, вновь усаживаясь рядом. – Хотелось бы вам вернуться к жизни?

Александра задохнулась от этих слов.

– К жизни?

– Почему нет? Вы молоды, полны сил. Уверена, ваше тело справится с подобной раной. А значит, вы вполне могли бы перейти границу обратно.

– Обратно?!

Ох как у Александры от одной этой мысли застучало сердце! Вернуться к жизни, снова ринуться в сражение и теперь, не боясь второй смерти, уж точно взбаламутить пруд кругами?

Ягина, пытливо следившая за ней взглядом, по-своему истолковала ее воодушевление.

– Да-да, только представьте, – сказала она с понимающей улыбкой, – снова ходить на балы, пить шампанское, бренчать романсы, соблазняя романтичных барышень…

– Для меня нет сильнее желания, чем вернуться на поле боя, защищать отечество! – вспыхнула Александра.

– Ах, вы из этих… – Ягина посмотрела с насмешкой. – Мечтаете вернуться к жизни, чтобы снова умереть? Ну это уж как вам будет угодно. Главное, вы будете дома – даже если ненадолго. – Она открыла книгу, показывая старую неясную карту. – Посмотрите, есть несколько мест, где грань между двумя Россиями тоньше, и я могла бы помочь вам туда добраться. Одно – вот здесь, на Урале. Все считают, эти врата уничтожены, однако у меня есть причины полагать, что туда можно пробраться.

– Как?

– У меня есть… свои средства, – загадочно сказала Ягина, бросая короткий взгляд за плотно закрытую занавеску.

Александра придвинулась, стараясь разглядеть детали карты, но за стенами башни раздался грохот копыт, и Ягина вскочила, захлопывая книгу. «Отчего же так скоро», – пробормотала она.

– У меня гости, вам следует укрыться. Вот сюда, будьте любезны.

Затолкав Александру в крошечную нишу, она затворила дверцу и щелкнула задвижкой. Сгустилась темнота, будто в колодце, и все же в просвет между петлями получалось видеть и комнату, и Ягину. Вот послышалось цоканье трости, а мгновением позже показалась спина Марьи Моровны. Следом за ней, так же задом наперед, вошли пятеро офицеров-скелетов, вооруженных палашами.

Повернувшись, Марья Моровна огляделась, и круглый набалдашник блеснул в черной лаковой перчатке.

– Ты сказала, у тебя готово?

– Так точно, ваша светлость, – поклонилась Ягина и вынесла из-за занавески изящное устройство: небольшой коробок, похожий на заводные часы.

Марья Моровна придирчиво осмотрела аппарат, приподняла крышку. Лицо ее озарилось зеленоватым свечением, из утробы коробка потянулся низкий пчелиный гул.

– И оно перенесет?

– Заряда хватит ровно на один раз до Буяна и обратно…

– Тише! – оборвала Марья Моровна. Она еще раз осмотрела устройство, хлопнула крышкой и передала охране. – Хорошо же… – Лицо ее несколько смягчилось, она склонила голову набок, внимательно глядя на Ягину. – Ты и в самом деле постаралась. Скажи-ка, ты смогла бы изготовить такое еще раз?

– Сколько угодно, ваша светлость! – с готовностью ответила Ягина, озаряясь какой-то ребяческой гордостью от подобной похвалы. Она отошла к мастерской и отдернула занавеску: – Вот, извольте увидеть, та самая машина…

Марья Моровна сделала знак своим гусарам. Те шагнули в мастерскую и принялись крушить палашами все, что попадалось им под руку.

Первое мгновение Ягина стояла в остолбенении, глядя, как в воздух летят осколки и щепки, а потом кинулась на ближайшего гвардейца. Проснувшийся от шума Баюн бросился было на помощь, неуклюже прыгнул, но промахнулся. Скелет пнул его, а Ягину с легкостью бросил на пол, и когда она попробовала подняться, взмахнул клинком и хрустко вогнал ей в ногу, пригвождая к полу.

– Оставьте ее, мерзавцы! – закричала Александра.

Она ударила плечом в хлипкую дверцу, но та и не дрогнула, стояла камнем. И даже крик утонул, не прорываясь за пределы ниши. Александра продолжала биться, но без толку.

Между тем скелеты, разбив все вдребезги, опустили оружие и отступили. Марья Моровна посмотрела сверху на Ягину.

– Я предупреждала тебя не высовываться из башни, – сказала она многозначительно.

– Вы обещали отпустить ее, когда все будет готово! – В голосе Ягины звенели слезы.

– Обещала, – подтвердила Марья Моровна. – Но ведь я ее и не держу. Она в той камере по собственной воле.

– Потому что вы обманываете ее, пользуетесь ее болезнью!

– Я защищаю ее от самой себя и окружающих, ты знаешь, как она может быть опасна! – Марья Моровна отступила, хмурясь. – Но довольно, я не собираюсь снова об этом спорить, мне пора возвращаться.

Подав знак охране, она попятилась к стене, отцокивая шаги тростью. Тяжело дыша, гвардейцы отправились следом. Последний отпустил Баюна, а проходя мимо Ягины, со скрипучим звуком вынул саблю.

Снаружи загрохотали копыта, а после стало тихо.

– Ягина Ивановна! – крикнула Александра, надеясь, что теперь ее услышат.

Ягина с шипением встала. Первым делом она проверила Баюна, отфыркивавшегося в углу, а потом, подволакивая ногу, подошла к месту заточения Александры и отперла задвижку.

– Позвольте мне помочь! – Александра подхватила ее под руку и помогла опуститься в кресло. – Разрешите мне… вы ранены! – Она ринулась к полкам, выискивая мазь и перевязку. – Подлецы, как только они посмели…

– Остановитесь, – окликнула Ягина, – остановитесь, сударь. Я цела, слышите?

Александра обернулась.

– Не понимаю… То есть… я своими глазами видел…

– А теперь посмотрите ближе.

Невесело усмехнувшись, Ягина приподняла подол платья. Там, под коленом, нога ее становилась иссушенной и неживой, словно бы даже не из плоти, а только лишь из кости. Вынув из-за пояса шнурок, Ягина стянула им продырявленное место и оправила юбку.

– Семейное наследство, – сказала она таким тоном, будто это что-то объясняло. – Заживет. В отличие от… – Она обвела мрачным взглядом уничтоженную работу.

Поднявшись, она захромала к центру беспорядка. Подхватила один осколок, другой, попыталась приладить их друг к другу, но тут же в бессилии бросила на пол.

Повернувшись, она поглядела на Александру. И внезапно в глазах ее вспыхнуло мрачное решительное пламя.

– Послушайте, сударь. Я выведу вас в Живую Россию, но в обмен на это вы должны согласиться выполнить одну мою просьбу.

Александра ступила ближе.

– Ягина Ивановна, вы уже дважды спасли меня, только за одно это я обязан вам жизнью – распоряжайтесь. Я выполню любой ваш приказ, чем бы мне это ни грозило.

Взгляд Ягины несколько смягчился.

– Не беспокойтесь, в моей просьбе почти нет опасности для вашей жизни. Если бы у меня была личная печать Главнокомандующей, было бы и того легче, но, увы, ее мне не посчастливилось раздобыть.

Отчего-то это самое «раздобыть» по тону прозвучало подозрительно похожим на «выкрасть». В разговоре с обычной женщиной Александра никогда не позволила бы себе подобного подозрения, но за короткое время знакомства стало ясно, что Ягина – женщина в крайней степени необычная, а значит, и привычные рамки дозволенного были к ней неприменимы.

– Говорите, что мне нужно сделать.

Ягина испытующе посмотрела на нее.

– Послушайте, сударь, приходилось ли вам в жизни… представляться кем-то другим?

У Александры мгновенно взмокли ладони.

– Что это значит?

– Мне важно убедиться, что вы сможете выдать себя за другого. От вас, видите ли, потребуется небольшая игра. Нужно, чтобы вы оделись кощеевым гусаром, заковали меня в кандалы и отконвоировали в тюрьму.

– Вас? В тюрьму? Для чего?

– Скажем так, мне требуется кое-кого освободить оттуда… Но это мое дело. Ваше – провести меня по подземному тоннелю от этой башни до тюрьмы под дворцом, пройти три двери и каждый раз убедить охрану, что вы посланы самой Главнокомандующей. Два раза я знаю, как обмануть магию, но в третий вам придется рассчитывать только на свои силы. – Ягина подошла к сундуку у стены и вытянула за плечи черный доломан с серебряными эполетами. – Справитесь?

Александра взглянула на ненавистную форму и решительно кивнула:

– Справлюсь! – Браво приняв доломан и свежую рубашку, она вдруг смешалась: – Только вы уж будьте любезны, Ягина Ивановна, отвернитесь.

– Не беспокойтесь, – усмехнулась Ягина, – я буду занята поиском инструментов и написанием приказа от имени Главнокомандующей.

С едва слышным «Очаровательная робость…» она захромала к столу.

Отойдя за дырявую китайскую ширму, Александра торопливо сменила чикчиры, подвертки и натянула громоздкие кожаные сапоги с привинтными шпорами.

– Кстати… откуда вы догадались, что я «бренчу романсы»? – спросила она, влезая в рукава черного доломана.

– У вас мозоли на кончиках пальцев, – пояснила Ягина, скрипя пером по бумаге. – Вы, стало быть, левша?

– Так и есть. – Александра застегнула серебристые пуговицы. – На каждой гитаре приходится перетягивать струны.

– У нас не придется. Найдете гитару – сможете преспокойно играть, урожденные потусторонние почти все левши. А сражаетесь вы как?

– Отец подарил саблю. – Закрепив на плече ментик, она подвязала свою старую портупею с тем самым отцовским подарком. – Сделана по заказу, с гардой с другой стороны.

Александра достала из сундука запыленный кивер. Он был черен, как и остальная форма, с посеребренным шнуром по краям тульи, красными кистями и пышным вороным султаном.

– Пистолетов у вас нет? – спросила она на всякий случай.

– Кто же мне их даст, – вздохнула Ягина. Подув на законченное письмо, она повернулась. – Ну, готовы?

Александра надела кивер, зацепила ремешок под подбородком и выступила из-за ширмы, щелкнув каблуками.

– Готов.

Ягина осмотрела ее вполне довольно, но, задержавшись на лице, прицокнула:

– И отчего же вы, сударь, не потрудились отрастить усы? Весь царский полк усатый… Эх, не поверят…

– Сделаю все, что смогу, – развела руками Александра.

Накинув шинель, Ягина подошла к коту, поцеловала между ушей.

– Ну, до встречи, Баюша. Ежели все получится… на старом месте.

Вручив Александре горшочек углей, она подхватила со стола пустую зеленую бутылку и запечатанное письмо. Последними в ее руках появились железные кандалы.

Глава 6

Огонь, вода и медные трубы

Подземный ход тянулся, словно каменный чулок, все дальше. В свете масляного фонаря виднелись осыпающиеся стены, влажный пол и отбегающие в темноту мыши. Огромные камни и разросшиеся корни то и дело преграждали дорогу, приходилось пробираться ползком или перелезать поверху. Александра попробовала задавать вопросы, но Ягина наказала ей вести себя тихо, так что пришлось идти молча. Мрачное место навевало мысли разные, но одинаково безрадостные, и Александра, сама того не замечая, принялась думать, как это частенько бывало, как бы она рассказала обо всем этом в письме брату.

«Если бы я только могла написать тебе, Петро, где я и что делаю, ты бы не поверил. Ни ты, ни я с детства не боялись ужасных историй про русалок и леших, а уж с тех пор, как уверились в их правдивости, и вовсе мечтали своими глазами увидеть Потустороннюю Россию. Помнишь, как представляли волшебные балы, парящие дворцы и роскошные приемы? Так вот, скажу я тебе, мы горько ошибались в наших наивных фантазиях! Здесь все не так. Прекрасных дев здесь заточают в башнях, о павших воинах говорят как о свиньях, а о чести и не слыхивали. Но мне светит удача! Я отыскала союзницу и с ее помощью смогу перейти границу. А там – вернусь в полк, обратно в строй, и когда увижу тебя, Петро…» Александра сбилась. Пережитое волнение заставило ее забыть о ссоре с братом, и в мыслях она обращалась к нему, каким он был до предательства – союзником любых авантюр, родной душой, лучшим другом. Теперь же все вернулось. Укоряя себя за слабость, она твердо закончила: «…когда увижу тебя, Петро, я спрячусь. Скроюсь, чтобы ты не выдал меня, не очернил перед другими и не отнял мою свободу». С этим она зашагала увереннее, наказав себе никогда больше не писать Петру ни строчки.

– Сюда. – Ягина указала на неприметную дверцу.

Александра отперла ее ключом, навалилась, и петли завизжали.

С той стороны оказался тюремный коридор, жаркий и смердящий. Потолки здесь позволяли идти во весь рост, а дорогу освещали лампады, отражаясь в лужах под ногами. Кладка была старой, но необычайно крепкой, становилось ясно, что по этим тоннелям водили арестантов и сто, и двести лет назад, а возможно, и того раньше. Александра шла осторожно, выбирая дорогу, чтобы не оступиться. С каждым шагом жар усиливался, запахло псарней.

– Кажется, мы близко к первым воротам?

– Тише! – шикнула Ягина.

Александра прикусила язык, но поздно. Их услышали. Прямо из стены вырвался дикий, безумный голос. Александра отшатнулась. Ни окошка, ни решетки не было видно, но в крошечную щель между камнями просунулся длинный костлявый палец с черным обломанным ногтем. Кажется, кто-то был там замурован и, услышав голоса, воспылал надеждой. Он бормотал что-то на незнакомом языке, тянулся, явно умоляя, и Александра остановилась, пытаясь разобрать слова.

Ягина толкнула ее в спину: «У нас мало времени».

– Кто там?

– Откуда мне знать? Мы пришли не за этим. Идемте.

Александра подчинилась. Чем дальше, тем мутнее становилось на сердце. Страшные стенания и мольба все звучали в ушах, пока она, следуя указаниям, сворачивала то направо, то налево.

Наконец дорогу им преградили мощные железные ворота, а с ними – и первая стража.

Хоть Ягина заранее и описала ее вид, Александра застыла, во все глаза таращась на двух чудовищных каменных псов, замерших по сторонам от входа. Ростом они не уступали лошади, а их могучие когтистые лапы посоревновались бы размером с медвежьими. Правда вот мордами они до удивления походили на дядьку Терентия Павловича, любителя расстегаев и бани погорячее, – курчавым вихром, свирепыми бровями и окаменелым, словно после водки, взглядом.

Учуяв нарушителей, бестии ожили, встряхнулись и раскрыли пасти. Огромные пустые глаза их выкатились, с толстых клыков брызнул огонь. Стало нестерпимо жарко, висок обожгло – это вспыхнула медная пуговица на ремне кивера. Ну и чудища!

Каменный рык сотряс воздух. Псы рванулись.

Александра не дрогнула, памятуя наказ Ягины: черпнув углей из горшочка, она бросила их в раззявленные пасти. На мгновение показалось, что такая глупость не сможет отвлечь охрану от исполнения долга, но нет, псы немедля запрокинули морды и принялись хрипеть, а потом и жадно чавкать, как самые обычные собаки. Александра кинула еще, теперь на пол. Псины припали носами, жарко черпая рассыпанные искры жесткими каменными языками, теперь еще сильнее напоминая дядьку над блюдом расстегаев. Они грызли, а Александра добавляла, даже когда перчатка оплавилась, а кожа на ладони вспухла.

Наконец горшочек опустел.

– Скорее, – шепнула Ягина. – Пока они не наелись!

Проскользнув мимо чавкающих собачьих пастей, Александра дернула дверь, и та с визгом отворилась.

В новом коридоре было темно, но Ягина наказала не зажигать светильник, пришлось идти на ощупь, пока вдалеке, тихонько светясь, не показались железные прутья нового входа. На первый взгляд перед ним было пусто, но стоило Александре ступить ближе, как сверху обрушился неистовый поток воды, ослепив, сбив с ног, забив глаза и уши. Тоннель в мгновение заполнился до потолка, заставив барахтаться и задыхаться. Этого испытания Александра страшилась сильнее, чем чудовищ: ощущение, как внутренности наполняются водой, ожило и привело все члены в негодность. Младенцем она едва не утонула, о чудесном спасении все еще напоминали шрамы под челюстью, и теперь руки и ноги обмякли. Александра забарахталась беспомощной килькой в сетке.

Рядом, в облаке зелени и меди, грациозной медузой парила Ягина. Совершенно спокойная, она держала закованные руки за спиной и только кивнула: «Пора».

Александра дернула из-за пазухи бутылку и попыталась откупорить ее – да только пальцы, не слушаясь, скользили, а пробка не давалась. «Скорее, скорее!» – читалось в обеспокоенных глазах Ягины. Александра потянула сильнее. Ну давай же ты, проклятая! Никак. Пробка и не думала подчиняться, явно желая, чтобы третья смерть настигла Александру совсем уж бесславно, в тоннелях Кощеевых казематов. Но нет, дудки! Сунув руку в рукав, Александра обхватила мерзавку грубой манжетой доломана и дернула.

– Бр-р-рыльк! – сказала пробка, выпрыгивая из горла.

Вокруг немедленно поднялся тугой водяной вихрь. С гулким утробным звуком вода закрутила воронку и, урча, принялась вливаться в горлышко. Бутылку трясло и дергало, рука онемела, но Александра держала. Воздух закончился, легкие вспыхнули, сердце бухнуло в горло, но она держала, и вскоре вода спала, позволяя вдохнуть, а потом и вовсе втянулась вся до последней капли.

Упав в изнеможении на пол, Александра заткнула пробку и откинула бутылку. И тут же пораженно ощупала доломан – он был совершенно сухой, от воротника до шнуровых петель. Надо же, как здесь бывает… Почему-то это полезное, практичное волшебство показалось ей, проведшей не одну дождливую ночь в промокшем насквозь мерзлом мундире, похлеще огненных псов и возникающих из ниоткуда потопов.

Она обернулась поделиться своим восхищением с Ягиной, но та уже стояла на ногах и глядела слишком озабоченно.

– Пойдемте, пойдемте! – заторопила она.

Александре передалось ее беспокойство. До последних ворот они почти бежали. Ягина то и дело оборачивалась, тяжело дышала и припадала на больную ногу – подобная спешка явно была для нее испытанием, – однако помощи не принимала.

И вот наконец показалась последняя дверь: толстые чугунные ворота, врезанные в каменную стену и расписанные буквами незнакомого языка. По сторонам от них стояла пара рыцарей поистине исполинских, в старинных латах и шлемах с глухими забралами, будто с головы до ног отлитые из меди. В руках они держали мечи, каждый ростом в полторы Александры.

Разглядывая охрану, она остановилась. С детства помнила о них из прочитанных взахлеб в детстве рыцарских баллад – о Тристане или Гавейне. Вот это были герои! Они пускались в путешествия ради помощи несчастным и несправедливо обиженным, бросались на защиту чести дамы сердца. Сколькими вечерами они с Петром играли в эти легенды, то и дело меняясь ролями – Петр все норовил сделать из Александры прекрасную даму, но она требовала справедливости, а значит, в половине игр шелковый капор доставался брату. Ночами же Александра мечтала, что, выросши, обязательно станет, как они, проводить жизнь не в праздных увеселениях, а в подвигах, а то и вовсе в поиске своей волшебной чаши.

И вот теперь она увидела своих героев вживую. И оробела. Рыцари, что стояли перед дверью, громадные и свирепые, с тусклым светом, мерцающим из забрала, скорее походили на злобных великанов из тех же баллад, готовых отрубить герою голову за принятый от жены платок или спасительную нитку.

Услышав шаги, рыцари ожили, прорези в забралах загорелись. Стражи подняли мечи.

Пятясь, Александра вспоминала слова Ягины: «Вы, сударь, унтер-офицер Бессмертного лейб-гвардейского полка, личной государевой роты. Держитесь соответствующе». Легко сказать!

Глядя, как один из рыцарей делает шаг навстречу, Александра потерялась, в голове сделалось предательски пусто.

– Посланник Главнокомандующей… – начала она и запнулась. – Депеша… срочный приказ…

Рыцарь поднял меч и замахнулся.

– Они вам не верят! – прошипела Ягина. – Будьте увереннее, ну же!

– Важный приказ… Главнокомандующая… срочно…

Воздух лопнул. Лезвие взвизгнуло, блеснуло, тяжелый меч просвистел над кивером, Александра едва успела отпрянуть. На плечо осели состриженные грозным оружием ошметки черного султана. Такой удар мог бы рассечь позвоночник, располовинить голову – неужто теперь драться с этим ходячим медным самоваром?!

– Срочный… – Александра пригнулась, сберегая голову от нового удара, – срочный…

Второй рыцарь махнул справа, пришлось отпрыгнуть. Александра обнажила в ответ саблю, но в сравнении с пудовыми двуручными таранами та показалась иголкой. Да и сама Александра смотрелась хорьком между двух медведей.

И все же… разве хорек не юркнет у медведя между ног, уходя от удара лапой? Не успеет укусить в нос, пока медведь размышляет, куда это он подевался? Александра всю юность училась сражаться против соперника, что будет больше и сильнее, и сейчас советы старого учителя спасали ей жизнь, секунда за секундой. Мсье де Будри поучал: «Вы, мадемуазель, должны порхать, будто вам подпалили платье. Ваше главное правило: держите противника как можете далеко, а когда он отвлечется – как можете близко, но только на один ваш удар, не больше». Так что Александра порхала. Отклонялась, отступала, отпрыгивала. Делала так, чтобы рыцари мешали друг другу, пока наконец один из них не открылся.

Нырнув под тяжелую медную руку, она изо всей силы ткнула в просвет лат под мышкой. Сабля вошла глубоко и мягко, будто в живое, вот только из щели не показалось и капли крови. Боли рыцарь тоже не выказал, даже не пошатнулся. Зато в ответ он двинул локтем и сбил с ног. Упасть получилось набок, голова сбереглась, только звонко клацнули зубы. Александра крутанулась, уходя от удара, откатилась от ухнувшего меча, но попала ровно под замах второму рыцарю. Он занес свой пудовый меч.

«Я – унтер-офицер Бессмертного лейб-гвардейского полка, личной государевой роты, – повторяла про себя Александра. – Я – унтер-офицер…»

Не помогало. Да и как могло помочь, если мысли только и заняты тем, чтобы не быть раздавленной медной пяткой? Это ротмистр Пышницкий мог сохранять устрашающий боевой тон и даже раненый, под картечью, продолжать отдавать приказы… В этот самый момент Александру осенило – пулями в голове мелькнули воспоминания. В ушах загрохотало устрашающее: «Быстро-о-ов!», от которого каждый раз, словно у болонки, прижимались уши. А после мелькнуло грозное: «Вы в бой собрались или на танцы?», а еще зловещее: «Я вас научу стоять на смотре по форме!» и, конечно, громогласное: «Извольте выпол-нять!», от которого ноги сами бросались, куда их послали.

Александра дернула из кармана гербовую бумагу.

– Срочный приказ от его величества! – рявкнула она что есть мочи, воспроизводя тон ротмистра. – Что вы себе позволяете! Пропустить сию минуту! Ответственность за промедление ляжет на вас!

Меч рубанул, ухнул. Должен был разрубить Александру пополам, но вместо этого ударил об пол на волосок от кивера. Мгновение рыцарь выжидал, слепя из прорезей в забрале, а после выпрямился и отступил на место. Протянул руку, принимая приказ.

Александра вскочила.

– Распоряжение Главнокомандующей поместить нарушительницу под стражу, в камеру за этой дверью. Немедленно!

Рыцарь развернул приказ. Пока он смотрел печать, Александра отступила к Ягине.

– Вы, кажется, говорили, ваша просьба не связана с риском для моей жизни.

Ягина коротко усмехнулась:

– Я предупреждала, что играть требуется мастерски. А вы, сударь, еще слишком молоды, чтобы научиться врать так искусно.

Александра только вздохнула.

Рыцарь достал из складки в латах медный ключ, поднес к замочной скважине, но в этот момент из-за двери донесся надрывный и хрипящий вопль, похожий на крик неведомой птицы. За ним последовало бормотание, болезненные стоны и неясные причитания.

Александра поежилась. Что Ягине там нужно? Кого она собралась вызволять из камеры? Вспомнились слова Марьи Моровны: «Ты знаешь, как она может быть опасна».

Скинув неплотно застегнутые кандалы, Ягина решительно подалась вперед, но тут же отшатнулась. Дверь отворилась изнутри, и из-за нее показался молодой человек, парадно и по-бальному одетый. Черными были его фрак, брюки и туфли, и лишь платок, перевязывавший ворот рубашки, отливал синевой.

– Что здесь творится? – Он сдвинул густые темные брови. – Ягина? По какому праву вы здесь?

Молодой человек был высок и худ, черен волосами и немного сутул. Кожа его из-за молодости была на щеках неровной, но это не портило красивого лица с острыми скулами и прищуренными светлыми глазами. Высокомерность во взгляде выдавала дворянский титул, а бриллиантовая булавка для шейного платка намекала на высокое положение в свете, и Александра, намеренная теперь ни за что не оплошать в своей роли, вытянулась во фрунт и звякнула шпорами.

– Имею распоряжение Главнокомандующей поместить нарушительницу под стражу, в камеру за этой дверью, – сказала она, довольная тоном, в равной степени сочетающим почтение и уверенность. – Приказано выполнить безотлагательно.

Молодой человек окинул ее взглядом, которым обычно окидывают табуретку, запнувшись о нее ночью, и повернулся к Ягине:

– Что за комедию вы тут ломаете, сударыня, извольте объясниться.

Ягина посмотрела на него гордо и с вызовом:

– Я просто хочу ее увидеть.

При звуке ее голоса из-за двери завыли. Зазвенело, разбиваясь, стекло, лязгнул металл, что-то захрустело, грудой падая на пол.

– Вы же видите, вы делаете только хуже, – отрезал молодой человек, закрывая собой проем. – Оставьте это.

Не слушая его, Ягина ринулась вперед.

– Я здесь, гран-мама! – закричала она, ударяя кулаками в его грудь. – Я здесь, я тебя вытащу!

Ответом ей был новый звериный вой.

– Опомнитесь, Ягина! – сказал молодой человек, теряя самообладание. – Вы делаете ей больнее! Прекратите!

Но Ягина продолжала кричать, за дверью продолжали бесноваться, и молодой человек явно растерялся, как призвать всех к порядку. Он схватил Ягину за руки, останавливая удары. Она вырвалась. Молодой человек сделал шаг навстречу, но Александра вклинилась между ними. Рыцари схватились за мечи.

– Хватит! – рявкнул молодой человек так громко, что все замерли. Он яростно посмотрел на Ягину: – Вы же видите, ваша выходка ставит всех под угрозу. Вас уже наказывали за попытку проникнуть сюда, вы снова хотите попасть в немилость его величества?

Не дождавшись ответа от Ягины, он перевел взгляд на Александру.

– Сдайте оружие, офицер, – сказал он тоном человека, не сомневающегося в том, что приказ будет исполнен.

Александра не сдвинулась с места. Его холодность и грубость с Ягиной заставляли только крепче сжимать саблю.

– Никак не могу, ваше сиятельство. – Титула молодого человека она не знала, поэтому рискнула обратиться как к графу или князю.

– «Ваше высочество», – грозно исправил рыцарь. – Перед тобой великий князь цесаревич Константин. Исполняй, что велено!

Александра смутилась лишь на мгновение.

– Никак не могу, ваше высочество, – сказала она, дернув головой в быстром поклоне. – Я поклялся защитить Ягину Ивановну ценою жизни.

Константин нахмурился. Увидев, что Александра не намерена подчиняться, он обратился к Ягине:

– Это ваш последний шанс. Вы же понимаете, что по-вашему не выйдет. Отступите.

– И не подумаю! – Ягина тряхнула волосами. – Как видишь, Коко, у меня теперь есть защитник.

– То есть вы хотите его крови?

Они встретились взглядами и принялись яростно сражаться. Сверлили друг друга долго, и неясно было, кто побеждает. Но вот, наконец, Ягина прикрыла глаза и, сделав шаг назад, положила ладонь на рукав Александры.

– Опустите оружие, сударь, – сказала она тоном, принимающим поражение. – Отдайте.

Вид ее, еще мгновение назад такой сильной и гордой, а теперь потерявшей надежду, затмил все остальные переживания. Но Александра не знала, как ее утешить. Поэтому она вложила саблю в ножны, отцепила портупею и протянула цесаревичу.

Тот потянулся, не глядя, все еще следя за Ягиной, и случайным прикосновением едва не столкнулся с пальцами Александры. В последний миг он отдернул руку, словно от горячей заслонки. Посмотрел теперь на нее внимательно, впервые по-настоящему заметив.

– Живой? – спросил он пораженно. – Ягина, как это понимать… Откуда?

В глазах Ягины зажглось мрачное торжество, будто его смятение было для нее крошечной победой.

– А это спроси у своих гусар, как они забрали живого человека.

Поняв, что от нее больше ничего не добиться, Константин повернулся к Александре.

– Ваши звание и полк, – спросил он приказным голосом.

– Корнет второго Кунгурского полка, – вытянулась Александра.

– Живого Кунгурского полка?

– Так точно.

Еще раз окинув Александру обеспокоенным взглядом, Константин прикрыл за собой дверь камеры.

– Вам следовало немедленно доложить о нем, Ягина.

– Чтобы Мегера Моровна высосала его и выкинула в яму?

Константин не ответил. Немного помедлив, он раскрыл ладонь, и Александра вложила в нее саблю.

– Следуйте за мной, корнет. – Он сделал знак рыцарю, и тот, закрыв на ключ двери камеры, отступил на свое место.

– Что будет с Ягиной Ивановной? – спросила Александра.

Константин покачал головой.

– Запрут на пару недель в башне, не впервой. Не беспокойтесь, корнет, своей выходкой она поставила под угрозу исключительно вашу жизнь. Идемте.

Он решительно зашагал к двери. Александра отправилась следом, но услышав, как ее окликнула Ягина, остановилась.

– Как ваше имя, сударь? – В этом вопросе слышались и раскаяние, и благодарность, и надежда на встречу.

– Быстров, Александр Михайлович, – сказала Александра и поклонилась.

Глава 7

Игла в яйце

Шаги Александры отдавались по лестнице звонко-шпорным эхом, поступь Константина в мягких бальных туфлях была почти неслышной. Шли они торопливо и молча, и за все это время цесаревич не удостоил ее ни взглядом, ни словом.

«Кажется, Петро, возвращение мое откладывается, насколько – признаюсь тебе, я боюсь даже думать. Какая участь ждет живого в царстве Мертвых? Пока вершитель моей судьбы, кажется, не слишком расположен. Помнишь зловредного гуся, от которого мы забирались на старую иву? Того, что три лета гонял нас по клеверному полю, а на четвертое был подан с яблоком в клюве? Так вот, местный цесаревич – вылитый он, похож и важностью, и спесью. Клянусь тебе, как глянет – так я тоскую, что рядом нет нашей ивы. Вряд ли он будет так же добр, как Ягина Ивановна, и предложит мне вернуться. Что ж, значит, буду прорываться с боем. Но как бы ни сложилось, имей в виду, Петро, что вскорости я найду с тобой встречи, и…»

Александра оборвала себя, с досадой вбивая каблуки в мрамор. Когда уже она отвыкнет бросаться к Петру с каждой своей радостью и тревогой? Когда перестанет нуждаться в его мнении, его поддержке? Когда перестанет мечтать о том, чтобы снова с ним до смерти о чем-нибудь спорить? Нет, нет, больше никаких писем. Ведь он тогда дал ясно понять, что она ему не родня и не ровня. Не думать о нем, не нуждаться в нем, не ждать встречи с ним, хоть бы он был в трех шагах, даже и в самой Потусторонней России!

– Вы знаете, где вы?

Александра очнулась от звука спокойного голоса.

– Да… Ягина Ивановна объяснила.

Некоторое время они снова шли молча.

– Вы, кажется, составили весьма лестное впечатление о Ягине, – сказал Константин, не оборачиваясь. – Так вот, корнет… оно ложное. Ягина использовала вас, и с дурной целью, склонила вас нарушить запрет…

«Запреты тоже бывают дурными», – подумала Александра, но вслух не сказала. Вместо этого она спросила:

– Что меня ждет, ваше высочество?

– Это решать не мне.

– Кому же?

– Его величеству.

При этих словах Александра почувствовала, как кровь загорелась. «Упаси вас все что ни на есть счастливого на этом свете от встречи с Кощеем», – так, кажется, сказала Ягина? Но теперь Александра сама идет на встречу с правителем Мертвого царства. А если это и есть ее судьба? Царь Кощей… тот самый, чьим приказам подчинялись воины, уничтожившие живой гусарский эскадрон. Вдруг встреча с ним – возможность взыскать справедливость? Александра с сожалением посмотрела на саблю, зажатую в руке Константина. Хотя… что она сможет сделать? Ведь она даже не знает, подействует ли на него сталь, не зря он во всех сказках зовется бессмертным…

В конце коридора показалась дверь. Константин было взялся за ручку, как вдруг поднял лампу и посмотрел в упор на Александру:

– Эта дверь ведет во дворец. Кого бы мы ни встретили, с кем бы мы ни столкнулись, не смотрите в глаза, не открывайте рта и – сильнее всего предупреждаю вас – не давайте никому себя касаться. Живой в Мертвом царстве – слишком соблазнительное блюдо, вам это ясно?

Чувствуя настоящую опасность в его напряженном тоне, Александра кивнула:

– Так точно.

С другой стороны дверь выглядела как часть стены – совершенно неотличима, разве что напротив, вытянувшись во фрунт, стояла охрана: два бравых гвардейца в блестящих кирасах, оба сухие, как старые покойники, с горящими глазами и проеденной на щеках плотью.

Константин повел Александру дальше, туда, где из-под закрытых дверей лился свет и гремела музыка. Лампа покачивалась в такт шагам, выхватывая из темноты плотные бордовые драпировки в римском стиле, мраморные колонны и лепнину под расписным потолком, отсвечивая на позолоченных рамах дворцовых портретов, отражаясь в огромных зеркалах и на лакированных ручках шелковых кресел.

Внезапно дверь справа распахнулась. Из нее, обмахиваясь крошечным веером, выскользнула молодая дама в роскошном бальном платье густого вишневого цвета. Высокую прическу ее удерживала золотая лента и пара ярких, будто бы даже горящих перьев, а винные рубины лежали на белой груди, словно на атласной подушке. Но удивительнее всего было лицо – совершенно бескровное, словно у статуи, с глубокими искрасна-черными глазами. Глаза эти были совсем как у Штефана Карловича, посла, сравнившего мертвых гусар со свининой.

Увидев Константина, дама взвинтилась, будто легавая, почуявшая близкую куропатку.

– Нет, ваше высочество, с вашей стороны это просто бессовестно – бросать нас в такой вечер, – попеняла она игриво, делая приглашающий жест, будто подгребая его лапкой поближе. – Вы и так скоро уедете к этой дикой холодной женщине, к этим лесным варварам. Подарите же нам напоследок хоть пару вальсов!

Александра осторожно взглянула на Константина. Она ждала, что лицо его переменится, приобретет то восторженное и одновременно снисходительное выражение, которое обыкновенно возникает на лице мужчины, увидевшего красивую женщину. «Мне приятно с вами разговаривать, потому что в этом разговоре я сам себе приятен, ведь ваша красота делает комплимент моей наружности, а ваше простодушие – моему уму, вы лишь зеркало, в котором я сам себе кажусь лучше», – вот что чувствовалось в голосе и взгляде каждого мужчины. Даже Петр, отучившись в Париже, усвоил эту манеру – правда, применить ее на себе Александра не позволила. И вот теперь она выжидала, как с появлением дамы изменится цесаревич.

На ее удивление, он ответил лишь поклоном.

– Сожалею, графиня, срочные государственные дела.

– Неужели они не могли бы подождать до завтра? – Тонкое лицо графини вдруг испортилось настоящим испугом: – Это не война?

– Нет-нет, графиня. Не беспокойтесь.

Графиня изящно всплеснула руками. Веер выскользнул из ее ладони и взболтнулся на жемчужной нитке.

– Ах, последнее время я словно на иголках! Новости из дома все ужаснее. Цепеш в панике, отец твердит о войне. Эти бездельники и бунтари, захватившие столицу…

– Они лишь просят вашего короля исполнить свое обещание.

Жалостливая морщинка между бровей графини немедленно превратилась в хмурость.

– В его положении… его вынудили подписать те глупые бумажки!

– И все же его величество сам подписал декрет о Конституции. Разве не должен он быть верен своему слову?

– Вы же не сочувствуете этим… головорезам?

Графиня взметнула веером, взволнованно вдохнула – еще и еще – и вдруг замерла. Качнув пылающими перьями в прическе, она внимательно вгляделась в Александру.

– Зачем портить такой вечер политикой, лучше танцевать, – сказала она вкрадчиво. – Раз уж вы заняты, ваше высочество, возможно, ваш милый гость останется на мазурку? – Небольшие, но острые клычки выглянули из-под ее улыбки.

Константин сделал шаг навстречу – вроде бы для большей учтивости, однако теперь он стратегически стоял на ее пути к Александре.

– К сожалению, мы оба незамедлительно вызваны к его величеству.

– Но вы вернетесь после?

Константин поклонился:

– Непременно.

Графиня протянула руку, и Константин прижал губы к пальцам в атласной перчатке. Отпустив крошечную ладонь, он сделал знак Александре следовать за ним, однако графиня не позволила. Подняв руку перед Александрой, она улыбнулась. В глазах ее жирно блеснуло, давая понять – она лишь хочет увериться в свежести добычи.

Александра поклонилась.

– Не посмею, ваша светлость, – сказала она кротко, так и не распрямляясь, – мой вид слишком непригляден после боя.

В доказательство она продемонстрировала свои руки. Вид ее перчаток, прожженных, обезображенных засохшей кровью и грязью, заставил графиню прикрыться веером. «Какой конфуз!» – послышалось из-за кружевного с перламутром экрана.

– Графиня, – кивнул Константин прощально.

– Имею честь. – Александра парадно щелкнула каблуками и последовала за ним дальше по коридору.

Когда от клыкастой дамы их отделила дверь, пара вытянувшихся гвардейцев и несколько сновавших лакеев, Константин окинул ее быстрым взглядом.

– Графиня учуяла кровь. Вы ранены?

Александра кивнула:

– Ягина Ивановна облегчила боль. – Она прижала ладонь к мундиру, чувствуя, как рубашка липнет к телу. – Графиня – упырица?

– Древний валашский род вампиров, приближенный к королю Цепешу, – подтвердил Константин. – Дочь посла, они с отцом приехали укрыться от бунтарей, захвативших столицу.

– И набрать армию живых мертвецов? – добавила Александра, вспоминая разговор посла и Марьи Моровны на поле, где остался ее павший эскадрон.

Константин сбился с шага, словно споткнувшись о невидимый порожек. Одернув фрак, он кашлянул и двинулся дальше, к темным дверям с узором из золоченых дубовых листьев.

– Проходите в мой кабинет, – сказал он, посторонившись, – ждите. И будьте любезны, ничего не трогайте. – Он снова коротко оглядел Александру и закрыл за собой двери. В замочной скважине повернулся ключ.

Временной темницей Александры оказался просторный кабинет, отделанный орехом и розовым мрамором, с огромным телескопом и бюстами Аристотеля и похожего на него древнего грека, разве что с козлиными рогами. У камина, на пушистом индийском ковре, стояло красно-золотое вольтеровское кресло, близнец кресла в башне Ягины, только без отметин когтей и расцарапанных ножек. Справа приткнулась небольшая софа с измятой подушкой и простым ситцевым одеялом, намекая, что хозяин кабинета частенько проводит здесь не только дни, но и ночи, читая. А почитать было что: два рабочих стола и небольшая конторка едва виднелись под горой рукописей. Кроме этого, по сторонам от огромных окон высились книжные шкафы, уставленные томами Вольтера, Смита, Монтескье и Петрарки. Были здесь книги на французском и английском, греческом и латыни, а также множество изданий, язык которых был Александре и вовсе не знаком.

На монументальном мраморном столе, среди исписанных бумаг и чернильных набросков, лежало издание с гордым титулом «Потусторонний вестник» от третьего дня. Открыто оно было на разделе политических новостей, на статье, озаглавленной «Королевство Валахiя»:

Въ Тырговiште произошли важныя перемены. Его Величество Владъ Цепеш IX, подозрѣвая генерала Басараба въ замыслахъ противъ теперяшнего Правления, исключилъ его изъ службы, а полку его приказалъ выступить изъ Тырговiште к рекѣ Яломiцѣ. Но полковникъ Басарабъ убедилъ полкъ воспротивиться приiказу и, захвативъ столицу, потрѣбовалъ, чтобы нынѣшнiе Министры были отставлены и утверждена была обѣщанная Конституцiя, обеспечивающая счастiе и спокойствiе Государства…

Пока Александра читала, над головой у нее грозно заклекотали. Там, на свисающем с потолка насесте, обнаружился крошечный нетопырь с меховым тельцем и тугими крыльями. Он-то и стрекотал, быстро и сердито, и звук этот походил на скрип металлической крышки – весьма громкий для такого невпечатляющего размера. Александра протянула руку – она всегда находила общий язык с живностью, – но этот оказался слишком воинственным, обнажил клыки и хлопнул крыльями, рекомендуя не соваться. Насест закачался, поблескивая металлической табличкой с золотой вязью – «Руссо».

За дверью раздались громкие шаги, Александра опомнилась. Схватив в порыве безрассудности костяной ножик для резки бумаги и стиснув его за спиной, она обернулась.

– Что значит живой, не понимаю, – говорил, стремительно приближаясь, недовольный старческий голос.

– То и означает, что он живой, – отвечали знакомо – это был Константин. – Теплый.

– Теплый? Выдумаешь тоже… – раздраженно отозвался его собеседник. – Кто знает?

– Пока никто. Я подумал, его присутствие может быть опасно…

– И поэтому ты запер его у себя в кабинете?

Дверь распахнулась, на пороге появился невероятно сухой, но высокий и крепкий старик. Кожа его на голове, облеплявшая череп, свисала в слежавшихся морщинах, из них торчал тонкий длинный нос с узкими щелками-ноздрями. Вдоль скул пробивались бакенбарды, но даже и они не скрывали, а скорее подчеркивали общее измождение и серость вытянутого костлявого лица. Так Александра представляла мумию Рамзеса, когда читала в «Вестнике Европы», как Бонапарте обнаружил саркофаг во время похода в Египет. Правда, вместо бинтов эта мумия, что предстала сейчас на пороге, была одета в роскошный бальный фрак с белыми панталонами и голубой лентой, облепленной, словно мухами, орденами. Не оставалось сомнений в том, кто стоит перед Александрой. Глаза Кощея – совершенно круглые и выкаченные, под бумажно-тонкими красноватыми веками – смотрели на нее в упор, да так, что дрогнули колени. Александра вытянулась, сжимая взмокшей ладонью нож, и не могла поднять его, но также не находила сил отбросить.

Не проронив ни слова, Кощей прошагал навстречу своими длинными тонкими ногами в шелковых чулках, подошел вплотную и схватил за шею. Дернул, поднимая на цыпочки. Александра задохнулась. Из нее стремительно испарялось тепло, самая жизнь, руки онемели и замедлилось биение сердца. Хватка была силой щипцов для орехов, давила так, что не получалось и вскрикнуть, не то что бороться. Александра невероятно близко видела те самые мертвенные глаза – выцветшие, с яркими сосудами крови, видела старческие коричневые пятна на висках и жировик под носом. Слышала запах старости, резкого табака и кельнской воды.

– Отец! – прозвучало сквозь туман. – Вы убьете его!

Этот голос придал воли. Бесполезно взбрыкнув ногами, Александра подняла едва слушавшуюся руку и вонзила нож. Тот зашел в мягкое с хрустом.

Кощей отшатнулся. С удивлением посмотрел на костяную, инкрустированную золотом рукоятку, торчавшую из тыльной стороны ладони, и хмыкнул. Знаком руки остановил ринувшегося было на помощь Константина.

– Успокойся, Костя. – Он выдернул нож, бросил его, не потрудившись вытереть, на стол и небрежно перехватил ладонь носовым платком. – И вы, молодой человек, успокойтесь, – обратился он к Александре. – Сядьте, я вас пока не трону.

Силясь сделать вдох, Александра сделала ковыляющий шаг назад. Горло жглось и пылало, будто туда насовали еловых веток. Под колени ткнулось что-то мягкое. Кажется, это было вольтеровское кресло.

Когда она смогла открыть глаза, Кощей сидел на стуле напротив. Закинув ногу на ногу, он рассматривал ее и крутил бакенбарды.

– М-да, в самом деле живой, – сказал он задумчиво. – Вот это поворот. И что же, его привела эта бесовка?

Константин встал слева, подавая ему стакан воды.

– Я перехватил их на пороге в подземную камеру.

Кощей взглянул снизу вверх.

– А ты что там делал? – спросил он резко, обращая свое неудовольствие теперь уже на сына.

Константин застыл, явно не ожидая, что сам окажется виноватым.

– Я… ходил проститься, – сказал он, сжимая челюсти между словами так, что проступали мышцы.

– Проститься? К выжившей из ума и впавшей в детство старухе? Вздор! Слабости, Костя, все это жалкие слабости… Я жду от тебя великих дел, а ты ребячишься. Когда ты повзрослеешь?

Константин ничего не отвечал. Судя по тому, как прямо он стоял, как избегал смотреть на Александру, более другого его задевало, что его распекали при ней. Он держался напряженно и нервически дергал щекой, но Кощей или не считал его чувства значимыми, или даже думал, что подобное унижение пойдет ему на пользу.

– В столице тебе придется проявлять себя дипломатом, а ежели ты так и будешь держаться за юбку…

– Отец! – не выдержал Константин.

– Не нравится? Вырасти! – громыхнул Кощей. От его голоса все затихло. – Вот, посмотри на него, – он ткнул в Александру, – дурак, чернь, живое мясо, а сколько воли! Решил ударить – ударил, не стал разводить овечье блеяние про хуманизм, свободу воли и прочую хиромантию. Тебя на его месте я уже придушил бы.

Константин молчал, а Кощей и не ожидал ответа.

– Что говорят, откуда он здесь? – спросил он деловым тоном.

– Ягина утверждает, недосмотрели гусары.

– Утверждает, – повторил Кощей презрительно. – Ну раз утверждает, найди и допроси. – Он подергал правый бакенбард, оттягивая его и перекручивая короткие волоски, потом махнул рукой. – Иди-иди, Костя, я сам поговорю с ним. И этого забери. – Он кивнул на нетопыря.

Константин подставил руку под насест, и зверек перебрался ему на рукав.

– Подожди, – окликнул Кощей. – Прикажи чаю, на две персоны. – И добавил, сверля Александру взглядом: – Нам предстоит долгая беседа с корнетом.

От этих его слов в животе закололо, будто стайка воробьев принялась клевать там крошки.

В кабинет вошел косматый лакей в черно-золотой ливрее, поставил на кофейный столик поднос с двумя чайными парами и блюдом кремовых пирожных. Запах вскружил голову, под мундиром стало ватно и холодно. Александра сглотнула, но не посмела прикоснуться. Кощей наблюдал, прищурившись, и все дергал бакенбарды.

– Живой в мертвом царстве, да еще и не по моей воле, – проговорил он наконец, разглядывая Александру, – не припомню такого… Сколько вы здесь – несколько часов? – и уже успели спеться с этой взбалмошной бабенкой? И что, позволю спросить, она вам пообещала?

Александра молчала, не желая выдавать Ягину. Кощей улыбнулся уголком рта.

– Наверняка посулила вернуть к жизни? Показывала карту, говорила про врата? И где же она хотела вас провести?

Александра только сжала сильнее губы.

– В Москве? Под Рязанью? Нет, постойте, бьюсь об заклад, показывала старые, давно не действующие врата на Урале… Я прав, прав? А прав ли я, что она не потрудилась сообщить вам, что те врата были завалены еще при Татищеве? Об этом она вам не сказала, не так ли? Как и о том, что «сраженный мертвой сталью к жизни не вернется»? Хода через границу вам нет, вы разве что можете выбрать, где умереть, чтобы остаться.

Заметив растерянность Александры, он закивал.

– Ну видите, я знаю. Я все-все знаю, – сказал он, довольный своим попаданием, и так настойчиво выделил это «все-все» и это «знаю», что Александра замерла.

Она подняла взгляд, пытаясь понять, в чем именно он пытается уличить ее. Она присмотрелась, но того неуловимого ядовитого блеска – блеска знания самой интимной тайны – в прозрачных глазах с набрякшими веками не мелькало. Он знал не все. И это давало надежду.

Кощей, тщательно наблюдавший за ней, чему-то коротко улыбнулся.

– Ну, молодой человек, вот перед вами я, царь Кощей, и вам предоставляется исключительная возможность просить у меня. Говорите, чего бы вы хотели.

От этой его улыбки, от довольства, от самолюбования и горделивой спеси у Александры сжались кулаки. Бояться такого вдруг стало обидно.

– Я бы хотел жизни и свободы для меня и моих товарищей.

Кощей легко отмахнулся:

– Ваши товарищи мертвы.

– Вашим приказом!

Кощей поднял брови.

– Ах вот что вас кипятит? Так они погибли бы и без моей помощи, мертвая сталь или живая – не все ли равно? Разве на войну идут не за смертью?

– На войну идут за победой.

– Вы имеете в виду – за славой? – разочарованно протянул Кощей. – Так я вам скажу, что вас всех наградили – посмертно. Теперь вы довольны? Ну? – Он хлопнул себя по колену. – Скажите лучше, отчего вы не едите? Разве вы не голодны?

В животе при этих словах тоскливо сжалось. И вправду, захотелось этих воздушных кремовых пирожных до зубовного скрежета, до странной, необъяснимой страсти. Словно не было во всем мире ничего прекраснее: божественный нектар, амброзия, пища богов – вот какие это были пирожные, только о них и думалось, только о них и мечталось, и что было проще – протянуть руку и…

Нет, нет, нельзя, борись, Александра! Гони чужие мысли из головы, а чужие желания из тела. У тебя крепкая воля, это папенька всегда твердил, вечно сетовал, что ежели тебе что втемяшилось в голову, никакими розгами не переубедить, так противься же чужому приказу, сражайся! Мысли о старом князе Волконском, несгибаемом князе в суворовских наградах, о добром, хоть и строгом отце в зеленом бархатном халате придали сил бороться. Вспомнилось теплое прикосновение рук, запах пороха и конского пота, хриплость смеха, свобода скачки…

– Ну же, берите, – подбодрил Кощей, перебивая дорогой образ. – Я ведь знаю, вы сейчас отдали бы жизнь за это пирожное.

Александра села прямее.

– Жизнь, но не честь.

– Честь, – хмыкнул Кощей, откидываясь на стуле, и добавил с удовольствием: – Шелуха. – Помолчав, он принялся дергать пропитавшийся кровью платок на ладони, и взгляд его заострился. – Ну да это все слова, а их мне довольно и от сына, поговорим о другом. Я буду с вами откровенен, корнет, у меня к вам дело. Три года я вел войну с чудовищем. Оно свело с ума мою жену, отобрало у меня царство, разграбило казну, убило тысячи солдат и принудило к унизительному миру. Но ему и этого оказалось недостаточно, теперь оно требует заложником моего единственного сына. У меня нет выбора – я вынужден отдать Константина ему. Ей, – он фыркнул, – императрице. Я, признаться, смирился с позором – и вдруг вы. М-да… судьба, не иначе.

Александра некоторое время молчала, пытаясь понять значение его слов, а поняв, загорелась.

– Я… я не могу… я не могу жениться.

Кощей влажно и болезненно рассмеялся.

– Вряд ли Иверия заинтересуется безусым корнетом, пусть даже и живым. Нет, от вас потребуется другое…

Раздалось мерное цоканье трости, и Александра сжалась, уже зная, кто сейчас покажется в дверях. Она не ошиблась. Мгновением позже Марья Моровна зашла в кабинет, подметая ковер подолом черной амазонки. Остановившись напротив кресел, она глубоко поклонилась.

Кощей повернулся лишь в полголовы:

– Достала?

– Да, оно со мной, – начала Марья Моровна, но замешкалась, заметив Александру.

Взгляд ее пронизывал, щупал, словно пальцами. Хотелось сбежать или, по крайней мере, крепче прикрыться.

– Показывай, этот не страшен, – отозвался Кощей. – Более того, именно он мне и поможет.

Марья Моровна склонилась к его уху и зашептала. Кощей молча выслушал, а кинув удивленный взгляд на Александру, негромко хмыкнул.

– Это дела не меняет.

Он махнул рукой, и Марья Моровна заметила платок на его ладони. Лицо ее тут же исказилось, она бросилась к столу и схватилась за графин с водой.

– Оставь, мне лучше, – сказал Кощей.

– Кто посмел? – рявкнула Марья Моровна, рыская глазами, и тут же с ненавистью уставилась на Александру. – Ах ты, живое мясо! – Она замахнулась тростью.

– Оставь, Мари. – Голос Кощея прозвучал свинцовым. – Оставь, я же сказал, что он мне нужен. Хочешь нарушить мои планы?

Немедленно опустив трость, Марья Моровна склонилась перед Кощеем.

– Прости меня, я только забочусь…

– Прощаю. Отдай мне, что ты достала, и иди.

Из поясного мешочка Марья Моровна вынула крошечную шкатулку, украшенную изображениями зайца и утки, но уходить не спешила. Дождавшись, чтобы Кощей подал руку, она бережно поцеловала выпирающие старческие костяшки, а потом и место, скрытое платком. Кощей терпел, и только самый уголок его рта тянулся книзу.

– Ну иди, иди, обсудим позже, – сказал он наконец, отнимая руку.

Когда Марья Моровна вышла, закрыв за собой двери, он подсел ближе.

– Итак, сударь, вы будете свадебным подарком. – Приложив перстень к крышке, открыл шкатулку. – Подарком с секретом. Вы прибудете в столицу вместе с моим сыном, а как только увидите императрицу… – большим и указательным пальцем он достал со дна хрустальное яйцо, внутри которого, переливаясь в прозрачных гранях, парила, словно подвешенная, тончайшая железная игла, – вы вонзите это ей в сердце.

Александра содрогнулась.

– Я не пойду на это!

– Ах вот как? – Кощей подался вперед и снова схватил Александру за шею, да так быстро, что она не успела отпрянуть. – Я мог бы оставить вас себе, – громко шепнул он в ухо, стискивая, перебирая пальцами под челюстью, – высасывать, брать вашу силу и греться… греться, пока в вас не иссякнет живое пламя… – Выдохнув холодным в висок, он добавил шершавое: – Сударыня…

Ужас всхрапнул, бросаясь в горло, голова колокольно загудела. Александра окаменела. Стало ясно: все, что она испытывала до этого, было не страхом, а так, вздором. Настоящий страх – вот он. Мерзкий, липкий, водит старческими губами по коже, тискает колено, берет грязным за трепещущее, беззащитное, парализует так, что ни двинуться, ни крикнуть. Грязной рукой забрался под броню и ухватил за тайное, личное, живое. Что угодно, лишь бы это прекратилось, лишь бы это исчезло! Слезы больно пролились соленым по гортани. «Петя, мне страшно…»

Игла неизбежно, словно топор палача, поднялась перед лицом. В дрожащем полусне Александра взяла ее онемевшими пальцами, не ощущая ни металла, ни ткани, и воткнула внутрь доломана.

– Вот и прекрасно, – сказал Кощей и, похлопав ее по щеке, откинулся на стуле.

Александра сидела, не в силах поднять взгляд. Смотрела только, как длинные узловатые пальцы развязали платок на ладони, а под ним, там, где еще недавно зияла рана, открылся тонкий бледно-розовый шрам.

– Дорога предстоит долгая и непростая, отправитесь завтра же утром, вместе с Константином и охраной. Имейте в виду, мой сын ничего не будет знать о нашем с вами секрете, да и о вашей маленькой тайне вряд ли догадается – и так это должно остаться, для его же блага. Я знаю, вы человек чести, и я положился бы на ваше слово, но все же лучше принять меры. Так что сейчас вы выпьете чаю, а как только съедите пирожное, уже не вспомните ни слова о том, что говорилось нами в этом кабинете. Ну же, сделайте милость, сударыня, – Кощей придвинул тарелку, – угощайтесь.

Александра зажмурилась. Сжала зубы, противясь чужой воле, пытаясь вспомнить отца, брата, дом, хоть что-то родное, что дало бы сил бороться… все виделось мутно, словно сквозь тину…

Пирожное было наивкуснейшим.

Глава 8

Прощальная записка чистого сердца

Утренние коридоры столичного дворца были темны и безрадостны. Ни отзвука ночного праздника, ни топотка, ни хихиканья, слышались только сосредоточенные шаги Петра и пофыркивание Елисея.

Вопреки ожиданиям, дорога их лежала не к императорскому кабинету и даже не в подземелья, а прочь, через черный вход, в мрачное зябкое утро, столь необычное для заката лета. Елисей, сосредоточенный и притихший, повел Петра вниз по мраморным ступеням, по дорожке белого песка и дальше в парк. Они прошли мимо фонтана в виде великанского трехголового змея, изрыгающего потоки воды на поверженного богатыря в золотых доспехах, а дальше зашагали вдоль живой изгороди, по обеим сторонам которой росли древние задумчивые липы и подстриженные шарами лавровые деревья. Под конец этой торопливой прогулки перед ними раскинулось серебристое озеро.

Тронутые дымкой, у деревянного причала покачивались узкие белые лодочки с шелковыми навесами; по кайме озера, словно оборки у юбки, колыхалась осока. Было пустынно. Несмотря на лиричность пейзажа, беспокойство холодило лопатки, передавалось с набрякшими сероватыми облаками, шепчущей травой и волнистой, будто покрытой хмурыми морщинами, водой.

У самого края причала, всматриваясь вдаль и держа руки за спиной, стояла Иверия, похожая в своей твердости на лакированного ферзя. Ветер перебирал подол черно-грозового редингота, и, глядя на строгую спину и гордую позу, Петр никак не мог отделаться от ощущения, что любое неосторожное движение опрокинет эту шахматную королеву в воду.

Позади, в уважительном шаге, выстроилась охрана, а справа стоял, замкнув руки на груди, все еще выряженный в мундир и награды Лонжерон. Петр встретился с ним растерянным взглядом, надеясь на разъяснения, но наткнулся лишь на холодное презрение.

– Ваше величество, – отчеканил Елисей, останавливаясь на почтительном расстоянии. – Князь Волконский, по вашему приказанию…

Иверия повернулась. Лицо ее было гневным и осунувшимся: ночь ушла, но оставила темные следы под глазами.

– Это еще зачем… снимите, – сказала она раздраженно, кивнув на кандалы. Петра немедленно освободили.

– Государыня, – начал он, поклонившись, – возможно ли мне узнать, в чем…

– Она при вас? – перебила Иверия отрывистым тоном, словно время заканчивалось, и вот-вот должно было случиться непоправимое. – Шкатулка, что дал вам Егор, она все еще с вами?

Петр удивленно похлопал себя по бокам.

– Да. – Коробочка обнаружилась во внутреннем кармане.

– Там еще осталось?

– Немного…

– Делайте! – Иверия стремительно зашагала к краю причала, гремя каблуками. – Вызывайте его, ну?

– С великим князем что-то случилось?

– Вызывайте!

Петр поспешил выполнить приказ. Мысль о несчастии с Егором – ибо лишь это могло стать причиной столь сильного гнева императрицы – заставила торопиться. Волнение это передалось: чужой мальчик из другого мира вдруг показался донельзя человечным, и более того – подзащитным ему, Петру, вроде младшего брата.

У самой воды Петр склонился на колено, кинул щепотку порошка и скороговоркой произнес:

– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось; посмотри, что я принес: гречку, просо и овес…

Озеро отозвалось тишиной, лишь волны мерно плюхались о борта лодок. Петр поискал взглядом, но ни взмаха хвоста, ни блеска чешуи не заметил. Егор не желает его видеть? Или не может?

Иверия так же напряженно вглядывалась в воду. Сжимала кулаки в тонких перчатках, по-детски пряча внутрь большие пальцы.

– Еще раз! – потребовала она, не заботясь о том, чтобы звучать любезно. – Делайте еще раз.

Петр щипнул порошка, повторил заклинание, замер. Иверия встала подле него, подалась вперед, подбирая подол строгого платья.

Ничего. Ни намека на ответ. Озеро молчало, не желая выдавать своего господина.

Иверия со злостью бросила подол, отступила.

– Поздно, – сказала она сквозь зубы. – Упустили.

Петр в волнении поднялся.

– Ваше величество, будет ли мне позволено…

Рядом втиснулся Лонжерон, толкнув его плечом.

– Ваше величество, разрешите…

– Извольте молчать, оба! – оборвала Иверия, дернув рукой. – Мне требуется время…

Она отступила на противоположный край причала, будто близость их даже в молчанье мешала ходу ее мыслей, и замерла, снова вглядываясь в далекий берег. Ветер трепал непокрытые волосы, бесстыже выдергивая пряди из высокой прически. Иверия не обращала внимания. В тишине раздавалось лишь осторожное потрескивание: вода под причалом, где она стояла, покрывалась хрупким слоем льда.

– Покажите ему письмо, граф, – сказала Иверия наконец.

Лонжерон, хоть и нахмурившись на приказ, достал из-за пазухи сложенный вдвое лист, исчерканный торопливыми, размашистыми буквами, и протянул его Петру.

«Государыня-императрица, любезная моя тетушка.

Ваши слова о важности дипломатии с Кощеем продиктованы мудростию и опытом, перед которыми я преклоняюсь. И все же принять их сердцем не в моих силах. Не должно душам попадать в мертвое царство обманом и бесчестием, не должно им быть разменным товаром для алчущих наживы. И уж тем паче эта судьба не предназначена душам, еще не умершим.

Как вам известно, я обязан Александре Михайловне жизнью, а значит, мой долг – отплатить ей. За сим я и отправляюсь.

Пусть сердце ваше будет покойно за мою безопасность – компанию мне составляет верная Мушка.

Остаюсь навеки преданным вам,

Е.»

Петр пробежался глазами по строчкам. В первые мгновения он онемел, обуреваемый противоречивыми чувствами. Ужас от того, что его миссия поставлена под угрозу поступком Егора, что обещанная помощь может быть отозвана, мешался с восхищением перед смелостью и благородством юного великого князя. Но было еще и другое чувство: как ни пытался Петр усмирить глупую, бесполезную надежду на Сашкино спасение, она крапивой пробивалась, обжигая глаза и легкие.

– Ваше величество… – начал он сквозь сбитое дыхание.

Иверия не позволила ему договорить. Она, очевидно, все это время сдерживала гнев и сейчас наконец дала ему выход. Вокруг мгновенно стемнело, налетел хищный морозный ветер.

– Как вы только могли! – вспыхнула она, принимаясь вышагивать по причалу, и доски хрустели под проступившим белесым настом. – Как вы позволили себе рассказать ему о делах Кощея! И о том, что я о них знаю! Как вы… как вы только…

В злости она едва не оступилась в воду, и Петр с Лонжероном оба кинулись поддержать, но она дернула головой, предупреждая их не приближаться, а отвернувшись, резко взмахнула руками, словно перечеркивая воздух от неба до причала. Раздался грохот такой силы, что подпрыгнули лодки. И тут же сверху, следуя ее движению, в воду рухнула блестящая ледяная глыба. Замерзшее озеро треснуло, словно зеркало, во все стороны брызнули осколки. Петр отступил, прикрываясь локтем от залпа, но ледышки осели на мундире снежинками, не нанося урона.

Когда он опустил руку, все успокоилось. Ветер опал. Темнота отступила, вернулось тоскливое сизое утро.

Поглядев на то, как растворяется, становясь частью пруда, ледяная глыба ее отчаяния, Иверия глубоко вздохнула.

– Егор еще слишком молод и чистосердечен для политических дел, – сказала она спокойнее, снова сжимая кулаки большими пальцами внутрь. – Он пришел ко мне вчера в расстроенных чувствах, мы… долго не могли прийти к согласию. В итоге, как показалось, мне удалось убедить его, однако теперь ясно – он лишь искал повода усыпить мою бдительность, чтобы среди ночи просто… – она помолчала, смиряясь со словом, – сбежать.

Злой, обвиняющий взгляд ее устремился к озеру, будто оно больше других было в ответе за ее потерю.

– Но его возможно отыскать? – спросил Петр. – С помощью порошка?

– Порошок заставил бы его появиться на ваш зов – заставил бы, понимаете? вот насколько велико было его доверие вам! Но заговор имеет силу лишь в пределах одного царства. И если Егор не появляется – значит, он уже за кругом моей власти.

– Так быстро? Как это возможно?

– В рыбьей ипостаси Егор имеет свои пути. Знает подземные воды, может пересекать границы. – Она выправила спину, будто готовясь выстоять сильный ветер. – И все же невидимым он становиться не умеет, тем более не может скрывать свою силу. А значит, его заметят. Заметят и перехватят.

– Это опасно?

Иверия поджала губы.

– Мой наследник – слишком большой соблазн для любого недовольного соседа.

– Одно ваше слово – и я отдам приказ о перехвате, ваше величество, – подал голос Лонжерон. – Известно ли, какую он выберет дорогу?

Иверия задумалась.

– Лихие земли закрыты, значит… рискнет плыть через бесовское княжество… – Она сняла перчатку, с усилием потерла лоб над самой бровью. – Или свернет на Урал, через Медные горы? Нельзя предугадать… Но рано или поздно он доберется до Мертвого царства. И если Анна Анчутовна и Малахитница станут использовать его в своих интригах, то когда он попадется Кощею…

– Так мне распорядиться о поисковом отряде?

Иверия подняла голову, взгляд ее вспыхнул.

– Нет, нет! Никто не должен знать об исчезновении Егора, я никому не доверяю в этом деле, никому, слышите, граф?

Лонжерон подался вперед. Сдержанное лицо его осветилось возможностью оказаться полезным.

– Ваше величество! Тогда позвольте, я отправлюсь сам, скрытно. Я отыщу великого князя, где бы он ни находился!

– И что вы сделаете, когда его найдете? – Иверия медленно покачала головой. – Вы же читали письмо, он принял решение, он не намерен возвращаться. Как вы заставите его прислушаться?

– Я мог бы… – начал Лонжерон и осекся, впервые задумавшись, как именно он мог бы задержать наследника престола. – Я мог бы…

Иверия смотрела исподлобья, выжидая, посмеет ли он сказать глупость, и тем самым еще сильнее заставляя его теряться. Вконец смутившись от досады, что сам себя загнал в ловушку, Лонжерон торопливо закончил:

– Я мог бы объяснить великому князю, что своим отсутствием он причиняет вам великое беспокойство.

