Энн Рул

Фетишист

История Джерри Брудоса, «обувного маньяка»

Книга посвящается Альберту Говони, издателю «Настоящего детектива», с благодарностью за четырнадцать лет дружбы и огромный вклад в трукрайм литературу.

Ann Rule

LUST KILLER

Copyright © 1983 by International Literary Properties LLC

Публикуется по специальному соглашению с Renaissance Literary & Talent (США) при участии Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского, Россия

© Голыбина И.Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Она низко склонила голову, пряча лицо от порывов ветра с дождем, и переложила тяжелый чемодан из одной руки в другую. Было 26 января 1968 года. Ей недавно исполнилось девятнадцать; она была хорошенькая, стройная и… в отчаянном положении. Разъездная торговля энциклопедиями оказалась совсем не той блистательной карьерой, какую прочил ей региональный менеджер. Работа была тяжелая и неблагодарная. Каждое утро она выходила из своего дома в Алохе – пригороде Портленда в Орегоне, – полная энтузиазма, и каждый вечер возвращалась без единой продажи. Она знала, что достаточно продать всего один набор энциклопедий и атласов вместе с пачкой полагавшихся к ним буклетов, чтобы внести месячную плату за аренду жилья, закупить продуктов, а то и позволить себе что-нибудь из одежды. Только поэтому она и продолжала – каждый день думая, что сегодня это случится. Она внимательно слушала инструкторов, наставлявших таких же, как она, коммивояжеров, и запоминала их «продающие приемы». Она даже тренировалась у себя в спальне перед зеркалом, но настоящие покупатели реагировали совсем не так, как «тренировочные» на занятиях.

Когда она стучалась в дома, люди нетерпеливо трясли головами и захлопывали дверь у нее перед носом. Если ей давали наводку, оказывалось, что клиент не особенно заинтересован в покупке – в противовес тому, что ей говорили. У большинства тех, к кому она попадала, на полках не было ни одной книги, и ей не верилось, что они готовы потратить несколько сот долларов на набор энциклопедий в переплетах из натуральной кожи. Наилучшей тактикой считалось давить на то, что их дети преуспеют в школе и вырастут докторами, профессорами и адвокатами, но ей стыдно было применять так называемый «прессинг вины».

– Вы разве не хотите, чтобы ваши дети имели преимущества, которых не было у вас? Все неравнодушные родители покупают энциклопедии для своих детей, вы же сами знаете.

Ей приходилось сидеть на диванах, настолько изношенных, что протертые места на них были прикрыты пледами или полотенцами, и убеждать их владельцев, что лучшим ответом на бедность будет приобретение ее товара. Она же видела, что этим людям и без того тяжело выживать. Она понимала, что, сделав покупку, они будут вносить платежи по рассрочке за ее дорогущие книжки несколько лет. И пускай даже никто у нее ничего не покупал, ее преследовало ощущение, что она делает этим людям только хуже, напоминая об их бедственном положении.

В богатых домах, где она порой оказывалась, энциклопедии были и так. А люди там напоминали о бедственном положении уже ей самой.

Линда Слоусон переехала в Алоху из Рочестера в Миннесоте. С чего-то она решила, что климат там теплый и мягкий. Представляя Орегон и Западное побережье, она думала о Гавайях и Калифорнии. Боже, как же она ошибалась! В Портленде выпадало столько осадков, что она постоянно промокала до нитки. Морось ли, убористый дождь или бешеный ливень – с неба постоянно текла вода. Местные говорили, что летом будет получше, что ей следовало приехать в Портленд на Фестиваль роз в июне, но…

У нее болели ноги. Не надо было надевать туфли на каблуках, но она подумала, что от остановки автобуса до адреса, который дали ей в компании, между 47-й и Хоуторн, совсем недалеко. Ей нравилось красиво одеваться – чтобы произвести выгодное впечатление на покупателей. Но туфли на шпильках в темный дождливый вечер оказались крайне неудачным выбором.

Руки онемели от чемодана, набитого тяжеленными книгами, и от их веса у нее разболелась шея. Как только она доберется до своей квартирки в Алохе, то сразу нальет себе горячую ванну и выкинет из головы эти чертовы энциклопедии. Она остановилась под фонарем, поставила чемодан на землю и поискала в сумочке листок с адресом. Под дождем чернила сразу потекли, и она не могла понять, что там указан за номер – 1541 или 1551, а может, 1451. Больше всего ей хотелось просто сунуть листок назад, сесть на следующий автобус и отправиться домой.

В нерешительности она снова пошагала по улице. И тут увидела в одном из дворов мужчину. Может, с ним ей повезет? Он посмотрел в ее сторону, а потом помахал рукой – как будто ждал ее.

Она улыбнулась незнакомцу.

– У меня назначена встреча. Я должна показать покупателю энциклопедии. Это вы?

Он улыбнулся в ответ и пригласил ее входить. Мужчина был крупный, но не толстый, с лицом, круглым, как луна.

– Входите.

– Ах, так это вы! Я уж думала, что заблудилась. – Она двинулась к центральному входу, но мужчина подхватил ее под локоть, увлекая за собой на задний двор.

– В доме слишком шумно. А внизу нам никто не помешает. У меня в подвале мастерская. Я очень хочу купить энциклопедии. Вы же не против?

Она покосилась на него, охваченная противоречивыми чувствами. Он был большой, но выглядел безобидным. Этакий увалень, к тому же он вроде бы серьезно настроен купить, а такого у нее давным-давно не случалось.

– Ну что ж…

– В доме моя мать с моей дочерью, да к ним еще и гости пришли. Там дым стоит коромыслом. А я хочу послушать, что вы будете рассказывать.

– Хорошо. Конечно.

Она прошла за ним в подвал через задние двери и присела на табурет, который он ей придвинул. Услышала шаги наверху – потолок у них над головами заскрипел.

– Итак, – начал он, – расскажите мне об энциклопедиях. Я могу приобрести их прямо сегодня?

– Вы можете их заказать. Я доставлю вам весь комплект… скажем, через неделю. Если у вас есть маленькая дочь, вы, возможно, заинтересуетесь также нашими детскими книжками. Сколько ей?

Он как будто отвлекся и ответил не сразу.

– О… ей всего шесть – но она умница. Уже учится читать.

– Прекрасно. Вот, давайте я вам покажу. – Она потянулась открыть чемодан с брошюрами и образцами книг.

– Сейчас я включу свет.

Он сделал шаг у нее за спиной. Она услышала, как он завозился там, и начала оборачиваться.

Последним, что почувствовала Линда Слоусон, был удар по голове. Она тяжело рухнула с табурета, искры посыпались у нее из глаз, в ушах загудел колокол, а потом черный бархат окутал все вокруг.

Он тяжело дышал, хотя не потребовалось практически никаких усилий, чтобы ударить ее по затылку обрезком трубы. В следующий миг раздался гулкий стук – она повалилась на пол, как камень.

Он присел рядом с ней на корточки и проверил, дышит ли она еще. Ему показалось, что ее ребра слегка шевелятся. Тогда он схватил ее обеими руками за шею и с силой сжал. Шейка была такая хрупкая – он практически чувствовал, как тонкие косточки ломаются под его пальцами. Убедившись, что она мертва, он разжал ладони и посмотрел на нее сверху вниз.

Он был в восторге. Он так долго фантазировал об этом, столько мечтал. Много раз был на самой грани, а теперь сделал это, и она принадлежала ему. Он мог делать с ней что хочет.

Ему не нравились ее волосы. Слишком короткие – из-за них она похожа на мальчишку. Он предпочел бы женщину с длинными распущенными волосами. Как на тех картинках, которые он коллекционировал. С другой стороны, это не так уж и важно – у нее отличное тело, а на ногах туфли с каблуками, именно такие, как ему нравятся.

Над головой простучали шаги, и он вздрогнул, ошеломленный. Он не сможет сделать с ней то, что задумал, если его бестолковая мамаша решит спуститься к нему вниз. К черту ее. Он всегда терпеть не мог свою мать; и угораздило же ее торчать здесь именно сегодня, когда у него все так хорошо складывается!

Он постарался успокоить дыхание, взял себя в руки и поднялся наверх. Мать была там – играла с его дочкой. О нем она никогда особо не заботилась, но теперь обожала приходить посидеть с внучкой. Да и жена пользовалась любой возможностью сбежать от него, поэтому с радостью впускала старую жабу, стоило ей появиться на пороге.

– Умираю с голоду, – буркнул он. – Но ужин готовить не надо, лучше возьми ребенка и сходите поесть гамбургеров.

– Там же ливень! Погода ужасная. Может, я сделаю…

Не слушая ее, он вытащил из кошелька пятидолларовую купюру.

– Я хочу двойной чизбургер. А себе берите, что захотите. Посидите там, поешьте, а мне закажите, когда соберетесь домой. Не торопитесь. Когда вернетесь, постучите в пол.

Наконец они ушли, и он бегом помчался назад в подвал. Проклятие! Опять шаги наверху – тяжелая мужская поступь. И кто-то зовет его по имени.

Он торопливо подхватил тело под мышки и отволок в темный угол под лестницей. Чемодан с книгами затолкал туда же. Потом вышел из задних дверей и направился к центральному входу. В прихожей маячил Нед Роулз, его приятель. Весь такой довольный – расхаживал там, будто у себя дома. Да уж, не стоило давать ему ключи.

Пришлось поболтать с Недом, стараясь не показывать нарастающего нетерпения. Вот-вот нагрянут мать с ребенком или жена с младенцем вернутся. Он посмеялся шутке Неда, потом сказал, что должен кое с чем закончить в мастерской, и пообещал позвонить позднее. Целых десять минут ушло на то, чтобы вытолкать приятеля из дома и усадить его в машину.

Снова спускаясь в подвал, он так и дрожал от предвкушения. Вытащил девушку из-под лестницы – она была ужасно бледная. С виду совсем как живая, вот только белая как мел. Как большая кукла. Вся его – готовая с ним поиграть.

Блузка и юбка у нее были неинтересные. Ему нравились изысканные вещи, а эти совсем не произвели впечатления.

Зато когда он ее раздел, его ожидал приятный сюрприз. Несмотря на мальчишескую стрижку и простенькую одежду, она носила восхитительное белье. Голубой лифчик и пояс для чулок, а под поясом ярко-красные трусики. Вот они оказались идеальными – лучше он и сам бы не выбрал.

Он смотрел на ее белье, прикасался к нему, потом стал снимать, предмет за предметом, уделив красным трусикам особое внимание. Потом опять надел лифчик, и трусики, и пояс, тщательно застегнув все крючки. В этом он поднаторел. Столько раз упражнялся!

Ему хватило времени поиграть с ней, прежде чем мать вернулась домой с гамбургером для него, – но все равно он рассердился, когда она постучала в пол. Пришлось подниматься, благодарить ее, потом сидеть и есть, словно он голоден. И все это время она терпеливо дожидалась его в подвале. Мысленно он таял от удовольствия. По крайней мере, она не уйдет и не бросит его – пока он сам не решит от нее избавиться.

Когда он вернулся к ней, она сидела там, где он ее усадил. Он подумал заняться с ней сексом, но потом решил, что это будет лишнее. Он упрекнул себя за то, что не запасся пленкой для фотоаппарата. Это было важно – а он забыл. Но он же не знал, что девушка-коммивояжер сама заявится к нему и ее будет так легко обмануть и заманить к себе в логово.

Однако у него было много других сокровищ. Все эти скользкие кружевные трусики и лифчики, которые он крал столько лет. Он и сам не мог сказать, что ему нравится больше – прокрадываться в темные квартиры и красть белье, прислушиваясь, как дышит женщина во сне в паре шагов от него, или перебирать свою коллекцию шелка и гипюра, хранящего слабый запах их духов и кожи.

Раньше у него не было никого на роль модели. Он не мог показать коллекцию жене, потому что она стала бы его подозревать. Теперь же он выбирал бюстгальтеры, и трусики, и пояса с кружевными оборками, часами раздевая и одевая мертвую девушку. Красные трусики нравились ему больше всего. Они идеально ей шли.

Много лет он разрабатывал этот сценарий у себя в голове, никому о нем не рассказывая. Мечтал о том, что будет делать с похищенной женщиной. И нисколько не был разочарован сейчас, когда это происходило в действительности. Он знал, что не сможет держать ее у себя вечно, но хотел запомнить каждый свой шаг. В следующий раз он обязательно сделает фото.

Его жена приехала домой, поэтому он поднялся поговорить с ней. Сказал ложиться спать – ему еще надо закончить в мастерской. Он любил свою жену. Правда любил, потому что, как правило, она была милой с ним и не приставала, не досаждала ему. Однако многое изменилось с тех пор, как у них родился сын. Он хотел быть с ней в этот момент, прямо в родильной палате, но она предпочла остаться наедине с другим мужчиной. С врачом, а не с ним. Ему мучительно было думать, что она выбрала другого, а не его.

Когда они все уснули, он снова спустился в подвал. Еще поиграл с мертвой девушкой в переодевания, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь мягкий шелест дождя за окнами. Надо было избавиться от тела до наступления утра. Очень жаль, но ничего не поделаешь. Однако кое-что от нее он собирался оставить себе. Не трусики и бюстгальтер – этого добра у него и так сколько угодно, от всех тех женщин, которые даже не знали, как он выглядит и что он у них украл.

У него был морозильник, но недостаточно большой, чтобы спрятать ее там целиком, да и все эти женщины, наводнявшие его дом, все равно бы ее нашли. Его разум работал четко. Он прекрасно все понимал. Он был правшой, поэтому ему показалось правильным отрезать ей левую стопу.

Он так и сделал – аккуратно отделил ее по лодыжке. Без туфли стопа выглядела какой-то неполноценной, поэтому он обул ее, прежде чем сунуть в морозильник.

Он был доволен собой. Он убедил Неда Роулза, что плавит в подвале нитроглицерин, и тем самым избавился от него. Отправил спать жену и свою мамашу, так что оставалось только сбросить мертвую девушку в реку Уилламет, чтобы никто ее не нашел. У него была заранее припасена головка блока от двигателя автомобиля – в качестве груза. Конечно, она тяжелая, но сил у него хоть отбавляй.

Реку Уилламет в Портленде пересекает много мостов. В дневное время там полно машин. Но не в два часа ночи. Он выбрал мост Сент-Джон, а чтобы никто не остановился рядом, сделал вид, что у него спустило колесо. Тупых копов не дозовешься, когда они нужны, и сейчас он очень на это рассчитывал. Он достал из багажника домкрат, отодвинув труп в сторонку, и подсунул его под задний бампер.

Домкрат сработал подобно мантии-невидимке. Ни одна из немногих машин, проезжавших мимо, даже не притормозила. Убедившись, что поблизости никого нет, он вытащил девушку из багажника вместе с грузом и поднес к ограждению моста. Она полетела вниз, а в следующее мгновение глубокие воды Уилламет сомкнулись над ней. Всплеск был на удивление тихим – слишком тихим, чтобы привлечь внимание.

Когда она скрылась под водой, он поднял домкрат, бросил его в кузов и поехал домой. Единственное, что его беспокоило, – это кольцо, о котором он вспомнил слишком поздно. У нее на руке было что-то вроде перстня из колледжа с надписью «Святой Кто-то там» и датой «1967».

Он даже не знал ее имени. Оно не имело значения. Он был уверен, что никто никогда ее не найдет.

Никто и не нашел.

В компании, торговавшей энциклопедиями, решили, что Линда К. Слоусон просто решила их бросить. Никто не помнил, куда она должна была поехать вечером 26 января. Коммивояжеры приходили и уходили. Этого следовало ожидать.

Ее семья волновалась – родные подали заявление о пропаже в департамент полиции Портленда. Однако все усилия тамошних детективов ни к чему не привели. Линда К. Лоусон так и осталась в списках пропавших, хотя о ней помнили и полиция, и семья. Вот только ее больше негде было искать. Как будто земля разверзлась и поглотила ее.

Крупный мужчина с лицом, похожим на луну, какое-то время держал у себя ее ногу. Использовал как манекен, чтобы примерять туфли. А когда эта игра ему надоела, он привязал к ней груз и тоже бросил в Уилламет.

Потом продолжил планировать, и фантазировать, и думать, что сделать дальше. То, что он проделывал с девушкой в красных трусиках, было так чудесно и доставило ему столько удовольствия, что он никогда не согласился бы остановиться.

Глава 1

Он был чудовищем. Но он не родился таким, а стал – за двадцать восемь лет, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней, прошедших до того, как Линда К. Слоусон, к несчастью, попалась на его пути.

Джером Генри Брудос родился в Вебстере, Южная Дакота, 31 января 1939 года. Его родители были безнадежно неудачной парой. У них уже имелся сын на несколько лет старше Джерома, и они определенно не хотели еще одного; старший брат Ларри был сообразительным малышом и не доставлял родителям неприятностей. Они предпочли бы девочку. Но вместо нее Эйлин Брудос родила рыжеволосого голубоглазого мальчика, которого так и не смогла полюбить. Как все дети, он безошибочно это чувствовал. Когда Джерри вырос достаточно, чтобы облечь свои чувства в слова, он назвал ее «упертой самовлюбленной эгоисткой». Если она просто его не любила, то он возненавидел ее.

Эйлин Брудос была женщиной практичной и одевалась так же – аккуратно и без фантазий, а еще, по словам Джерома, «никогда, никогда не носила высоких каблуков».

Генри Брудос, смешной недомерок ростом всего метр шестьдесят два, постоянно перевозил свою семью с места на место. Обычно они селились на фермах – фермах, дававших столь скудные урожаи, что старшему Брудосу приходилось устраиваться в городе на работу, чтобы содержать их. Как большинство коротышек, он славился вспыльчивым нравом и мгновенно набрасывался с оскорблениями на любого, кто пытался взять над ним верх, не стесняясь в выражениях. Но какими бы недостатками ни отличался отец, Джером Брудос предпочитал его Эйлин.

Во время Второй мировой войны Брудосы жили в Портленде. Устроиться на работу тогда было легко, и их финансовое положение оставалось относительно стабильным.

Пятилетний Джерри Брудос мог бродить на свободе и однажды забрался на свалку, где нашел нечто, поразившее его. Туфли. Женские туфли на шпильках – нисколько не похожие на те, что носила его мать. Они были из лаковой кожи, с открытыми пальцами и пятками и тонкими ремешками, обхватывавшими щиколотки. Конечно, они были немного поношенные, а на декоративной пряжке не хватало одного блестящего камешка. Тем не менее они ему очень понравились, и он принес их домой.

Больше ради смеха он обул сверкающие черные туфли прямо на носки и прошелся в них по дому. Эйлин Брудос увидела его и пришла в ярость. Она сурово его отчитала резким голосом, срывающимся на визг. А потом велела отнести туфли обратно на свалку и выбросить там. Он не понял, почему мать так разозлилась и что такого плохого он совершил – ведь эти туфли никому не были нужны. Вместо того чтобы отнести их назад, он спрятал туфли в доме. Когда контрабанда попалась матери на глаза, разверзся настоящий ад. Она сожгла туфли, а Джерри надолго посадила под замок.

Когда его наконец выпустили, он побежал к соседке, местной красавице, которая всегда очень ласково относилась к нему. Джерри нравилось представлять себе, что она его настоящая мать, а к Эйлин он не имеет отношения. Уже тогда он ненавидел Эйлин.

В пять лет у Джерри Брудоса появилась подружка – девочка одних с ним лет. Она всегда была бледная, быстро уставала и не могла играть; он не знал, что она умирала от туберкулеза. Ее смерть была самым ужасным, что с ним когда-либо случалось; еще долго он тосковал по ней.

Соседская женщина, хорошо с ним обращавшаяся, тоже болела – у нее был диабет. Годы спустя у него в голове эпизод с крадеными туфлями, смерть его подружки и доброта соседки так переплелись между собой, что он вспоминал о них исключительно вместе.

К моменту, когда Джерри Брудос пошел в первый класс, семья переехала в Ривертон, Калифорния. Учительница Джерри в школе оказалась хорошенькая и всегда носила на работу высокие каблуки. У нее обычно была при себе запасная пара, чтобы переобуться, если устанут ноги, или сходить на свидание после конца уроков. Джерри уже знал, что открыто обращать внимание на женские туфли нельзя, но втайне постоянно засматривался на обувь учительницы, очарованный каблуками-шпильками. Однажды, не в силах и дальше выдерживать напряжение, он украл пару, которую она хранила в рабочем столе, и спрятал туфли на спортивной площадке, чтобы потом унести с собой домой. Но кто-то нашел их и вернул учительнице. Несколько дней спустя Джерри признался, что это он их взял.

Учительница не стала злиться, но сильно удивилась:

– Боже, да зачем тебе понадобились мои туфли, Джером?

Он покраснел как рак и выбежал из класса.

Второй класс Джерри закончил плохо. Он часто болел – то ветрянкой, то ларингитами, а то и ангиной; лежал дома с распухшими гландами и осипшим голосом. Взрослым он вспоминал, что ему делали «операции на пальцах рук и ног», вероятно, с целью лечения грибковой инфекции ногтей. Дважды ему оперировали ноги. Что стало тому причиной, неизвестно; сам Джерри Брудос помнил только, что у него плохо функционировали вены: «Они раздувались, и приходилось делать операцию, потому что они не справлялись со своей работой».

Его преследовали мигрени с частичной потерей зрения и неукротимой рвотой. Из-за них, а также потому, что он так и не выучился читать и писать, в школе решили, что ему нужны очки. Его брат учился на одни пятерки, да и у самого Джерри тесты IQ показывали результат выше среднего, но он отличался рассеянностью и неторопливостью.

Очки ему сделали, но они были лишь чуть сильнее обычных стекол – просто плацебо. Головные боли не прекратились – в большей или меньшей степени они будут преследовать Джерри Брудоса всю жизнь.

Очевидно, он долгое время проводил в постели, запертый в доме с матерью, которую всеми силами старался избегать, но эта часть жизни стерлась у него из памяти. Он хорошо ладил с братом, несмотря на то что Ларри был отличником в школе и Эйлин отдавала предпочтение ему. Отца Джерри видел редко, потому что тот постоянно работал – на ферме или в городе.

Увлечение женскими туфлями у Джерри только укреплялось. Однажды к родителям пришла в гости супружеская пара с дочерью-подростком. Девочке захотелось вздремнуть, и она прилегла на кровать Джерри. Он прокрался в комнату и был поражен тем, что она не сбросила свои туфельки на высоких каблуках. Один каблук проткнул вязаное покрывало и торчал оттуда; это зрелище показалось Джерри невероятно эротичным. Он хотел ее туфли. Он попытался снять их у нее с ног, но девочка проснулась, велела ему прекратить и выгнала из спальни.

Следует напомнить, что все эти эпизоды с кражами туфель происходили еще до того, как Джерри Брудос достиг возраста полового созревания. Естественно, секс был в его доме запретной темой. Как все подростки с ферм, он наблюдал сексуальное поведение у животных: видел, что быки делают с коровами и как кабаны в буквальном смысле «ввинчиваются» в свиней своими причудливыми, но весьма функциональными пенисами. У него на глазах спаривались собаки и кошки. Но он никогда бы не осмелился спросить, как происходит соитие у людей. Прикосновения и объятия – любые проявления чувств – в доме Брудосов не поощрялись. Он слышал в школе шуточки и смеялся вместе с другими мальчишками – особенно над той, где девочка съезжает вниз по перилам, – но никогда не признался бы, что сути их не понимает. И уж точно он не мог провести параллели между странным возбуждением, которое охватывало его при виде женских туфель, и своими сексуальными желаниями.

Даже ему самому это казалось странным, и он старался держать свои фантазии в секрете. Почему мать так рассердилась, когда он в пять лет принес туфли со свалки? Почему соседка-подросток выгнала его? Таинственность и загадочность этого наваждения делали его лишь более чарующим.

Глядя на светлокожего рыжеволосого Джерри, которого в школе считали глуповатым, никто не заподозрил бы в нем тайных страстей. А уж зревшая у него внутри потенциальная опасность вообще показалась бы смехотворной.

Всю жизнь женщины будут управлять Джерри Брудосом тем или иным способом. Эйлин, его мать, была авторитарной и непреклонной. Она, главная в доме, отчитывала его за малейшие проступки, а старшему брату все сходило с рук. Ларри уклонялся от домашних обязанностей не меньше, чем Джерри, но для него у матери всегда находились оправдания. Ларри был «исключительным» и «одаренным», ему требовалось время, чтобы учиться. И Ларри, и отец понимали, что Эйлин несправедлива к Джерри, но ничего не могли с этим поделать. Она правила твердой рукой, и трое мужчин в семье предпочитали тактику избегания открытой конфронтации.

Другие женщины, игравшие в жизни Джерри важную роль, покинули его; его маленькая подружка умерла, а ласковая соседка разболелась так сильно, что больше не могла уделять ему время. Учительница перестала ему доверять после истории с туфлями. Он рано осознал, что на женщин нельзя полагаться.

Он вечно пребывал в угнетенном состоянии, и бессилие порождало у него внутри ярость.

Подростком он превратился в бомбу с часовым механизмом.

К тому времени семья переехала в Грантс-Пасс в Орегоне. У их соседей было несколько дочерей, и Джерри с одним из их братьев часто прокрадывался в девичьи спальни, чтобы поиграть с их одеждой. Теперь его фетишем стало еще и женское белье. Тайные женские вещицы. Лифчики, и трусики, и пояса – вся эта сложная упряжь, которая удерживала на месте шелковистый нейлон. Он обожал прикасаться к нежной поверхности ткани – почти так же, как к женской обуви, разительно отличавшейся от мужской.

Когда Джерри было тринадцать, Брудосы переехали снова – теперь в Уоллес-Понд близ Салема, столицы штата. В 1952 году отец Джерри сделал там очередную неудачную попытку разбогатеть на фермерстве.

Ларри исполнилось шестнадцать, и он начал испытывать нормальный мужской интерес к обнаженному женскому телу. Он собирал картинки с моделями «пин-ап», а иногда рисовал подружку Супермена, Лоис Лейн, – обнаженную и в туфлях на шпильках. С учетом пуританских воззрений Эйлин Брудос Ларри предусмотрительно прятал свою коллекцию в ящичке под замком. Джерри нашел ящичек, взломал замок и принялся рассматривать картинки. И, конечно, его, а не Ларри поймали на месте преступления. Брата он не выдал и принял наказание за него. Все равно никто бы не поверил, что это коллекция Ларри, потому что Ларри был хорошим сыном, а Джерри – плохим.

В шестнадцать лет у Джерри впервые случилась поллюция. Эйлин, категорически не желавшая обсуждать тему секса, нашла пятна у него на простыне и отругала сына. Его самого ночная эякуляция сильно испугала; он задавался вопросом, возможно ли держать это под контролем. Мать заставила его вручную выстирать простыни, и на следующую ночь он спал без постельного белья, потому что комплект был только один, и доказательство его испорченности все еще сохло на веревке во дворе.

У Джерри стали возникать причудливые фантазии о возмездии. Целыми днями он торчал на холме близ фермы, где решил выкопать тоннель. Он собирался похитить какую-нибудь девушку и спрятать ее там. Когда она будет в его власти, он заставит ее исполнять все свои желания. Вот только он понятия не имел, чего хочет от пленницы. Он по-прежнему мало знал о сексе, не представлял, как происходит соитие, и уж точно не слыхал об изнасиловании. Тем не менее его возбуждали мысли о женщине, просящей у него пощады.

Примерно в то же время Джерри начал красть туфли и белье из соседских домов и с веревок, где сушилась выстиранная одежда. У него образовалась собственная коллекция, которую он любил перебирать и ощупывать; Джерри тщательно следил за тем, чтобы Эйлин Брудос не наткнулась на нее.

Любопытно, что он никогда не крал одежду матери и не испытывал желания примерить ее вещи.

Если кто-то в Уоллес-Понд и заподозрил, что Джерри ворует у соседей, то огласке это предано не было. А потом Брудосы снова переехали – на этот раз в Корваллис. В Корваллисе, расположенном в двадцати пяти милях к западу от современного шоссе I‐5, которое соединяет Мексику с Канадой, находится Университет штата Орегон; это плодородный регион, как и вся долина реки Уилламет. К востоку от города течет река Лонг-Том, а Тихий океан располагается в пятидесяти милях к западу.

К моменту переезда Ларри уже поступил в колледж – он изучал электронику. Джерри тоже проявлял к ней склонность, но его достижения меркли по сравнению с успехами брата.

Джерри было почти семнадцать, и у него уже имелись кое-какие представления о жизни. Тем не менее он до сих пор не видел обнаженной женщины и был решительно настроен это исправить. Враждебность и недоверие к женщинам нисколько не усмирили его похоти.

Джерри продолжал красть женские вещи. Дома, в своей комнате, он вытаскивал свои сокровища из тайника и ласкал их. Позднее он скажет психиатру, что от прикосновения к женским вещам испытывал «забавное ощущение». Он использовал одежду для мастурбации, но не достигал оргазма. Эякуляция происходила у него только по ночам, во сне.

В конце лета 1955 года Джерри Брудос прокрался в соседский дом и похитил белье восемнадцатилетней девушки, которая там жила. Однако кража не принесла ему желанного удовлетворения, и Джерри подумал, что гораздо лучше было бы иметь фотографии самой девушки. Он задумал целое представление, чтобы их получить.

Джерри обратился к девушке, белье которой украл, с предложением помочь вернуть пропавшие вещи. Он намекал на какую-то тайну – мол, он работает в полиции под прикрытием. У него есть инсайдерская информация. Поначалу девушка ему не поверила, но Джерри настаивал. Он ведь живет по соседству, вот полиция и решила, что он – идеальный агент под прикрытием. Никто не заподозрит, что Джерри сотрудничает с копами.

Девушка засомневалась. Ей хотелось получить белье назад – она много работала, чтобы его купить. А Джерри был совсем ребенок – всего шестнадцать лет – и выглядел как большой клоун. Она не боялась его, и, возможно, он правда что-то знал.

Джерри Брудос пригласил ее к себе в один из вечеров, когда остальных членов семьи не было дома. Услышав, что она стучит в дверь, он позвал ее:

– Поднимайся! Иди наверх!

Девушка поднялась по темной лестнице старого фермерского дома на звук его голоса. В комнате Джерри царил полумрак, она никого не увидела. И тут высокая фигура в маске подскочила к ней, размахивая длинным ножом.

– А ну раздевайся, или я тебя зарежу! – сказал голос из-под маски. – Живо!

Он прижал нож к ее горлу, и она почувствовала холодное лезвие. Ее сердце отчаянно заколотилось; жертва начала понимать, что совершила ужасную ошибку, доверившись соседскому мальчишке.

Дрожа, девушка стала снимать одежду. Она не была дурой и понимала, кто прячется под маской, но не знала, что он собирается сделать с ней. Шансов победить его в драке у нее не было, оставалось подчиниться.

Человек в маске достал откуда-то дешевую камеру со вспышкой, и она сообразила, что он не планирует насиловать ее – ему нужны ее фотографии!

Он говорил ей, какую позу принять; так он сделал несколько фотографий обнаженной и полуобнаженной жертвы. Она подчинялась его указаниям в ужасе от того, что он может все-таки пойти дальше простой съемки. Он торопился, командуя ей встать так или этак, нагнуться и повернуться.

Когда пленка закончилась, фигура в маске вышла из спальни Джерри Брудоса. Его жертва кинулась лихорадочно одеваться и уже бежала к лестнице, когда Джерри без маски появился в своей комнате. Он тяжело дышал.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Я был снаружи, в амбаре, и тут кто-то – я не видел кто, – подошел и задвинул засов. Мне только сейчас удалось вырваться! Ты никого тут не видела?

Она затрясла головой и проскочила мимо него. Едва выскочив на порог, девушка помчалась к своему дому.

Джерри Брудос действительно верил, что провел свою жертву, убедив ее, будто какой-то незнакомец заставил ее позировать голой. Он решил, что все сошло ему с рук, когда никто не пришел к нему с обвинениями.

Он проявил фотографии и впервые по-настоящему увидел, как выглядит обнаженная женщина. Он так торопился сделать снимки, пока никто не заявился домой, что не успел насладиться созерцанием девушки воочию. Он даже не возбудился в этой спешке. Однако фантазии Джерри Брудоса и не подразумевали взаимодействия с женщиной; в них женщины лишь подчинялись его командам. Он был Хозяином, а они – рабынями.

Первое впечатление от обнаженного женского тела было у него следующим: «она выглядела ужасно смешно». Однако со временем он стал получать большое удовольствие от просмотра этих фотографий. При этом он перебирал краденые трусики и лифчики, включая девушку, свою узницу, в свои фантазии.

Позднее его жертва сказала полиции:

– Я все время знала, кто это был. Меня не обманула ни маска, ни эта дурацкая история с запиранием в амбаре, но я боялась его. Я боялась, что, если признаюсь, он меня убьет…

Прошло восемь месяцев после эпизода с принудительной фотосъемкой; Джерри больше не волновался насчет того, что его могут разоблачить. Однако он так часто рассматривал снимки, что они уже не оказывали желанного эффекта. К тому же они затрепались и поблекли.

Ему нужна была новая пленница.

Джерри Брудос не мог найти девушку, которая согласилась бы встречаться с ним. Он был большой и неловкий да еще страдал от подростковых прыщей – доктор называл их «акне вульгарис». Прыщи становились еще заметнее, когда он краснел. А когда Джерри нервничал, то невольно опускал голову, а его голос становился хриплым.

Однако дело было не только в его внешности и неуклюжести; что-то еще в Джерри Брудосе отпугивало девушек – что-то жуткое, провоцировавшее почти животную реакцию, говорившую им держаться от него подальше.

Тем не менее в теплый апрельский вечер 1956 года Джерри Брудосу удалось хитростью заманить семнадцатилетнюю девушку к себе в машину. Он начал говорить так, будто они на свидании, и она, изумленная, вытаращилась на него. Девушка согласилась лишь немного покататься.

Ее изумление превратилось в панику, когда Джерри помчался на полном газу прочь от главной дороги. Потом свернул на заросший травой проселок и припарковался возле заброшенной фермы, обшитой посеревшей дранкой. В выбитые окна фермерского дома задувал ветер.

Она огляделась по сторонам и поняла, что соседние фермы находятся в нескольких милях от них, и, случись что-нибудь, никто не придет к ней на помощь.

Не говоря ни слова, Джерри Брудос выволок девушку из машины и начал избивать. Его кулаки молотили ей по лицу и груди; во рту появился соленый привкус крови. Понимая, что это не поможет, она все-таки закричала. Странный парень-переросток продолжал ее бить. Он дергал ее за одежду, приказывая раздеться. С трудом переводя дыхание, он сказал, что хочет увидеть ее голой. Она извивалась, брыкалась и пыталась убежать.

Солнце уже садилось, и ей стало ясно: если помощь не подоспеет прямо сейчас, к рассвету ее не будет в живых. Девушка закричала во всю силу своих легких, и его кулак с тошнотворным чавкающим звуком врезался в ее переносицу.

К счастью, супружеская пара с фермы, расположенной неподалеку, проезжала мимо на автомобиле. Муж вывернул руль и въехал на заросший травой двор. Там стояла старая машина, а высокий крупный парень склонялся над девушкой, лежавшей на земле.

– Она выпала из салона, – объяснил он, протягивая всхлипывавшей девушке руку, чтобы ее поднять. – Ну и плачет, потому что перепугалась.

Девушка яростно затрясла головой, пытаясь что-то произнести распухшими губами.