Иверия дернула уголком рта.

– Великий князь прекрасно знает, что он мне причиняет. – Она наконец разжала кулаки и встряхнула руками. – Нет, граф. Боюсь, здесь не справиться никому, кроме князя.

Петр почувствовал, как дрогнуло левое колено.

– Ваше величество, – сказал он учтиво, но в то же время твердо. – Мой приказ – вернуться в Живую Россию. Быть с армией сейчас – мой долг. Кутузов…

– Перестаньте! – перебила Иверия, заново вспыхивая. – Ничего нет сейчас важнее, чем вернуть Егора! Имейте честь исправить, что натворили. Если бы не ваше вмешательство, ничего бы не случилось. Нет уж, любезный Петр Михайлович, дороги домой вам нет до тех пор, пока не отыщется мой наследник. – Она ступила ближе, сверля его мрачным взглядом. – Вы поедете с графом и убедите Егора, что сестре вашей вполне прекрасно живется у Кощея, а переезд в Живую Россию сделает ей только хуже, и уговорите его вызвать меня – он знает заклинание. Не знаю как, но вы доставите мне племянника, иначе я прямо сейчас нашлю на ваших босых солдат сибирские морозы, даже если за это мне придется поплатиться всей силой, что у меня есть! Вы слышите?

Петр молчал, не решаясь перечить, но и зная, что не может согласиться. Подвести своих? Ведь его посчитают мертвым, не справившимся с миссией или даже предавшим отечество. Да и, по правде, останавливать Егора не хотелось, ведь это означало во второй раз предать Сашку. Не только бросить ее там, в этом аду, но и воспрепятствовать единственной доброй душе, которая, в отличие от него, отважилась отправиться на выручку.

Думая обо всем этом, Петр молчал. И только горячо ощущал обвязанный вокруг шеи темляк с инициалами «А. В.».

Иверия придвинулась. Петр почувствовал на губах холодный воздух, вдохнул запах мороженой малины и поднял взгляд. И впервые увидел в ледяных глазах блестящий иней.

– Петр Михайлович. – Иверия заговорила вполголоса, так, чтобы услышал лишь он. Она положила руку ему на грудь, но не высасывала тепло, а только крепко сжала пуговицу. – Послушайте, Петр Михайлович, природа моей силы такова, что… что Егор – мой единственный наследник, и навсегда им останется. У меня нет и не будет никого ближе. Он мой единственный… он мой Егорушка, мой мальчик, понимаете?

Вид ее, уязвимой в минутной искренности, столь отличной от обычной отстраненности или недавнего гнева, поразил Петра. Захотелось немедля упасть на колени и обещать все, только бы уберечь эту трогательную, тайную слабость самой сильной женщины, что Петр встречал в своей жизни.

И все же он не дал сочувствию полностью задурманить разум. Подвигав плечом, чтобы заглушить жжение темляка, он поглядел испытующе на императрицу:

– Письмо, что вы хотели написать моему государю? Мой денщик ждет по ту сторону озера…

Этот вопрос, будто матрешка, прятал в себе другие: будет ли письмо написано? будет ли в нем обещана помощь? будет ли она оказана?

Иверия, несомненно, вскрыла головы всем матрешкам, и потому ответ, данный ею, имел еще более веса.

– Ваш денщик будет извещен о задержке, – сказала она, отступая. – Ему будет поручено остаться и ждать вас. Как только наследник окажется в безопасности – вам будет позволено вернуться. Вместе с письмом вашему императору.

Петр сдержанно кивнул.

– Благодарю, ваше величество. – Теперь можно было и рисковать жизнью. – В таком случае я сделаю все, чтобы вернуть великого князя.

– Значит, решено, – сказала Иверия, отступая. – Охраной вам поедет граф, проводником – капитан Патрицкий, отправляйтесь немедля…

Услышав свое имя, Елисей вздернул голову и коротко заскулил.

– Ваше величество. – Он согнулся в почтеннейшем поклоне. – Моя протеже, Лизавета Дмитриевна…

Иверия нахмурилась, пытаясь понять, зачем он упоминает столь незначительные в сей момент детали.

– Новая оборотница? Я помню. Что с ней?

– Возможно ли взять ее в сопровождение?

– Это дело государственной важности, капитан, – возмутилась Иверия, – а не романтическая прогулка!

Уши Елисея дрогнули, прижимаясь к голове.

– Если вы позволите, ваше величество… – залепетал он в крайнем смущении. – Обращению Лизаветы Дмитриевны нет и месяца, и нам нельзя разлучаться до ее первой полной луны. Осталось совсем немного для того, чтобы она совершила переход, обрела полное управление собой, была бы принята в общество. Ежели не уследить, ежели она выйдет из моего присмотра и перекинется до первой луны, то потеряет человеческую форму и навсегда превратится в зверя. – Он согнулся сильнее: – Покорно прошу вашего милосердия, ваше величество… Клянусь, Лизавета Дмитриевна не задержит нас и тем более, всем сердцем преданная вам, не будет угрозой тайне…

Иверия несколько раз в задумчивости ударила о ладонь снятой перчаткой и наконец надела ее на пальцы.

– Аппарат выдержит?

Елисей поднял голову, морда его осветилась надеждой.

– Несомненно.

– Аппарат? – переспросил Петр.

– Поездка верхом займет слишком много времени, – объяснила Иверия. – Вам придется воспользоваться более скоростным средством.

Петр с беспокойством вспомнил удивительное, но все же противное человеческой природе путешествие на морских конях и поежился.

– Каким же?..

Глава 9

Летучий аппарат

Задрав голову, Петр рассматривал громадину, возвышающуюся над макушками парковых деревьев, и в который раз выправил плечи, справляясь с бурлящим, почти юношеским волнением от предстоящей авантюры.

«Знала бы ты, Сандра, душа моя, что предстает сейчас перед моим взором, – ты бы согласилась, что в сравнении с этим даже кулибинский гидравлический подъемник в Эрмитаже не больше чем детская забава. Помнишь, читали мы о братьях Монгольфье? Ты еще рассуждала, что вскорости бричка за ненадобностию вымрет, небо над Петербургом расцветет от шаров, а извозчик станет именоваться излетчиком? Я, дурак, смеялся над этой фантазией и, кажется, обещался засолить и съесть собственную шляпу, коли придется хоть однажды увидеть подобное своими глазами. Признаюсь, даже обещания Леппиха изготовить для Кутузова пятьдесят аэростатов для Бородина меня не убедили. А сейчас… эх, Сандра, кажется, пора нести солонку…»

– Значит… мы полетим на шаре?..

– На аэронавтической машине, – поправил подошедший Елисей, гордо проводя лапой.

– Она изготовлена здесь, в Потусторонней России?

– В Мертвом царстве, – пояснил Елисей. – Есть там одна выдающаяся особа – она и нашла способ нагревать шар мертвым огнем и поднимать в воздух. Аппарат получился любопытным, но почти неуправляемым, подчиненным скорее велению ветра, а не желанию навигатора. Кощей попробовал использовать это в бою, но стараниями графа, – он кивнул в сторону нагоняющего их Лонжерона, – аппарат был отбит и теперь принадлежит императрице. Мы же нашли более верный способ нагревать воздух, а значит, и задавать направление.

Петр снова поднял голову, рассматривая небо. Ветра не было, и облака развалились на голубых простынях, словно толстые ленивые коты. Шар на их фоне выглядел клубком, игрушкой.

– То есть вы уже… поднимались на нем в воздух?

– Неоднократно. – Елисей улыбнулся, расслышав неуверенность за спокойствием Петра. – Поверьте, аэростат в высшей степени безопасен. Купол из крученой нити дикого шелкопряда, крепчайшая пеньковая сеть, корзина из ивовой лозы – вам нечего волноваться, князь.

– Я верю, – сказал Петр. Но на всякий случай крепко сжал темляк на шее.

– Доброе утро, господа! – раздался позади звонкий девичий голос. Лиза, яркая, улыбающаяся, одетая в цветочный капор и нежное ванильное платье с голубой шелковой лентой под грудью, приближалась к ним, легко перебирая атласными туфельками по ухоженному парковому газону. – Какое чудесное утро для приключения, не правда ли?

Глаза ее так светились, а юное лицо в обрамлении кудрей казалось столь невинным, что невозможно было даже мысленно соединить этот образ со вчерашним чудовищным превращением. Не могла эта милая девушка рычать и клацать зубами. Петру даже представилось, что все это ему приснилось, – до тех пор, пока Елисей не принялся торопливо и нервно шептать ему на ухо.

– Умоляю вас не напоминать ей о вчерашнем, – бормотал он, пребольно сжимая Петров локоть. – Уверяю, подобное больше не повторится.

Говорил он с жаром, и все же приходилось признать, голос его при этом звучал гораздо менее уверенным, чем когда он клялся по поводу аэростата. Но Петр, глядя на хрупкую фигурку Лизы на фоне изумрудной травы и апельсиновых деревьев, и сам верил, что ночные страхи остались в прошлом. Утро в самом деле было приятным – солнечным и сочным, и если бы не беспокойство за судьбы двух миров, предстоящее путешествие в эту минуту казалось бы не более чем увеселительной прогулкой.

– Лизавета Дмитриевна, – Петр поклонился, целуя прохладную руку в вышитой бисером перчатке, – примите мою благодарность за то, что скрасите наше общество.

– Спасибо, что решили присоединиться, Петр Михайлович, – улыбнулась Лиза, приседая. – Все это так волнительно! – И, взяв Елисея под локоть, она отправилась к парящему шару.

Петр задержался, дожидаясь Лонжерона. Тот шел уверенно и быстро, удерживая в руках небольшой саквояж, кирасирское ружье и деревянный ящик для пистолетов, а под мышкой – генеральскую двууголку с белой кокардой. Глядя на него, столь серьезного и готового к неожиданностям, Петр пожалел, что сам безоружен. С другой стороны, он и представить не мог, что обычная сталь пригодится ему в этом мире.

– Разве все это имеет здесь силу? – Петр кивнул на оружие, как только они поравнялись. – Против… – он проглотил слишком оскорбительное «ваших», – потусторонних?

– Имеет, – глухо отозвался Лонжерон, – коли порох хорошенько смешан с серебром и огненной солью.

– Огненной солью?

– Обычная соль нас только жалит, для убийства нужна особая, ее добывают в горах Урала.

Некоторое время они шли молча, и Петр все собирался с духом.

– Я так и не успел высказать вам мою благодарность, – наконец выдавил он, – за… за…

– Не утруждайтесь, князь, – отозвался Лонжерон, – вашим спасением вы обязаны исключительно императрице. Я помог, зная, что подобный скандал во время бала вызовет ее неудовольствие.

– И все же… если бы не вы, мне не миновать бы смерти.

– Хуже, – бросил Лонжерон презрительно. – Для вас умереть в Потустороннем мире означает в нем же и остаться. А поверьте, князь, проживание в разных с вами мирах меня вполне устраивает. Постоянно лицезреть вас при дворе – такое врагу не пожелаешь.

– Боялись бы проиграть битву за внимание государыни?

Лонжерон принял шутку серьезно. Он развернулся, и оказалось, что глаза его побагровели от оскорбления.

– Не льстите себе, – сказал он сквозь проступившие клыки. – Без живого тепла вы не стоите и копейки. И если бы я не отвел оборотницу, все бы в этом убедились.

Петр насмешливо встретил сверкающий взгляд. Как это он еще в первую встречу не угадал в нем кровососа?

– Значит, мне все же есть за что благодарить вас, Лев Августович.

Лонжерон насадил на голову двууголку – так резко, что крякнули швы, – и зашагал к просторной лужайке, намеченной местом взлета. Петр отправился следом.

Аэростат завис над самой землей, цепляя корзиной кромку газона, и удерживался на этой высоте тремя оборотнями из императорской охраны. Рядом, то и дело поглядывая в небо, ждала Иверия. Кивнув Елисею, она перебросилась парой личных слов с Лонжероном, вручила ему небольшой коричневый сверток и наконец подошла к Петру. Ничего не осталось в ней от той слабости, что, подобно подснежнику, лишь на мгновение показалась из-под ледяной корки. Сейчас светло-голубые глаза вновь наполнились холодом, а подбородок заострился.

– Верните Егора, – сказала она твердо, – и вы будете вознаграждены, я обещаю.

– Для меня нет более желанной награды, чем спасение отечества, – ответил Петр.

Иверия усмехнулась.

– Не зарекайтесь, Петр Михайлович. – Она оглянулась на ожидавшую ее приказа компанию, а потом кивнула: – В добрый путь.

Первым в корзину, топорща усы от важности своей миссии, забрался Елисей. Он тут же принялся проверять железную конструкцию, возвышавшуюся посередине, и установленные подле нее странные приборы, похожие более всего на корабельные компасы и астролябии. Лонжерон, бросив быстрый прищуренный взгляд вверх, весьма уверенно шагнул внутрь следом.

Петр дольше всех оставался снаружи. Сначала требовалось помочь Лизе, потом к сапогу его прилип осиновый лист, потом следовало придирчиво осмотреть набегающие на горизонт облака… «Пойми, Сандра, друг мой, не то чтобы меня не вдохновляла идея подняться в воздух и ощутить грандиозный полет, подобно птице, но все же с каждым аршином я буду не только приближаться к столь мягкому небу, но также и отдаляться от столь твердой земли, а значит, и падать мне будет…»

– Волконский, вы остаетесь? – раздался недовольный голос Лонжерона.

Петр выдохнул, поклонился Иверии и наконец ступил внутрь ивовой коробки, присоединяясь к остальной команде. Внутри было достаточно просторно. Высокая конструкция в центре венчалась закрытой железной горелкой, рядом крепились навигационные инструменты, под ними лежали корзины с личными вещами, а дальше вкруговую располагалась смотровая площадка с обитыми бархатом лавками.

– Как же мы поднимемся? – спросил Петр, перешагивая через кольца каната, уложенного вокруг массивного чугунного якоря.

– Позвольте продемонстрировать. – Елисей гордо приоткрыл дверцу горелки. Оттуда немедленно пыхнуло искрящее пламя, такое мощное, что пришлось прикрыться ладонью.

Петр не сразу нашелся что сказать. Внутри железного каркаса, вставленный в прочные распорки, красовался столп чистого золотого огня. Горел он совершенно неистово и не сразу позволял разглядеть, что источником света служил не фитиль, а огромное, раскаленное докрасна птичье перо.

– Открывая и закрывая клапан, я управляю силой огня, – продемонстрировал Елисей, стараясь скрыть за серьезным тоном свою восторженность, но она так и искрила из блестящих раскосых глаз. – А значит, и высотой полета. Как только мы поднимемся в зону постоянных течений ветра, я покажу вам, насколько это точная наука.

Он дал знак оборотням отпускать корзину и дернул клапан вниз. Крышка горелки приподнялась, в глубину купола взмыл сплошной поток пламени, похожий на дыхание волшебного змея. Раздался хлопок, вроде взмаха крыльев, ткань шара надулась, и вся конструкция, как следует дернувшись, принялась подниматься в воздух.

Полет начался.

Первые мгновения Петр провел, вцепившись в края корзины. Желудок немедля подпрыгнул, жалуясь, что подобные кренделя ему не по вкусу, а голова пошла кругом. Показывать слабость перед сосредоточенным Елисеем, восторженной Лизой и уверенным Лонжероном казалось неприемлемым, и Петр сглотнул страх, надеясь, что лицо не слишком позеленело.

– Посмотрите, Петр Михайлович, вы только взгляните! – защебетала Лиза, продвигаясь ближе. – Это же просто…

Она была права. Стоило взглянуть – и Петр забыл и о страхе, и о желудке, да что там, он забыл дышать, мог только смотреть, жалея времени даже на то, чтобы сморгнуть восхищенные слезы. «Я лечу, Сандра! Я в воздухе, представляешь?»

Шар летел над полями, дворцом и верхушками деревьев, поднимаясь все выше, и с этой захватывающей дух птичьей высоты земля казалась тканым ковром со сказочным узором: вот коричневые круги, вот золотые, тут голубоватая или песочно-кирпичная тесемка, тут совсем черный ворс, тут пучки беспорядочной светлой пряжи, а вот раскинулось, докуда хватает глаза, огромное пятно густого темно-зеленого войлока с круглыми заплатками глубокой синевы или мягкой ляпис-лазури.

«Сандра, душа моя, ты и представить себе не можешь, какое это удивительное счастье. Вот иногда смотришь вокруг на холмы и леса и думаешь: нет ничего лучше, нет ничего волшебнее того, что нас окружает. Но я-то теперь знаю: с расстояния трех аршин к небу оно трижды прекраснее, а выше – и того больше… Ты вот думала, какие облака на ощупь? Они туман, как пар над кастрюлей. И чем выше поднимаешься, тем холоднее. Елисей говорит, до нужного нам ветра придется еще подняться, а я уже опасаюсь, как бы мы не превратились в ледышки… Но клянусь, пусть даже и так, я не пожалел бы. Потому что какая же это невыразимая красота. Если бы ты видела, Сандра, если бы ты только могла быть сейчас рядом…»

Рядом влажно потянули носом. Петр поднял затуманенный слезами взгляд и увидел в лице Лизы то же чувство. Говорить не пришлось, они без слов поняли друг друга и улыбнулись.

– Это принадлежало вашему другу? – спросила вдруг Лиза, и Петр понял, что сжимает в кулаке Сашкин темляк. Кожа от него приятно теплела, словно от зажатого воска.

– Младшему брату, – сказал Петр, не желая вдаваться в подробности своего горя.

Лонжерон при этих словах кинул на него косой взгляд, но ничего не сказал, только поджал губы и поднял к лицу зрительную трубу. И на том спасибо.

Лиза слегка нахмурилась.

– Разве у князя Волконского два сына? – сказала она озадаченно. – Я, наоборот, слышала, что…

Она сбилась, явно смутившись от того, что едва не повторила слухи о старом скандале, все еще будоражившем чайные комнаты домов Петербурга. Неужели они до сих пор обсуждают, как семнадцать лет назад князь привез из военного похода младенца, и княгиня по необъяснимой, но возбуждающей всевозможные слухи причине согласилась девочку принять и даже назвать своей дочерью?

– В салонах многое болтают… – уклончиво ответил Петр.

– И все больше попусту! – воскликнула Лиза с досадой в голосе. Пытаясь загладить неловкость, она принялась тараторить: – Глупости все это, будто на приеме больше нечем заняться! Я вот гораздо больше люблю музыкантов. Хотя в последний раз у Разумовской слышала Штейбельта, так он вовсе не привел меня в восторг. А вот братья Бауэр – один из которых играет на скрипке, а другой на виолончели – совершенно другое дело, премилый талант. Мы весь вечер слушали с большим удовольствием, и в буриме стали играть совсем уже ночью. Ах да, буриме тогда получилось… Знаете, что нам выпало? «Лишай – потешай, мазурка – Сивка-Бурка и ликуй – поцелуй»… Слышали бы вы, что за непристойности придумал граф Соллогуб! По пути домой папенька все спрашивал, отчего мы краснеем, а мы только и могли хихикать… Сейчас-сейчас, позвольте, как же… «Граф Берг, страдая от лишая и тем графиню потешая, на бале станцевал мазурку, изображая Сивку-Бурку. Довел жену до слез, ликуя, и тем добился поцелуя…»

Она повернулась, поглядела большими смеющимися глазами:

– Ах, скажите, Петр Михайлович, все так ли веселы ужины у графини?

Петр почувствовал, как веселье от прослушивания незадачливых виршей потускнело.

– Неприятель слишком близко подобрался к Москве, – сказал он с грустью, – высший свет оставляет дворцы и бежит в глубинку. Последний раз я слышал, кажется, что графиня Разумовская с семейством остановилась в Тамбове. – Увидев, как лицо Лизы при этой новости опечалилось, он постарался придать голосу живости. – Полно вам, Лизавета Дмитриевна, объединенной силой мы прогоним врага, не сомневайтесь. Лучше расскажите вот что: как так случилось, что мы ни разу не встретились с вами в Живой России? Я знавал вашего батюшку, танцевал с вашей сестрой – Анной Дмитриевной, кажется? – а с вами имел честь познакомиться лишь здесь, отчего же?

Показалось, или Лиза и в самом деле побледнела сильнее обычного?

– Слабое здоровье, – сказала она, разглядывая края корзины, – я с детства жила в деревне… мало появлялась в свете…

Петр услышал в ее голосе нечто схожее со своим чувством: вина, стыд или даже тайна, о которых не хотелось вспоминать, – и оставил расспросы. В конце концов, Сашка так же большую часть жизни провела запертой в глуши, ни разу не видев света.

– Пусть былое останется былым, Лизавета Дмитриевна, – мягко сказал подошедший Елисей. – Не позволяйте ему отравлять настоящее.

Лиза покачала головой:

– Не в обиду, Елисей Тимофеевич, но вам, рожденному здесь, в потустороннем мире, не понять. Былую жизнь не так-то легко отринуть, воспоминания нет-нет да и нахлынут… – Она оглянулась в поисках того, кто разделял бы ее чувства. – Не так ли, Лев Августович?

Лонжерон не удостоил ее взгляда.

– О чем вы?

Она немного смутилась от его холодности, но не отступила.

– Остались ли у вас родные там, в живом мире?

– Мать и сестра, – сдержанно ответил Лонжерон. – Все еще в Париже.

– Вспоминаете ли вы о них? Мечтали бы увидеть?

Лонжерон с железным лязгом сложил зрительную трубу.

– Нет. – Голос его прозвучал даже резче, чем обычно. – Былое должно остаться былым – иначе оно становится отравой.

Петр отвернулся. Страшно было допустить мысль, что он когда-то сознательно решил бы не думать об Александре. «Верь, Сандра, милый мой друг, я никогда, никогда тебя не забуду, хоть судьба мне трижды стать распоследним упырем…» Как обычно, когда всплыл сестрин образ, рука сама потянулась к темляку, и на душе потеплело.

Петр вздохнул и снова принялся разглядывать землю – роскошные помещичьи дома в самом сердце леса, дворцы посреди озер, города, растущие из деревьев, и вдруг понял, чего не хватало взгляду: сколько они летели, под ними ни разу не промелькнула церковь.

– Придется подняться до нужного нам ветра, – сказал Елисей. – Приготовьтесь, станет холоднее.

Он уверенно дернул за клапан, крышка открылась сильнее, огонь с низким гудением вырвался из горловины.

– Поразительно, – сказала Лизавета, подходя ближе и рассматривая поток пламени. – Управлять подобным гигантом… с такой легкостью! Вы сказочно умны.

Елисей смутился.

– Я всего лишь руководствуюсь показаниями машины. Слушаюсь, так сказать, приборов…

– И все же это наука! Для меня это все так таинственно…

– Не желаете ли, я покажу?..

– О, будьте любезны! Расскажите мне, что все это за… м-м… приборы…

Разглядывая отдалявшуюся землю, Петр вполуха слушал воркование у горелки. «Вот здесь – деревянная вертушка, это лаг. Видите, при нем два циферблата? Один показывает скорость, другой – пройденный путь». – «Как удивительно! А это что за смешные чашечки, Елисей Тимофеевич?» – «Ветромер». – «А это?» – «Этот рычаг управляет силой огня и высотой, этот – скоростью. Здесь можно задавать направление». – «Могу я попробовать?» – «Сделайте милость, Лизавета Дмитриевна, только понежнее…»

Корзину основательно тряхнуло, Петр вцепился в бортик. Лонжерон, стоя рядом, так же обеспокоенно схватился за веревки шара. Встретившись глазами, они оба гордо выпрямились.

«Еще нежнее, Лизавета Дмитриевна…» – мурлыкнули у горелки.

Шар поднялся уже достаточно высоко, теперь приходилось кутаться в мундир и то и дело хлопать себя по плечам. Вскоре изо рта стали вырваться облачка пара, а у стоящего рядом Лонжерона покраснел нос.

Только Петр хотел встать поближе к горелке, чтобы позаимствовать немного тепла, как рядом испуганно ойкнули. Петр отшатнулся: перед его глазами предстали два лиса, один затянутый в форму, а другой – в светлое платье. В памяти вспыхнули страшные картинки бала, но на этот раз Лиза не казалась обозленной, напротив, ее глаза были полны смущения, она отвернулась, скрывая лицо… то есть… нет, совесть не позволяла называть это мордой.

– Это ничего, Лизавета Дмитриевна, такое бывает, – захлопотал Елисей, кидаясь к чемодану и доставая оттуда пушистую кашемировую шаль. – Ваше тело стремится согреться, это не страшно. Подумайте о чем-то человеческом, о вашей жизни, о родном доме, и все придет в норму… Сейчас вы согреетесь…

То ли оказали действие его слова, то ли шаль, то ли Лизе и в самом деле удалось что-то вспомнить, но уже в следующее мгновение она была в своем человеческом образе, правда, со слезами в глазах и с покрасневшими щеками.

– Как неловко, как ужасно неловко…

– Ну что вы… – начал Петр.

Рядом глухо звякнуло. Это Лонжерон спустил курок и отставил ружье, которое все это время держал наизготовку.

У Лизы при виде этого задрожал подбородок.

– Я… я…

– Лизавета Дмитриевна! – жалобно воскликнул Елисей.

– Ах нет, оставьте меня! – сказала она, удаляясь за горелку. Там она уселась на скамеечку и принялась прикладывать к щекам носовой платок.

Петр повернулся к Лонжерону.

– Да что ж вы за человек… – возмутился он вполголоса. – Даже не смейте!

Лонжерон ничего не ответил, только отвернулся и поднял зрительную трубу к левому глазу.

Елисей, не смея больше подступиться к Лизе, тяжело вздохнул и принялся сверяться с картой. Глядя на грустную лисью морду, Петр впервые задумался, каков его человеческий облик. Раз Лиза может переходить от девушки к лисице, разве Елисей не может оборачиваться из лиса человеком?

– Это все моя вина, обрек ее на такие муки, – обреченно выдохнул Елисей, немного по-собачьи прижимая уши. – А ведь дальше будет только хуже…

– Отчего вы так говорите?

– Видите ли, Петр Михайлович, я родом из большой волколакской артели. Туда принимают по праву рождения или по решению старейшин, я же обратил Лизавету Дмитриевну без спроса.

– Вы не могли медлить.

– Значит, я не имел на это права! – жарко отозвался Елисей. – Я рожден оборотнем, я не знаю, через какие мучения проходит тот, кто полжизни прожил человеком. В артели ей бы оказали помощь, там есть кружки новообращенных, но… но стоит мне привести ее, меня ждет суд, а ее – немедленная расправа…

– Расправа? – возмутился Петр. – Это несправедливо!

– Волколакские артели живут по очень древним законам, – сказал Елисей жалобным тоном. – Во всем потустороннем мире те, кто рожден здесь, смотрят свысока на тех, кто появился здесь после смерти. А оборотни особенно. – Он вдруг обхватил голову лапами. – Ах, если бы я только не был таким трусом, если бы я сразу пришел к отцу, возможно, он был бы милосерден. Но я не нашел в себе смелости, предпочел спрятать Лизавету Дмитриевну при дворе императрицы. И теперь вижу – это было ошибкой, я делаю ей только хуже… Пожалуй, ей было бы спокойнее русалкой…

Петр хмыкнул:

– Что-то подсказывает мне, Лизавета Дмитриевна с вами не согласится. Кажется, она смелая девушка и предпочитает свободу жизни в болоте. Впрочем, спросите ее об этом сами, когда ей полегчает. – Он ободряюще похлопал Елисея по плечу. – А пока расскажите о том, к кому мы летим в гости.

Вздернув усы, Елисей вернулся к карте.

– Бесовское княжество изначально сражалось на стороне Кощея, но когда стало ясно, что костлявые проиграют, поспешило заключить с нами мир. Анна Анчутовна Роговцева – самая важная из местных, семь поместий и сто тысяч душ.

– Душ? – переспросил Петр. Он впервые задумался, что ни разу еще за свое время в Потусторонней России не замечал крепостных. – Что это за души?

– Ну как же… – Елисей замешкался. – Бывает, что бесы заключают с живым помещиком сделку: они ему жизнь после смерти, а он в обмен – свою душу.

– Да, но… сто тысяч? – удивился Петр. – Неужели столько желающих?

– Зачем же, – вмешался Лонжерон. – Помещик закладывает по купчей не только себя, но и своих крепостных. Когда он умирает, они переходят в услужение к бесу вместе с ним.

– Но они же живые!

– Отнюдь. После смерти барина в деревне случается пожар или лихорадка, чтобы не было подозрений.

– Это… бесчеловечно!

– Так ли уж это отличается от нравов Живой России? – спросил Лонжерон со своей обыкновенною спесью.

Петр даже не сразу понял, на что он намекает.

– Как вы можете, – вспылил он. – Крепостное право… это вам не души!

– Как то рабство, так и другое.

– Вы клевещете!

Лонжерон отнял от лица трубу, посмотрел прямо на Петра:

– При мне штабс-капитан Благоденский поставил на кон сотню своих крепостных. И проиграл. А когда унтер-офицер Орлов сказал, что ему нужны только рабочие руки, согласился отослать мужиков и баб без детей, отобрав до последнего младенца. Не лгите себе, Петр Михайлович. На дворе девятнадцатый век, а в вашем доме – да-да, в вашем доме – людей продают и покупают, – а то, что подобное продолжается и после смерти, разве в этом есть такая уж противоречивость?

Жар бросился к щекам Петра. Он знал, что нет никакой нужды оправдываться перед заносчивым кровососом, но почему-то сейчас хотелось доказать свою правоту именно и прежде всего перед ним.

– Пишутся проекты… Аракчеев, Мордвинов… Государь планирует послабления…

– Послабления? – фыркнул Лонжерон. – Ежели гангрена разрослась на всю руку, поздно отрубать палец, князь.

– Что же вы предлагаете?

– Что тут предлагать? Отпустить, и дело с концом.

– Вздор! – вспылил Петр. – Вы не знаете, о чем говорите. К чему приведет это ваше «отпустить»? Разве это просто? Отпустить с землей – этого не позволят помещики, с чего им раздавать свои владения… Отпустить без земли – так мужики умрут с голоду. А самое главное, что будет, если завтра лишить крестьян барской заботы? Сейчас барин кормит их, дает им землю и работу, следит, чтобы никто не промотался, а отпусти их – что будет? Вы не знаете, русский мужик – он же как дитя, не обладает умением о себе позаботиться. Станет или бунтовать, или сразу сопьется! Так что пока не будет разработан документ, для него же лучше оставаться под присмотром.

– Ах, так вот какая мысль помогает вам спокойно спать ночами… Помяните мое слово, князь, если вы не дадите свободу вашим крестьянам, они придут и заберут ее сами – и вам будет уже не до постели.

При этих словах Петр еще более разгорячился.

– Да кем вы себя воображаете? Дидро? Он, кажется, тоже тыкал Екатерине, что ей следует отменить крепостное право, да уехал ни с чем, потому что его теоретические меморандумы были не применимы на реальном государстве.

– Дидро бывал в России единожды и ничего не видел, кроме императрицы, – невозмутимо ответил Лонжерон. – А я прожил пять лет рядом с вами и вашими мужиками, прежде чем умереть за вас в Аустерлице. Да и то, что случается с государством, когда терпение народа переполнено, я тоже видел своими глазами. Мой отец возглавлял один из полков французской гвардии, и тринадцатого июля его голову пронесли надетой на пику, от Бастилии до самого Марсового поля.

С этими словами он снял с пояса фляжку и сделал большой глоток. Губы его испачкались красным. Петр смотрел, как солнце залило бледное лицо и хищно отстрельнуло от пуговицы. Какое-то тревожное, гнилостное чувство закопошилось в желудке, и на сей раз виной тому не был страх высоты или внезапный рывок корзины.

– Разве вам не требуется прятаться от солнца? – раздраженно спросил он.

Лонжерон еще раз мрачно отпил из фляжки.

– Не в Потусторонней России.

* * *

Под самый вечер на горизонте показалась огромная усадьба, скорее похожая на дворец времен Екатерины. В центре стоял старый, но основательный дом с парадной лестницей, колоннами, террасой, людскими избами вкруг и ухоженными, словно причесанными гребенкой, полями. Справа обеденным блюдом блестел пруд. В вечернем свете все это выглядело умильной пасторалью с пейзажных полотен, но когда аэростат подплыл ближе, совсем стемнело: дом почернел, зажегся окнами и смотрелся теперь погостом, перемигивавшимся свечными сигналами.

– Опускайте, капитан, – скомандовал Лонжерон, откладывая зрительную трубу. – И постарайтесь сделать так, чтобы выглядело, будто мы падаем.

Пшикнул, закрываясь, клапан горелки, просипел, становясь все тоньше, поток огня, зашумел высвобождающийся воздух. Елисей подкинул в горелку смоченную тряпку, и теперь из верхнего отверстия валил густой грязноватый дым, который легко сходил за поломку. Шар принялся стремительно опускаться. Вот корзина поравнялась с крышей, вот задела боком листву древнего дуба, а вот наконец плавно опустилась на лужайке перед домом, распугивая важно прогуливавшихся павлинов.

Навстречу им ринулись три фигуры в ливреях и панталонах, и в темноте Петр не сразу различил, что ноги охраны заканчивались не сапогами, а копытами.

– Посланник от императрицы, – строго предупредил их Лонжерон. – Отправляйтесь доложить. И помогите привязать шар, чего стоите?

Охрана стояла, в растерянности дергая влажными носами с вывернутыми ноздрями, переводя блестящие глаза с верхушки шара на Лонжерона и обратно, а Петр во все глаза разглядывал витые бараньи рога, мохнатые, увешанные золотыми кольцами уши и откровенно разбойничьи рожи с торчащими клыками. Не слишком-то они походили на княжьих лакеев, скорее на тех, кто с рогатиной поджидает в лесу богатые кареты.

Наконец главный рявкнул на самого мелкого, и тот, хрюкнув, бросился к дому.

Тем временем Елисей бросил наружу якорь, и оставшиеся бесы зацепили его за брусья тяжелых железных ворот. Оставив горелку выпускать достаточно жара, чтобы шар не сдулся, Елисей открыл дверцу в корзине и, вытянувшись, отрапортовал:

– Все готово, можно спускаться.

Теперь из домов понемногу выглядывали любопытные. Смертельно бледные мужики с лохматыми бородами, иссушенные женщины в платках и большеротые, с тонкими шеями, дети. Они стояли, настороженные, и тыкали пальцами в ярко-солнечную нитку света, вившуюся из горелки. Кое-кто из самых смелых дергал канат и якорь, пока главный бес не замахнулся кнутом.

– Это и есть души? – спросил Петр вполголоса. – Я ожидал, что они… нематериальные.

– В Живой России так и было бы, – пояснил Елисей. – Здесь же они вполне осязаемы, а значит, применимы к работе. Но главное, в них остается искра живого тепла – она-то Анне Анчутовне и нужна.

Лонжерон привычным жестом проверил, легко ли вынимается шпага.

– Идемте, капитан, – сказал он Елисею, выходя наружу.

– Возможно, я могла бы оказаться полезной? – подала голос Лиза.

– Бесы совершенно безразличны к человеческому обаянию, – строго сказал Лонжерон. – Вам будет лучше подождать в корзине.

Когда Петр ступил следом, он поднял руку.

– Вы тоже останьтесь. Не хватало, чтобы бесы почувствовали живое мясо. Ждите, пока я не поговорю с бесовкой, а когда все будет готово, я подам знак, и вы придете со шкатулкой.

Повелительный тон и резкий жест были возмутительны, Петр не намеревался подчиняться.

– Позволю себе напомнить, что распоряжением императрицы вы назначены мне сопровождением, а не наоборот.

– И как ваше сопровождение я приказываю вам остаться – для сохранения вашей жизни. Анна Анчутовна не пропустит случая втянуть вас в игру, а это смертельно опасно. – Видя, что Петр недоволен подобным раскладом, он сказал с нажимом: – Оставайтесь – и позаботьтесь о безопасности машины. Мало ли как поспешно нам придется ретироваться. – Он с подозрением оглянулся на дворовых и кивнул охраннику-бесу: – Разгони их, чтобы не болтались.

Тот немедленно оживился.

– Ну чего встали, окаянные, – прикрикнул он на людей и хищно щелкнул кнутом. – Дел нет – так я живо придумаю. Пошли, пошли!

Народ начал нехотя расходиться, детвора бросилась врассыпную и попряталась за деревья. Только двое тощих стариков с жидкими бороденками, стоявшие ближе всего к воротам, не сдвинулись с места. «Вишь ты, – сказал один другому, – какой пузырь! Что ты думаешь, долетит тот пузырь, если б случилось, до Медной горы или не долетит?» – «Долетит», – отвечал другой. «А в Мертвое царство-то, я думаю, не долетит?» – «Не долетит», – отвечал другой. После их кряхтения все снова затихло.

Петр нехотя вернулся в корзину, но не нашел спокойствия. Слушаться француза? Нет уж. Тем более когда до пруда рукой подать. Так зачем разводить пустые разговоры, если возможно вызвать Егора без того, чтобы лебезить перед свиными рылами?

Дождавшись, чтобы люди и бесы разошлись, он решительно взялся за дверцу корзины.

– Куда вы, Петр Михайлович? – спросила Лиза.

– Хочу кое-что проверить.

– Могу я помочь вам?

Петр снова умилился ее рвению.

– Для вас будет лучше остаться. – Он ступил на землю. – К тому же граф дал мне приказ обеспечить вашу безопасность.

– Ваш приказ был обеспечить безопасность машины, а не мою, – улыбнулась Лиза.

– И все же я не простил бы себе, если бы с вами произошло несчастье, милая моя Лизавета Дмитриевна. Ждите меня здесь, я скоро.

Пруд, что он заметил еще с высоты, располагался слева, недалеко от дома, и Петр осторожно направился туда по хрустящей дорожке, вдоль аллеи из тутовых деревьев. Тутовники высились по обеим сторонам, скрипя и чуть покачиваясь, и в густой гуашевой темноте напоминали болтавшихся на невидимой веревке висельников. Охраны не было видно, только квохтали, с важным видом разбегаясь с дороги, проклятые павлины.

У самого пруда Петр остановился и прислушался. В траве стрекотало, шептало и утробно, грубо квакало. Петр опустился на колено и достал шкатулку.

– Угорь, угорь, покажись, – начал он и вдруг замолчал: осока зашуршала. Можно было бы подумать, это ветер, однако больше ни одна травинка не сдвинулась. Рыба? Лягушка?

Присмотревшись, Петр различил небольшую фигуру: в воде по пояс стоял ребенок. Лицом к нему или спиной – в темноте не разобрать, но ни рогов, ни клыков видно не было. Одна из мертвых душ? Только зачем она ночью забралась в пруд? Не поздно ли для купания?

– Ты потерялась? – окликнул Петр, вглядываясь в подернутый туманом силуэт.

Ребенок ничего не ответил, только ступил ближе и снова замер, вода вокруг худенького тельца не колыхнулась. Петр хмуро подождал. Ничего больше не произошло, и все же влажный холодок как поселился в затылке, так и не таял. Возможно, и в самом деле не следовало одному отходить от аэростата, лучше было подождать Елисея, но благодаря крепостным уж слишком все тут показалось знакомым, слишком привычным. Да и подумаешь, ребенок в воде. Не упырь же.

Поведя для уверенности плечами, Петр снова начал заговор:

– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось…

Его перебил хруст – будто разломились кости. Ребенок стоял теперь еще ближе и смотрел мутными болотными глазами. Молчал, но вот снова хрустнул. Петр глянул, и кожа у него на загривке собралась, словно кто ухватил щепотью. Головка ребенка запрокинулась назад, словно отрубленная, в шее распахнулась пасть, и оттуда, мелькнув сквозь зубы, вывалился толстый раздвоенный язык. Бес, или хуже, Петр о таких никогда не слышал.

Он отпрянул. Успел только сжать шкатулку в кулаке, как услышал плеск. Пахнуло тиной, окатило брызгами, ударил запах подгнившей рыбы. В грудь ткнулось что-то тяжелое, как полено, оно повалило на землю и вгрызлось в плечо. Мундир вспороло, словно капканом. Петр сбросил с себя скользкую тушку, подскочил, попятился, но она тут же прыгнула снова, теперь сзади, цапая шею. Совсем рядом лязгнули зубы.

– Чтоб тебя! – крикнул Петр в сердцах.

Ноги разъехались на мокрой траве. Он сбросил с себя тварь, крутанулся, намереваясь бежать к аэростату, но правый сапог пригвоздило к земле, придавило, словно камнем, и Петр запнулся, от неожиданности повалился. Колено провалилось в холодную глинистую топь. Существо, словно паук, взобралось сзади по мундиру и немедленно обвило голову. Вцепилось зубами в ворот. Петр закинул руки, пытаясь ухватить, но пальцы елозили по гладкой коже, по голому рыбьему черепу, костлявым плечам и никак не могли зацепиться.

Огромная тень бросилась к ним, раздался рык, блеснули зубы, и тяжесть вмиг исчезла. Получилось встать и, пошатываясь, отступить от поля боя – и увидеть, как там, визжа, хрипя и кусаясь, катались две сцепившиеся тени: чудовищный ребенок и клыкастая девушка в светлом платье. Петр не отрывал взгляда, но мало что разбирал в мельтешении. Слышал только грызню и хруст, а потом вдруг оглушающий скулеж. Тени замерли. Лиза стояла на четвереньках, прижимая тварь к земле, и неотвратимо сжимала челюсти на шее. С растянувшихся губ капало кровью, а лицо все больше покрывалось шерстью. Казалось, еще немного – и она окончательно перекинется. Но ведь Елисей предупреждал, что это обернется для нее вечным заключением в звериное тело!

– Лизавета Дмитриевна… Лиза! – крикнул Петр, стараясь не показывать волнения. Он выставил вперед руку, но подойти не решался. – Вспомните прошлую жизнь, отца и сестру… Вспомните бал…

Лиза не откликалась, только сильнее рычала. Вот руки хрустнули, выдвигая суставы, вот уши поднялись на макушку… Понимая, что время истекает, Петр продекламировал:

– «Граф Берг, страдая от лишая и тем графиню потешая, на бале станцевал мазурку, изображая…»

Лиза вздрогнула. Горящие глаза перевелись на него, зубы разомкнулись. Лиза моргнула, будто просыпаясь, и отступила. Тварь с обиженным визгом юркнула в воду. Петр едва успел увидеть в скупом лунном свете гладкое, как у червя, тощее тело.

– Лизавета Дмитриевна! – Он бросился на помощь. Лиза, уже полностью возвратившая человеческий облик, выпрямилась и смущенно стряхнула траву с отчаянно испорченного подола.

– Зачем же вы пошли за мной? – попенял ей Петр.

– Я не простила бы себе, если бы с вами случилось несчастье.

Позади них зашумели шаги, раздался лай, фырканье и тяжелое дыхание.

– А ну отойди оттуда, окаянный, не то зашибу! – крикнули сзади. Один из охранников наставил на Петра ружье.

– Оставь, – сказал, спешно приближаясь, Лонжерон. – Не видишь, князь заблудился. – Повернувшись к огромному бородатому бесу в грубом сюртуке и серой фуражке, он твердо повторил: – Князь заблудился и великодушно просит у ее сиятельства прощения.

Бес угрюмо сплюнул сквозь выпирающие бивни и заткнул левую ладонь за пояс, откуда торчал толстенный треххвостый кнут.

– Ну вот княжне это и расскажешь, – проговорил он густым бычьим басом.

Елисей между тем подбежал к Лизе, схватил за руки и пристально вгляделся в глаза. «Не беспокойтесь, Елисей Тимофеевич», – она приняла от него носовой платок и вытерла губы.

Лонжерон бросил на Петра убийственный взгляд.

– Что там произошло? – прошипел он вполголоса.

– Вы мне скажите, – перешел в наступление Петр. – Какая-то тварь кинулась на меня совершенно бесцеремонно…

– Низший бес, игоша, – объяснил Елисей. – Такие получаются из некрещеных младенцев. Их часто ставят охраной.

Лонжерон глянул еще свирепее, ноздри его раздулись от гнева.

– Зачем вы полезли в пруд?

Петр не видел причин скрывать свои планы.

– Хотел попробовать вызвать Егора.

– Без разрешения на то хозяйки? Вы в своем уме, забыли, где находитесь? Вам не пришло в голову, что у пруда будет стража? Если бы не Лизавета Дмитриевна, тварь перегрызла бы вам шею – и поделом! – а мы потеряли бы единственную надежду на успех нашего дела.

Петр внутри кипятился, но старался не показать возмущения, не желая уподобляться едва сохранявшему самообладание французу.

– У меня могло получиться…

– Но не получилось! И теперь нам придется оправдываться перед бесовкой, а она и так не слишком расположена. – Он ненадолго замолчал, сжимая кулаки, но тут же снова завелся: – Подумать только – оторвать бесов от ужина этой глупейшей, безрассудной выходкой… – Он блеснул налившимися кровью глазами. – Я указал вам сидеть в аэростате, вам не понравилось? Захотелось славы? Вам же в любой битве неймется бежать впереди со знаменем, пусть даже это подставит остальных. Ну что, нагеройствовались? Только помните, здесь за такое медальки не раздают!

– Извольте прекратить, – вспыхнул Петр. Он тем сильнее негодовал, чем более осознавал, какую и в самом деле совершил глупость. – Кто позволил вам отчитывать меня в подобном тоне!

Лонжерон побелел, заговорил сбивчиво на русском, грассируя и путая ударение:

– Как еще мне разговаривать с вами, коли вы ведете себя… comme un enfant… как мальчишка! Не слушаетесь! Мне следовало бы поставить вас на горох!

– Я не потерплю подобного оскорбления, – побагровел Петр, шагая ближе.

– Пистолеты в корзине, – ответил тем же тоном Лонжерон, едва не сталкиваясь с ним лбом.

– Господа! – жалостливо встрял Елисей. – Граф, князь, опомнитесь! Как же его высочество… миссия…

Лонжерон свирепо выдохнул и протянул ладонь.

– После спасения светлейшего князя – я в вашем распоряжении.

Петр крепко сжал ее.

– Договорились.

Внутреннюю сторону запястья обожгло, словно туда прижали раскаленное клеймо. Петр вздернул манжету – там, на вспухшей коже, проступила свежая отметка: алый перечеркнутый круг.

– Это еще что? – возмутился он.

– Это знак, что рано или поздно, живыми или мертвыми, нам с вами предстоит драться. – Развернувшись, Лонжерон зашагал обратно к парадному входу.

Следуя за ним, Петр втаптывал траву сапогами, и та послушно принимала его досаду. Елисей нагнал его.

– Граф слишком строг, – шепнул он, заглядывая в лицо, – не принимайте его слова к сердцу.

Теплый лисий взгляд – ободряющий, словно Петр был ребенком, нуждавшимся в утешении матери после заслуженного выговора отца, только усилил раздражение.

– Я не намерен терпеть его указы, так что к черту вашего графа…

– Не вызывайте, – испуганно озираясь, взмолился Елисей. – Если сказать слишком настойчиво, черти и в самом деле услышат. Нам от них почти ничего, досада не больше комариной, а вот вам, как и всем живым в округе, придется несладко.

Петр едва ли слушал.

– Если бы мне удалось вызвать Егора, мы прямо сейчас могли бы уже лететь…

Он осекся и застыл, в неверии глядя на лужайку. Рядом замер Елисей. Прямо перед ними на земле раскинулась сморщенная тряпка аэростата, а за ней валялась опрокинутая корзина. Горелка, распахнутая, разворошенная, укоризненно темнела пустым нутром.

– Увели! – взвыл Елисей, в ужасе хватаясь за щеки.

– Сперли, – хохотнул бес и сдвинул назад между рогов серую фуражку.

Петр чувствовал, как горячий стыд заполняет горло.

Лонжерон развернулся к нему.

– Вы… вы… – зарычал он, но не смог подобрать нужного слова и зашагал к дому. – Идемте теперь.

Петр нехотя отправился следом.

Глава 10

Живые души

Главная лестница провела по длинному тусклому коридору, освещенному лишь в тех местах, где на стенах красовались портреты бесов в одеждах античных богов, римских императоров и древних правителей. Больше других Петру запомнилась картина, на которой рогатый бес в монаршей шапке принимал в тронном зале русского царя, по всей видимости, Иоанна Грозного. Хотелось рассмотреть подробнее, где это они и что за бумагу подписывают, но Лонжерон махнул не задерживаться, и на этот раз Петр решил не перечить.

Бес привел их в просторную гостиную, обитую темным деревом и увешанную трофейными головами. Петр всмотрелся, но ни одного животного не узнал. Странные существа – медведи со свиными рылами, олени с волчьими мордами, острозубые лохматые кабаны – пялились со стен стеклянными глазами и разевали голодные рты. Их кровожадности вторила и остальная мебель. Все здесь, каждый толстый стул со звериными ногами, каждый ларь с расписной пастью, каждый ненасытный шкаф и многоротый комод, все кричало: «Еще, еще! Дай мне насытиться!» и только и ждало, чтобы заглотить зазевавшегося гостя в свою утробу. Стало ясно, что здесь лучше не зевать. Петр уверился в этом еще сильнее, разглядев жавшиеся по углам бледные, все до одной седые мертвые души.

В центре комнаты стоял бесконечный, уставленный разнообразными яствами обеденный стол. По бокам сидели, хрустя челюстями, мелкие бесы и даже средней уродливости свиноватые дамы в чепчиках, а за столом, посреди всего этого пира – бараньего бока с кашей, запеченного с яблоками индюка, пирогов, маринадов и прочих гоголей-моголей – на дубовом троне восседала хозяйка дома.

Анна Анчутовна оказалась огромной, порядком расплывшейся матроной, в напудренном парике и печально свисающих рюшах, с багряным лицом, покрытым редким грубым ворсом, запавшими красноватыми глазами и блестящим от усердного чревоугодия лбом. Рога, напоминавшие скорее козлиные, торчали над самыми бровями, две пары бивней лихо вздергивали верхнюю губу. Сидела она, сгорбившись над тарелкой, в одной руке удерживая вилку со свисающей квашеной капустой, а в другой – запотевшую рюмку.

Заслышав гостей, она не сразу оторвалась от еды. Обсосала вилку, опустила рюмку и только тогда подняла взгляд.

– Ну, – спросила она у Лонжерона с привизгом, – чего там?

– Как я уже объяснил вашим людям, князь заблудился и случайно вышел к пруду. – Лонжерон уселся на стул, с которого, очевидно, вскочил, когда подоспели новости о неразберихе.

– Заблудился, значит? – Анна Анчутовна гулко сглотнула и подцепила вилкой кусок баранины. Подождав, пока лакей заново наполнит рюмку, она обратилась к кому-то позади. – Ты что же, Макарка, веришь им?

Из-за ее спины выступил тот самый громадный бес в сером сюртуке и фуражке.

– Да уж это ты скажи, тетя, верю я или нет. А там будем разбираться, кому пряник, а кому… – Он снова заложил ладонь за пояс, по соседству с крученой треххвосткой.

Анна Анчутовна хмыкнула, довольная его ответом. Глаза ее, рыжевато-блестящие, словно икринки, пробуравили Петра.

– Кто таков?

– Князь Петр Михайлович Волконский, – представился Петр.

В ответ его оглядели еще пристальнее:

– Живой, что ли?

Петр поднял брови, не ожидая подобной проницательности.

– Живой, – отозвался он твердо.

– Ну садись, раз живой, – протянула Анна Анчутовна. – Закуси. А то во дворце-то, поди, одни лягушки, да еще и на французский манер, а?

Она хохотнула, берясь за рюмку, и ткнула в пространство рядом с Лонжероном. Один из бесов немедленно кинулся отодвигать стул. Петр сел. Перед ним поставили приборы, но аппетита не было.

– Ну что там у вас, у живых? – поинтересовалась Анна Анчутовна сквозь кусок баранины. – Все воюете?

– Воюем, – отвечал Петр, наблюдая, как в толстогубой пасти мясо перемалывается целиком, вместе с костью.

– Вы это дело бросайте, – участливо протянула Анна Анчутовна. – Сколько народу мрет – а все Кощею. Скоро мне так никого и не останется.

Мертвые души по углам комнаты заколыхались. Петр заметил, что все они до одной были женскими.

– Зачем они вам, ваша светлость? – спросил Петр.

– То есть как это? – Анна Анчутовна даже перестала жевать. – Вот это все, – она обвела комнату щедрым жестом, – само себя не построит, не починит, баран в печку не прыгнет. Это в Лесном царстве можно взмахнуть рукой – и медведь прискачет валить деревья, бобер их обстругает, дятел окна выдолбит, и все это пока белка щелкает тебе орехи с изумрудом. Мне, мой милый князь, ни скатертей, ни клубочков от прабабки не досталось. Эти балбесы, – она двинула копытом, и ближайший бес взвизгнул, – сплошь жулье да пьяницы. Вот и приходится, скажем так, своими руками. По старинке.

Петр чувствовал на себе призывающий к молчанию взгляд Лонжерона, но слова сами выплеснулись:

– Но ведь они же души!

– И что? – хмыкнула Анна Анчутовна. – Живется им у меня, поди, еще и лучше, чем на том, вашем, свете. Дом, еда, работа – все есть…

Души не поднимали глаз.

– А тепло? – спросил Петр, отмечая, как из-под косынок у женщин виднелись седые косы. – Разве не забираете?

– А что тепло? Я ведь не до смерти. – Анна Анчутовна оглядела ближайшую к ней девку и кусок буженины на блюде одинаково голодным взглядом. Подумала – и выбрала буженину. – Беру понемногу – оброк-то у вас ведь тоже платят, разве нет? – Отправив кусок в рот, она глянула на Петра веселыми глазами. – Чего не ешь? Баранина у меня знатная, не пожалеешь. Несолоно, уж не обессудь, но вот зато ватрушки…

Петр опустил взгляд.

Нет, нет, оброк – это совсем не то же, что выдаивать из людей жизненное тепло, а забирать души живых – это не то же, что крепостное право, и Лонжерон, и эти бесы лгут, очерняют, выворачивают правду. Окончательно уговорив себя, он уселся прямее.

Анна Анчутовна, потеряв к нему интерес, обратила внимание на Лонжерона.

– Ну? Зачем пожаловал? – спросила она, посуровев, и глянула из-под бровей, нависающих над глазами, словно осока над прудом. – Сразу предупреждаю: рекрутов не дам, самой не хватает. И силы лишней не имеется. И лошадей…

Вооружившись ножом, она резанула поперек куска мяса. Брызнула кровь, раскрашивая салфетку. Лонжерон дернул в брезгливости губой.

– Позволю себе напомнить, что Бесовское княжество все еще подотчетно Лесной империи, а значит, каков бы ни был приказ государыни, в вашей ответственности его выполнить. В противном случае…

Анна Анчутовна звякнула вилкой.

– А ты меня государыней не пугай, пуганые мы…

– В противном случае мы будем вынуждены взять требуемое сами, вооруженною рукою, – свинцово продолжил Лонжерон, – и ежели встретим неприязненное сопротивление от дворовых бесов, то будем действовать как против бунтовщиков, противящихся назначению ее императорского величества…

Лицо Анны Анчутовны раскраснелось, а у Лонжерона, судя по движению оборки на скатерти, задергалось колено. Напряжение за столом росло, и стало ясно, что бесовке и упырю не найти общего языка. Петр понял, что пора вмешаться, ибо если Егор и в самом деле в плену в этом свином царстве, нахрапом и спесью его не освободить. Прежде чем Лонжерон успел бы испортить окончательно аппетит хозяйке дома и всю их компанию прогнали бы взашей и с пустыми руками, Петр вонзил нож в мясную мякоть и изобразил самую свою дипломатичную улыбку.

– Любезная Анна Анчутовна, – заверил он, искусно орудуя приборами, – уверяю, миссия наша исключительно научная, я бы даже сказал, географическая. А именно – запечатление границ новой империи и приведение к общей отчетности всех областей и княжеств.

Анна Анчутовна помолчала, переваривая то ли еду, то ли новость.

– А, это чтобы налоги вернее взимать? Понимаю, понимаю, – протянула она, удовлетворенная тем, что разгадала скрытый ход мыслей императрицы. Возгордившись своей сметливостью, она немедленно успокоилась и ответно улыбнулась. – Ну а ко мне какими судьбами?

– Случайностию, – заверил Петр. – Непредвиденной поломкой. Горелка задымила, пришлось приземлиться для технического осмотра. А теперь и того досаднее, горючее наше было похищено.

– Чего похищено? – переспросила Анна Анчутовна.

– Наше горючее, – объяснил Петр. – Огненное перо.

Анна Анчутовна чмокнула губами.

– Сначала, значит, поломались, потом ты, голубчик, заблудился, а теперь вы и вовсе позволили себя облапошить – не больно-то вы хорошо справляетесь с приказом императрицы, – фыркнула она. – Я б таких работничков высекла, а то и в темную.

– Наука всегда представляет риск, дорогая Анна Анчутовна. На то мы и ученые, чтобы расти на ошибках. А вот наградная миссия, что отправилась перед нами пешим маршрутом, у нее и охрана сильнее, и правила строже.

– Что еще за наградная миссия?

– Светлейший князь и его свита, – вдохновленно врал Петр, – по приказу ее величества объезжает княжества. Для выражения высшей благодарности и вручения медалей за поддержку лесного войска. Разве он еще не бывал у вас?

Все еще улыбаясь и глядя в упор на бесовку, он отправил кусок мяса в рот. Какая же несоленая гадость.

Анна Анчутовна отложила вилку и нож, стянула салфетку и вытерла жамканные губы. И по тому, как она уверенно тянула молчание, как играла бровями, будто ведя с самой собой неслышимый спор, становилось ясно, что она сейчас решает, как подороже продать то, что ей известно.

Наконец решившись, она откинулась на стуле. Стул крякнул.

– Ну вот что, князь. А давай-ка ты сначала со мной сыграешь.

Петр насторожился, вспоминая слова Лонжерона.

– Сыграть? – переспросил он. – Во что же?

– А хотя бы в штос. Накидаем пару талий – для интереса, всего делов.

– Да ведь я и чистых денег с собой не имею, – попробовал отговориться Петр.

Анна Анчутовна сковырнула когтем петрушку, застрявшую за бивнем.

– Да на кой ляд мне твои деньги? Нет, брат, играть так уж по-крупному. – Она посмотрела жгуче и словно бы голодно. – На твое тепло.

Петр застыл. Немедленно вспомнился вечер в покоях императрицы и проедающий внутренний холод, с каким Иверия забирала тепло. Глядя на Анну Анчутовну, становилось ясно, что такая и не подумает остановиться. Петр все еще соображал, как вежливо отказаться, как вдруг Лонжерон подал голос:

– Князь согласен.

Петр воззрился на него, взглядом требуя разъяснений, но тот и ухом не повел.

– Сколько вы хотите? – спросил он по-деловому.

Анна Анчутовна перевела на него торжествующий взгляд.

– Пустячок, ерундовинку. Ну, скажем, мизинчик.

Чем игривее звучали ее слова, тем сильнее от них сквозило угрозой.

– Что это для меня значит? – спросил Петр вполголоса.

Лонжерон дернул плечом.

– Проиграете – уйдете без пальца.

Ах ты, упырья твоя рожа. Мстить решился? Не стреляться, так по-иному свести счеты? Или это он всего лишь использует любые средства, чтобы выполнить задание императрицы, и Петр для него те самые «любые средства»?

Петр посмотрел на мизинец. Никогда этой мелочи не придавалось значения, исключая редкий заусенец, а сейчас он вдруг ярко ощутился – фаланга с морщинками на сгибе, подушечка и розоватый ноготь. Каково будет этого лишиться? Но ведь на кону судьба двух миров, разве это того не стоит? В бою он ежедневно рисковал жизнью, а тут – палец, подумаешь. Да и в конце концов, штос – игра удачи, он мог и победить.

– Что поставите вы? – спросил он, поднимая взгляд на бесовку.

Анна Анчутовна подалась вперед, дернула вывернутыми ноздрями.

– А я покажу, что мои ребята выловили из пруда прошлой ночью. Вам будет интересно.

Она ухмыльнулась, растягивая губы и показывая гнилые у основания бивни. У Петра взбрыкнули внутренности. От мыслей о том, что в подобном месте могли сотворить с Егором, подступила тошнота.

– Я готов, – сказал он решительно.

– Вот и чудно, – протянула Анна Анчутовна, с тяжелым кряхтением откидываясь на кресло. – Идем в кабинет, там и стол будет. Вези, племянник.

Громадный бес, которого она звала Макаром, взялся сзади за спинку кресла, потянул назад – кресло откатилось. Оказалось, оно было на колесах, а колени Анны Анчутовны скрывались под темно-зеленым одеялом. Снизу из-под бахромы выставлялась изуродованная подагрой распухшая нога, покрытая круглыми нарывами, каждый размером с молодую картофелину.

– Поосторожней давай, – прикрикнула Анна Анчутовна, хватаясь за больное колено, когда Макар дернул кресло. – Чай, не попадью везешь…

Следуя за хозяйкой, Петр прошел в тесную комнатку, где на столе, покрытом отрезом зеленого сукна, лежали колоды карт и мел, а вдоль стен горели рогатые торшеры на тяжелых бронзовых ножках.

– Позвольте мне банковать, – попросил Петр, усаживаясь. Раздавать карты сейчас казалось возможностью, пусть даже и обманчивой, влиять на победу.

– Нет уж. – Анна Анчутовна с треском рванула бумажную упаковку на новой колоде. – Я хозяйка, это мое право. А ты понтуй, голубчик. Какую карту поставишь?

Петр сжал зубы от фамильярности этого «голубчика», но не позволил сбить себя с толку. Молча открыл свою колоду и осмотрел. Гладкие белые рубашки в красный узор, никаких отметин, на обман не похоже. Да и как мухлевать в штосе? Понтер загадывает карту, банкомет раскладывает колоду на столе, одну карту слева, другую справа. Если загаданная карта легла слева – победил понтер, если справа – банкомет. Дело удачи, а не расчета. Значит, нужно и вправду выбрать и верить. Но что?

Анна Анчутовна смотрела внимательно и молчаливо, давая ему время.

«Тройка… – завертелось вдруг в голове настойчиво и колюче, словно выцарапывая цифру иголкой, – возьми тройку…» Откуда это? Петр не знал отчего, но что-то внутри подсказывало: иди от меньшего, не бойся. Решившись, он выдохнул. Так тому и быть.

Выбрав тройку, Петр положил ее перед собой на стол рубашкой вверх.

– Банкуйте, – сказал он твердо.

Анна Анчутовна опустила колоду на стол. Взяла сверху две карты, уложила одну справа, другую слева. Петр взглянул на ту, что была ближе, и горячо задышал. Там гордо лежала червовая тройка. Соника! Выигрыш с первой же карты! Победа!

Петр гордо глянул на Лонжерона, переворачивая свою загаданную тройку. Ага, посмеяться хотел? Выкуси. Однако Лонжерон был все так же сосредоточен, лишь губы его дернулись уголками.

– В потустороннем штосе ваша карта слева, – сказал он сквозь зубы.

Слева? Петр обледенел, чувствуя, как холод пробегает по ладони. Мысли заскакали. Ну подумаешь, ну мизинец, не рука же. Сможет держать и пистолет, и шпагу, немного переучится, но сможет, так чего тут думать.

Он все еще убеждал себя, а Анна Анчутовна уже потянулась навстречу. Рыхлые, но неожиданно цепкие пальцы взялись за запястье.

– Сыграем еще! – объявил Лонжерон, хлопая ладонью по столу. – Поднимем ставку.

– Вы с ума сошли? – возмутился Петр.

– Вы хотите уйти сейчас? Ни с чем? – Он понизил голос: – Не выполнив приказа?

Петр сжал зубы.

– Чего это будет мне стоить?

Анна Анчутовна развернула его ладонь и загнула сразу четыре пальца, словно угол карты, поднимая ставку.

Петр качнул головой:

– Если я проиграю, то не смогу стрелять… не смогу сражаться…

– Вот и побеждайте! – отрезал Лонжерон.

Слова ударили, как пощечина. Петр опустил глаза на карты и кивнул. Оставалось надеяться на последнее средство погибающего мужества – везение.

– Играем.

Хрустнула, разрываясь, новая обертка. Зашуршала, тасуясь, колода.

«Семерка… семерка…» – завертелось в голове, не отпуская. Словно черт там поселился и нашептывал цифру. Петр хмурился, встряхивал головой, но никак не мог избавиться от надоедливой мысли.

«Семерка… семерка…»

Лонжерон по правую его руку сидел совершенно неподвижно, разве что то и дело подергивал коленом, и Петр раздражался от соседства.

«Семерка… семерка…»

Петр потянул карту. Семерка гладко скользнула в ладонь, а потом улеглась на зелень сукна.

– Держись, князь, – протянула Анна Анчутовна, выкладывая две карты.

На этот раз Петр знал, куда смотреть, так что проигрыш свой понял сразу. Предательница бубновая семерка развалилась с чужой стороны, словно издеваясь.

Петр ощутил, что уже леденеет. В голове все притихло, и голос Лонжерона грохнул громом:

– Еще!

– Руку! – рявкнула довольная Анна Анчутовна.

– По локоть!

Петр взбесился:

– Да что ж вы мной торгуете, будто лошадью!

– Не нравится? – глянул в упор Лонжерон. – Неприятно?

Повисла пауза. Петр только теперь понял, зачем проклятый француз все это затеял и что хочет доказать. И еще он понял, что целым ему отсюда не выйти.

Он поднял карты к лицу и долго смотрел, не глядя. С трудом он вспомнил, что требуется что-то выбрать. В голове услужливо завертелось: «Тройка, семерка… тройка, семерка… тройка, семерка… Туз!», и Петр, все еще ошеломленный, повиновался. Подцепив пальцем нужную карту, он намеревался уложить ее на стол, но почувствовал толчок в локоть. Рука дрогнула, карта едва не плюхнулась на пол. Бормоча извинения, Лонжерон подхватил ее и протянул рубашкой вверх. Петр уложил карту на место. Началась последняя партия.

Петр гипнотизировал бесовские руки, толстые волосатые пальцы, следил, не мелькнет ли нужная карта, но шестерки шли за валетами, за ними десятки, далее – король и девятка. Туз, наконец-то! Только улегся он на сторону Анны Анчутовны. Может ли быть, что следом за ним карта повторится? Мгновение Петр надеялся, что судьба смилостивится. Но нет. Следом за тузом на Петрову сторону легла дама.

Петр опустил голову.

– Переверните вашу карту, – сказал Лонжерон вполголоса, поддевая его локтем. Видя, что Петр не слушается, он сказал тверже: – Переверните.