Супруги с подозрением уставились на парня, и тот пожал плечами.

– Ну ладно, на самом деле на нее кто-то напал. Какой-то придурок. Я проезжал мимо и остановился ей помочь. Она отбивалась от него, а когда я появился, он сбежал через поле, вон туда.

Эта версия произвела на супругов не большее впечатление, чем первая, и они настояли на том, чтобы увести девушку и Джерри Брудоса, отнюдь не горевшего желанием следовать за ними, к себе домой, откуда муж позвонил в полицию штата Орегон.

Полицейским Джерри Брудос признался, что девушку избил он. Сказал, что хотел напугать ее, чтобы она разделась и он мог ее сфотографировать. Он отрицал, что уже проделывал подобное раньше. Выглядел крайне смущенным и оправдывался тем, что поддался эмоциям. Однако полицейские нашли в его машине фотоаппарат и сочли действия Джерри предумышленными.

Жертву Брудоса отправили в отделение скорой помощи местной больницы с обширными гематомами и переломом носа.

Детективы обыскали комнату Джерри на ферме в Далласе, Орегон, и нашли тайник с женской одеждой и туфлями. А еще с фотографиями. Фотографиями женской одежды и обуви плюс снимки обнаженной девушки. Но и на это у Джерри нашлось объяснение. Он настаивал, что фото сделал другой парень, а он их только проявил.

– Я был вынужден… он сказал, что побьет меня, если я откажусь…

Джерри Брудоса арестовали за нападение и побои. Им предстояло заниматься департаменту по делам несовершеннолетних округа Полк.

Эйлин Брудос была разгневана, а Генри потрясен. Ни у кого в их семьях не было психических заболеваний или склонности к насилию. Что, черт побери, не так с Джерри?

Материалы дела, по которому его арестовали, наличие предметов фетиша в его комнате и показания восемнадцатилетней соседской девушки, которая теперь решилась рассказать о случившемся, убедили власти, что проблемы Джерри Брудоса куда серьезней, чем у обычных малолетних правонарушителей.

Весной 1956 года он был направлен на диагностику и лечение в центральный госпиталь Орегона.

Его обследовала длинная череда психиатров, с которыми он держался крайне скованно. Говорил, что учится в старшей школе. Любит спорт, но не командные виды.

– Мне не нравится драться или толкать людей и не нравится, когда меня толкают, поэтому в командах мне делать нечего.

Своими хобби он называл радиотехнику, электронику, механику и… фотографию. Был участником 4-Н, бойскаутов и Фермерского союза. Джерри Брудос, сидевший перед врачами в госпитале Орегона, нисколько не походил на маньяка-садиста. Он отчаянно краснел, когда его спрашивали про сексуальный опыт – точнее, его отсутствие. Говорил, что «страдает» от ночных эякуляций – «мокрых снов», – которые случаются у него примерно раз в два месяца. Старается вести здоровый образ жизни, не пьет и не курит.

Нет, у него никогда не было сексуальных отношений с девушкой. Он никогда не оставался с девушками наедине, но изредка бывал в больших группах, где девушки присутствовали. Да, он сделал фотографии соседки, и она была первой женщиной, которую он увидел голой.

Доктора зашли в тупик с постановкой диагноза. Один психиатр писал 15 апреля 1956 года:

«Мальчик не производит впечатления психически больного. На беседах ведет себя застенчиво, сидит в закрытой позе, о своих проблемах рассказывает, сильно стесняясь. Ему сложно вступать в коммуникацию с врачом, хотя в ходе разговора он немного открывается. Нормально ориентирован во всех областях жизни; темп речи и мыслительных процессов, а также психомоторная активность в пределах нормы.

Мыслительные процессы логические и связные. Может уклоняться от ответов на вопросы в результате крайней застенчивости, проявляет излишнюю многословность, пытаясь рассказывать о себе. На настоящий момент пребывает в подавленном состоянии, испытывает скованность. Аффект соответствует содержанию мыслей. Нет признаков суицидальных наклонностей или тяги к насилию и убийству. Считает, что иногда ему трудно держать себя в руках, но никогда раньше это не приводило к неприятностям, за исключением последнего случая, который он, по его словам, не может точно вспомнить – ему просто сказали, что у девушки сломан нос.

Галлюцинации или бред не отмечаются. Наличие страхов отрицает, за исключением страха за свое будущее, говорит, что испытывает чувство вины за то, что попал в неприятности, но за фотографии себя виноватым не ощущает… Интеллект функционирует нормально в пределах уровня образования. Самооценка под вопросом; считает, что с ним что-то не в порядке, и надеется, что здесь это выяснят и вылечат его…»

Предварительный диагноз, поставленный Джерри, звучал так: «Подростковая реакция адаптации с сексуальным отклонением – фетишизмом».

Джерри не стали запирать в психиатрическом госпитале. Днем он посещал старшую школу Северного Салема; среди учеников он выделялся разве что своими габаритами и прыщами, от которых никак не мог избавиться.

Он был умен, даже одарен в сфере математики и физики, однако никто его не запомнил – ни учителя, ни ученики. Много лет спустя один из адвокатов его защиты с изумлением осознает, что они с Джерри одновременно учились в старшей школе Северного Салема, но ничего не вспомнит о нем – как и все остальные.

Когда имя Джерома Брудоса печально прославится на всю страну, учителя и одноклассники попытаются его припомнить. И не смогут. Он закончил школу, не оставив по себе никакого следа. То, что после уроков он возвращается в госпиталь, хранилось в секрете. Всем в школе было известно, что он никогда не участвует в футбольных и баскетбольных матчах и не показывается на танцах, где играют «Ботинки из голубой замши» и «Отель разбитых сердец» Элвиса Пресли.

Он принадлежал к другому миру.

Фантазии Джерри Брудоса, какими бы черными и жуткими они ни были, оставались у него в голове. Когда он смотрел на хорошеньких одноклассниц, на их одежду и особенно на их чудесные туфли, то делал это втайне.

Врачи в госпитале много беседовали с Джерри. Его уточненным диагнозом было «пограничная шизофреническая реакция» – расхожая формулировка для того времени.

Джерри провел в госпитале восемь или девять месяцев. Генри и Эйлин Брудос настаивали на том, чтобы его не выписывали, пока он полностью не вылечится.

Однако не прошло и года, как он все-таки вернулся на семейную ферму в Далласе. Никто по нему там не скучал. Эйлин работала на хлопчатобумажном комбинате, а Генри на ферме и в городе. Ларри прекрасно справлялся в колледже. Джерри был в семье единственной проблемой.

В конце концов доктора в центральном госпитале Орегона решили, что Джерри в целом нормален. Да, немного незрел, слишком застенчив и склонен болтать попусту, но опасности он не представляет. При выписке из госпиталя ему посоветовали «повзрослеть».

В Корваллисе Джерри вернулся в старшую школу. Вместе с ним выпускалось 202 человека. Он записался на курсы звукооператоров и рабочих сцены. Была доля иронии в том, что юноша, не умеющий общаться, выбрал курсы, напрямую связанные с коммуникацией – с обращением к другим людям по радио или со сцены. То, чего он не мог делать непосредственно, при личном общении, Джерри пытался получить кружным путем. Его целью было выучиться на звукооператора, чтобы работать на радио- или телестанции.

Он отлично разбирался в электронике; некоторые даже считали его «блестящим специалистом», но сразу за этим добавляли «только очень ленивым». Не хуже он управлялся и с электрикой, а еще был неплохим механиком.

Джерри Брудос окончил школу 142-м в рейтинге из 202 человек со средней оценкой 3,1 балла. Он недолго проучился в Университете Орегон, потом в Технической школе Салема, попробовал свои силы еще в двух колледжах.

9 марта 1959 года Джерри был призван в армию и отправлен в форт Орд, Калифорния, а оттуда в форт Гордон, Джорджия. Он служил в корпусе связи в звании рядового. С его увлечением радиотехникой и электроникой армия могла стать для Джерри идеальным выбором.

Однако наваждение не оставляло его.

Он уверился в мысли, что какая-то кореянка ночью проникла в казарму, забралась к нему в койку и пыталась соблазнить.

– Я ее не хотел и стал отталкивать, а потом сильно избил.

Вымышленная девушка возвращалась еще не раз, и Джерри удивлялся, почему никто из сослуживцев не поддразнивает его на этот счет. В конце концов он пришел к выводу, что девушка нереальна – она являлась ему во сне. Никто ведь не жаловался на шум, который неизбежно должен был возникнуть, когда он ее бил. И никто не видел, как она по ночам ласкает и дразнит его.

Джерри волновался, что может в порыве гнева убить девушку. Он пошел к армейскому капеллану, а тот направил его к доктору Барри, психиатру. Доктор Барри установил, что Джерри непригоден к военной службе из-за его странных наваждений, и рекомендовал демобилизацию по статье AR635–208. 15 октября 1959 года Джерри уволили из армии; он был сильно разочарован и не понимал, почему наказан за такую мелочь.

И вот двадцатилетний Джерри Брудос вернулся в Корваллис, штат Орегон, и поселился у родителей в доме с двумя спальнями. Ему позволили занять вторую спальню; однако вскоре из колледжа приехал Ларри. Как обычно, ему было отдано предпочтение – Джерри пришлось уступить комнату брату, а самому переселиться в сарай на участке. Он заклеил там все окна, чтобы никто не мог подсматривать за ним и «потому что не хотел много света».

Старая злость на мать вернулась снова. Ларри досталась хорошая комната, а ему сарай.

Генри Брудос с Ларри советовали Джерри больше не пытаться добиться расположения матери.

– Она никогда не общалась с тобой хорошо и уже не будет.

Кажется, они сочувствовали ему, но ничего не могли изменить.

Он старался больше времени проводить вне дома, а когда возвращался на участок, то сразу нырял в свой темный сарай. И гнал от себя мысли о том, что мать по-прежнему контролирует его жизнь.

Как-то вечером Джерри поехал в Салем за покупками. На улице ему попалась хорошенькая девушка, выходившая из офиса телефонной компании. На ней было ярко-красное платье, и он не мог отвести от нее глаз. Он пошел за ней, возбужденный ее красным нарядом. Девушка не замечала, что ее преследуют, пока не зашла в подъезд жилого дома. Оказавшись в полутемном безлюдном холле первого этажа, она услышала за спиной тихие шаги. Перепуганная, оглянулась, уже открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни звука – Джерри схватил ее обеими руками за шею и душил до тех пор, пока она не повалилась на пол в полубессознательном состоянии. Он посмотрел на нее, беспомощно лежавшую на полу, решая, что с ней сделать.

Ей повезло – он только взял ее туфли.

То же самое повторилось в Портленде. Преследование женщины в красных туфлях. Опять он придушил свою жертву, но на этот раз она отбивалась, и ему удалось отнять только одну туфлю.

В своем сарае он спал с этими туфлями, вспоминая о власти, которую имел над их владелицами – пускай и на короткое время. Каким-то образом это придавало ему сил, когда приходилось иметь дело с матерью.

Глава 2

Несмотря на приниженное положение дома, в карьере у Джерри Брудоса все шло по плану. Он получил лицензию звукооператора и работу на радиостанции в Корваллисе. Это придало ему немного уверенности, и он стал, по крайней мере внешне, не так одинок. Работа была узкоспециализированная – только для мужчин. Другие сотрудники радиостанции приняли его.

Он был крупным парнем. При росте метр девяносто и почти девяноста килограммах веса он значительно превосходил габаритами отца.

Но до сих пор оставался девственником.

У Джерри Брудоса была старая машина, отремонтированная собственноручно, и он мечтал завести отношения с девушкой. Хотя в целом он женщинам не доверял, ему казалось, что должна найтись его идеальная половинка – девушка, которая будет полностью ему предана и согласна на сексуальный контакт в любой момент, когда он пожелает. Как только он найдет ее, то сразу оградит от остального мира. Она будет принадлежать ему одному.

Джерри познакомился с ней, когда ему почти сравнялось двадцать три года, причем довольно необычным способом. Поскольку он не отличался общительностью, некому было его знакомить с подружками. Но на станцию приходил мальчик-подросток, обожавший сидеть за звукорежиссерским пультом. Он заваливал Джерри вопросами и постоянно заглядывал к нему.

Этот мальчик и познакомил их с Дарси. Как-то раз Джерри спросил его, не знает ли он девушки, с которой они могли бы сходить на свидание, и мальчик, стремившийся завоевать его благосклонность, представил ему Дарси Метцлер.

Еще много лет Дарси предстояло расплачиваться за роман, который начался в точности как в популярной песне.

Дарси было семнадцать, когда она познакомилась с Джерри Бурдосом. Она была хорошенькая, большеглазая, темноволосая, очень тихая и застенчивая, но довольно популярная у противоположного пола. Она часто ходила на свидания, предпочитая «видных» парней. Дарси выросла в семье, где командовал отец – немец по национальности, – и мечтала вырваться из дома и зажить сама по себе. Она слишком привыкла подчиняться, чтобы восстать против отца, да к тому же любила своих родителей. Но она горела желанием отделиться от них и принимать решения самостоятельно.

Тот самый тип женщины, который искал Джерри.

Когда мальчик привел Джерри к ней домой и они впервые увиделись, Дарси не была особо впечатлена. Сказать прямо, он вообще ей не понравился. Его одежда не была ни модной, ни аккуратной. Он показался ей обычным парнем в мятых штанах, перепачканных краской. Дарси подумала, что он мог бы и приодеться, идя на первое знакомство. У него были редеющие рыжеватые волосы и двойной подбородок; определенно, его нельзя было назвать видным, в отличие от тех парней, с которыми она обычно встречалась.

– Наверное, я бы не согласилась пойти с ним на свидание, но он пригласил меня поплавать, а я очень люблю плавать.

По какой-то причине – вероятно, потому что она сама была застенчивой, – Дарси не вызывала у Джерри ни страха, ни злости. Она смеялась над его шутками, и это было очень приятно.

– Он постоянно шутил, – вспоминала она. – Я была ужасно застенчивая и даже в школе стеснялась встать, чтобы ответить на вопрос, а он казался таким уверенным.

Вполне вероятно, что на ровесницу Джерри Брудос не произвел бы подобного впечатления, но Дарси Метцлер была на шесть лет младше него. Она восхищалась его работой и им самим. И дарила ему внимание и поклонение – все то, чего он не знал прежде.

Он был с ней очень нежен и ухаживал так, как не умеют мальчики-подростки. Придвигал ей стул, открывал дверь, приносил цветы и маленькие подарки. Он поставил ее на пьедестал, и ей это нравилось.

И было еще кое-что, отчего она с ума сходила по Джерри, – ее родители невзлюбили его и не скрывали этого. Ничто не толкает девушку в объятия парня так быстро, как родительское неодобрение.

Джерри относился к будущей теще точно так же, как к матери, – то есть очень плохо. Считал ее «упрямой и своенравной – как я». Тестя он тоже терпеть не мог. «Тот думал, что раз он старше, то может решать, что нам делать, куда идти и все такое».

Джерри очень ревновал Дарси. Отчаянно ревновал. Поначалу это ей льстило, поскольку она считала ревность признаком настоящей любви. Поскольку она и так проводила почти все свое время с Джерри и не интересовалась другими мужчинами, его собственнические замашки внушали ей чувство защищенности.

Оглядываясь назад, после всего, что произошло и что едва ее не разрушило, Дарси считает, что никогда по-настоящему не любила Джерри Брудоса. Но в 1962 году она думала, что любит. «Хотя дома мне жилось неплохо, у меня было чувство, что выйти замуж – гораздо лучше, чем слушаться родителей».

Брудос вспоминал об их помолвке в более приземленных выражениях: «Я искал ту, с кем смогу спать, а она хотела выбраться из дома».

До Дарси у него ни разу не было секса с девушкой – только в эротических фантазиях. Вскоре после того, как они начали встречаться, это упущение было исправлено. Очевидно, с сексуальной точки зрения Дарси находила его совершенно нормальным – либо ей не с чем было сравнивать. Она ничего не знала о том, что он лечился от психического заболевания.

И уж точно не подозревала о его фетишизме и озлобленности на женщин.

Поскольку ее родители яростно сопротивлялись их отношениям с Джерри, влюбленные решили, что, если она забеременеет, им позволят пожениться. Дарси забеременела практически сразу, и через шесть недель состоялась свадьба.

Дарси была на седьмом небе от счастья. Она не считала, что вышла замуж «по залету», раз они планировали беременность с будущим мужем – таким заботливым, да еще и с успешной карьерой.

Джерри испытывал громадное облегчение. Он очень боялся, что Дарси познакомится с его братом и предпочтет ему Ларри. Поскольку до этого Ларри доставалось все хорошее в его жизни, он был уверен, что и Дарси он тоже отберет.

В 1962-м у молодоженов родилась дочь Меган, и первые три года их брака прошли безоблачно. Джерри легко устраивался на работу, но за должности не держался. Это не беспокоило Дарси, поскольку он всегда мог перейти на другое место. Он тратил много денег на подарки ей по праздникам и годовщинам, оставался заботливым и ласковым. Постоянно занятая с ребенком, она пока не понимала, что оказалась пленницей в собственном доме.

Она не знала, что, когда говорит мужу нечто, «вгоняющее его в депрессию», он отправляется на охоту и крадет женское белье и туфли, чтобы почувствовать себя лучше. Она не замечала его вспышек, которые «до чертиков пугали» их знакомых.

В интимной сфере Джерри тоже руководил. Дома они ходили исключительно голыми. Продолжали «носиться по дому без одежды», пока Меган не подросла и не начала ходить. Тогда Дарси стала стесняться разгуливать перед дочкой нагишом.