Ни на что не рассчитывая, Петр взялся за бело-красную рубашку и посмотрел, что под нею. И тут же едва не поперхнулся от удивления. Оттуда на него строго смотрела женщина: черные волосы с проседью, тяжелый взгляд бледно-голубых глаз и жесткая ледяная улыбка. Пиковая дама.

Анна Анчутовна задергала губой. Она глядела на карту со злостью, но само изображение словно бы залепляло ей рот.

– Наш договор, – сдержанно напомнил Петр.

Анна Анчутовна оторвалась от карты.

– А дай-ка мне глянуть на твою даму, – рыкнула он и бросилась через стол всей тушей.

Стол пошатнулся, зеленое сукно взбугрилось, дерево затрещало. Лонжерон сгреб даму в кулак и вскочил. Анна Анчутовна, округлив налитые кровью глаза, вдруг взвыла и опрокинулась назад на свое кресло. Покрывало скользнуло, обнажая уродливую ногу – там под кожей будто семьями проросли опята.

– Душу мне! – выла она, сотрясаясь всем телом и, очевидно, причиняя этим себе еще больше страданий. – Душу-у-у!

Души брызнули в стороны, кто-то бросился к двери, но бесы похватали их и потащили к хозяйке.

Макар указал Петру на дверь.

– Тетушке нехорошо, – сказал он тоном, которым обычно заканчивают споры.

– Наш договор…

– После, после. – Макарыч ткнул сложенным вдвое кнутом в спину и вытолкал гостей в коридор.

Двери закрылись. Внутри продолжали выть и причитать, что-то гулко упало.

Лонжерон оглянулся.

– Стойте здесь, я проверю, не нашлось ли перо, – сказал он и отправился дальше по коридору.

Петр намеревался остановить его и потребовать объяснений, как вдруг замер. В стороне, в темной комнатке напротив, вспыхнуло солнце. Длилась вспышка не дольше мгновения, но Петр заметил и, кажется, узнал. Убедившись, что никто не смотрит, он принялся пятиться, пока не вошел в тесное помещение вроде чулана или кладовой. Ступая почти бесшумно, он прикрыл дверь. Остановился. Подождал, чтобы свет повторился, и не ошибся. Загорелось так ясно, что осветило комнатку, крошечное круглое окошко, улицу, лес, пруд и уходящие за горизонт горы. За последующей темнотой раздались гневный шепот и хихиканье, глухой треск, словно кому-то влепили подзатыльник, и сдавленное ойканье.

Петр стал осторожно пробираться на звук.

– Убери, балда, сейчас найдут!

– Да я одним глазком…

Вот оно, за комодом, там и копошились.

– Чего вцепился, отдай ты!

– Ага, как тырить, так «Васька, подь сюды», а как смотреть на чудо – так «отдай ты»?

Задержав дыхание, Петр бесшумно приблизился к укрытию, запустил руку – и ухватил оттопыренное ухо. Оттуда взвизгнули, дернулись, даже пнули, но Петр хорошо ухватился. Затопотали, удаляясь, лапти, хлопнула дверь, пропищало обиженное: «Митяй!», но Митяя уже и след простыл. А Петр, ухватив другой рукой за ворот, вытянул свою добычу на свет божий.

На вид преступнику оказалось лет пять, не больше. Бойкие глаза-голубики глядели с упрямыми слезами, а подбородок воинственно выпирал.

– Пусти, барин, пусти! – хныкал воришка, выворачиваясь.

Петр выпустил ухо, попробовал поймать руку, но паренек оказался хуже куницы, кувырнулся и кинулся к двери, только рубаха раздулась на спине. Но так резво он бежал, что толстый черный платок, спрятанный за пазухой, вывалился по дороге на пол и развернулся…

Комната озарилась ярче, чем в самый солнечный день, даже глаза заслезились. Перо светило, но пламени не давало, значит, не было надобности переживать за пожар. Забыв о преследовании, Петр не мог оторваться от этой красоты. Словно завороженный, он приблизился и сел на корточки, прикрываясь ладонью. Когда глаза привыкли, он разглядел тончайшие, едва подрагивающие золотые пушинки, усыпанные искрами, словно росой, и черное переливающееся пятно у самого верха – словно чей-то обсидиановый глаз глядел из самой середины солнца.

– Ахти мне, – засопели восторженно рядом – это оказался маленький вор. Не убежал, а присел, не удержавшись, рядом и тоже разглядывал светящееся чудо.

– Красиво? – усмехнулся Петр.

– Век бы смотрела… – протянул Васька завороженно. И вдруг ойкнул.

На этот раз Петр успел ухватить беглеца за рукав и смог рассмотреть внимательнее.

– Девчонка, что ли? Да ты не бойся, я тебя не трону.

То, что воришке удавалось сходить за пацаненка, было не удивительно: волосы под горшок, одет в портки и худую рубаху, а лицо такое чумазое, что мог бы притвориться и бесенком.

Петр прищурился:

– Василиса, значит…

Девочка кивнула, насупившись. Петр разжал пальцы, отпуская ее рукав.

– Зачем же ты, Василиса, так одеваешься?

Вася поерзала, глянула на двери, но не убежала.

– С девок дерут сильнее, – сказала она. – Бесы говорят, с баб можно больше тепла выжать, мы привыкшие.

– А ты что?

– А я что? Мне мое тепло нужнее.

В упрямом колючем взгляде Петр вдруг увидел Сашку. Он даже сморгнул, развевая морок. Нет, не Сашка, но вызова в этих глазах было не меньше.

Правда, хватило упрямства ненадолго. Тут же замешавшись, девочка попросила:

– Ты только, барин, не выдавай меня.

– Не выдам, – пообещал Петр. – Родители-то твои где?

– Я сирота, – ответила Василиса.

И снова в твердости голоса и непоколебимости сведенных бровей Петр узнал сестру.

«Помнишь, Сандра, как мы в детстве у тетки в деревне спасали то брошенных ежей, то трехлапого лиса, то филина со сломанным крылом? Ни ты, ни я не могли отвернуться от чужих мучений. Отчего, вырастая, мы черствеем? Отчего научаемся проходить мимо?»

Петр вздохнул и поднялся.

– А ну, бери перо и беги на двор, Василиса, и отдай лису-оборотню, пусть забирает.

Подобрав платком тонкий черенок, Василиса побежала, но у дверей игровой ее перехватили.

– Ты, значит, перо спер? – рявкнул высунувшийся Макар.

– Кто там? – раздался утробный голос Анны Анчутовны. – Перо отнеси оборотню, а вора подавай сюда.

– Не надо, барин, не надо! – заверещала Василиса. – Отпусти, я не буду!

В голосе звучало столько отчаяния, что Петр не смог сдержаться. Внутри зажглось, как если бы они тащили Сашку. Он ворвался в комнату, в проходе столкнувшись с Лонжероном.

– Отпустите мальчика! – сказал он, скрывая волнение.

Анна Анчутовна внутри сидела, развалившись, в кресле, и выглядела полной жизни. Щеки ее вновь раскраснелись, лоб лоснился.

– Тащи его сюда, вот где у меня эта шельма…

Василиса взбрыкнула и попыталась вывернуться, но Макар ухватил ее за волосы на макушке и вручил Анне Анчутовне.

– Отпустите, – еще ровнее повторил Петр. – Вреда нет, перо вернули.

– Да знал бы ты этого щенка, князь. – Анна Анчутовна схватила Василису за ворот и потянула ближе. – Бесполезная душонка, искры на один пшик.

Она сжала хватку, и Василиса забилась в ней воробушком.

– Отдайте мальчика мне! – не выдержал Петр. И, решившись, добавил: – Я заплачу.

Анна Анчутовна остановилась.

– Зачем он тебе сдался?

– Это мое дело, – отрезал Петр. – Я расплачусь теплом. Вы же хотели – берите.

– Вы сошли с ума? – шикнул Лонжерон. – Немедленно прекратите донкихотствовать! Вы вернули перо, можете считать себя героем, довольно!

Но Петр не слушал.

– Берите столько, сколько сможете, – сказал он, протягивая ладонь. – Пока сами не остановитесь.

Анна Анчутовна кровожадно всхрапнула и оттолкнула Василису.

– Вот это дело, – сказала она, делая знак, чтобы Макар подкатил ее ближе. – Вот это я понимаю…

– Значит, по рукам?

– По рукам, князь. Забирай душонку. Как только вылетит за мои земли – свободна.

Она протянула ладонь с маленькими поросячьими пальцами, перевитыми у основания золотыми перстнями, и поманила Петра, как ребенок, требующий игрушку.

Петр задержал дыхание, готовясь, но бесовская хватка все равно проморозила до костей, прострелила ледяным гвоздем от руки до сердца. В груди потяжелело, будто легкие набили камнями, колени подогнулись. Стало невыносимо, и Петр подался было назад, но Анна Анчутовна вдруг поднялась на ноги, нависая теперь, придавливая тушей, и захрипела в самое ухо. Обеспокоенный Лонжерон сделал было шаг ближе, но Макар преградил ему путь.

Петр с трудом держался. Глаза высохли, язык пристал к небу. Анна Анчутовна над ним довольно урчала и ненасытно трогала – руки, плечи, сжимала так, что хрустели мышцы и трескалась кожа.

Едва ворочая языком, Петр все подбадривал:

– Еще… еще бери…

Анна Анчутовна зарычала. Ухватила затылок, вцепилась в лицо, сминая щеки, наконец стиснула шею – и немедленно разразилась тонким болезненным визгом. Оттолкнула, неуклюже рухнула в кресло, с ужасом глядя на выжженные до черноты полосы на ладонях.

Петр пошатнулся и едва не упал.

– Уговор был – пока сами не остановитесь, – сказал он, сжимая все еще огненный темляк и чувствуя, как от одного этого прикосновения возвращаются силы. – Все честно.

– Паскуда! – все еще выла Анна Анчутовна. – Сучий хвост! Да я тебя…

Петр поймал взгляд Лонжерона и кивнул на дверь. Тот, мгновенно ожив, толкнул Макара в бок, выставляя в коридор, и захлопнул дверь. Подскочившая Вася подперла ее стулом.

Сдернув с шеи темляк, Петр склонился к Анне Анчутовне.

– Что с Егором? – сказал он под грохот ударов, сотрясающих двери.

– Изрублю… – заскрежетала зубами Анна Анчутовна, – отдам на корм свиньям…

– Это уже потом, – кивнул Петр, сдувая холодный пот с кончика носа. – А сначала расскажете про Егора, иначе познакомитесь с этим ближе.

Анна Анчутовна несколько раз гулко фыркнула. Отпрянула, когда Петр сунул темляк едва не в ноздри.

– Был! Был здесь малец, – заговорила она сбивчиво. – Вечор объявился… угрем, в пруду у меня. На берег не лез, хотел прошмыгнуть, но охрана… охрана пригласила его в дом, и я… я… – Налитые глазки забегали.

– Говорите! – потребовал Петр, подставляя огненную тесемку так близко, что запахло паленым свиным волосом.

– Угощала я его здесь, в этой самой приемной, – захрипела Анна Анчутовна, – и комнату тоже дала, и охрану поставила.

– Где великий князь сейчас? – напряженно спросил Лонжерон.

По лицу его было ясно, что он, как и Петр, прекрасно представляет, как именно охрана приглашала Егора и какие покои были предоставлены ему на ночь.

Анна Анчутовна дернулась.

– Откуда ж мне знать… гостеприимством моим пресветлый князь побрезговал. До восхода солнца его и след простыл… охрана говорит, приметили у северной границы…

– Врете! – рыкнул Петр.

– Клянусь! Хвостом и рогами клянусь! – заверила Анна Анчутовна и вытянула из кармана блестящую цепочку. – Убег, только это и оставил…

Лонжерон глянул с недоверием:

– Это еще что?

– Ошейник Мушки, – объяснил Петр.

Лонжерон бросил на него быстрый взгляд.

– Север… это на Урал, он отправился к Малахитнице в Медную гору…

Дверь грохнула, и верхняя ее часть взорвалась щепками, оттуда показался толстый волосатый кулак. Василиса завизжала.

– Теперь не уйдешь, – прохрипела Анна Анчутовна. – Всю душу вытяну…

Не слушая угроз, Петр хлестнул ее темляком и бросился прочь.

– В окно!

Лонжерон уже распахивал створки.

– Скорее, скорее, – торопил он, хотя все трое и без его указки понимали, что дело пахнет неважно.

Первым вниз сиганула сосредоточенная Василиса, дальше выбрался Лонжерон. Петр бросился последним. Он уже был наполовину на воле, уже перекинул ногу через подоконник, когда вдруг понял, что не может вдохнуть. Шею обожгло, стиснуло треххвостым кнутом, в глазах полыхнуло алым. Тело дернуло назад. Петр попробовал ухватиться за игральный стол, но рука скользнула по зеленому сукну, и он шлепнулся на пол, утягивая за собой скатерть. Голова затрещала, как арбуз, брошенный на землю.

Мир почернел, сузился до крошечного кружочка, какой бывает, если подышать зимой на заиндевевшее окно. И в этом просвете Петр увидел бараньи рога и перекошенную от ярости рожу. Кнут стянулся на горле сильнее, заскрипела крученая кожа, Петр открыл рот, силясь вдохнуть. Темляк на груди горел, но был совершенно бесполезен. Макар шагнул над ним, закрывая свет, и замахнулся то ли ножом, то ли саблей, сверкнуло лезвие. Петр в отчаянии стиснул пустой кулак – и вдруг понял, что все еще сжимает зеленую скатерть. Щедрым движением он махнул сукном, скрывая жуткую морду, и как следует дернул. Макар ругнулся, выпустил кнут, слепо заскоблил руками, но ткань крепко зацепилась за рога.

Петр сбросил ослабевший кнут, ринулся к окну и перебросил тело через подоконник. Рухнул вниз. Упал больно, на колючки, но рев в комнате придал силы. В темноте он не нашел дороги, рванул напролом к ясно-золотому пятну горелки, побежал через сад, ломая кусты и распугивая павлинов. Обдирая штаны об очередную изгородь, он поднял голову и с ужасом увидел, что пятно света поднимается в воздух. Улетают! Без него! Он оглянулся – со стороны дома к нему неслись разъяренные бесы.

Глотая бьющее в горло сердце, Петр бросился наперерез. Он окликнул Елисея, махнул рукой и услышал, как ему что-то кричали с шара, но никак не мог разобрать, все перекрывал приближающийся топот.

Корзина теперь была над самой головой, оттуда снова закричали. Петр с надеждой глянул вверх – и увидел тянувшийся по воздуху кончик веревки.

– Не уйдешь! – завыли совсем рядом.

Петр подпрыгнул. Промахнулся. Подпрыгнул еще раз. Теперь удалось ухватиться, но веревка скользнула и вырвалась, полоснув по ладони до красного ожога. Корзина пролетела, поднимаясь, унося веревку следом.

Петр бросился вдогонку. Сзади защелкало. Сначала показалось – кнут, но нет – мимо свистнула пуля и выбила сноп щепок из ближайшего ствола.

– Скорее! – завопили истошно сверху, и Петр понял, что это его последняя возможность.

Не выпуская веревку из вида, он подпрыгнул, вкладывая в движение все тело. Рванулся на пределе силы, ухватился за махровый конец и провернул ладонь, оборачивая кулак толстой петлей. Из корзины раздались радостные возгласы: «Тяните, граф, тяните!» Веревка дрогнула, поплыла вверх, отрывая Петра от земли. Но не успел он выдохнуть, как сзади раздался рык. Ногу дернули и обхватили. Веревка затрещала, натягиваясь под двойным весом. Ах ты, бесовская морда!

Петр лягнул свободной пяткой, ударил каблуком между рогов, но это не помогло. Тогда он выпрямил носок, будто в танце. Сапог дрогнул, скользнул, и тут же стало легче. Послышался скулеж и глухой удар. Веревка дернулась, и Петр взмыл в воздух.

– Ш-ш-ш… бах! – громыхнуло снизу. Мимо, целясь в шар, с хищным шипением пролетел картечный снаряд. – Буф-ф-ф! – Он взорвался вдали, обдав лишь волной нестерпимого жара и осев солью на губах. Картечь прорешетила воздух, но, кажется, не достигла цели.

Забыв на мгновение даже о боли от веревки, Петр глянул вниз. Там, в свете ночников, виднелась пушка-единорог и суетящиеся вокруг нее бесы. С этой высоты они казались жуками – разозленными жуками, способными продырявить гигантский купол одним ударом. Очередной бес уже подносил пальник к трубке, как вдруг сверху, из корзины, раздался ружейный выстрел, и бес упал, выронив пальник. Не было сомнений, чья меткость спасала им жизни – меткость человека, с которым Петр условился вскорости стреляться.

Шар поднялся выше, пушка выстрелила еще и еще, два снаряда разорвались над головой, но третий бухнул уже под ногами. Здесь, на морозной облачной высоте, бесы не имели силы. Петр уткнулся лбом в плечо и принялся хватать обожженным горлом хрусткий утренний воздух. Ветер обдул щеки и взбодрил изможденное тело. За далеким лесом торжественно разливалось золото солнца.

Веревка снова поползла вверх. Двигалась неровно и перетягивала руку так, что казалось, вот-вот вырвет кости, и все же это было лучше, чем сломанная шея, так что Петр держался. Теперь он уже слышал, как из корзины сдержанно переругивались: «Да как же вы тянете, вы его сбросите!» – «Как еще мне его тянуть? Он весит, как кобыла…» – «Но тянете-то вы не кобылу, граф, нежнее!»

Наконец над головой распахнулась дверца. Петр подтянулся, вцепившись в края корзины, но замерзшие пальцы соскользнули, и он бы рухнул – да только Лонжерон в последний момент ухватил его за ворот. Там же темляк! Удивительно, но кисточка не жгла, Лонжерон ее, кажется, и вовсе не заметил. Втянув Петра внутрь, он отдернул руку и принялся сворачивать кольцами впопыхах втянутый якорь.

Петр сделал неровный шаг и рухнул на лавку.

– Простите, князь, – заторопился Елисей, отрывая извиняющийся взгляд от приборов, – я бы непременно дождался, но они выкатили пушку…

– Полно… вам… – сказал Петр, задыхаясь, – полно.

– Где вы были? – бросил хмуро Лонжерон.

– Меня пригласили посидеть на дорожку. – Петр поправил воротник на наливающейся синяками шее и с трудом поднялся.

Лонжерон изучил его резким взглядом, а потом вытянул из-за пазухи фляжку. Оттуда же, подцепленная ею, выпала игральная карта. Петр поднял ее и покачал головой.

– Могли бы предупредить, что намереваетесь мухлевать, – сказал он, разглядывая портрет Иверии.

Лонжерон отер губы.

– Вы тоже не были слишком откровенны, – указал он на темляк.

Петр вынужден был согласиться. Он снял с шеи веревку и стал разглядывать серебряную кисточку.

– Отчего в нем такая сила?

– В него вложена защита от тех, кто желает навредить вам.

– Но вас она не обожгла?

Лонжерон кинул на него косой взгляд.

– Я не желаю вам зла, – процедил он с неохотой. – По крайней мере сегодня.

Выпив воды и почувствовав себя немного лучше, Петр огляделся. Утро вовсю разыгралось, расцветало вдали сливочно-розовой полоской, мимо кусками корпии ползли облака. Елисей сверялся с картой, Лиза хлопотала с рычагом горелки, и приходилось признать, что под ее управлением шар двигался едва ли не плавнее.

– Мы уже взяли курс на Медную гору?

Елисей мотнул головой:

– Придется сделать крюк, чтобы не лететь напрямую через Лихие земли.

Петр насторожился.

– Лихие земли? Что это за место?

– Лихое заклятие – взрыв соляной, неотменимой мертвой силы. Кощей попытался переломить им ход войны, но вместо этого выжег лес, уничтожил все, что жило там, и навечно заразил землю.

– Там и сейчас опасно?

Елисей кивнул:

– Когда мы пересечем бесовскую границу, нам придется лететь на порядочной высоте, чтобы не отравиться. Но не извольте волноваться, мощности шара хватит, нам ничто не угрожает.

Петр осмотрел команду и спохватился:

– Василиса?

– Тут я, барин. – Девочка стояла на лавке и во все глаза смотрела вниз.

– Ты что же, не боишься? – спросил Петр, усаживаясь рядом.

– А чего бояться? Хуже, чем у бесов, жизни мне не будет.

– Жизнь твоя теперь будет гораздо лучше, я обещаю, – сказал Петр, улыбаясь. Он поглядел на чумазое лицо и худую одежду и обратился к Лизе: – Не найдется ли у вас что-нибудь по размеру?

– Пожалуй, я смогла бы подобрать что-нибудь, – сказала Лиза, задумчиво разглядывая девочку. – Возможно, если подвязать повыше…

Отойдя к своему чемодану, она достала кремовое платье и принялась прикидывать его на нескладную девчачью фигурку.

– Охти мне. – Глаза Василисы загорелись. – Я такое в жизни не носила! Вот бы наши рты разинули…

– Теперь будешь одеваться только так, – уверил Петр. – Я привезу тебя в Лесное царство. Императрица обещала мне награду, и я попрошу, чтобы тебя устроили при дворе, камеристкой к какой-нибудь милой барышне. Будешь учиться танцевать, вышивать, играть на клавикордах… Ну, готова, Василиса Прекрасная? – Петр посмотрел на нее и вдруг ясно представил ее там, в гостиной у Анны Павловны, окруженную дамами и кавалерами, в платье-паутинке и белых перчатках. – Будешь ездить на балы, будешь выглядеть настоящей барышней, будешь…

Петр не договорил. Воздух сгустился, вокруг потемнело, словно они залетели в грозу. Запахло едко, в глазах защипало, сверху зашипел ветер.

– Подлетаем к границе бесов, скоро Лихие земли, – сказал Лонжерон. – Пора подниматься.

В ответ ему послышалось бормотание – Елисей возмущенно дергал рычаги и сверялся с приборами.

– Почему мы не поднимаемся?

– Я пытаюсь… – отозвался Елисей, перекрикивая ветер. – Ничего не понимаю…

– Охти мне… – шепнула вдруг Вася и обхватила себя, будто занемогла. Она взглянула на Петра растерянно, хлопнула глазами, а потом ее худая одежонка плюхнулась на дно корзины. Пустая.

Петр бросился на пол, подхватывая рубашку.

– Где она? – Голос так сел – он не узнал его. – Что… это за колдовство?

Все замолчали, только Лиза вскрикнула, прижимая к груди платье.

– «Когда пересечет границу – будет свободна», – так сказала Анна Анчутовна, – задумчиво произнес Лонжерон. – Вот она и освободилась…

Нет, этого не могло быть. Картинки, что Петр увидел, были такими живыми! Он же идеально все придумал!

Лонжерон что-то буркнул. Петр не сразу разобрал.

– Что вы сказали? – переспросил он, не веря.

Лонжерон кинул на него твердый взгляд.

– Оно и к лучшему, – повторил он, показывая, что слов своих не стыдится.

У Петра перед глазами полыхнуло красным.

– Потрудитесь… объяснить, – сказал он, едва выдавливая слова сквозь зубы.

Лонжерон сложил руки на груди.

– Я-то думал, вы спасли ее, чтобы в самом деле дать свободу, а вы? Что, по-вашему, ждало бы ее в Лесном царстве? Вы же просто отдали бы ее кикиморам на забаву, сделали бы куклой при дворе, да еще и с живым теплом. «Камеристка лесной барышни»? Из одного рабства в другое…

– Я делал, как ей было бы лучше! – возмутился Петр.

– Конечно, вы же единственный, кто все об этом знает. И мужики без вас сопьются, и женщины пропадут. Вы и за сестру все решили – поставив свое удобство выше ее желаний.

Удара с этой стороны Петр не ожидал.

– Неправда! – ужаснулся он. – Я заботился о ней!

– Это вашей заботе она предпочла смерть на поле боя?

– Замолчите! – Петр не узнал свой голос, так страшно он закричал. – Замолчите!

– Мы падаем! – раздался голос Елисея, и они затихли. Елисей вытянулся еще прямее. – Мы падаем, господа.

Петр глянул вверх. Теперь стало очевидно, что за глухое шипение он слышал все это время. С правой стороны из пробитого шара с шумом вырывался горячий воздух.

Петр облизал губы – было солоно.

Рядом смачно выругались по-французски. Вслед за Лонжероном Петр кинулся к краю корзины, смотреть, как снизу к ним стремительно приближалась голая, исполосованная разломами и пропитанная ядовитыми испарениями белая почва. Лихие земли.

Глава 11

Попутчики

Александра кричала, а у нее из груди пробивались кривые куски железа. Нет, не просто куски – это были наконечники копий, и они раздирали ей плоть, прорываясь наружу. Вслед за копьями кожу проткнули верхушки шлемов, показались пропитанные ее кровью лица, закованные в кольчугу плечи, шипастые щиты – древние воины, словно из пучины, один за другим появлялись из ее горячего тела, из вспененных внутренностей, и топтали, давили ее в землю, жадно хрустя костями. Александра не могла ни двинуться, ни всхлипнуть. Голову раздробило, горло продавило чугунным сапогом, она предсмертно захрипела… и проснулась. Открыла глаза. Ощупала мундир, убеждаясь, что все цело, что она цела, что страшные воины лишь кошмар, и села.

– Вы проснулись? – сказали рядом. – Поднимайтесь.

Александра оглянулась. Она сидела в том же самом кресле в кабинете цесаревича, заботливо прикрытая ситцевым одеялом. Сам Константин, одетый по-походному, вышагивал от стола к конторе, от конторы к полкам, от полок к шкафу, и вынимал-вынимал книги. На полу лежал, раскрывая голодный рот, кожаный саквояж – туда-то и летели философы, экономисты, политики и ученые. Правда, скоро они взбунтовались, переваливаясь через край и заявляя, что путешествовать в подобном беспорядке им не пристало.

Константин опустился на одно колено, убеждая их потесниться.

– Ешьте, – сказал он, с усилием щелкая замками саквояжа, – у нас мало времени.

Да что ж они все пытаются накормить ее? Однако Александра и в самом деле была голодна. Она умылась в фарфоровой миске, а потом с благодарностью смела и тарелку гречневой каши, и клубничный конфитюр. И только запив это все крепким зеленым чаем, заметила, что рядом на столике лежат новые белоснежные перчатки.

– Благодарю, ваше высочество.

Константин взял со стола небольшую папку с голубым корешком, перевязал золотым шнуром с вензелем и спрятал под жилетом.

– Мы вот-вот отправляемся, готовьтесь.

– Отправляемся? – Александра не сразу вспомнила, что ей предстоит сделать.

– Моя свадьба, – объяснил Константин. – Отец решил, что кроме гвардейцев мне не помешает живая охрана. Он не сказал вам?

Вчерашний разговор с Кощеем подступил, словно тошнота, Александру замутило. О чем они говорили? Она помнила сальный шепот, помнила холодные лягушачьи руки, помнила, что он потребовал что-то сделать – но что? Мысли разбегались, будто жуки из-под разворошенных листьев. Императрица! Ей непременно нужно встретить императрицу, и непременно в этом мундире. А что дальше? Чем дольше Александра думала, тем теснее становился ворот. Пуговицы сдавили. А мгновением позже в груди, в месте раны, о которой она почти забыла, прокрутилось железное мельничное колесо. Оно выдавило вскрик и согнуло пополам.

– Вам плохо? – поспешно спросил Константин.

Его лицо показалось совсем близко, обеспокоенные глаза, серые с зеленым краем.

– Ягина… – выдавила Александра. – Нельзя ли… у Ягины Ивановны… мазь…

Константин вскочил и немедля вышел.

Александра повалилась на пол, задыхаясь. Становилось хуже. Будто в грудь ее, сделанную из мрамора, ударили молотком, и теперь разбитое место расходилось трещинами, грозя развалиться на куски. В голове потемнело, глаза перестали видеть, она плыла в плотной черной реке, то и дело зацепляясь плотью за камни. В ушах стояло надрывное стрекотание нетопыря, но откуда-то вдруг его перебил крик петуха, неуместный, иномирный, он пугал и притягивал, от него хотелось выпрыгнуть из кожи.

Бахнула дверь, отчеканили шаги. Александра едва слышала и смутно сознавала, как к ней приблизились, как над ней склонились. Едва пальцы коснулись мундира, она мгновенно опомнилась. Ухватилась за ворот.

– Я сам… – прохрипела она, хоть язык ощущался мертвым, – я сам.

– Да… да, конечно… – сказал Константин, отступая.

В руку Александре ткнулась плоская железная банка. Мазь внутри оказалась другой: более густой, темной и совсем не так пахла – не ладаном, а медом. Приоткрыв доломан и поддернув рубашку, Александра втерла щедрую горсть в больное место – и облегчение пришло в ту же минуту. Голова прояснилась, будто с молока сняли пенку.

– Мазь из личных запасов его величества, – объяснил Константин. – Должна помочь, а не просто снять боль. Отец сказал, чтобы вы взяли с собой остатки, в пути может понадобиться.

При упоминании Кощея Александра остановилась, сомневаясь, но мысли стали слишком четки, а дыхание чисто, чтобы отказываться, и она сунула баночку в карман.

– Если вам лучше, мы можем отправляться, – сказал Константин, щелкая застежками чемодана.

– Ваше высочество, позволено ли мне будет получить мою саблю? – спросила Александра, поднимаясь.

– Боюсь, это невозможно, – ответил Константин. Он подошел к насесту и протянул руку, позволяя нетопырю перебраться на рукав. – К тому же здесь ваше оружие не имеет никакой силы.

– Но как тогда предполагается, я должен охранять вас? – удивилась Александра. И тут же сама догадалась: – Ах, я буду для вас источником тепла.

«Поздравь меня, Петро, я, кажется, боров, которого армия берет с собой в подводе, чтобы при надобности зарезать…»

Константин окинул ее прищуренным взглядом.

– Можете быть покойны, я не собираюсь трогать вас и пальцем, мое прикосновение убьет вас, – сказал он холодно. – А насчет вашей сабли я распорядился – она будет устроена в багаже.

От одной мысли, что скелетные руки коснутся отцовского подарка, Александру передернуло. Однако вслух она сказала:

– Благодарю вас, ваше высочество.

Заметив на столе кувшин, она наполнила фляжку и прицепила на пояс – без воды она так и не научилась обходиться. Другие гусары подтрунивали, считая, что там что-то покрепче, но насмешки были лучше мучительной жажды.

Переступив порог, она проследовала за Константином по пустынным коридорам на улицу, в промозглое туманное утро. Мимо с поклонами шмыгали лакеи, важно кивали камердинеры, шуршали платьями камеристки. Дворец медленно просыпался.

Царская походная карета, черная с серебристыми знаками, запряженная шестеркой огненных лошадей, ждала их у выхода с главного двора. Вокруг скучал конвой скелетных гвардейцев в черных мундирах и высоких бараньих шапках, они негромко переговаривались, поддевая друг друга локтями и клацая в смехе зубами, а при виде цесаревича вытянулись и отдали честь. Их главный, полусгнивший мертвец в генеральской двууголке и с золотыми эполетами, чеканно поклонился.

– Позволено ли мне будет ехать верхом? – спросила Александра, разглядывая блестящие черные гривы и вздрагивающие шеи огненной шестерки.

– Вам не справиться с мертвым жеребцом, – ответил Константин.

– Я гусар, вся моя жизнь в седле! – возразила Александра. – Я справлюсь!

– Его величество распорядился – вы поедете в карете.

Александра опустила голову, нечего было и думать спорить. Но слушая нетерпеливое фырканье и перестук копыт, она с горем вспомнила доброго верного Делира – и то, что его больше никогда не будет с ней рядом. И ведь ей даже не удалось его оплакать!

Делир! Преданный друг! С детства загоревшись ездить верхом, Александра то и дело сбегала от няньки, чтобы отнести самому молодому и буйному жеребцу в отцовской конюшне кусочек яблока или сахар. Когда он стал подпускать ее, тыкаться мордой и прихватывать губами волосы на макушке, она гладила и вычесывала его черные с золотым отливом бока, а после принялась тайком выводить из стойла ночами. Изыскав чурбан или пень, забиралась на спину, и они отправлялись гулять по лесу, наслаждаясь свободой. Как-то во время одной из таких прогулок их подкараулила стая волков. Делир рванул так, что Александра еле удержалась, вцепившись в горячую шею. Уйти от погони они ушли, но вернуться домой смогли лишь под утро, и все вскрылось. Маменька ужасно разозлилась. Заперев Александру, она требовала, чтобы папа́ продал Делира – но было поздно, конь уже никому не давался.

Папенька же, увидев успехи Александры, сам взялся за ее уроки, и вскоре она управлялась с огромным конем не хуже, чем Петр со своим аргамаком, и даже частенько побеждала, если они устраивали скачки. Умница Делир почти не нуждался в командах – знал, когда ехать быстрее или остановиться, сам находил дорогу, без него Александра никогда не решилась бы сбежать из дома. Верный товарищ! По ее просьбе он без роптаний покинул родное стойло, встал в строй, ходил с эскадроном в атаку – и так же без роптаний погиб, в последний свой миг заслонив хозяйку от гранаты. А ведь если бы не она, прекрасный конь все еще жил бы спокойно на конюшне, ел овес и гулял на клеверном поле…

– Корнет!

Александра опустила голову ниже и обтерла подбородок, где слезы намочили ремешок кивера. Все так же глядя себе под ноги, она вышла вслед за Константином и направилась к карете.

Провожающих было немного. Пара лакеев подвязывала багаж к крыше кареты. Несколько пожилых, по виду давно мертвых старушек в кружевных чепчиках, кутаясь в шали, прикрывали глаза платками и шептали: «Соколик наш…» Константин поцеловал каждой дряблую сизую руку, впрочем, без улыбки, и направился к карете.

– Constantine! – раздалось вдруг из коридора.

Константин обернулся. Навстречу ему выбежала бледная девочка лет восьми, в домашнем платье и туфельках. Темные локоны, накрученные на костяные бигуди, так и подпрыгивали вокруг ее худого лица. Следом, шипя взволнованное «ваше высочество!», семенила чопорная мадам, все пытаясь поймать свою воспитанницу в протянутые рукава редингота.

Выбежав на порог, девочка замерла и потупилась, будто внезапно осознав, сколько глаз смотрят на их встречу. Взгляд Константина немедленно потеплел.

– Кати, – сказал он и, подойдя к ней, опустился на колено. – Тебе не следовало приходить…

Поджимая губы, девочка стояла, позволяя мадам натягивать на нее верхнюю одежду, и молчала.

– Ты не пришел попрощаться, – сказала она, когда их, наконец, оставили вдвоем.

– Я не хотел будить тебя, – мягко ответил Константин.

Они постояли еще. Позади беспокойная лошадь всхрапнула и ударила копытом, железным звуком высекая искры.

– До свидания, Кати, береги себя.

– Останься…

– Не могу, волшебная моя девочка, но я обещаю писать…

– Я приказываю тебе остаться.

– Кати…

– Я приказываю!

– Кати, не надо…

Девочка вздернула голову, выставила кулачок и вдруг ударила его по щеке. Не в шутку, а с внезапной и необъяснимой остервенелостью. Она тут же замахнулась снова, но на этот раз Константин успел закрыться ладонью, сделав это терпеливо и даже привычно, с тихим и каким-то смиренным: «Кати, не надо…» Вряд ли она расслышала. Глаза у девочки загорелись, изо рта вырвался всхлип, она ударила снова, уже другой рукой. «Я приказываю, ты слышишь? Приказываю!» – зашлась она теперь уже в совершенном крике, молотя руками, куда дотягивалась. Голова ее дергалась, косточки летели с разметавшихся локонов.

Свидетели этой сцены затихли, словно механические птички в замершей музыкальной шкатулке, и старательно отводили неловкие взгляды. Кто-то глухо закашлял.

– Мадам Жеводан, – выдавил Константин, удерживая сестру, чтобы уберечь лицо.

Мадам, с таким же терпеливо-привычным выражением, обхватила девочку сзади, прижимая руки к телу, и увлекла ее, все еще разъяренную, обратно за двери. Оттуда донесся тонкий, на одной ноте, детский визг.

Константин некоторое время продолжал стоять все так же, задумчиво касаясь ладонью горящей щеки. Опомнившись, он поднялся и, более уже не задерживаясь, шагнул в карету. Все ожили, механизм музыкальной шкатулки снова заработал: старухи запричитали, охрана защелкала зубами, а лакеи по новой засуетились вокруг чемоданов.

Обеспокоенно оглядев багаж, Александра немедленно выхватила взглядом среди коробок и сундуков блеск знакомых ножен. Да что же они ее, шельмы, так грубо!

– Как ты ее сунул, – попеняла она лакею, – чай, не грабли! А если выскользнет при тряске? Привязывай давай крепче.

Лакей обдал ее взглядом дьячка, оторванного от гранпасьянса, и нехотя потянулся за веревкой.

Убедившись, что сабля будет закреплена, Александра встала на подножку кареты, но ее вдруг рванули за плечо. Крутанувшись, она увидела прямо перед собой ужасное лицо генерала охраны: кожа на щеках облезла, оголяя зубы, нос провалился, горящие глаза ворочались во вспухших глазницах. Сохранившиеся кое-где усы торчали над распухшей синей губой, словно частокол, по которому ночью потоптались свиньи.

– Имей в виду, живое мясо, я за тобой слежу. – Генерал взялся подгнившими пальцами за ворот. – Я у таких, как ты, почки с кашей на ужин употребляю. Ослушаешься – мигом в котел полетишь, ясно?

Он не шутил и не бросал слов на ветер, в налитом черной кровью взгляде виделось настоящее людоедство. Если бы не указ, он разделался бы с Александрой немедля.

Словно подтверждая его слова, одна из каретных лошадей грозно зафырчала и закивала головой, звеня подковой.

Александра вытянулась во фрунт.

– Так точно, ваше благородие! – отчеканила она, стараясь не вдыхать отчетливый запах мертвечины, благо сдерживать дыхание она научилась еще в Живой России, выслушивая распоряжения вечно пьяного вахмистра Маленького.

Генерал зыркнул напоследок и отпустил. Александра шмыгнула в карету и села напротив цесаревича, устроив кивер на коленях. Внутри все тянулось струной – от волнения, но еще сильнее от ожидания Кощея. Все здесь, в этом мрачном царстве, внушало страх, но от его величества веяло ужасной, мучительной смертью. Испытывать это еще раз, пусть даже воспоминания прошлой встречи расплылись и стерлись, не было никакого желания. Но не может же отец не прийти на прощание с сыном? Александра ждала, и кожаный край кивера скользил во влажных пальцах. Константин тем временем заправил выбившийся кончик шелкового платка на шее и достал из наружного кармана крошечные круглые очки в серебристой оправе. Нетопырь спрыгнул с его плеча и устроился на подголовнике.

– Его величество пожалует? – спросила Александра, мечтая поскорее избавиться от душащего чувства.

– Мы попрощались еще вчера, – сухо ответил Константин. Водрузив очки на нос, он раскрыл ту самую папку с голубым корешком и принялся перечитывать страницы.

Александра разжала задеревеневшие пальцы.

Раздались возгласы кучера о готовности, подал голос командир охраны, зацокали копыта. Щелкнул кнут, карета дернулась. Но, проехав всего лишь несколько шагов, вдруг так же резко остановилась. Голоса снаружи забеспокоились, генерал нетерпеливо гаркнул. В ответ ему заговорили быстро и с насмешкой, и Александра немедленно узнала ту, что умудрилась парой слов вывести из себя даже труп.

– Ягина Ивановна! – крикнула она, распахивая дверцу.

Едва она успела посторониться, как внутрь втиснулся вихрь из медных волос, темной шинели и черного облезлого кошачьего хвоста. Запахло травами, касторкой и мокрой шерстью.

– Ягина, что вы делаете? – изумился Константин, сдергивая очки. Нетопырь на его плече зашипел, вздергивая плоскую морду, оголяя игольчатые клыки.

Внутрь сунулась генеральская двууголка.

– Одно слово, ваше высочество, и я вытащу эту крысу из норы.

Ягина улыбнулась ему, устраивая в ногах изящный кожаный несессер:

– Какая любезность, Федор Васильевич, ваши манеры делают честь царским гвардейцам…

Генерал рыкнул и дернулся, но Константин остановил его жестом.

– Ягина, – резко сказал он. – Вам лучше немедленно покинуть карету. Вы же знаете, куда и зачем мы направляемся.

– Знаю – и пригожусь вам, вот увидишь, – уверенно сказала Ягина.

– Ваше высочество, лишняя обуза в пути ни к чему, – сказал генерал.

Ягина вцепилась в сиденье рядом с Александрой. Котяра на ее коленях выгнул костлявую спину и захрипел. Генерал брезгливо осклабился.

– На пути к столице у нас предостаточно гиблых мест. – Ягина многозначительно посмотрела на Константина. – Никто не знает, на чьей стороне сейчас соловьи и что взбредет им в голову.

– У меня прекрасная охрана.

– А как насчет отбитых ими недавно подвод из Медной горы? У соловьев предостаточно огненной соли, уверена, что они не преминут потренироваться на твоей прекрасной охране. Раз уж ты отказался от свиты, возьми хотя бы меня – со мной Соловей всегда предпочитал не связываться…

– Потому что он знал, что от вас только беды.

– И все же я трижды уходила от него живьем, да еще и с гостинцами.

Константин несколько раз ударил пальцами по колену. Переменил позу, усаживаясь глубже в подушки.

– Благодарю вас, Федор Васильевич, – сказал он, повернувшись к двууголке, – прикажите двигаться.

Скелет бросил последний горящий взгляд на Ягину, а потом на всякий случай и на Александру, и прикрыл окошко.

– Двигайся, мертвый, что ли! – прикрикнул он кучеру.

Карета тронулась.

Вернув очки на тонкую переносицу, Константин вновь уставился в свою папку и сделал вид, что ничто остальное его не заботит. Ягина, не найдя это удивительным, деловито сбросила шинель, откинулась на бархатной подушке, устроила поудобнее больную ногу и с блаженством потянулась. Вдруг, опомнившись, она нагнулась к перламутровому несессеру, достала из его недр не что иное, как обычный пупырчатый огурец, и, разломив, положила перед Баюном. Кот лениво принялся за еду, топорща усы и издавая хруст наподобие печатного станка Гутенберга.

Константин оторвал раздраженный взгляд от бумаг. Сначала он сверлил кота, но, убедившись, что шум утихнет не скоро, воззрился на Ягину.

– Как вы вообще выбрались из-под ареста? – спросил он, глядя поверх круглых стекол.

– Прогрызла кирпичи своими железными зубами. – Ягина улыбнулась, демонстрируя белые и отнюдь не железные зубы.

Константин поджал губы.

– Главнокомандующая будет в ярости.

– Не впервой. – Ягина дернула за колечко, приподнимая рулонную шторку на окне, и выглянула наружу. – Вот увидишь, Коко, ты будешь рад, что я присоединилась к поездке. Но осознаешь это, как обычно, когда я в очередной раз вытащу тебя из передряги.

– Так, значит, наша дорога опасна? – решилась подать голос Александра.

Возможно, задавать вопросы в присутствии цесаревича было ей не по чину, и все же теперь безопасность пассажиров этой кареты стояла выше этикета. Ведь что ни говори, а Александра тоже назначена здесь охраной.

Насмешливый взгляд Ягины говорил о том, что ее слова – порядочное преуменьшение.

– С тех пор как между Лесным царством и Мертвым пролегли Лихие земли, прямая дорога закрыта. Приходится ехать в обход, по мосту через Смородину. Сам переезд – не прогулка по розовой аллее, но он еще и проходит по границе с соловьиным каганатом.

– Соловьи… это те, что птицы? – неуверенно спросила Александра.

– Разбойники, – поправила Ягина. – Они, конечно, утверждают, что ведут род едва не от Сирина, однако, право, для потомков великого вестника их сундуки слишком пухнут от чужого золота. Прошлый великий каган, Соловей Одихмантьевич, был той еще птицей. Он обещал Мертвому царству помощь в войне, а сам то и дело нападал на подводы, бил охрану и брал все, что не прикрыто охранным заклятием, за это и пострадал. Кощей приказал выловить их главный отряд вместе с Соловьем, сначала отрубил свистящие пальцы, а потом всех расстрелял и развесил по деревьям, мол, пусть там посвищут.

Ягина посверлила Константина взглядом, но тот не поднимал глаз от бумаг, правда, листы не перевертывал уже давненько. Нетопырь, успокоившись какое-то время назад, слетел с его плеча, прицепился вниз головой на распорке под потолком кареты и завернулся в крылья. Александра только сейчас заметила, что кожаные перепонки слева у него перебиты шрамом.

– Кто же сейчас управляет каганатом? – спросила Александра.

– Синица, его дочь, – ответила Ягина. – И поверьте, нам всем лучше не попадаться к ней в руки.

За окном резко стемнело. Карета въехала на узкую дорогу в ущелье, по обеим сторонам огороженную крутыми утесами. Небо все еще висело натянутой простыней, низко и плотно, редкие черные облака нанизывались на зазубрины гор, как на вилки. Александра обвела взглядом рубленые уступы в скалах, отмечая их удобство для засады и внезапного обстрела.

– Возможно, для всех будет безопаснее, если мне будет разрешено держать при себе саблю?

Константин открыл новый лист бумаги.

– Это исключено.

Ягина подхватила кота под брюхо и перебралась на сиденье рядом.

– Что это ты читаешь, Коко?

– Сударыня, я в последний раз прошу вас не называть меня так.

– Ах, «сударыня»… – хмыкнула Ягина. – Ну хорошо, прости, милый Константин, я больше не буду. Но поделись же, какие там секреты.

– Не думаю, что вам это будет интересно.

– И отчего ты сделался такой ледяной? В детстве ты вовсе не был букой. Неужели торопишься подстроиться под невесту? Или в самом деле мерзнешь? Но вот же, у нас есть Александр Михайлович, он горячее с каждым часом. Почему бы вам не обняться?

Щеки Александры вспыхнули от подобной шутки. Константин же, очевидно, привычный к колкостям Ягины, не двинул и бровью.

– Увольте.

– Ах да, твое прикосновение для него смерть, я и забыла. Ну хотя бы в перчатке, это же безопаснее? Тоже не желаешь? Тогда… постой, дай же я тебя сама согрею. Александр Михайлович, не одолжите?

Не совсем понимая, что от нее требуется, Александра кивнула и почувствовала прикосновение прохладной ладони.

– Ягина, я прошу вас остановиться. – Голос Константина зазвучал серьезнее. – Я не желаю касаться живого тепла, ни в каком виде.

Не слушая, Ягина потянулась к нему. Он отстранился, хлопнул папкой по колену.

– Перестаньте!

Из-за его плеча оглушительно заклекотал нетопырь. Баюн на это зашипел и закашлялся, топорща хвост. Захлопали крылья, с грохотом опрокинулся несессер – шум они вдвоем подняли нестерпимый.

Карету тряхануло, она остановилась. Лошади захрапели и встали, кот забился под сиденье.

В окно сунулась двууголка.

– Ваше высочество?

Константин торопливо поправил платок на шее.

– Все в порядке, Федор Васильевич. Прикажите двигаться.

Карета дернулась и мерно закачалась. Константин отвернулся, прислонился плечом к обивке, положил руки на закрытую папку. Ягина поглядела на него с беспокойством:

– Коко, ну что ты… Ты все еще винишь себя? Брось, ты был совсем ребенком…

– Умоляю вас оставить меня в покое.

Ягина замолчала, кажется, впервые по-настоящему смутившись.

Через некоторое время серый пейзаж за окошком сменился красноватым: они въехали в ущелье, по обеим сторонам которого поднимались отвесные скалы. Копыта гулко отцокивали по ссохшейся земле, скрип колес эхом отражался от горных стен, камушки барабанной дробью стучали по дну кареты.

Теперь они ехали молча, под мерное урчание Баюна, вновь устроившегося у Ягины на коленях, и шелест бумаги. Александра вглядывалась в морщинистые склоны, покрытые редким кустарником, торчащим, словно зачесанные вперед височки. Мысли ее блуждали, переносясь то в болезненное прошлое, то в неопределенное будущее, и вдруг она поняла, что пишет в голове уже которую страницу в письме брату. «Вот бы ты посмеялся, Петро, если бы увидел генерала местной гвардии, помнишь в детстве пугало, на которое мы нацепили треуголку, чтобы стрелять в него из рогатки? Так вот, представь, он вылитый, и даже облезлые усы…»

Досадуя на себя, Александра щелкнула пальцем по султану кивера. Неужели опять забылась? Тот мягко кивнул, соглашаясь. Возможно ли навсегда порвать с тем, кто был когда-то дорог?

В детстве она представляла, что от нее к отцу и Пете тянутся прочные нити, и еще одна – тончайшая, исчезающая в неизвестность – ведет к матери. К той, настоящей. Казалось, стоит только потянуть за одну из них, и связь с родным человеком даст о себе знать. Порой, когда ночью становилось страшно, она дергала пальцем воздух, поддевая невидимую нитку, и будто даже слышала тихий звон, как от потревоженного колокольчика, и чувствовала либо отцово теплое спокойствие, либо залихватскую смелость Петра, либо то непонятное, просторно-журчащее чувство, которое всегда приходило, стоило ей подумать о матери. Когда отец умер, нить, ведущая к нему, словно бы полегчала, и все же осталась на месте. Александра трогала ее, лежа ночами в лагере, и слышала в ответ спокойный перелив, ощущала тепло объятия и колючесть усов на щеке. А вот в тот злосчастный день, после ссоры с Петром, случилось другое. Нить лопнула. Ее обрубили слова-топоры: «неродная», «приживалка». Нет, такого не выдержать и канату. Кончик нитки остался болтаться, Александра пыталась пристроить его к Долохову, к другим сослуживцам, но безрезультатно. Связь с ними была иная. Нечто вроде прочной паутинной сети опутывало весь эскадрон, но так как звенья то и дело выпадали, а на их место приходили другие, то люди, кажется, ценили сами нити сильнее, чем тех, кто был ими связан.

С Петром связь ощущалась надежной, нерушимой – возможно ли восстановить подобное? Скажем, Ягина с Константином – воздух между ними едва не звенит, но какое-то прошлое мешает им в этом признаться: вот Ягина перебирает свой несессер и то и дело оборачивается, будто бы желая заговорить, но передумывает в последнюю минуту. А стоит ей отвернуться, как короткий взгляд поверх круглых очков осторожно касается ее затылка. Отчего они скрывают это? Что за кошка пробежала между ними?

Баюн проснулся и зафыркал, цепляя когтями платье Ягины. Его спугнул нетопырь, который, устав висеть вверх ногами, спикировал на сиденье. Их взаимная неприязнь взбудоражила напряженную тишину кареты.

– Нет, так более невозможно, мы словно в могиле, – воскликнула Ягина. – Поверьте, я там бывала – никакого удовольствия. – Она махнула рукой, отгоняя нетопыря от Баюна, раздраженного любопытством крылана. – Александр Михайлович, давайте говорить хотя бы с вами. Спросите меня о чем-нибудь, вам наверняка многое интересно.

Александра подивилась неожиданному вниманию – она уже приготовилась всю дорогу проехать молча, исполняя роль не более значимую, чем саквояж или подушка, – но сейчас не имела духа отказать Ягине. Тем более что вопрос у нее имелся.

– Простите, Ягина Ивановна, – сказала она вполголоса, чтобы не мешать цесаревичу, – позволено ли мне поинтересоваться… Кем вы приходитесь его высочеству?

Ягина внимательно на нее посмотрела.

– Как вам кажется? – спросила она, так же понизив голос.

Александра еще раз оглядела обоих:

– Предположила бы, что между вами родство… ваше общение похоже на общение сестры и брата… – Она посмотрела на то, как Ягина улыбнулась, и спросила: – Это не так?

Ягина облокотилась на спинку, придвигаясь к Константину.

– Слышите, Костя, наш юный друг спрашивает, сестра ли я вам. Что скажете?

Константин нехотя оторвался от бумаг. Он посмотрел на Александру и заговорил терпеливо, словно выполняя каприз избалованного ребенка, которому проще подчиниться:

– Мы выросли вместе, все детство провели друг с другом. Возможно, это дает основания сказать, что мы брат и сестра… разве что не по крови.

– Не по крови? – ахнула Ягина. – А когда вам вздумалось подобрать брошенного матерью нетопыря и мы по очереди кормили его – это для вас уже ничего не значит? – Она повернула запястье, демонстрируя ряд бледных парных точек-шрамов. – Я оскорблена в лучших чувствах. Сколько я страдала!

Константин коротко хмыкнул:

– Раз уж мы меряемся причиненными друг другу детскими травмами, то смею вам напомнить об этом. – Он задрал рукав сюртука, расстегнул пуговицу на манжете и оголил предплечье. Там по белой матовой коже спиралью вился темный след, начинавшийся у запястья и уходивший под одежду. – Посылая меня снять с сосны ваше мяукающее чудовище, вы забыли упомянуть, что сосна живая и весьма недовольная…

– Однако тебе удалось с ней договориться!

– На мое счастье, она понимала по-немецки и тоже оказалась поклонницей Канта…

Они посмотрели друг на друга. Внешне между ними ничего не изменилось, Ягина глядела все так же с насмешкой, а Константин – с серьезностью, но Александра чувствовала, как между ними засверкала тонкая золотая нитка. Внутри немедленно потеплело.

– Ну а вы что же, – обратилась к ней Ягина, – один в семье?

– Нет, с братом, – ответила Александра. – И мы, признаться, тоже вечно всех спасали. Летом жили в деревне, там подбирали и брошенных ежей, и трехлапого лиса, и филина со сломанным крылом. Позже, правда, это увидела маменька и разогнала всех, утверждая, что от зверья одна грязь и болезни, а маленькому князю и вовсе не пристало с этим возиться… – Она кивнула на нетопыря: – Кажется, в Потусторонней России к подобным увлечениям относятся не столь строго?

– Мы были воспитаны гран-мама, – объяснила Ягина, – а она не чаяла в нас души и попустительствовала любым проказам. Видите ли, в этом и есть преимущество иметь матерей, которые либо сбегают от своего дитя…

– Матушка не сбежала, – резко поправил Константин, – ее одурманили…

– …либо считают само рождение оного дитя пятном на репутации и всячески противятся общению…

– Главнокомандующая не считает ваше рождение пятном, Ягина, – заметил Константин.

– Главнокомандующая? – не удержалась Александра. – Та самая?

Ягина усмехнулась. Бровь ее, та, что с кисточкой рыси, вздернулась. И Александра вспомнила, что, кажется, у Марьи Моровны была именно такая. А еще вспомнилась трость с круглым набалдашником – разве Главнокомандующая не прихрамывала едва заметно на левую ногу?

– Мне кажется, семейное сходство очевидно, – сказала Ягина. – Право, иногда думаешь, возможно, лучше и вовсе не знать своей матери, чем… – Она сделала неопределенный жест.

– Я не знаю своей настоящей матери, – мягко сказала Александра, – и поверьте, это не лучшая из судеб.

Они замолчали, каждый в своих мыслях. Константин вернулся к бумагам, Ягина гладила кота. Александра попробовала почесать ему за ухом, но он не позволил.

Однообразные виды за окном не сменялись, так же тянулись красноватые горы, дорога становилась все уже и все круче забирала то вправо, то влево. Карета и ее охрана ползли мухами, увязая в душном горячем воздухе, словно в меде. Александра почувствовала, как рубашка прилипла к лопаткам. Отчаянно захотелось расстегнуть ворот.

– Жарко, – согласилась с ней Ягина, обмахиваясь ладонью. – Река уже близко.

Константин поднял глаза, подергал платок на шее и вновь углубился в чтение. Ягина склонилась, заглядывая через его плечо.

– Расскажи-ка, мой милый, что там в твоей таинственной папке.

Константин отстранился.

– Вас это и вправду вряд ли заинтересует.

– Почем ты знаешь? Я с тех пор не только «Механические предложения» Козельского прочитала. А кроме того, ты же сам хочешь рассказать. Хочешь, и не убеждай меня в обратном. Если бы там в самом деле содержались великие секреты, ты упрятал бы их подальше, зная мою натуру. Тебе прекрасно известно, что я не из тех, кто сдается.

Константин потер пальцем выбритый подбородок, постучал по корешку папки.

– Обещайте мне две вещи. Во-первых, что никому не расскажете.

– Конечно, – согласилась Ягина. – А во-вторых?

– А во-вторых… обещайте мне… что удержитесь от насмешек и колкостей.

– Я приложу все усилия, мой милый. Итак, что там?

Константин выправил плечи.

– Я написал проект… хм… – Он задумался. Прочистил горло и смял пальцами золотистый шнур с вензелем «К. К.». Заметив, что дергает слишком сильно, расправил его и отпустил, но тут же, забывшись, принялся выкручивать снова. – Это проект конституции, который я намерен показать ее величеству. В нем я описываю права и свободы граждан, новую концепцию правительства, хм… Федеральное правление, так сказать… областные законодательные собрания, в некоторой мере…

Он замолчал, будто сомневаясь, следует ли ему говорить дальше.

– Исключительно интересно, – заверила Ягина. – Продолжай, сделай милость.

Лицо ее было серьезно, и Константин ободрился ее вниманием и своей речью. Кажется, он впервые проговаривал эти мысли вслух и еще более воодушевлялся их правотой.

– Хорошо, – сказал он сквозь скрываемое волнение. – В таком случае… вот здесь. – Он перелистнул бумаги и, найдя нужную страницу, принялся водить длинным белым пальцем и отстукивать им по особенно важным, по его мнению, словам, задавая собственной речи ритм бодрой мазурки. – Это… это предложение сделать из Потусторонней России конституционную монархию… С разделением власти на законодательную, исполнительную и судебную. И двумя палатами… Так-так, сейчас… вот здесь, послушайте: «Потусторонний народ есть свободный и независимый…», да-да, независимый, понимаете? «…Слепое повиновение древности может быть основано только на страхе, опыт всех народов доказывает – самодержавие и единовластие губительно и для правителей, и для обществ». И еще здесь: «Источник верховной силы есть потусторонний народ, ему и принадлежит право принимать основные законы, касаемые самого себя…»

Говоря в подобном тоне, он то и дело подавался вперед и подрагивал коленом, будто намеревался встать, но всякий раз вспоминал, что находится в карете, и пресекал эти попытки.

– Вот, посмотрите, здесь еще: «Беззаконное накапливание, равно как и изъятие силы следует отменить». И вот здесь, вам видно?.. «Государь или государыня не может быть выше закона, нельзя допустить основанием правления произвол одного существа, пусть даже бессмертного…» И еще: «Равенство для всех, вне зависимости от древности происхождения, места рождения и других качеств, объявляется правом каждого и миссией государства…»

Ягина слушала молча, кивала в ответ, но взгляд ее был устремлен не в папку, а на Константина, и видно было по ее выражению, что фитиль уже догорает, до взрыва остались мгновения, и наконец это произошло – на последних словах она прыснула высоким девическим смехом.

Константин оборвался на полуслове, взгляд его сделался беспомощным, как у ребенка.

– Это все еще, конечно, не идеально, – забормотал он, теряясь, – только первые наброски…

– Прости меня, Коко, то есть прости, Костя… – проговорила сквозь смех Ягина. – Ох, я просто представила, как ты приходишь к Иверии и говоришь: «Поздравляю с получением титула императрицы, ваше величество, а теперь не угодно ли вам будет положить голову вот в это углубление…»

– При чем здесь… никто не говорит о перевороте! – возмутился Константин, громко захлопнув папку. – Речь не о революции, а о разумном разделении власти! О доверии ее особым людям, выбранным гражданами… Я уверен, когда ее величество выслушает меня…

– Ежели не заснет!..

– …когда ее величество выслушает меня, – продолжил Константин с жарким чувством, которого Александра не могла до этого в нем и предположить, – я докажу, что парламент поспособствует развитию империи, даст равные права… что нельзя, чтобы одни становились выше других только потому, что родились в Потусторонней России, а другие попали сюда после смерти. Это единственный путь для Потусторонней России, который позволит в будущем избежать притеснений! Но я так и знал, нечего было говорить вам об этом, у вас совершенно дилетантский взгляд на политику. Да и свое слово вы не держите. Я надеюсь, что хотя бы обещание о тайне будет вами выполнено.

– О, не сомневайся, мой милый, я никому не собираюсь пересказывать эту… это… – Ягина коснулась его руки. – Ну прости, прости. Право, я не имею ничего против твоих прожектов, просто… ведь это все мечты. Они прекрасны на бумаге, но не в жизни, это тебе любой скажет. Вот подтвердите, Александр Михайлович. Ну скажите, захотел бы ваш император делиться властью?

Александра растерялась. Все еще размышляя над фразой: «Равенство для всех, вне зависимости от происхождения и других качеств…», она не сразу поняла вопрос Ягины.

– Не могу знать, – призналась она. – Могу лишь сказать, что император Александр искренне печется о счастии народа, так что если таковые изменения были бы на благо Живой России…

– Ясно, – Ягина махнула на нее, – еще один блаженный. Не понимаю, отчего все верят в благородство правителей и их искреннюю заботу о народе? Вот вы, Александр Михайлович, как вы можете говорить так уверенно? Вы знаете вашего императора? Встречались лично?

– Нет, но я видел его однажды, во время смотра. О, если бы вы были там, вы бы поверили мне. Если бы вы видели – эти ясные голубые глаза, белокурые волосы, эту добрую улыбку… он – ангел-хранитель Живой России…

– Вы говорите о нем, как женщина, – усмехнулась Ягина.

Лицу стало так жарко, словно Александра сунулась в натопленную баню.

– Я говорю как верный подданный, – буркнула она. – Но не внешность главное. А его слова – о долге, о чести. Слушая его, мы все в едином порыве готовы были немедля броситься в бой, вперед грудью…

– Зачем же грудью?

Александра сбилась с рассказа.

– Что, простите?

– Я понимаю, зачем бросаться в бой вперед рукой или ногой, даже головой вполне объяснимо, но грудью?

– Это фигура речи. – Александра едва могла сдержать обиженные нотки. – Я лишь говорю, что и лик, и слова императора были столь полны страсти, что все мы, как один, уверились в его правоте и с исступлением принимали его благословение. А уж когда над его головой воспарил исполинский орел…

– Орел? Исполинский? Зачем ему воспарять над вашим императором? Разве под копытами императорской лошади проскочил заяц?

– При чем здесь заяц, Ягина? Когда римлянам случалось, выйдя на Марсово поле, заметить над полководцем реющего орла, они уверялись в своей победе. Так и мы, увидев гордую птицу, готовы были немедля идти в бой и побеждать.

– Очень мило, но совершенно противно птичьей природе. Если только это был не обернувшийся леший, которому захотелось потешиться над живыми, и не специальным образом обученная птица, то орлу не было никакого резона парить над войском – там шумно и нет никакой добычи. Боюсь, Саша, вам показалось.

– Да нет же, я сам видел! И не один!

– В самом деле? А вот я отчего-то уверена, что все ваши товарищи расходились во мнении, с какой стороны появился орел, сколько сделал кругов над императором и куда направился после. – Ягина повернулась к Константину: – Ты что думаешь? Парил там орел или не парил?

Константин помолчал, прежде чем ответить.

– Я думаю, что он там и был, и не был.

– Ты шутишь? Как это возможно?

– С природной точки зрения его там не было…

– Ага! – торжествующе воскликнула Ягина.

– …но если ему следовало там быть, чтобы воины, такие как Александр Михайлович, поверили в победу и тем самым уже наполовину спасли свою жизнь, значит, он и в самом деле пролетел над головой их императора.

Ягина хмыкнула.

– Ловко, – оценила она. – Что же, пусть так и будет.

Слушая Константина, Александра испытывала жгучий стыд за то, что когда-то сравнила его с гусем. Отчаянно хотелось ответить благодарностью на его слова, но натолкнувшись на внимательный взгляд серо-зеленых глаз, она смогла только улыбнуться.

Снаружи раздались крики и понукания, ход кареты замедлился, а там и вовсе остановился.

– Что еще такое? – проворчала Ягина.

Дверь кареты дернулась, показался спешившийся генерал.

– Оползень, ваше высочество, не извольте беспокоиться… – Он оглянулся, задирая голову на каменные зазубрины. – Сейчас расчистим и продолжим.

Константин поднялся, намереваясь выбраться из кареты, но генерал с поклоном преградил ему дорогу.

– Для вашей же безопасности, ваше высочество, оставайтесь здесь. Для всех надежнее, если вас не будет видно.

Константин послушался.

– А вот я, пожалуй, разомну ногу. – Ягина пропустила вперед кота и сама вышла наружу.

Александра, не зная, что ей делать, и не получив указаний, осталась в карете – охранять цесаревича так казалось вернее. Сжимая гладкий козырек кивера, она то и дело высовывалась из окошка, проверяя, как идут работы.

Константин тем временем, покопавшись в саквояже, достал дорожный письменный прибор в коробке из перламутра, с чернильницей-непроливайкой и набором перьев. Стянув перчатки, он принялся черкать в своих бумагах.

Александра посмотрела, как перо резко дергается, повинуясь тонким пальцам. Вопрос вертелся на языке, но задать его она не решалась. Вместо этого пригладила кивер у себя на коленях: обмахнула султан, обвела косицы этишкета и принялась барабанить по тугому кожаному верху. Когда Константин вопросительно посмотрел на нее из-за крошечных стекол, она прочистила горло.

– Разрешите спросить, ваше высочество?

– Спрашивайте.

– Вы сказали, – Александра склонилась чуть вперед, – «равенство для всех, вне зависимости от происхождения»… Вы вправду считаете, что это возможно?

Константин отложил перо.

– Я считаю, что каждый правитель должен поставить это своим наиглавнейшим делом. В прошлом должно остаться притеснение по любому принципу – по старой или новой крови, по количеству силы, по политическим взглядам…

– …полу? – добавила Александра, увлекшись, и тут же мысленно испугалась, что выдала себя. Но Константин посмотрел на нее скорее с непониманием. Некоторое время он обдумывал ее слова.

– А, вы про Живую Россию, – сказал он наконец, кивнув. – Конечно, и это.

– И вам кажется, это поможет избежать войн?

– Это – и парламент.

Александра подивилась металлической уверенности в его голосе.

– Простите, ваше высочество, но как парламент спас бы нас сейчас от войны с французом?

Нетопырь с криком взлетел и, шлепнув крыльями, опустился Константину на плечо. Глухо перебрав когтями по сюртуку, он подполз к шее и впился в белую кожу под челюстью. Константин снял очки и, словно ничего необычного не происходило, посмотрел в упор на Александру.