Джерри, по-прежнему увлеченный фотограф, настаивал на том, чтобы снимать Дарси обнаженной, а порой делал это без ее согласия, втайне. Он сделал несколько ее фото до свадьбы, а потом и в брачную ночь. Ей было неловко, но он заверил ее, что теперь она его жена и это совершенно нормально. Она была не против черно-белых снимков, потому что он проявлял их сам, но возражала насчет цветных. У Джерри и на это был ответ. Он объяснял, что, если первой и последней сделать фотографии какого-нибудь пейзажа или еще чего-то невинного, никто и не взглянет на остальные. В больших лабораториях проявляют столько пленок, что у персонала нет времени рассматривать все подряд.

– Дарси, – убеждал ее он, – они могут взглянуть только на первый и последний кадр, не более.

Она уступила, но ей это по-прежнему не нравилось.

Позы, которые Джерри предлагал, тоже были странные. Он заставлял обнаженную Дарси кататься на трехколесном велосипеде Меган – то к нему, то от него. Ягодицы Дарси свисали с крошечного сиденья, груди висели над рулем. Когда она увидела отпечатанные снимки, то вся сморщилась. Она просила мужа порвать их, и он пообещал так и сделать.

Но не сделал.

Муж обращался к ней с неожиданными просьбами. Например, позировать ему, сидя на полу, с чулком на голове, натянутом до шеи, отчего лицо превращалось в подобие гротескной маски. И, конечно же, она была обнаженная. На некоторых снимках на Дарси были только туфли из лаковой черной кожи на шпильках.

Однажды эти фотографии вместе со многими другими станут вещественными доказательствами. Застенчивая Дарси Брудос, страдавшая из-за того, что в фотолаборатории могут увидеть ее голые фото, и представить не могла, что ее наготу выставят на обозрение множества незнакомцев и что в суде ее спросят, зачем она соглашалась позировать подобным извращенным образом.

Точно так же она не могла представить, что ее интимная жизнь с Джерри станет объектом пристального внимания и изучения.

Даже когда они не фотографировались, Джерри хотел, чтобы Дарси ходила в туфлях на каблуках – не только на улице, но и дома. У нее болела от них спина и колени. Она пыталась объяснить это Джерри, но от ее аргументов он погружался в депрессию.

В каком-то смысле – хотя тогда она этого не сознавала – Дарси Метцлер Брудос стала той самой девушкой из фантазий шестнадцатилетнего Джерри Брудоса, которую он хотел спрятать в секретном тоннеле и заставить выполнять любые свои желания.

Обычно они хорошо ладили. Дарси привыкла подчиняться. Раньше ею командовал отец, а теперь муж. Она немного побаивалась его, хоть и не могла сказать почему. Раз за разом она уступала настояниям супруга, брак с которым поначалу описывала как «очень хороший», а потом, по прошествии трех или четырех лет, начала считать «каким-то странным». Застенчивая миниатюрная молоденькая женщина хотела всего лишь иметь счастливую семью – но эта перспектива постоянно от нее отдалялась.

Дарси больно было видеть, что Джерри отстраненно и холодно относится к их дочери. «С Меган он держался совсем неласково». Если малышка пыталась забраться к Брудосу на колени или поцеловать его, он всегда ее отталкивал. Он избегал любого физического контакта с собственным ребенком, и Меган казалось, что отец почему-то ею недоволен. Однажды, в порядке исключения, Брудос повел Меган на пруд посмотреть уток, и ребенок был счастлив получить от него толику внимания, но это произошло всего раз, а потом Брудос снова спрятался за невидимую стену, которую возвел между Меган и собой.

Дарси задавалась вопросом, не ревнует ли он к дочери, на которую она тратит все свое время. Возможно, этим действительно отчасти объяснялось его поведение. А может, он не доверял себе в отношениях с ребенком женского пола и ощущал к ней противоестественное влечение. Если последнее было правдой, Меган спаслась от чего-то куда более худшего, чем равнодушие.

В глазах Брудоса Дарси была идеалом. Он успешно удерживал под спудом свою тягу к насилию, и, если бы она оставалась такой же покладистой и полностью управляемой, статус-кво в их браке сохранялся бы дольше.

Но вышло по-другому. Джерри стали раздражать любые мелочи. Крошечные ошибки разрастались у него в голове до предательств гаргантюанских масштабов.

Брудосы постоянно переезжали с места на место; за семь лет брака они сменили около двадцати съемных домов. Из Корваллиса в Портленд, потом назад, потом, ненадолго, в Салем. Дарси привыкла паковать вещи и переезжать, но всегда боялась новости, что снова надо собираться. Она знала, что Джерри отличный специалист по электронике, и не волновалась, что он не найдет работу. Но ей хотелось иметь собственный домик, нечто постоянное, где она сможет развесить шторы и высадить луковицы на клумбе, зная, что будет здесь, когда из них проклюнутся цветы. Но так никогда не получалось; к приходу весны они уже были на другом месте. И она начала тревожиться за Меган, которой вскоре предстояло идти в школу. Каково будет ребенку постоянно переводиться?

Конечно, Джерри все детство провел в разъездах, кочуя по Западному побережью. И не понимал, почему, если он справился, Меган не сможет.

В 1965 году Джерри работал в фирме, торгующей электроникой, в Западном Салеме техником. Босс находил его «кем-то вроде Каспара Милкетоста»[1]. Но также он запомнил Брудоса «лучшим специалистом по электронике, с которым мне приходилось работать. Не было ничего, что бы он не знал про электричество и сети».

Боссу он очень нравился, хоть и казался слишком пассивным и терпеливым. Брудос проработал в компании несколько месяцев, ездил с боссом рыбачить и никогда – ни разу! – не показал своего темперамента. Он был покорным и послушным. Не стремился к карьерному росту, и единственным объяснением, которое босс этому находил, была его любовь к работе техника.

– С лицензией звукооператора первого класса он запросто мог возглавить любую теле- или радиостанцию в округе. Но он хотел только читать – читать и учиться, – больше ничего. Он всегда носил с собой портфолио в канцелярской папке с рекомендательными письмами. Каждое письмо лежало в полиэтиленовом конверте, и он очень ими гордился. Письма были от профессоров колледжей и экспертов по электронике – очень и очень лестные. Он показывал их мне четыре или пять раз; хотел, чтобы люди ценили его по достоинству.

Но было кое-что, чего Джерри Брудос никогда не обсуждал с приятелями на работе. Женщины. Он изображал примерного семьянина и никогда не участвовал в провокационных мужских разговорах. Не пил, не курил, и работодатель был очень опечален, когда лишился его.

Примерно через год Джерри наведался в компанию в гости. Он по-прежнему не возглавлял ни теле-, ни радиостанцию, пусть даже самую маленькую.

У Брудоса имелось тому объяснение – история, на поверку оказавшаяся полнейшим вымыслом. Он сказал, что поступил в десантные войска и получил контузию при взрыве снаряда на борту судна. Якобы двое его товарищей погибли, а сам он год пролежал в военном госпитале. Травмы были такие тяжелые, что ему полагалась служебная пенсия.

Разумеется, Джерри лгал. Его уволили из армии по психиатрическим причинам и уж точно не зачислили бы в десантные войска. Конечно, бывший босс об этом не знал, но все равно история показалась ему неубедительной.

Тем не менее, несмотря на попытки Брудоса выставить себя героем, бывший работодатель продолжал симпатизировать ему. Он казался таким жалким, когда сидел с выражением побитой собаки, сгорбившись, ожидая насмешек. Ну и что такого, что он хотел выставить себя мачо! Прежний начальник повез Джерри к себе домой познакомиться с семьей и не стал спрашивать о том, что с ним действительно происходило после увольнения.

В 1967-м с Джерри Брудосом случились две вещи, из-за которых извращенные импульсы, до этого дремавшие в нем, вырвались наружу. С учетом масштабов его отклонений что-то должно было послужить для них триггером. Чудовище у него внутри выходило из-под контроля. Его мигрени стали чаще и мучительней, у него начались – как он их называл, – «отключки».

Ему удавалось справляться с эпизодами депрессии – ужасной беспросветной тоски, наваливавшейся на него, когда ему казалось, что Дарси его не любит, – ночными выходами на охоту, когда он воровал белье и туфли. Каждый раз после этого ему становилось легче. Но эти периоды облегчения были такими короткими!

Когда Дарси снова забеременела, Джерри пришел в восторг – он радовался куда больше, чем ее беременности Меган. Он как будто вынашивал ребенка вместе с ней. Ему хотелось во всем участвовать, обязательно находиться в родовой палате, когда появится на свет его сын. В том, что это будет сын, Джерри не сомневался.

Его собственный отец был замкнутым и недоступным, когда ему хотелось с ним поговорить, а большую часть времени вообще отсутствовал дома. Однако, отдавая ему предпочтение перед матерью, Джерри считал, что отец хотя бы старается. Сам он собирался стать своему сыну куда лучшим отцом – с самого начала.

В каком-то смысле, на подсознательном уровне, Джерри видел в рождении сына свое возрождение тоже. Когда у него на глазах ребенок появляется на свет, он освободится от всех плохих вещей, которые делал до сих пор.

Он думал, что Дарси понимает, как для него важно находиться с ней в родовой палате. Считал, что может доверять ей и что она пришлет за ним, когда наступит время.

Она поступила иначе. Он хотел пойти в родовую за ней, но его не пустили. Доктор оставил распоряжение не впускать его к жене! Даже сообщение о том, что у него родился сын, не умерило гнева Брудоса; поначалу он не желал и смотреть на младенца.

В еще большее отчаяние он погрузился, когда Дарси, вернувшись домой, сказала, что сама попросила врача не пускать его.

– Но почему? – ошеломленный, спросил Джерри. – Ты же говорила, я смогу присутствовать.

– Я не хотела, чтобы ты смотрел, как другой мужчина забавляется со мной, – ответила она. – Мне показалось, это неправильно.

Это было довольно странное описание роли врача при родах; с другой стороны, он всегда говорил Дарси, что не вынесет, если «другой мужчина будет тебя трогать», вот она и подумала, что любые прикосновения выведут мужа из себя.

Слезы брызнули у Джерри из глаз, и она долго не могла его утешить. Он ушел в ночь и украл очередную пару туфель. Но теперь этого было мало. Обида и злость никуда не делись.

Некоторое время спустя, проходя по центральной улице Портленда, он увидел девушку в красивых туфельках. Вместо того чтобы ударить ее по голове и забрать их, он решил проследить за ней до дома и украсть их оттуда. Он часами ходил за ней, пока она делала покупки, потом проводил до автобусной остановки и запрыгнул в задние двери, когда те уже закрывались. Джерри видел, как она вошла в многоквартирный дом, и заметил, какое окно принадлежит ей.

Он подождал, пока она заснет, а потом проник в квартиру. Он был в восторге от того, что изменил привычной схеме. Теперь он знал, что за женщина спит совсем рядом, пока он копается в ее шкафу. Он говорил себе, что совсем ее не хочет – он пришел только за туфлями.

Но она проснулась и увидела темную фигуру, стоящую на коленях у нее в спальне. Прежде чем она успела закричать, он подскочил к ее кровати. Ему пришлось ее придушить, потому что иначе она могла запомнить его внешность. Если она быстро потеряет сознание, то не успеет включить лампу на прикроватном столике. Ее шея была такой нежной, а он давил изо всех сил своими большими руками. Она испустила вздох и обмякла.

Он не думал насиловать ее, но, когда она оказалась беспомощной перед ним, его охватило возбуждение. Он стал гладить ладонями ее тело. Она полностью принадлежала ему. От этой мысли он ощутил мощнейшую эрекцию – самую сильную в жизни.

Он изнасиловал ее в полной темноте, а потом, закончив, взял те туфли и сбежал.

Это были лучшие туфли из всех, что он крал.

Рождение сына в его отсутствие стало худшим событием из всех, какие с ним происходили. Он компенсировал себе разочарование, изнасиловав ту женщину.

Второе событие 1967 года едва не убило Джерри. Уйдя с радиостанции в Корваллисе, он устроился на работу электриком. Джерри прекрасно знал технику безопасности и всегда соблюдал ее, но тут чуть было не погиб от удара током.

Он работал на одном верстаке и потянулся к другому, чтобы подключить зачищенный провод к напряжению. Внезапно его тело окаменело – заряд силой 480 вольт прошел через его правую руку и грудную клетку до левой руки, повалив Джерри на землю.

Сознания он не потерял, но был оглушен и получил ожог. У него пострадал шейный отдел позвоночника и спинной мозг.

Человек послабее точно погиб бы, но Брудос выжил. Ему даже не понадобилась госпитализация.

Так что он сохранил прежнюю силу и мог и дальше поднимать тяжелые предметы – включая мертвое тело с привешенным к нему автомобильным мотором, – 26 января 1968-го. Он бил женщин, крал у них белье и туфли, душил их и, наконец, одну изнасиловал. Но он никого не убивал.

До тех самых пор, пока Линда Слоусон не вошла в его двери, надеясь продать энциклопедии…

Глава 3

Любопытно, что пока ментальные проблемы ее мужа перерастали в смертоносную ярость, Дарси Брудос считала, что их отношения налаживаются. Он, конечно, был сильно недоволен обстоятельствами рождения Джейсона, но, кажется, забыл о них, когда она объяснила причину своего поступка. Он обожал младшего сына и уделял ему куда больше внимания, чем их первому ребенку. Повсюду таскал Джейсона с собой и говорил о том, как будет учить его пользоваться инструментами у себя в мастерской, когда он немного подрастет. Дарси было больно видеть, что муж по-прежнему игнорирует Меган, но хотя бы Джейсона он полностью принимал.

Самой Дарси он тоже стал давать больше свободы, позволяя ей выходить куда-нибудь с подругами или играть в боулинг. Она знала, что он не в восторге от частых визитов матери, являвшейся посидеть с Меган, но открыто он свою неприязнь не показывал. В любом случае он обычно сидел у себя в подвале, возился с какими-нибудь проводами или ездил с друзьями по свалкам и закупал детали моторов.

Однако его головные боли усиливались. Ей приходилось большую часть времени следить за тем, чтобы дети не шумели, потому что во время приступа мигрени он не мог переносить ни малейших звуков. Легче было увезти их обоих с собой к подругам – там дети хотя бы могли свободно играть. Она думала, что, возможно, электротравма привела к усилению головных болей. Но ей никак не удавалось убедить Джерри сходить к доктору.

Период спокойствия после рождения Джейсона продлился недолго. Дарси винила себя за то, что их отношения разладились. Она больше не получала удовольствия от секса с мужем. Она и сама не знала почему, но, когда он обвинял ее в том, что она им не интересуется и вздрагивает от его прикосновений, Дарси была с ним согласна – хоть и не признавалась в этом вслух. Они больше не были молодоженами во время медового месяца, и она не собиралась и дальше расхаживать по дому голой. Она терпеть не могла позировать для обнаженных фото и подчиняться его командам принять ту или иную позу.

Он хотел, чтобы она одевалась «покрасивее», говоря, что другие женщины выглядят хорошо, а она – нет. Но невозможно постоянно ходить в соблазнительных нарядах, когда ты должна мыть посуду и стирать пеленки.

Он звал ее на танцы. Но у нее болело колено, а от постоянного ношения высоких каблуков еще и ломило спину. Когда она сказала ему об этом, он обиделся и куда-то уехал. Она понятия не имела, куда и зачем.

Она знала, что он подвержен смене настроений, и понимала, что с ним лучше не спорить, но она больше не была той послушной девочкой, как перед их свадьбой. Она хотела вырваться из изоляции, в которой они оба существовали.

Джерри потерял работу в Портленде, и весной 1968-го они решили выехать из дома на пересечении 47-й и Хоуторн и перебраться в Салем. В каком-то смысле Дарси была этому рада – особенно когда они нашли симпатичный небольшой домик на Сентер-стрит. Он был не особо роскошным, зато уютным. Серого цвета, с просторным двором, засаженным можжевельниками, розами и цветущими деревьями. Двор ограждал низенький заборчик белого цвета, достаточно высокий, чтобы помешать детям выбежать на Сентрал-стрит, главную улицу Салема. В доме имелся чердак, где можно было хранить вещи, а рядом стоял гараж с мастерской – там Джерри собирался разместить свои инструменты. От гаража к дому тянулся крытый навес. Джерри осмотрел жилье и счел его идеальным для них.

У Дарси были подруги в Салеме, и ей больше нравилось жить в маленьком городке, чем в Портленде.

Для Джерри Брудоса переезд в Салем стал своего рода возвращением к истокам. Психиатрический госпиталь штата Орегон, где он провел десять лет после того, как избил девочку-подростка на свидании, располагался всего в паре кварталов от серого дома на Сентер-стрит. Однако его близость Джерри не беспокоила; он никогда не заговаривал о нем.

Салем, штат Орегон, один из красивейших городов на Западном побережье и столица штата. Здание тамошнего Капитолия сияет белизной; его венчает статуя пионера-переселенца – золотая фигура, видная за несколько миль. Улицы обсажены розовыми кустами, которые цветут с мая по декабрь. Заботливо отреставрированные старинные особняки соседствуют с современными, а земли вокруг Салема зеленые и плодородные. Там выращивают фасоль, кукурузу, горох и клубнику, после чего урожай консервируют и замораживают на местных фабриках.

Есть в Салеме и хлопчатобумажные комбинаты, и когда дует ветер, едкие запахи от них бьют в нос и оставляют во рту металлический привкус.

Лучшие выпускники школ Орегона съезжаются в Университет Уилламет в Салеме, а политики – в государственные институты. Другие – как некогда Джерри Брудос, – сидят в исправительных учреждениях, расположенных в округе Марион (за исключением колонии для мальчиков в Вудберне, в нескольких милях к северу). Тюрьма штата Орегон, школа для девочек Хиллкрест, Центральный психиатрический госпиталь и школа Фэйрвью для умственно отсталых располагаются в окрестностях Салема. Некоторые заключенные, освободившись, уезжают отсюда, но те, кто вышел условно или под опеку, остаются и селятся близ городской черты, пытаясь влиться в общую жизнь.