– Вы забываете, что Бонапарте – тоже единоличный император. Если бы вместо одного его приказа дебаты проводила, скажем, сотня депутатов – разве повели бы они своих людей на смерть? Но и ваш император не безгрешен. Разве не он в погоне за личной славой настоял на битве при Аустерлице, позволяя Наполеону победить и укрепиться в своем могуществе?

Александра слушала, а под лопаткой будто ухватили холодными пальцами и неприятно потянули – и от разговора, и от кровавого кормления. Насытившись, нетопырь облизнулся и уставился на нее крошечными пуговичными глазами. Константин вытер шею белым платком.

Две пунцовые дырки зияли так болезненно и немилосердно, что Александре захотелось отвернуться. А уж когда нетопырь спрыгнул с плеча на сиденье рядом и пополз в ее сторону, она и вовсе сдавленно поблагодарила цесаревича и испросила разрешения проверить, как продвигаются дорожные работы.

Выбравшись из кареты, Александра первым делом проверила, что отцовская сабля на месте и все так же торчит, привязанная, из-под чемоданов. Воздух снаружи был не менее спертым, но горячий ветер, то и дело вздымавший красную пыль, приносил немного облегчения. Со всех сторон раздавалось фырканье лошадей, команды генерала и тихая ругань гусар, передвигавших каменные глыбы с дороги. Вверху с тревожными криками кружили незнакомые ширококрылые птицы, по уступам то и дело сыпалась черная крошка.

Недалеко на тонком высушенном временем дереве восседал жирный ворон. Он смотрел свысока и столь разумно, что хотелось поприветствовать и спросить, чьих он будет. Хотя даже об этом нетрудно было догадаться – Александра помнила, как подобная птица сопровождала Главнокомандующую на мертвом поле.

– Вы тоже заметили? – спросила подошедшая Ягина.

– Считаете, он следит за нами?

– Несомненно.

– Зачем?

– Если что-то случится – если, например, на нас нападут или его высочество внезапно передумает жениться, – эта тварь немедленно доложит хозяйке, и по нашим следам отправится войско вместе с Главнокомандующей. С другой стороны, это значит, что у гран-мама будет хотя бы небольшая передышка, так что я не против.

Александра давно уже хотела узнать об этом больше.

– За что вашу гран-мама держат в камере?

Ягина пнула камушек, попавшийся ей под носок сапога.

– Гран-мама – одна из первородных потусторонних сил, древне́е даже Кощея или Иверии, она с начала времен хранила границу между мирами. Но прожитые века – это, к сожалению, не только мудрость, но и другие, менее приятные, подарки. Со временем она перестала узнавать меня и Баюна, стала плутать в собственном лесу, путаться в заклинаниях. Стала… беспомощной, легко всему верит. Так что если раньше Кощею приходилось ползать на коленях, выпрашивая у нее по душонке, то теперь Главнокомандующая обманом увлекла ее во дворец, заперла в камере и пичкает дурманами, чтобы ее силой выкрадывать души из Живой России батальонами – как это и произошло с вами и вашими друзьями.

Птица над ними каркнула, вытягивая клюв, и хлопнула крыльями. Баюн зашипел, сидя на руках Ягины.

Александра поглядела вверх, рассматривая крикливую птицу.

– Получается, Главнокомандующая мучает в камере собственную мать? Как она на это способна?

– Ей и старшая дочь лишь помеха. – Ягина дернула плечом. – Сердце Главнокомандующей размером не больше набалдашника ее трости, и все это без остатка отдано единственному существу, в котором она не чает души.

– Кому?

– Младшей дочери, Екатерине.

Александра вспомнила девочку, провожавшую Константина.

– Разве она не сестра его высочества?

Ягина искоса посмотрела, будто посмеиваясь над ее наивностью, а Александра вспомнила благоговение, с которым Марья Моровна целовала пальцы Кощея.

– Ясно, – кивнула она, – Екатерина – сводная сестра вам обоим. Но отчего Кощей не женится на Марье Моровне?

– Оттого, что она не Василиса, – фыркнула Ягина. – Для Кощея существует лишь одна женщина, мать Константина, пусть даже она предала его и сбежала. И Главнокомандующая с этим смирилась. Но она сделает все, чтобы младшая дочь ее стала наследницей, даже если это означает мучить собственную мать и приводить в Мертвое царство тысячи бесчестно украденных душ. Я надеялась, что Иверия положит этому конец, но, очевидно, победа далась слишком тяжело, и заботе о живых места не осталось.

– Значит, конец этому положим мы, – решительно заявила Александра.

Слова Ягины отозвались болезненными воспоминаниями о черном поле, усеянном трупами друзей, о тусклом свете безжизненных глаз и об издевательских собачьих командах. Мысль, что возможно не только освободить их, но и предупредить смерти сотен других, огнивом воспламенила фитиль, проходящий через все тело.

– Мы? – Ягина посмотрела на нее с удивлением.

– Как только его высочество будет доставлен в лесную столицу и обязанность моя перед Кощеем будет исполнена, я вернусь с вами во дворец и помогу освободить вашу гран-мама, я обещаю.

Ягина внимательно вгляделась в нее, и лицо ее стало серьезно.

– Вы говорите это откровенно?

– Я даю вам свое слово!

Глубоко впечатленная ее обещанием, Ягина взяла ее руку.

– Спасибо вам, Саша, – сказала она и, потянувшись, коснулась губами щеки Александры. – Ваши слова много для меня значат.

Коротко улыбнувшись, она зашагала, хрустя каменной крошкой, в сторону красноватой кружевной травы, торчащей из трещин в стене обрыва. Александра смотрела ей вслед и ощущала большое, бурлящее чувство, оно распирало и требовало выплеска. Раньше она немедленно села бы за письмо брату, но после всего, что случилось… Но что же делать, с кем же разделить свои чувства?

«Знаешь, Петро, раз уж бумаги и пера под рукой я все одно не имею, да и отправить тебе эти строчки никогда не смогу, значит, адресат лишь в моей голове, не так ли? И почему бы мне не выбрать его по моему желанию? Почему бы не писать тому Петру, которым ты был раньше?

Так вот, друг мой, тебе не понять, что сейчас на душе моей. Разве кто-то посягнул хоть раз на твою свободу? Нет, только такая, как я, которой всю жизнь твердили, что девице не пристало то или это, такая, которую неделями запирали в комнате и только позволяли с тоской глядеть на простор леса, которой с детства твердили о несчастной участи ее пола, другими словами, только женщина сможет понять, как кружит голову сейчас мне моя свобода. “Равенство для всех” – наконец для меня это стало правдой. Наконец я равна тебе. Да, я связана обещанием, но я дала его добровольно! Я путешествую в новом неизведанном месте, с удивительными спутниками и непознанными опасностями – и никто не ведает, что ожидает меня за поворотом, никто не говорит, что мне можно или нельзя. И знаешь, Петро: я, кажется, наконец оторвалась от дерева и лечу вниз. Пусть мне не суждено запустить круги в Живой России, но мне повезло, появилась другая возможность. Не могу предсказать, что ждет меня, спокойный пруд или стремнина, но клянусь тебе, что изо всех сил постараюсь упасть так, чтобы круги от меня разошлись как можно дальше, чтобы потусторонний пруд покрылся волнами и взбаламутились бы все местные лягушки…»

Все еще распираемая гордостью и каким-то лихим безрассудством, Александра отправилась туда, где гусары разбирали камни. По пути она как следует огляделась и заметила, что, хоть солнце и не виднелось сквозь тяжелую занавесь туч, рассеянные лучи все же пробивались и неизменно цеплялись за что-то в вышине утесов. Что-то, что вполне могло быть плечом кирасы или наконечником пики.

Александра пересеклась взглядом с генералом – он столь же напряженно разглядывал скалы. Вряд ли такой опытный воин пропустил оружейный блеск. Да там, кажется, и не сильно скрывались.

– Почему они не нападают?

Генерал окинул ее придирчивым взглядом и поворочал кровавыми шарами в глазницах.

– Не рискуют. Думали, наткнулись на подводы или торговую телегу, а тут такая охрана.

– И что же? Будут кидаться сверху камнями? Или пропустят?

Шейные позвонки генерала хрустнули, когда он расправил плечи.

– Посмотрим. Лишь бы не узнали, кто в карете. Пока думают, там важные из дипломатов, есть шансы, а вот если прознают, что наследник, – придется биться. Синица, говорят, мечтает о мести. – Он крикнул гусарам: – Передвигайте кости! – И снова глянул на Александру: – Ты, значит, не штабной?

– Никак нет, – отрапортовала Александра. – Корнет второго Кунгурского полка, прошел от Смоленска под командованием ротмистра Пышницкого, участвовал в битвах при…

– Ладно-ладно, – хмыкнул генерал. И добавил себе под нос: – Что же это у вас, живых, уже и щенят в бой гонят?

– Меня не гнали, – обиделась Александра, – я сам…

– «Сам», – фыркнул генерал и окатил Александру столь знакомым взглядом, что захотелось немедленно выпрямиться и отдать честь, а были бы попышнее усы, то и назвать господином ротмистром. Генерал глянул на нее искоса: – Похвальное рвение служить отечеству, и все ж я не помню, чтобы Александр Васильевич брал этаких молокососов…

Александра вскинулась.

– Александр Васильевич? Вы служили у Суворова?

Генерал торжественно кивнул:

– Харламов, генерал-майор, служил под личным командованием, имел честь погибнуть близ Урзерна, при переходе через Альпы.

Александра немедленно узнала имя.

– Харламов! Федор Васильевич! Вы были дважды ранены, – сказала она с волнением перед ожившим на ее глазах героем, – но продолжали преследовать неприятеля штыками! Отец рассказывал о вас, и всегда в восхищенных фразах.

Генерал клацнул зубами. Остатки кожи, едва прикрывавшие челюсть, растянулись вроде улыбки.

– Он, значит, знавал меня?

Пришлось соврать, как ни было постыдно утаивать отцовские заслуги.

– Служил под вашим началом.

– Фамилия?

– Быстров, – отдала честь Александра.

Генерал крутанул глазами, вспоминая, но махнул рукой.

– Ну вот что, Быстров. Не знаю, что у тебя за миссия в Лесном царстве, но ростом и выправкой ты вышел, и коли судьба тебе окончательно умереть и остаться в Потустороннем мире, я похлопочу у государя, чтобы приписать тебя к моему полку…

Костлявая ладонь опустилась Александре на плечо и потрепала. Александра решила воспользоваться его расположением.

– Ваша светлость, – сказала она, придавая голосу важности, – нельзя ли мне получить мою саблю… видите ли, в случае опасности…

– Ваша светлость, готово! – отрапортовал подскочивший гусар.

– Отлично. Верните эту… – Генерал мотнул головой в сторону Ягины и негромко выдохнул: – Кажется, пронесло… Так что ты там говорил, корнет?

Мимо с гордой хромотой прошествовала Ягина, и едкий травяной запах не оставлял сомнений, что ее несессер вот-вот пополнится новыми ингредиентами. Открыв дверцу кареты, она впустила кота, однако тот, увидев на своем месте нетопыря, с шипением дернул лапой. Нетопырь взметнулся, захлопал крыльями и клокочущей гранатой вырвался из кареты.

– Руссо, назад! – выкрикнул Константин, и зверек, послушавшись, нырнул обратно, но было поздно. Его узнали.

Сверху донесся свист. Это был странно-высокий, едва различимый звук, настойчивый и неизбывный, многократно усиленный эхом. Словно комар, залетевший прямо в ухо и теперь не знавший, как выбраться. Вот звук повторился, на этот раз громче, и вниз по шее потекло шелковое тепло. Александра коснулась – пальцы окрасились красным. Скелеты вокруг закачались, кто-то упал на колени.

– Соловьи?

– Они самые, – рыкнул генерал. И загремел гусарам: – Муштучь! Садись!

Солдаты опрометью бросились к лошадям.

Александра помогла Ягине забраться в карету, а после попыталась дотянуться до сабли, но была ухвачена генералом за шиворот и втолкнута внутрь.

– Отвечаешь за цесаревича жизнью! – рявкнул он и крикнул кучеру. Карета сорвалась с места.

Александра сжала кулаки в бессильном гневе. Да как же она за кого-то ответит – без оружия!

Снаружи защелкали ружья – громкие от охраны и пока еще приглушенные от нападавших. Ближе, ближе, вскоре все ущелье загрохотало, карета затряслась сильнее, дерево трещало от пуль. Александра чувствовала себя внутри барабана.

Мимо окна вдруг пронеслась потерявшая всадника огненная лошадь – пустой черный мундир тряпкой болтался с седла, из стремян вываливались дымящиеся сапоги.

– Ваши гусары уже мертвы, – воскликнула Александра. – Что может убить их?

– Огненная соль и серебряные пули, – объяснила Ягина.

Снаружи кричали и свистели, бряцали копыта, раздавались команды и лихое гиканье. Эхо мешало звуки, слепляло их в оркестр, казалось, стреляют со всех сторон, справа, слева, из-под земли и с самого неба. Александра сунулась было в окно, но рулонная шторка над ее головой взорвалась щепками, и пришлось нырнуть обратно. Сердце колотилось от скачки и от вида всадников, оползнем скатывающихся с горного склона.

– Догонят, – сказал Константин, невозмутимо перевязывая голубую папку золотым шнуром.

– Подожди еще, кто знает, может, и успеем. – Ягина прижала несессер к груди, а другой рукой взяла кота за холку. – Мост близко.

– Всадникам нет хода через реку? – спросила Александра.

– Соловьи живые, магии в них – только свист, – объяснила Ягина. – Если сунутся – жар реки испепелит их. Так что если доберемся до моста, мы будем на свободе. Не торопись сдаваться, Коко.

Константин ничего не сказал, только сунул папку за пазуху. В окне мелькнула двууголка, показались красные глаза капитана.

– Будьте покойны, ваше высочество, им не удастся…

Грохнул выстрел. Правый глаз капитана взорвался, брызнул искрами по сторонам, левый потух. Первой на землю опрокинулась двууголка, следом рухнула и остальная форма, наполненная костями. Освободившаяся от наездника лошадь рванула в сторону.

Александра ухватилась за дверцу кареты.

– Вам следовало позволить мне иметь оружие, – сказала она в сердцах Константину и сунулась было к окошку, но Ягина уцепилась за рукав ее доломана.

– Вы в своем уме? Не высовывайтесь, только станете мишенью!

– Пустите, Ягина Ивановна, мне нужно достать саблю!

– Да ваша сабля тут…

Откуда ей было знать, что отец, будто зная, украсил клинок серебряной вязью.

Свист – неистовый, режущий – оборвал ее, а следом мир оглох. Стало мертвенно тихо. Писк нетопыря, шипение кота, ругань, грохот копыт и треск колес, визг пуль – все это исчезло, остался только мерный гул внутри головы и скачущие мысли. Остальные, кажется, все еще были мучимы свистом: Ягина, зажимая уши, склонила лицо к коленям, Константин запрокинул голову, стискивая оголенные зубы. Александра же, плавая в спасительной тишине, словно в реке, высунулась из окна.

Карету тряхнуло, ее подбросило, брякнуло макушкой о раму и швырнуло на пол. Щиколотку передернуло болью. Нетопырь перекувырнулся перед самым носом, оцарапав щеку когтями. Что ж за бедлам! Александра взялась за шнур подле сиденья, тяжело поднялась и высунулась наружу. Глухота удивительно придала бесстрашия: не обращая внимания на мелькающие пули, она повернулась к крыше, уцепилась за веревку вокруг чемоданов и вскарабкалась выше. Принялась судорожно ощупывать багаж. Она помнила, где шельма лакей примотал саблю, так что сейчас запустила руку под тот самый медный ларь – вот же! Ухватившись за эфес, она изо всех сил потянула – только ножны и не дрогнули, примотанные на совесть.

Ах подлость, ведь он же это по ее собственному приказу спеленал их хуже младенца! Так, на ощупь, не было и надежды избавиться от веревок. В досаде Александра дернула пяткой, ругая свою глупость.

И что теперь? Пожалуй, следовало послушаться Ягины и вернуться в укрытие кареты, но нет, нельзя было бросать последнего сокровища в бою: лишившись Делира, Александра не могла потерять и отцов подарок.

Решась, она покрепче ухватилась за веревки и полезла на крышу. Вот она уже всем телом снаружи, осталось лишь подтянуться… Карета вскинулась на камне, Александру сбросило, она едва уцепилась. Пальцы пересекло до крови, колени отбились о дверцу. Мимо с ужасной скоростью неслась каменная стена, внизу мельтешила пыль, вертелись спицы. Ветер выбивал дух, норовя бросить под колеса, камушки били в спину. Нога сорвалась, скользнула по подножке, один раз, другой, наконец нашла опору. Упершись рукой, Александра взобралась сперва на золоченый наличник окошка, содрав по пути шторку, мельком увидев растерянное лицо Ягины, и перекинула ногу через край крыши. Получилось зацепиться сапогом за бортик, а потом и забраться к чемоданам. Краем глаза она видела, как с холма к ним летели всадники с палашами наголо, как гвардейцы отстреливались, как поджигали траву обезумевшие лошади, но все это мало занимало ее. Единственное, чем горели мысли, была сабля. Александра нашла ее взглядом. Теперь можно было попробовать размотать свободной рукой жесткий узел. Ну давай же, проклятый, поддайся!

Как бы не так, натянутый узел был разве что не чугунный. Мимо вспыхнула пуля, вонзилась в верхний ларец над самой головой, следующая – чуть ниже. Похоже, Александра таки приглянулась кому-то мишенью. Справа ярким пятном и правда мелькал стрелок, но мчался так быстро, что ничего было не разобрать, только и виднелся яркий кафтан и дуло кавалерийского пистолета. Пуля свистнула над самой головой, встревожив волосы на макушке. Хорошо метит, зараза. И заряжает – заряжает-то! – где это видано, чтобы в секунды и гильзу скусить, и порох засыпать, и шомполом пыж забить, да еще и в бешеной скачке, так что р-р-раз! – и снова уже наставляет дуло. Магия, не может быть иначе. Александра спряталась было за чемоданы, но тут кучер, похоже, совсем взбесился: погнал без разбору, по камням и трещинам. Карету мотало, узел скользил, Александра едва держалась. Одно хорошо – враг из-за этого безбожно мазал.

Нет, так справиться – нечего и думать. Александра бросила узел и, вместо того чтобы мучиться с саблей, попробовала выдавить из-под веревки верхний ларец. И он поддался. Сначала одним углом, потом до половины, а там уже и весь медный короб скатился с крыши и принялся скакать по бездорожью, извергая из себя философов, политиков и прочих мыслителей. Эх, уважаемые, не обессудьте.

На ее счастье, ларец подвернулся под ноги стрелку. Тот направил лошадь в прыжок и перелетел препятствие гладким, слитным движением, будто на крыльях, а когда приземлился, Александра впервые разглядела того, кому не терпелось попотчевать ее серебряной пулей. Это был молодой солдат в алом кафтане, с высокой шапкой вроде татарской, на верхушке которой развевался пышный конский хвост. Лицо человека было закрыто платком, виднелись только черные глаза и густые, словно насурьмленные брови. Несся он на своей тонконогой черкесской лошади словно ветер, а как только встретился с Александрой взглядом, наставил на нее пистолет. Но она была готова. Дернула высвободившуюся саблю, толкнула остальной багаж – и он, теперь без удержу, чемодан за чемоданом, а потом и всей грудой – рухнул вниз, чудом миновав Александру. Стрелок перепрыгнул один ларец, другой, а на третьем лошадь споткнулась, встала на дыбы, пришлось задержаться. Отдаляясь от врага, Александра даже махнула саблей на прощание, а он, судя по глазам, ухмыльнулся. И кивнул подбородком вперед. Обещал еще встретиться? Или предупреждал о чем-то?

Александра обернулась и обомлела. Прямо перед ними, докуда хватало глаза, разверзался крутой овраг, а в нем плескалась бурлящая огненная река, море раскаленной лавы. Что ж кучер, ослеп? Куда ж он прет, скелетная его душонка! Ответ был прост: на пустых козлах догорал кафтан, брошенные вожжи метались по земле, а обезумевшие лошади несли без управы, ровнехонько в самое пламя. Еще немного – и вся карета с пассажирами превратится в потустороннюю солянку, до которой у Александры сейчас определенно не было вкусу.

Нацепив саблю, она подползла к краю крыши и осторожно спустилась на козлы. Глянула вниз, на дышло, на мелькавшие по бокам подковы, на взмыленные крупы лошадей. Ну и как достать вожжи?

«Вот ты вечно твердишь, Петро, что я лезу на рожон, но право, что мне делать, коли рожон сам меня находит!»

Она взялась за рамку сиденья и принялась тянуться. Ниже, ниже… Жар реки стал нестерпимым, пот капал с ресниц. Впереди, над ущельем, дрожал воздух, лениво взлетали густые ошметки булькающей пучины… Еще немного, еще… да что же вы, подлючие! Сбоку вдруг замелькали копыта – это был тот самый солдат, только теперь он не целился, а просто скакал рядом. Наблюдал, забавлялся? Александра не обратила внимания – не стреляет, и ладно. Она снова потянулась. Мышцы руки загудели…

Получилось! Сжимая змейку вожжей, Александра немедленно вдавила ноги в упор, уводя лошадей влево от обрыва. «Вот так, мои хорошие, теперь в круг, еще, еще, забирай!» – твердила она, но из-за вязкой незнакомой тишины в ушах не понимала, кричит она эти слова или только думает. Лошади, словно впервые увидев опасность, в ужасе взбрыкнули. Дали резко вбок, понесли карету по самой кромке обрыва – как раз навстречу стрелку. Тот попятился, но черкес его угодил копытом в трещину и запнулся. Стрелок спрыгнул. Ему бы бежать и спасаться, но вместо этого он принялся вытягивать застрявшее копыто. Карета неслась прямиком на них, намереваясь смести обоих.

Разве это не к лучшему? Разве не справедливо – уничтожить того, кто только что пытался уничтожить тебя? Да только как лишить жизни того, кто рискует ею ради коня? Александра думала менее секунды. Направив лошадей сильнее влево, она натянула вожжи и закричала. В ответ лошади пыхнули дымом, встали на дыбы, дернулись в разные стороны. Карета завалилась и рухнула. Козлы подбросило.

Александру подняло в воздух и с силой швырнуло к обрыву, прямиком в бурлящее пекло.

Глава 12

Каганатская дочка

Глаза жгло и щипало от красной пыли, сыпавшейся сверху, а слезы, едва выступив, высыхали и не приносили облегчения. Александра перехватилась, сильнее вонзая пальцы в крошечное углубление отвесного обрыва, и по лицу забарабанили мелкие камни.

Внизу бурлили, вспениваясь и опадая, огненные волны, похожие на кольца тугого змеиного тела. Горячие капли вонзались в кожу, прожигая ткань чикчир, предупреждая, что ждет Александру, стоит ей отпустить руки. Единственное, что спасало от мгновенного падения, – несколько небольших отверстий, вроде норок, за которые удалось зацепиться до того, как плюхнуться в реку.

«Помнишь, Петро, ты рассказывал, что дядька Терентий Палыч, когда приезжал, приказывал так люто топить баню, что у тебя глаза ссыхались? Так вот, знаешь ли, та баня – ничто по сравнению с жаром в этой речке. Я теперь знаю, каково урюку, съеживающемуся на солнце. Я окончательно скукожилась и вот-вот плюхнусь в кастрюлю кипящего компота, и впечатление, я тебе скажу, не из лучших…»

Известняк под сапогом посыпался, Александра переступила выше. Берег был отвесный и плотный, и долго так не выстоишь. Она все высматривала, нет ли новых уступов, как вдруг в одной из норок услышала писк. Да, услышала, правда, пока только правым ухом, но даже это оказалось радостью. Недолгой. За писком последовало копошение, а там – острая боль. Александра отдернула руку, отряхивая окровавленные пальцы. Что за новая напасть? Из норки, шипя, показалась змейка – не простая, а трехглавая.

– Что я, мешаю тебе? – разозлилась Александра и хотела оттолкнуть мелкую пакость, как из других норок раздалось похожее шипение. А снизу, из пенной пучины, послышался низкий гортанный рев. То, что бурлило там, под волнами, теперь поднималось на поверхность, разбуженное писком мелкой твари, и, судя по проворачивавшимся там чешуйчатым кольцам, было ей родственником и, вполне возможно, разъяренным.

Сдирая кожу с пальцев, Александра полезла вверх. Сорвалась, едва успела ухватиться и замерла, сотрясаясь дыханием, прислушиваясь, как внизу то, огромное, шипит и воет. Чувствуя, как сапоги плавятся от усилившегося жара, она уже решила снова рвануться выше, а там будь что будет, как вдруг у самого ее лица что-то мелькнуло. Она не сразу узнала, сначала подумала на птицу или ветку, но это была толстая кожаная лента. Вожжи.

Значит, там кто-то наверху, Ягина или Константин! Значит, с ними все хорошо, и они пришли ей на помощь! Это осознание даже больше самих вожжей придало силы. Александра ухватилась обеими руками, уперлась в известняк сапогами и полезла. Сверху помогали, тянули, и получилось подтянуться, шаг за шагом. Взобравшись, Александра вскарабкалась на колени и принялась выискивать своих спасателей, но никого не увидела – ни Ягины, ни Константина, ни соловьев, ни скелетов. Только на пустом выжженном берегу лежала разграбленная царская карета, рядом валялась распотрошенная голубая папка да стоял, ударяя о землю копытом, вырвавшийся из упряжки черный конь.

Александра оторопела: тогда кто же…

И тут она наконец пригляделась к коню. Что-то в нем было… Она поднялась, подошла вплотную – он позволил. Ждал, пока она провела ладонью вдоль иссиня-черной холки, пропустила сквозь пальцы густую шелковую гриву, заглянула в горящие глаза…

– Делир! – вскрикнула Александра, чувствуя, как брызжут слезы, и прижалась к обжигающей шее. – Делир, родной мой, – твердила она, целуя глянцевую шкуру. – Ты прости, прости, что сразу не узнала…

Верный друг фыркнул, дернул ушами, мягко боднул в плечо.

Александра коснулась морды и отдернула руку от обжегшего дыма из ноздрей. «Что же они, поганцы, сделали с тобой!» – хотелось ей закричать. Она гладила снова и снова, мечтала вечность стоять так, прижавшись к родной шелковой гриве, но в этот момент сзади зарычало и забурлило, а из воды поднялась огромная черная туша. Многоголовая. Со страху показалось, морд там не меньше сотни.

Делир заржал и попятился.

– Ты прав, дружище, нечего здесь засиживаться. – Александра подхватила голубую папку и сунула за пазуху. Ухватившись за подпругу, раз уж ни седла, ни стремян не имелось, она взобралась Делиру на спину, вцепилась в вожжи и легла на шею. – Давай, миленький, увози нас от этого чудища поскорее!

Больше ничего не потребовалось – горизонт позади них взорвался алым, словно от разрыва гигантской гранаты. Чувствуя жар и сотрясение воздуха, Делир сорвался в галоп. Летел он по-птичьи, едва касаясь копытами земли, обгоняя пламя, что извергнулось следом. Языки огня лизнули, подпалили пятки, обдали запахом паленых волос, но не превратили в пепел. Александра знала – никакая погоня ей более не страшна: теперь, с верным другом и отцовской саблей, она непобедима. Делир помчался еще быстрее.

Сколько они неслись, было неясно, но дышать скоро стало легче. Стоило проехать еще немного, и ветер стал не нагревать, а охлаждать щеки, сухая корка земли сменилась тяжелой серой пылью, небо потемнело, из багрянца стало свинцово-черным, кое-где в прорывах туч заблестели звезды.

Александра мало что видела в темноте, Делир сам выбирал дорогу. Он сворачивал в одном ему ведомом направлении, перепрыгивал одному ему видимые преграды, делом Александры было лишь крепче держаться за его шею. Но долго выдержать такую скачку не получилось. Опасность отступила, а с нею и отсрочка от боли. Вспыхнула прожженная кожа, заныли натруженные мышцы, ссаженное горло, пересушенные глаза – все гудело и требовало передышки.

– Погоди, дружище, – взмолилась Александра, немного натягивая подпругу. – Передохнем.

Делир прислушался, зашагал медленнее и остановился. Спрыгнуть не вышло, Александра скорее скатилась с крупа не грациознее мешка репы и некоторое время так и лежала в пыли, дрожа каждым мускулом. Она на мгновение закрыла глаза, но, очевидно, заснула или даже потеряла сознание, потому что очнулась она от того, что щеки ее вдруг коснулись большие бархатные губы.

– Встаю, встаю, – уверила она, тяжело поднимаясь. – Где мы? И куда нам теперь? – спросила она Делира, не надеясь, впрочем, на ответ. А он ответил. Мотнул головой в черноту, и Александра, вглядевшись, увидела вдалеке огни. – Думаешь, нам туда? Не опасно?

Конь фыркнул и переступил: мол, вот и узнаем.

Александра отпила из фляжки и согласно взялась за вожжи:

– И то правда.

* * *

Лагерь соловьев раскинулся на небольшом холме с правой стороны от моста и пах конским потом, порохом и пловом. Александра насчитала с три десятка костров, дюжину больших палаток и один огромный шатер в центре. Среди лошадей разглядела и изящных тонконогих, похожих на черкесских, и бурых донских, будто выкраденных из-под заезжих казаков, и кощеевых черных – они стояли стреноженные и в намордниках, закрывающих глаза и ноздри.

В дальней части лагеря горели огни, слышались смех и крики, и Александра, оставив Делира в укрытии камней, осторожно обогнула палатки и костры, приближаясь к пятну света. Скоро показалась толпа соловьев: мужчины с пышными бородами и женщины с длинными косами, все вооруженные и раскрасневшиеся от азарта. Они сгрудились у могучего сухого дерева, торчавшего из голой земли, словно великанская рука с обгорелыми пальцами. У черного ствола что-то белело. Александра подобралась ближе и сдавленно охнула. Обнаженный по пояс и крепко привязанный, там стоял Константин. Грудь его зияла резаными ранами, по животу и ногам бежала кровь, голова безвольно опустилась. И все же он дышал – рвано, сипло, сплевывая красным.

– Ну что, похоже? – сказал из толпы низкий хрипловатый голос.

Говоривший вышел вперед, и Александра узнала того самого стрелка, который во время скачки целился в нее, а после едва не был сбит каретой. Правда, теперь, когда лицо его не было прикрыто платком, оказалось, что это молодая, крепко сложенная девушка с широким заветренным лицом и раскосыми, черно-блестящими, словно вишни, глазами. Верхняя губа ее, когда-то рассеченная и неровно сросшаяся, вздергивалась шрамом, словно подцепленная крючком. Одета она была все так же по-военному, в шапку с конским хвостом, кафтан и широкие шаровары, а на груди слева красовалась вышивка желтогрудой птицы с синей головкой. Значит, это и есть глава разбойничьего каганата Синица?

Девушка обернулась на толпу.

– Похоже, говорю?

– Похоже, похоже, – загоготали вокруг.

Стоявший рядом старый соловей дернул жидкой бородой на Константина.

– Похож, – сказал он вкрадчиво, обхватывая локоть Синицы ссохшейся ладонью с почерневшими обрубками вместо пальцев. – Да только, видишь ли, звезды во лбу не хватает…

Синица дернула плечом, сбрасывая его руку, но промолчала. Тот, увидев ее неуверенность, присовокупил:

– Звезды во лбу, как папаше твоему Кощей сделал, помнишь? Вот здесь звезда сияла, помнишь? Три недели на площади висел, скелеты плевались на него, а потом тебе в корзине отправили, помнишь?

– Поднимите ему голову! – скомандовала Синица.

Большой чернобородый соловей ухватил Константина за волосы, поднимая голову, и прежде чем Александра успела что-то сделать или даже подумать, что возможно было сделать, Синица вскинула пистолет. Грохнул выстрел, лоб Константина проломился, тело дернулось и обвисло.

Александра зажала рот, чтобы сдержать крик. На мгновение лагерь затих, будто мертвый. Все, кажется, ждали чего-то – божественного гнева, молнии или наказания с неба, – но ничего не случилось. Уверившись, соловьи разразились заливистым победным свистом, и даже ветки сухого дерева затряслись, присоединяясь к торжеству.

– Еще бы пальцы вырвать, а потом собакам его! – взвыл старик, скрючивая обрубки.

– Тебе, Сыч, лишь бы крови, – досадливо бросила Синица. Она тряхнула головой. – Нет уж, хватит. Пусть тут висит. А мы, – она оглядела толпу, – отмечать пойдем, вино стынет. Разлить всем по чарке!

Соловьи взорвались криками: «Си-ни-ца! Си-ни-ца!» и принялись приплясывать и потрясать ятаганами.

Криво улыбаясь, Синица сунула пистолет за кушак и зашагала к большому шатру. Остальные, все так же крича и улюлюкая, отправились следом. У дерева никого не осталось, лишь светлым пятном виднелось тело Константина, безжизненно обмякшее на веревках. Голова его упала набок, глаза были закрыты.

Александра заморгала, отгоняя бессильную досаду. Вот же звери! Неужели справедливо сыну платить жизнью за жестокость отца? Знали ли они, как ратовал он за Потустороннюю Россию, какие планы хранил в голубой папке? Все еще не в силах отвести взгляд, она с ужасом подумала: а Ягина? Она-то еще жива? Что-то подсказывало, что с ней разделаться соловьям будет не так просто, значит, оставалась надежда.

Александра попробовала отползти, но зацепилась в темноте за корень сухого дерева и сбила колено. Тихо выругавшись, она бросила последний взгляд на Константина – и замерла в сомнении. Что-то едва заметно изменилось. Приглядевшись, она поняла: он смотрел на нее! Да-да, взгляд его из-под едва приоткрытых век, тяжелый и мутный, был устремлен на нее.

– Ваше высочество, – шепотом позвала Александра, подбираясь к дереву, – вы… живы?

Ни звуком, ни движением Константин не подал знака, даже взгляд его застекленел, но Александра чувствовала, теперь она будто знала, что жизнь в нем еще осталась.

– Как я могу помочь вам? – зашептала она. – Ваше высочество, подскажите…

Рука Константина шевельнулась, пальцы дернулись. Самую малость, они указывали – Александра посмотрела – в сторону ее пояса.

– Это просто вода, – удивилась она и вдруг вспомнила, как Константин подал отцу стакан воды после ее пореза.

Сдернув с пояса фляжку, она поднесла горлышко к залитому кровью лицу и позволила нескольким каплям упасть на губы. Константин коротко вдохнул, тонкие ноздри раздулись.

– Еще… – попросил он беззвучно.

Александра приблизила фляжку и помогла ему выпить. С каждым глотком рана во лбу его менялась – сначала вспенилась, багряная кожа вспучилась, а после принялась затягиваться плотью.

– Еще, – взмолился Константин, задыхаясь.

– Больше нет. – Александра показала пустую фляжку. Она обернулась на лагерь, выискивая глазами бочку. – Погодите, я найду…

– Нет… нет… это опасно, вас услышат… – Константин, уронил в изнеможении голову. – Уходите…

– Ну уж нет, – решительно сказала Александра, – я не могу вас бросить здесь в этих мучениях.

Константин посмотрел на нее в упор и, убедившись в ее упрямости, кивнул:

– Тогда… отвяжите меня, а там… Руссо поможет найти воду. – Он взглянул вверх, где на корявой ветке проступил крылатый силуэт.

Отвязать оказалось непросто. Александра вспотела и разозлилась, пока рубила саблей проклятые веревки, стараясь орудовать тихо и не поднять на ноги весь лагерь. Но кажется, соловьи праздновали столь усердно, а в торжестве своего врага сомневались так мало, что ни из опасения, ни даже из любопытства к дереву никто не приближался. Вот осталось совсем немного, как вдруг сверху раздалось обеспокоенное «тц-ц-ц… тц-ц-ц…», словно предупреждая. Александра обернулась и увидала позади тень – та подскочила и по-куничьи бросилась наутек.

– Ах ты, шельма! – шикнула Александра, узнавая мерзкого старикашку. – Ну я тебя!..

В два прыжка она догнала его, схватила за ворот и повалила, но старик успел достать из кармана и сунуть в рот железную свистульку. Свист оказался простым, не волшебным, но достаточно громким, чтобы на него немедленно откликнулись. Откуда-то свистнуло в ответ, сбивая с ног, и пока Александра корчилась на земле, затыкая уши, вокруг нее собралась толпа. Снова почти оглохнув и потеряв ориентиры, Александра почувствовала, как ее вздернули на ноги, потащили, подбадривая тычками и смехом, а втолкнув в жаркое, словно баня, помещение, бросили на колени.

Александра, пошатываясь, поднялась.

На мехах и подушках вальяжно сидели соловьи, в ногах у них блестели блюда с едой, кувшины и кружки. Огонь от подвешенных на столбах ламп играл на поясах с золотыми бляхами, драгоценных брошах в высоких шапках, богато украшенных эфесах сабель и палашей. На широком троне, отделанном камнями и мехом, сидела Синица. Щеки ее раскраснелись, длинные косы змеились по плечам, те самые чернильные брови, что Александра приметила еще в первую встречу, недовольно поднимались.

– Кого это вы мне притащили? – спросила она, отставляя кружку.

– Вот, пытался отвязать щенка, – сообщил старик, – засланец от Кощея.

– Ну так серебро в лоб, и делов, – сказала Синица не глядя.

– Постой! – вскрикнули рядом, и Александра встрепенулась, узнав голос.

По левую руку от Синицы, на том же самом троне, сидела, сложив здоровую ногу под себя, Ягина. С облегчением Александра отметила, что выглядела она хоть и усталой, но вполне невредимой, а рядом на подушке, уткнув морду в хвост, дремал Баюн.

Приблизив губы к уху Синицы, Ягина принялась торопливо шептать, то и дело указывая на Александру, и Синица, слушая вначале для вида, наконец перевела взгляд на Александру. Она то и дело прерывала Ягину удивленными: «Живой?», «То есть как это заманил?», «Что значит охраной?», а потом, немного обдумав, обратилась к Александре:

– Как звать?

Александра взглянула исподлобья.

– Быстров, Александр Михайлович.

– Быстров, значит… – Синица сложила руки на груди, гуляя по ней пытливым взглядом. – Вспомнила я тебя, Быстров. Как сундуками в меня кидался, вспомнила, как саблей грозил… и как карету от меня отвернул – тоже помню. – Она повернулась к старику: – Спас он меня, слышишь, Сыч? Смерть от меня увел. Так пусть никто не скажет, что дочь кагана Соловья, птица рахманная, не знает благодарности. Посадить его рядом! – крикнула она. – Садись, Быстров, пей, ешь, слушай наши песни, будешь гостем.

Она хлопнула Александру по плечу, усаживая по правую руку от себя. Прикосновение ее, тяжелое и горячее, удивило.

– Живая! – не сдержалась Александра.

Синица ухмыльнулась.

– А мы все живые, хоть и со свистом, – объяснила она, продолжая забавляться. – Полукровки. Живем на два мира, берем от обоих. – Она сжала кулак, демонстрируя то ли витые мышцы, то ли перстни и толстые золотые браслеты.

Перед Александрой поставили кружку и придвинули блюда, и хоть желудок затрепетал при виде мяса, плова и лепешек, волнение перебивало аппетит. Отчаянно хотелось переговорить или хотя бы переглянуться с Ягиной, но музыканты ударили в небольшие барабаны, зарокотал негромкий волнующий ритм, и все внимание обратилось к центру шатра.

Туда вышел мальчишка лет десяти, верткий зубастый соловей с черными косицами и дерзким взглядом.

– Ну, ветер с тобой, Зяблик, – одобрительно сказала Синица.

Зяблик поклонился и завел руки за спину. Толпа вокруг загудела.

Большой усатый соловей подошел, доставая из-за пояса веревку. Он накинул ее на Зяблика – и тот не сопротивлялся, наоборот, улыбка его стала только шире. Он вытянулся во фрунт, позволяя спеленать себя, разглядывая узлы, что стягивали его грудь и руки, а когда все было готово, опустился на пол, перекрещивая ноги.

Барабаны заурчали, кто-то кинул перед ним небольшой холщовый мешок. Зяблик не дрогнул. Уверенно, словно даже в такт музыке, он принялся выпутываться из веревок. Нащупав сзади узел, потянул. Первый виток ослабился, давая его плечам немного свободы. Толпа радостно засвистела. Зяблик оглядел их с бахвальством, гордясь собственной удалью, и даже укоризненно покачал головой на большого соловья, мол, слабо связал.

И вдруг барабаны ударили хором, резким надоедливым звуком, и внутри мешка зашипело. Ткань пошла волнами, приподнялась и опала, а из-под распущенных тесемок показалась черная блестящая голова. Гадюка. При виде ее люди вокруг защелкали языками, так что шатер стал походить на вечерний куст, усаженный воробьями.

Александра не могла оторвать взгляда от антрацитовой кожи и блестящих желтых глаз. Черной молнией мелькнул раздвоенный язык.

– Что, если он не успеет?

Ей никто не ответил.

Зяблик держался. Не отводя взгляда от замершей в нескольких шагах смертельной ленты, он задвигал плечами и завертел ладонями, выворачиваясь из веревок. Вот он освободил локти, вот с усилием сбросил путы с груди, связанными остались лишь запястья. Но они-то как раз и не поддавались. Зяблик всхрипнул от напряжения и досады. Щеки его раздулись, шея покраснела, на лбу выступил пот. От его усилий веревка трещала и натягивалась, но узел был сделан на совесть. Александра смотрела неотрывно. Собственные мышцы сжимались от сочувствия, стиснутые зубы заныли.

Ладони музыкантов молотили по барабанам, взбивая воздух. Гадюка подняла голову и, словно завороженная, раскачивалась. Глаза ее, золотые с черным разрезом посередине, не отрывались от копошащегося перед ней человека. Отчаявшись, Зяблик шаркнул пяткой, отдаляясь, но уткнулся в ноги толпы, и те толкнули его обратно.

Барабаны вскинулись и замолкли. Люди вокруг застыли.

Змея метнулась, в распахнувшейся пасти блеснули влажные зубы. Зяблик рванул веревку с животным рыком. В тишине раздался треск, вскрик, а потом оглушительный торжествующий свист. И гадюка безвольной лентой шлепнулась на пол.

Победный свист сотряс шатер, правда, был он обычный, и уши Александры на этот раз не пострадали. Синица тоже засвистела, заложив губу за зубы. Зяблика подняли в воздух и принялись качать. Бубенцы, дудки и гитары заиграли что-то бодрое, подходящее для танцев. Блюда с едой принялись кочевать по шатру, передаваемые из рук в руки, зажурчало вино, зазвенел смех, кто-то затянул лихую песню.

Синица между тем окинула Александру смешливым прищуром и обхватила за плечо.

– А хорош солдатик. Я у Кощея таких гвардейцев не видала. Только что ж ты обдерганный весь, Быстров, как медведь тебя потрепал, да и пахнешь паленым.

– Упал с обрыва, – объяснила Александра, не решаясь шелохнуться в этом панибратском захвате. – А потом едва ушел от многоглавого чудища…

– Тугарин?! Это тебя Тугарин подпалил? И ты от него ушел? Не верю! Или ты, братец, крылат, или врешь, другого и быть не может.

– Это все мой конь, – призналась Александра. – Он и вытащил меня, и унес от пламени.

– Не тот ли это конь, что вырвался из упряжки? Вот уж красавец, вот гордец! – воскликнула Синица. – Сказала своим ребятам поймать, так не смогли и подступиться, вырвался – а потом и вовсе улетел. К тебе, значит?

– Ко мне.

Синица придвинулась, пристально посмотрела.

– Отдай мне его! – сказала она вдруг с жаром.

Александра посмотрела на нее с удивлением. Разве можно о таком спрашивать?

– Прости, госпожа Синица, но это невозможно.

– Да погоди ты отказываться. Я тебе что хочешь за него предлагаю, у меня богатство, сила есть, оружие, лошадь взамен выбирай любую…

– Не отдам.

Синица цокнула языком в досаде.

– Ну чего ты? А хочешь… а хочешь домой вернуться? Раз живой, значит, можешь перейти границу – мы проводим, мы знаем место.

Александра помрачнела, чувствуя, что Синицу мало что остановит и скоро ее просьбы превратятся в угрозы.

– Мне нет дороги назад без Делира. Сама посуди, мы с детства вместе, и он не в первый раз меня спасает, выносил и из битвы, и от французской погони – а теперь узнал и после смерти. Разве такого продают?

Злость мелькнула в глазах Синицы.

– Ах так, значит? В яму тебя посажу! К собакам!

– И сажай! – отрезала Александра. – Только помни, что если б ты хоть вполовину так любила своего черкеса, как я Делира, ты бы поняла, что отдать боевого товарища невозможно, и не потребовала бы от меня предать друга.

Мгновение Синица все так же злобно смотрела на нее, а потом расхохоталась.

– Проверяла я тебя, Быстров. – Она с размаху хлопнула Александру по спине. – Оставляй себе своего красавца, дам тебе для него богатое седло и позолоченную уздечку.

Александра повела лопаткой, куда пришелся душевный удар, а Синица все продолжала ухмыляться:

– Эх, ты же вылитый соловей, Быстров. Страха не знаешь, лошадь в обиду не дашь, может, ты еще и свистишь?

– Нет, – призналась Александра. – На гитаре играю.

– Играешь? – Синица подняла брови. Хмыкнув, она обвела зал взглядом. – А ну-ка, Сорока, передай мне гитару! Ну держи, Быстров, спой нам. Тише вы, эй, – окликнула она галдящих соловьев, – живой нам сейчас петь будет.

Зал затих, на Александру устремились подозрительные взгляды – такие колючие, что она почувствовала себя подушкой для иголок. Однако за инструмент взялась не дрогнув – не впервой играть для целого полка, тем более что гитара и в самом деле оказалась леворукой. В этом деле главное ведь что? Главное – подобрать правильную песню.

– Конь боевой с походным вьюком, – начала она, перебрав струны в первом аккорде. Прокашлялась, подкрутила пару колков, подстраивая под свой голос, и запела:

– Конь боевой с походным вьюком

У церкви ржет – кого-то ждет.

В ограде матка плачет с внуком,

Красотка слезы горьки льет…

Как всегда в музыке, она мгновенно забыла, кто она и где. Ушло все – звание, происхождение, принадлежность к полу. Осталось только неназываемое, необъяснимое чувство, трепетное ощущение, которое рождалось в груди во время пения и которое хотелось передать, из ладоней в ладони, каждому, кто сидел напротив.

Александра не ошиблась с выбором песни. Поняв с первых же слов, что речь пойдет о лошади, соловьи прислушались. В том месте, где отец дарит сыну лихого коня, носившего его самого «в огонь и из огня», они придвинулись, сочувственно кивая. На прощальном наставлении отца, что лошадью следует дорожить, одобрительно заохали, на строчках же «И лучше сам ты ешь поплоше, а лошадь в холе содержи…» и вовсе подскочили, помогая теперь с припевом. Глядя в их восхищенные лица, Александра запела еще с большим чувством – мелодия шла от сердца, аккорды брызгали из-под пальцев. На подъеме и полном голосе она дошла до пика, до самого героического момента, где воин обещает не посрамить честь семьи, мощно отбила ритм по самому телу гитары – и мгновение спустя упала до шепота, поглаживая струны едва слышимым перебором: воин в последний раз обнялся с родителями, с молодой женой и детьми и отправился в бой, навстречу неизвестной судьбе.

К этому моменту в шатре не осталось сухих глаз. Соловьи утирались платками, рукавами и бородами, шмыгали в усы и нестройно выводили: «Конь боевой с походным вьюком у церкви ржет – кого-то ждет…»

Когда песня затихла, Синица обтерла щеки по-детски, кулаками, и снова хлопнула Александру по спине, но на этот раз нежнее.

– Ну, Быстров, ты и шельма. Нравишься ты мне, ох нравишься… Как он нас, а? – обратилась она к соловьям. – Ну хорош, хорош. А повеселее что умеешь? А то смотри на этих воинов, им завтра в поход, а они сопли подбирают.

Александра задумалась. Повеселее, значит?

– Есть у нас в полку песня, – начала она, заранее краснея. – Лучше даже сказать, дразнилка…

Она прижала струны в нехитром аккорде:

– Соберемтесь-ка, друзья,

Да споем про журавля!

Жура-жура-жура мой,

Журавушка молодой.

Песня-дразнилка неизменно встречалась в полку одобрительным ревом. Пели ее тогда, когда на столах не оставалось места от пустых бутылок. Слова гусары знали наизусть, но с каждым исполнением к ней прибавлялись сочиненные прямо по ходу куплеты.

– Начнем с первых мы полков —

С кавалергардов-дураков.

Кавалергарды – дураки

Подпирают потолки.

А семеновские рожи

На кули овса похожи.

А кто курицу украл?

Наш семеновский капрал.

Соловьи зафыркали, загоготали, и Александра, довольная их весельем, продолжила:

– Кто там страшный поднял вой?

Его величества Конвой.

А кто эти оборванцы?

То лейб-гвардии атаманцы.

Полк, который самый мерзкий,

То лейб-гвардии гренадерский…

Куплетов было много, один другого задиристее, ни одному полку не было пощады, так что скоро соловьи покатывались со смеху.

– А про Кощея! Про Кощея можешь? – крикнули из глубины.

Александра задумалась лишь на мгновение.

– Скачет черный самовар —

То кощеевский гусар.

Хладней льда, иглы тощее

Эскадрон царя Кощея.

Соловьи заревели, хлопая ладонями по коленям и поддевая друг друга локтями. «Иглы тощее, ты слышал?» – обхохатывались они.

– А теперь про нас, про нас давай! – утирая слезы веселья, потребовала Синица.

Ни минуты не сомневаясь, Александра в пылу азарта пропела:

– Что за писк тут комариный?

То отряд наш соловьиный.

Бородат и вороват

Соловьиный каганат!..

Смех умер мгновенно. Стало звеняще тихо.

Александра прокашлялась, возвращаясь в реальность, и оглянулась. Соловьи теперь смотрели исподлобья, кто-то осуждающе присвистнул. На шатер опустилась тишина, такая, которая сомневается, закончиться просто плевком в лицо или все же блеском сабель. Стало ясно, что песням конец.

– М-да, – хмыкнула Синица, подливая себе из кувшина. Не вмешиваясь, она хитро смотрела поверх кружки и ждала развязки.

Посреди всеобщей хмурости подскочил Зяблик.

– Пение живых гусар —

Это пытка для гитар.

Песнопение живого

Хуже недуга зубного!

Соловьи одобрительно захохотали. Посвистев Зяблику и выпив за его здоровье, они вернулись к разговорам и танцам.

– Гитару-то давай, – проворчали из толпы. – Живой…

Александра протянула инструмент и только сейчас заметила, что обечайка с той стороны, где она опиралась на бедро, измазана кровью. Это увидела и Синица.

– Чего ж ты молчишь, Быстров? – заругалась она. – Ягина, ну и болван же он у тебя, сидит поет – а сам, оказывается, истекает… так он у меня прямо за праздничным столом издохнет. Эй, перевязки мне да воды, – приказала она охране. – Ну, гусар, снимай портки, будем лечить тебя…

Александра в ужасе дернулась от нее:

– Я… в этом нет необходимости…

На ее счастье, в дело вмешалась Ягина:

– Перестань, ты сейчас смутишь его до невозможности. Смотри, он и без этого весь красный! – Она схватила со стола перевязки и поднялась. – Идемте, Александр Михайлович, я найду, где вам уединиться.

Она взяла Александру за руку и потянула прочь от стола.

– Недолго давай, – бросила им вслед Синица, впрочем, беззлобно. – Кошка ревнивая… Эй, Малиновка, заводи давай нашу, про волю, чего ж скучать…

Мягко зашелестели бубенцы, зажурчала дудочка, и густой женский голос заклубился по шатру, словно дымом заполняя пространство.

Александру тянуло остаться, послушать еще, но Ягина провела ее вглубь шатра, за плотную тяжелую занавеску. Александра шагнула внутрь и в восхищении ахнула: она словно попала в волшебную сокровищницу. Полутемная комната освещалась небольшими лампадами, и их таинственный красноватый блеск отражался на изящных драгоценных вазах, золотых блюдах и зеркалах, фарфоровых кувшинах и подносах. Вдоль стен стояли набитые лари, сверху теснились свернутые арабские ковры и индийские ткани, прислонясь к ним, красовались наградные сабли, палаши и ружья всевозможных видов. В углу на мраморной подставке стоял блестящий черный футляр с огненной вязью, и из-за его плотно прикрытой дверцы раздавалось мерное гудение, словно от запертого там пчелиного роя. Остальные низкие столики были уставлены сверкающими шкатулками и хрусталем, а от тонконогих курильниц вверх тянулись витиеватые ниточки дыма, и воздух от этого стоял густой и пряно-медовый.

Подобное богатство восхищало, но и давило, заставляя ютиться у стены и пригибать шею. Александра хотела сесть на плоский медный ларец у входа, но Ягина потянула ее к широкому ложу в центре. Там, на возвышении, под муслиновым балдахином лежали шкуры, а сверху россыпью валялись расшитые цветастые подушки.

– Садитесь, покажите, что у вас, – приказала Ягина строго.

– Я все сделаю сам… – начала Александра, но ей не позволили.

Ягина быстро осмотрела порезы, сняла с пояса небольшую баночку. Стоило открыть ее, как по комнате разлился знакомый запах успокаивающей мази.

– Снимайте, – сказала Ягина, отворачиваясь.

– Ягина Ивановна… – взмолилась Александра.

– Просто прикройтесь!

Пришлось смириться. Александра стянула чикчиры, стараясь не потревожить порезы, закатала прорванные кальсоны и прикрылась синей шелковой подушечкой.

– Готовы?

– Готов.

Вместо того, чтобы приступить к лечению, Ягина быстро глянула за занавески, убеждаясь, что никто не подслушивает, и прерывисто спросила:

– Вы правда пытались спасти его?

Поежившись от сверлящего взгляда, Александра кивнула:

– Когда стало ясно, что он жив, я не мог его оставить. Если бы только проклятый старик не заметил, я бы… – Она не успела закончить, потому что Ягина вдруг сжала ее руки.

– Вы, Александр Михайлович, добры и благородны, – сказала она горячо, – но послушайте, нельзя же так не ценить своей жизни. Когда я увидела мазурку, что вы выделывали там на козлах, не передать, как я разозлилась на вас! А уж когда вас сбросило с обрыва… – Она отстранилась, вглядываясь в глаза: – И все же самое важное ваше достоинство – вы оказались восхитительно живучи. Право, я даже думаю, что вас оберегает таинственный дух. Каков бы он ни был, я ему благодарна.

Она на мгновение прижала ладонь к щеке Александры, но, увидев ее смущение, наконец перевела внимание на перевязки. Действуя с осторожностью, она омыла порезы, смазала и перевязала самые глубокие из них полосками ткани, а закончив, отвернулась, позволяя Александре одеться.

– Каким вы нашли Константина? – спросила она, возвращая баночку с мазью на пояс.

– Изможденным. – Александра поднялась и застегнула чикчиры сзади на хлястик. – На нем живого места нет.

Ягина повернулась, и в лице ее снова отобразилось негодование.

– А я знала, я предупреждала его, что так и будет, убеждала его воспользоваться мертвым огнем…

– Мертвым огнем?

– Члены царской семьи могут отдать приказ лошадям выдыхать негасимое пламя. Это быстро усмирило бы соловьев. Но нет, он вбил себе в голову, что обязан расплатиться за несправедливости, учиненные отцом.

– Но ведь он не погибнет?

– Не погибнет, но боль, что он чувствует от каждой раны, та самая, что ощущали бы мы с вами. Разве что без возможности облегчения в виде смерти.

Александра оправила рубашку, застегнула доломан.

– То есть если не освободить его…

– Он будет мучиться, хоть даже сотнями лет, пока соловьям не наскучит. И в отличие от отца не станет хитростью убеждать кого-то дать ему напиться…

– Это… это живодерство, – сказала Александра в сердцах. – Зачем это Синице? Ведь очевидно, что он – не отец.

– Так и она не отец, – ответила Ягина. – И ей не так-то легко убедить эту свору.

Александра опустилась рядом и взяла в ладони тоненькую, бледную и конопатую руку с грубыми, мозолистыми пальцами.

– Ягина Ивановна…

Ягина прервала ее грустной улыбкой:

– Отбросьте формальности. Как друзья по несчастью, мы с вами можем теперь обращаться проще, Саша.

У Александры потянуло в груди от этого нежного «Саша».

– Ягина, – сказала она, сжимая руку еще решительнее, – я все сделаю, чтобы и вы, и его высочество были свободны, и скоро.

Какой же взгляд ей принесли эти слова – взгляд надежды, вдохновляющий на любые геройства. Однако вместо воодушевления Александру накрыл страх и вина: она вдруг вспомнила, что Ягина видит перед собой мужчину. Показалось, что обманывать ее недостойно. Но разве возможно открыться? От одной этой мысли в животе похолодело. Нет, нет, не сегодня…

Полог откинулся, заставляя их обеих зажмуриться от хлынувшего света. Ягина торопливо поднялась, расправляя юбку.

– Ну, закончили? – Синица осмотрела Александру и одобрительно кивнула. – Жить будет.

Наполнив три бокала из пузатого кувшина, она опустила их на поднос рядом с кроватью и поставила тарелку крупного черного винограда.

Ягина осторожно отпила.

– Я смотрю, вы наведывались в Ирийские сады? – спросила она, кивая куда-то вглубь комнаты.

– Заметила, а? – ухмыльнулась Синица. – Да, было дело…

С гордостью она подошла к таинственному черному футляру с огненной вязью, что стоял в углу, и открыла дверцу. Немедленно оттуда брызнул мощный, нестерпимый фонтан света. Александра прикрыла глаза ладонью, пытаясь высмотреть, что там. На ее удивление, источником оказалось крупное птичье перо.

– Ну смотри, разве не красота? – спросила Синица, явно довольная собой. – И все сама, и мимо стражи, и через ловушки, а там – вот этими руками за хвост, и…

– Неужели не нашлось лучшего способа доказать им, что ты не хуже папаши?

Синица перестала улыбаться. Захлопнув черную дверцу, она сняла с головы шапку с конским хвостом и нахлобучила на футляр.

– Ты иди, Ягина. Ешь, пей, у меня к тебе нет ни дел, ни ссоры. А вот с Быстровым я хочу переговорить с глазу на глаз.

– Помилуй, – отозвалась Ягина, – нет у него сил говорить с тобой. Дай поспать, завтра все разговоры.

– Уймись, что ты распустила хвост? Не съем я его, ясно? Поговорим – и верну тебе твоего драгоценного гусара.

– Он еле стоит на ногах.

– Да я ж его не в телегу запрягаю! – Синица хлопнула по колену. – Чего ты кудахчешь?

– Потому что знаю, о чем ты хочешь говорить с ним, – процедила Ягина. – Будешь убеждать стать соловьем? Обещать геройства и богатства? А я не хочу увидеть его голову на главных воротах Кощеева дворца, как месяц любовалась на череп твоего папаши. С тем, что рано или поздно увижу там твои косы, я уже смирилась, а его – не хочу. Не хочу, слышишь?

Синица даже попятилась от ее настойчивости.

– Что ж ты говоришь такое?

– Правду! Сколько у тебя людей по горам попрятано? Тысяча? Две? У Кощея мертвяков на заднем дворе – с десяток тысяч, он хоть завтра еще столько же из Живой России притянет. Неужели ты думаешь, что он не поведет их на тебя, когда узнает, что вы сотворили с его сыном? Соловьям не так уж много осталось летать – хоть его не подводи под Кощеевы ружья.

Синица выслушала молча, а потом указала в сторону занавески.

– Оставь нас, – сказала она глухо. – Чудовище твое хвостатое заждалось.

Ягина постояла, дергая баночку на поясе, но наконец, бросив последний взгляд на Александру, откинула занавеску. Свет главного зала брызнул внутрь, но, словно чувствуя, что его здесь не ждут, немедленно скрылся, оставляя комнату в трепещущем красноватом полумраке.

Александра не знала, встать ей или остаться сидеть, знала только, что от появления Синицы комната будто вспыхнула жарой, и за ворот теперь то и дело стекали горячие капли.

Синица подошла к одной из курильниц. Тень ее, огромная, заполнила комнату, уперлась мощными плечами в самый купол.

– Я вижу тебя, Быстров, я тебя чувствую… мы похожи… – Синица открыла пахучую склянку и добавила масла. Во все стороны потянулась вязкая смолистая сладость. – Ни деньгами, ни титулами тебя не прельстишь, ты грезишь свободой, покой тебе хуже гроба. Тогда еще, когда увидела тебя на крыше кареты, я все ждала, чтобы ты сдался, а ты только зубы сжимал. Хорошо. – Она ухмыльнулась, придвигаясь. – И потому – Ягина права – я буду предлагать тебе остаться. Сделать горы своим домом, стать соловьем и помогать нам сражаться с бессмертным людоедом. Научу тебя скакать быстрее, заряжать за минуту, даже свистеть – это ведь не магия, а соловьиные секреты. – Постояв над Александрой, она опустилась рядом. – Что молчишь? Боишься того, что Ягинка сказала?

Александра покачала головой:

– Безнадежность вашей борьбы для меня не помеха.

– Тогда что?

– Мой долг… – начала Александра.

– Кому? Кощею, что ли?

– Нет, мой долг Живой России.

Синица сдвинула брови.

– Ты про вашу войну? Думаешь, смерть твоя там или жизнь остановит француза? Ну вернешься – а потом снова умрешь, никто и не заметит, ни враги, ни свои. Мелочь ты там, прутик в половодье. А здесь будешь крушить Кощеевых солдат – так они не смогут забирать твоих. Ягина сказала, Кощей заманил вас в ловушку – вот сможешь отомстить и остальных своих сберечь, чтобы не мертвяками становились, а бились там, за переходом.

О, эти слова упали нужными семенами в самые свежие борозды на сердце. Отомстить Кощею за смерть эскадрона и уберечь от предательской ловушки других – об этом она не смела и мечтать, а теперь мысль проросла репьем и кололась.

Почувствовав слабину, Синица заговорила с большей страстью:

– Там ты соринка, у меня же каждый боец – герой, каждый соловей – часть победы. Мы вместе деремся и вместе празднуем, и вместе умрем, зато за благое дело. Мы одни знаем, что мировыми Кощея не усмирить. Ледяная дева думает, бумажками остановит его, а ведь вот он, уже нарушает договоры. Она ему палец, а он ей вот-вот всю руку откусит – всю Потустороннюю Россию чернотой своей заполонит. Мой отец знал это – за свое знание и поплатился.

Александра обвела взглядом изумрудные курильницы, фарфоровые вазы и тончайший муслиновый балдахин золоченой нити.

– Ягина говорила, не только за это.

Синица глянула на нее с прищуром:

– А как без денег сено лошадям и пшено людям покупать? – Она хлопнула себя по коленям, и усыпанные рубинами браслеты на ее запястьях гулко звякнули.

– Не могу. – Александра отвела взгляд. – Я присягнул своему императору и не могу изменить клятве.

– Да послушай меня, Быстров, Кощею ведь всего мало, он скоро и за Живую примется. И тогда француз вам так, комаром надоедучим покажется: мертвяки поднимутся с погостов и пойдут в охоту за мясом.

– Вот тогда и приду к тебе, – сказала Александра.

Синица посмотрела хмуро, будто собираясь ругаться, но наконец расправила брови. Отвернувшись, она прошлась по комнате, попутно пнула пару подушек и остановилась. Стянула кафтан, оставаясь в тонкой шелковой сорочке. Вернувшись, снова села, теперь еще ближе, и опустила тяжелую ладонь Александре на колено.

– Пусть будет по-твоему, – сказала она веско. Грудь ее поднялась и опустилась. – Отпущу тебя. И даже коляску дам тебе с Ягинкой, и золота местного, чтобы путь в Живую Россию себе выкупил.

Казалось, разговор окончен, но Синица не убрала руку, а наоборот, легонько сжала колено. Пальцы ее, крепкие, с короткими плоскими ногтями, ощущались непривычным теплом на коже. Воздух загустел, затуманил голову медом, мысли тянулись, словно тугие капли с ложки. Музыка из общего зала теперь лилась другая, стала тягучей и плавной, пробираясь мурашками под доломан.

– Ну раз уж воевать со мной ты не хочешь, так, может, хоть отпразднуешь? – спросила Синица. Тепло от ее ладони двинулось вверх, обжигая.

Глава 13

Побег

Александра задохнулась. Тело задеревенело от ужаса.

– Госпожа Синица…

Она отклонилась, но Синица придвинулась и нависла, прижимая к мехам своим сильным жилистым телом.

– Понравился ты мне. – Эти слова, сказанные и раньше, звучали теперь совсем по-другому. Висок защекотало шепотное: – На одну ночь оставайся… теплом делиться будем…

Александра попыталась отстраниться, взять за плечо, но в темноте попала в мягкое, отдернула руку…

И вдруг:

– Ох!

Синица распрямилась. Вгляделась в нее. Долго молчала, видимо, заново оценивая то, чему уже имела понимание. Посмотрев еще, она кивнула на занавеску, за которой недавно исчезла Ягина:

– Она знает?

Александра покачала головой.

Синица подалась назад. Немного помолчав, она обхватила ладонями щеки Александры и прижалась губами между бровей, крепко и горячо, но совсем по-простому. Хотела что-то сказать, но была прервана грохотом и звоном и последующими возмущенными воплями из общего зала.

– Что там? – крикнула Синица охране.

Усатый соловей заглянул из-за полога.

– Да кот этот, проклятая бестия, отыскал где-то крысу и загнал на стол – опрокинули все, бутылки перебили…

– Кошка ревнивая… – пробормотала Синица, явно имея в виду не Баюна. – Переживает, как бы я тебя не попортила. – Она будто сразу невыразимо устала: глаза потускнели, вокруг рта залегли тени. Невесело усмехнувшись, она кивнула Александре: – Ну иди, «Быстров». Завтра отпущу тебя с Ягинкой на все четыре стороны.

Александра не двинулась с места.

– А его высочество?

Синица вздернула брови.

– Что с ним? – Поняв все по выражению Александры, она отмахнулась: – Нет, цесаревич остается. Он для ребят законная добыча.

– Но ведь от него вам только опасность, Кощей и в самом деле придет с местью!

– Значит, так тому и быть, – сказала Синица рассеянно, уже засыпая. – Рано или поздно мертвяки придут по наши души – так пусть хоть за дело… Ты иди, иди, Быстров, пей, ешь и, главное, уши береги. А я устала. Спать буду.

Она взялась за края рубахи, потянула, и Александра сочла за нужное удалиться.

Стоило ей выйти за занавеску, как ее руку крепко ухватили.