Полиция Салема и офис шерифа округа Марион сталкиваются с чуть большим количеством правонарушений, чем обычные правоохранительные органы, поскольку процент населения «со странностями» здесь выше.

Джерри Брудос не считался человеком «со странностями» – он был для этого слишком закрытым и редко выходил из своего домика на Сентер-стрит. Несмотря на возможность устроиться на пищевое производство или хлопчатобумажные комбинаты, он никак не мог найти работу. Возможно, не очень-то и искал – у него участились мигрени и сильно болела шея.

К тому же ему было о чем подумать.

Он слонялся по дому или возился в гараже, быстро набирая килограмм за килограммом. Все новые и новые складки жира нарастали у него на талии и подбородке. Как-то раз Дарси намекнула ему, что он поправился, но он в ответ пробурчал что-то неразборчивое и закрылся в другой комнате. Какое-то время его не было, а когда он вернулся, Дарси застыла на месте, ошеломленная. Джерри стоял перед ней, одетый в женский лифчик – набитый чем-то, имитирующим груди, – пояс для чулок, чулки с резинками и самую гигантскую пару черных лаковых лодочек на шпильках, виденных ею за всю жизнь. Невероятным образом ему удалось затолкать гениталии под пояс для чулок, так что он стал похож на женщину. Он крутился и позировал перед ней. Единственное, что ему еще требовалось, – это парик…

Джерри выглядел нелепо: толстенный веснушчатый здоровяк в женском белье. Вроде бы смешно… или нет? Дарси нервно усмехнулась, но в действительности ей было неловко и страшновато. Как-то это странно.

Дарси была крайне наивной. Она понятия не имела, что такое фетиш. Не знала о трансвеститах и сексуальных маньяках. Она слышала о гомосексуалистах, но Джерри всегда был демонстративно мужественным. Они занимались лишь самым обычным сексом – если говорить непосредственно о соитии. Он никогда не просил ее сделать что-нибудь извращенное или грязное. Кроме позирования голой перед камерой.

Кажется, ее реакция его немного разочаровала. Повисла неловкая пауза, а потом он вышел из комнаты. И вернулся уже в прежнем виде.

Она гадала, откуда Джерри взял пояс и лифчик, но спрашивать мужа не стала. Ей не хотелось расстраивать его или злить. Она и сама нервничала, вспоминая о том, как ее муж переоделся в женщину, и потому выбросила эти мысли из головы. Ей и так было о чем беспокоиться: чтобы были деньги на оплату счетов, чтобы дети не шумели и Джерри не раздражался.

Даже в самом страшном кошмаре ей не могло привидеться то, что ждало их впереди.

Глава 4

В десятке кварталов к северо-западу от дома на Сентер-стрит, где поселились Брудосы летом 1968-го, в столетнем здании городской ратуши Салема, трудился детективом Джим Стовал. За двадцать лет службы в полиции, пятнадцать из которых он проработал в криминальном отделе, Джим повидал немало тяжких преступлений, но и он не представлял себе, с чем ему предстоит столкнуться. Когда все закончится, он назовет дело Брудоса самым шокирующим за всю свою долгую карьеру.

У каждого знаменитого преступника есть свой личный враг, свое альтер эго – детектив, готовый положить жизнь, чтобы разоблачить его. Джерри Брудос – несмотря на свои жуткие фантазии – был человеком на редкость хитрым и продуманным. Его оказалось трудно поймать, а поймав, трудно разговорить.

Если и был в Америке детектив, олицетворяющий идеализированный образ блестящего следователя из криминальных романов, то это точно Джим Стовал. То, что именно ему выпало жить и работать в Салеме, Орегон, в мрачный период убийств 1968–1969 годов, одно из немногих светлых пятен в этой кошмарной истории.

Летом 1968 года Брудос и Стовал не знали друг друга, хотя, очень возможно, виделись на улицах Салема, когда Брудос проезжал мимо городской ратуши, возвышающейся над соседними зданиями, или Стовал проезжал мимо серого домика на Сентер-стрит. Словно по наитию, задолго до реальной встречи с Брудосом, Стовал составил психологический профиль убийцы, которого разыскивал, такой точный и подробный, будто был ясновидящим.

Но это случилось позднее, гораздо позднее того лета 1968-го, наполненного запахом роз, потому что Брудос еще не перешел к исполнению своих новых планов. Пока что он выжидал, наслаждаясь идеальным убийством Линды Слоусон.

У Джима Стовала и Джерри Брудоса было кое-что общее. Оба были женаты и имели сына и дочь. Оба примерно одновременно служили в армии. И оба умели планировать и уделять внимание деталям. Вот только один спасал жизни. А другой…

Одни хорошие детективы опираются на логику, другие на интуицию – они «просто знают», хотя не могут объяснить почему. Стовал сочетал интуицию с логикой и был проклятием для любого преступника, попавшего в его поле зрения.

Высокий привлекательный мужчина с прозрачными серыми глазами, вьющимися темными волосами с проседью и фигурой атлета, он выглядел как директор банка, ведущий теленовостей или – о да! – детектив из телесериалов. Он был очень похож на актера Рори Кэлхуна, но сильно смутился бы, скажи ему кто-нибудь об этом.

Во Вторую мировую войну Стовал служил в армии в десантных войсках, инструктором по стрельбе. А после конца войны решил, что естественным продолжением карьеры будет поступление в департамент полиции Салема.

Как большинство полицейских ветеранов, Стовал не раз бывал в переделках. На первом году службы, зеленым новичком, он поехал на самый опасный вызов, какой может поступить патрульному по рации: «Семейная ссора». Разъяренный муж выбежал из дома с криками и угрозами убить жену. Поскольку немало разъяренных мужей свои угрозы выполняли, его объявили в розыск вместе с автомобилем. Стовал заметил его машину, просигналил, велев съехать на обочину, и подошел к водительской двери. Но вместо прав, которые он потребовал, мужчина наставил на Стовала «люгер».

Стовал видел, что парень за рулем весь трясется и готов выстрелить. Глядя ему прямо в глаза, он ровным голосом сказал:

– Слушай… ты плохо меня знаешь… даю тебе последний шанс опустить оружие…

Палец водителя заплясал на курке; Стовалу казалось, он слышит, как мысли кружат у него в голове. Они смотрели друг на друга пять… десять… пятнадцать секунд, а потом стрелок опустил пистолет и сдался.

Все могло сложиться по-другому, и департамент полиции Салема лишился бы чертовски хорошего копа.

Стовал был лучшим стрелком в департаменте на протяжении восемнадцати лет и до сих пор выбивает на стрельбах в ФБР 98–99 очков. Однажды он следил за зданием, где в последнее время участились кражи. После скучной ночи без всяких происшествий он внезапно услышал где-то наверху тихий звон стекла. Стовал встретил грабителя в холле – наставил фонарик ему в лицо и велел сдаваться. Тот нырнул в подсобку и запер за собой дверь. Стовал прицелился в тень за матированным стеклом и выстрелил. Он услышал хлопок, а потом звук убегающих ног.

Он уже было решил, что промахнулся, но из отделения скорой помощи городского госпиталя сообщили про мужчину, обратившегося с «раной от гвоздя». Стовал помчался в госпиталь и опознал преступника, которого успел увидеть в свете фонарика. Грабежи прекратились, а вор отправился выздоравливать в тюрьму.

Повышенный до детектива всего после пяти лет службы, Стовал пользовался любой возможностью, чтобы учиться. Он получил диплом по криминальной медицине в медицинском колледже Гарвардского университета, прошел несколько курсов в юридической школе Университета Уилламет, изучал полицейское администрирование в Институте профессиональной переподготовки в Чикаго, посещал полицейский институт в Луисвилле, Кентукки, а также курсы визуального анализа и анализа данных в департаменте юстиции Калифорнии. Изучал психологию продвинутого уровня и гипноз. Был блестящим фотографом и лицензированным пилотом.

На его рабочем столе на видном месте всегда торчал клочок бумаги с напоминанием: «ДЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НАУЧНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ТРЕБУЮТСЯ НАУЧНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

Джим Стовал раскрывал убийства благодаря пристальному вниманию к деталям, разыскивая и находя крупицы драгоценных улик, с помощью которых раскручивал дела, поначалу казавшиеся безнадежными.

Когда красивую двадцатитрехлетнюю девушку избили и зарезали в ее спальне в Салеме, Стовал определил, что орудием убийства стала стеклянная бутылка, зеленые осколки которой сверкали на простыне рядом с трупом.

Были опрошены все мужчины, которых девушка знала и с которыми встречалась, и подозрения с них были сняты. Но тут мать жертвы вспомнила семнадцатилетнего парня, с которым как-то столкнулась на улице.

– Он сказал, что его год не было в городе, но он позвонит моей дочери и заедет к ней повидаться – я правда не думаю, что он звонил, потому что она об этом не упоминала.

Имя парня показалось Джиму Стовалу знакомым – в школьном возрасте его уже арестовывали за мелкие правонарушения, а сейчас разыскивали по обвинению в ограблении. Когда его нашли и арестовали, он, хоть и неохотно, позволил детективам забрать его обувь и одежду для лабораторного анализа.

На одежде подозреваемого было обнаружено несколько красных пятнышек – слишком маленьких, чтобы установить их происхождение. Но в одной из подошв Стовал заметил крошечный осколок зеленого стекла.

В криминальной лаборатории штата Орегон этот осколок сравнили с фрагментами бутылки, найденными на месте убийства, проверив их под электронным микроскопом, а затем под электроспектрометром с лазерной насадкой для определения состава и светопреломления. Образцы были идентичны. Они могли происходить только из одной партии бутылок, что указывало на высокую вероятность происхождения из одной бутылки.

Когда подозреваемому предъявили эту информацию, он сознался, что убил жертву, когда она отвергла его сексуальные поползновения.

Одним из самых странных дел, которые раскрывал Джим Стовал, было классическое «мужчина найден застреленным в запертой комнате, оружия нет».

Расследуя заявление о пропаже человека, поданное в полицию, Стовал с напарником, сержантом Джоном Келли, проверили двери его дома – те были заперты, за исключением передней, но вход туда преграждал сетчатый экран с замком. Окна также были закрыты изнутри. Стовал взломал дверь с экраном и вошел внутрь. Хозяин лежал на полу лицом вниз в нескольких футах от двери. В правой руке он сжимал щипцы для орехов, и во рту у него были ореховые ядра. Пока его не перевернули, все выглядело так, будто он скончался от сердечного приступа. Но у него на груди, прямо над сердцем, краснело пулевое отверстие.

Стовал и Келли стали искать пистолет, который должен был находиться поблизости. Конечно, самоубийство выглядело странноватым, но ведь убивать себя вообще не очень нормально. Поскольку все двери и окна были заперты изнутри, а покойный находился в доме один, потенциальный убийца мог проникнуть в дом только через дымоход, как Санта-Клаус. Но пистолета нигде в доме не оказалось. Так как же объяснить самоубийство?

Мотив для убийства подсказали соседи: покойный встречался с женой другого мужчины, а тот отличался необузданной ревностью. Ничего удивительного, что любовника убили. Но только как?

Стовал, всегда делавший на местах убийств не меньше сотни фотографий, уселся просматривать их и дошел до снимка сетчатого экрана. Увеличил его. Потом еще раз. И еще.

Оно было там – крошечное отверстие в экране. От маленькой пули 25-го калибра. Когда она прошла через проволочную сетку, то оставила дыру, но потом металлические нити, выпрямившись, сомкнулись обратно. Разглядеть отверстие невооруженным глазом было невозможно, но в фотолаборатории оно проявилось. Стовал действовал не вслепую. Взвесив все обстоятельства дела, он решил, что отверстие должно быть там, хотя его и не видно.

Целью Джима Стовала всегда было докопаться до правды, а не посадить человека за решетку. Если правда говорила в пользу подозреваемого, он его освобождал и продолжал копать дальше.

Один салемский муж едва не оказался за решеткой за убийство жены, поскольку патологоанатом схалтурил при вскрытии.

«Не делать расширенную аутопсию и не сохранять материалы для токсикологического анализа – опасная практика, даже если на текущий момент у вас есть убедительная версия», – говорит Стовал.

Убийство заставляет многие вещи казаться не такими, какие они есть. Картина загадочной смерти сорокалетней жены архитектора внешне подтверждала то, что он убил ее, устав возиться с ее эмоциональными проблемами. Чем не мотив?

Стовал с командой нашли тело женщины на кухне, в луже крови, с раной на затылке. Патологоанатом заключил, что жертва была убита – ее либо ударили тупым предметом по голове, либо задушили. На шее остались кровоподтеки, характерные для странгуляции, а трупное окоченение зашло достаточно далеко, когда труп был обнаружен. На этом основании было установлено время смерти – десять часов утра.

– Что-то показалось мне странным, – вспоминает Стовал. – Ее руки были скрючены, и я обратил на это внимание.

Муж заявил, что в полдень заезжал домой на ланч, и тогда с женой все было в порядке.

– Я достал из морозилки два контейнера с малиной, потому что она собиралась печь пирог.

Вскрытие проводилось по сокращенному протоколу, патологоанатом бегло осмотрел шею и горло, а время смерти указывало на то, что муж лжет. В полдень он никак не мог видеть жену живой.

К вящему неудовольствию патологоанатома, Стовал настоял на дополнительных анализах, и в содержимом желудка жертвы нашли яд – стрихнин. Это придавало делу совсем другой оборот.

Стовал обыскал ящики на кухне над тем местом, где жена упала, и на верхней полке нашел старый флакон с ядом. Проверил все места в Салеме, где можно было купить стрихнин, – оказалось, что за предыдущие двенадцать месяцев было продано четыре с половиной фунта яда, крошечными объемами, примерно из дюжины магазинов.

Муж, ошеломленный новостью об отравлении, согласился пройти проверку на детекторе лжи, и тот показал, что он говорит правду. Он вспомнил, что много лет назад покупал крысиный яд, но совсем забыл, что тот вообще есть в доме.

– Эта бедняжка покончила с собой, – объяснял Стовал. – Свидетели говорили, что она скатилась в депрессию, от которой давно страдала. У нее было достаточно времени, чтобы принять яд, сполоснуть стакан и поставить флакон обратно на верхнюю полку. Потом начались конвульсии, и она упала, ударившись головой об угол столешницы.

Стрихнин убивает, изматывая организм спазмами; кровоподтеки на горле тоже были вызваны ими, а не странгуляцией. А когда причиной смерти являются конвульсии, трупное окоченение развивается быстрее. Она действительно была жива в полдень – как и говорил ее муж.

Суд присяжных снял с него обвинение в убийстве и объявил причиной смерти самоубийство.

Джим Стовал постоянно держал напоминание о внимании к деталям у себя на рабочем столе, а под столом у него обычно стояла пара лыжных ботинок. Лыжи были его увлечением и страстью – помимо работы в полиции. Он катался тридцать пять лет, был членом Ассоциации профессиональных инструкторов США, а в отпуск проводил тренировки в Орегоне и Колорадо. Лыжами увлекалась вся его семья. Сегодня его дочь – лыжный инструктор, а сын – лыжник и адвокат.

В 1970 году Джим Стовал получил титул «Детектив месяца», и о нем написали в журнале «Парад», официальном печатном органе правоохранительных служб, в числе десяти наиболее выдающихся офицеров полиции Америки.

Никогда еще он не встречался с таким сложным делом, как то, которое по-настоящему начнется 26 ноября 1968 года – ровно десять месяцев спустя после исчезновения Линды Слоусон. Второе дело было частью паттерна, но паттерна со множеством переменных, проявившихся не сразу. Серийный убийца никогда не останавливается. Он убивает снова и снова, пока кто-то другой не остановит его. Он тщательно продумывает свои убийства, запоминает, какие из приемов сработали, и в дальнейшем добавляет их в схему.

Но для детектива, который знает, что искать, он оставляет след – очевидный, как дорожка из хлебных крошек.

Глава 5

К осени 1968 года Джерри Брудос нашел работу – снова электриком в компании к югу от Салема. Работа так себе, но все же. Его брак оставался стабильным, хотя между супругами и возникло некоторое напряжение. Дарси охладела к его сексуальным поползновениям; она нечасто отказывала ему, но он чувствовал, что кажется ей отвратительным. Она часто отсутствовала дома, проводя целые дни со своими двумя сестрами, которые были ее лучшими подругами.

Однако он по-прежнему правил в доме железной рукой. Джерри объявил Дарси, что гараж с мастерской – его владения, и он не хочет, чтобы она заходила туда без разрешения. Он поставил на дверь засов и запирал его, чтобы обеспечить себе уединение. Она жаловалась, потому что в гараже стоял морозильник, но Джерри лишь отвечал:

– Просто скажи, что готовишь на ужин, и я все достану из морозилки. Я не хочу, чтобы ты врывалась в мою фотолабораторию, когда я работаю, – засветишь мне пленки.

Насчет чердака он волновался меньше. Достаточно было сказать Дарси, что там полно крыс и мышей, и она перестала заглядывать туда. На чердаке Джерри хранил свои сокровища: коробки с обувью и бельем всех размеров и цветов. В некоторые вещи он даже мог влезть и проводил целые часы, наслаждаясь прикосновением мягкой ткани к своей голой коже. Эти бюстгальтеры и трусики принадлежали только ему, и он не хотел, чтобы Дарси трогала их или спрашивала, откуда они у него.

Он даже запретил ей без предупреждения возвращаться из дурацких визитов к подружкам.

– Будешь мне звонить, прежде чем приехать домой, – объявил он. – Я хочу знать, кто может мне свалиться на голову.

– Но я же твоя жена! – запротестовала она.

– Просто звони, и все.

Спорить не имело смысла. Она стала звонить, но и этого оказалось недостаточно. Джерри осаждал ее подруг звонками, стоило ей выйти за порог.

– Он хотел знать, где я, что я делаю, когда вернусь домой. Он жутко меня ревновал, спрашивал, с кем я, – а я встречалась только с подругами. Однажды я задала ему вопрос, зачем он постоянно меня проверяет и почему я не могу вернуться в собственный дом без звонка? Он обратил это в шутку. Сказал, что ему надо успеть выгнать блондинку, с которой он проводит время, прежде чем я приеду.

В действительности он никогда ей не изменял – по крайней мере, насколько Дарси было известно. Шутка была дурацкая. Она начала слегка побаиваться его, потому что он так странно себя вел. Физически он никогда не причинял ей вреда, но он был такой большой, и даже его друзья говорили, что Джерри – самый сильный из всех, кого они встречали в жизни. Он мог в одиночку нести на спине холодильник без видимого усилия.

Фантазии о том, чтобы брать девушек в плен, впервые возникли у Джерри Брудоса, когда ему было семнадцать. К двадцати девяти годам он так отточил и усовершенствовал их, что они превратились чуть ли не в цитаты из Крафт-Эбинга, садистский кошмар.

Он хотел найти такое место, где сможет устроить подпольную «лавку мясника». Там будут камеры, где он станет держать своих пленниц, и большое морозильное помещение. Когда все будет готово, он возьмет автобус, посадит в него красивых девушек и привезет в свой пыточный комплекс. Он будет выбирать их по одной – кого захочет. Будет стрелять в них, резать ножами, бить, заставлять исполнять свои сексуальные фантазии, и никто ни о чем не узнает. Когда они окажутся у него, он сфотографирует их для своей коллекции. Покончив с очередной жертвой, он будет относить ее в морозильную комнату и замораживать в той позе, в какой захочет, чтобы хранить вечно.

Он понимал, что с его планом есть проблемы. В первую очередь деньги; для сооружения такого комплекса потребуются тысячи и тысячи долларов. А у него едва хватало на аренду дома и еду. Он по-прежнему был вынужден одалживаться у своей суки-матери и угождать ей, чтобы иметь возможность при необходимости пользоваться ее машиной. Он был достаточно умен, чтобы зарабатывать кучу денег, просто ему не везло: все пользовались им, а он работал за копейки.

Точно так же он понимал, что, если разом пропадет столько девушек, кто-нибудь догадается, и к делу подключатся копы.

Однако Джерри не мог выкинуть свой план из головы.

От этих мыслей у него начиналось головокружение. Бывало, оно будило его среди ночи, и Джерри понимал – все дело в сексуальных фантазиях. Их можно было усмирить, если перевернуться на другой бок и заняться сексом с женой. Теперь, когда он занимался с ней любовью, то чувствовал, что делает это с кем-то другим – с одной из пленниц. Он знал, что это Дарси, но все равно ему казалось, что женщина другая.

Он не причинял ей боли, и она ничего не знала.

На работе мужчины все так же отпускали грязные шуточки насчет женщин. Джерри они считали ханжой, потому что он больше не давал себе труда смеяться вместе с ними. Его держали за пустое место; Джерри доставляло удовольствие держать их за дураков.

Глава 6

В Орегон пришла осень, и цветы на клумбах почернели – все, за исключением роз. Листья на дубах стали желтыми и покрывали красную землю; мох свисал с их ветвей, развеваясь на ветру, словно волосы у старухи. Потом пришли дожди – неделя за неделей бесконечной серой мороси, стекавшей с карнизов и деревьев. Реки выходили из берегов. Время от времени с Тихого океана налетал шторм, и дождевые капли выбивали барабанную дробь на окнах серого дома на Сентер-стрит и жестяной крыше гаража.

Приближался День благодарения, а это означало, что Джерри придется проводить время с людьми, которых он терпеть не мог: его матерью, которая опять станет жаловаться, что тоскует по мужу, похороненному давным-давно, и по любимому сынку, работавшему в тысячах миль от нее, и с родителями Дарси, все такими же бесцеремонными и самоуверенными.

От постоянных дождей, скучной работы и приближения праздников Джерри едва не сходил с ума. Мигрени разрывали его черепную коробку, требуя немедленно вырваться из тесноты дома с орущими детьми и женой, которая больше не уважала его, как раньше.

Охота за трофеями зимой сильно усложнялась. Никто не развешивал белье на веревках, потому что оно никогда бы не высохло. Ему приходилось следить, и таиться, и проникать в дома, чтобы красть бюстгальтеры и трусики.

Надо было сделать что-то, чтобы головокружения и мигрени прекратились.

В двадцать три года Джен Сьюзан Уитни уверенно шла к поставленным целям. Заканчивала учебу в Университете Орегона в Юджине, в шестидесяти милях к югу от Салема. Ежедневно посещать лекции на последнем курсе не требовалось, и она переехала в Макминвил к юго-западу от Портленда. У нее была собственная машина – старенький «Рамблер», – неплохая работа и друзья, как в Юджине, так и в Макминвиле.

Джен Сьюзан Уитни была симпатичной девушкой с короткими густыми темными волосами и голубыми глазами. При росте в метр семьдесят она весила пятьдесят девять килограммов.

Возможно, она была доверчивей других – или просто наивней; она частенько подсаживала попутчиков, когда ездила из Юджина в Макминвил и обратно.

26 ноября 1968 года Джен вышла из дома друзей в Юджине, села в машину и отправилась на север по шоссе I‐5 к себе в Макминвил. На ней были черные брюки и зеленая куртка. Вечером она планировала оказаться дома; ехать было недолго – самое большее два часа.

До Дня благодарения оставалось двое суток, и Джен планировала отметить его с друзьями и родственниками. Она была веселая, умная и воспитанная. Не было никаких причин – по крайней мере, очевидных, – чтобы она бесследно исчезла.

Тем не менее в ту ночь она пропала.

Поскольку девушка ехала из одного города в другой, следователи не смогли установить, где именно это произошло и не увезли ли ее силой. Проверка квартиры показала, что из Юджина она так и не вернулась – газеты и письма скопились под дверью, а в комнатах толстым слоем лежала пыль.

Джен Уитни не позвонила никому из друзей или членов семьи. Она просто растворилась где-то на шоссе I‐5.

Описание ее машины по телетайпу разослали в прилегающие к Орегону штаты.

Машину нашли на стоянке возле дороги, ведущей к перевалу Саньям к северу от Олбани, Орегон, и чуть к востоку от I‐5. Красно-белый «Рамблер» без внешних повреждений был заперт на замок.

Полиция Орегона распорядилась доставить машину в гараж Бюро идентификации для осмотра. Оказалось, что в двигателе возникла поломка, препятствовавшая эксплуатации, но не было никаких подтверждений того, что водитель мог пострадать, – ни крови, ни признаков борьбы. В машине лежало несколько личных вещей Джен Уитни. Ключей так и не нашли.

При осмотре «Рамблера» полицейские техники сняли с колпака на одном из колес частичный отпечаток пальца. С теми технологиями, которыми полиция располагала в 1968-м, этот отпечаток ничем не мог помочь детективам, если у них не было контрольного образца для сравнения. (В базе данных ФБР на тот момент имелись только отпечатки десяти наиболее разыскиваемых преступников.)

Обнаружение машины на уединенной стоянке казалось подозрительным. У Джен Уитни не было никаких причин оказаться там в туманный дождливый ноябрьский вечер. Если она оставила сломанный автомобиль и решила идти вдоль шоссе пешком, чтобы получить помощь, почему никто ее не видел? Пешеходы на I‐5 сразу бросаются в глаза, поскольку их там очень немного; наверняка кто-нибудь, прочитав в газетах об ее исчезновении, откликнулся бы и сообщил, что видел девушку в ту ночь. Поиски в кюветах и на землях, прилегающих к шоссе, ничего не дали. Никаких следов пропавшей. Если она упала и получила травму или даже если погибла под колесами проезжающей машины, люди и собаки, искавшие ее, что-нибудь обнаружили бы.

Не было никакого объяснения тому, каким образом ее машина оказалась на парковке у подножия Сантьям-Пасс. Джен Уитни направлялась в Макминвил, и отклонение от маршрута казалось бессмысленным. Тем не менее ее машина стояла там. Почему?

Джен Уитни исчезла – так же необъяснимо, как Линда Слоусон в Портленде десять месяцев назад.

Спустя два дня после исчезновения Джен Уитни наступил День благодарения. Джерри Брудос увез семью на каникулы навестить родных и друзей. Пока их не было, на Сентер-стрит произошла автомобильная авария. Машина потеряла управление на мокрой от дождя проезжей части и врезалась в гараж на участке Брудосов, пробив дыру в наружной стене. Полицейские расследовали инцидент, но не смогли попасть внутрь гаража, чтобы оценить ущерб, потому что двери были крепко заперты.

Когда Джерри, вернувшись, увидел дыру в стене, то пришел в страшное возбуждение. Сказал Дарси, что кое-что приберет в гараже, а потом позвонит в полицию.

Несколько часов спустя он связался со следователем, который оставил ему свою карточку в двери, и отпер гараж, чтобы тот смог оценить масштабы ущерба изнутри. Когда дело было сделано, Джерри заколотил дыру досками и снова запер мастерскую.

В тот вечер он некоторое время отсутствовал дома, но Дарси не обратила на это особого внимания – он часто уезжал надолго, не предупреждая ее, куда направляется и когда вернется.

Полиция Орегона продолжала расследовать загадочное исчезновение Джен Уитни, но человеко-часы работы не приносили никаких результатов.

Лейтенант полиции Роберт Уайт попытался отследить анонимного корреспондента, приславшего в департамент письмо из Олбани. Оно пришло в самом обычном конверте и было написано печатными буквами от руки, как будто отправитель хотел скрыть свой почерк. Там говорилось, что автор находился на стоянке близ перевала Сантьям, где мисс Уитни оставила свой «Рамблер», более того, видел ее.

Лейтенант Уайт обратился к общественности, прося автора письма откликнуться. Если он написал правду, то, возможно, у него были причины остаться неизвестным. Не исключено, что он прочел об исчезновении девушки в газетах, но мог быть и свидетелем, и даже похитителем. Выяснить это так и не удалось.

Джерри Брудос продолжал ездить на работу в Либанон, штат Орегон, – крошечный поселок к востоку от I‐5 за съездом на Олбани.

Наступило Рождество, потом Новый год, и Джерри Брудос отпраздновал свой тридцатый день рождения. На некоторое время его мигрени отступили, но потом нервозность вернулась, а с ней и головная боль, ставшая еще сильнее.

Дарси подумывала уйти от него. Но она никогда раньше не работала, у нее не было собственных денег, да и вообще она не верила в развод.

Глава 7

Джен Уитни числилась пропавшей четыре месяца, когда в долину Уилламет пришла весна. Линда Слоусон пропала четырнадцать месяцев назад. Места их исчезновений разделяло пятьдесят миль, и между этими случаями было слишком мало общего, чтобы полиция связала их. Обе девушки были молодыми, стройными и привлекательными – только одна пропала с оживленных улиц Портленда, а другая – с шоссе к югу от Салема. В густонаселенных районах регулярно кто-то пропадает. Но большинство – самостоятельно, по определенным причинам, и такие люди потом возвращаются или по крайней мере дают семьям знать о себе.

А другие – нет. Стефани Вилко, шестнадцати лет, в июле 1968-го ушла из дома купаться – и не вернулась. Ее исчезновение получило трагическое развитие 18 марта 1969 года. Преподаватель старшей школы в Форест-Гроув обнаружил скелетированные останки на берегу Гейлс-Крик, в пяти милях к северо-западу от Форест-Гроув. К моменту обнаружения время и природа так сильно повредили ткани, что судмедэксперты не смогли установить причину смерти. Вода, лед и ветер уничтожили все следы убийцы – если таковой существовал.

Стефани, Линда и Джен были лишь тремя из десятка или более подобных случаев. Сначала о них писали на первых полосах, потом – в длинных статьях на последних страницах местных газет, а потом разве что в коротеньких заметках. В полиции папки с делами пропавших и погибших девушек становились толще и толще. Дела, которые детективы между собой называют «проигрышами», всегда толще, чем «победы»; но даже если о них больше не пишут в прессе, их никогда, никогда не забывают люди, упорно отрабатывающие одну ложную зацепку за другой.

Четверг, 27 марта 1969 года, был обычным для ранней весны днем в Салеме, Орегон; вокруг здания суда благоухали нарциссы, цвели ранние рододендроны и азалии, которые то трепал ветер с дождем, то заливало бледное солнышко, согревая прохладный воздух.

Карен Спринкер, девятнадцатилетняя первокурсница Университета Орегона в Корваллисе, наслаждалась короткими каникулами между семестрами. В Салем она приехала навестить родителей. Ее отец был в городе известным ветеринаром, и Карен собиралась последовать за ним по медицинской стезе – но лечить не животных, а людей. Она прилежно училась и получала отличные оценки.

Карен была красивой, хоть и неброской – воплощение очарования и чистоты невинной молоденькой девушки. Во времена, когда невинность считалась старомодной, Карен Спринкер хранила девственность, верная собственным принципам. У нее были густые темные волосы, ниспадавшие до плеч и обрамлявшие лоб каскадом завитков. Кареглазая, она широко и доверчиво улыбалась миру.

У нее не было причин ему не доверять.

Карен окончила старшую школу Святого Сердца в Салеме в 1968-м. Была старостой класса, членом Национального общества почета, лауреатом национальной стипендии и премии общества «Салемские лоси», а также членом Молодежного совета округа Марион. С ее умом и стремлением помогать людям выбор медицины в качестве профессии казался совершенно естественным. Сложись все по-другому, к 1979 году она стала бы практикующим врачом – еще не достигнув и тридцати лет.

Вскоре после полудня 27 марта Карен Спринкер отправилась в универсальный магазин «Мейер и Франк» в Салеме. Она должна была пообедать с матерью в ресторане магазина, а потом они собирались купить Карен весенние вещи, чтобы та взяла их с собой в университет после каникул.

«Мейер и Франк» – самый большой универсам в Салеме – расположен в центре города. В 1969 году всего полтора квартала отделяли его от департамента полиции и еще полтора квартала – от офиса шерифа округа Марион, расположенного в здании суда. В магазине имелся собственный пристроенный паркинг – большое преимущество для покупателей, которым не приходилось бежать до дверей под дождем, грозящим начаться в любой момент в период с ноября по июнь.

Миссис Спринкер в ресторане ждала Карен, которая должна была приехать на своей машине. Они договорились на двенадцать часов, а Карен никогда не опаздывала. В четверть первого мать девушки недоуменно посмотрела на часы. Отказалась от меню и попросила чашку кофе, пытаясь сосредоточиться на манекенщицах, демонстрировавших модные наряды в людном ресторанном зале.

В половине первого она начала коситься на двери, рассчитывая увидеть в них дочь. Посетители за соседними столиками заканчивали обед и вставали; другие занимали их место. А Карен все не появлялась. Мать уже начинала думать, что та перепутала время. Хотя вроде бы Карен правильно ее поняла.

Миссис Спринкер вышла из ресторана и направилась к телефону-автомату. Позвонила домой, но никто не отвечал. Она вернулась за столик; Карен до сих пор не пришла. В конце концов она оставила хостес сообщение – сказать Карен, что мать отправилась домой и будет ждать там ее звонка.

Дома Карен не было. Все говорило о том, что в отсутствие миссис Спринкер она там не показывалась. Не было ее и в клинике отца, она не заезжала и не звонила.

Родители Карен Спринкер сделали все, что обычно делают обеспокоенные родители, когда не могут отыскать своего послушного и примерного ребенка. Будь Карен проблемной и непредсказуемой, они испугались бы куда меньше. Но она всегда была той дочерью, которая звонит домой, даже если задерживается всего на четверть часа. Она была довольна своей жизнью и счастлива в семье. Обожала колледж и мечтала пойти с матерью за покупками – да и просто поболтать.

Спринкеры обзвонили всех друзей Карен – никто ее не видел и не получал от нее звонков. Друзья недоумевали вместе с родителями: у Карен не было никаких проблем, о которых Спринкеры бы не знали.

Мать была в курсе, что у Карен началась менструация; она предположила, что у дочери могли возникнуть сильные спазмы – возможно, та даже упала в обморок. Обычно месячные проходили у нее спокойно, но всегда оставалась вероятность, что девушка может плохо себя почувствовать. Родители обзвонили больницы Салема, чтобы проверить, не поступала ли она туда.

Ни в одной из больниц не было пациентки Карен Спринкер. Она не заболела. И не попала в аварию.

Неохотно обратившись в полицию – этот шаг казался признанием того, что с Карен произошло что-то ужасное, – Спринкеры подали заявление о пропаже человека.

Полицейские постарались успокоить родителей Карен; они-то навидались «пропавших», которые возвращались со вполне разумными объяснениями своего исчезновения. Тинейджеры так и вообще были склонны сбегать, когда им вздумается. Они хранили секреты, о которых родители не подозревали, или заводили романы, которые родители, по их мнению, не одобрили бы. Поскольку они сами родителями никогда не были, дети не понимали, какой переполох вызывает их опоздание с возвращением домой.

Офицер, принимавший заявление, попросил Спринкеров вспомнить, не упоминала ли Карен – хотя бы вскользь – о своих намерениях куда-нибудь сходить или что-то сделать.

– Не могла она вернуться в общежитие в университете?

– Нет, – нетерпеливо ответила ее мать. – Я уже туда звонила. С конца семестра она там не появлялась. Ее комната заперта на замок.

Когда родители описали привычки дочери и ее внимательность к другим людям, у офицера по спине пробежал холодок. Эта девушка совсем не походила на беглянку. Или на сумасбродку, которая запросто могла выскочить замуж либо сбежать с бойфрендом.