– У нас мало времени, – шепнула Ягина. – Соловьи сейчас примутся состязаться свистом, и другого случая освободить Коко нам не представится. Идите и наберите фляжку воды из бочки, видите? Напоите его, отвяжите и вместе отправляйтесь в сторону моста. Там, в траве слева, бежит живой ручей, быстро восстановит. У него и встретимся.

– Вы не пойдете с нами? – забеспокоилась Александра.

– У меня здесь еще дело, – загадочно сказала Ягина.

– А охрана? Тот старик наверняка неотступно следит сейчас за пленником…

– С этим поможет Баюша. Он стар и не имеет полной силы, но с одним соловьем, пожалуй, справится.

При этих словах облезлый котяра выступил из тени, важно засеменил прочь из шатра, и Александра отправилась следом. Она ступила наружу и первым делом глубоко вдохнула, сменяя приторный воздух свежестью и прохладой ночи.

Лагерь теперь гораздо больше походил на обычный военный бивуак. Люди вокруг костров разговаривали, ругались и пели, а еще занимались обычными солдатскими делами: варили в казанах еду, чинили платье, точили палаши и чистили ружья. То и дело раздавался смех, скрежет, стук и лошадиное ржание.

Встретив на пути бочку воды, Александра наполнила флягу и заторопилась дальше. Внимания она не привлекала, а в черной форме была и вовсе невидима. И все же кое-кто ее заметил.

– Эй, Быстров, – окликнули ее.

В животе сжалось, Александра обернулась, хватаясь за саблю.

Перед ней стоял малыш Зяблик.

– Чего тебе? – спросила она, подбираясь. Заподозрил? Крикнет подмогу?

Он постоял, будто сомневаясь, а потом все же протянул то, что держал в руках:

– Вот, Синица просила передать.

Это оказалось роскошное седло, украшенное бирюзой и шелковой нитью, золотая уздечка и мягчайший вальтрап из чьей-то полосатой шкуры. Глядя на богатый подарок, Александра на мгновение испытала укол совести за то, что собралась делать, однако это быстро прошло. Спасти Константина было важнее. Так что, поблагодарив Зяблика, она дождалась, пока он не скроется в темноте, и отправилась дальше.

Приметив у сухого ствола иссохшую сгорбленную фигуру, она замерла и пригляделась. Старик Сыч сидел в корнях, прикрывая глаза и причмокивая, в изувеченной ладони дымилась трубка.

Александра оглянулась, выискивая кота. Оказалось, Баюн сидел неподалеку, свесив усы и прикрыв веки. Неужто заснул? Александра замахала на него, привлекая внимание, а потом и шикнула, указывая на старика. Кот вздрогнул, но не сдвинулся с места, только седые усы мерно всколыхнулись.

– Сударь, – шепнула, теряя терпение, Александра, – не будете ли вы так любезны… – Она еще раз убедительно ткнула в сторону темного силуэта.

На это кот открыл глаза, лениво двинул хвостом и наконец поднялся. Приблизившись, он сипло мяукнул, заставляя старика всполошиться.

– Ах ты, скотина облезлая, – буркнул тот, вздрогнув и выронив трубку. – Чего вынюхиваешь тут? А ну, брысь!

Баюн не обратил внимания. Заворачивая от старика вкруг направо, он принялся издавать странные напевные звуки, что-то между колыбельной и панихидой. Звуки эти тянулись, становились четче, а скоро Александра узнала мелодию – и мысленно похлопала коту: молодец, Баюша, правильно выбрал. Печальная история о плененном соловье, что лучше проникнет в душу бывалой разбойной птицы?

Чем дольше лилась мелодия, тем сильнее глаза старика подергивались дымкой. Александра подобралась, выжидая, готовясь в любой момент броситься к Константину. Но время шло, а спать Сыч не торопился. Баюн же, кажется, стал выдыхаться, мурлыча натужнее и тише. На очередном круге он и вовсе прервался, выгнул спину и зашелся в дребезжащем кашле.

Старик замычал, замотал головой, отгоняя сонливость, – и тогда Александра тихонько запела:

Соловей-соловьюшек,

Чего же да ты невеселенький.

Повесил ты головушку,

Да зерно да ты не клюешь.

Соловья-то размаленького

Хотят уловить.

В золотую клеточку

Да хотят его посадить.

Старик сгорбился, укладывая подбородок на руку, и зажмурился. По бороздкам морщин потекли слезы.

Баюн все мурлыкал, и Александра продолжала:

Золотая клеточка,

Все сушит она меня,

А зеленая веточка

Да веселит она меня.

Скованный я железами,

Скован да я по рукам.

Громкие да те железа,

Да вьются они по ногам…

С каждой строчкой голова старика клонилась все ниже, рука соскользнула, выронив трубку, нос опустился к груди, и с последними словами из-под нечесаных косм послышался храп, булькающий, с визгливым присвистом.

Баюн замолчал и оглянулся, мол, чего ждешь. Александра сорвалась с места и бросилась к Константину. Грудь его была заново исполосована, а из горла теперь торчал кинжал. Александра, содрогаясь, вытащила клинок и тут же поднесла к фиолетовым губам фляжку. Вода потекла по подбородку и шее, прежде чем Константин смог глотать. Задыхаясь, он выпил до капли и бессильно уронил голову. Все еще не в силах говорить, он одними глазами молил еще, и Александра шепнула: «Скоро».

Узлы оказались слишком тесны, и здесь пригодился кинжал, что еще минуту назад причинял боль: острым лезвием получилось быстро перепилить веревку. Освободившись, Константин еле стоял и все норовил упасть от слабости. Александра хотела подставить плечо, но он замотал головой. Пошел сам, хоть и спотыкаясь, а проходя мимо старика, оступился и упал. Старик вздрогнул и поднял голову, и Александра, не придумав ничего лучше, запустила в него пустой фляжкой. Та угодила ровно в лысину и опрокинула на землю, где старик и продолжил храпеть, но теперь прерываясь на ругательства.

Незамеченными им удалось прокрасться за пределы лагеря, а там уже ждал Делир. Он покорно стоял и пока Александра седлала его, и пока Константин забирался ему на спину. А потом зашагал осторожно, понимая, что седок едва может держаться.

Бесшумной тенью мимо скользнул нетопырь, показывая дорогу, Александра взяла Делира под уздцы и повела следом. Хрустящая пыль под сапогами вскоре сменилась колючей травой, после показались красноватые трещины, а там послышалось журчание: обочину пересекла блестящая ленточка мелкого ручья. Удивительно, как он не иссыхал, протекая так близко к огненному провалу.

Александра помогла цесаревичу спуститься и подобраться к воде. Усевшись, она сложила чашкой ладони и погрузила их в ручей. Вода оказалась ледяная.

– Пейте, ваше высочество…

Константин склонился. Александра черпала снова и снова, а он осторожно пил, не касаясь ее пальцев, и с каждым глотком раны его затягивались, а кожа светлела.

Наконец сняв боль, он припал к ручью сам, долго пил, отмывал от крови лицо и руки, а потом сел, судорожно вбирая грудью ночное тепло.

– Благодарю вас, Александр Михайлович.

В его голосе не было облегчения. Заметив, как по его телу прошла дрожь, Александра стянула с плеча ментик и протянула. Константин принял, но не спешил надевать.

– Вы знаете, где Ягина? – спросил он, прикрывая глаза. – Что с ней?

– Она вполне невредима, – заверила Александра, – и скоро к нам присоединится. Соловьи сейчас заняты свистом, так что мы можем не бояться погони.

– Хорошо, – кивнул Константин, и его голос снова был совсем не радостным.

– Вам больно? – спросила Александра. – Я буду рад напоить вас еще.

Константин посмотрел на свои руки, туда, где на запястьях бледнели свежие шрамы от веревок. Кажется, его мысли занимала не боль, а что-то иное.

– Вы слишком рисковали, – сказал он глухо. – Поверьте, моя жизнь – если ее можно так назвать – не стоит подобной жертвы. Я заслужил все, что там происходило.

Александра подивилась самоуничижению, сквозившему в его тоне.

– Зачем вы так говорите? Не вы убили Соловья и не вы выставили его голову на обозрение.

– Но я единственный, кто может за это расплатиться.

– Расплатиться мучением за жестокость отца? Неужели ваши философы с вами бы согласились?

Константин молчал. Наконец он обернулся в сторону лагеря, и в глазах его читалось столько сомнения, что стало страшно: не ровен час, побежит обратно, добровольно сдаваться соловьям на истязания.

– Послушайте, – сказала она торопливо. – Кому будет лучше, если вы повиснете на том дереве? Это не вернет Соловья, не даст каганату лучшей жизни и не запретит вашему отцу убивать по своей прихоти и дальше. Неужели вы не видите, что ваша судьба в другом? В той голубой папке, которая и в самом деле может изменить жизнь всего государства?

Константин медленно поднял на нее взгляд:

– Вы в самом деле верите в то, что я написал?

Александра хмыкнула.

– Если бы не верил, я не стал бы спасать это, рискуя быть подпаленным огнедышащим змеем.

С этими словами она вытащила из-за пазухи голубую папку. Константин в неверии посмотрел на подпаленный золотой шнур, а потом лицо его просветлело.

– Вы… вы… – Он искал, что сказать, но бросил, вместо этого вскинул руки для объятия – и тут же остановился. – Я расцеловал бы вас, если бы это не грозило вам смертью, – сказал он смущенно. – Вы даже не представляете… Я в бесконечном долгу перед вами.

Александра и сама чувствовала, как заливается краской.

– Не стоит, ваше высочество.

– Умоляю, зовите меня Константином.

Все еще сияя, он вдел руки в рукава тесноватого для него ментика. Александра успела заметить бугрящиеся, но стремительно бледнеющие шрамы на плечах и под ключицами.

Любовно огладив папку, он сунул ее за пазуху.

– Удивительный вы живой, – сказал он, глядя с искренней благодарностью. – Есть ли что-нибудь, чего вы боитесь?

– Воды, – усмехнулась Александра.

– Воды? – удивился Константин. – Как, вы не умеете плавать?

Шрамы под челюстью заныли, как и всегда при далеком воспоминании из детства.

– В младенчестве я едва не утонул. С тех пор как смотрю на волны, так вижу… утопленников, и они будто зовут… – Александра встряхнулась, отгоняя неуютные мысли.

– Значит, хорошо, что мы не собираемся заглядывать по пути в Болотное царство, – сказал Константин. – В остальном же – вы лучшая охрана.

– Кстати, об этом, – спохватилась Александра. – Раз уж я теперь один отвечаю за вашу сохранность, расскажите: вам и в самом деле не грозит никакая смертельная опасность? Мне важно знать, чего еще можно ожидать от врагов, в которых, по всей видимости, у вас нет недостатка.

– О, не переживайте, – уверил Константин. – Моя смерть надежно спрятана, и отец бережет ее пуще ока. По крайней мере, до тех пор, пока окончательно не разочаруется во мне и не решит оставить царство Катерине.

Александра почувствовала, как при этих словах слева что-то кольнуло. Будто булавка или шпилька, приколотая изнутри доломана. Но откуда бы?

– И что тогда? – спросила она.

– Тогда? – Константин вздернул брови. – Тогда ему нужно будет всего лишь уничтожить мою иглу. Но не волнуйтесь, в этом нет настоящей угрозы, чтобы достать ее, отцу пришлось бы снарядить отряд на остров Буян, а это не так-то просто…

Кольнуло снова. Воспоминание, мутное и пыльное, всплыло неясно, словно сквозь бычий пузырь. Было в нем что-то важное, засыпанное песком, Александра пыталась докопаться, но тонула. Вот, кажется, получилось усилием разжать зубы, но знакомая боль в груди тут же повалила на землю. Темнота накрыла мешком, и в этой плавучей черноте уши перерезало адское петушиное пение.

– Александр! – услышала она сквозь мерный тошнотворный скрип, от которого трясло все тело. – Вам больно, Саша?

Холодные руки завозили по карманам в поисках мази, и Александра, едва находя силы, отпрянула. «Я сам, сам», – твердила она, но получалось сказать это вслух или нет, уверенности не было. Ей удалось вынуть банку и отвернуться. Кажется, она поднялась на четвереньки. Петух закричал во второй раз, забравшись куда-то в затылок, и от звука затрещали уши. Откуда-то пришло понимание: его третий крик – смерть. Отрывисто выдыхая, Александра зачерпнула мазь и втиснулась ладонью под рубашку. Пока она застыла, не смея вдохнуть, выжидая облегчения, что-то плюхнулось ей на ладонь. Это был искореженный кусок картечи, выскользнувший из раны.

– Вам лучше?

Обтерев глаза, Александра села.

– Лучше, благодарю, – сказала она, все еще не слишком уверенно. – Спасибо вам за мазь.

– Благодарите моего отца, – отозвался Константин, и в его голосе Александре послышалась досада. Зачерпнув воды из родника, он протянул ладони: – Пейте.

Сзади раздалось громыхание, будто оползень сходил с горы. Суматошная дробь копыт и визг колес донеслись из-за поворота.

Предчувствуя опасность, Александра вскочила.

– А это, должно быть, Ягина.

Константин встал рядом.

– Кажется, вы правы.

Ягина ворвалась в ущелье, сидя верхом на легкой коляске, запряженной тонконогой соловьиной лошадью, которая прижимала уши и летела с такой прытью, что повозка выплясывала на камнях и то и дело грозила развалиться. На коленях у Ягины восседал Баюн, в ногах трясся раскрытый несессер, и из его нутра то и дело выскакивал черный футляр с огненной вязью.

Позади с гиканьем и проклятьями неслась погоня.

– К мосту! – разобрала Александра призывы Ягины. – Скорее!

– Ваше высочество! – Александра взобралась на спину Делиру.

Константин вскочил в седло следом. Почувствовав двойную тяжесть, Делир немедленно пустился в галоп, да так, что его всадникам пришлось держаться изо всей мочи, тут уж было не до щепетильности.

Вскоре в завесе испарений и отсветах пламени показался мост, и Делир со всего размаху ворвался в пелену печного духа. Александра прижалась к прохладной конской шее и вдруг почувствовала, как над ней нависло тяжелое тело, заставило пригнуться сильнее. Сначала показалось – Константин боится упасть, но когда они ворвались на мост и волосы затрещали от колючего сухого жара, Александра поняла: он ее прикрывает.

Глаза высохли, пришлось зажмуриться. Сквозь рев огненных волн и грохот копыт Александра слышала тяжелый рокот трех огнедышащих глоток.

Глава 14

Лихие земли

«Нет, Сашка, если уж умирать, то быстро. Пуля, скажем, или граната, раз – и все. А мучиться, все понимать, но не быть в силах никого спасти – здесь нет геройства. Сплошное паскудство».

Петр подхватил пошатнувшуюся Лизу, осторожно опустил на дно корзины и подложил ей под голову шарф. Прижал к посеревшим губам сбрызнутый водой платок, но лучше ей не стало: щеки ввалились, нижняя челюсть дрожала, лоб блестел от испарины. Она рвано дышала, и звук, исходящий из груди, напоминал щелканье щепок в раскаленной печке. Лонжерон выглядел еще хуже. Он хрипел и цеплялся за края корзины, пытаясь подняться. Глаза его то и дело закатывались, правое колено подгибалось, на клыках выступала розоватая пена.

Петр кинулся к Елисею. Тот, кажется, потерял сознание, но так и не выпустил рычагов, только упал лбом на приборы.

Самое жуткое – смотреть, как их, потусторонних, стремительно убивает противник, который Петру вроде бы и не страшен, и все же с ним не сразиться, не дать отпор, от него для друзей нет защиты.

– Что я могу сделать? – закричал Петр, но ревущий ветер заглушил его слова, и пришлось склониться к самому лисьему уху. – Что мне сделать?

Елисей вздрогнул, приоткрыл покрасневшие глаза, дернул вывалившимся языком.

– Полный… – сказал он еле слышно.

– Что? – отозвался Петр, приподнимая его за плечи. Полный что? Провал? Конец? Ужас? – Что полный?

– …вперед, – выдавил Елисей.

Петр схватился за рычаги. Вспоминая наставления, он выкрутил регулятор горелки на полную мощь. Столб пламени, словно гнев господний, рванул вверх, из последних сил надувая купол, и стремительно, хоть и ненадолго запуская его в самую гущу набухших грозовых туч. Стрелки задергались на циферблатах, словно попавшие в ловушку мыши. На счастье, ветер здесь, в начинающейся буре, оказался пусть и хлестким, но нужным. Он подхватил аэростат и понес его, подобно парусному фрегату, над зловонной землей, давая потусторонним вздохнуть немного легче. Лиза, так и не приходя в себя, застонала, Лонжерон с рычанием поднялся с колена.

– Граница близко… – шепнул Елисей, – если добраться…

Протяжный удар грома заглушил его голос, упали первые капли. Корзину мотнуло, Петра отбросило к бортику. В свете плеснувшей молнии он увидел, как плотные белесые испарения, скрывающие землю, на горизонте становились все прозрачнее, превращаясь в наброшенный саван и наконец прерываясь земляной чернотой, а потом и зеленью густого леса. Граница и правда близко. Всего-то и нужно – добраться до нее на дырявом шаре, с умирающей командой, сражаясь с грозой и бешеным ветром.

Петр подхватил ремни, закрепленные у краев корзины, и привязал Лизу, Елисея и даже Лонжерона, чтобы они не выпали при новом порыве. И вовремя. Корзину принялось крутить, словно на детской карусели, а потом и подбрасывать. Ветер взвыл, рванул края продырявленного купола, вздернул шар выше, в поток стремительного урагана, и послал штопором в сторону. Потоки воды теперь лупили со всех сторон, слева мощным разрядом ослепила молния, а потом снова обрушилась темнота. Петр приготовился, но гром все равно ударил так, что отправил сердце в желудок.

Сколько ветер подобным образом играл с шаром, узнать не было возможным. Чувство времени, высоты, расстояния – все потерялось; они могли лететь обратно к бесам или падать прямиком к смертельным землям, но Петр ничего не мог поделать. Промокший до нитки, оглушенный и обессилевший, он сидел, вцепившись в главный рычаг, выхватывал во вспышках молнии фигуры неподвижных друзей и ждал неизбежного удара о землю.

Внезапно раздался скрежет, словно о корзину заскоблили зубы гигантского капкана. Новая молния осветила верхушки деревьев – совсем близко, ветви тянулись, норовя ухватиться. Аэростат протащило, то и дело цепляя. Спуск выровнялся, замедляясь. Только Петр понадеялся на безопасное приземление, как ветер подхватил и ударил кулаком, кувырнул вперед, вбок и опрокинул. Верх и низ поменялись местами, голову резануло острым, корзину бросило и со всей силы стукнуло о землю. Завалило набок. Петр со стоном перевалился через край. Мокрая трава чавкнула, принимая его тело.

Полыхнула молния, что-то зарокотало совсем близко. Петр поднял голову. На самой границе леса могучий дуб с корявыми черными ветвями полыхал, будто рождественский светильник, испуская с порывами ветра россыпи искр. Запахло отсыревшими дровами и жареным желудем.

Петр с трудом поднялся. Он ощупал затылок – крови не было, разве что набухла шишка, отдаваясь звоном в ушах, словно после взорвавшейся рядом гранаты. Дождь все не стихал, заливал глаза, заполнял сапоги и хлюпал под ногами. Петр обтерся рукавом и заковылял к корзине. Когда он растянул узлы, Лиза, бездыханная, упала ему на руки. Устроив ее на траве, он высвободил остальных и попытался привести в чувство. Тряс их за плечи, поднимал им веки, бил по щекам – ничего. И Елисей, и Лонжерон оставались неподвижными. Петр терялся все больше.

Вокруг не было видно ни домов, ни огней, шум дождя заглушал любые звуки, даже если они и были. Но невозможно же, чтобы в месте, где едва ли не каждое дерево носит эполеты, именно в этом лесу не было бы никого разумного, у кого испросить помощи?

– Есть тут кто-нибудь? – прохрипел он, пошатнувшись. И, едва устояв, крикнул: – Y’a-t-il quelqu’un?

Лес молчал – натужно, будто ему удерживали рот ладонью.

Потеряв надежду, Петр поднял Лизу на руки. Двигаясь почти вслепую, он сделал несколько шагов в сторону леса, как вдруг с громким чавком его нога провалилась по самую кромку сапога в грязь и застряла. Намертво. Да что ж за гиблое место?! Петр едва не взвыл от отчаяния.

Рядом затрещало – оглушительно и предсмертно. Огонь, охвативший дуб, взвился в небо, и дерево с тяжелым стоном развалилось пополам, а в вихре брызнувших искр проявилась черная сгорбленная фигура. Угасающее пламя осветило грубое, сухое, словно вырезанное из пня старушечье лицо, ярко-синие паучки глаз и проваленный беззубый рот. «Ведьма», – безошибочно мелькнуло в мыслях. Но если в Живой России это было бы опасностью, то кто знает, возможно, здесь это означало… спасение?

И все же Петр покрепче прижал к себе Лизу, запоздало досадуя, что не забрал ружье Лонжерона.

– Им нужна помощь, – кивнул он в сторону остальных. – Надышались парами Лихих земель…

Старуха будто не слышала. Подняв с земли палку, она поднесла ее к углям, и навершие загорелось тусклым фонарным светом. Дождь, казалось, обходил стороной и палку, и ту, что держала ее, по крайней мере, ветхое платье выглядело сухим, а огонь не выдыхался.

Обведя мрачным взглядом лежащих на траве, старуха подняла в приглашении костлявую руку.

– Они не могут идти, – объяснил Петр, все еще не решаясь довериться. – А я не донесу всех…

Старуха повторила жест, и оказалось, относился он вовсе не к нему. После ее молчаливого зова лес затрещал, деревья заныли, закачались, откуда-то из-под земли донесся глухой вой. Трава под ногами вспучилась, будто распоротое полотно, на свет показались тугие корни. Словно живые, они зазмеились, роняя комья земли, и мигом опутали Елисея и Лонжерона, а после потянулись и к Лизе. Петр топнул, сдавливая пару самых ретивых сапогом, и они отступили.

Старуха тем временем развернулась и заковыляла в глубь леса. Корни, все еще удерживая свои ноши, двинулись следом. Петр постоял, глядя, как огонек на конце старухиной палки мигает среди черных стволов, и отправился догонять.

Крошечный огонек вел в темноту. Петр шел вслепую, то и дело спотыкаясь о корни. Колючие ветки били по щекам, цеплялись за одежду, но потерять старуху из виду было опасно, и потому он не останавливался, чтобы рассмотреть дорогу.

Наконец вдалеке замелькал свет окна, а вскоре показалась и сама изба – древняя, покосившаяся, с прогнившим крыльцом и заросшей мхом крышей. Одно только было новым: широкая кирпичная труба, из которой валил крупными клубами плотный, дурно пахнущий дым. Что ж она там жгла, от чего даже снаружи перехватывало дыхание? Стоило Петру переступить порог, как у него заслезились глаза и зацарапалось в горле. Он зашелся кашлем, зажмурился, а когда сморгнул слезы, увидел, как на полу бок о бок лежали Елисей и Лонжерон, все еще неподвижные. Петр устроил Лизу на лавку у стены, а сам опустился на доски – обессилевший, одурманенный, в примерзшем мундире и полных воды сапогах.

– Вы… вы… – Он хотел спросить: «Вы поможете им?», но не смог выдавить ни слова, только помутневшим взглядом следил за старухой.

Та открыла заслонку и, с подозрительной прыткостью подбирая крупные поленья, затолкала их в печку. Искры посыпались оттуда, словно из дьявольского пекла, забрызгивая дощатый пол, стол и лавки, но ни одна не занялась. Зато запах теперь стал и вовсе несносным, забил голову мокрой грязью так, что не осталось мыслей. Петр только смотрел, как под потолком что-то невесомо парило, вроде призраков или бестелесных духов.

Сняв с полки дымящийся чугунок, старуха зачерпнула кружкой из него воды, добавила чего-то из нескольких мешочков и протянула. Пить хотелось так, что Петр взял бы и воды из лужи. Он проглотил густое варево залпом, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, и немедленно почувствовал, как отделяется от тела. Последнее, что он услышал, был стук, с которым его голова ударилась об пол.

Глава 15

Ведьминский колодец

Проснулся он от того, что кто-то бесцеремонно бил его сапогом в колено.

– Да просыпайтесь же, – шипел знакомый голос. – Изволили развалиться…

Петр с трудом разлепил веки. Кряхтя, поднялся на локте и осмотрелся. Лучи солнца скупо, с неохотой пробивались в небольшое окно, гроза, кажется, давно стихла. То, что ночью чудилось призраками, теперь оказалось развешанной под потолком одеждой – взрослой и детской, здесь были дамские платья, фраки и сюртуки, даже пара мундиров. Несколько детских сорочек. Пахло в избе лучше, не отвратительно, а даже съедобно, супом и петрушкой. На столе в луже крови лежал обезглавленный заяц. На печке бурлил чугунный чан – такой огромный, что в него можно было затолкать и самого Петра. Пожалуй, даже вместе с Лизой.

Петр дернулся, поднимаясь, но смог только сесть: нога его оказалась прикованной к полу короткой железной цепью. Сердце шарахнулось, в шишку на затылке будто ударили колотушкой, в голове отдалось гулкое эхо.

– Что… где… – начал он, затравленно озираясь.

– Проснулись? – прохрипели рядом. – Обвыкайтесь.

Петр обернулся на голос.

Лонжерон выглядел сносно. Вряд ли к нему можно было применить слово «живой», но, по крайней мере, он уже не валялся трупом на полу, а сидел, привалившись к стене. Мундир висел на нем неопрятно, пуговицы выдраны с мясом, рубашка побурела. Подбородок был по обыкновению вздернут, правда, на этот раз не спесью, а железным ошейником, цепь которого крепилась к кольцу за печкой. От шеи к ключице из нескольких игольчатых ран сочилась кровь.

С другой стороны, также прикованный, лежал Елисей – глаза его были открыты, но смотрели издалека, сквозь туман. Рядом, будто бы в глубоком сне, на недлинной цепи совсем по-лисьи свернулась в клубок Лиза.

Петр зашаркал ногами, пытаясь подняться, загромыхал цепью.

– Что здесь, черт раздери…

– Не призывайте, – перебил Лонжерон. – Только чертей нам здесь не хватало.

– Что это за место? – Петр подергал кольцо в полу, убеждаясь, что так просто не освободиться. – Кто эта старуха?

Лонжерон повернул шею, чтобы ошейник не давил так сильно, но вдруг закашлялся и сплюнул красным.

– Ведьма.

– Зачем мы ей?

– Ну как же. Я буду еще лет сто служить ей источником свежей крови. Оборотней она отдаст за выкуп волколакской артели…

Елисей заморгал, пробуждаясь от его слов, и издал тихий стон. Дотянувшись до Лизы, он сжал ей руку.

Петр засопел, грозно глянул на Лонжерона.

– Что ж вы, уже сдались? – Он обернулся: – Не беспокойтесь, Елисей, я этого не допущу. Я не смогу видеть, как…

– А вы этого и не увидите, – успокоил Лонжерон, кивая в сторону печки.

Петр покосился на булькающий чан.

– Да что же, она и вправду меня…

– Почему нет? Вы для нее ничем не отличаетесь от того зайца. Все эти, – он поднял взгляд на болтавшуюся одежду, – подтвердят вам мои слова.

– Да кто она такая?

– У Лихих земель селятся только те, кому нечего терять, кого за преступления исключают из света. Эта из самых сильных, старой крови, а значит, наиболее опасна.

В углу негромко и все еще не приходя в себя всхлипнула Лиза.

– Что с ней? – забеспокоился Петр.

– Слишком кусалась, и ведьма усыпила ее. – Елисей дотянулся и подложил кончик хвоста Лизе под щеку. – Но это даже к лучшему, от переживаний Лизавета Дмитриевна начала перекидываться, а ей еще ночь нельзя этого делать, чтобы не остаться навсегда зверем. Пусть уж лучше поспит до рассвета, так вернее, даже если после нам грозит суд артели. – Он прижал лапы к морде в очень человеческом жесте и в отчаянии проскулил: – Это я, я во всем виноват, она погибнет из-за меня, моего малодушия… Вот вы, Петр Михайлович, бесстрашный человек, вы бы так не сделали, а я… Отчего, отчего я такой трус?

Петр посмотрел на него с сочувствием и потянулся, грохоча цепью.

– Вы увидели тонущую девушку и спасли ее, несмотря на грозящую вам опасность, – это ли не храбрость? А управлять летающей машиной – разве трус смог бы это сделать? – Он сжал Елисею плечо. – Но знаете, что было бы еще смелее? – Он кивнул на Лизу: – Показаться ей человеком и наконец рассказать о ваших чувствах.

Рыжие с белым кончиком уши вздрогнули, Елисей поднял отчаянный взгляд, но тут же спрятал морду в коленях.

– Я… я не смогу, не осмелюсь… – зашептал он, панически выдыхая.

– Ничего-ничего, – подбодрил Петр. – У вас еще есть время.

– Смею напомнить, что у вас его не так уж много, – мрачно вмешался Лонжерон. – Ведьма скоро вернется и, уверен, будет голодной. Волконский, там, в полу у стола, видите кольцо, будто на крышке колодца? Сможете дотянуться?

Петр подполз, потянулся, насколько хватило цепи, и таки поддел указанное кольцо. Крышка подпола приоткрылась, и оттуда брызнул сизый комковатый туман, будто все это время только и ждавший свободы. От неожиданности Петр выпустил кольцо, крышка бахнула, обрубая туманные отростки. От звука очнулся даже Елисей.

– Врата в Живую Россию, – пораженно выдохнул он, отвлекаясь от своих страданий и с уважением глядя на Лонжерона. – Как вы догадались?

– Иначе откуда бы вся эта одежда?

– И все же… разве этот проход не был обезврежен еще при Татищеве?

– Был, да не окончательно. Вот она нашла, открыла и устроилась здесь, заманивая все, что унюхает. Живые сами приходят к ней на расправу.

– Как и мы… – скорбно кивнул Елисей.

– Что ж вы оба нас всех похоронили! – возмутился Петр. – От бесов ушли, от грозы ушли…

– Вы еще на носок ей сядьте и песенку об этом спойте…

– Ну чем она от всех отличается?

– Силой, Волконский, – объяснил Лонжерон. – Никем не ограниченной силой. Смотрите, скольких она сожрала – ведь она все это копит… – Он поморщился, неудачно повернув шею. – Нет, спасения тут не будет. Ни наша магия, ни заступничество императрицы здесь не имеют никакого веса. Темляком вашим тоже не больно навоюете. Мой вам совет, князь: ждите момента, как она освободит вас, чтобы свежевать, и бегите.

– Бежать?! – отозвался Петр, не сдерживая оскорбленного тона.

Лонжерон не обратил на это внимания.

– Откроете крышку колодца и прыгайте домой. Это риск, но все же лучше, чем в кастрюлю.

– Да как вы смеете предлагать такое?

Елисей сел чуть прямее, взялся было за цепь, но так ослабел, что не смог даже толком ее подергать.

– Граф говорит дело, Петр Михайлович. Вам нужно спасаться.

– Нет уж! – рявкнул Петр, глядя на Лонжерона. – Вам, возможно, привычно показывать врагу спину, а я…

– Шаги! – шикнул Елисей, и Петр, сдернув темляк и спрятав его в ладони, рухнул на пол.

Он лег, уложив голову в сгиб локтя, так чтобы выглядеть спящим, но в то же время иметь при надобности полный обзор, и прислушался. На крыльце и в самом деле зашумели, но, на удивление, шаги эти были легкие и молодые, никак не тяжелая поступь вчерашней старухи. Дверь скрипнула, и на пороге показалась вовсе не давешняя ведьма. Вместо нее стояла девушка – с гладким лицом, налитыми губами и густой русой косой. На красивых крепких плечах она несла коромысло, но даже полные ведра не утяжеляли плавных ее движений. Петр на мгновение засомневался, но увидев синие глаза-паучки, уверился, что существо перед ним все то же.

С ловкостью, с какой она вчера подбрасывала в печку поленья, ведьма втащила ведра в избу и без особых усилий опрокинула в чан. Выглядывая незаметно из-под локтя, Петр увидел, как на поясе, обернутом вокруг узкого стана, болталась цепочка с ключами, а подле нее дергались несколько еще живых, привязанных за хвосты крыс. Он ожидал, что грызуны отправятся в чан, но ведьма, проверив готовку, сняла барахтающуюся связку и ловко метнула под бок Лонжерону. Тот гордо отвернулся от подачки. Ведьма не расстроилась. Взгляд ее, настойчивый, осязаемый всем телом, обратился к Петру. Показалось, она вот-вот раскусит, что он проснулся, но нет. Если ведьма что и поняла, то вида не подала и принялась хлопотать у стола.

Неразборчиво ворча себе под нос, она подняла короткий нож – точнее, зазубренную железку, привязанную бечевкой к деревянному обрубку, – и разрезала тушу несчастного зайца на четыре части. Они отправились в булькающее варево прямо с мехом, наполняя избу запахом вареного мяса и мокрой шкуры. Петр, как ни хорохорился, почувствовал при этом, что по спине будто кто-то провел ледяным пальцем, пересчитывая позвонки.

Все с тем же странным полузадушенным бурчанием ведьма подхватила со стола небольшую мутную склянку. Лонжерон, увидев это, подобрался и замер, выжидая. Вот ведьма подошла, вот опустилась на колени – и тут он внезапно рванулся. Громыхнула цепь, раздалось рычание, и Петр впервые увидел его потустороннюю сущность. Это было жутко. На ведьму бросился полуразложившийся труп, каким и положено быть восставшему мертвецу, несколько лет пролежавшему в земле, – с проеденной червями плотью, горящими глазами и чудовищной клыкастой челюстью. Петр едва сдержался, чтобы не отшатнуться, а вот ведьма даже не вздрогнула. Лишь вскинула руку, будто чтобы перекрестить, и из ладони ее со свистом вырвался темный и монолитный, словно каменный, поток силы. Она выстрелила в Лонжерона, пришпилила его к стене, да так, что раздался болезненный костяной хруст. Лонжерон отчаянно противился чужой воле, он скрипел зубами, дергался и плевался, но преодолеть мощь, что удерживала его, был не в силах.

Убедившись, что ни клыки, ни чудовищные когти больше не помеха, ведьма подошла вплотную и присела на корточки. Немного посмотрела – спокойно, даже вроде как с любопытством. Наконец, выбрав подходящее место на гнилой шее, она вогнала туда короткое ржавое лезвие и прокрутила. Брызнула кровь – бурая и густая. Ведьма подставила флягу и после терпеливо ждала, пока та наполнялась. Лонжерон хрипел, напрасно клацал зубами, но делал это все тише, голова его то и дело падала, а потом вовсе запрокинулась, он лишь болезненно моргал.

Когда кровь с низким бульком перелилась через край, ведьма вытерла ее губами и отправилась к печке. Лонжерон обмяк, едва слышно выдыхая. Пару раз он болезненно покосился на притихших крыс, но предпочел прикрыть глаза, видимо, чтобы не поддаваться соблазну.

Приторно-сладкий запах наполнил комнату, как только упырья кровь добавилась к вареву, соединяясь с мясом. Дух готовки стал тошнотворным. Петр лежал, то и дело сглатывая поступающие волны, и обеспокоенно задавался вопросом, когда же подойдет время главного ингредиента.

Вопрошать ему пришлось недолго.

Выйдя за дверь, ведьма вернулась с топором. Петр закрыл глаза, прислушиваясь, стискивая нагретый темляк сильнее. Сначала шаги шелестели мимо, что-то лязгало и стучало на полках, а потом легкие ноги подошли ближе. Над Петром наклонились. Ноздри втянули запах, губы фыркнули. Звякнули ключи на поясе.

Петр сжался, считая мгновения. Сейчас, сейчас… На голову ему легла ледяная рука, а кожи коснулось, примеряясь, лезвие топора. Ведьма даже не собиралась освобождать его ради разделки!

Не дожидаясь судьбы зайца, Петр вскинулся и от души полоснул темляком куда пришлось. Пришлось по щеке, там немедленно вскрылась кожа, являя черноту под нею. Ведьма с визгом отпрянула, прикрываясь, и второй удар темляка пришелся по ладони. Петр успел выдрать из пальцев ключи, прежде чем она отбежала. Первый же ключ отпер замок, так что кандалы упали.

Петр намеревался бросить связку в сторону Лонжерона, но ведьма, уже оправившись, ударила в ответ. Ухнул камень, Петра швырнуло к стене и садануло так, что на голову посыпалась утварь, а следом грохнулась и полка, едва не переломив спину. В ушах загудело, в глазах сверкнуло, но Петр успел ухватить эту самую полку и выставить вроде щита, как раз когда ведьма атаковала снова. Каменный кулак пришелся ровно в деревяшку. Та взорвалась в щепки, но приняла на себя большую часть ведьминской злости. Не дожидаясь новой атаки, Петр ухватил, что попалось под руку, и метнул. Котелок полетел вперед, завывая. Ведьма отбила. Воодушевившись, Петр бросил еще. И еще. Звенело стекло, гремело железо, что-то жадно разбивалось, трещало и бухало. Но долго так длиться не могло, снаряды кончались. Дождавшись его замешательства, ведьма с рычанием ударила изо всей силы.

Петра подхватило, вмяло в стену и пришпилило – ведьма проделала тот же трюк, что и с Лонжероном, даже нож в ее руке теперь был тот же. Разве что распятый Петр предполагался не на зимнюю заготовку, как упырь, а для подачи прямо на ужин.

Ведьма приблизилась, заглянула в лицо. Петр смог рассмотреть обидчицу в деталях. Мягкий овал лица с белой, чуть синеватой кожей, ровные брови, раскинувшиеся, словно крылья, тронутые розовым губы и гладкая шея – все в ней было хорошо, только принужденно: будто украдено у красивых женщин и силой слеплено вместе.

Ведьма осклабилась, открывая рот. Между челюстей вместо языка у нее мелькал почерневший обрубок. Пахнуло гнилью. Хотелось отвернуться, но мышцы задубели. Петр не смог двинуться, даже когда в мундир сбоку что-то остро надавило. Ведьма прижалась вплотную, будто в страсти, и двинула рукой.

Странно, но боли не было. Только пустота. Что-то холодно вошло под ребра, назойливо, так, что захотелось смахнуть, исторгнуть. Петр дернулся, но понял, что не может вдохнуть, казалось, легкое лопнуло и висит в груди печально и сдуто.

На полу что-то мелькнуло. Это были крысы, которых отпустил Лонжерон. Они метнулись с резким визгом, но вместо того, чтобы удрать, бросились на ведьму. Две вцепились в черные волосы, одна прыгнула на лицо. Блеснули зубы и клыки, брызнула, разрываясь, кожа. Ведьма взвыла, пошатнулась, стала царапать себя, сдирая грызунов, но те не давались.

Внезапно освобожденный, Петр попытался вытащить нож, но, к своему удивлению, рухнул на пол. Ноги подогнулись, не слушаясь, в боку залпами стреляло. Прижимая ладонь к мокроте, проступавшей на мундире, он дернулся вперед, туда, где виднелось железное кольцо портала.

Задыхаясь, он подумал, что оглох, – но нет, все и вправду стихло. Ведьма стояла посреди комнаты, неуклюже дергаясь и растопыривая руки, и слепо ощупывала воздух. Глаза ее заливала кровь, изо рта вырывались утробные звериные звуки. С хрустом она наступила на мертвую крысу и вздрогнула – из ладоней вырвался каменный столб, ударил невпопад, сметая пол и лавки. Снова и снова. В избе все поднялось вверх дном, лопнуло окно, сорвалась заслонка. Огонь в печке загудел и взвился, искры посыпались и отправились танцевать по полу. Пламя лизнуло стол, прыгнуло на гроздья одежды под потолком и, распространяя запах горелой полыни, резво побежало на крышу. Затрещали доски. Дым стал заполнять избу, стремительно и густо.

Учуяв пожар, ведьма ударила снова, вслепую, и попала в чан. Тот опрокинулся, кипяток расплескался по полу. Петр пытался укрыться, но руки обожгло, и он вскрикнул. Ведьма немедленно остановилась. Прислушалась и рванулась прямиком туда, где он затаился.

Петр потянулся к крышке колодца. Схватился за кольцо. Неужели стоит упасть – и окажешься дома? Оставишь позади ведьм, бесов, вурдалаков? Сквозь рев огня донеслось скулящее лисье: «Бегите!», и это стало последней каплей. Вцепившись в кольцо, Петр остервенело дернул крышку. Та со скрежетом откинулась и распахнула пасть точно на пути ослепленной ведьмы. Шаг, еще один – и худое тело слепо споткнулось и ухнуло в черную бездну. Эхом оттуда донесся вопль, сочный хруст, а потом громыхнуло так, что избу сотрясло от трубы до подвала. Из колодца повалил черный ядовитый дым.

Петр бросил крышку и налег сверху, кашляя и скребя горло.

– Ключи! – заорали ему истошно. – Ключи, Волконский! Умирайте после!

Ключи… Петр зашарил по полу. Легко сказать… Глаза невозможно открыть от дыма…

Под пальцами звякнуло. Петр стиснул железную связку. Но куда?.. Комнату плотно затянуло чернотой. Гравий в горле перетирал слова до писка. Крикни, ну крикни же. Петр ждал.

– Ключи, Волконский, чтоб вас!

Петр метнул связку в сторону звука. Вдалеке зазвенело, легким, счастливым, едва ли не церковным звоном. Загремели шаги, снова зазвенело. Рядом кто-то склонился, закричал, сильно потянул ворот – Петр не смог разлепить губы. Тогда его ноги поднялись в воздух и полетели. Тело неохотно потянулось следом. Затылок пересчитал доски, чиркнул через порог, брякнулся на мягкое. Вокруг похолодело, посвежело, ворот мундира рявкнул, разрываясь. Треснула рубашка. Бок окатило болью, словно кипятком.

Над ним склонились.

– Послушайте, Волконский… – голос торопливо хрипел в самое ухо, – дело плохо. Очень. Если вы умрете здесь, останетесь навеки привязаны к этому месту, к этой гиблой земле, вам ясно? Но я… Проклятье, вам не понравится, но я… я мог бы… послушайте, я мог бы…

Слова пробились сквозь дымную завесу в мыслях, Петр резко дернулся от оголенных клыков, захлебываясь пустотой в груди.

– Не смейте… – шепнул он одними губами.

– Идиот!

– Граф… – умоляюще протянули в ответ.

– Что прикажете делать, коли он… bête comme ses pieds? Он осел, упрямая кобыла, которая… – Голос прервался. – Что это, вы слышите?

– Да, кажется, будто колокольчики…

– Но откуда?

Это были и вправду колокольчики. А еще копыта, и они стремительно приближались по бурелому, не разбирая дороги. Вот они остановились, вот хлопнула дверца, вот захрустели шаги. Петр приоткрыл глаза.

В густоте леса, нависая над ним, мелькнули иссиза-черные волосы и раскосые глаза, зеленые с малахитом.

Глава 16

Матери и дети

– Да отойдите же от него, я доктор.

Бок проткнуло так, словно в него засунули руку и основательно пошевелили там пальцами. Петр хрустнул зубами, а потом, кажется, на мгновение потерял сознание. Придя в себя, он услышал, как деловой женский голос констатировал:

– Желудок не задет… брюшная аорта в порядке… зашло глубоко, но… печень, селезенка – все цело, даже удивительно. Забавное ранение, ничего не скажешь. Погодите, я обработаю и перевяжу… Удачно, что здесь родник, я промою… Алина Васильевна, будьте любезны, мой чемоданчик…

В нос ударил едкий медицинский запах, на губы плеснуло горечью, Петр закашлялся и приоткрыл глаза. Барышня, что склонилась над ним, была та самая, с малахитовыми глазами. Узкое молодое лицо ее затвердело, лоб изрезался глубокими складками, а взгляд, устремленный на рану, выражал полное сосредоточение. Петр наблюдал за ней отстраненно, будто все еще не окончательно вернувшись в тело. Голова, мутная после дыма, плохо соображала, и мысли выхватили лишь одну странность и крутили ее, крутили: «Удивительно: как бы она ни нагибалась, как бы ни поворачивалась, коса не падает на плечо, так и остается ровно лежать на спине, на зеленом с черными прожилками жилете. Будто приклеенная…»

Сзади раздался оглушительный треск, а затем по лесу прошла волна жара, как от взрыва. Петр догадался, что это рухнула изба. И то ли от этого, то ли от того, как скоро подействовало лечение, в голове стало светлее, в глазах четче, а в боку наступило приятное онемение. Получилось полногрудно вдохнуть и смочить языком пыльные от золы губы.

– Благодарю вас, – шепнул он.

Девушка на мгновение подняла взгляд от перевязки.

– Как это вас угораздило схлестнуться с Синюшкой? – спросила она строго, будто отчитывая, и еще туже затянула рану.

– Она… мертва?

– Да ну что вы, вам она не под силу. Ей мало кто из потусторонних ровня, а уж вы-то… Как вас, кстати?

– Волконский, Петр Михайлович.

– Чудо, что вы выжили, Петр Михайлович. Я мало видела живых с вашей удачей.

За ее плечом осторожно показался Лонжерон. Взъерошенный и вымазанный в саже, с оторванным воротом и диковатым взглядом, он походил на черта.

– Сударыня, – начал он, пытаясь поймать ее взгляд, – правильно ли я понимаю, что имею честь говорить с Хозяйкой Медной горы, великой каменной девой Малахией Врановной?

Девушка не посмотрела на него, продолжая колдовать над Петром, и отвечала рассеянно:

– Малахией? Нет, это моя тетка. Я Татьяна, дочь Азовьи Врановны, младшей сестры Хозяйки, но уж будьте любезны, увольте меня от титулов, сейчас не до этого.

– Я понимаю, – кивнул Лонжерон. – Я лишь хотел сообщить, что…

– Алина Васильевна, приподнимите его, я перевяжу…

Петр почувствовал, как его подхватили твердые, словно каменные, руки, а Татьяна приблизилась, оборачивая ткань вокруг пояса. От нее пахло нашатырем и полынью.

– …хотел лишь сообщить, что мы здесь по приказу императрицы, – не оставлял попыток Лонжерон, – со срочным поручением к Хозяйке. К сожалению, наш транспорт испорчен…

– Еще вот здесь, Алина Васильевна…

– …и сами мы, как видите, в стесненном положении…

– …потуже, пожалуйста, да, вот так…

– …так что если вам будет угодно выделить нам одну из ваших карет…

Петра бережно опустили на землю. Татьяна распрямила спину и принялась вытирать ладони носовым платком.

– Ну вот, теперь умереть или выздороветь – это ваша ответственность, Петр Михайлович, я же, как видите, умываю руки. Прогноз для вас неплохой, хотя… живой организм порой на удивление хрупок.

– Благодарю вас, – все так же шепотом сказал Петр. Услышав нетерпеливое сопение Лонжерона, он добавил слегка извиняющимся тоном: – Наше поручение и в самом деле не терпит отлагательств, а без помощи мы, в нашем состоянии, вряд ли доберемся…

Татьяна помолчала, обдумывая его слова.

– Что же, пожалуй, оставлять вас здесь было бы и вправду безответственно – в этих местах водятся не только ведьмы, есть погань и похлеще, да и мы слишком близки к болоту. – Она обернулась на Лонжерона: – Вам, сударь, и вашим оборотням придется поехать с моим багажом. Там в основном инструменты и книги – надеюсь, Крампус и его «Материя силы» скрасят ваше путешествие. Вы же, Петр Михайлович, отправитесь в моей карете, я за вами пригляжу. Алина Васильевна, помогите перенести пострадавшего.

– Я справлюсь сам, – возразил Петр, не желая сдаваться на милость некоей Алины Васильевны. Он закряхтел с усилием, но не смог даже оторвать плечи от земли.

– Глупости, не геройствуйте, – махнула Татьяна. – Алине Васильевне будет вовсе не затруднительно.

Не затруднительно поднять в воздух мужчину? Какая бы ни была это волшебная женщина, Петр сомневался, что… Услышав тяжелые шаги, он поднял взгляд – и замер.

Алина Васильевна была огромна, с квадратной, словно чемодан, нижней челюстью и едва ли не саженью в плечах. Но больше впечатляло даже не это – а то, что она оказалась вырезанной из камня. Петр сморгнул, но видение не изменилось. Без сомнения, эта женщина, одетая со вкусом и даже изящно, в зеленое платье и ленты, была оживленной глыбой розового мрамора. Двигаясь прерывисто, наподобие игрушки в музыкальной шкатулке, она потянулась своими пудовыми руками в высоких белых перчатках, и Петр ощутил, как его торжественно, будто взбитую подушку, поднимают с земли. Сопротивляться не было ни сил, ни смысла.

Карета наследницы медного богатства оказалась простой до аскезы. Ни тебе бархатных перин, ни золотой канители, только жесткие сиденья, обитые серым сукном, да плотные, покрытые пылью занавески.

– Вы едете издалека? – спросил Петр, когда Татьяна устроилась напротив и приказала кучеру трогаться.

Наконец он смог рассмотреть своего доктора в деталях и подивиться, как в таком узеньком лице и в такой небольшой фигуре могло прятаться столько внутренней силы.

– Из-за границы, получала медицинскую степень в Кобольдском университете. Теперь вот домой, впервые за три года.

– Университет? Степень? – переспросил Петр в крайнем удивлении. Неужели в Потусторонней России подобное явление обычно? – Простите, но… с разрешения ваших родителей?

– Скорее, вопреки их воле, – с легкой досадой отозвалась Татьяна, по-своему истолковав его слова. – Маменька все мечтает приобщить меня к горному делу, но, право… мне больше по душе естественные науки… на ваше счастье, – добавила она с усмешкой.

– Да, кажется, так, – согласился Петр, все еще пытаясь уложить услышанное в голове. Все это, в сочетании со слабостью и пережитым, распластало его по сиденью кареты, словно варенье. Решив отложить мысли на более позднее время, он откинулся на жесткий подголовник. – Долго ли нам ехать? – спросил он, удерживая голову в единственном положении, в котором затылок не бился о деревяшку.

– Не слишком. И все же вам лучше уснуть до самого приезда, Петр Михайлович. Дома ждут маменька и тетка, и поверьте, перед такой встречей следует набраться сил. Отдыхайте.

Карета подпрыгнула, мир дернулся, Петр прикрыл глаза. Под веками вспыхивали цветные пятна: то малахитовые, то розовые, то с оттенком густой черной крови. Именно так, под мерную тряску, он и заснул.

* * *

– …А хорош, ничего не скажешь. И нос какой, и профиль высеченный, а ресницы-то, ресницы – как у кокетки. Малахия, душа моя, посмотри…

Шорох платья, шарканье туфель, осторожное прикосновение к щеке – не рукой, кажется, носовым платком.

– Не горняк, – с пренебрежением отозвался низкий женский голос.

– Ну да, непривычно, конечно, что не из наших… Тут ты, Танюша, создала себе беспокойство… Из народа они, знаешь ли, посговорчивее, не ропщут. И к подземной жизни им не привыкать. Ну да сердцу не прикажешь, это мы знаем… Да и дело молодое, лет десять посидит, научится отличать малахит от медного изумруда, еще такой каменный цветок вырежет – всем нашим фору даст. Ах, и в самом деле, ресницы-то, Малахия, посмотри…

Звякнули застежки чемодана. Раздались глухие хлопки, будто кто-то переставлял или выкладывал стопкой книги.

– Матушка, тетя, что вы такое говорите, какие ресницы. Он тут вовсе не для этого.

Беспокойный шелест платья.

– То есть как это – не для «этого»?

– Я не собираюсь запирать его в горе.

– Что значит «не собираешься»? Душа моя, зачем же ты тогда его привела?

– Он мой пациент.

– Как… без свадьбы?

Петр приоткрыл глаза. Напротив Татьяны стояла полная ее копия, разве что коса, прилипшая к спине, свисала еще ниже, а в уголках глаз немного присборилось. Вместо походной одежды на женщине было надето роскошное домашнее платье изумительно-изумрудного шелка, блестяще-змеиное, с игривыми воланами и мятными пуговичками. Очевидно, это и была мать Татьяны, Азовья Врановна. Рядом с ней, вздернув узкий нос и приподняв красивую верхнюю губу, прохаживалась женщина постарше. Ее наряд был наглухо закрыт и холоден оттенком, со стоячим воротником, врезавшимся в высокую шею. Тяжелое малахитовое ожерелье спускалось на грудь, и камни в нем походили на нанизанные на нитку слезы. А справа на плече ютилась каменная ящерка, такая живая, что казалось, она просто ненадолго пригрелась, но вот-вот пробудится и спрыгнет. Вот, значит, какая она, Малахия Врановна, Хозяйка Медной горы? Одного взгляда хватило Петру, чтобы понять, что легко такую убедить не получится.

Татьяна продолжила выкладывать вещи.

– Маменька, ну что за романтизм? Я спасла его после нападения Синюшки, не оставлять же было его на дороге. Вот он выздоровеет, так я его и отпущу.

– Это как отпустишь? – опешила Азовья Врановна. – А свадьба? А цветок?

– Что мне с цветка? И тем более со свадьбы? Ведь я писала вам, каменное дело меня не интересует.

– Писала-то писала, но человек – это другое… Человек нужен, чтобы ты могла поддерживать все это, человек – это…

– Человек – это сила, – вмешалась тетя. – Как ты будешь ее черпать? Ведь еще Полоз писал:

Год от года, век от века,

Краше солнца, круче шторма,

Сила, сила человека

Даст камням любовь и форму…

– Вы все еще Полоза читаете, тетя? – перебила Татьяна.

Малахия Врановна замолчала на полуслове, прикрыла ладонью ящерицу-брошь, словно желая уберечь ее от непотребства.

– Ах, то есть тебе уже и Полоз не мил?

– Устарел ваш Полоз, как фижма: на бабкиных портретах смотрится неплохо, а в теперешней жизни – дурной вкус и неудобство.

Азовья Врановна всплеснула руками, но не смогла вымолвить ни слова. Ее сестра же молчать не собиралась.

– И что же кроме него читать? – спросила она, гордо поводя точеным подбородком.

– Да вот хотя бы «Материю силы» Крампуса, – Татьяна положила перед ней небольшой синий томик, – все меньше сиропа.

– Но ты же любила Полоза в детстве, – нашлась, наконец, Азовья Врановна.

– А потом повзрослела, повидала мир, и в голове появились собственные мысли, не вбитые Полозом.

Азовья Врановна сложила руки вместе, словно в молитве.

– Да что же это, Малашенька? – Она повернулась к сестре. Та отмахнулась.

– А я предупреждала, этот заграничный университет тебе еще отзовется. Ну вот и пожинай. Ни свадьбы, ни цветка, одни… пациенты! – фыркнула она. – Только ты хотя бы сейчас не потакай ей, слышишь? Так и скажи: «Ты как хочешь, душа моя, а без свадьбы ему из горы ходу не будет». Нечего силу попусту растрачивать.

– Тетя! – воскликнула Татьяна с досадой.

Азовья Врановна взяла дочь за плечи и, притянув ближе, расцеловала в щеки.

– Ну не сердись, не сердись, яхонт мой, я так скучала, не будем начинать с ссоры. Поужинаем – целый пир тебя ждет, ящерки расстарались, – а там и порешаем. Переодевайся – и за стол. – Она немного отстранилась и, увидев, как дочь вынимает из дорожной сумки тяжелый разлапистый аппарат, завернутый для сохранности в полотенце, спохватилась: – Ах, да что ж ты все сама?

Подойдя к столу, она взяла с блюда пригоршню разноцветных каменных капель.

– Не нужно, я и хочу сама, – предупредила Татьяна, но мать, не слушая ее, бросила камушки на пол.

Те весело зазвенели, разбежались, принялись увеличиваться в размере, отрастили лапки и хвосты, и вот у Татьяниных ног закружилась стайка пестрых ящерок. Но они не остановились и на этом, продолжали увеличиваться, все больше и больше, а вскоре поднялись на задние лапы. Кожа их обратилась в шелковые сарафаны, а головы стали человеческими, с вплетенными в косы разноцветными лентами. Окончательно превратившись, девушки поклонились. Когда они потянулись поцеловать ручку, Татьяна с досадой отмахнулась.

– Разберите вещи, – приказала Азовья Врановна. Посмотрев, как слаженно девушки принялись за работу, она повернулась к Татьяне: – Упырь и оборотни, что приехали с этим… их мы тоже отпускаем?

– Как тебе угодно, – рассеянно заметила Татьяна, все еще раздраженная вмешательством матери, – они, кажется, упоминали о послании императрицы…

– Ах, что же ты молчишь, я же заточила их в камень! Надо сказать, чтобы освободили…

Она заторопилась, но Малахия Врановна удержала ее руку.

– Я прикажу, ты пока оставайся. Увидимся за обедом, Тати. – Церемонно поцеловав племянницу в лоб, она двинулась к выходу. – И приводи своего живого. Будем готовить к свадьбе.

Она гордо вышла, сверкая малахитами на платье, унося с собой тяжелый запах каменной крошки.

Азовья Врановна задержалась. Она то рассматривала вещи дочери, то трогала книги, то заглядывала в футляры и все рассеянно поигрывала небольшим перламутровым зеркальцем на поясе.

– Есть еще одно, душа моя, – сказала она наконец.

– Что такое, маменька?

– Тебе, возможно, это будет неудобно, но… Ты, конечно, увидишь, там, в мастерской…

– Что такое? – спросила Татьяна с беспокойством. – Обвал? Затопление?

– Да нет, что ты. Там… видишь ли, там Степан…

Татьяна посмотрела на нее с удивлением.

– У тебя новый живой? – догадалась она. – И что же с того?

Азовья Врановна взяла со стопки томик Крампуса и обвела пальцем корешок.

– Ты, возможно, меня осудишь – и будешь в полном праве, и все же… понимаешь, после того как твой отец…

Татьяна взяла книгу из ее рук.

– Я надеюсь, ты не собираешься оправдываться передо мной? Это твой дом, твоя мастерская, твоя жизнь, в конце концов…

– Моя любовь, – робко добавила Азовья Врановна. – Ты ведь помнишь, душа моя, живой – это еще и любовь. Не так уж легко найти это волшебное чувство здесь, в каменном царстве.

Татьяна сдержанно выдохнула.

– Любовь – это химия, маменька, в ней не больше волшебства, чем в травлении камня уксусом или аммиаком… Но я рада, что у тебя новое увлечение. Увидимся за обедом.

Азовья Врановна еще раз чмокнула ее в щеку.

– Добро пожаловать домой, Танюша, – сказала она, выскальзывая за дверь.

Стало тихо. Петр полежал, оценивая свое самочувствие. Голова не кружилась, дыхание шло спокойно. В боку жгло, а порой и простреливало, будто там залегла горячая змейка и то и дело покусывала, но было терпимо. Пожалуй, через некоторое время можно попытаться сесть.

– Дайте-ка я проверю вашу рану, – предложила, подходя, Татьяна. Кажется, она совсем не удивилась, заметив, что он не спит. – И снимайте одежду, она пришла в негодность.

Петр оглядел прорванную и закопченную рубашку. Он хотел было заметить, что не имеет при себе смены, но Татьяна уже обратилась к одной из ящерок.

– Почините гостю дорожное платье, будьте любезны, – сказала она сухо.

Девушка, с поклоном приняв у изумленного Петра мундир и рубашку, подошла к стене и мигом исчезла в ней. Слилась с камнем, будто растворилась!

– А вы, – Татьяна обратилась к остальным, – больше не понадобитесь. Благодарю.

Девушки поклонились и сверкающими камушками упали на блюдо.

Петр лежал, все еще впечатленный увиденным, когда Татьяна, вооружившись банкой мази, подошла ближе.

– Ну, что скажете о знакомстве с моей родней? – спросила она, явно давая понять, что притворство Петра ее не обмануло.

Петр приподнялся на подушках и стянул одеяло, давая ей доступ.

– Скажу, что вы сильно отличаетесь мировоззрениями от своих близких.

– На ваше счастье.

– И на этот раз вы правы, – усмехнулся Петр и с шумом втянул воздух, когда Татьяна дернула край присохшей ткани. – Ваша тетя особенно строга.

– Разочарование очерствило ее.

– Разочарование?

Татьяна критически оглядела рану и принялась заново наносить мазь.

– Когда-то, еще в юности, она слишком увлеклась живым. Привела его сюда, отдала все свои богатства, научила тайнам горного искусства, а он все равно предпочел другую.

– Отказ может разбить сердце, это правда, – сказал Петр, стараясь не вдыхать особенно глубоко, чтобы ненароком не позволить стону сорваться. На вопросительный взгляд Татьяны он пояснил: – Я тоже имею несчастье быть брошенным невестой. И хоть пылкой любви между нами не было – только договоренность, – все же ее побег оставил горькое послевкусие. Так что вашу тетю я понимаю.

– Хотите сказать, вы тоже превратили того, кого любили, в каменную глыбу, а соперника выгнали из дома, предварительно вырвав ему язык?

– Нет, нет, ничего подобного, – ужаснулся Петр, содрогаясь. И тут же его осенила догадка: – Стойте, не та ли это ведьма…

– Синюшка? Да, она самая. Вас угораздило потерпеть крушение ровно у ее колодца. – Татьяна затянула повязку и отступила, вытирая руки платком. – Ну, готово. Боль сейчас стихнет.

– Благодарю вас. – Петр скосил глазами на пылающий бок. – Как там?

– Мазурку вам не танцевать еще порядочно, а вот отобедать с нами вполне будете способны.

Петр облегченно кивнул. Он и сам чувствовал, как с каждым вдохом силы приливали и мысли прояснялись.

– Мои друзья, – сказал он и мимолетно подивился, как легко и естественно слетело с губ это слово, – правильно ли я понимаю, что они в безопасности?

– Думаю, да, – подтвердила Татьяна. – Маменька не захочет ссориться с Иверией.

– Прекрасно. Поручение императрицы и вправду срочное, обсудить за обедом будет самым удачным. Если позволите спросить вашего совета… к кому лучше обратиться с разговором?

– Говорите с маменькой, – ответила Татьяна, – тетя не охоча до незнакомцев. А кроме того, матушка хоть и средняя сестра, но в хозяйственных делах у нее здесь главенство.

– Средняя сестра? – удивился Петр. – Значит, есть еще и третья? Младшая?

Татьяна постояла, складывая платок в аккуратный квадратик, и отвернулась к чемодану.

– Сможете сами подняться или позвать Алину Васильевну? – Она кивнула в сторону двери.

Петр только сейчас заметил стоявшую там истуканом каменную деву. Та оживилась, услышав свое имя, но Петр замахал руками.

– Не надо Алину Васильевну, – поспешил он заверить. – Я вполне способен.

Откинув одеяло, он бережно опустил ноги на пол и немного посидел, ожидая, чтобы прошло головокружение. Комната, где он очутился, была, по всем признакам, вырезанной прямиком в глубине горной породы. Стены блестели отшлифованной слюдой, черный пол расходился узорами корольковой меди. Вся мебель также сверкала в лампадном свете, и столы, и книжные шкафы, и резные табуреточки. На чайном столике покоилось фарфоровое блюдо, полное тех самых крошечных, размером со слезу, драгоценных камушков.

– Мы под землей? – уточнил Петр.

– А где же еще, – отозвалась Татьяна. – Медная гора – больше название, на самом деле наши владения уходят глубоко вниз, на сто девяносто восемь этажей. А возможно, уже и ниже.

Воздух у стены задрожал, покрылся рябью. В ней проступил образ: та самая девушка-ящерка, протягивавшая сложенную стопкой Петрову одежду, выстиранную и искусно заштопанную. Петр принял все с благодарностью, вдыхая свежий запах белоснежной рубашки и разглядывая целехонький мундир. Надо же, даже медали начищены.

– Удивительно, – восхитился он. – А ваши ящерки… Не могли бы они также восстановить и купол нашего аэростата?

Татьяна посмотрела на девушку:

– Их аэронавтическая машина упала возле Синюшкиного колодца. Восстановите?

Девушка глянула на нее с азартом.

– Отчего бы не восстановить? – сказала она и с поклоном отправилась обратно в стену.

Петр все никак не мог привыкнуть и с прежним восхищением смотрел, как живая фигура сливается с монолитной каменной глыбой.

Татьяна, явно не видевшая в подобном превращении ничего диковинного, лишь нетерпеливо махнула:

– Так что же, показать вам дворец?

Петр осторожно поднялся и, обнаружив, что твердо стоит на ногах, кивнул.

– Только прежде я хотел бы уточнить насчет свадьбы. – Он засмеялся, но сразу почувствовал, что звучит его смех фальшиво. – Это же… несерьезно?

Татьяна не сразу ответила, так что он даже успел забеспокоиться.

– С маменькой я поговорю, – пообещала она наконец. – С тетей, как вы заметили, будет сложнее, она до сих пор уверена, что каждая Хозяйка должна управлять горой, черпая силу из каменного цветка, в который живой вложит все свое тепло. Но будьте покойны, никакого стремления ни к женитьбе, ни к правлению камнем у меня нет. Вы мне, простите за прямоту, и вовсе не интересны…

Петр почувствовал себя петухом, которого повар убеждал в нежелании его готовить, несмотря на то что к вечеру обещано подать куриные рулеты.

Татьяна, увидев его сомнение, заверила:

– Обещаю, я приложу все усилия, чтобы вас отпустили с миром. Ну же, идемте.

* * *

Первым делом они прошли сквозь гигантские ворота, мерно сверкающие драгоценной зеленью. Высотой в четыре человеческих роста, они, казалось, были сделаны для богатырей-великанов из сказок.

– Чистейший зеленый гранат, – заметила Татьяна, похлопывая ладонью по камню. Впрочем, гордости в ее голосе не было заметно. – Привезены из-за океана, в обмен на наших белок.

– Белок? Что это за белки, на которых можно обменять подобное богатство? – удивился Петр.

– Увидите.

Зал, открывшийся им за воротами, оказался садом. Драгоценным. Из зелено-золотой малахитовой травы высились деревья – вязы, дубы, осины – и перезванивались тоненькими стеклянными листьями. Между ними, подрагивая лиловыми цветками чистейшего сапфира, пушились кусты сирени, и вот в их-то ветках и копошились жирные белки, точь-в-точь сестры той, что хрустела изумрудными скорлупками в кабинете Иверии.

Под ногами стелилась дорожка из прозрачного песка, он переливался и мягко потрескивал при каждом шаге. Разглядывая красоту, Петр шел следом за своей проводницей в новые и новые залы. В одном разлилось зеркальное озеро, по которому плавали, выгибая шеи, перламутровые лебеди, в другом на ворсистом холме перебирали ломкими ногами молодые косули, чьи копытца отливали серебром, в третьем, похожем на гигантскую мастерскую, трудились резчицы по камню в сарафанах и шелковых косынках, и из-под их молоточков появлялись новые листья, цветы, птицы и рыбки. Петр не мог сдержать восхищенных выражений при виде этого мастерства, а Татьяна слушала его сдержанно, не споря, но и не выказывая поддержки.

– Неужели вы не чувствуете благоговения перед такой искусной работой? – не выдержал Петр, склоняясь над земляничным кустом, согнувшимся под тяжестью крупных агатовых ягод. Каждое золотое семечко, каждая хризолитовая прожилка на листе – все смотрелось живым, дышащим. – Это… волшебство. Удивительно.

Татьяна отломила слюдяную травинку – точь-в-точь лапка хвоща – и повертела ее в пальцах.

– Искусность, да, – вздохнула она. – Работа. Вы видите в этом магию, а я – удары молотка и шорох шлифовки.

– Понимаю, – вежливо согласился Петр. – Значит, вы предпочитаете живую природу?

– А что живая природа? Разве она не так же создана и отшлифована, правда, не усилием, а временем? Разве мы не знаем ее свойств, не можем предугадать развитие? Нет, в природе для меня нет тайны. И все же изучать ее интереснее, особенно ту ее часть, что касается вас.

– Меня? – удивился Петр.

– Вас, живых, – пояснила Татьяна. – Вы все еще умеете удивлять, так что резать вас занимательнее, чем лягушек.

Петр насторожился при этом уверенном «резать», однако Татьяна коротко улыбнулась, словно уверяя его, что пошутила.

– Давайте возвращаться. – Она отбросила травинку под ноги и с хрустом раскрошила ее ботинком. – Я голодна, и вы, я уверена, тоже.

– Вы правы, – признался Петр, поднимаясь. – Надеюсь, обед, что нас ждет, приготовлен не ударами молотка и шорохом шлифовки.

Татьяна снова лишь улыбнулась. Обратно они шли быстрее, распугивая пучеглазых ящерок, которые яркими брызгами вывертывались из-под каблуков. Вернувшись по дороге, пробегавшей вдоль озера с лебедями, они вышли к янтарным воротам главного зала. Однако Татьяна свернула мимо них налево, к комнате поменьше.

– Это ненадолго, я лишь хотела… – Она остановилась у широкой, в несколько обхватов, мраморной колонны и провела пальцами по тончайшей цветочной резьбе. – В том зале была когда-то мастерская моего отца, а теперь…

– А теперь? – спросил Петр.

Из-за дверей доносилось мерное постукивание: так-так-ток, так-так-ток. В глазах Татьяны мелькнуло любопытство.

– Вот я и посмотрю.

Стоило ей войти, как постукивание прекратилось. При виде Татьяны невысокий коренастый парень подскочил из-за рабочего стола и глубоко поклонился.

– Ваша светлость, – сказал он, все еще сжимая в кулаке зубило. Пальцы и молочные кудри его покрывала каменная пыль, а белки глаз, когда он поднял взгляд, отливали болезненным зеленым.

– Степан, значит? – спросила Татьяна, приближаясь.

– Степан, – ответил молодой человек. По возрасту он был не сильно ее старше, отвечал смиренно, но с каким-то внутренним достоинством человека, который знает себе цену.

Татьяна постояла.

– Над чем работаешь?

– Вот. – Степан указал на массивную круглобокую чашу на столе и добавил со смущенной гордостью, будто предъявлял на суд младенца: – Цветок…

Татьяна обошла стол, разглядывая работу. Петр восхитился: это была изящная малахитовая чаша, зеленая с чернильными ручьями, вокруг середины гнулись тончайшие многослойные лепестки, а из центра к потолку тянулись золотистые ниточки-тычинки.

– Правдоподобно, – хмыкнула Татьяна.

– Недостаточно, – сказал Степан, склонив голову набок в вежливом несогласии.

– Чем же тебе он не по нраву?

– Да вот поглядите, ваша светлость…

– Зови меня Татьяной.

– Смотрите, Татьяна Баженовна…

Они склонились над цветком, и Петр, не желая отвлекать их, сделал несколько шагов назад.

Выжидая, он все думал, как заговорить с матерью Татьяны о Егоре – ведь если горное царство и в самом деле дружественно императрице, не будут ли подозрения оскорбительны? А если Егор, сбежав от бесов, прячется сейчас где-то в подземных водах, будет ли это известно Хозяйке? Захочет ли она его выдать?

Возможно, есть более простой способ все проверить?

Повинуясь внезапному порыву, Петр бросился назад, к озеру. Вряд ли здесь будет охрана вроде бесовской, кроме галдящих лебедей, никого не было видно, а значит, попробовать стоит. Опустившись на колено возле самой воды, он торопливо потянулся за пазуху.

– Вы тоже, значит, нарушаете? – спросили его рядом хрустящим басом.

Петр вздрогнул, едва не выронив шкатулку. Сердце загрохотало.

Зеленое платье в цвет травы, вот что его обмануло – как иначе он мог не заметить огромную каменную фигуру среди кустов крыжовника?

– Нарушаю? – спросил он, подбираясь.

Мысленно он уже исхлестал себя по щекам за самонадеянность и новую оплошность и сейчас прикидывал только цену, которую ему предстоит заплатить за это. Алина Васильевна – не игоша, скинуть такую не получится. Да и открытая рана – не лучший помощник в драке. Успели ли ящерки починить купол аэростата?..

Алина Васильевна смотрела на него в упор тяжелым и совершенно нечитаемым взглядом. И вдруг каменные губы ее растянулись. Только взгляд при этом остался прежним, и выражение показалась зловещим.

– Лебеди, – сказала она и подняла прозрачный мешочек, внутри которого светились кристаллики, похожие на крошки. – Малахия Врановна говорит, и так слишком толсты, а я люблю это дело… – Она бросила пригоршню в озеро, и пока птицы клевали, гладила им искусно вырезанные перья. – Как по-вашему, они живые?

Петр растерялся.

– Что, простите?

Алина Васильевна метнула еще крошек.

– Как вам кажется, есть ли способ отделить живое от неживого?

Петр посмотрел на перепончатые лапки, загребающие прозрачную воду, встопорщившийся слюдяной пух на гнутых шеях и крошечные неподвижные глаза-агаты.

– Не знаю, – бледно отозвался он, порядком сбитый с толку.

Алина Васильевна длинно хрипловато вздохнула.

– Я думала, дело в любви. Но Таня говорит, любовь – это химия, не больше, чем травление камня… Кто прав?.. – Она снова погладила ближайшую птицу и тяжело поднялась. – Берите.

Петр благодарно кивнул, принимая от нее мешочек, и долго смотрел, как она уходила в сторону золотых ворот своими неторопливыми основательными шагами.

Как только зеленое платье скрылось, Петр зашикал на лебедей, расчищая немного места у берега, и кинул в воду заговоренную щепотку.

– Угорь, угорь, покажись, угорь, угорь, сон свой сбрось; посмотри, что я принес: гречку, просо и овес…

Озеро молчало. Роптали недовольные лебеди, позвякивали вишневые кусты, но в остальном было тихо. Вода и не всколыхнулась. Егора здесь нет. Или возможно ли, что его удерживают силой?

Невдалеке раздались шаги, послышались голоса – знакомые и уже почти родные. Улыбаясь, Петр кинул остатки каменных крох прожорливым птицам и поднялся.

– …живучее таракана, – говорил Лонжерон, досадливо звеня шпорами. – Да что с ним сделается?

– И все же не следовало соглашаться на то, чтобы его увезли в отдельной карете, – беспокоилась Лиза. – Кто знает, что с ним, бесчувственным, сделали эти ящерицы.

– Смею напомнить, именно вам была поручена его охрана, – с робкой укоризной произнес Елисей.

– Да как его охранять, если он сам лезет то на нож, то на рога, то на зубы?

– Если бы не его отвага…

– Его безрассудство!

– …если бы не он, мы все остались бы в той избе на развлечение ведьме, – закончил Елисей. – Вы не станете отрицать, Петр Михайлович – человек исключительной смелости. Как он сражался с бесами, как противостоял ведьме! Если мне только представится возможность – я клянусь, я… я последую его примеру!

– Лучше берегите хвост, капитан, – прервал его вдохновленную речь Лонжерон. – И помните, безрассудная смелость идет рука об руку с риском: в Живой России, в том бою, где мы сражались вместе, Волконский был ранен в голову, у бесов – едва не съеден игошей, у ведьмы – сами видели, что случилось. То, что он еще жив, – сказочное везение и защита темляка…

– Вряд ли темляк защитит, если Медная Хозяйка захочет заточить его в камень, – вмешалась Лиза. – Глаза у нее, вы видели? – какие-то… голодные…

Лонжерон раздраженно выдохнул. Прошел несколько шагов молча.

– Я попробую выяснить, что с ним. Но, уверяю вас, если этого героя снова придется вытаскивать из болота, вызволять из пожара или спасать от бесовской погони, я сам застрелю его, не дожидаясь нашей дуэли…

Петр выступил из-за кустов сирени.

– Помнится, давеча вы, Лев Августович, предлагали мне воспользоваться услугами ваших клыков… а теперь грозитесь расправой?

– Петр Михайлович! – воскликнула Лиза, протягивая к нему руки. Елисей, улыбаясь, встал рядом. Глаза его светились.

Петр ощутил, как грудь наполняется искренней детской радостью при виде их обоих.

– Я рад видеть вас в добром здравии, друзья. – Отринув приличия, он обнялся с Елисеем и Лизой. – Тем более что без вас мне грозит смертельная опасность.

– Что такое? Ваша рана столь серьезна? – ужаснулся Елисей.

– Хуже, – улыбнулся Петр. – Меня, кажется, хотят женить.

Глава 17

Хозяйка Медной горы

Угощение и вправду было не из камня. В подземном царстве ели без изысков, но вкусно и по-домашнему. Пахло пирогами и вареньем, в самом центре стола восседал царственный самовар. Вместо свечей на стенах переливались шары резного хрусталя, вместо картин – узоры из мрамора. Из соседней комнаты тянулись ноты Баха, искусно и с душой выводимые на клавикордах.

Петр, наголодавшись за время недавних происшествий, решил не отказываться от предложенных угощений. Забывшись, он с предвкушением взялся за ароматнейший пирог – только чтобы обнаружить, что в нем ни щепотки соли. Не было ее ни в утке, ни в телячьих котлетах, даже огурцы оказались не солеными, а просто натертыми горчицей. Какое разочарование! Петр жевал и только с завистью поглядывал на Елисея и Лизу, которых недостаток соли нисколько не заботил. С другой стороны, лица их так светились, а смущенные взгляды, которыми они перебрасывались, полнились таким счастьем, что, Петр подозревал, еда здесь ни при чем, они сейчас с аппетитом съели бы подошвы ботинок, совершенно этого не заметив.

В стороне, хмурясь над бокалом, сидел Лонжерон. В самом начале вечера он было попробовал заговорить о делах, но Азовья Врановна мягко отказала: «После, после…» Она вообще мало на что обращала внимание, кроме дочери, – задавая вопросы о жизни ее вне дома, отвлекаясь разве что на печенье. Татьяна отвечала односложно, по большей части выдавала скупые возгласы и хмыканья, отказываясь от заботливо подставляемых блюд в пользу хлеба и масла и перенаправляя разносолы Алине Васильевне, сидевшей подле. Хозяйка же, Малахия Врановна, не ела вовсе, то и дело подливая себе чаю и поводя золотой ложечкой по блюдцу прозрачно-крыжовенного варенья. Она терпеливо молчала, пока сестра расспрашивала племянницу, а когда поток вопросов поиссяк, наконец заговорила:

– Ну, и что это за новомодные взгляды на силу, которых ты придерживаешься, позволь тебя спросить?

Татьяна повела в воздухе десертным ножиком.

– Считаю, что полагаться во всем на силу – глупо и непрактично. Сколько мы будем зависеть от живого тепла? Не пора ли смириться с тем, что оно нам не нужно?

Малахия Врановна сощурила на нее свои красивые, мерцающие, словно опалы, глаза.

– То есть… ты отрицаешь силу?

– Отрицаю.

Бах в соседней комнате брякнул фальшивый аккорд и пораженно затих. Лиза и Елисей оторвались от своих игривых гляделок, и даже Лонжерон поднял взгляд от бокала.

Татьяна откинулась на стуле.

– Скажем так, я отрицаю нашу жажду силы. Я только и слышу: «Сила то, сила это, сила-сила-сила…» Стяжательство наше годится сейчас, в моменте, да только момент не будет длиться вечно. Пора смотреть дальше и увидеть, что придет время, когда нам придется научиться выживать без нее.

– Но как же живые? – охнула Азовья Врановна, с изумлением глядя на дочь и в то же время подкладывая ей на тарелку кусок буженины.

– Что с ними?

– Если мы откажемся от тепла, наши миры совершенно разойдутся.

– В конце концов так и будет. В городах нам все сложнее поддерживать связь, это вам любой леший скажет. Скоро придет время, когда последний живой перестанет верить, что, если гром гремит, это Илья-пророк на колеснице едет, и те из нас, кто не успеет к этому приготовиться, останутся нищими.

Малахия Врановна поднялась со стула и принялась вышагивать по комнате.

– Это… это берендеевщина! – воскликнула она.

Петр не смог не вмешаться.

– Вы всерьез считаете, что народная вера может так просто иссякнуть? – встрял он.

– Не только может, но и должна. Наука положит ей конец – это неизбежно.

– Вы слишком высокого мнения о живых. Не могу представить, чтобы самодвижущиеся телеги отучили бы мою мать верить пасьянсу или ужасаться разбитому зеркалу, а наших дворовых – плевать через плечо, отваживая черта.

– Эта вера будет другой, поверхностной, она не будет достаточно питать нас.

Легкость, с которой она говорила это, подействовала на Петра удручающе.

– Пусть даже вы правы, но… как же мы без вас?

Татьяна взглянула на него с удивлением:

– Разве мы вам настолько необходимы? Приносим ли мы вам что-то, кроме несчастья?

– Что ты говоришь! – не выдержала Малахия Врановна. – Мы с твоей матерью видим живых насквозь и воздаем им должное: награждаем тех, кто достоин, и наказываем тех, кто того заслуживает.

– Возьми Степана, – подтвердила Азовья Врановна, – когда он закончит работу, я отпущу его с такими дарами, что он будет жить в достатке до конца жизни.

– И как скоро наступит он, этот конец его жизни? – уточнила Татьяна. – Разве Степан не сойдет с ума, тоскуя по подгорной мастерской, по твоим камням, по всему подземелью?

Лицо Азовьи Врановны застыло, обеспокоенное добродушие исчезло, сменившись холодностью, явно позаимствованной у сестры.

– Твой отец сам выбрал заморить себя до смерти воспоминаниями, – сказала она строго, – я его предупреждала.

Поджав губы, она поднялась из-за стола и отправилась к дверям кабинета. Петру показалось, она сделала это, чтобы показать свою обиду, и, увлеченный дальнейшим разговором, он не придал бы этому значения, если бы спустя минуту к тому же кабинету не направился, стараясь не привлекать внимания, бесшумно ступающий Лонжерон. Войдя следом, он плотно прикрыл за собой двери.

Петр опешил. Что могло связывать этих двоих? Что у них могли быть за секреты? Они говорят про Егора? Нет, Лонжерон сообщил бы о своем плане, не пропуская возможности доказать превосходство.

Тогда что между ними?

Способен ли Лонжерон на предательство, при его дворняжьей верности императрице? Пахнуло неприятной тайной, и Петру не понравился запах.

Вновь застучали вилки, а Бах за стеной продолжил экзерсисы.

– …все это детали, тетя, – говорила тем временем Татьяна, отвечая на вопрос, который Петр пропустил. – Мы считаем, что наступит время…

– Вы считаете? – оборвала Малахия Врановна. Щеки ее разгорелись, губы подрагивали.

– Мы, – подтвердила Татьяна. – Нас не так уж мало.

– Но и что же вы предлагаете взамен силы?

– Этого мы пока не знаем, знаем только, что рано или поздно выход будет найден.

Малахия Врановна остановилась у вросших в стену часов.

– Значит, вам лишь бы разрушить. А восстанавливать – не ваше прогрессивное дело. Ну что же, весьма в вашем духе. Однако напомню, что пока мы все еще зависим от силы, она дает нам есть, пить и поддерживать все это. – Она царственно обвела зал руками. – И ты, если хочешь быть частью этого, вынуждена будешь вложиться.

– А кто вам сказал, что я этого хочу? Я же говорила, что не интересуюсь горным делом. Добыча огненной соли тем более противоречит принципам пацифизма. Мои планы – вернуться к кобольдам, собрать лабораторию, а там и вовсе перебраться в Живую Россию, изучать живые организмы.

Малахия Врановна сделала шаг назад, будто слова Татьяны ее толкнули.

– Отказаться от потустороннего наследия, от силы? – воскликнула она. – Ази, ты слышала?!

Дверь кабинета открылась, и Азовья Врановна торопливо вошла в зал, поправляя выбившуюся из косы прядку.

– Душа моя, – взмолилась она, подходя к Татьяне, – как же это возможно!

– А никак, – отрезала Малахия Врановна. – Все это прожекты и фантазерство. Блажь.

Некоторое время спустя показался Лонжерон. Прежде чем присоединиться к компании, он окинул взглядом присутствующих, убеждаясь, что его отсутствия никто не заметил. Петр не отвел глаз: хотелось, чтобы проклятый упырь знал, что его тайные дела известны. Лонжерон споткнулся о взгляд Петра, побледнел и стремительно направился к столу. Сев напротив, он одним махом осушил свой бокал и обтер губы.

– Мне все же интересно, как ты собралась выживать без дополнительной силы, – продолжила Малахия Врановна. – Думаешь, это легко? Отказаться от части себя?

– Пять лет я справлялась, – не без гордости возразила Татьяна. – И ни капли у вас не просила.

– Ах вот как? Значит, не просила? – Малахия Врановна сложила вместе тонкие пальцы. – А как же эта?

Татьяна метнула взгляд на замершую по ее правую руку Алину Васильевну, и лицо ее исказилось.

– Тетя, ты… не сделаешь этого…

В глазах Малахии Врановны блеснуло чувство мстительного превосходства.

– Отчего же? Если уж ты так жаждешь свободы от нас, от своего наследия, от силы, то и не будешь жалеть камень, в который я вдохнула жизнь в день твоего рождения. Он просто вернется на свое место.

Татьяна вспыхнула.

– Конечно! Ведь обратить в камень – это единственное, чем ты можешь остановить того, кто хочет тебя покинуть!

Малахия Врановна схватилась за брошь-ящерку, словно за опору, и с усилием сжала губы.

– Почему бы нам не послушать Баха? – воскликнула Азовья Врановна, переводя полный страха взгляд между дочерью и сестрой, которые, казалось, были готовы забыть о приличиях. – Как Ольга чудесно играет, пойдемте! Ну пойдемте же!

Она поднялась из-за стола. Из уважения к ней все отправились следом.

В соседней комнате за клавикордами сидела светловолосая девушка с небольшим припухшим личиком и красными, словно от недавних слез, глазами. Заслышав шаги, она встала и поклонилась.

– Играй, играй, Оленька, мы обещаем не мешать тебе, – проворковала Азовья Врановна. – Будь любезна, мою любимую.

Ольга заиграла, и белые пальцы сливались с клавишами. Играла она и правда прекрасно – искусно и в то же время с наивной детской пылкостью: вся ее фигура, лицо, спина и плечи были пронизаны меланхолическими нотами партиты. Гости слушали с благоговейной печалью, даже лицо Малахии Врановны смягчилось.

– Не правда ли, она чудо? – сказала Азовья Врановна полушепотом. – Я даже не стала обращать ее в ящерку. Премило играет, а ведь всего лишь камеристка.

– С каких это пор ты забираешь себе камеристок? – отозвалась Татьяна. – Давно она у вас?

– Всего несколько дней, бедняжка, еще сильно тоскует…

– Откуда же?..

– Убита, представь себе, такая жестокость. Какой-то франт, молодой юнкер, вскружил ей голову. Наговорил глупостей, что, мол, это она должна блистать на балах, а не ее барышня, потому как барышня ей в подметки не годится. Уговорил нарядиться в барское платье, надеть украшения и поехать кататься. А как добрались до реки – он ее и утопил.

– Мерзавец сорвал с нее камни – и был таков, – процедила Малахия Врановна.

Ее сестра закивала.

– Тело попало в подводное течение, его принесло в наш водоем, ну мы и решили… Между прочим, по слухам, она далеко не первая камеристка, павшая от руки этого злодея. Слышала о нем от русалок в столице, а теперь его, очевидно, перевели на Урал, и он…

Петр обернулся на шорох. Лиза поспешно отвернулась, но от него не ускользнули блестящие дорожки на ее щеках.

Елисей также заметил ее расстройство.

– Лизавета Дмитриевна, что с вами?

– Это все от Баха, – предположила Азовья Врановна. – Он и меня всегда приводит в смятение.

Лиза постояла, отвернувшись, пока не сыграли последние ноты, а потом решительно подняла голову.

– Тот мужчина, – спросила она Ольгу, глядя на нее покрасневшими глазами. – Были ли у него светлые волосы, немного курчавые на затылке, и бакенбарды, узенькие такие, как стручки гороха? И карие глаза, добрые-предобрые, и ямочки на щеках?

Ольга в удивлении поднялась.

– Вам приходилось встречаться с Василием Григорьевичем?

Лиза горько усмехнулась:

– Мне он представился Григорием Васильевичем.

– Лизавета Дмитриевна… – начал пораженно Елисей, но Лиза не позволила ему договорить. Выправив плечи, она твердо поглядела ему в глаза.

– Простите мне мою ложь… и вы, Петр Михайлович, простите. – Лиза откинула пряди от шеи. – Это правда, я вовсе не княжна, а только горничная ее светлости… Я тоже подпала под чары этого человека, но… он так говорил… я так верила… В тот вечер я оделась в хозяйское выходное платье и камни, а потом поехала кататься, воображая себя княжной, ведь… – Она вскинулась, глянула с вызовом: – Ведь разве он не прав, разве я хуже? – Внезапно опомнившись, она закрыла лицо руками. – Нет, нет, что я говорю… я глупая, глупая, я обманщица, я воровка, я не зря поплатилась…

Растерянно глядя на нее, Елисей неуклюже поднял лапы, и Лиза, так и не отнимая рук от лица, но словно почувствовав его близость, шагнула в пушистое объятие.

– Лизавета Дмитриевна, – ласково произнес он, несмело касаясь ее волос, – остался только вечер… Уже с рассветом вы полностью обратитесь, и все будет позади. Вы будете свободны от прошлой жизни, а новая будет такой, как вы сами пожелаете. – Он вздохнул и шепнул ей в макушку: – Лиза…

Она расплакалась сильнее.

Оставаться рядом показалось бестактно.

– Оставим их, – сказал Петр, и все будто очнулись. Засуетившись, зашуршали туфлями и гуськом вернулись в гостиную.

Петр направился было вслед за ними, но вдруг услышал звук, который заставил его остановиться. Где-то в дальних комнатах сдавленно выла собака. Намереваясь не делать ничего поспешного, а лишь прислушаться, Петр осторожно сделал шаг к коридору, но Азовья Врановна удержала его за локоть.

– Петр Михайлович, – сказала она, – уделите мне минуту. Расскажите, нравится ли вам у нас. Я слышала, дочь показала вам сад? Пришелся ли он вам по вкусу?

Петр мимолетно обернулся, запоминая комнаты, из которых ему слышалась собака, и позволил повести себя к главной зале.

– Боюсь, «по вкусу» не в полной мере выражает мои чувства. Право, я затрудняюсь подыскать слова, столько в этом красоты и искусства.

Азовья Врановна слушала его с мягкой, покровительственной улыбкой.

– Вы хороший человек, Петр Михайлович, я это вижу, – сказала она. – Я понимаю, почему Танюша желает вам добра и просит за вас. Я одобряю ее благородный порыв, и все же, боюсь, жениться вам придется.

Петр посчитал, что неверно ее расслышал.

– Как вы сказали?..

Азовья Врановна похлопала его по руке.

– Вы же видите, моя сестра не пойдет против своих принципов, а значит, дороги назад вам уже нет. А что вам? Поживете здесь годков пять, сделаете цветок – и вы свободны.

– Пять… лет? – ошеломленно отозвался Петр.

– Вам ведь здесь понравилось? Вот будет возможность рассмотреть все в деталях. Тепло ваше отбирать никто не собирается, в других смыслах вы Татьяне также, видимо, неинтересны… все это формальность. Формальность, которую, к сожалению, придется исполнить.

Мерзковатый липучий страх, страх, хотя бы однажды испытанный каждым мужчиной, загнанным в свадебную ловушку, тюкнул молоточком по желудку.

– Я не думаю, что ваша дочь согласится… – Петр обернулся, выискивая взглядом Татьяну, но Азовья Врановна удержала его за локоть.

– Танюша слишком горда, чтобы просить вас, но вы же видите, выбор у нее небольшой. Алина – ее подруга с младенчества, можно сказать, сестра. На что бы вы пошли ради того, кто вам настолько дорог?

Петр гулко и больно сглотнул.

– Азовья Врановна, позвольте мне говорить с вами откровенно, – начал он, вглядываясь в ее доброе, материнское выражение лица. – Я не могу здесь оставаться, ни на пять лет, ни даже на пять дней. Как вы, возможно, знаете, в Живой России война, и я…

– И вы необходимы для победы над французом? Не слишком ли самонадеянно, Петр Михайлович?

– Но мое место там!

– Однако сейчас вы здесь – и вряд ли ваше отсутствие там на что-нибудь повлияло.

– Как вы не понимаете, – Петр выдохнул, сдерживаясь, – я должен быть там, должен!

– И вы будете, – сказала Азовья Врановна примирительно, – просто немного позже. Поверьте, по-другому нельзя…

Она коротко сжала его руку и улыбнулась. Спокойный мягкий ее голос пугал сильнее визгов ведьмы или рычания бесов, в зелено-голубых глазах отражалась окончательность. Становилось ясно, что судьба Петра и в самом деле решена. Страх поднялся теперь во весь рост, страх новый, прежде неведомый. Не привычный страх физической расправы, не страх войны или смерти, а нелепый ужас душевной несвободы. «Сандра, – подумал он в приступе отчаяния, – я в аду! Меня пытаются женить, заточить! Сашенька, что мне делать?..»

«Возьми чужое платье и беги, – раздался вдруг в ушах насмешливый Сашкин голос. – Мне же помогло…»

Петр не успел подивиться услышанному, как тут же его залила волна горячего лихорадочного стыда. Голодной псиной накинулась совесть. «Сандра… душа моя… Я чурбан, я осел, я недостойный брат. Я вправду считал, что делаю лучше… Сможешь ли ты простить мне мое тугодумство? Мое… предательство?» Он не ожидал ответа, но в голове снова прозвучал четкий голос сестры: «Ты, Петро, главное, выживи, а там сочтемся – при встрече…»

Эти слова отрезвили. Петра будто как следует хлестнули по щекам и привели в чувство. И сразу стало очевидно, что требуется сказать и что делать. Петр нагнал Азовью Врановну и учтиво ей поклонился.

– Любезная Азовья Врановна, – начал он негромко. – Вот уже несколько дней я путешествую в потустороннем мире. Многое восхитило меня, многое напугало, многое заставило задуматься. Но ничто так не восхитило, и ничто так не напугало, и ничто не заставило так задуматься, как встреченные мною здесь женщины. С ними можно не соглашаться, на них можно кипятиться, но нельзя не уважать их ум и смелость. Каждая из них значительна, если не велика. Так неужели кто-то, кроме них самих, может распоряжаться их жизнью? Вы, любящая мать, неужели позволите кому-то решать судьбу Татьяны? Согласитесь, чтобы другие приказывали ей идти против мечтаний? Ваша сестра желает лучшего, но она пытается переломить ее волю, так неужели вы допустите, чтобы это случилось? – Немного помолчав, он добавил: – Ни одна женщина не заслуживает, чтобы ее ломали.

Глаза Азовьи Врановны заблестели. Она повертела зеркальце на поясе и взглянула на Петра:

– Вы правда верите в то, что говорите?

– Да! – ответил Петр со всей искренностью. – Несомненно.

Азовья Врановна притянула его и коротко обняла.

– Оставайтесь здесь, – сказала она, прикладывая платок к уголкам глаз, – я поговорю с сестрицей.

Легкие ее туфельки едва слышно зашуршали по каменному полу, а Петр с усилием разжал пальцы. Пот неторопливо остывал на его разгоряченном лбу.

Он привалился к колонне, ощущая затылком приятный холод камня, и попытался вновь вызвать в памяти голос сестры. Слишком настоящим он был, слишком ясно раздавался, слишком разумно говорил – и именно то, что сказала бы Сашка. Возможно, следует всего лишь снова позвать ее? «Сандра?.. Сандра, дружище, неужели ты правда слышишь?»

Сначала в мыслях звенела лишь тишина, но спустя мгновения Петру показалось, что что-то… отзвук… или эхо? Что-то донеслось, будто дуновение ветра… будто запахло клеверным лугом, травянисто и медово…

– Волконский, мне нужно с вами объясниться.

Петр вздрогнул и открыл глаза. Проклятый упырь, чтоб ты провалился…

– В этом нет необходимости, – отмахнулся он раздраженно. Не было желания выслушивать оправдания, тем более сейчас, когда Петр, возможно, хотя бы в грезах едва не услышал Сашку.

– И все же выслушайте меня. – Лонжерон подошел вплотную, маяча своим длинным носом, не позволяя отступить или даже отвернуться. – Вы наверняка выдумали себе… черт знает что!

– Не призывайте.

Лонжерон взмолился:

– Пьер!

По лицу его стало очевидно, что он не отстанет.

– Хорошо, говорите.

Убедившись, что их не подслушивают, Лонжерон вздернул подбородок.

– Вы видели местных белок?

Петр нахмурился. Это еще к чему?

– Допустим.

– А такую же в кабинете ее величества – заметили?

– Ну, скажем, заметил – только какое это имеет отношение? – Петр начинал кипятиться.

– Вы сейчас все поймете. – Лонжерон прочистил горло. Он провел рукой по волосам, снова покашлял. – Когда между Лесным и Медным царствами заключалось перемирие, царицы обменялись дарами. Малахия среди прочего прислала одну из своих волшебных белок, а Иверия – особое зеркальце… – Лонжерон зажал нижнюю губу и провел по ней клыком, будто причесывая. – Видите ли, это зеркальце имеет особое свойство: оно показывает того, кого пожелаешь, – в живом мире. Ее величество позволяла мне пользоваться им, пока оно было в ее распоряжении, но после обмена подарками…

– И кого вам так сильно нужно видеть среди живых?

– Пока мы летели на шаре, помните, Лизавета Дмитриевна спросила меня…

Он замолчал.

– Ваша мать и сестра, – догадался Петр. – Я помню. Я еще помню, вы сказали, что никогда не вспоминаете о них, потому что былое должно остаться былым – иначе оно становится отравой.

Лонжерон сложил руки за спиной и выровнял плечи.

– Я испросил у Азовьи Врановны позволения заглянуть в зеркало, чтобы увидеть семью, и она разрешила, на этом наше общение завершилось. Я надеюсь, это объяснение удовлетворяет вас?

– Вполне, – согласился Петр, хоть он никогда и не просил объяснений. Внезапно вспомнив о Сашкином голосе, спросил: – То зеркало – оно показывает кого угодно? Где угодно?

– В живом мире, – напомнил Лонжерон, сразу догадавшись о цели его вопроса. – Мертвецы ему недоступны.

Петр опустил голову, смиряясь, что надежда его снова не оправдалась.

– За теми дверями, – он указал в небольшой коридор, который заприметил раньше, – воет собака.

– Вы думаете, это собака Егора? – засомневался Лонжерон. Он оглянулся, проверяя, что коридор пуст, и сказал: – Хорошо. Идите, отвлеките дам разговором, а я проверю.

Петр едва успел моргнуть, а он уже скользнул в коридор и растворился. Приказной тон снова прошелся против шерсти, но на этот раз пришлось унять гордость: из этого странного тяжелого места хотелось убраться побыстрее. И желательно все еще свободным.

Петр направился к дверям, но они распахнулись сами.

– Ах вот что?! – донесся разъяренный голос Малахии Врановны. – Вам он не нужен – ваша воля. Но тогда – будет моим! Нечего тратить попусту силу!

От грохочущих шагов Петр попятился. Из зала на него вырвался изумрудный вихрь. Малахия Врановна стремительно приблизилась и вскинула руки. Петр не успел ничего сказать, как вокруг, отгораживая их двоих, выросли сверкающие стены, заключая, словно рыбешек, в прозрачный короб. Остальные бросились на помощь, но справиться с толщей алмаза было им не по силе.

– Тетя, отпусти его! – закричала Татьяна.

– Сестрица, опомнись! – взмолилась Азовья Врановна.

Елисей и Лиза тоже что-то кричали – голоса их доносились глухо, словно из колодца.

Петр ударил в стену, еще раз, – и вдруг замер, в ужасе глядя на свой кулак: тот не раскрывался. Так и застыл, только при этом похолодел, покрылся трещинами и стал мраморно тяжелым. Чувствуя, как окаменение идет выше, под манжету, он обернулся и отступил. Лопатки уперлись в стену. А Малахия Врановна все наступала. Зеленые глаза ее потемнели, рот искривился. Еще немного – и Петр навсегда останется частью каменного интерьера.

Мысли метались, Петр отчаянно искал дипломатический выход.

– Ваша светлость, молю вас, выслушайте…

С той стороны доносились крики, рычание, что-то ударилось в стену над его головой и разбилось, но Малахия Врановна даже не вздрогнула.

Петр быстро заговорил:

– Ваша светлость, вы говорили, что видите живых насквозь… Посмотрите на меня, разве я заслужил вашего гнева?

– Вы, живые, все обманщики! – жестко сказала Малахия Врановна. – Вы проникли в мои владения, вынюхиваете и высматриваете…

– Разве в этом есть преступление? Вы говорили, что награждаете достойных и наказываете бесчестных…

– Что же, найдите мне вместо себя преступника! – усмехнулась Малахия Врановна. – И я с радостью приму его в уплату.

Вот они, нужные слова. Петр мгновенно понял, что делать.

– Извольте. Азовья Врановна, – крикнул он, оборачиваясь, – прикажите зеркалу показать того, кто убил Лизу и Ольгу!

Все замерли, даже Малахия Врановна опустила руки. Петр посмотрел на нее:

– Скольких он уже убил? И скольких еще убьет? Ради горсти камней?

Малахия Врановна сделала знак, и алмазные стены растворились.

Азовья Врановна подняла болтавшееся на цепочке у пояса зеркальце и отдала ему приказание. Зеркальная поверхность помутнела, пошла волнами, а потом прояснилась, показывая лес и скрытую сумерками фигуру, сидевшую на старом, поросшем грибами поваленном дереве.

– Я знаю, где это место! – немедленно вскрикнула Татьяна. – Это лес с живой стороны Синюшкиного колодца!

– Значит, она нам его и достанет, – мрачно сказала Малахия Врановна.

Она повела руками в стороны – и стены дворца расступились. Пол засверкал, засеребрился, под ним заволновалось изумрудное море, и вот из-под ног Медной Хозяйки побежала гладкая дорога, все выше и выше к поверхности, пока вдалеке не блеснул луч солнца.

– Ступайте за мной, – приказала Малахия Врановна. При каждом ее шаге камни под ногами тревожно шептались.

Петр отправился следом. Рана немедленно напомнила о себе тупым молоточным боем, но дорога пружинила, воля Хозяйки направляла и подталкивала, и, когда открылся выход из-под горы на поверхность, он лишь едва запыхался. Скоро каменный пейзаж сменился травой, а потом молчаливой стеной их обступил лес. Тот самый, в котором упал аэростат и произошла встреча с Синюшкой.

Идти пришлось недолго, дорога привела прямиком к пепелищу, с той стороны, где журчал небольшой ручей. Обугленный скелет избы стоял посреди выжженной поляны, и ветер поднимал клубы золы, словно мошкару. На углях сидел ребенок, девочка в обгоревшем по подолу сарафане и ярко-синей косынке. Позади нее, среди головешек, зияла дыра прохода. Не сдерживаемый крышкой, оттуда валил грязный комковатый дым.

Заслышав гостей, Синюшка тяжело поднялась. При виде Малахии Врановны глаза ее распахнулись, а пальцы скрючились. Она сделала шаг, будто думая наброситься, но потом отступила. Взгляд ее метнулся на Петра, но потом вернулся к Хозяйке и затаился, неотрывный и даже звериный, выжидающий лучшего момента.

Тяжело дыша, немного позади остановились остальные. Азовья Врановна сделала шаг навстречу.

– Здравствуй, Нюшенька, – сказала она, прижимая руки к груди. – Как ты тут поживаешь?

Синюшка скривилась то ли от ее вопроса, то ли от самого голоса, и все так же не сводила глаз с Малахии Врановны. Та подошла ближе и остановилась.

– Ну здравствуй, сестрица.

Синюшка некоторое время смотрела на нее, а потом сделала жест, которым гостей приглашают располагаться.

Малахия Врановна прищурилась.

– Нет уж, некогда нам. Мы по делу.

– Да-да, по делу, – повторила Азовья Врановна задумчиво. – Послушай же… есть человек, живой, которого требуется привести сюда через твой колодец. – Повернув к ней зеркальце, она показала картинку: – Вот этот. Узнаешь место? Сможешь?

Синюшка чмокнула губами, звук походил на фырчанье лошади. Трудно было понять, согласие это или протест.

– Сделаешь – заслужишь прощение, – веско произнесла Малахия Врановна.

При слове «прощение» все лицо Синюшки пришло в движение. Брови задергались, глаза выпучились, челюсть задрожала. Она распахнула рот, поводя обрубком языка, словно тыкая им в старшую сестру, но Малахия Врановна оставалась невозмутимой.

– Да, это не исправить, – сказала она, слегка отвернув голову, – но жить сможешь где хочешь и силу вернешь.

От этих слов Синюшка покорилась. Постояла, разглядывая свои босые черные ноги, а потом шагнула к сестре. Подняв руку, указала на брошь-ящерку у той на груди.

Глаза Малахии Врановны полыхнули.

– Об этом и не думай! Мне это Данила сделал, мне! – рявкнула она, обхватывая камень пальцами. – Сделай, что говорю, или сиди на куче пепла до конца тьмы!

Синюшка отступила. Взяв у Азовьи из рук зеркало, она еще раз посмотрела в него и повернулась. Крошечные детские ступни ее зашуршали по золе туда, где клубился дым. Опустившись перед колодцем на колени, она закрыла глаза. Плавно повела плечами, раскачиваясь в такт неслышимой песне. Лицо ее разгладилось, косынка сползла, а волосы расплелись и заколыхались, как если бы она и в самом деле нырнула головой в толщу воды, в самый колодец. Губы беззвучно задергались, вытягиваясь вперед, словно подзывая кого-то. То и дело она опускала голову в туман и каждый раз выпрямлялась более взрослой.

Дозрев до молодой девы, она замерла. Чему-то кивнула, улыбнулась и резко сунула руку в колодец. Повела, помешала дым, словно выискивая рыбу, и вдруг – ухватилась. Волосы ее опали, глаза распахнулись, она с усилием потянула свой улов и медленно поднялась с колен. Вслед за ее рукой из колодца показалась чужая. Большая, крепкая, обтянутая белой, чуть грязноватой манжетой.

Юнкер, выбравшийся на поверхность, был одет в помятый офицерский мундир и залепленные грязью сапоги. Большой и хорошо сбитый, он двигался сонно и смотрелся осоловелым телком, околдованным Синюшкой. И все же даже так глаза его, как и описала Лиза, казались добрыми, а на щеках, будто пришитые большим стежком к челюсти, красовались глубокие ямочки. Трудно было поверить, что человек такой наружности способен на зверство.

Петр даже обернулся в неверии.

– Он, – еле слышно отозвалась Лиза.

Малахия Врановна протянула руку, но Синюшка не спешила передать юнкера ей. Вместо этого она разжала пальцы – и тот немедленно ожил. Пришел в себя. Заозирался, тонко закричал и перекрестился, увидев Ольгу, а потом и Лизу, и дернулся назад.

– Держи его! – предупредила Малахия Врановна.

Еще раз вскрикнув, юнкер бросился в противоположную сторону. Туда, где, скрываемые плотным туманом, белели Лихие земли. Страх придал ему сил, он в несколько прыжков скрылся в спасительной пелене. Синюшка захихикала.

– Ах ты!.. – крикнула Малахия Врановна. – Что ж ты… Ловите!

Лонжерон бросился в погоню, нырнул в туман, но тут же закашлялся, вдохнув отравленного воздуха, и вернулся, прикрывая рукой раскрасневшиеся глаза. Елисей коротко заскулил. Лиза попыталась отправиться следом, но Петр остановил.

– Я приведу его, – сказал он, направляя слова скорее себе, чем кому-то другому.

– Вы ранены, – напомнила Татьяна.

– Я приведу его, – мрачно повторил Петр и зашагал вперед.

В боку и в самом деле пылало, но бешенство притупляло боль. Он до последнего не верил, что человек, убивший Лизу ради побрякушек, – военный, но, увидев форму, почувствовал ненависть, накрывшую горячей колючей волной. Такой человек не имел права носить мундир. Петр отправился бы за ним и мертвый.

Глава 18

Соляные столбы и честь мундира

Воздух сгустился, осел в ноздрях пылью. Сначала под ногами хрустела соль, но вскоре стало мягко. Петр присмотрелся – это были старые, покрытые белесым налетом мундиры. Много мундиров. Они лежали вперемешку, в несколько слоев – синие с малиновым, болотные с красным, бордовые с золотом и черные с серебром, скрывая море лошадиных седел. Лихое заклятье не пожалело никого. Кощей не пожалел.

И Петр не пожалеет.

Задержавшись лишь на мгновение, он зашагал все дальше, вглядываясь в белый кисель вокруг, высматривая тень офицерской формы и выслушивая шорох сапог. Вокруг то и дело вырастали соляные столбы, а белая земля под ногами перечеркивалась глубокими разломами, приходилось двигаться медленно, чтобы не разбить лоб и не провалиться.

Петр никогда не желал кому-то смерти. Ни французскому улану, что ранил его при Аустерлице, ни ямщику, что вез отца в пургу и перевернул коляску, ни даже Бонапарту. Однажды в детстве он ощутил почти звериное бешенство, когда кузен Владимир назвал Сашку une bâtarde, но даже и тогда только мечтал расквасить ему рожу – что незамедлительно сделал, заработав прозвище «гроза носов». А теперь, думая о человеке, по следу которого шел в тумане, Петр испытывал свирепую, ослепляющую ненависть и всей силой, каждой клеткой жаждал видеть этого человека мертвым. И мертвым без возврата.

«Прости меня, Сандра, увидев тебя тогда в полку, я ведь всерьез думал, что ты посрамила мундир, просто надев его. Вот же идиот. Да ты, со своим благородством и смелостью, делаешь ему честь, а вот такие…»

Сбоку задышали. Петр остановился, прислушался. Нет, показалось. Или все же кто-то притаился? Подлец слишком осторожен. Здоровый и полный жизни, он без труда мог обойти погоню или прятаться, пока у той не кончатся силы. Нет, тут нужно что-то другое.

Петр остановился, прижимая ладонь к рубашке сбоку, где повязка потеплела от крови. Несколько раз торопливо вдохнув, он вгляделся в туман, а потом четко, выделяя каждое слово, сказал:

– Черт бы тебя побрал, скотина!

«Нам-то от чертей ничего, досада не больше комариной, а вот всем живым в округе придется несладко», – так, кажется, еще в самом начале путешествия поучал Елисей.

Петр был готов, так что когда из ниоткуда вдруг возник пяток мелких рогатых и крылатых чудищ, он щедро наградил их щелчками темляка, и они, визжа от ударов и кашляя от солевых испарений, немедленно отправились восвояси, а вот кого-то, спрятавшегося среди белых наростов, появление чертей застало врасплох. Там взвыли, забили каблуками, несколько раз звякнул металл, ударяясь о камни.

Петр поспешил туда. Крики приближались, шаги становились громче, и наконец юнкер выскочил из-за камня прямо напротив. Увидев Петра, он подался было назад, но запнулся и замахал руками, заваливаясь прямиком в провал между столбами. Петр едва ухватил его за ворот. Этот человек не может просто размозжить себе голову, нет, он должен посмотреть в глаза тем, чьи жизни разрушил.

Обежав взглядом Петров мундир, юнкер радостно вскрикнул, ужас на его лице сменился почти припадочным весельем. Засияли пришитые к челюстям стежки на щеках.

– Вы… настоящий? – Он придвинулся, словно доверяя тайну: – Я, знаете ли, только из заведения, в самом благоприятном расположении духа, сами понимаете… И вдруг передо мной… – Он тоненько истерично засмеялся. – Что здесь происходит? Проклятый портвейн. Я, знаете ли, от него всегда теряюсь, мерещится всякое. Нет, правда, это шут знает, что такое…

– Это просто сон, – сказал Петр успокаивающим тоном. – Вы по-скотски напились и спите, и это вам снится.

Юнкер на удивление быстро поверил. Он с восхищением огляделся, поводил по сторонам руками.

– Ну надо же… И вы мне снитесь?

– Конечно.

– И они? – Юнкер указал коротким пальцем в ту сторону, где, Петр знал, за туманом стояли Ольга и Лиза.

– Разве может быть иначе?

– Нет, – замотал головой юнкер, – нет, не может. Я проверял, я, знаете ли, всегда проверяю, что они не дышат…

– Значит, так и есть. Вы спите, и вам ничего не страшно. А теперь пойдемте.

– Куда?

– Разве во сне есть различие?

– Пожалуй, вы правы. – Он послушно поплелся за Петром.

Злость клокотала в горле, но Петр держался, просто повторял: «Идемте, идемте».

Вскоре сквозь белую завесь проступила чернота леса и несколько фигур, напряженно застывших на пепелище.

– Куда вы меня ведете? – настороженно спросил юнкер.

Петр не отвечал, и он дернул руку, пытаясь освободиться.

– Отпустите… – В его голосе послышалось подозрение. – Да отпустите же! Для сна мне, знаете ли, слишком больно. Я не пойду.

– Отчего же? – Петр только сжал сильнее. – Боитесь посмотреть им в глаза?

– Да что я не видел в глазах глупых распутных девок?

У Петра скрючились пальцы. Впервые он пожалел, что у него нет клыков, – этой твари хотелось впиться в горло. Зарычав, он в полном забытьи бросился на мерзавца, но тот наконец понял, что сон сном, а пришло время спасать шкуру. Он вырвался, но Петр схватил снова. Рванул за ворот что было силы, только силы осталось не так уж много, не в пример молодому быку в юнкерской форме. Пальцы скользнули, цапнули пустоту, а следом висок онемел от удара. Кажется, попали локтем. Петр отступил, затряс головой, пытаясь вернуть зрение, ударил вслепую. Что-то хрустнуло под кулаком, будто корка свежего хлеба, на костяшки брызнуло. «Гроза носов», да уж.

Юнкер ударил снова. В бок слева, где под повязкой пульсировала рана. Петра подкосило. Показалось, его перерезали надвое, и верхняя и нижняя части тела сейчас по отдельности шлепнутся на пол. Он стоял, пошатываясь, и слушал метнувшиеся прочь шаги. Пот брызнул с кончика носа, сердце шумело. «Не-у-пу-сти, не-у-пу-сти», – отстукивало оно в скачущем ритме. Нет, этого – не упустит.

Петр разогнулся. Подлец не мог далеко убежать. Если только в ушах перестанет биться так сильно, Петр услышит. Шатаясь, он прошел в одну сторону, в другую – ничего. Сжимая зубы от нового приступа боли, он согнулся – и увидел ярко-клюквенные капли на соли под ногами. Они забирали влево, за камень. Петр рванулся по кровавому следу, но там было пусто. А в следующий момент на него набросились сзади, сдавили и обхватили шею локтем. Глаза заслезились, в нос ударил запах табака и влажного пота. Захват сзади был тугой и такой крепкий, что, когда юнкер попятился, отдаляясь от колодца, ноги сами замельтешили по соленой корке. Вдалеке проступили неясные тени, донеслись крики, но слов было не разобрать. Один силуэт стал ненадолго четче и тут же нырнул обратно, растворяясь.

Когда лес окончательно скрылся за туманом, локоть дернулся, а потом разжался. Петр рухнул на острую каменную крошку. Затылок обожгло, будто это была доска с гвоздями острием наружу. Сверху навалилась невыносимая тяжесть, горло сдавило сильнее. Глаза стали закатываться, Петру показалось, он видит внутрь головы. Следовало бороться, сделать хоть что-то, но руки по-отрубленному лежали. Он открыл рот, силясь сделать хоть полувдох, отдалить смерть на полушаг…

Что будет, когда он умрет в Лихих землях? Лонжерон говорил, они станут домом для его духа навечно?

Тяжесть дернулась и исчезла, мелькнуло облако нестерпимо рыжего света. Рядом взвизгнули, завозились, кто-то грозно рыкнул. А потом раздался влажный булькающий хруст, будто курице перегрызали горло. И стало тихо. Разве что-то мягкое невесомо опустилось на землю. И испустило тоскливый стон.

Петр с трудом поднялся на четвереньки. Голова еще гудела, в глазах расплывались чернильные кляксы, и он пополз. Уткнулся в жесткое и неподвижное, покрытое намокающим юнкерским мундиром. Бросил. Пополз дальше, туда, где светилось сквозь черноту огненное пятно в капитанских эполетах. Вот запахло мехом, вот ладони погрузились в бесконечную пушистость. Петр сжал в кулаках нежный подшерсток. Нащупал тряпочно-тонкие уши, мохнатые щеки, колючие усы. Прижал ладонь к сухому кожаному носу – из него не вырывалось ни выдоха…

«Отчего я такой трус? Если мне только представится возможность – я клянусь, я последую вашему примеру!»

Глупый… глупый…

Петр обхватил худое тело руками, прижал. Шатаясь, поднялся. Подался вперед, потом назад, но это было бесполезно: куда идти, если со всех сторон белая вата? Мир перекувырнулся, «вперед» и «назад» потеряли смысл, вокруг смыкалось плотное душащее одеяло.

И тут вдалеке послышался тонкий, тоскливый лисий вой. Он беспокоился и звал туда, где ждали. Петр переставил одну ногу, вторую. Снова и снова. Он шел, спотыкаясь, до тех пор, пока в редеющем тумане к нему не метнулась, изрыгая проклятия, клыкастая тень и не выхватила лиса из рук.

Петр опустился на обгорелую землю, рядом с родником. Мысли вязли. Кажется, ноги его потяжелели до валунов, и он упал лицом во что-то ледяное и журчащее. Кажется, последним усилием он опустошил шкатулку в воду. «Угорь, угорь, сон свой сбрось…»

Тело медленно и неотвратимо превращалось в камень, и, когда он закончил шептать, губы застыли. Сквозь соль в глазах он видел, как рыжее тело уложили на землю, как Лонжерон разорвал мундир, как Татьяна ощупала грудь и шею – и как отступила. Как Лиза склонилась, но из горла ее вырвался не плач, а тот самый звериный вой. А в следующее мгновение девушка исчезла – легкое белое платье вспорхнуло и опало, а на ее месте закружилась чернобурая лиса. Ткнувшись носом в бездвижную морду, она снова взвыла, на этот раз отчаянно-коротко, и метнулась в сторону леса. Рассветные блики прыгнули по серебряным всполохам гладкого меха между деревьев.

Петр взглянул на Елисея, но сознание его, видимо, ускользало. Потому что вместо лиса на земле перед ним теперь лежал человек. Мальчик лет семнадцати в капитанском мундире, с копной рыжих волос и смешным длинноватым носом. Тонкая бледная кожа горела искрами веснушек. На подбородке засохла чужая кровь.

Все поблекло. Не стало больше ни рыжего, ни зеленого, ни золотого. Петр силился открыть глаза, но его окончательно сдавил со всех сторон серо-могильный камень.

Глава 19

Крик на болоте

– Да где же она, проклятая станция?

– Мы в третий раз проезжаем эту засохшую березу, Ягина, мне кажется, нас кружит.

Александра обернулась. Лес вокруг обступал плотной заставой, их небольшая процессия из всадника на лошади и коляски едва продиралась по лопухастой тропинке, то и дело причавкивая от грязи подступающего болота. Преодолев мост и проехав по выжженному ущелью, они ненадолго напитали силы ярой зеленью леса, но вскоре бешеная скачка дала о себе знать изнуряющей сонливостью и песком под веками. Константину было хуже всех. На его долю пришелся самый мощный змеиный огонь, так что спина его и плечи были обожжены едва не до кости, а воды в коляске не нашлось и глотка. Все жаждали передышки, и наездники, и кони. Но не ложиться же в колючки?

Александра похлопала Делира по шее, и он остановился.

– Позвольте, я поскачу вперед и гляну, что там? Возможно, найду дорогу?

Ягина посмотрела с сомнением.

– Вы с каждым днем сильнее пахнете живым духом, Саша. Вас могут заметить.

– Я буду осторожен, – уверила Александра, прихватывая бока Делира коленями.

– Ищите указатель на станцию и не сходите с дороги, – крикнула вдогонку Ягина. – Увидите смотрителя – не подходите, нельзя сказать, не откусит ли он голову живому. И главное – главное, Саша! – держитесь подальше от болота!

Александра послала Делира быстрее.

– Слышал? Не сходи с дороги, – предупредила она, вторя Ягине, но конь только фыркнул: как будто здесь был выбор. И то правда, зелень обступала здесь со всех сторон столь плотно, что по ногам то и дело жестко било репьями, а голову пришлось прижать к лошадиной холке, чтобы не быть сшибленной веткой.

Сколько они уже скакали? Трудно сказать. Пейзаж не менялся. Дорога то и дело вихляла, забирая неожиданно и круто. На очередном повороте перед ними, словно из земли, вырос громадный валун, и Делир, огненно всхрапнув, перепрыгнул его так резко, что Александра не удержалась. Неуклюже взмахнув руками, она лишь успела выдернуть ноги из стремян и завалиться набок. Осока мягко приняла ее, не дав размозжить голову о камни. И все же в затылке от внезапного полета что-то так ощутимо взболтнулось, что, когда послышался первый крик, Александра списала его на эхо после удара.

– Откуда только взялся этот проклятый камень? – спросила она Делира, когда тот, виновато пыхтя, ткнулся мордой и помог подняться.

Вокруг царили спокойствие и тишина, разве вдалеке утробно заливались жабы. Здесь, дальше от дороги, почва ощущалась мягче, пушистее, а кроме вездесущей осоки на ветру колыхались нежные сиреневые цветы на высокой ножке. Длинные ажурные лепестки их поднимались к небу и пахли свежо и сладко, утренней негой и какао.

Делир заржал в нетерпении, и Александра согласилась: пора было возвращаться. Она уже было занесла ногу, чтобы вернуться в седло, как крик, который она приняла сначала за эхо, повторился. И теперь стало ясно, что вовсе он не в голове, потому что даже Делир двинул в его сторону ушами. Ведь кричал там не просто человек, а самый что ни на есть младенец.

Александра вслушалась. На этот раз ребенок закричал страшно, смертно, захлебываясь где-то недалеко, в осоке, и она сорвалась с места. Делир заржал, ухватил за рукав, но Александра выпуталась. Торопливо раздвигая заросли гигантских травяных стеблей, она кинулась на звук и кроме него не слышала ни своего тяжелого дыхания, ни отдаляющегося топота конских копыт, ни даже того, как сапоги зачавкали комковатой зеленой грязью.

Впереди, на одной из мохнатых кочек, темнел заливающийся плачем сверток. Александра бросилась туда – и провалилась по колено. Сердце взболтнулось. Она только сейчас увидела, что вокруг была даже не вода, а склизкая серо-зеленая муть. В нос ударил запах лежалого мяса.

Ребенок закричал снова, Александра попробовала дотянуться. Но тут же отпрянула в сторону, когда кочка перед ней вскинулась и оттуда потянулись длинные черные руки, похожие на человеческие, но по-змеиному скользкие, с хищными ломаными ногтями. Она дернулась прочь, но кочка позади нее тоже зашевелилась, зачавкала, ударила по трясине то ли хвостом, то ли ладонью. По зелени прошли круги, и тело провалилось сильнее, завязло беспомощной мухой. Что-то ударило в колено, ноги подогнулись. Александра попыталась вывернуться из хватки, но завалилась и упала, по пояс влезши в мягкую, разваренную мерзость. Черные руки тут же вцепились в плечи, в волосы, в петли доломана и стали тянуть вниз, вниз, в тину…

– Отпустите! – раздалось вдруг сзади. – Именем его высочества цесаревича Константина – отпустите!

Сквозь черноту Александра увидела, как на самой границе топи бил копытом Делир, а рядом стояла Ягина. Лицо ее раскраснелось, во взгляде сверкала свирепость.

В ответ на ее слова болото зашипело и пошло недовольными волнами.

Ягина досадливо топнула.

– Посмеете ослушаться наследника Мертвого царства? Один его приказ – и мертвый огонь спалит вам дотла все болото!

Делир в подтверждение ее слов яростно пыхнул, и искристый дым повалил из его ноздрей, заполняя воздух обжигающими клубами.

Трясина боязливо всхлюпнула. Змеиные руки дрогнули, неохотно разжались и вернулись под воду. Вскоре оттуда ворчливо и обиженно забурлило.

Ощутив под ногами твердую землю, Александра распрямилась, стряхнула с рукавов прилипшую зелень и сделала несколько неровных шагов прочь от кочек.

– Да вы просто безрассудны, Саша! – прошипела Ягина, протягивая ей ладонь, чтобы вытянуть на сухое место.

– Это семейное, – с виноватым видом признала Александра.

– Разве вы не слышали мое указание? Неужели вам не ясно, где вы находитесь? Ваше счастье, что болотникам невдомек, что Коко сейчас не смог бы приказать подать и чаю, и что Делир – не в обиду – существо куда рассудительнее вас, помчался за помощью. А ведь мне не так-то просто забираться в седло! – Со сдвинутыми бровями и поджатыми губами она впервые походила на Марью Моровну. Но это быстро прошло. Уже через мгновение она спросила благосклоннее: – Что вас вообще потянуло на болото?

– Да вот же. – Александра указала на кочку, где все еще лежал сверток, на этот раз, правда, более молчаливо. – Он плакал, как я мог пройти мимо?

– Ну правда, Саша, разве можно хоть чему-то верить на болоте?

Ягина хлопнула в ладоши.

– А ну, брысь! – крикнула она в сторону кочки.

Сверток забарахтался, всплакнул беспомощно и по-детски, а потом развернул крылья и поднялся в воздух крапчато-сизой птицей. Выпью.

– Местные часовые, – недовольно объяснила Ягина. – Теперь все болото знает, что мы проезжаем мимо.

– Это плохо? – все еще раскаиваясь, спросила Александра.

– Это… – Ягина помедлила. – Коко точно не будет счастлив.

До коляски они добрались в молчании. Но едва завидев Константина, скрюченного в глубоком сне на сиденье, Ягина охнула.

– Скорее, – крикнула она, – помогите мне спуститься. Коко, просыпайся немедленно! – Она подбежала и принялась трясти его: – Ты же знаешь, тебе нельзя спать! Проснись!

Константин вздрогнул и открыл глаза. И тут же на его лице отобразилась невероятная боль, а сквозь сжатые зубы прорвался стон.

– Ему нельзя спать, когда он так изувечен. Тело начинает истлевать, это очень больно.

Выглядел Константин и правда мертвее, чем обычно. Веки набрякли, губы высохли и побелели.

– Но вода поможет ему восстановиться? – спросила Александра.

– Когда мы до нее доберемся, – мрачно проговорила Ягина. – На этот раз сделаем наоборот. Я возьму Делира и постараюсь найти дорогу. Вы же останетесь охранять Коко.

Не смея спорить, Александра спешилась и погладила Делира вдоль гривы. Он склонил голову, понимая.

Подобрав платье и отказавшись от помощи, Ягина неуклюже забралась ему на спину.

– Оставайтесь здесь, – сказала она строго. – И сделайте так, чтобы Коко не заснул снова.

С беспокойством проследив за ними, Александра заглянула под полог коляски и, увидев, как Константин обессиленно свесил голову, немедленно уселась рядом.

– Не спите, ваше высочество! – Она крикнула громче: – Константин, просыпайтесь!

Он не шелохнулся. Александра подняла было руку, чтобы потрясти его за плечи, но вспомнила о его нежелании касаться живого и передумала. Что же тогда делать? На ее глазах щеки Константина впадали, будто у древнего мертвеца, кожа синела. Растерянно оглянувшись, Александра ухватила кнут и, развернув его рукоятью, осторожно коснулась царского плеча. Когда это не помогло, она осмелела и теперь ткнула уже в полную силу, так, что Константин покачнулся, брякнулся лбом и с коротким хрипом проснулся. И тут же зажмурился от боли. Пережидая приступ, он прислонился к деревянной перекладине полога. Сидел так долго, что Александра испугалась, не заснул ли он снова, и собиралась уже окликнуть, но он вдруг заговорил.

– Вы правда тыкали в меня кнутом? – спросил он, и в хриплом голосе его слышалась слабая насмешка.

Это хорошо, что шутит. Шутит – значит, не спит.

– Я не знал, что еще сделать, – призналась Александра. – На моих глазах вы превращались в мумию Рамзеса.

«Совсем как ваш отец», – просилось на язык, но она не сказала.

– Говорят, мумий делали, через нос доставая им мозг… сказать по правде, именно так я и ощущал себя, пока вы меня не разбудили. Так что я вам благодарен, независимо от ваших орудий. Теперь же… – он тяжело выдохнул, снова прижался лбом к перекладине, – теперь давайте говорить, не то мои веки снова тяжелеют.

– Говорить… о чем? – растерялась Александра.

– Расскажите, отчего вы пропадали так долго.

Ну зачем же обязательно об этом? Александра снова мысленно изругала себя за наивность.

– Услышал детский плач, решил откликнуться… а там оказалось, что это выпь-часовая…

– Вы откликнулись на детский плач среди болота? – переспросил Константин.

– Знаю, знаю, это безрассудство, – поскорее признала Александра, чтобы избежать дальнейших упреков.

Но Константин смотрел на нее с улыбкой:

– Ну что вы, это доброта. Этого не стоит стыдиться.

Смутившись сильнее, Александра отвела взгляд. Заметив это, Константин переменил тему:

– Там, на болоте, встретились ли вам крошечные фиолетовые цветы на длинном стебле? С глянцевыми листьями и тонкими лепестками, похожими на ресницы?

– Те, что пахнут, словно утро самого начала лета? – с удивлением отозвалась Александра. – Встретились! Я таких никогда раньше не видел. Что это?

– Кукушкин цвет, – мягко сказал Константин, – любимые цветы моей матери, у нее в комнате всегда стоял букет, ее руки ими пахли. Она родом отсюда, с болота.

А вот и разгадка зелени в глазах наследника Мертвого царства.

– Значит, здесь живут ваши родные? Но почему тогда Ягина расстроилась, что они узнают о том, что вы проезжаете мимо?

Константин подвигал бровями, будто выбирая правильные слова для ответа.

– Мы не сильно ладим. Для них я слишком… мертвый, – сказал он наконец. – Но не будем об этом. Лучше скажите, какие цветы нравятся вам.

– Мне? – переспросила Александра.

– Скажем… какие цветы вы дарите дамам, – исправился Константин.

Щеки вспыхнули так, что еще немного, и запахло бы горелым. Что за странные вопросы?

– Я… да я и не дарю вовсе…

– Совсем? Совсем не ухаживаете за прекрасным полом?

– Признаться, не умею, – сказала Александра и поморщилась от того, каким робким послышался собственный голос.

Хотелось поскорее закончить разговор о дамах и цветах, страшно было выдать себя словом или этим проклятым румянцем.

Константин посмотрел с сочувствием:

– Не смущайтесь, я сам не лучше. Вроде цесаревич, а любезничать так и не научился. И в цветах ничего не понимаю…

Он затих и снова склонил голову к перекладине, а веки его стали смыкаться. Александра мысленно заметалась.

– В детстве, я помню, – сказала она первое, что пришло на ум, – я всегда ждал, чтобы в полях зацвел клевер. Потому что это означало, что скоро приедет брат и мы все лето проведем вместе. Снова будем устраивать гонки в поле, становиться лагерем у пруда, читать друг другу книги и спасаться в верхушке ивы от разъяренного гуся. С тех пор я больше всего люблю медовый запах клевера и бархатные шарики на тонкой ножке.

– Клевер… – задумчиво произнес Константин. Глаза его раскрылись. – Вы скучаете по брату? По дому?

Старая рана заворчала, обещая скорый приступ. Александра потерла больное место на груди.

– Признаться откровенно, сейчас я скучаю только по подушке.

Константин ободряюще улыбнулся:

– Ягина вот-вот появится, и мы скоро найдем еду и ночлег, я уверен.

Подтверждая его слова, за поворотом застучали копыта.

– Успешно? – спросил Константин, пока Александра помогала ей спешиться.

– Да, я нашла указатель. – Перебравшись в коляску, Ягина обернулась к Александре: – Садитесь внутрь, Саша, поближе к Коко – нас водят кругом оттого, что вы слишком пахнете живым духом. Попробуем вас спрятать.

Все еще испытывая вину за оплошность на болоте, Александра не стала спорить, только попросила Делира следовать за коляской.

Наконец они тронулись. Внутри, в кузове, было уютно, от мерного скрипа колес и вечерней переклички дроздов голова пустела, мысли становились плоскими и простыми. Боль из острой превратилась в монотонное нытье, к которому почти получилось привыкнуть. Александра потерла глаза, но они по-заговоренному слипались.

Константин заметил.

– Вы устали, Саша, отдохните.

– Ни в коем случае. Я здесь, чтобы охранять вас и беречь вас ото сна.

– Не беспокойтесь, рассказы о том, как злобный гусь загонял вас на старую иву, разбудили меня сильнее любого кофе.

Он и в самом деле выглядел лучше: спина выпрямилась, глаза прояснились. И все же Александра намеревалась оставаться бдительной всю дорогу. Кто знает, на какие еще сюрпризы способно болото. Однако спустя некоторое время она вздрогнула от трясения за плечо: оказывается, она заснула, в обнимку со своей саблей! Вот вам и грозный защитник!

– Поднимайтесь, Саша, мы на месте, – говорила, пробуждая ее, Ягина.

Александра вскочила.

– Кто… где… Вы в безопасности? Что с Константином?

– Не беспокойтесь, все тихо. Пойдемте в дом, мы с Коко защитим вас от любой напасти.