Практически во всех полицейских департаментах Америки действует правило не принимать официальное заявление о пропаже взрослого человека в первые двадцать четыре часа – просто потому, что большинство пропавших за это время успевают вернуться. Но если ситуация вызывает серьезные опасения, поиски начинаются немедленно. Причина для двадцатичетырехчасовой отсрочки сугубо прагматическая. Даже в большом полицейском департаменте недостаточно сотрудников, чтобы всех искать – у них не останется времени на прочую работу. Детективы, занимающиеся исчезновениями, сосредотачиваются в первую очередь на случаях, похожих на настоящую пропажу. Если пропадает ребенок или есть подозрения на преступление, двадцатичетырехчасовой лимит не соблюдается.

У Спринкеров приняли заявление и зафиксировали, что «Карен Элена Спринкер считается пропавшей с 12:30 27 марта 1969 года, из универсама «Мейер и Франк» (?)». После этого родители отправились домой – сидеть у телефона и ждать, не появится ли Карен в дверях.

Они прождали всю ночь, но от Карен не было ни слуху ни духу.

Полиция Салема отправилась на парковку «Мейера и Франка», чтобы проверить, не могла ли Карен доехать до магазина, но потом по какой-то причине не дойти до ресторана. Полицейские обыскали все уровни паркинга и никаких следов пропавшей девушки не нашли. Не было их и на темной спиральной рампе, поднимающейся до верхнего этажа.

А вот на крыше – да. Там полицейские нашли машину Карен Спринкер, аккуратно припаркованную между диагональными линиями разметки и запертую. Невозможно было сказать, сколько она там простояла; «Мейер и Франк» не ограничивал своих посетителей по времени стоянки.

Как и в машине Джен Уитни, в ней не нашли ничего необычного. На сиденье лежало несколько учебников Карен, не более того. Когда машину доставили в криминологическую лабораторию на осмотр, техники не обнаружили там следов крови или спермы – ни на сиденьях, ни на дверных панелях. В пепельнице не было окурков, а полустертые отпечатки на руле, приборной доске и других поверхностях принадлежали только членам семьи Спринкер.

Если с Карен Спринкер что-то и случилось, то не в машине.

На крыше ежедневно парковались десятки покупателей магазина; им оставалось только спуститься по цементной лесенке и войти непосредственно в торговый зал. На это требовалась всего-то пара минут. Карен приехала в магазин в разгар дня – они договорились встретиться с матерью в полдень. Магазин в такое время был чуть ли не самым безопасным местом в Салеме.

Однако криминалисты, возглавляемые Джимом Стовалом, ползая на коленях, проверили весь путь девушки от места парковки, вниз по лестнице, и до дверей в поисках чего-нибудь, что она могла уронить – включая капли крови.

Ночью на парковке было пусто, и пока они работали, их голоса эхом отражались от серых стен, превращая совершенно нормальное, безопасное место в призрачный жуткий лабиринт.

– Знаете, – медленно сказал один из детективов, – хотя лестница и находится рядом со входом, если спускаться по ней в одиночку, оказываешься в очень невыигрышном положении. Дверь в магазин тяжелая – требуется усилие, чтобы ее открыть. Девушка в такой момент крайне уязвима.

– Ну да, – согласился другой. – И кричать не имеет смысла. Внизу шумит дорога, а внутри – магазин, никто не услышит ни с улицы, ни из зала. Если, конечно, на крыше не будет кого-нибудь, кто придет на помощь…

От этих рассуждений волосы у детективов встали дыбом – всем вспомнилась фотография миниатюрной улыбающейся девчушки.

Исчезновение Карен Спринкер стало делом первостепенной важности для Джима Стовала и его коллег. Собственной дочери Стовала было всего на два года больше, чем Карен, и он прекрасно понимал, через что проходит ее семья.

Салемские газеты «Кэпитал Джорнэл» и «Стейтсмен» опубликовали фотографии Карен Спринкер с подписью «Вы видели эту девушку?!». Начали поступать обычные дурацкие сообщения от обычных информантов, которые в действительности ничего не знали, но очень хотели поделиться своими теориями. Большинство наводок было совершенно бесполезно, но их все следовало проверить, потому что одна могла оказаться жизненно важной.

Одна наводка показалась следователям обещающей. Контролер Южно-Тихоокеанской железной дороги позвонил в полицию Салема и сказал, что видел девушку, которая выглядела «в точности как Карен Спринкер» – она села в Салеме на поезд до Сан-Франциско.

– С ней было двое мужчин, и не похоже было, что она их боится, но наверняка никогда не скажешь. Возможно, она слишком испугалась, чтобы просить о помощи.

В газетах города опубликовали информацию, сообщенную контролером, и почти сразу мужчина из Маунт-Энджел позвонил в полицию сказать, что девушка в поезде – это его дочь, тоже брюнетка с большими карими глазами.

– С ней все в порядке. Она добралась до Калифорнии и путешествует с друзьями семьи.

Владелец бензоколонки на побережье Орегона связался со Стовалом и сообщил, что продавал бензин Карен Спринкер.

– Она дала мне кредитную карточку, чтобы расплатиться, и я почти уверен, что там была фамилия Спринкер.

Стовал и лейтенант «Хэп» Хьюитт сразу же помчались на побережье, но когда добрались до заправки, владелец сказал, что отправил все слипы с кредиток в центральный офис компании в Талсе, Оклахома. Он отослал их еще до того, как прочел про Карен Спринкер в газете.

Детективы связались с головным офисом компании, и тамошний персонал немедленно пришел к ним на помощь. Сотрудники перебрали тысячи слипов в поисках одного, возможно, подписанного Карен Спринкер в Орегоне.

– Наконец, они нашли слип с той заправки, – вспоминал Стовал. – Но фамилия была Спикер, а не Спринкер.

Мотоциклист сообщил Хьюитту и Стовалу, что подсадил попутчицу близ Тигарда, Орегон, и немного подвез на своем «Харлее».

– У нее были длинные темные волосы, и она сказала, что сама из Салема.

– Куда она ехала? – спросил Стовал.

– К каким-то хиппи в Портленде – в коммуну возле шоссе U. Ну, я ее и подбросил.

Стовал показал ему фотографию Карен Спринкер.

– Это та девушка?

Байкер изучил фотографию, а потом вернул детективу, пожав плечами.

– Возможно… а может, и нет. Выглядит вроде как та самая. Но я много встречаю девчонок, так что трудно сказать, понимаете?

То, что Карен Спринкер могла подсесть к незнакомцу на мотоцикл или собиралась жить в коммуне хиппи, казалось невообразимым – но ведь и сам факт ее исчезновения тоже. Все было возможно.

Парень Карен был готов на что угодно, лишь бы отыскать свою девушку. Он поехал в Портленд, нарядившись в джинсы клеш и пеструю рубаху, специально небритый. Он хотел быть похожим на хиппи и преуспел в этом. Он долго крутился среди тамошней публики, пока к нему не привыкли. Задавал осторожные вопросы и намекал, что ищет «свою старушку, которая меня бросила».

Сидя в темных закутках, пропахших марихуаной, поедая зеленые проростки и коричневый рис, слушая детский плач вперемешку с рок-музыкой, парень Карен понимал, что она никогда не стала бы своей в этих кругах, но ему так хотелось найти ее и вернуть домой!

В конце концов он сдался. Карен пропала, и никто не знал, куда она подевалась, – а если кто и знал, то не говорил.

Салемские детективы сочувствовали ему в его отчаянных попытках: их собственные усилия пока тоже не дали никаких результатов.

Кружным путем до департамента полиции Салема дошла одна история, столь странная, что ее запросто можно было сбросить со счетов… и все же…

Две девочки, ученицы старшей школы, рассказали женщине, которой доверяли, про странного человека, которого видели, когда ездили за покупками в «Мейер и Франк» за несколько недель до исчезновения Карен Спринкер.

– Там был человек на парковке, – начала одна.

– Человек? – переспросила женщина.

– Ну, он был похож на женщину. Я хочу сказать, сначала мы подумали, что это женщина, но…

– Но что?

– Она была очень высокая и крупная. Нарядная – в платье и на каблуках. Она просто стояла на парковке, как будто ждала кого-то. Поправляла подвязки на чулках.

– Но в конце концов вы поняли, что это не женщина, так?

– Да! – воскликнула вторая девочка. – Этот человек выглядел так странно… и мы проехали мимо, а потом вернулись еще раз. Теперь мы уверены, что это была не женщина… а мужчина в женской одежде!

Домохозяйка, выслушав историю девочек, велела им обязательно сообщить в полицию.

Мужчины частенько переодеваются в женские платья – это достаточно безобидное отклонение, но с учетом обстоятельств, окружавших исчезновение Карен Спринкер, присутствие крупного мужчины в женской одежде на парковке «Мейера и Франка» в начале марта указывало на возможную связь.

– Предположим, что там действительно был мужчина, переодетый в женщину, – сказал один из следователей. – Предположим, он сделал вид, что ему нехорошо, или обратился к Карен с каким-нибудь вопросом. Вряд ли она испугалась бы его, считая, что разговаривает с женщиной. Она могла подойти поближе, не почувствовав угрозы. Она ведь была из тех, кто всегда готов помочь.

– И он мог ее схватить?

– Ну да.

Возможно, все именно так и произошло. А возможно, и нет. Инцидент с трансвеститом мог быть разовым – вполне возможно, тем человеком был кто-нибудь из пациентов психиатрического госпиталя, перепуганный и не уверенный в себе, решивший немного «пошалить» в «Мейере и Франке» в платье и туфлях на шпильке. Сотрудники магазина не припоминали, чтобы видели кого-нибудь подобного.

Что бы ни произошло, Карен Спринкер так и не вернулась домой. Миновала Страстная пятница, потом Пасха, в Университете штата Орегон начались занятия, а Карен не присоединилась к друзьям. Родные освободили ее комнату в общежитии Кэллахан в Корваллисе. Все, что было у Карен, находилось там – ее книжки, пластинки, фотографии, одежда, – все, за исключением зеленой юбки и свитера, которые были на ней 27 марта, и ее сумочки.

К третьей неделе апреля надежды на возвращение почти не осталось. Тела Карен не нашли, поэтому имелся крошечный шанс, что какая-нибудь катастрофа или болезнь вызвали у нее амнезию. Самым тяжелым было неведение; оставалась вероятность, что ее держат где-то в плену, не давая позвонить домой.

Фотография Карен Спринкер висела над столом Джима Стовала – напоминание о том, что она ждет, чтобы кто-нибудь пришел за ней. Он никогда не встречался с Карен лично, но у него было такое ощущение, будто они знакомы; он столько узнал о ней, так восхищался ее достижениями и устремлениями, что эта девушка стала для него чем-то гораздо большим, чем снимок на стене.

С хорошими детективами всегда так. Постепенно они узнают о жертвах преступлений, которые расследуют, столько, сколько не знают о них члены собственных семей. И это знание разжигает в них тягу к возмездию.

Глава 8

Дарси Брудос узнала об исчезновении Карен Спринкер; его невозможно было пропустить – разве что совсем не читать газет и не смотреть телевизор. Она сильно испугалась и много обсуждала этот случай со своими подругами. Дарси боялась не столько за себя, сколько за Меган, и внимательно следила за дочерью, когда та играла во дворе. Каждый день она отводила ее в школу и забирала оттуда. Магазин «Мейер и Франк» находился меньше чем в миле от ее дома, всего в одном квартале к западу от Сентер-стрит и еще нескольких к северу.

В газетах намекали, что в городе завелся маньяк; выдвигались предположения, что могут пропасть еще девушки, если его не поймают. Дарси больше не выходила одна из дома по вечерам и, когда Джерри не было, запирала все двери и окна.

Отсутствовал он часто – днем работал в Либаноне, а по вечерам катался по свалкам в Портленде и Салеме в поисках каких-нибудь запчастей. Иногда ездил в Корваллис, говоря, что помогает там другу. Она понятия не имела, где Джерри проводит сколько времени, а если спрашивала его, он начинал злиться.

Он стал еще больше волноваться насчет своей мастерской: если Дарси стучалась к нему, чтобы проверить, что осталось в морозильнике, муж прямо-таки выходил из себя. Он настаивал, чтобы она говорила ему, что ей нужно, а он бы приносил, но это было неудобно, ведь ей хотелось посмотреть, какие продукты еще остались. Иногда ей требовалось заглянуть в морозильник самой и решить, что готовить на ужин.

Джерри страшно рассердился, когда она как-то раз, предварительно заглянув в щелку и убедившись, что в мастерской горит свет, вошла туда без спроса. Ей нужно было постирать, а по пути она собиралась заглянуть к мужу и просто поздороваться.

На рабочем столе у него стояли контейнеры с проявочной жидкостью; она бросила рассеянный взгляд на фотографии, которые он печатал. И ахнула от удивления, когда увидела на них женщин. Голых женщин.

– Джерри? Что это такое? – воскликнула она.

Он улыбнулся и быстро шагнул в сторону стола, чтобы загородить ей обзор.

– Это? Да ничего особенного. Один парень из колледжа дал пленку и попросил проявить. Я и не знал, что там, пока ее не обработал. Обычные детские шалости. Скажу ему больше мне такое не отдавать.

Она не знала, верить ему или нет, но потом подумала, что это не похоже на ее Джерри. Он был ужасно застенчивым со всеми женщинами, кроме нее, и она не могла себе представить, чтобы он сам сделал эти фото – не с ней, а с другими.

– Ну ладно. Только смотри, чтобы Меган их не увидела. Отдай их скорее тому парню.

Джерри пообещал, что так и сделает, а с нее взял слово, что она больше не будет так врываться к нему в мастерскую.

– Используй интерком, Дарси. Так гораздо проще. Говори мне, что тебе нужно, и я буду приносить.

Дарси вздохнула. Проще было с ним не спорить. Он всегда был не такой, как все, – не похожий на остальных людей, которых она знала, – но и ее подруги тоже жаловались на своих мужей. Наверное, дело в принятии – раз уж ты живешь с этим человеком, надо как-то мириться с его странностями. Она знала, что Джерри недоволен ее растущей независимостью.

Независимость! Она невольно улыбалась при этом слове. На самом деле свободы у нее было совсем мало. С двумя детьми, с необходимостью постоянно отчитываться перед мужем каждая минута ее дней и ночей была на виду.

Но были и другие вещи, о которых Дарси Брудос предпочитала не думать. Она не видела Джерри в женской одежде с тех пор, как он показался ей в лифчике и поясе для чулок, но нашла кое-какие снимки, которые очень ее расстроили. Джерри оставил их на столе – то ли случайно, то ли намеренно.

Она поняла, что на них Джерри, но только тот Джерри, который любил переодеваться в женское белье. На одной он лежал на их постели, прикрывая подушкой лицо в неловкой попытке замаскироваться. На нем был белый бюстгальтер – размером не меньше 10 °C, – пояс с подвязками, тоже белый, и чулки, а еще те самые черные туфли на каблуках. Где, черт его подери, он их нашел? У него же сорок третий размер обуви!

Другая фотография была практически такой же, но на ней Джерри лежал на животе, свесив левую руку с края кровати, а правую подсунув под «груди», с головой, повернутой вправо. Там на нем были черные трусики с черным кружевом и опять те туфли. Дарси задумалась, кто мог сделать снимки, а потом сообразила, что он сфотографировал себя сам. У него была 35-миллиметровая камера с пультом дистанционного управления. Однажды, когда они поехали в путешествие, он заставил всю семью выстроиться перед дорожным знаком «Вы покидаете штат Калифорния» и с помощью пульта сделал снимок. Та фотография получилась удачной, поэтому Дарси знала, что оборудование работает.

Она куда-то затолкала найденные снимки, будучи совершенно уверена, что больше не желает их видеть. Он по-прежнему постоянно хотел секса с ней, хоть она и не проявляла к нему интереса. Если бы он был гомосексуалистом, рассуждала она, то не хотел бы секса с женщиной. Мужчины или геи, или нет – насколько ей известно. Обсуждать эту тему с подругами она не могла – это было бы предательством по отношению к Джерри, да к тому же ей было стыдно.

Но стоило Дарси отогнать сомнения, как повод для них появился снова. Как-то раз, уже после того, как ей попались снимки, она нашла «ту штуку» – она и сама не понимала, что это такое. «Штука» была круглая и тяжелая, диаметром с десять сантиметров, сделанная из какого-то пластика. Она повертела ее в руках, и ей показалось, что та похожа на женскую грудь – почти идеальная копия.

– Что это, Джерри? – спросила она.

– Это? Да так… Просто одна идея… Пресс-папье.

– В виде сиськи?

– А что такого? Для смеху.

– Выглядит как настоящая.

– Ага. – Он забрал у нее слепок. – Но вообще получилось не очень. Я слишком много отвердителя положил в пластик.

Она хорошо знала все шуточки Джерри – они никогда не были смешными. А в последнее время в них появился отчетливый сексуальный или враждебный подтекст. То ли он сердился на нее, то ли был в ней разочарован… Дарси поклялась себе быть с ним помягче, одеваться понаряднее, чтобы нравиться ему, и дарить больше любви.

Она считала, что, если постарается, то сможет наладить их отношения.

Глава 9

В среду, 23 апреля 1969 года, исполнилось три недели и шесть дней с исчезновения Карен Спринкер, и полиция Салема отработала все перспективные наводки. В сорока семи милях к северу от Салема, в Портленде, новость о пропаже Спринкер не стала темой для новостных заголовков, и вряд ли Линда Сейли слышала про Карен.

Тем не менее Линде предстояло оказаться с ней в одном страшном списке.

Двадцатидвухлетняя Линда Доун Сейли была миниатюрной – всего 154 сантиметра роста. Однако она была из тех крепких, подвижных молодых женщин, которые преуспевают в спорте. Она отличалась физической силой и редкой координацией – доказательством тому служило множество призов по боулингу.

А еще Линда Сейли была исключительной красавицей. Пепельные волосы она высоко начесывала и собирала в «бабетту» по моде шестидесятых. У нее были голубые глаза и невероятно длинные ресницы, а улыбка обнажала идеальные зубы. Эта улыбка была такой очаровательной, что она получила первый приз на конкурсе «Мисс Улыбка» несколькими годами ранее.