Потея от стыда, Александра спрыгнула на землю и обвела взглядом новое место. Коляска стояла внутри просторного внутреннего двора, на покрытой ровной травкой лужайке, окруженной плотным забором. Впереди возвышалось деревянное здание почтовой станции, несколько покосившееся, но еще крепкое, по обеим сторонам от него опятами торчали небольшие постройки. Из стойла доносилось довольное ржание Делира.

Следуя за Ягиной, Александра отправилась в главный дом. Шаги ее загремели по дощатому крыльцу, а дальше заглушились ткаными половиками. В комнате было тускло, стоял затхлый дух запустения. Кажется, раньше здесь старались создать уют – вышитыми подушками на стульях, цветами в вазе, фарфоровой посудой, – но это было в прошлом. Сейчас же нерадивость хозяина ощущалась во всем: в пыли на буфете, в закопченности занавесок, в комьях травы на полу и соре. В углу что-то копошилось. Баюн глянул туда, но проверять поленился. Зато нетопырь спикировал на шум с быстротой снаряда, шикнул там чем-то и хрустнул, а потом воцарилась странная, гнетущая тишина.

Константин устало опустился в кресло, покрытое накинутой дырявой шалью. Александра оглянулась, но не нашла ни бутылки, ни кувшина. Ваза с вялыми полевыми цветами на окне оказалась пустой.

– Да где же смотритель? – буркнула Ягина, заглядывая в комнаты. – Или его дочь… Эй, есть кто?

Некоторое время было тихо. И вдруг откуда-то из глубины дома ей в ответ раздалось такое звериное рокотание, что Александра невольно схватилась за саблю.

– А, ну вот и он, – обрадовалась Ягина.

Звук повторился, но еще недовольнее. Что же это за смотритель, который разговаривает подобным тоном?

В глубине дома скрипнула дверь. Тяжелые шаги заставили звякнуть посуду в буфете. Из темноты выступила фигура столь громоздкая, что ей пришлось пригнуться, чтобы поместиться в проем. Вначале Александре привиделось, что она была еще и мохната сверх меры, но пришлось списать это на усталое воображение. Человек, выступивший на свет, был великаном в меховом тулупе, но вовсе не животным.

Остановившись на пороге, он обвел осоловелым взглядом гостей.

– Кого занесла нелегкая? – пробасил он, сбрасывая тулуп с плеч.

– Что это ты неприветлив, Михайло Саввич, – заявила Ягина, упирая руки в боки, – или не признал меня?

– Мало ли нечисти здесь шляется, – протянул смотритель, ступая в комнату, – всех не упомнишь.

– Ну и дружелюбен же ты сегодня, голубчик. В прошлый раз мы с тобой расстались, ты говорил, что встретишь меня с распростертыми объятиями, разве не помнишь?

– В прошлый раз… – задумчиво отозвался смотритель, будто не совсем понимая ее. – В прошлый раз… – Он потоптался на месте своими огромными лапами в разбитых сапожищах. – Извольте ваши документы.

Глаза Ягины распахнулись от возмущения.

– Посмотри на нас, мелкий ты человек, какие у нас документы! Лучше дай нам умыться, наесться и как следует выспаться. А потом смени нам лошадь.

– Без документов не могу, – пробубнил смотритель. – Ваша подорожная…

– Да пропади она пропадом, твоя подорожная! – Ягина притопнула, начиная злиться. – Лучше скажи, где твоя драгоценная Маша?

Услышав имя, смотритель поднял было голову, но тут же, отвернувшись, зашагал к двери.

– Да кто ж ее знает…

Сначала показалось, он ушел с концами. Но нет, тон Ягины оказал достаточное внушение. Шаги его отдалились, но почти сразу загремели снова.

Пока Ягина помогала Константину содрать приставший к обгоревшей коже мундир, смотритель принес ведро из колодца. Александра тем временем отыскала на полке мутный стакан, протерла его рукавом и зачерпнула воды. Константин с благодарностью принял. Понадобилось не меньше десятка стаканов, чтобы ему стало лучше. Ожоги затянулись, на их месте появилась нежная розовая кожа. Когда краснота осталась лишь на плечах, Константин сделал знак, что ему довольно.

– Благодарю вас, остальное – ерунда, само заживет, – сказал он, вертя в руках безвозвратно испорченный ментик.

– Позвольте, да там все обожжено, – возразила Александра.

Она попыталась заглянуть Константину за спину, но он уже натягивал потертую красную крестьянскую рубашку медвежьего размера, любезно принесенную смотрителем.

– Не стоит беспокоиться.

Вскоре на столе булькал самовар, дымились кружки лесного чая, в блюдцах темнело плесневелое варенье. После плена, погони и огненного моста Александра впервые разрешила себе снять портупею и вытянуть ноги.

– Каков наш дальнейший план? – спросила Ягина, макая в варенье закаменевшую сушку.

– Не разумнее ли будет вернуться? – предложила Александра, глядя на Константина. – Разве возможно вам, цесаревичу, путешествовать без охраны?

Константин осторожно помешал чай, взбалтывая мятные листья.

– Мне нет пути домой, отец был весьма прямолинеен в этом вопросе при нашем прощании. Что до охраны, то не вы ли назначены мне защитником?

– Но ведь не единственным! – Александра считала, что предназначение у нее было, как у наградной шпаги, которую носят для впечатления противника на параде, но никак не у боевого палаша или пики. Но спорить с Константином она не стала – одна мысль о возвращении в Мертвое царство холодила затылок. – А как насчет Марьи Моровны? Вы, Ягина, говорили, что, узнав о нападении, она отправится на помощь. Возможно, нам стоит ее дождаться?

– Нет! – одновременно отозвались Константин и Ягина.

Александра и сама втайне надеялась на подобный ответ.

– Значит, решено, продолжаем путь к императрице. Что дальше лежат за земли?

– Владения Малахитницы, – вставила Ягина, делясь сушкой с Баюном, – каменной девы.

– Стоит ожидать сложностей?

Константин потер подбородок.

– Открытой вражды между нами нет. У меня было для нее письмо от отца, но оно погибло вместе с одеждой… И все же вряд ли нам грозит опасность. Малахия Врановна держалась нейтралитета во время войны, успешно обеспечивая обе армии огненной солью, и отказалась вступить в лесной союз даже после применения лихого заклинания. Я думаю, нас пропустят, хотя угощать вряд ли будут.

Ягина подлила еще кипятка, щедро зачерпнула из блюдца меда и намешала в чай.

– Я водила знакомство с племянницей Малахии, Татьяной, – сказала она задумчиво и обратилась к Константину: – Вы встречались? Весьма примечательная особа, увлеченная свойствами силы, и, кажется, она так же, как и ты, имеет оригинальные взгляды на управление государством.

Константин сдержанно ответил:

– Имел удовольствие обсуждать с ней политику и не согласиться ни по одному пункту.

– Неужели? А я нашла с ней много общего. Каждый раз при встрече мы сооружали что-то, что непременно взрывалось, чудесное было время. Жаль, она вскоре уехала на обучение за границу. Но, я слышала, теперь ей время вернуться? Если бы нам застать ее, думаю, с ней можно было бы найти понимание.

– В таком случае будем надеяться, нам повезет, – кивнула Александра. От печного тепла и чая глаза слипались, она зевнула, прикрывшись рукавом.

Константин достал из-за пазухи голубую папку, размотал золотой шнур и принялся подслеповато изучать страницы, придирчиво проверяя те из них, что были обожжены или измяты.

Ягина заглянула ему через плечо.

– «Император или императрица есть чиновник потустороннего правительства, не более и не менее остальных, имеет права и обязанности согласно конституции», – пораженно прочитала она. – Ох, Костя, успокой меня, скажи, что ты хотя бы не покажешь это ее величеству до свадьбы.

– Отчего же? – спросил Константин, не отрываясь от просмотра.

– Оттого что… ох… оттого что нельзя прийти к обладательнице древней силы и сказать, что она просто чиновник, «не более и не менее». Да ты и сам это понимаешь, иначе почему не показал эти бумаги отцу?

Константин опустил взгляд на голубой корешок своей папки.

– Я лелею надежду, что Иверия Алексеевна с надлежащим вниманием воспримет мои слова.

– Мне жаль будет снова увидеть тебя разочарованным.

Александра вспомнила горделивую, полную внутреннего достоинства Иверию.

– А мне она показалась мудрой, готовой внимать разумным идеям…

Ягина взглянула на нее с удивлением:

– Вы что же, встречались с императрицей?

– Мы как-то спасли с братом угорька из рыбацких сетей… ну да это долгая история.

Глаза Ягины засияли.

– Мы обожаем долгие истории, – сказала она заговорщицким тоном, усаживаясь рядом с Константином. Теперь они оба смотрели неотрывно, и отговариваться было бы кокетством.

– Несколько лет назад мы с братом гуляли у пруда, и я заметил, как в рыбацких сетях бьется угорек. Мне стало жаль его. Я попробовал зайти в воду, но было слишком глубоко, а я… – она поискала, как аккуратнее сказать «безумно боюсь воды» и закончила: – не умею плавать. Пришлось просить Петра. Он освободил угорька, и вдруг оказалось, что тот вовсе не рыба. Точнее, рыба только наполовину…

– Так это были вы, те живые, что спасли наследника престола? – воскликнула Ягина. Брови ее, особенно та, что с кисточкой, удивленно взлетели. – Об этом писал «Потусторонний вестник»!

– Да, так и получилось. Через несколько дней нас позвали на церемонию у пруда, и Иверия вручила нам медаль содружества.

– Поразительно! – заключила Ягина. – Так вот почему вы столь спокойно восприняли то, что попали в Мертвое царство. Мне сразу показалось, что вы не так просты, но чтобы настолько… – Она покачала головой. – Александр Михайлович, да вы полны загадок! Не правда ли, Костя?

– Правда, – согласился Константин. – А еще правда, что вы и в самом деле всех вокруг спасаете. Кажется, мне повезло иметь такую охрану.

Улыбка его была слишком доброй, от нее защекотало на скулах. Смущенная необычным чувством, Александра поднялась.

– Что же, теперь, если все решили, отправимся спать? Ягина, в ваше владение переходит кровать.

– Благодарю. – Сладко потянувшись, Ягина отправилась к цветочным занавескам, но первым туда с мягким мурчанием прошагал Баюн.

Александра повернулась к Константину:

– Забирайте ямщицкую, а я найду себе место в сенях.

– Зачем же? – Константин посмотрел на нее с удивлением. – В ямщицкой хватит места на двоих, попросите смотрителя принести еще одну подушку.

Щеки будто бы пресильно ущипнули. Александра никак не ожидала подобного, уж сколько ночей она провела в одном помещении с сослуживцами, ни разу не испытав и капли смущения, а сейчас, при этих словах, постыдно зарделась. Что ж за наказание! Оттого ли это, что Константин не эскадронный товарищ? Оттого ли, что они не в походе? Оттого ли, что перед человеком такой честности, как Константин, с каждым часом становилось стыдно за обман и притворство? Да, да и да, и все же здесь было еще что-то, что никак не поддавалось пониманию. Глупо, в высшей степени глупо.

– Я не хотел бы стеснять вас, – сказала она, отступая к сеням.

– Вы ничуть меня не стесните.

– Но мне не впервой спать на сене, это весьма даже удобно…

– Зачем вы противитесь? – Константин выглядел озадаченным ее упорством. – Вам приказано охранять меня, вот и охраняйте. Кто знает, что за напасти поджидают меня этой ночью. Мы почти на границе Болотного царства, что будет, если в окно ко мне заберется какой-нибудь камышовый жиж, а вы в это время будете прохлаждаться на сене? Идите, идите и не спорьте. – Константин указал на двери ямщицкой. – Устраивайтесь, я еще почитаю здесь при свете.

С этими словами он открыл папку и, придвинув блюдце с оплывшей свечой, погрузился в чтение.

Александра немного постояла. Смутное беспокойство, которому никак не получалось найти причину, все не отступало, и она, подумав, списала его на слова Константина.

– Здесь в самом деле водятся – как вы их назвали?.. – жижи?

Из-за занавесок раздалось хихиканье, оно было столь заразительным, что даже Константин сжал губы, удерживая улыбку. Александра, окончательно выведенная из равновесия их насмешливостью, заторопилась скрыться в ямщицкой.

Здесь нашлась кровать и широкая лавка, смотритель скоро принес сено, одеяла и подушки. Устроиться получилось весьма удобно, по крайней мере, гораздо уютнее, чем спать под дождем, а то и вовсе в седле, как не раз приходилось делать во время долгих переходов. Александра смогла как следует умыться в ведре, смягчить боль Кощеевой мазью и проветрить рубашку. Стоило голове коснуться сена, как она заснула.

Во сне ей привиделся Петр! Это было пресмешное зрелище: он прыгал по камням, убегая от своры кровожадных разноцветных ящериц. «Меня хотят женить! Что мне делать, Сандра, что делать?!» – кричал он не своим голосом. «Надевай чужое платье и спасайся!» – со смехом думала она. Петр тут же оказывался в женском, чем смешил ее еще больше, превращался то в чурбан в мундире, то в осла с Петровой головой, и наконец горячая волна клеверного духа окутала ее и принялась баюкать. Снова послышалось, как ее зовут, но почему-то обращался Петр так, как никогда прежде: «Александра!» или даже – «Александр!»

От подобной настойчивости она вздрогнула и проснулась.

– Александр! – раздался рядом шепот, и она обернулась.

В темноте мало что было видно, глаза не сразу привыкли. На мгновение она подумала, что в окно таки пролезли неведомые жижи, но голос Константина был слишком спокойным для такого.

– Ваше… Константин? – Она приподнялась, щурясь в сторону соседней кровати. – Что-то случилось?

– Нет, просто… – Там тяжело подышали. – Не могли бы вы дать мне стакан воды? Кажется, вы были правы насчет той ерундовины…

– Вы хотите сказать, того чудовищного ожога?

Александра поднялась и на ощупь нашла кружку. Споткнувшись босой ногой о ведро, она зачерпнула воды и осторожными пытливыми шагами отправилась к чужой кровати.

– Вот.

– Спасибо. Только осторожнее, я не хочу случайно вас коснуться.

Образ Константина проступил сквозь темноту, Александра остановилась рядом и смотрела, как он жадно пьет, не роняя ни капли.

– Отчего вы так уверены, что ваше прикосновение для меня смертельно? – спросила она. – Ни Ягина, ни даже ваш отец не стали моей смертью.

Серые с зеленью глаза тускло блеснули.

– Я убил слишком много живых, чтобы теперь рисковать.

– Убили? – пораженно переспросила Александра.

– Мне приводили их для игр, я был еще ребенком. Они были очень теплые, но слишком быстро засыпали – и на их месте появлялись другие. Не знаю, сколько это длилось, пока я все не понял.

Александре захотелось сесть рядом, опуститься на краешек кровати, но она не посмела.

– Но ведь это было давно. И это вовсе не значит, что я умру страшной смертью, пожав вам руку.

Кружка звякнула, глухо опустившись на пол.

– Возможно. И все же мне не хотелось бы проверять это.

Рука его лежала на простыне, в темноте мягко светилась тонкая, почти прозрачная кожа и узоры вен, проступавшие сквозь нее, словно ветки деревьев сквозь утренний туман.

Заметив, что она смотрит, Константин нервически сжал пальцы.

– Коко, Саша, вы спите? – раздалось из-за двери.

Александра вздрогнула, ноги сами отшатнулись к ее кровати. Константин также смутился, натянул простынь до шеи.

– Ягина? Что-то стряслось?

– Могу я войти? Вы в приличном виде?

С каких это пор Ягина столь щепетильна? И в каком таком они могли быть неприличном виде?

– Конечно.

Первым делом в приоткрывшуюся дверь скользнула свеча в золотом ореоле, а следом и сама Ягина. Дрожащий свет играл в распущенных волосах, окрашивая их в цвет раскаленной подковы.

– Послушайте же, я разговорила смотрителя, – сказала она, усаживаясь на кровать Александры и распространяя вокруг себя легкий винный запах. – Видите ли, несколько лет назад я останавливалась в этом месте и помню и станцию, и ее хозяина совершенно иными. Михайло Саввич – добрейшее, скромнейшее существо. Я в то время повздорила с Полудницей, и стерве так хотелось мне отомстить, что она подожгла мне ногу и оставила в борозде молить о помощи. Так вот, Михайло Саввич меня нашел, принес к себе, а как я оправилась, все норовил сопровождать чуть не до самого Мертвого царства. Еще с того самого первого раза я запомнила его дочку, очаровательную Машеньку, которую Михайло Саввич нашел заплутавшей до смерти в лесу и приютил на станции. Именно Мари создавала здесь уют, а отец в ней души не чаял, и, признаюсь, было от чего: невинный, но рассудительный взгляд ее голубых глаз, кротость и достоинство в обращении и меня покорили с первого взгляда.

– Что же с ней случилось? – спросила Александра, против воли заинтересовываясь рассказом.

– Недавно сюда пожаловала делегация болотников, возвращавшихся с бала в Малахитовых подземельях. По своему обыкновению шумели, ругались, требовали немедля транспорт – устроили настоящий гвалт и всячески стесняли бедного смотрителя. Все это продолжалось до тех пор, пока к ним не вышла юная Маша с угощениями. Увидев девушку, они заметно присмирели, заулыбались и приняли решение остаться с ночевкой. На следующий день у них поломалась карета, после кто-то заболел – в целом провели они на станции не меньше недели. А когда уехали – Машеньки и след простыл. Михайло Саввич опомнился, помчался в погоню, но у болотных границ его закружило и выкинуло. Как он ни умолял, как ни плакал, его так и не пустили даже увидеться с дочерью.

– Погодите, – вмешался Константин, – вы уверены, что это болотники похитили девушку?

– Я в этом не сомневаюсь, – отрезала Ягина. – Разве ты не знаешь, как их народ охоч до развлечений? Что для них может быть лучше, чем новая игрушка?

– Быть может, – задумчиво согласился Константин. – Что ж, это и в самом деле печальная история. Но… в чем была срочность рассказать ее?

Ягина посверлила его взглядом:

– В отличие от смотрителя, тебя, Костя, в болотном княжестве побоялись бы водить кругами. А там уж я смогла бы отыскать Машу и помочь ей вернуться.

Константин сел прямее, во всей его фигуре выразилось напряжение.

– Но у нас миссия, мы и так задержались. А проезжать через болото – серьезный крюк.

Ягина сложила руки на груди.

– Прямо только вороны летают, – сказала она с недовольством.

– Это далеко? – вмешалась Александра.

– Пара десятков верст до границы, там придется оставить лошадей, им нет хода на болото. Но я уверена, как только при дворе узнают о нашем прибытии, за нами вышлют.

– Вы же знаете о моих отношениях с болотной родней, – проговорил Константин сухо.

– Однако там тебе не грозит ничего страшнее недовольного взгляда престарелой жабы.

Губы Константина дернулись при этих словах, он с отвращением отвернулся. Ягина не оставила попыток.

– Отчего ты не хочешь поехать? Неужели из-за страха перед бабкой?

– Это не страх, Ягина, это… – начал с досадой Константин, но прервался. – Нет, Ягина, с каждым часом промедления ее величество все больше будет думать, что отец не выполняет своих обязательств, а это грозит новой стычкой. Я не могу поставить мир под угрозу.

Ягина покусала губу, явно решаясь на какое-то последнее средство. Наконец, когда Константин уже отвернулся, показывая, что разговор окончен, она выпалила:

– Та делегация болотников, ее возглавлял Борис.

Константин застыл.

– Борис? – переспросил он ледяным тоном.

– Вот именно. – Подбодренная его вниманием, Ягина продолжила: – Ты же знаешь, он не пропустит ни единого бала. И вот он возвращался из Малахитовых гор, остановился здесь, а увидев Машу, не удержался и утащил в болото. Ты же не позволишь ему ради очередной прихоти увести под воду невинную девушку?

Константин поднял взгляд к потолку и принялся вглядываться в густые паутинные хлопья на почерневших от времени балках. В тишине стало слышно, как сонная муха, грузно жужжа, влетела в липкую сеть. Жужжание ее оборвалось, стало обидчивым, резким. Муха барахталась, стараясь освободиться, но лишь увязала сильнее. Константин неотрывно следил за ее злоключением. Ясно было, что его согласие – лишь вопрос времени, оставалось только выяснить, сколько ему понадобится, чтобы смириться. Оказалось, до тех пор, пока муха не перестала сопротивляться.

– Хорошо, мы поедем в болото. – Он сполз под одеяло и отвернулся. – Но Руссо я оставлю здесь.

– О, это замечательно, Коко! Я дам Баюна ему для защиты.

Ягина подхватила свечу и пружинисто направилась к двери. Казалось, если бы не хромота, она допрыгала бы до выхода на одной ножке.

– Позвольте узнать, что это за жаба? – спросила Александра. – И что за Борис?

– Жаба – это я так, в сердцах. Она бабушка Константина по матери, болотная царица. А Борис… – Ягина кинула обеспокоенный взгляд на замершего в пятне темноты Константина и не стала заканчивать. – Скоро вы будете иметь удовольствие видеть все своими глазами. А теперь собирайтесь, Михайло Саввич уже вывел Делира.

– Сейчас? – возмутился Константин. – Среди ночи?

– Ты же сам сказал, нам нельзя медлить.

Свеча в последний раз блеснула, прежде чем дверь за Ягиной закрылась.

– Эта… эта женщина! – воскликнул в сердцах Константин.

С мрачным выражением он сел и, бормоча что-то себе под нос, наклонился к ведру умыться. Александра, зевая, принялась натягивать доломан.

Глава 20

Машенька и смотритель

Невдалеке раздался надрывный, отчаянный крик младенца. Стоило им отойти от леса, оставив коляску и Делира у края болота под охраной смотрителя, как снова послышались эти душераздирающие вопли. Но на этот раз Александра знала, кто их издает и что они означают. Так что, даже не поворотив головы, она решительно шагала по хлюпающему травяному ковру дальше.

Сапоги с мокрым чавком погружались в зеленоватую воду, шпоры цеплялись за мох и обрастали тиной. Густой душноватый воздух подрагивал от дурмана растущего почти вплотную багульника, и даже ночное небо, низкое и хмуро-серое, казалось, было подернуто ряской. Идти становилось все сложнее.

Александра нащупала носком сапога плотную землю, надавила, как справа что-то булькнуло, и звук этот был слишком громким для лягушки. Зыбкая почва вспучилась, пошла кругами, а из пятнистого пузыря, надувшегося на водной мути, показалось лицо.

– Что там? – Ягина наклонилась было посмотреть, но пузырь гулко лопнул, и из образовавшейся лужи высунулись руки с невероятно длинными, едва ли не перепончатыми пальцами. Вслед за ними показалась худая и ловкая фигура в черном фраке, алом галстуке и позолоченной наградной ленте. Посмотрев незнакомцу в лицо, Александра не сдержала удивленного возгласа. Молодой человек, представший таким образом из глубины болота, был… Константином! Короткие темные волосы, высокий лоб и серо-зеленые глаза с поволокой – это все был он! Одно отличие: щеку этого цесаревича рассекал глубокий белый шрам, по виду старый, полученный, наверное, в далеком детстве.

Выбравшись окончательно, незнакомый Константин провел пальцами по одежде, в один момент сбрасывая грязь и капли, и встал, уже совершенно сухой и блестящий, перед ошеломленной Александрой.

– Приветствую вас в Болотном царстве, – сказал он с любезнейшей улыбкой – такой, какой никогда не бывало у Константина. Голос его журчал смехом, в глазах плескалось шампанское – но немного, кажется, лишь пара бокалов. – Ягина Ивановна, вы привели высоких гостей? Прекрасно, это просто прекрасно… – Не давая никому вставить и слово, он поцеловал Ягине руку, а после коротко поклонился Константину, с насмешкой оглядев его красную крестьянскую рубашку. – Константин, – сказал он, все так же улыбаясь.

– Борис, – сухо кивнул Константин.

Несмотря на учтивое обхождение, между ними чувствовалась неприязнь, как у двух состоящих в тяжбе помещиков, случайно столкнувшихся на балу предводителя уезда.

– А это кто же? – поинтересовался Борис, с любопытством разглядывая теперь Александру.

– Моя охрана, – четко проговорил Константин, выпрямляясь и становясь будто даже длиннее, чем прежде.

Ягина поспешно присела между ними в реверансе.

– Как вам, должно быть, известно, милый Борис, наш путь лежит в Лесное царство, – объяснила она. – Но мы не могли не передать наше приветствие ее светлости.

– Это весьма любезно, – кивнул Борис. – Гран-мама пренепременно захочет увидеться со старшим внуком. Вы выбрали самое подходящее время. Весь двор празднует… да вот, смотрите сами.

Издалека донеслись звуки музыки. Они все приближались, и вот уже можно было разобрать мелодию, она становилась громче и причудливее, пока из-за зарослей осоки не выплыло то, что можно было принять за лодку, но на деле оказалось огромным листом лилии, в центре которого на персидских подушках расселась развеселая компания юных кавалеров во фраках и красавиц в бальных платьях, в сопровождении пары скрипачей и флейтистов. Ни весел, ни веревки не было видно, однако лист мерно двигался по поверхности болота, и, присмотревшись, Александра заметила, как из-под кромки листа выглянуло несколько хорошеньких женских головок.

– Присоединяйтесь к празднику, господа, – сказал Борис с поклоном, указывая в сторону необычного транспорта. – Только не сочтите за труд подобающе одеться. Я же предупрежу ее величество. – С этими словами он изогнулся изящной волной и без единого плеска ушел под воду.

Ягина первой бесстрашно шагнула на лист, Константин перешел следом. Александра медлила. Сапоги утопали все сильнее, холод окутывал ноги, но уговорить себя оказалось слишком сложно. Страх, внушенный с младенчества, неизменно удерживал от воды, Александра даже ни разу не каталась на лодке, а тут – кувшинка? Скольких еще выдержит лист? Что станет, если он порвется или просядет? Вода чернела, становясь плотной, словно студень, и даже нитяные водоросли, густой паутиной раскинувшиеся под непроглядной мутью, не колыхались, а стояли застыв, разве что время от времени вздрагивая, побеспокоенные пузырями.

– Ну же, Саша! – подбодрила ее Ягина и потянулась навстречу.

Снова заиграла музыка, а три девушки высунулись с любопытством и снова скользнули в воду, заставляя лист тронуться.

– Саша! – крикнула Ягина.

Александра на мгновение зажмурилась – и собралась с духом. Прыжок ее вышел неуклюжим, руки взметнулись в воздух, и она бы упала, если бы Ягина и Константин вместе не ухватили ее за кушак и не притянули ближе.

– Садитесь, садитесь! – заголосила компания на листе и тут же принялась шептаться и хихикать.

Начав плавное движение, лист все убыстрялся и теперь разрезал густую воду с мерным лодочным плеском. Александра, поначалу сидевшая неподвижно, смогла наконец опустить плечи. По обе стороны от нее сидели Ягина и Константин, и страх отступил. Получилось даже разглядеть некоторое очарование болота. Теплый рыхлый ветер гладил щеки, шевелил волосы, обдавал ароматом цветов. По бокам, словно по обочинам дороги, торчали заросли черноягодной крушины, дальше темнели, переплетаясь ветвями-пальцами, огромные растолстевшие ивы. Солнце стремительно покидало болото, и, несмотря на предрассветное небо, воздух становился призрачным, сливово-мрачным. Но темнота не опускалась: из ниоткуда вдруг вынырнули разноцветные блуждающие огоньки и, перемигиваясь, принялись то взмывать над головами, то опускаться к краям листа, едва не касаясь ладоней. От них исходило пушистое тепло, как от свернувшихся клубком котят. Александра хотела погладить один, но Ягина удержала ее руку: «Обожжетесь».

Вдалеке показалось пятно света. Оно горело зарей, отражаясь в воде и петляя лучами сквозь кроны деревьев, и именно к нему плыла кувшинка-лодка. Музыка становилась все громче, теперь она уже исходила не от пары скрипачей и флейтистов, те сейчас всего лишь вторили настоящему оркестру, чья мелодия гремела не только впереди, но с боков и даже сверху – крошечные, словно игрушки, музыканты прятались в ветвях деревьев.

За очередным поворотом перед ними открылась просторная гладь болота, которое невозможно было назвать не чем иным, кроме как бальным залом. Водное пространство закрывалось огромными листьями лилий, соединяющимися наподобие пола, с мягким шорохом по этому покрытию кружили пары. Какое роскошество! Александра с восхищением разглядывала летящие платья и вздымающиеся фалды фраков. Гроздья брусники в волосах дам сверкали ярче драгоценных подвесок, а расшитые нежными кувшинками подолы так и переливались в огоньковых искрах.

– Красота, – выдохнула Александра, вертя головой.

– Добро пожаловать на Болотный бал, – усмехнулась Ягина. – Что, не хуже, чем при дворе вашего императора?

– Не имел чести бывать при дворе, – призналась Александра.

– Тогда тем более наслаждайтесь!

К ним подошли слуги. Два молоденьких лакея с большими зубастыми ртами позвали Александру к занавеске из гирлянд золотистых ламинарий, достали щетки и принялись чистить ее форму, даже не снимая. Грязь сходила мгновенно, и уже скоро все, от пуговиц на доломане до шпор, – все сверкало, искрилось и совершенно годилось для бала. Правда, попахивало тиной.

Впечатленная подобной чисткой, Александра вернулась к остальным. Ягина, одетая в новое платье, и Константин в бальном фраке тоже уже были здесь, и, встав рядом с ними, Александра испытала странное горячее чувство – будто это ее новый крошечный эскадрон, в котором каждый подставит плечо в нужную минуту.

– Как мы будем искать здесь Машу? – спросила она вполголоса, разглядывая не меньше сотни гостей и простирающийся до самой темноты зал.

– Я попробую отвлечь Бориса, – сказала Ягина. – А вы между тем разглядывайте его свиту – вряд ли он будет прятать новую добычу, еще не наигрался.

– Тише, – предупредил Константин, – он близко, я его чую.

И правда, от стайки прекрасных девушек отделилась высокая фигура и направилась к ним легкими скользящими шагами.

– Так-то лучше, – ухмыльнулся Борис, смерив их компанию взглядом. – Теперь вас не стыдно показать и царице. А, вот и она.

– Ее светлость Бэлла Анцибеловна! – объявил церемониймейстер, важно выступив в центр зала. – Болотная царица, правительница Торфяного княжества и великая герцогиня Восточных Топей.

Самые крупные листья, ведомые подводными рулевыми, расступились, пропуская вперед крупную светящуюся кувшинку. В центре ее, на мягком, выложенном мхом и шелком кресле, восседала болотная царица – самая древняя старуха, какую Александре привелось видеть. Кожа ее была истерта временем и вздыблена венами, скукоженные пальцы дрожали, на лице и шее бугрились, словно прилипшие слизни, зеленоватые наросты. Большая голова на тонкой шее смотрелась разваренным яблоком на палочке. Сгорбившись, царица сидела на мягком троне, одетая в расшитое бриллиантами платье, и рассеянно ворочала усталым, подслеповатым взглядом. По правую руку от нее стояла небольшая женщина с выпуклыми глазами-крыжовниками и собранным в оборку ртом. В руках она держала резной перламутровый веер, которым поминутно обмахивала старуху, а еще, прикрываясь им же, то и дело шептала ей на ухо.

Борис первым подошел к трону, подставил лоб под дряблый поцелуй и немедленно встал позади кресла.

Бэлла Анцибеловна медленно оглядела зал. Придворные замерли в реверансах и поклонах, дожидаясь разрешения возобновить веселье. Царица же, устало пожевав губами, подняла руку в белоснежной перчатке и дала знак музыкантам – играйте. Те только и ждали отмашки: смычки опустились на струны, флейты приникли к губам. Зал вспенился юбками, зашуршал шагами, воздух на болоте забурлил легкими звуками польки.

Однако те, кто окружал царицу, не спешили присоединяться к танцующим. Борис шепнул что-то на ухо своей бабке, и та дергано кивнула.

– Ну веди его, – сказала она и подставила лицо под веер. – Жарко, Агриппина, маши на меня!

Борис подозвал Константина, и тот медленно, будто через силу, приблизился. Склонился и поцеловал неловко приподнятую руку, перетянутую жемчужными браслетами.

Старая царица сцапала его за подбородок, подняла лорнет и долго разглядывала, кривя губы.

– Не наша порода, – цокнула она, отпуская. – Не то что Борька.

Агриппина, стоявшая по ее правую руку, склонилась и зашептала, Бэлла Анцибеловна прислушалась.

– А? Что ты там… Уши? – Она снова поглядела и причмокнула. – М-да, уши, это возможно… И вправду, ха! Ну, пусть уши. В остальном же – типичная мертвечина.

Константин стойко выдержал инспекцию и уже было отступил, но царица махнула рукой, подзывая.

– Сядь! – сказала она, указывая в центр кувшинки. – Есть у меня кое-что для тебя. А ты, Боря, иди. Иди развлекайся.

Борис насторожился при этих словах.

– Гран-мама, – сказал он, склоняясь, – прошу вас не отсылать меня. Я хотел бы быть к вам ближе на тот случай, если…

– Иди! – прикрикнула Бэлла Анцибеловна, и ему пришлось отступить к танцующим.

Он остановился неподалеку и там и намеревался остаться, но его стремительно перехватила Ягина.

– Не откажите мне в польке, милый Борис, – сказала она, склонив голову набок и премило улыбаясь.

Удивительно, как поспешно и умело Борис сменил неудовольствие любезностью. Взяв руку Ягины, он неторопливо повел ее к внешнему кругу танцующих, подстраиваясь под неровную поступь спутницы и предлагая плечо для опоры. Вскоре их фигуры затерялись среди гостей.

Памятуя о наказе Ягины, Александра принялась разглядывать девушек, компанию которых недавно оставил Борис. Ни одной белокурой и голубоглазой не было видно. Возможно, Маша среди тех, кто резвится под водой и управляет кувшинками? Но как тогда найти ее под поверхностью болота?

Бэлла Анцибеловна тем временем дала знак Агриппине, и та передала ей бисерный мешочек. В таком крошечном футляре мало что могло поместиться, разве что кольцо или шпильки, с другой стороны – кто знает, какая болотная магия могла там храниться? Бэлла Анцибеловна долго мяла его в руке, будто запамятовав, для чего он ей нужен, или раздумывая, стоит ли это делать, и наконец вручила Константину. Что внутри мешочка, Александра так и не увидела, Константин открыл его самую малость и тут же снова стянул завязки. Поднес на мгновение к губам и склонился в благодарности.

Царица положила ладонь ему на макушку, а уже в следующее мгновение махнула, прогоняя. Константин поспешно отступил, и царская кувшинка мягко скользнула прочь от музыки и света. Пара приглушенных огоньков бросилась провожать ее в плотную темноту болота.

Все еще сжимая подарок, Константин выглядел каким-то растерянным, и Александра шагнула ближе.

– Принести вам шампанского? – спросила она, не решаясь задать вопрос о содержимом мешочка.

– Нет, благодарю вас, – отозвался Константин. – Я…

Он вдруг оглянулся и сунул подарок в карман. Выпрямился, словно перед дуэлью.

– Собираешься сегодня танцевать? – заявил появившийся из ниоткуда Борис. – Дамы ждут.

– Ты же знаешь, я не любитель. Скажи им, я не в духе.

– Ах, «не в духе»? – усмехнулся Борис. – Ты вроде еще не женат, но уже тренируешь верность? Боишься гнева невесты?

– Отчего это тебя заботит?

– Нисколько, нисколечко не заботит. – Борис улыбнулся еще шире. – Меня заботит лишь то, что с твоим отъездом в Мертвом дворце станет свободнее. А там, глядишь, и для других место найдется.

– Все метишь в наследники? – отозвался Константин. – Боюсь, отец давно возлагает все надежды на Екатерину.

– Я бы не был так уверен. – Борис вздернул подбородок, глядя теперь свысока, хоть они и были одного роста. – Возможно, он скоро изменит свое мнение – особенно после подарка, который я для него приготовил.

– Какого подарка? – нахмурился Константин.

Борис не ответил. Насмешливо поклонившись, он отправился обратно к танцующим. Проходя мимо Александры, он щелкнул ее по пуговице доломана.

– Зеленый пошел бы вам больше, – улыбнулся он и, насвистывая, зашагал дальше.

Александра посмотрела ему вслед.

– Удивительно, – сказала она. – Вы словно два совершенно одинаковых яблока – только одно внутри червивое.

Константин посмотрел на нее долгим изучающим взглядом, а потом опустился на небольшую резную лавку.

– Хотите, я покажу вам подарок царицы? – спросил он, снимая перчатки.

– Конечно.

Волнуясь, Александра склонилась ближе. Быть поверенной секрета Константина показалось сейчас невероятно важным, большим доверием, от этого даже пересохло в горле, как в детстве, когда ее ставили на стул петь перед гостями. Она намеревалась сесть рядом, но не успела: в облаке музыки и запаха шампанского к ним подлетела Ягина.

– О чем это вы шепчетесь? – спросила она, сжимая Александре плечо. Щеки ее чудесно раскраснелись, в глазах плясали огоньки.

– О том, что вы, кажется, отлично проводите время, – отозвался со смешком Константин, и Александре вдруг стало приятно, что он не сказал правды, что подарок царицы остался только их тайной.

– Ты прав, Коко, – легко согласилась Ягина. – Я и забыла, как это чудесно. И этот вальс я хочу танцевать с вами, Саша! – Она схватила Александру за ладонь. – Пойдемте!

– Да ведь я… – начала Александра.

– Соглашайтесь, обязательно соглашайтесь, – подбодрил ее Константин с мягкой улыбкой. – Поговорить мы еще успеем.

Александра отправилась вслед за Ягиной.

«Ты знаешь, Петро, не так уж часто мне приходилось танцевать в Живой России. Да и, признаться, получать радость от того, чтобы быть стиснутой пузатым помещиком или усатым поручиком, слушать шутки одного или глупые вопросы другого, и все это пока туфли отчаянно жмут, пудра щекочет нос, а шпильки тычут в затылок, я так и не научилась. Но сейчас ведь все будет по-другому? Вот напротив меня девушка, живая и огненная, с морщинками смеха в уголках глаз и порозовевшей на скулах кожей. Ее веселье заражает! Стоит встать на расстоянии вдоха, почувствовать под ладонью окутанную нежным батистом талию, как музыка струится по моим венам, а ноги сами скользят по листьям. Внутри меня странная уверенность, которая шепчет: “Веди!” И я веду. Я веду, Петро, представляешь?»

Удивительно, как легко Ягина доверилась ей, как позволила мерить шаг и распределять опору. Их движение не сквозило ловкостью, они не всегда попадали в три такта, но воздух был слишком лилейным, музыка слишком волшебной, а лицо Ягины слишком счастливым, чтобы это имело значение.

«Ну надо же, Петро, я наконец поняла, о чем ты говорил, когда писал, что танцы на балу – это прелесть что такое. Всего-то и нужно было умереть и одеться в форму!»

Закружившись в собственном восторге, Александра едва не пропустила, как Ягина тяжело задышала, а виски ее заблестели от пота.

– Вы устали? – спросила она, замедляясь.

Ягина улыбнулась:

– Отведите меня куда-нибудь, где не так громко, Саша.

Местечко потише отыскалось на небольшом листе, спрятанном от главного зала завесой плакучей ивы, словно в беседке. Вальс здесь звучал приглушенно, вместо него пиликали сверчки и надрывались лягушки. Ягина с облегчением устроилась на расстеленном пушистом одеяле, Александра уселась напротив. Обтерев виски, она подергала воротник доломана, позволяя ветерку погладить разгоревшуюся шею. Как же хорошо, какая свежесть! И этот нежный сладковатый запах – откуда он? Александра обернулась и заметила среди мохнатых стеблей рогоза изящные сиреневые цветы с тонкими лепестками. Как их назвал Константин? Кукушкин цвет? Сорвав один, она спрятала его в рукав доломана.

Ягина подложила подушку под больную ногу.

– Вы, Саша, оказывается, завидный танцор. Блистали на балах в Живой России?

– Отнюдь, – смутилась Александра. – Я не любитель танцевать, а балов и вовсе избегал.

– Отчего же?

– Не вижу в них удовольствия. Сплетни мне скучны, шутки – противны, обычай женщинам стоять, пока их выберут и пригласят – и вовсе оскорбителен. Да и, признаться, жаль времени, которое можно было бы с пользой провести в седле или в тренировке.

– Простите, что отвлекла вас от важного дела, – подтрунила Ягина.

– О нет, с вами я танцевал с искренней радостью и не жалею и минуты, поверьте!

– Верю, верю. Вы всегда краснеете, когда говорите правду.

Александра опустила голову, чувствуя, как неловкость заливает краской по самые уши.

– Вы чудесны, Саша, – сказала Ягина, ласково коснувшись завитков на ее виске. – Как в вас сочетаются безмерная, даже безрассудная отвага и это трепетное смущение? Храбрецы обычно хвастливы, а смущаются тихони. Вы же…

Она вдруг взяла Александру за руку и стянула с нее перчатку. Мягко сжала ладонь – не забирала тепло, лишь погладила пальцы.

Александра обмерла, только сейчас поняв, что это за разговор и отчего Ягина сидит так близко, отчего нежно касается руки и смотрит таким внимательно-неотрывным взглядом. Мысленно она обругала себя гневными словами. Какой же она была дурой! Как можно было не заметить этого чувства, как можно было позволить Ягине укрепиться в этих несбыточных мыслях! Стыд прожег горло так, что стало тяжело дышать, а на глаза навернулись слезы.

– Я… я… – залепетала Александра. Что сказать? Что сделать? Что говорят в подобных случаях, чтобы не обидеть? Она осторожно высвободила руку. – Ягина, вы самая невероятная женщина, что мне довелось встретить. Вы стали дороги мне… но…

Лицо Ягины смягчилось.

– Но? – спросила она с грустной улыбкой. – Так, значит, есть «но», Саша?

В виски толкнулась кровь, в носу защипало. Признайся, сколько же ты будешь трусить! Признайся, ну же, нельзя больше хранить эту стыдную тайну, она причиняет вред тем, кто стал дорог! Ну почему, почему именно сегодня?..

Александра зажмурилась.

– Я… я был бы счастлив назвать вас подругой… сестрой…

– Ах вот как…

– Ягина…

– Не нужно, Саша. – Ягина мягко коснулась ее щеки. – Идите развлекайтесь. Борис сказал, он скоро будет представлять новых болотниц, там мы и увидим Машу. А пока – наслаждайтесь балом.

Она легко толкнула, и лист кувшинки, на котором сидела Александра, качнулся и поплыл, стремительно отдаляя ее от беседки. Из-под воды поднялись пузыри, явственно послышался журчащий смех.

– Ягина! – крикнула Александра, вытягивая руку. – Подождите!

– Встретимся позже! – Ягина попыталась передать ей перчатку, но лист слишком отдалился, белое пятнышко плюхнулось в воду между ними.

Александру несло теперь в другой конец зала. Она вцепилась в края листа, боясь вздохнуть, лишь бы не опрокинуться в воду. А бесстыжие девицы то и дело выглядывали на нее с любопытством и все хохотали: «Прокатитесь с нами, корнет, прокатитесь!»

– Да что ж вы, перестаньте! – убеждала Александра. – У меня уже голова кругом!

Но проказницам не было дела.

– Полно, корнет, нельзя быть таким трусишкой!

Лист все кружился, скользил мимо танцующих, дальше вокруг зала. Александра едва не взмолилась о пощаде, как вдруг заметила впереди сидящую в одиночестве фигуру. Крошечный огонек осветил лицо, и Александра подскочила.

– Константин! – крикнула она, протягивая руку.

Константин недоуменно оглянулся, увидел приближающийся лист, машущую Александру и все понял. Немедленно поднявшись, он потянулся навстречу. В смятении глянул на свою руку без перчатки, но времени передумать не осталось. Секунда – и их ладони соединились. Константин ухватил крепко, дернул, помогая Александре прыгнуть на его лист. Опомнившись, отшатнулся – столь резко, что Александра не удержалась и упала на него, и теперь они оба рухнули и забарахтались на подушках. Лягушки на мгновение замолкли, всполошенные кутерьмой, но тут же принялись голосить по новой.

Александра села, стараясь отдышаться.

– Кажется, есть все основания заявлять, что ваше прикосновение для меня не смертельно.

Константин коротко рассмеялся.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он. Вместо того чтобы подняться, он так и остался лежать, только устроил голову на подушке.

Александра оглянулась. Лист ее, влекомый болотницами, уплыл и скрылся.

– Оставайтесь. – Константин угадал ее мысли. – Здесь есть еще место.

Александра с радостью приняла его приглашение. Вечер на балу измотал не меньше дневного перехода, и в прохладно-лягушачьей темноте, украшенной далеким эхом вальса, хотелось лечь, вытянув ноги и подставить лицо блуждающим огонькам, мерцающим в ивовых кронах. Что Александра и сделала, подложив под затылок крошечную шелковую подушечку.

– Могу ли я спросить про подарок ее величества? – спросила она, перебирая в пальцах крученые шнуры черного ментика. Они были грубее, чем на старом гусарском мундире, будто сплетенные из осоки.

– Ах да. – Константин протянул бисерный мешочек. – Посмотрите сами.

Александра растянула завязки, и на ладонь ей скользнул перламутровый кулон на тонкой цепочке, оплетенный изящной золотой вязью.

– Что там?

– Откройте.

Внутри, в тонкой рамке, светилось что-то темно-зеленое. Гладкое, но не похожее на камень. Оно густо переливалось в блеске огоньков и было теплым на ощупь, будто живым.

– Что это? – удивилась Александра, обводя подушечкой пальца изумрудное пятно.

– Это… кусочек кожи моей матери, – сказал Константин и засмеялся, увидев выражение на лице Александры. – Не беспокойтесь, здесь нет никакого живодерства. Болотный народ рождается в животной ипостаси и учится сбрасывать кожу, превращаясь в человека. Уверяю, это совсем не больно. – Он подергал платок на шее, ослабляя, повертел черную жемчужину, что скрепляла концы. – Когда матушка исчезла, то оставила это после себя. Отец в сердцах грозился сжечь, но гран-мама приказала выкрасть и спрятать.

– Зачем?

– Только так матушка смогла бы вернуться.

– Отчего царица доверила ее вам, а не Борису?

Константин взял из ее рук кулон и сжал в ладони.

– Не знаю…

Именно сейчас Александра вспомнила, что спрятано в рукаве ее доломана. Она села, достала небольшой цветок и протянула Константину. Тот посмотрел – и глаза его раскрылись. Сев рядом, он вдруг схватил ее за плечи – и поцеловал в щеки. Один, два, три раза. Прохладные сухие губы его крепко и благодарно коснулись кожи, и Александра только сдерживала дыхание, пока он не отстранился.

– Спасибо… это… такой сердечный подарок. – Он осторожно взял цветок из ее пальцев и поднес к самому носу. – Я был еще ребенком, когда матушка исчезла. Отец чах над ней, и, я думаю, она любила его, но была при этом бесконечно печальна, ей так тяжело жилось в Мертвом царстве. Каждое утро я приходил поцеловать ей руку и видел, как она, склонившись к окну, смотрела вдаль и тосковала. В то последнее утро на ней было зефирное платье из темной дымки, и она пахла кукушкиным цветом. Я хотел поцеловать ее руку, но она вдруг обхватила меня и крепко прижала. А уже вечером ее не стало.

– И никто не знает, что случилось?

– Отец перевернул вверх дном всю Потустороннюю Россию, но не нашел и следа. Он обнаружил в очаге обрывки писем императрицы и уверился, что она причастна, но доказательств нет. – Он немного помолчал, расправляя лепестки сиреневого цветка так, чтобы он стал плоским. – Расскажите мне о вашей матери, Саша, – сказал он, доставая из-за пазухи голубую папку с золотым шнуром и пряча цветок между страниц.

– Я никогда не знал моей настоящей матери, а мачеха моя… была не слишком благосклонной.

– Но вам повезло, вы близки с братом.

– О да, мы с Петром родные души. То есть… были, пока не поругались перед самым моим ранением…

– Мне очень жаль. О чем была ваша ссора?

Александра не хотела лгать. Она поерзала на листе, устраивая саблю так, чтобы та не тыкалась в колено.

– Лучше расскажите, в чем ваша ссора с Борисом.

На ее счастье, Константин не стал настаивать. Немного помолчав, он поднял колено, уложил поверх него локоть и снова обратил взгляд к огонькам, мигающим в ивовых листьях.

– Так уж получилось, что Борис родился с болотной кровью, и отец не простил его за это. А я родился с мертвой кровью, и этого мне не простил Борис.

– Мертвая кровь, болотная… – удивилась Александра. – Разве это важно, когда вы так похожи?

– Вы видели шрамы Бориса? Еще во младенчестве отец пытался выяснить, заживут ли от воды наши раны. Мои заживали, а его – остались по сей день. Борис делал все, чтобы заслужить любовь отца, чтобы показать, что и он достоин мертвого трона, но отец не выказывал к нему никакого интереса, а когда не стало матушки, то и вовсе отослал его к гран-мама и ни разу не вспомнил. Мы никогда не были друзьями, а с тех пор он и вовсе поставил своей целью уничтожить все, что я люблю.

– Все, что вы любите? – переспросила Александра.

– Скажем так, перебитое крыло Руссо – не случайность. Борис будто чувствует – и бьет в самое больное.

– Поэтому вы оставили Руссо на станции?

Константин кивнул.

– Пришлось привязать его, чтобы не летел следом.

– Хорошо, что он в безопасности, – согласилась Александра. – И что у Бориса больше нет рычагов, чтобы давить на вас.

Взгляд Константина был мимолетным, но Александра уловила странную пристальность в его глазах. От нее в груди стало как-то волнительно и полно. Она отвернулась.

– Прочитайте мне что-нибудь из вашей папки, – попросила она, чтобы поговорить о другом.

– Нет, не сейчас. Не хочу об этом думать…

– Отчего? – удивилась Александра.

Константин снова покрутил черную жемчужину у шеи.

– Напоминает мне, что чем ближе я к Лесному царству, тем меньше мне остается дней свободы.

– Свободы?

Александра впервые вспомнила о конечной цели его путешествия. Лесное царство вдруг стало не просто местом, а новым домом для Константина, а Иверия – не просто далекой императрицей, а его невестой. Женщиной, которой он вот-вот будет принадлежать безраздельно.

– Разве вы… не хотите этой свадьбы?

Константин улегся, укладывая голову на подушку, и прикрыл глаза. На темных ресницах плясали отблески огоньков, раскрашивая их то красным, то синим.

– Спойте мне, Саша.

– Спеть?

– Тогда, в лагере соловьев, вы пели, я слышал. У вас чудесный голос. Правда, я был слишком слаб, и с дырой в голове трудно было насладиться. Так спойте еще раз, сейчас. Для меня.

Горячая волна прокатилась от шеи до самых коленей, будто Александра глотнула пунша. Ладони взмокли. Она осторожно вытерла их о бедра.

– Там… играют… – сказала она растерянно, слыша, как оркестр вдалеке перешел на бодрую мазурку.

Константин улыбнулся:

– Поверьте, кроме вашего голоса, я сейчас не услышу ничего другого, даже лягушек.

Никогда Александра не бывала в смятении перед песней. С детства влюбившись в звуки гусарских романсов, она считала пение занятием таким же обычным, как и разговоры, так что на просьбу взять гитару никогда не чинилась. Сейчас же слова Константина взволновали ее, да так, что запершило в горле, и она испугалась, что испортит песню. Пришлось закрыть глаза и дышать, пока легкие не расправились.

Наконец голос окреп, и мелодия легко потекла, стелясь над болотом.

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай…

Стихи она услышала в полку от самого Давыдова, а после долго напевала, укладывая на ноты, – но только для себя, петь перед другими робела. Теперь же впервые хотелось поделиться хрупким, новорожденным звуком – и было не страшно. Она отчего-то знала – ее поймут, как должно.

Не повторяй мне имя той,

Которой память – мука жизни,

Как на чужбине песнь отчизны

Изгнаннику земли родной.

Глаза заволокло, но голос не дрогнул, она привыкла петь и сквозь смех, и сквозь слезы. И все же сейчас было особенно трудно – приходилось петь сквозь пугающее, неизведанное еще чувство. Чувство, благодаря которому она ощущала близость Константина, даже не касаясь, – его дыхание, движение ресниц, наклон головы или вздрагивание пальцев.

Иль нет! Сорви покров долой!..

Мне легче горя своеволье,

Чем ложное холоднокровье,

Чем мой обманчивый покой…

Александра позволила последней ноте задержаться на губах и только тогда замолчала. Тишина сомкнулась – их укромного уединения больше не нарушали ни музыка, ни лягушки. Не было слышно даже вдоха.

Александра полежала, поглаживая кончиками пальцев гладкую восковую поверхность листа.

– Константин?

Она приподнялась на локте. Глаза Константина были все так же закрыты, напряжение между бровей разгладилось, выражение его казалось необычайно умиротворенным, даже счастливым, таким, будто там, под тонкими веками, сейчас грезились необычайно приятные сны. Александра склонилась. Хотелось использовать этот шанс, разглядеть и запомнить разлет бровей и трепетность крыльев носа. Кто знает, сколько еще удастся быть вместе? Она погладила взглядом высокий лоб с едва заметными нитками морщин, короткие ресницы, ямочки в уголках губ. Спокойствие Константина притягивало, словно омут, Александра не могла оторваться. Она сама не заметила, как склонялась все ближе…

Глаза Константина раскрылись.

– Саша?

Александра отпрянула, словно от упавшей гранаты. Хотелось провалиться сквозь землю. Какой стыд! Какой ужас! Что он подумает!

– Я… я только… – Она попыталась сказать ровнее: – Я только хотел проверить, правда ли мое пение так вас уморило…

Она закашлялась оттого, как стыд ошпарил голову. Кажется, что угодно было лучше, чем сидеть сейчас рядом с ним, даже прыгнуть в болото.

Константин сидел напротив, и щеки его так же пылали.

– Постойте, Саша, постойте, выслушайте меня, – сказал он торопливо и сбивчиво, будто это ему было за что просить прощения, а не ей. Он протянул руку, но так и не коснулся. Только потер лоб над бровью и сцепил пальцы. Сжал руки так, что хрустнули костяшки, но он, кажется, и не заметил. – Мертвое царство – одинокое место. Я привык быть один и держать свои мысли при себе. Ягина добрый друг, но хоть мы связаны прошлым, она… она – кошка, уходит и приходит, когда захочет. Я же связан обязательствами, царским долгом. Это тяжелое бремя, но я давно смирился, что мне не суждено найти близкого человека, что общение мое ограничится выгодными связями, а брак будет делом политики, гарантом мира. Я убедил себя, что лучшего и желать нельзя, можно будет работать, служить государству, не отвлекаясь. Я был полностью доволен своей судьбой и не думал, что может быть по-другому. И тут… появились вы. С вашей искренностью и безрассудным азартом, с вашей добротой и внимательным взглядом, с вашим неумолимым желанием жить и спасать всех, кто рядом… Вы – воплощение всего того, что, как я был уверен, мне не нужно, но теперь я уже ни в чем не уверен, вы спутали мне все мысли. Я только знаю, что мне хочется быть с вами, говорить и слушать, даже если это означает лететь по огненному мосту или скакать на крыше неуправляемой кареты. – Он сжал губы, сглатывая невысказанные фразы. – Саша, если вы только согласитесь, я был бы счастлив назвать вас моим другом. Братом…

Александра застонала. Показалось, она тонет в густой, вязкой топи. И самое глупое, разве не сама она себя туда толкнула? Она закрыла лицо, не в силах смотреть в его полные чувства глаза.

Константин по-своему истолковал ее мученическое выражение.

– Не отчаивайтесь, слышите? Я не верну вас отцу, клянусь вам. Вы не отправитесь в Мертвое царство, я упрошу императрицу оставить вас при мне. Обещаю вам блестящую карьеру, безбедную жизнь, свою вечную преданную дружбу…

Александра едва слышала, голова шла кругом. Лягушки вокруг надрывались нещадно, внезапный ветер шумел осокой, где-то вдалеке вновь зарыдали младенцем часовые выпи.

– Саша, я вас обидел? Скажите что-нибудь!

Признайся, скажи ему правду, сколько можно малодушничать! Что ж ты за друг? Или снова скажешь, «не сегодня»?

– Саша!

Александре показалось – она против воли покачнулась, но нет, это лист разделился ровно пополам. Половина, где сидела Александра, дернулась так резко, что она опрокинулась на спину. А когда вскочила, между ними уже темнело болото.

– Саша! – Константин протянул руку.

Александра шагнула к нему, но сапог скользнул с кромки, черпнул воду. Кувшинка крутанулась, заваливая на колени, желудок крутанулся следом.

– Саша!

Александра зажмурилась, уцепилась за поверхность листа. Сзади звали, но лист раскачивался, набирая скорость, и вот он уже мчался прочь от Константина, от бала, от света и музыки. Там, вдалеке, болото все еще было полно жизни, а здесь – омертвело. Вокруг теперь стало черно, как и бывает ночью в топях, звуки стихли, только из воды отчетливо хохотали – но не игриво, а с желчью.

– Саша.

Голос Константина прозвучал совсем близко. Но холодно, отстраненно. Как в то время, когда они еще не знали друг друга.

Александра открыла глаза. Он здесь? Он и правда рядом? Откуда? В промозглой тьме серые глаза тускло сверкали, тенью залегла знакомая улыбка. Чувствуя глупую детскую радость, Александра схватилась за протянутую руку.

– Вы пришли за мной…

– Конечно.

Близко, он так близко, еще мгновение – и они столкнутся лбами, носами, губами. Константин смотрел так внимательно, разглядывал, будто впервые. Сжал руку – крепко, сильно, даже до боли. Александре вдруг стало невыносимо страшно. Так, что она не могла двинуться, даже когда Константин взял ее за горло. «Отпустите!» – жалко забарахталось в гортани, но так и не протиснулось дальше.

Дыхание ударилось ей в щеку:

– Саша…

Одинокий огонек лизнул лицо, подсвечивая изуродованную щеку.

Глава 21

Братская любовь

Александра с силой вырвалась. Борис не держал: знал, что ей некуда деться. Два шага назад – вот и все, что позволил лист. Александра отступила, стараясь держаться ровно, и стиснула эфес сабли.

– Я не беззащитный щенок летучей мыши.

Борис глухо рассмеялся:

– Неужели?

Сзади всплеснула вода. Цепкие руки ухватили сапог и потянули. Александра рухнула на колено. Воздух выбило из груди. Женские голоса смеялись и жадно звали, и вдруг чужие руки дернули за кушак, да так, что Александра провалилась по пояс. Она заскребла руками, но болото засасывало крепче. Гладкие мокрые руки теперь хватали со всех сторон, дергали за волосы, щупали под мундиром.

– Прочь! – крикнула Александра, отбиваясь. – Мерзкие… Отцепитесь!

Она попробовала брыкаться, оттолкнуть локтем, но они лишь смеялись. Три болотницы, одна за другой, показали из глубины красивые зубастые лица, взмахнули черными волосами и нырнули обратно.

И вдруг среди них мелькнуло золото. Чистое, еще совсем детское лицо, голубые глаза, пухлые розовые губы – настоящий фарфоровый херувим с церковной лампадки.

– Маша! – крикнула Александра.

Болотницы, охнув, отпрянули, словно названное имя их отпугнуло.

– Маша, – снова позвала Александра, пользуясь заминкой, чтобы взяться за лист вернее. – Михайло Саввич послал нас. Он страдает, тоскует. Он умоляет вас вернуться…

В голубых глазах мелькнуло понимание.

– Папенька?..

– Он был здесь, Маша, приходил за вами, но его не пустили. Он плачет каждый день, и сам ни на что не способен. Сжальтесь над стариком, спасите его, как он когда-то спас вас, когда вы были ребенком.

– Папенька…

Ангельское личико вынырнуло из воды. Капли стекали по щекам, но как понять, слезы это или только болото?

Маша потянулась навстречу. Мягкие ее холодные руки обвили шею.

– Поедемте с нами, – взмолилась Александра. – Прочь из этого болота.

– Прочь?

Объятие стало крепче. Все еще глядя в глаза, Маша скользнула под воду, и Александра, не в силах вырваться, погрузилась следом. Ниже, ниже, в самую глубину и жижу. Наконец руки разжались. Александра взбрыкнула, но все члены сковало – водоросли опутали так, что не шелохнуться. Белое Машино платье на мгновение вспыхнуло волшебной рыбкой и исчезло.

«Вот ведь как, Петро… Не сразили ни пули, ни бомбы, ни разбойники, ни скелеты, а одолело гадкое грязное болото. Права была маменька, когда предрекала мне смерть от воды… Только до чего же это обидно, не выразить словами…»

Тяжесть сдавила плечи. Рядом что-то всколыхнулось – это был мертвец, белый и распухший. Так же, как и Александра, он висел, скованный водорослевыми кандалами, и выглядел спящим. Глаза его затянулись бельмами, уши и нос были обкусаны рыбой, из раскрытого рта прорастала зелень. Он висел здесь давно. И не один. Александра оцепенело оглянулась – целый лес утопленников парил вместе с ней в мутной болотной жиже – все одетые в зеленые мундиры. Могучая армия, ждущая команды своего господина.

Дыхание закончилось, легкие натянулись до предела. Александра из последних сил сжала зубы.

– Откройте рот, Александра Михайловна! – заколыхалось вдруг в голове. – Откройте рот и дышите…

Что за дьявольские советы? Это шепчет Борис или его мертвецы? Не слушать их, не слушать! Александра снова задергала ногами, пытаясь скинуть водорослевые веревки.

– Да откройте же рот, или вы умрете и превратитесь в болотного солдата! Навеки останетесь здесь слушаться Бориса и биться по его приказу!

Биться по приказу Бориса?! Вспомнилось самоуверенное: «Зеленый пошел бы вам больше…» Бешенство залепило глаза. Да ни за что! Лучше уж к Кощею!

Челюсти судорожно разжались, и в рот хлынуло колючее ледяное болото. Внутренности пригрозили лопнуть от заполнившей мути. И теперь что?

– Вот так, а теперь расслабьте шею… Расслабьте, дайте ей свободу спасти вас!

Голос, чистый и упрямый, вклинился в водоворот в мыслях, его уверенность придала сил.

Дать свободу…

Александра перестала брыкаться и замерла, позволяя телу колыхаться в болотном плену. Разжала кулаки, опустила плечи. И вдруг ощутила, как кровь взбурлила, а грудь поднялась в судорожном, прерывистом вдохе. Вода с грохотом хлынула откуда-то из горла. Невероятно, но под челюстями, в том самом месте, где раньше бугрились шрамы, теперь трепетало что-то… будто крылья стрекозы или тонкие грибные юбки.

– Ура! – обрадовались рядом совсем по-детски. – У вас получилось!

Да кто же это там, кто не дал ей сейчас погибнуть?

Александра повернулась, и в глазах будто навели резкость. Вокруг стало светлее. В зарослях роголистника она разглядела клетку, сплетенную из толстых стеблей лилий, внутри которой темнел худой мальчишечий силуэт. Присмотревшись, Александра его узнала.

– Ваше высочество! – воскликнула она и с удивлением поняла, что слышит под водой свой голос. – Егор! Что… что со мной происходит?

Егор уцепился за прутья решетки и ухмыльнулся.

– Это следует узнать у ваших отца и матери, что с вами происходит и откуда это у вас жабры.

– У меня… жабры?

– А как же. Стоило вам оказаться под водой, как они раскрылись, я сразу заметил.

– Это невозможно! Ведь я боюсь воды, маменька рассказывала, я в младенчестве едва не утонула!

– Вы уверены? Если бы ваша маменька взглянула на вас сейчас, она бы тоже подумала, что вы тонете, но ведь это неправда…

Александра снова и снова щупала мягкие складки на шее. Они вздымались и выпускали воду, щекоча подушечки пальцев совсем по-живому. Мысли заметались так быстро, что голова закружилась. Знал ли отец? Знала ли маменька? Где ее настоящая мать и кто она?

– Неужели я… русалка?

– Русалка, болотница или еще кто – нельзя сказать, но в вас явно есть кровь водяного народа. Правда, не слишком много – посмотрите, вам уже требуется воздух. Александра Михайловна, мне кажется, вам лучше поторопиться.

Дыхание и вправду пришло тяжелее. Александра задергала путы. Смерть в очередной раз отменялась, а значит, самое время выбираться.

Внизу среди мутной зелени что-то блеснуло. Сабля! Вот же она, застряла в роголистнике. Александра нырнула, насколько позволяли путы.

– Еще немного, Александра Михайловна!

Будто она не видит! Александра изо всей силы потянула стебли, заскрипела зубами, растопырила пальцы… Вот уже эфес, вот пальцы скользят по гладкому навершию… А вот сабля, закачавшись, падает ниже в болотную темень. Александра рыкнула от досады, а потом сникла.

– Простите, Егор.

– Не отчаивайтесь, найдется другой способ.

Александра обернулась на клетку.

– Как вы здесь оказались?

Егор виновато улыбнулся.

– Признаться откровенно, я направлялся спасти вас из лап Кощея.

– Меня? Но откуда вы знали, где я?

– Узнал о вашем бедственном положении от Петра Михайловича. Он пришел просить за вас к императрице…

Александра едва не задохнулась.

– Петр? Петр пришел просить за меня?

– Да. Но ее величество не пожелала пойти против мира с Кощеем, и тогда я решил отправиться на ваши поиски сам! Я поплыл через воды бесов, но они поймали меня и хотели потребовать выкуп. Тогда я сбежал, метнулся под землю, но попался ящеркам Малахитницы, а она задумала отправить меня домой, в Лесное царство. Я не мог этого допустить. Снова сбежал, оставив, правда, свою собаку – плыть через болота ей было слишком опасно. И вот, так и получилось – как видите, не смог избежать ловушки Бориса. А уж он, конечно, не преминет передать меня Кощею. Но Петр Михайлович в пути, он то и дело зовет меня, я чувствую это – только каждый раз оказываюсь заперт.

Александра не знала, что и думать. Глаза щипало. За пару мгновений мир ее перевернулся. Петр здесь! Он знает, что она сбежала, что украла мундир, что была в полку, что погибла – он все это знал и все же намеревался вызволить ее из мертвого плена! И пусть это не увенчалось успехом, одна мысль о том, что он пытался, подняла боевой дух не хуже барабанного боя.

«Я вернусь, Петро, я выберусь, и мы еще обнимемся при встрече! И обещаю, ты будешь мною гордиться!»

Александра разглядела, как внизу поблескивает сабля, и резко нырнула. Она изо всей силы дернулась, вывернулась, но водоросли теперь тянули вверх, не пуская.

– Сзади! – вдруг крикнул Егор.

Александра обернулась. Невдалеке среди трупов мелькнуло рыбкой белое платье и льняное облако волос.

– Маша! – окликнула Александра.

Маша, глядя большими синими глазами, подплыла ближе. Она неуверенно перебирала в воде пальцами и то и дело оглядывалась, явно все еще сомневаясь, стоит ли ей быть здесь.

– Он правда плачет? – спросила она едва слышно.

Александра хоть и злилась, но искренность детского голоса мгновенно заставила смягчиться.

– Целыми ночами, Маша. Его сердце разбито…

Рот у Маши дернулся вбок, губки сжались. Сощурив глаза, она плавным круглым движением опрокинулась назад себя и ушла на глубину. Мгновением позже ее струящийся силуэт показался из черноты, неся в руке яркий, почти белый росчерк стали. Александра с благодарностью приняла и, как следует размахнувшись, резанула по стеблю. Справа, слева, под ногами. Узлы отпрянули, словно испуганные щупальца, и отпустили.

Перехватив саблю, Александра тут же подплыла к клетке Егора.

– Нет! – закричала Маша, прижимая ладони к лицу. – Борис Кощеевич будет в ярости! Да он лопнет от бешенства!

Александра посмотрела на нее, потом опустила взгляд на саблю. В зеркале лезвия отразилась ее собственная кривая ухмылка.

– Лопнет, значит…

С каким удовольствием она взмахнула отцовской саблей, с каким справедливым резким визгом распоролись прутья клетки, как брызнули во все стороны сдавшиеся щупальца!

Егор с победной улыбкой вырвался на свободу. Но взглянув как следует на Александру, немедленно ухватил ее за рукав.

– Скорее, вам нужен воздух.

Только теперь Александра поняла, что глазам больно, будто кто-то нажимал на них изнутри, а ребра раздулись. Вслед за Егором она ринулась к далеким проблескам над головой – скорее, скорее… Справа, оглаживая щеку нежной волной, скользнула Маша. Движения ее, плавные и естественные, едва будоражили сгустки тины и указывали путь сквозь водорослевые заросли на волю. Александра плыла следом, стараясь не касаться мертвецов. Вот уже сквозь толщу воды показались вспышки – огоньки мельтешили, разгоняя темноту, а в ушах отозвался мерный хор лягушек.

И вдруг Машины белые пятки дернулись и взболтнули воду. Сверху донесся мерзкий хохот.

– Отпустите ее! – крикнул Егор кому-то.

Александра обнажила саблю.

Существо, что удерживало Машу, совсем не походило на бальную прелестницу, из былой красоты на ней осталось лишь платье. Рот же расползся, обнажая акульи зубы, кожа растянулась, глаза по-рыбьи выпучились и остекленели.

– Медвежье отродье, – рычала она на Машу, – я так и знала…

Длинными костлявыми пальцами она тянула золотые волосы и лязгала челюстью, целясь до уха.

Александра взмахнула клинком, но лезвие скользнуло, а зеленоватая кожа вспыхнула плотной чешуей, словно кольчугой. Болотница только зашипела. Александра ударила снова, и на этот раз клинок вонзился до серебряной вязи. Прыснула кисельная кровь, болотница взвыла, руки ее разжались.

– Скорее! – крикнул Егор, указывая назад, откуда приближались гикающие зубастые тени.

Александра схватила Машу и потянула. Веки стянуло, едва позволяя видеть над головой тяжелое черное полотно – тень листа кувшинки. Егор в пару рывков добрался до поверхности, подтянулся. В страхе оглянувшись, Маша скользнула мимо, а там с приглушенным плеском вынырнула и исчезла.

Оставалось совсем немного. Александра сделала последний рывок – и это все, на что ее хватило. Она слепо толкнулась вверх, не отличая уже темноту воды от темноты неба, все смешалось и казалось бесконечным колодцем, наполненным по самый космос, и, чтобы спастись, Александре предстояло плыть вечность. А сил не осталось.

Она подалась вперед, в последний раз вытянула вперед ослабшую руку… В ее ладонь что-то мертво вцепилось. Тело дернулось, влекомое решительной волей, стало невесомым, а потом обрушилось на поверхность листа куском гранита. Глыбой льда. Беспомощной дохлой рыбой. Ни руки, ни ноги не слушались, из шеи что-то лилось, желудок выворачивался от проглоченного, казалось, целого болота. И все же поверх боли Александра ощущала, как крепко ее держали чьи-то руки.

Первое, что она увидела, открыв глаза, был обеспокоенный взгляд Константина.

– Саша, как вы?

Александра попыталась отстраниться, но покачнулась и бессильно уронила лоб ему на плечо.

– Носом, теперь дышите носом, так перейдете быстрее, – увещевал рядом Егор.

– Кажется, мы затянули с визитом, – раздался рядом напряженный голос Ягины. – Самое время возвращаться.

Болото позади забулькало и пошло крупными пузырями.

– Самое время, – повторил Константин, помогая Александре подняться.

Впереди, за дорогой из листьев кувшинки, виднелись заросли осоки, означая более сухую землю. Первым, увлекая за собой Машу, туда бросился Егор, и его босые пятки торопливо шлепали по мелководью. Ягина неровно шла следом, Константин помогал Александре.

Уйти далеко они не успели. Лист под их ногами вспучился и закачался, ноги едва не подвернулись.

– Бал еще не закончился, – сказал за их спинами голос, точь-в-точь похожий на голос Константина. – Куда же вы так рано?

Пришлось обернуться. Перед ними стоял невозмутимый Борис, а за его спиной шипели, оголяя зубы, болотные девы. Александра стиснула эфес сабли. Краем глаза она успела заметить, как Егор охнул, покачнулся, будто его невидимо тянули, и, сверкнув рыбьим хвостом, испарился. Вот и отлично. Пусть хотя бы он будет в безопасности.

– Нам, к сожалению, пора, – с весьма искренней улыбкой сказала Ягина, выступая ближе. – Мы, как вы помните, едем с неотложным делом к императрице. А когда приглашает такая хозяйка, гости предпочитают не опаздывать.

– Отчего же? – возразил Борис. – Никто, кажется, не знает, что вы здесь. Так почему бы не задержаться?

– Я уверена, ваша гран-мама не захочет нашей задержки.

– Гран-мама слаба, и нет никакой причины беспокоить ее подобными мелочами. В ее отсутствие делами управляю я.

Константин шагнул навстречу.

– Не делай глупостей, – сказал он мрачно. – Ты же знаешь, что должен отпустить нас.

Борис посверлил его взглядом.

– Вас – да, а вот ее, – он указал на Машу, – нисколько. Она в моей власти.

– Будьте милосердны, – вмешалась Ягина, – сделайте доброе дело.

– А почему это я должен быть с вами добр? Вы пришли в мой дом без спроса, прикидывались друзьями, а сами замышляли грабеж. И теперь, когда я поймал вас с поличным, требуете отдать мое имущество и к тому же быть милосердным?

– Зачем она вам? – резко сказала Ягина, теряя напускную мягкость. – Отпустите, вы же уже наигрались.

Борис ухмыльнулся:

– Да нет же, здесь еще много веселья. – Он глянул на застывшее лицо Константина: – Например, я мог бы предложить небольшую сделку: отпустить ее домой, в обмен на… скажем, на твою охрану. Что ты на это скажешь?

Константин, молчавший до этого, взялся за свой рукав и потянул.

– Скажу, что ты трус, – процедил он, сбрасывая фрак с плеч. – И мерзавец.

Он выставил вперед ладонь, будто для пожатия.

Маша охнула. Болотницы застыли, даже перестали шипеть. Вокруг стало очень тихо.

– Вот, значит, как? – протянул Борис насмешливо. – Хочешь дуэли? Весьма по-детски… Впрочем, почему бы и нет.

С такой же вальяжностью он повел плечом, позволяя болотнице стянуть с себя фрак, и, оставшись, как и Константин, в белой рубашке и черном жилете, протянул навстречу руку.

Ладони их соединились.

Завороженная, Александра смотрела, как эти двое, похожие, словно отражение друг друга, сцепились. В их противостоянии не было ни пистолетов, ни шпаг, но воздух вокруг трещал, а ладони перекатывались силой.

Начали они на равных. Константин глядел сосредоточенно и упрямо, в его глазах не было беспокойства. Борис же и вовсе держался беспечно, будто в затянувшемся рукопожатии, не больше. Поначалу он даже улыбался. А потом губы его дрогнули, а щеки втянулись. По лицу его впервые пробежала волна боли, какая бывает при внезапном приступе мигрени. Он переступил, крепче упираясь пятками в мясистую зелень листа, свел брови, крепче стиснул пальцы. Выражение его посуровело, в глазах проступила ярость. И чем четче она проступала, тем хуже становилось Константину. Еще мгновение назад тот твердо стоял, явно не сомневаясь в победе, а сейчас подался вперед и задышал с хрипом.

Александра напряженно вгляделась в его лицо. Как побелели скулы, как над верхней губой выступил пот, как на шее истошно забилась венка. Отчего ему стало так сложно? Откуда Борис вдруг обрел подобную мощь? Что бы это ни было, оно неотвратимо приближало его победу. Константин закусил изнутри щеку, и рука его затряслась нервической дрожью.

Александра опустила взгляд, не в силах смотреть, и вдруг застыла. От того места, где стояли болотницы, до ботинок Бориса прожилки на листе кувшинки растолстели вздутыми венами и тихо пульсировали.

– Мухлеж! – шепотом возмутилась Александра, поворачиваясь к Ягине. – Он мухлюет! Они питают его силой!

Ягина лишь покачала головой:

– Борис делает здесь что хочет. Константин знал, на что шел.

– Но дуэль должна быть справедливой!

Не слушая более, Александра шагнула вперед и уверенно положила руку на плечо Константина. Тот вздрогнул, мышцы под прикосновением сжались, он будто попытался сбросить ее ладонь. Но она держала крепко, убеждая его принять ее помощь. И вот тепло потекло из нее, передаваясь Константину легкой, едва заметной струйкой. Это было не больно, и все же в груди заныло, предупреждая, что забываться не стоит. Но глядя на то, как расправились плечи Константина, как ровнее стало его дыхание, Александра поняла, что не сдастся. И она продолжила делиться, даже когда два оставшихся куска металла, застрявших в ее теле, принялись раскаляться.

Борис к этому времени тоже изменился. В лице его мелькнуло напряжение, шрам, потемнев, скосил лицо набок. Зубы обнажились.

Метнув злобный взгляд на Александру, он подался вперед.

– Думаешь, этот спасет тебя? – сказал он Константину тихо и зловеще. – У тебя всего один живой… а у меня – вон сколько мертвых!

Болото вокруг них пошло рябью. Пузыри поднимались из глубины, гнилостно лопались, и из каждого вылуплялась голова. Сизые, раздутые, объеденные рыбами, это были топляки, покоившиеся на дне болота, а теперь волей Бориса они медленно поднимались на поверхность. Мутные глаза их были открыты, рты распахнуты, руки тянулись к листу кувшинки. С такой армией не справиться, это было ясно.

– Беги! – Ягина толкнула застывшую в ужасе Машу, и они вместе бросились прочь. Болотницы взвизгнули, но не решились бросить Бориса.

Константин дернулся, но Борис держал слишком крепко – каждый новый утопленник добавлял ему силы. Константин вздрогнул и пошатнулся. Александра крепче сжала его плечо, умоляя взять от нее больше, но он только скрежетал зубами.

Борис придвинулся вплотную.

– Я знаю способ расправиться с тем, кто бессмертен…

С тугим звуком над ними захлопали кожаные крылья. Крошечная крылатая тень с развевающимся обрывком веревки мелькнула над их головами, вскрикнула и ринулась вниз. И тут же упала, выставив клыки и когти, прямиком на лицо, перечеркнутое шрамом.

Борис замотал головой, зацарапал руками, пытаясь содрать с себя летучую мышь, но та держалась мертво и только утробно, мстительно верещала.

– Быстрее. – Александра схватила Константина за руку, и они побежали. Погоня, визжа, бросилась следом.

Лист проседал под сапогами, они то и дело загребали густую мутную воду. Александра неслась не разбирая дороги, оскальзываясь и оступаясь. Пот струился по спине, волосы прилипли ко лбу, рана в груди вспухла и налилась кровью.

Перед глазами мельтешило зеленым. Казалось, болото бесконечно, но нет, и ему нашелся край. Подошвы уперлись в рыхлую кочковатую почву, по коленям забили хлысты осоки, бежать стало легче. Издалека послышалось знакомое ржание – и Александра послушалась дружеского зова.

Увидев их, Михайло Саввич отчаянно заревел и бросился навстречу Маше. Но на выражения радости времени не оставалось, сзади подвывали так близко, что казалось, сейчас запрыгнут на плечи. Первыми их нагнали болотницы, а следом, глухо рыча, потянулись топляки. Их и в самом деле было столько, что не справиться и батальоном.

Но чем страшнее смотрелась армия Бориса, тем увереннее прозвучал над ней голос Константина:

– Мертвый огонь!

Стоило приказу прокатиться по болоту, как Делир поднялся на дыбы. Глаза его вспыхнули углями, ноздри раздулись. Сизое могильное пламя вырвалось и хлынуло потоком, цепляясь языками за стебли осоки, рогоз, зеленые мундиры топляков и бальные платья болотниц. Обрадовавшись легкой пище, оно весело затрещало, а там и вовсе взметнулось стеной, вставая на пути погони.

Александра подбежала к Делиру. Тот тяжело раздувал взмокшие бока и бил копытом.

– Смотритель и его дочка, – шепнула она, касаясь гладкой морды, – сможешь донести их домой?

Делир дернул в согласии шеей, позволил Михайло Саввичу и Маше взобраться в седло и сорвался с места.

Сзади зарычали. Огонь продолжал гореть, и болотницы все еще не совались, но пылающие топляки теперь то тут, то там продирались сквозь стену. Самый ретивый едва не ухватил за ворот.

– Саша, скорее! – крикнул Константин. Они с Ягиной ждали ее в коляске.

Александра вскочила на козлы.

– Поезжайте в сторону от станции, – сказала Ягина, – пусть лучше гонятся за нами.

Александра взмахнула хлыстом. Взвизгнули колеса, хлопнул кузов, лошадь выгнула шею и понесла.

Коляска мчалась прочь из болота. Несколько раз колеса просели в жиже, но умная лошадка рвалась с таким неистовством, что уже скоро запах тины сменился хвоей, небо расчистилось, а вместо плачущих выпей где-то над головой затараторил дрозд. Дорога вывела их к густому изумрудному лесу.

Александра мало что замечала вокруг. Чем дальше они мчались, тем сильнее раскрывалась рана. Лихорадящая тряска прошла по телу, в глазах потемнело, а в затылке раздался первый зловещий петушиный вопль. Не получилось даже окрикнуть Ягину или Константина, все силы уходили на то, чтобы не упасть на полном ходу в канаву.

Никем не понукаемая, лошадь пошла тише, сама выбирая путь между деревьев. Александра согнулась и сквозь зудящее марево в голове слышала, как двое позади принялись вполголоса ругаться.

– Мы оторвались, можно разворачиваться, – сказала Ягина. – Останавливайтесь, Саша!

– Зачем еще? – отозвался Константин.

– А как же? Нужно проверить, что Маша в безопасности.

– Нет уж, хватит. Мы и так потеряли слишком много времени…

– Это была лишь ночь, – возразила Ягина.

– И она едва не стоила Александру жизни! – сорвался Константин. Он замолчал и продолжил спокойно: – Я не хочу больше рисковать. Поезжайте вперед, Саша. Саша! – Константин закричал, потому что именно при этих словах Александра, окончательно ослабев, рухнула на землю.

Голова чиркнулась о камень, стало тошно. Второй крик петуха пробороздил уши. Мышцы во всем теле взвелись так, что не получилось разжать челюсть, даже когда чьи-то руки уложили ее на траву и принялись дергать пуговицы.

– Что ты делаешь? – говорила рядом Ягина. – Отпусти его, Коко! Отпусти, пусть уходит, если сможет, слышишь?

– Нет, нет, я не могу! Я не могу сейчас, Ягина!

Запахло медом. Голову будто продырявило картечью, мысль пролетала со свистом: «Я сам, я сам», но зубы сковало. Александра могла лишь считать неотвратимые мгновения. Вот на ней распахнули доломан, вот торопливо задрали рубашку… а вот замерли, отпрянув.

– Как… что же…

– Отойди, Коко. Дай мне.

Заботливые руки мягко коснулись больного места. Тепло растопилось, на языке разлилась сладость. Из прорехи на груди что-то скользнуло, упало металлическим осколком. Правда, на этот раз это не принесло облегчения. Стало только горше.

Александра отдышалась и, опираясь на руку Ягины, села. Поднять взгляд она решилась не сразу.

Константин мерил поляну шагами, вцепившись себе в волосы, с выражением крайней растерянности. Увидев, что Александре лучше, он стремительно приблизился, опустился рядом на колено.

– Как вы… Почему… – Он все не мог подобрать слова. – Почему вы не сказали мне? Вы… – он схватил и дернул пуговицу на жилете, – не посчитали меня достойным… вашей тайны?

– Кто бы говорил о тайнах! – отрезала Ягина. Она хлопнула крышкой на банке мази и спросила Александру: – Откуда это у вас?

– Подарок Кощея.

– И часто вы ее применяли?

– Каждый раз, когда болело…

Ягина повернулась к Константину:

– Ты знал?

Константин отвернулся и закрыл лицо ладонями.

– Ясно, – процедила Ягина. – Послушайте, Саша. Боль, что вы испытываете, – это ваше тело там, в живом мире, пытается излечить себя. Вы недаром все больше пахнете живым духом – вам становится лучше. Но вот это, – она снова подняла банку, – снова и снова подводит вас к порогу смерти, снова и снова раскрывает вашу рану.

Александра с неверием посмотрела на мазь, что дарила такое облегчение, а потом вспомнила все, что грезилось ей при каждом приступе боли, – скрип колес, крики петуха, мерная тряска телеги…

Она растерянно поглядела на Константина:

– Это правда? Вы знали?

Константин снова вцепился в пуговицу на жилете.

– Отец потребовал, чтобы я доставил вас в столицу во что бы то ни стало, и я должен был… – Он с усилием потер лоб над самой бровью. – Нет, что я говорю, это лишь часть правды… Правда в том, что я… – Он сжал добела губы. – Правда в том, что я подлец! Я малодушный… мерзавец! Мне следовало отпустить вас, как только мы покинули Мертвое царство, и я пытался, клянусь, но сначала вы были слишком слабы, чтобы излечиться, а позже… я не знал, как вас отпустить, вы стали мне дороги! Я знал, что должен сделать, я ненавидел себя за трусость, но каждый раз говорил себе: «Не сегодня, не сегодня… еще день, еще один день – и я расскажу все…» – я хотел рассказать вам, чтобы вы сами сделали выбор. Но я боялся. Ведь я… ведь вы для меня… ведь я вас… – Он застонал, вцепляясь в волосы. – Что я говорю, я недостоин!..

С этими же стенаниями он вскочил и, шатаясь, бросился к лесу.

Не в силах двинуться, Александра смотрела, как светлая рубашка мелькает среди деревьев, словно мелкая рыбешка бьется в зубастой пасти. Наконец чудище проглотило белое, темнота сомкнулась, и только тогда получилось отвернуться.

Глава 22

Круги на воде

От мыслей в голове что-то надрывалось и лопалось, и Александра приказала себе думать о простом. Мокро. Холодно. Спине шершаво. Трава колет пальцы. Баюн грызет верхушки репейника и чихает. Вдалеке ходит Ягина, цепляясь подолом о колючки, и то и дело склоняется к земле. Что-то ищет.

Пахнуло горелым, и Александра обернулась. Оказалось, она сидела, опершись о закопченный ствол старого дуба. Молния, очевидно, попала в него во время недавней грозы и расколола пополам, и он стоял, укоризненно открывая небу свою зияющую рану. Кора кое-где сохранилась, а внутренности выгорели дотла и горько, безжизненно пахли. Пальцы Александры, когда она прикоснулась к обугленной древесине, окрасились черным.

Заслышав знакомый звук копыт, приглушенный травой, она вскочила. Бросилась навстречу и крепко обняла сильную горячую шею. Зарылась носом. Делир мягко всхрапнул, выдыхая в сторону дымом, а потом прижался мордой. Нежные губы его то и дело трогали волосы и щекотали затылок. От его прикосновений снова стало легче и светлее. Вот кто никогда не предаст, вот кто умеет любить честно и не таит секретов.

Рядом зашуршало платье. Ягина, в весьма довольном расположении духа, подошла к коляске и, достав оттуда несессер, приблизилась к Александре.

– Пойдемте, Саша. Я вам кое-что покажу.

Странно было видеть ее с таким искренним воодушевлением и радостно вздернутой бровью-кисточкой после всего, что случилось.

– Ягина, подождите. – Александра удержала ее за локоть. – Мне следует извиниться перед вами за то, что так и не признался… не призналась… – Она хотела объясниться еще, рассказать, отчего ей пришлось прибегнуть к обману и что удерживало от раскрытия тайны, но что-то во взгляде Ягины заставило ее остановиться. Присмотревшись к крошечной улыбке в уголках губ, она пораженно спросила: – Вы… вы знали? Как давно вы догадались?

Ягина коснулась ее плеча.

– Полно вам, Саша. Лучше расскажите, что это за игла в отвороте вашего доломана.

– Игла? – Александра смутилась. Внутри, незаметно приколотая, и в самом деле оказалась тонкая серебристая иголка. – Я не знаю…

– Ну и прекрасно, – легко сказала Ягина и, тихонько насвистывая, зашагала к обожженному дереву. – Пойдемте, я нашла то, что позволит даже вашему ненаглядному Делиру перевести дыхание.

Придерживая коня за шею, Александра отправилась следом, к самому центру поляны. Туда, где на траве, перевернутая набок, лежала огромная плетеная корзина. От нее тянулись канаты, и Александра с удивлением разглядела гигантское цветное полотно, аккуратно разложенное поверх колючек.

– Я так и знала, что не зря прихватила это с собой, – хмыкнула Ягина, вынимая из несессера украденный у Синицы черный футляр, скрывающий огненное перо. Подойдя к корзине, она принялась копаться в железном устройстве, установленном в центре, и бормотать: – Кто же тут наворотил?.. Хм, а неплохо… Даже интересно…

Она открыла горелку на самом верху устройства и, надев толстую варежку, вставила туда перо. Рычаги со скрипом повернулись, что-то звякнуло, и небольшое пламя вырвалось наружу. С шипением и искрами оно устремилось к раскинутому на траве полотну.

– Так, посмотрим, – продолжала Ягина, проверяя стрелочки и цифры. – Направление ветра, температура, сила потока… Теперь помогите.

Александра взялась за край полотна, потянула его вверх, открывая поток пламени, – и купол стал наполняться жаром. Когда горячего воздуха оказалось достаточно, шар оторвался от земли и принялся подниматься, увлекая за собой и корзину. Выше и выше, пока не закачался у них над головами. Корзина оставалась на земле благодаря якорю, вкопанному неподалеку.

Гордая результатом, Ягина забралась в корзину. Она скептически посмотрела вверх, на неспешно расширяющийся купол, и деловито сказала:

– Еще минут десять, и будем готовы к полету.

– Куда вы хотите направиться? – отозвалась Александра.

– Это наш шанс, – твердо сказала Ягина. Взяв Александру за плечи, она торопливо заговорила: – Послушайте меня, Саша. Если ваше тело еще живет, если оно пытается лечиться – значит, ваша рана не смертельна. А это значит, что, попадись вам возможность оказаться дома, – вы спасетесь. Слышите, станете живой, как я и обещала в нашу первую встречу. Так помогите мне! Полетимте вместе в Мертвое царство, вызволим гран-мама из подземелья, а там все вместе пересечем границу миров – гран-мама поможет – и будем свободны.

Александра опешила.

– Но ведь Кощей говорил, что сраженный мертвой сталью к живым не вернется…

– Да вы-то живы! А значит, мертвая сталь не возымела над вами власти, и вам нет нужды оставаться.

Александра с трудом выдохнула. Слова Ягины проехались по ней хуже пушки-единорога. Еще день назад она не колебалась бы ни секунды, но сегодня…

– А как же… Константин?

– Какое вам до него дело, когда вы можете вернуться к жизни! – возмутилась Ягина. – И в конце концов, вы помните, ведь вы дали мне обещание.

Это было правдой. Александра и в самом деле обещала – и не собиралась брать свои слова назад. Но ведь первой ее задачей было доставить Константина в лесную столицу, и это еще не свершилось. Она все думала, как объяснить это Ягине, не обидев, как вдруг вдалеке послышались копыта. Много, много всадников, настоящий кавалерийский отряд, и направлялся он безошибочно в сторону шара.

Александра взяла Ягину за руку.

– Мне кажется, нам лучше уйти с открытого места.

Они едва успели укрыться в небольшом овраге, как на поляну волной хлынули всадники. Кощеевские гусары с потухшими глазами крепко держались в седлах. Во главе отряда ехала женщина в черном платье-амазонке. При виде ее Александра почувствовала, как к горлу подступает злая досада: притороченной к черно-золотому седлу болталась высокая шапка с пышным хвостом из конского волоса.

Марья Моровна оглядела шар, возвышающийся над деревьями, и подозвала своего генерала.

– Они рядом. Оставьте один отряд охраной, остальные – на поиски. Я чувствую, цесаревич близко – его нужно найти во что бы то ни стало.

Генерал свистнул в свою дудочку, и часть эскадрона спешилась, а другая, отделившись, с грохотом ринулась дальше в лес. Марья Моровна подождала, чтобы за ними улеглось облако дыма и пыли, и направила коня в сторону обгорелого дерева, а там – дальше, туда, где виднелось начало белесого тумана.

Александра всмотрелась в отряд, оставленный охраной, и с ужасом узнала всадников. Вот стоит, покачиваясь, поручик Пучков, вот сгорбился корнет Волковенко, а вот, клонясь чуть набок, цепляется за уздечку флейтщик Николаша. Рядом застыл Долохов, а во главе отряда, держа обнаженную саблю в безвольной руке, виднеется сам Пышницкий с пустыми, затянутыми белым глазами.

– Куда вы? – послышался яростный шепот Ягины, и Александра поняла, что, ведомая порывом, вышла из укрытия и шагает прямиком к мертвым гусарам. Каждому из них она обязана жизнью, каждого знает и любит, с каждым ела сухари, ходила в атаку, спасалась от погони. Они учили ее биться, слушали ее песни, прикрывали перед начальством. Как можно оставить их здесь, подчиненными чужой воле?

Не обращая внимания на испуганное шипение за спиной, она приблизилась. Подошла вплотную, с трудом вдыхая сладкий, тошнотворный запах гнилого мяса. Видеть их снова – видеть то, что от них осталось, куски израненной безжизненной плоти, их лишенные мысли глаза… почему даже в смерти им не дают покоя?!

– Долохов, – сказала она, останавливаясь напротив друга. – Ты меня слышишь?

Ноздри Долохова раздулись, он фыркнул, втянул воздух.

– Саша! – напряженно позвала Ягина. – Перестаньте, он загрызет вас!

Александра осталась. Вглядываясь в загоревшиеся темным огнем глаза, она взмолилась:

– Долохов, сколько мы провели вместе, не может быть, что ты меня не узнаешь! Помнишь, как учил меня вертеть пикой, а я не рассчитал и шлепнул древком тебя по затылку? Как ты спас меня на балу, когда госпожа Третьякова пыталась увести меня в сад для уединенной беседы? Помнишь?

Из груди Долохова вырвалось протяжное рычание. Он неуверенно шагнул вперед и скрючил измазанную в грязи и крови руку. Еще раз по-звериному принюхавшись, он неестественно выгнул шею.

Александра сглотнула страх.

– А Милку? – продолжила она, не двигаясь с места. – Помнишь собачку Милку, что выскочила на поле перед самым наступлением, и мы с тобой ловили ее из-под ног уланов? Как нас потом отчитывал Пышницкий, как грозил разжаловать в солдаты, если мы еще хоть раз выкинем подобное коленце? И сколько раз потом ему приходилось повторять эту угрозу? Ты помнишь?

Синие губы разомкнулись, Долохов оскалился. Зубы его были черны, словно он грыз землю.

– Саша! – Ягина рванулась к ней, но поздно.

Долохов набросился, лязгая челюстью и горя глазами. Александра не отступила. Наоборот, шагнула ближе и, делясь теплом, сжала его в объятии.

Зажмурившись, она ждала боли. Ждала, что он разорвет ее или ударит, но произошло совсем другое. Стало смертельно холодно, невыносимо тесно, а потом внутри что-то загорелось. Она поняла – он обхватил ее руками.

– Быстров?..

Александра вздрогнула и прижалась крепче, позволяя ему взять столько, сколько нужно. Наконец он отстранился.

– Быстров… – повторил он, вглядываясь в ее заплаканное лицо. Посмотрел на себя и усмехнулся: – Вот это меня перемолотило… Посмотри-ка, весь доломан в клочья, зараза!

– Вот что тебя больше всего беспокоит? – засмеялась Александра, вытирая щеки.

– Еще бы! Знаешь, во сколько он мне обошелся? Да в нем одних ниток на двенадцать копеек! Э-эх, – сказал он, поводя усами, совсем как раньше. Во всем был как раньше – и в хитром прищуре, и в черноте нахальных глаз, и в вечных насмешках. Даже осмотрев зияющую дыру в груди, он только хмыкнул: – Вот так клюква! Я что же это, Быстров? Я, значит, умер?

Александра нехотя кивнула:

– Умер.

– Ясно, ясно… И где я? В аду?

– Почти. Ты на службе у Кощея, в Мертвом царстве.

Долохов скривился:

– Мертвое царство… Я никакому Кощею не присягал, я, может, и не хочу ни с кем за него биться.

– От этого я тебя и пробудил.

– Вот и молодец, Быстров. – Он похлопал Александру по плечу и обернулся. – А остальные что же, все еще спят, красавцы? Под силу тебе пробудить их?

– Не знаю, – призналась Александра. – Я попытаюсь.

Она подошла к Николаше и обняла его.

Ласково шепнув имя, она прижала ладонью льняные кудри и напела ему на ухо мелодию походного марша, который столько раз слышала в исполнении его флейты. Николаша тут же всхрапнул и уткнулся носом ей в плечо. Такой напуганный, такой хрупкий. Он все стоял, подрагивая, и она не отпускала. Хотелось дать ему еще тепла, еще утешить, и Александра сжала крепче. Через пару мгновений голова его стала совсем легкой, руки невесомыми, голос едва слышимым. Он истончился, а потом и вовсе исчез, рассеялся дымом, словно иней на солнце.

Александра в смятении поглядела на Ягину:

– Но как же… разве нельзя…

– Сраженный мертвой сталью к живым не вернется, – с сожалением сказала Ягина.

Александра перевела взгляд на Долохова.

– Вот, значит, что нам уготовано, – хмыкнул он. Кости его хрустнули, когда он тяжело опустился на камень. – И то правильно, Быстров. Устали мы, пора.

Александра оглядела их, израненных, покалеченных, измученных чужой волей, и поняла, о чем он. Решившись, она шагнула к Волковенко. Обняла его, напомнила, как отбивали у французов украденную корову, как, чтобы не заснуть в седле, сочиняли друг на друга эпиграммы, как распевали у костра романсы, – и все повторилось: его пробуждение, узнавание, а дальше – дым, пар и солнечные искры. Гусара за гусаром, Александра освобождала своих товарищей, пока рядом не остался лишь Долохов. Он все так же устало сидел на камне и молчаливо ждал своей минуты.

– Ну, Быстров, – начал он, но Александра перебила:

– Погоди, мне нужно кое-что сказать тебе перед тем, как…

Она замолчала. Почему оказалось важно прямо сейчас сказать ему правду? Ведь можно было отпустить, и пусть бы никогда не знал секрета, но отчего-то это казалось сейчас предательством. Александра бы себе не простила. Хватит оправдываться бесконечными «не сегодня», ведь если кто и заслуживает правды, так тот, кто прикрывал тебе спину.

– Дело в том, что я… хм… видишь ли… – Подобрать слова оказалось не так уж просто. – То есть… я – не я.

– Ты не ты? – удивился Долохов.

– Да нет же. Я – я, но не совсем… то есть не в полном смысле…

– А в каком же? В половинном? Ты – ты, но только сверху или только снизу?

Кровь бросилась к лицу так, что Александра едва не закачалась.

– Ох, да будь оно все неладно! – Окончательно запутавшись, она рванула присохшую корпию с этой мучительной раны: – Я не мужчина, Долохов! Не мужчина я, теперь понятно?

Она остановилась, дыша, словно от погони, и никак не могла поднять взгляда. Зачем, спрашивается, брякнула? Не могла промолчать, отпустить друга с миром? Не разочаровывать того, с кем бок о бок делила невзгоды солдатской жизни? Долохов все молчал, и Александра устала ждать от него обвинений. Взглянула – и охнула от улыбки, мелькнувшей под черными усами. Если в прозорливость Ягины верилось, то в его…

– Ты что же… знал?

Долохов по своему обыкновению хмыкнул:

– Видишь ли, гм, Быстров, не так-то легко проводить с человеком дни в переходах и ночи на постоях и не заметить, как он… как она… то есть… ну, ты понимаешь…

Он впервые смутился. А Александра отшатнулась от новой мысли.

– И все знали? – спросила она с ужасом. – Весь полк? И Пышницкий?

– Может, и знали, – по-философски спокойно заметил Долохов. – Пышницкий, думаю, догадывался. Но мы мало об этом говорили, до того ли… Разве что посмеивались над твоим страхом перед женским полом и враками про усы. Ну и Волковенко все норовил подтрунить над тобой, вроде того вечера, когда подговорил госпожу Третьякову увести тебя в сад для уединенной беседы…

– Так он это нарочно? – воскликнула в возмущении Александра, и губы ее задрожали от стыда и смеха. – Вот подлец, а я еще обнимала его! Да мне следовало навечно оставить его здесь за такие проделки! – Застонав, она с усилием потерла лицо ладонями, чтобы соскоблить горячую липковатую неловкость. А потом выдохнула и спросила серьезно: – Отчего вы ни разу ничего не сказали?

– Что мы должны были сказать? Сражалась ты наравне со всеми, стояла с нами в строю, спала на земле, ела общую кашу, а в остальном – какое нам дело? Мы видели, как тебе важна твоя тайна, так что мы ее хранили.

Александра сглотнула, не желая снова предаваться слезам, хотя они так и подступали.

– Спасибо, – шепнула она и раскрыла руки. – Спасибо…

Долохов поднялся ей в объятие. Немного постоял, сипло и тяжело дыша дырявой грудью, и рассеялся.

А Александра все стояла и никак не могла очнуться. Столь многое сейчас прояснялось, так четко отделялось важное от сора, так ярко виделась мелочная бессмысленность страхов, обид и разногласий, ведь жизнь – вот она, хрупкая, конечная, прекрасная, разве можно тратить ее на подобную глупость?

Внезапно показалось, что среди деревьев мелькнуло белое, – и сердце подпрыгнуло. Это он? Нет, только хвост чернобурой лисицы. Константин вряд ли вернется. И все же… Возможно ли уговорить его бросить все и отправиться с ними? Нет, это было бы эгоистично, то, что в голубой папке, важнее любого чувства. Но увидеться напоследок? Впервые поговорить без тайн и недомолвок? После всего, что с ними было, уехать, даже не попрощавшись – недостойно, низко…

Погруженная в мысли, она стояла и так долго всматривалась в чащу, что Ягине пришлось подойти и взять ее за плечо.

– Нам пора, Саша. – Она указала в сторону шара, где Баюн, восседая между рычагов, беспокойно мяукал и бил хвостом. – Главнокомандующая в любую минуту может вернуться.

Александра вздрогнула и кивнула:

– Пойдемте.

Она не могла нарушить обещания.

Вслед за Ягиной она подошла к корзине и помогла подтянуть якорь. А там, пока Ягина настраивала рычаги, стояла и все никак не решалась зайти, до последнего надеясь, что Константин вернется.

Ягина заговорила, кажется, позвала ее, но Александра не расслышала.

– Что вы сказали?

Ягина внимательно посмотрела на нее.

– Саша, – спросила она, – вы хотите лететь со мной?

– Я обещала вам помощь, – ответила Александра.

Ягина подошла ближе.

– Но вы хотите?

Александра взяла ее руку в свою, сжала тонкую ладонь с мозолями на кончиках пальцев, а потом быстро поцеловала.

– Я обещала.

Из горелки с шипением вырвался столп пламени, корзина дернулась, приподнимаясь. Александра ухватилась за края, но Ягина мягко ее оттолкнула.

– Я освобождаю вас от обещания, Саша.

– Нет, Ягина! – крикнула Александра. Она попробовала уцепиться, но шар стремительно поднимался, и пальцы только царапнули по краю. – Ягина!

Ягина смотрела на нее сверху, и рыжие волосы, как всегда в бунтующем беспорядке, трепетали на фоне неба.

– Лучше обещайте мне, что выживете, Саша!

Александра побежала следом.

– Обязательно! А вы? – Шар уже серьезно отдалился, и она крикнула громче: – А вы, Ягина?

Деревья зашумели, и Александра испугалась, что Ягина не услышала, но вскоре ветер донес ясный голос:

– Не сомневайтесь, Саша!

Шар воспарил над верхушками дальних деревьев и устремился к горизонту. Александра все смотрела, пока в плечо ее не ткнулась горячая лошадиная морда.

– Вот мы и одни с тобой, дружище, – она погладила бархатный нос, стараясь обходить обжигающе-горячие ноздри, – совсем как в начале, когда я сбежала из дома. Только теперь мы оба совсем-совсем другие…

Делир дернул головой, соглашаясь, пыхнул белым дымом и прижался к боку. Глаз его, малиново-черный, блеснул пониманием. Александра вставила ногу в стремена и поднялась в седло. За уздечку взялась только по привычке.

– Полагаюсь на тебя, родной, – сказала она, похлопав мягкую шею. – Твое чувство здесь вернее. Пойдем отыщем Константина, пора нам как следует объясниться.

Делир, то и дело опуская голову к самой земле, направился к лесу. Сначала шел шагом, потом пустился быстрее, но вдруг фыркнул и остановился. Принюхался. Резко заржал, предупреждая держаться, и ринулся в сторону – тут же в другую и полетел прямо. Александра прижалась к холке, едва удерживаясь, и только затылком чувствовала: сзади надвигается, застилая все вокруг тенью, черно-свинцовое облако. С пронзительным карканьем что-то налетело и вцепилось в волосы. Тяжелый клюв ударил в затылок. Делир сорвался в бешеный галоп, но земля под ним пошла волной, комья травы поднялись в воздух, черная крошка застлала глаза. Александру встряхнуло так, что она вылетела из седла и рухнула в колючки.

В голове гудело, во рту стало мокро-солоно. Александра попробовала встать, но смогла только подняться на колени.

Чернота стремительно приблизилась, заливая горизонт тенью гигантского вороньего крыла. Режущее карканье раздалось над самым ухом.

– Глупое живое животное! – рявкнули на Александру. – Ты хоть знаешь, сколько силы ушло, чтобы призвать такую армию? Что ты с ней сделал?

Воздух взвизгнул, и спину опалило, будто по ней прошлись горящей палкой. Александра сжалась, закрывая голову руками. Второй удар трости обжег лопатки, третий – обрушился на ребра. А следом круглое навершие вздернуло ее за подбородок. Грозное, словно вылепленное из воска лицо, с вороньим носом и глубокой морщиной между бровей, приблизилось. Рука в перчатке взяла за волосы.

Марья Моровна посмотрела с внимательным омерзением, будто Александра была червяком, которого подали ей на тарелке.

– Отвечай, – сказала она, тщательно проговаривая каждое слово, – куда отправилась эта мерзавка?

Что-то было в ее настойчивом, ровном голосе или в том, как аккуратно складывались полные красные губы, что отчаянно хотелось сказать правду. Тем более вот же она, эта правда, на кончике языка, только и нужно – открыть рот, звуки выпрыгнут сами.

И Александра сказала бы, несомненно. Если б правая бровь Марьи Моровны не загибалась вверх, словно кисточка на рысьем ухе.

Глядя на эту самую кисточку, Александра смогла выговорить:

– Я… не знаю.

Марья Моровна хищно выдохнула через ноздри. Морщинка между бровями стала глубоким заломом.

– Тогда говори: куда делся цесаревич?

Этот ответ дался легче:

– Я не знаю.

– На что ты вообще годен! – взорвалась Марья Моровна и замахнулась.

Удар тростью звонко пришелся по челюсти, зубы хрустнули, Александра завалилась набок. Вдалеке возмущенно заржал Делир, раздались крики, но ничего не было видно.

Марья Моровна склонилась, изучая, как дыхание с хрипом срывается с губ Александры. Поддела концом трости взмокшие волосы и откинула со лба.

– Все-таки потрясающая живучесть… Мазь должна была убить живое тело за пару дней… Ох уж этот цесаревич, с его страстью спасать всякую гадость…

Звякнули шпоры, рядом остановился генерал.

– Что делать со зверем, ваше сиятельство? Не слушается команд, смял охрану, еле удержали.

– Отдай своим, – отмахнулась Марья Моровна. – Соскучились небось по мясу.

Александра дернулась и завозила ногами, силясь подняться. С губ ее вместе с кровью срывались слова, но так же беспомощно и почти беззвучно.

– Только сначала закончим с этим. – Марья Моровна кивнула в сторону Александры. – Поднимите.

Несколько рук подхватили и вздернули Александру на ноги. Она повисла, не в силах даже брыкаться. Голова плыла, весила хуже тыквы. Внезапно, словно наяву, она увидела разбитую осеннюю дорогу, мерно трясущуюся телегу со скрипучими колесами, а внутри – ее собственное израненное тело. Сколько оно выдержало, сколько натерпелось, сколько противилось смерти, даже когда его так настойчиво убивали… А она? Не смогла защитить, не смогла полюбить, лишь стыдливо выдавала за другое…

Знакомо звякнула банка мази, в нос ударил запах мяты.

– Расстегните, – прозвучал сухой приказ.

Доломан рванули так, что пуговицы отскочили с глухим фырканьем. Холодные пальцы вцепились в ворот рубашки и юркнули внутрь. Последний кусок железа в груди проморозило, будто на него опрокинули льдину. Внутри все онемело и покрылось коркой.

– Стойте, ваша светлость! Прекратите!

Александра узнала голос. Константин стоял на кромке леса, тяжело дыша, как после продолжительного бега, а на плече у него сидел основательно потрепанный Руссо.

– Ваше высочество, – отозвалась Марья Моровна. – Поверьте, так будет даже лучше. Живой он только обуза. Свое предназначение он выполнит и мертвым.

– Свое предназначение? – переспросил Константин. Он стремительно шагал к ним вниз по холму, и гусары расступались, давая ему дорогу. – Какое?

– Ну как же, сопроводить вас к Императрице…

Константин остановился напротив. Челюсть его заострилась, на ней от напряжения подрагивал мускул.

– В этом нет необходимости, я поменял свое решение, – сказал он негромко, но твердо. – Так и скажите отцу, я не поеду в столицу. Точнее, я отказываюсь от свадьбы.

В глазах Марьи Моровны угрожающе блеснуло.

– Приказ его величества был четким…

– Я помню приказ отца, и я осознаю последствия, но… – Он встретился глазами с Александрой, и голос его смягчился: – Но это моя судьба, и я волен связывать ее с тем, с кем желаю.

Марья Моровна опешила.

– Это из-за живого? Из-за него? – Внезапно догадавшись, она насмешливо скривилась. – Ах, из-за нее… вы все же узрели правду. Ну так что же, только скажите, и его величество достанет вам хоть полк таких, как эта, даже оденет их в мундиры…

Лицо Константина исказилось, он крикнул:

– Я не хочу полк! Я хочу… – Он осекся и закончил спокойнее: – Я лишь хочу, чтобы вы отпустили ни в чем не повинного человека…

Ворон хрипло, по-старчески крикнул.

– Хорошо же, – сказала Марья Моровна. – На этот случай у меня тоже есть распоряжения его величества.

Она схватила ворона, смяла в кулаке, и он превратился в шар чистой тьмы, распуская вокруг себя лучи тяжелого дыма. Она замахнулась, но ее перебили.

– Я надеюсь, вы не собираетесь покушаться на благополучие моего жениха?

Александра посмотрела туда, где на холме стояла высокая женщина в снежно-белом мундирном платье. Леденящий свет, исходящий от нее, слепил так сильно, что не сразу можно было разглядеть, что по одну сторону от нее топтался Егор, а по другую – хмурый вурдалак с эполетами генерала. Но Александра этих двоих почти не заметила. Весь мир отступил, все исчезло – беспокойные взгляды, крики воронов, смертельный холод, проникающий в каждую клетку, – осталась только она, императрица. Словно во сне, Александра дернулась из хватки – и ее легко отпустили. Она пошла на облако холодного света. Еще, еще шаг. Сердце билось заводной игрушкой. Что нужно сделать – она не знала, знала только, что это необходимо и что бороться невозможно.

Послышались далекие голоса, кажется, ее окликали. Звали и Сашей, и Сандрой – Александра не обернулась. Она передвигала ноги, но не сама, а будто кто-то дергал за ниточки, привязанные к коленям. Мир вокруг покрылся инеем, в крошечную дырочку виднелось белое мундирное платье с голубой перевязью. Подойдя на расстояние вытянутой руки, Александра остановилась. И внезапно вспомнила. Липкие прикосновения паучьих пальцев. И гадкий шепот. И слова… «вонзите это ей в сердце».

Тело перестало повиноваться, руки действовали сами – распахнули доломан и зашарили в подкладке.

«В сердце…»

Пришло ясное осознание: сейчас случится непоправимое, сейчас она совершит ужасное дело, убьет невинную женщину и разрушит потусторонний мир, а может, заодно и живой. Она попробовала закричать, но горло забило воском. А руки все шарили, шарили…

– Сандра? Сандра!

Александра очнулась внезапно и больно – как от щелчка по носу. Поняла, что зачем-то щупает подкладку. Только там было пусто.

Подняв удивленный взгляд, она увидела…

– Петя! – Все одиночество и тоска прорвались в этом ее истошном крике.

Пошатнувшись, она бросилась навстречу. Петр выглядел взъерошенным, помятым, но объятия его так же, как и прежде, были лучшим лекарством от любых страхов.

– Сандра, Сашенька, – шептал он, целуя ей щеки.

Она обхватила его сильнее, но не только от радости. У нее внезапно подкосились ноги.

– Вы исполнили обещание, Петр Михайлович, – услышала она голос Иверии, – вернули мне племянника. Теперь вам самое время возвращаться.

Руки Петра сжались вокруг нее крепче.

– А как же моя сестра?

Марья Моровна ступила ближе.

– Она принадлежит Кощею! – хищно проговорила она, ударяя тростью. – Особый пункт в мирном договоре подтверждает право Мертвого царства на добытые души.

Иверия посмотрела с грустью.

– Это и в самом деле правда, – подтвердила она. – Мои руки связаны, Петр Михайлович, отпустите.

– Но ее место среди живых! Она отважная и благородная, перед ней вся жизнь, ее нельзя запирать в Мертвом царстве.

Егор выступил вперед.

– Смилуйтесь, тетушка! Я уже дважды обязан Александре Михайловне жизнью.

– Она и меня спасла, – сказал Константин. – Ваше величество, будьте милосердны… Вы не хуже меня знаете, что ее там ожидает. Что сделает отец, как только получит ее в свои руки. Я молю вас, ваше величество, отпустите…

В голосе Иверии послышалась досада:

– Мертвые души, сраженные кощеевой сталью, к живым не вернутся.

– Но она не мертва! – хором закричали Петр и Константин.

– Это ненадолго, – хмыкнула Марья Моровна.

Сказано это было негромко, но Константин услышал. Услышал, а потом разглядел в траве пустую банку.

– Как вы посмели! – закричал он Марье Моровне. И тут же бросился к Иверии: – Ваше величество, мертвая мазь сейчас убивает ее тело там, в Живой России. Умоляю, пропустите ее через врата, пока не поздно! Прошу… – Он тяжело выдохнул: – Как ваш свадебный подарок…

Иверия молчала. Трава под носками ее туфель покрылась инеем, земля оледенела.

– Ваше величество, – сказал в наступившей тишине Петр, – вы как-то спросили, можно ли пожертвовать родной кровью ради победы. Я теперь знаю ответ. И мне думается, в глубине души вы со мной согласны.

Слова гулким, зловещим эхом прокатились по обледеневшей поляне. Иверия обернулась на Егора – и прикрыла глаза.

– Уходите, – сказала она наконец мрачно и тихо. – Забирайте ее и уходите.

– Кощей Микитьевич… – угрожающе зашипела Марья Моровна.

Дорогу ей преградил вурдалак, оскалив клыки.

– С Кощеем я разберусь сама, – сказала Иверия. И снова приказала Петру: – Уходите, ну же!

Две пары рук подхватили Александру и потащили к погорелью. Она едва переставляла онемевшие ноги. Под сапогами захрустели балки, закрошились угли, показался беззубый провал колодца. Невозможно было пошевелить и пальцем, Александра не чувствовала собственное тело – лишь увидела, как из разодранного ворота рубашки выпал последний окровавленный кусок железа.

И тут же тишина в голове прорезалась неясным петушиным криком.

– Скорее, – шепнул Петр. – Прыгай, я следом.

Но Александра вцепилась в его рукав. Ведь она так и не сказала того, что хотела, не увиделась, даже не попрощалась! Она вслепую протянула руку, и в ладонь ей немедленно юркнуло что-то тонкое, вроде веревки, кулак сам собой сжался.

А уже в следующее мгновение Александра почувствовала, что падает. Она летела с обрыва на острые камни, и вершины-клинки были все ближе, ближе. Вот они сверкнули и с тугим вжиканьем распороли кожу. Но не проткнули, а проехались заново. Вжик-вжик. Снова и снова. Скрип-скрип. Крик петуха упал на нее во второй раз, оглушительной глыбой. Плечи вздрогнули в такт звуку, голову мотнуло. Глаза распахнулись. Вокруг темнота или это она ослепла?

Александра сглотнула, но во рту не набралось слюны, горло было расцарапано когтями. Как же хотелось пить!

Где-то недалеко говорили двое.

– Долго еще? – спросил один устало.

– Версты три, – ответил второй бодро. – К полудню доедем.

– Скрип-скрип, – отозвались колеса.

– Табак-то остался?

– Там, в телеге.

Тьма отдернулась, и Александра поморщилась от неясного режущего света. Рядом закопошились, а потом охнули и запричитали:

– Стой, Иван! Стой, слышишь? Он же… глаза открыл.

– Да брось! Доктор говорил, домой-то труп довезем.

– А вот же, глаза открыл, как есть открыл.

Сверху склонился бородатый солдат с торчащими, словно проросший укроп, бровями.

– Что вам, вашеблагородь? Пить? – догадался он, глядя на то, как Александра беспомощно дергает ртом. – Сейчас, сейчас… где-то у меня было…

Он засуетился.

Александра с облегчением прикрыла глаза и сжала кулак. Пальцы сомкнулись вокруг тонкого золотого шнура и оттисненного на нем вензеля.

Откуда-то издалека раздался живой и мощный крик петуха. Третий.

Эпилог

Петербуржский зефир и незваные гости

Звон почтового колокольчика пробудил и подкинул в кресле. Петр бросился бы к дверям, едва заслышав суматошный перезвон, но штопорная боль в правом колене напомнила, что приехал он в отпуск не без подарка. Контузия, полученная под Тарутиным, с каждым днем беспокоила все меньше, однако нет-нет да и посылала пламенные приветы, как сейчас. Так что к входным дверям тверской усадьбы он хоть и не побежал, но весьма грациозно запрыгал этаким экзальтированным бальным зайцем и даже не смутился, услышав хихиканье кого-то из прислуги. Письмо, что он ждал, было слишком долгожданным, слишком ценным. И пусть о содержании он знал, да и не раз слышал пересказы, и все же следовало прочитать его своими глазами, чтобы по-настоящему поверить.

Тяжелая входная дверь отворилась, впуская запорошенного посыльного и порыв бесноватого предновогоднего ветра.

– Почта, ваше сиятельство, – поклонился Федор, который теперь исполнял обязанности камердинера.

– Знаю, знаю, – поторопил Петр. – Что там?

Он выхватил связку писем, нашел нужное и сломал печать. Пробежавшись глазами по отпечатанным строчкам, он облегченно выдохнул. Хлопнул Федора по плечу, а потом, не удержавшись, стиснул в объятиях.

– Да… да что ж вы, барин, – смущенно крякнул Федор, впрочем, не сильно сопротивляясь.

Сжав бумаги, Петр зашагал по лестнице, от радости почти не чувствуя боли. Первым делом он заглянул к матери, в спальню с задернутыми шторами, запахом лекарств и скрипом спиц сиделки. На его восторженный голос маменька вроде бы приоткрыла глаза, но взгляд ее был слишком мутным и потерянным, каким был с самого дня сердечного удара, внезапно поразившего ее еще до Петрова возвращения. Поцеловав сухой морщинистый лоб, он отправился в кабинет.

– Вот, Сандра, читай! – Он бросил открытый листок на письменный стол. – Ну, будет что сегодня отметить, кроме Нового года.

Сашка распрямилась от тетради, в которой что-то писала, подхватила бумагу и даже подскочила со стула, не в силах оставаться на месте. Глядя на нее, Петр в очередной раз отметил, как возмутительно, но и возмутительно хорошо она смотрится в мужском жилете и панталонах, и еще подумал, что, если бы только маменька увидела, она непременно слегла бы снова. И виной тому был бы прежде всех Петр – а ведь, в сущности, что он мог сделать? Сашка уже не взбалмошная девчонка на его попечении, она сильно изменилась – посерьезнела, возмужала. Хотя что удивляться, кто бы не возмужал, если бы ему суждено было биться и умереть, в посмертии якшаться с мертвецами, сражаться с болотными чудищами, сбегать от разбойников и огненных змеев, да к тому же, как подозревал Петр, крепко влюбиться, а после всего этого, вернувшись, оправляться от тяжелой раны? Да, все это поменяло Сашку. Как и с Делиром, который, вернувшись в Живую Россию, стал выглядеть обычным конем, но все же нет-нет да и поблескивал адской краснотой в глазах или пускал из ноздрей едва заметную дымку, так и с Сашкой – мелькало порой у нее во взгляде что-то кроме лихой гордости, что-то мрачное, отпечаток того, другого мира, что-то, что она утаила и чем она боялась делиться. Петр не допытывался. Ждал, чтобы решилась сама.

– «Объявляем всенародно, – принялась тем временем торжественно декламировать Сашка, – Бог и весь свет тому свидетель… От всеобщего согласия и усердия произошли следствия, едва ли имоверные, едва ли слыханные… Ныне объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что уже нет ни единого врага на лице земли Нашей…»

Пока она читала, Петр, запомнивший строчки наизусть, взломал печати на остальных конвертах.

– «…и прекратит брани и битвы, и ниспошлет к нам победу, желанный мир и тишину», – закончила Александра. И вдруг повторила, будто смакуя: – «Мир и тишину…»

Она взяла из его рук прилагавшийся к письму листок – копию последнего бюллетеня Наполеона: «Морозы, начавшиеся с 7-го числа ноября, вдруг увеличились. Дороги покрылись гололедицею, и обозные лошади падали каждую ночь. Вся конница осталась пешею, артиллерия и обозы без лошадей. Сие затруднение привело нас в самое жалостное состояние…». А следом фыркнула на сатирический листок с известием о новом генерале на службе Кутузова – генерале Морозе, Général Hiver.

– Знаешь, я ведь до последнего боялась, что она откажет в помощи… – В руке Сашка поворачивала вышитый золотом книжный шнур с махровым кончиком и вензелем «К. К.», который хранила во внутреннем кармане и часто доставала в минуту сомнений. – Как думаешь, у них теперь тоже «мир и тишина»?

Петр не знал, что ответить. Поначалу он много об этом думал. Даже глядя на пылающую Москву, только и мог мучиться, а не ждет ли подобная участь потустороннюю столицу, и не повинны ли они, если это случится. Ему все казалось, что он остро чувствует неспокойство в том, другом мире, с которым он теперь тесно связан. Но с каждым днем мысли эти отступали, живые заботы проявлялись яснее, а потусторонние – тускнели, и даже выжженный на запястье перечеркнутый круг побледнел и стал почти не виден. Разве что карту с изображением пиковой дамы с ледяными глазами он вынимал из тайного кармана все так же часто.

– Я верю в императрицу, – сказал Петр твердо. – Пока Иверия на троне, новой войне не бывать, Кощей не рискнет.

Сашка задумчиво коснулась золотым шнуром нижней губы.

– Послушай, а ты… ты бы хотел вернуться? Хоть ненадолго? Убедиться, что там все благополучно, увидеться с теми, по кому скучаешь?

Не хотелось признаваться в душевных тайнах. Да и Сашкин взгляд сделался таким тоскливым, хоть добавляй в чай вместо лимона, так что Петр ответил строго:

– Нет. Я сделал там то, что должно, оставил круги и едва не угодил в стремнину, так что с меня хватит. К тому же что за счастье снова есть блюда, где ни щепотки соли?

Сашка на это улыбнулась, и он обнял ее за плечи.

– А главное, у нас у самих еще не так уж все спокойно, – сказал он, раскрывая перед ней второе письмо. – Терентий Павлович пишет, они выступают в Восточную Пруссию, преследуют Гранжана. Военные действия далеко не закончены, просто теперь переместятся в Европу.

Сашка взглянула с тревогой:

– Ты поедешь?

– Нет. – Петр покачал головой. – Нужно восстанавливать дом в Москве, да и хочу заняться поместьем. Помнишь, я рассказывал про оброк и вольных хлебопашцев, про больницу и школы… – Он прервал себя, откладывая этот разговор на то время, когда они усядутся за чашкой чая с зефиром.

– А что же я? – настороженно спросила Сашка, пряча надежду за плотно сжатыми губами.

Петр протянул последнее, третье, письмо, заполненное корявым размашистым почерком и с подписью «Князь Кутузов».

Сашка охнула:

– Ты таки написал ему? Он ответил? – Она выхватила письмо, прочитала, и глаза у нее загорелись не хуже, чем у Делира. – «Приказ о поступлении корнета Волконского под начало поручика Александрова»! – Она обрушилась на него с объятием. – Спасибо тебе, Петро! Увидеть саму кавалерист-девицу, служить под ее началом – ни о чем я не мечтала больше этого, подарка лучше и быть не может…

– Поезжай, запускай круги теперь и в Живой России, – вздохнул Петр, прижимаясь к ее виску губами. – Только обещай, что полностью восстановишься, прежде чем ехать. Обещаешь?

Сашка не успела ответить, как дверь кабинета отворилась.

– Ваша светлость, там гости, – сказал Федор, складывая руки за спину ливреи. – Две дамы, молодая и в летах.

– Кто?

– Не могу знать, представляться они отказались. Могу только сказать, что при них кот – как бы сказать… черт знает что, а не кот!

Сашка вскрикнула и метнулась к двери. Петр заторопился следом, ненадолго задержавшись, чтобы приказать подать чаю с зефиром.

Зайдя в гостиную, он застал Сашку в объятиях молодой женщины. Благодаря локонам медных волос, вьющихся из-под индигового тюрбана, и расписанной веснушками светлой коже он узнал Ягину – Сашка описывала свои приключения столь ярко, что ошибиться было невозможно.

– Добро пожаловать, Ягина Ивановна, – поклонился он, когда с нежностями было покончено, счастливые слезы стерлись со щек и все расселись. – Сделайте милость, не откажитесь от чаю, нам сегодня привезли чудесный зефир из Петербурга, ванильный.

– Благодарю, – сказала Ягина.

Губы ее премило улыбались, но глаза оставались серьезными. Петр обернулся и увидел, что Сашка тоже сидит на иголках. Однако все сдерживались, поджидая, чтобы Федор накрыл на стол.

Пока звякали чашки и бурлил в самоваре кипяток, Петр разглядывал вторую гостью. Старуха куталась в толстую шаль, придерживая края тощими сухими руками с птичьими пальцами. Взгляд ее рассеянно гулял по комнате, будто силясь понять, где она и что с ней. Голос она подала только однажды, внезапно указав на Сашку и хрипло, по-петушиному крикнув: «Килька!» Петр на это удивленно рассмеялся, Федор едва не выронил поднос с зефиром, а Сашка, кажется, даже побледнела. Все замерли, ожидая пояснений, но старуха, тут же забывшись, прикрыла гладкие набрякшие веки, а пригревшись, и вовсе стала клевать огромным, загнутым вниз носом.

Разлив чай и кинув подозрительный взгляд на гостей, Федор удалился.

– Что-то случилось? – спросила Сашка, как только они остались одни. – Вы в опасности?

Ягина открыла несессер и с совершенно невозмутимым видом достала оттуда самый настоящий огурец. Его даже можно было бы назвать обычным, если бы за окном не лежали метровые снежные заносы. Разломав пополам, она положила его перед котом. Тот не побрезговал.

– Вы помните иглу, что отдал вам Кощей?

– Неясно, словно во сне, – призналась Сашка. И тут же усмехнулась: – Помню только, что в нужный момент ее у меня не оказалось.

Ягина ничуть не смутилась.

– Да, я взяла ее. Нетрудно было догадаться, что Кощей задумал подлость, и мне хотелось нарушить его планы. Я смогла, но… ненадолго.

– Ненадолго?

Ягина торопливо сняла не по сезону тонкие перчатки и обняла ладонями фарфоровую чашку.

– Иглу у меня украли. Не знаю, кто и как, но это случилось. И вот, три дня назад, я узнала…

Снова потянувшись к несессеру, она достала номер «Потустороннего вестника» и положила на стол перед ними. Петр глянул, и из груди у него моментально вышел весь воздух.

«Императрица мертва!» – значилось на первой странице огромными буквами. И ниже: «Цесаревич Константинъ арестованъ, казнь назначена на утро». И еще ниже, занимая почти всю страницу: «Объединенные силы Мертвого и Болотного царствъ перешли границу имперiи. Новая война неизбежна».

– Что значит… мертва? – вскликнул Петр, едва дочитав. – Как такое возможно?

Сашка без слов сорвалась с места и кинулась вверх по лестнице.

– Она мертва не в вашем значении слова. – Ягина выдернула газету из его рук и принялась ее складывать, квадрат за квадратом. – Иверия слишком сильна, даже заговоренная игла не убила ее, а погрузила в то, что мы называем мертвым сном. Древнее заклятье, способное усыпить навеки.

– Навеки? – ужаснулся Петр. – Но все же, если это сон, ее возможно пробудить?

Ягина посмотрела на него долгим и словно бы даже испытывающим взглядом. Ответить она не успела – по лестнице прогрохотали, звеня шпорами, гусарские сапоги. Сашка, в полной форме и с дорожной сумкой (когда только успела собрать? неужели хранила на подобный случай?), торопливо пробежала до коридора и крикнула Федору приказать седлать Делира. На бедре у нее висела отцовская сабля, украшенная кисточкой-темляком.

– Вы сможете провести нас через врата? – спросила она у Ягины.

– Я – нет, а вот гран-мама… Если вам угодно отправиться сейчас, я знаю место, где это будет удобнее сделать…

Все происходило так быстро, что Петр почувствовал, как голова идет кругом.

– Сандра, постой! – сказал он, хватая ее за рукав. – Что ты творишь? А как же служба? Поручик Александров? Твои круги?

Сашка посмотрела на него в недоумении:

– Какие круги, ты разве не прочитал? Казнь назначена на утро – они сломают его иглу! Петя, я не могу этого позволить.

– Но послушай, это же… – Он лихорадочно подбирал слова. Склонившись ближе, он сказал вполголоса: – Это не наш мир, Сандра… не наш долг…

Сашкин взгляд сделался незнакомым, твердым. Она выдернула руку.

– Если ты так считаешь, можешь оставаться.

Взвалив на плечо сумку, она отправилась к двери, из-за которой послышалось радостное горячее ржание.

– Федор, мою шинель! И закладывай коляску!

Ягина, поддерживая свою гран-мама под руку, отправилась следом. Проходя мимо Петра, она задержалась.

– Вы спрашивали, есть ли способ пробудить императрицу, – сказала она. – Он есть и, боюсь, касается непосредственно вас. Но… вы справедливо сказали, это не ваш мир и не ваш долг. – Она обернулась, улыбаясь: – Зефир у вас и вправду чудесный.

Запястье обожгло, будто Петр напоролся на свечку. Он вздернул манжету – там вновь проступил алый шрам в виде перечеркнутого круга.

За воротник пробрался холод, и Петр словно наяву увидел, как их с Сашкой листья отрываются от уютного дерева и устремляются вниз. Только вместо спокойного озера под ними теперь грохочет, всей мощью закручиваясь о камни, неудержимая, грозящая смертью стремнина.

Петр тяжело вздохнул и отправился за солонкой.

Благодарности

Моей семье – мужу и дочке, сестре и маме (и папе). Моим друзьям и коллегам – Зоопарку (Коту, Жукевне и незаменимой бете Лисе Уважаемой), всему бескрайнему БМ’у, чудесным Оле Олесиной и Оле Бор, а ещё Оле Cassie и Касе Цендре, академии EWA и Like Book’у, заботливому редактору Дарье Великохатько, волшебной Марии Невретдиновой и крутющей Тое Токаевой. И всем моим читателям. Спасибо вам громаднейшее за поддержку.

А ещё Льву Николаевичу, конечно. Спасибо вам от души. Без вас бы ничего этого не случилось.

Content

Дарья Раскина
Война и потусторонний мир

Пролог Смерть в серебряных эполетах

Глава 1 Мальки в карманах

Глава 2 Шкатулка с двойным дном

Глава 3 Ночные фейерверки

Глава 4 Смотр мертвецов

Глава 5 Без окон и дверей

Глава 6 Огонь, вода и медные трубы

Глава 7 Игла в яйце

Глава 8 Прощальная записка чистого сердца

Глава 9 Летучий аппарат

Глава 10 Живые души

Глава 11 Попутчики

Глава 12 Каганатская дочка

Глава 13 Побег

Глава 14 Лихие земли

Глава 15 Ведьминский колодец

Глава 16 Матери и дети

Глава 17 Хозяйка Медной горы

Глава 18 Соляные столбы и честь мундира

Глава 19 Крик на болоте

Глава 20 Машенька и смотритель

Глава 21 Братская любовь

Глава 22 Круги на воде

Эпилог Петербуржский зефир и незваные гости

Благодарности