Как Линда Слоусон, Джен Уитни и Карен Спринкер, Линда Сейли была столь красива, что постоянно привлекала восхищенные мужские взгляды. У нее был парень, которого она любила, и другие мужчины ее не интересовали.

Линда работала полный день в грузовой компании «Консолидейтед Фрейтуэйз» в Портленде, и 23 апреля вышла с работы в половине пятого вечера. Она планировала поехать в гигантский торговый центр «Ллойд» и купить подарок своему парню на день рождения. После этого она должна была отправиться в бассейн Ассоциации молодых христиан Истсайда, где ее бойфренд работал спасателем. Они оба увлекались спортом и здоровым образом жизни – у них вообще было много общего. Поскольку она работала полный день, а ее парень дежурил в бассейне по вечерам, единственная возможность видеться на неделе предоставлялась им, когда Линда приходила к нему поплавать.

Она поехала на своей машине – предмете гордости и обожания, ярко-красном «Фольксвагене-Жук», – в «Ллойд-Центр» и припарковалась на шестом этаже пристроенного паркинга. На ней был бежевый плащ, поскольку погода оставалась холодной, хотя весна официально наступила больше месяца назад.

Линда была влюблена, да и вообще отличалась щедростью, так что собиралась потратить немало денег на подарки для своего парня. Изначально она думала подарить ему кожаный ремешок для часов. Первым делом она прошла в ювелирный магазин, и продавец хорошо ее запомнил. Время дня было не самое оживленное, и она довольно долго размышляла, какой ремешок купить. Наконец она сделала выбор и отправилась в магазин мужской одежды.

И снова продавщица из магазина запомнила Линду. Девушка была очень красивая и выбирала придирчиво. Она купила для бойфренда пиджак из голубой замши и пару шортов. Когда она выходила, продавщица посмотрела на часы: они показывали четверть шестого.

Линда присела на скамью, специально предназначенную для усталых покупателей, и открыла небольшой пакетик, в котором лежал ремешок. Рассмотрев его при ярком освещении, она решила, что он все-таки не того цвета. Она вернулась в ювелирный и извинилась перед продавцом.

– Простите. Это не то, что он хотел. Могу я его сдать?

Ей вернули деньги, Линда улыбнулась продавцу и, покинув магазин, направилась на парковку.

В бассейне Ассоциации парень Линды Сейли наблюдал за визжащей брызгающейся ребятней. За детьми приходилось следить очень внимательно. Взрослые пловцы послушно наматывали круги по дорожкам, потом вылезали и направлялись в душ. С детьми все было по-другому – если не присматривать за ними, они носились по бортикам, сигали с трамплина, не посмотрев, нет ли кого под ними, или пытались нырнуть на глубоком конце, хотя плавали еще неуверенно.

Он сидел на своем высоком стуле над бассейном и не отрываясь глядел на воду. Нос у него чесался от паров хлора, наполнявших воздух. Иногда Линда потихоньку прокрадывалась к нему от женской раздевалки, а он ее даже не замечал. Она хватала его за ногу, и он подскакивал на стуле – от радости, конечно. Она была настоящей секс-бомбой, и он с гордостью смотрел, как она плавает, напоминая себе, что это его подружка.

На улице было холодно и дождливо, и от температуры снаружи, а также от пара в бассейне настенные часы затянуло туманом. Молоденький спасатель покосился на них и понял, что перевалило за семь вечера. Присмотрелся внимательнее, чтобы проверить: да, совсем поздно. Половина восьмого.

Линда должна была приехать час назад. Куда же она подевалась?

Детские тренировки в бассейне закончились, наступило время взрослых. Поскольку теперь следить за водой можно было не так напряженно, парень Линды посмотрел на двери женской раздевалки. В бассейн всегда приходило больше мужчин, чем женщин, а в ту пятницу из раздевалки вышло лишь несколько – они заталкивали волосы под купальные шапочки. Парочка растолстевших домохозяек за сорок, мечтавших похудеть. Высокая девушка, приходившая каждый вечер, в любую погоду – она плавала, как бывшая чемпионка. Несколько девочек-подростков, которые с хихиканьем плескались, где помельче.

Линда так и не показалась.

Когда последний посетитель покинул бассейн, ее парень переоделся и поехал к ней домой. На стук в дверь никто не ответил, и он немного рассердился на нее – но всего на пару минут. Он слишком хорошо знал Линду, чтобы решить, будто она его динамит. Она так радовалась, что у него день рождения, столько поддразнивала его насчет подарков, которые он получит. Даже сейчас, стоя в пустом холле перед ее квартирой, он почти ожидал, что она выскочит из-за угла и закричит: «Сюрприз!»

Когда Линда Сейли на следующее утро не явилась на работу, ее друзья и семья забили тревогу. Этому не было никакого объяснения – кроме того, что ее где-то удерживают насильно и не отпускают домой.

Детективы из полиции Орегона, памятуя о других делах с исчезновением молоденьких девушек, отнеслись к пропаже Линды Сейли очень серьезно. Вместе с полицейскими из Портленда они взялись обыскивать «Ллойд-Центр» и пристроенный паркинг.

Все повторилось – как в деле Карен Спринкер. Машина Линды Сейли стояла на парковке. Она тоже была заперта, внутри – никаких следов борьбы.

Единственный вывод, к которому можно было прийти, – кто-то похитил Линду против ее воли.

Сравнивая случаи пропажи девушек, детективы из Орегона натыкались на все новые и новые совпадения. За шесть месяцев без следа исчезли пять юных красавиц. Все в радиусе пятидесяти миль. Ни у одной не было никаких причин для побега из дома. Свидетели отсутствовали. Вещественные доказательства тоже – ни клочка одежды, ни потерянной сумочки или туфли. Ни пятнышка крови, ни волоска. Ни одна из девушек не говорила друзьям или полиции, что у нее есть причины бояться – никаких назойливых ухажеров или подозрительных телефонных звонков.

А это означало, что детективам предстоит искать подозреваемого, относящегося к самому неуловимому типу, – человека, выбирающего жертв случайным образом. Выслеживающего девушек, которые соответствовали его причудливым фантазиям. Провожающего их до места, где они не могли позвать на помощь. Какую бы уловку или тактику он ни использовал, чтобы заполучить их, она была быстрой и тихой.

Все они пропали.

Можно было подумать, что преступник специально выбирает жертв на территориях, относящихся к разным юрисдикциям. Линда Слоусон пропала из юрисдикции городской полиции Портленда, Джен Уитни – с шоссе I‐5, за которым надзирают полиция штата Орегон и офис шерифа округа Линн, Карен Спринкер – из Салема, а Линда Сейли – снова из Портленда.

Тот, кто их похищал – скорее всего, мужчина, а не женщина, – был жесток и хитер.

Но хитер недостаточно. Все правоохранительные органы работают в сотрудничестве, и когда возникает серьезное дело, в нем участвуют службы разных территорий. Что-то грозное происходило в северном Орегоне – что-то, представлявшее опасность для красивых молодых женщин, поэтому бюллетени и телетайпы разлетелись по всему региону. Описания пропавших девушек и обстоятельств их исчезновения были разосланы по тринадцати западным штатам.

Детективы округа Лейн в Юджине, Орегон, в сорока пяти милях к югу от Салема, внимательно следили за развитием дела. У них на руках было нераскрытое убийство, жертва которого подходила под общее описание. Миссис Джанет Шэнахан, двадцати двух лет, была найдена задушенной в кузове своей машины, брошенной на Юджин-стрит спустя всего сутки после исчезновения Линды Сейли.

Джанет Шэнахан вписывалась в профиль жертв неизвестного преступника, однако модус операнди отличался, и ее тело было обнаружено. Если тут действовал тот же похититель, то он значительно вышел за рамки своего паттерна. Кроме того, другие девушки пропадали с разницей по меньшей мере в месяц. И это тоже указывало, что дело Шэнахан не относится к указанным исчезновениям.

В любом случае детективам следовало ускориться. Они не хотели и думать о том, что к концу мая могут столкнуться с новым похищением – и что еще одна молодая женщина станет жертвой жестокого чудовища, рыскавшего по их территории и хватавшего юных красавиц одну за другой.

Глава 10

Лонг-Том – это узкий приток реки Уилламет, протекающий в двадцати милях к югу от Корваллиса. Он тянется на двадцать четыре мили и впадает в водохранилище Ферн-Ридж на востоке от Юджина. Его берега покрыты густыми зарослями, и поэтому Лонг-Том – идеальное место для рыбалки, если знать хорошие места. За исключением ферм Монро и Чешир, жилья поблизости нет; это маленькая речушка, известная лишь местным жителям. Где-то она живописна, но преимущественно безлюдна и мрачна – река-привидение.

До 1961 года дорога на Айриш-Бенд пересекала реку Лонг-Том по старинному крытому мосту, одному из немногих сохранившихся на Северо-Западе и сильно напоминающему такие же в Пенсильвании и Новой Англии. В 1961-м современным автомобилям стало тесно разъезжаться на нем, и параллельно старому был построен новый мост. Однако и старый, Банди-Бридж, сохранился тоже. Он так и стоял на своем месте в 1969-м – тень из прошлого – по соседству с новым мостом и хотя не эксплуатировался, давал рыбакам укрытие от пронизывающих ветров, гуляющих по реке, и дождей, мочивших их широкополые резиновые шляпы.

Банди-Бридж – одно из самых оживленных мест на реке, но по сравнению с городскими реками там все равно пустынно. Зимой и ранней весной Лонг-Том высоко поднимается по опорам нового моста, подпитываемый дождями и тающим снегом, который сходит с холмов и гор.

К десятому мая река уже отступила и мирно журчала под бетонными опорами. Теперь можно было стоять неподалеку от берега, погрузившись в воду лишь по пояс. На мелководье скапливались обрубки деревьев, цеплявшиеся сучьями за заросли у берегов – словно морские чудовища, поднявшиеся из глубин. Сами берега уже начинали зеленеть, и кое-где в траве мелькали первые ромашки и дикие ирисы.

В ту субботу одинокий рыбак припарковал свой пикап на Айриш-Бенд-роуд и вытащил из кузова удочки и блесны, собираясь приятно провести выходной за рыбной ловлей. Свинцовое небо низко нависало над землей, подернутое тучами, которые грозили в любой момент прорваться дождем. Но ни рыба, ни рыбаки ничего не имели против.

Мужчина поднялся на Банди-Бридж и стал сверху смотреть на взбаламученную воду. Он невольно поежился, когда внезапный порыв ветра задул ему под куртку. Полюбовался на стайку диких птиц, сорвавшуюся с дальнего берега и полетевшую по течению, и подумал, какое глухое местечко эта река Лонг-Том. По дороге проехала одинокая машина, но стоило ей скрыться, и стало так тихо, что можно было услышать даже хруст ветки где-то на берегу.

Согнувшись под весом своей поклажи, мужчина стал спускаться к реке, высматривая, где бы забросить удочку. Он не хотел, чтобы леска зацепилась за топляк – тогда пришлось бы битый час ее распутывать.

Течение подхватило блесну и потащило за собой. Он забросил удочку еще раз, подальше.

А потом что-то увидел.

Какой-то громоздкий предмет плавал под самой поверхностью воды, лениво покачиваясь на мелкой зыби. Очевидно, он зацепился за что-то на дне. Это не было бревно – предмет казался слишком мягким. Но и на ком одежды он тоже не походил. Рыбак вгляделся получше и ощутил странное покалывание в затылке.

Он осторожно отложил удочку и стал боком спускаться вниз, ощупывая подошвой скользкие водоросли. Схватившись за молодое деревце, он свесился над водой.

И увидел. Несколько мгновений его мозг отказывался понимать, что же все-таки перед ним, а потом мужчина в ужасе отпрянул, едва не свалившись в реку. Предмет в воде был человеческим существом. Он смог различить тонкие светлые волосы, колыхавшиеся вместе с течением, и бледную плоть.

Он не стал пытаться разобраться, кто там в реке – мужчина или женщина, – или гадать, как тело оказалось там. В три прыжка он поднялся на берег и побежал к своему пикапу.

Звонок поступил в офис шерифа округа Бентон, и шериф Чарльз Э. Римз отправил своих людей на реку Лонг-Том. Те сообщили ему оттуда по рации, что наличие тела в реке подтвердилось. Труп принадлежал молодой женщине.

– Она уже какое-то время пробыла в воде, – сказал офицер. – И она не сама упала. К телу привязан распредвал от машины.

Новость о том, что найдено тело женщины, подняла на ноги всех детективов в северном Орегоне; следователи в Салеме и Портленде с нетерпением ждали, когда выяснится ее личность и причина смерти. Поскольку труп нашли в округе Бентон, технически дело находилось в юрисдикции шерифа Римза, но Римз и окружной прокурор Фрэнк Найт прекрасно понимали, что оно куда более масштабное. Если окажется, что найдена одна из пропавших девушек, это станет первым прорывом – хотя и трагическим – в следствии об исчезновениях.

Окружной прокурор Фрэнк Найт был из тех, кого называют «полицейскими прокурорами» – неутомимый труженик, ведущий дело с начала и до самого конца. Стовал еще не раз будет выражать свое восхищение им в следующие недели.

– Это тот окружной прокурор, какими мы все восхищаемся, – он с нами постоянно, всегда на связи. Если требуется его содействие, он сразу оказывает его. С того самого момента, как было найдено первое тело в реке Лонг-Том, Найт стал частью команды. Он никогда не путался под ногами у следователей и криминалистов, но работал круглыми сутками, как все мы.

Дорогу, ведущую на Банди-Бридж, огородили, и за кордон пропускали только сотрудников правоохранительных служб и отдела судебно-медицинской экспертизы. Римз и Найт стояли на берегу, когда тело девушки подняли из воды.

Задача оказалась нелегкой: полицейские, которые спустились в реку, были крепкими, крупными мужчинами, но вместе с распредвалом труп весил почти сто килограммов.

Она была миниатюрная, белокожая. С волосами пепельного цвета и голубыми глазами. Почему-то они ожидали, что это окажется Карен Спринкер, но труп был не ее. Карен была выше ростом и с темными волосами.

Эта девушка тоже была молоденькой; в холодной воде реки Лонг-Том ее тело относительно неплохо сохранилось, законсервированное милосердной природой. На теле остался бежевый плащ, но большая часть одежды пропала – то ли ее сорвало течение, то ли специально снял убийца, бросивший труп в реку.

Уильям Брэди, главный судмедэксперт штата Орегон, уже ехал из Портленда; тело нельзя было перемещать до его приезда. Тем временем Римз отправил своих людей прочесывать местность и опрашивать всех, не видел ли кто человека, бросавшего в реку тяжелый груз.

Опрос не дал результатов. Ближайшая ферма располагалась в доброй полумиле от Банди-Бридж. Местные жители не заметили ничего подозрительного. Скорее всего, от тела избавились под покровом ночи.

Весь день, и всю ночь, и все последующие дни мост над Лонг-Томом оставался местом активных следственных действий.

Доктор Уильям Брэди прибыл для проведения предварительного осмотра трупа девушки. Брэди был одним из наиболее выдающихся судмедэкспертов в Америке – высокий строгий мужчина, одевавшийся как посол какого-нибудь европейского государства. Даже на место преступления он не надевал рабочего балахона, однако свою работу выполнял с невероятной скрупулезностью и уезжал оттуда таким же аккуратным и чистым, каким появился.

Брэди перевелся в Орегон из Нью-Йорка. Он служил судебным патологом в Манхэттенском отделении службы коронеров Нью-Йорк-Сити и разработал самую изощренную систему судебно-медицинской экспертизы в стране. В 1956 году в Орегоне систему коронеров отменили, и на сегодняшний день та система, которая там действует, считается образцом для других штатов.

Поскольку Орегон – штат преимущественно сельский, а большая часть его населения сосредоточена в Портленде, Салеме и Юджине, Брэди решил, что сельскому населению необходима такая же служба государственной судебно-медицинской экспертизы, как и городскому. Ни одно тело – при подозрениях на насильственную смерть – нельзя перемещать, пока судмедэксперт не даст на это своего разрешения; точно так же нельзя его раздевать, мыть или иным образом подготавливать к аутопсии.

Слишком много подозрительных смертей не попадают в поле зрения полиции в регионах, где не действует такая система; ценные улики, единожды утраченные, уже невозможно восстановить. Слишком многих жертв насильственной смерти хоронят без аутопсии, а с ними и тайны их убийц.

Количество убийств в Орегоне никогда не превышало ста пятидесяти в год, и только треть из них нуждалась в полноценном расследовании. По сравнению со статистикой Хьюстона, Майами или Детройта эта цифра так мала, что Орегон кажется совершенно безопасным местом для жизни.

Но не для всех. Не для девушки, которую уже доставили в офис доктора Брэди на аутопсию.

Девушкой оказалась Линда Сейли. Детективы подозревали это с самого начала. Разложение было умеренным; они видели, что перед ними не Линда Слоусон или Джен Уитни. Те пропали слишком давно, чтобы их можно было опознать визуально. Кто-то увез Линду Сейли на семьдесят миль от торгового центра «Ллойд», убил, а потом бросил в реку Лонг-Том.

Но ее убийца выбрал неверную тактику. То ли он неправильно оценил глубину уединенной речушки, то ли не смог сбросить тело в середину, где река куда глубже.

А может, он даже хотел, чтобы труп нашли. Хотел похвастаться своей жуткой работой.

Автомобильный распредвал был привязан к трупу нейлоновой веревкой и медной проволокой. В узле застряла красная тряпка, какими обычно пользуются в мастерских. Это могла быть важная зацепка. Конечно, такие тряпки продаются повсюду, но ее необходимо было сохранить, как и веревку, и проволоку.

Причина смерти? Доктор Брэди нашел классические признаки травматической асфиксии. Петехиальные (точечные) кровотечения на мышцах шеи, легких, сердце и в глазах, которые возникают, когда в легкие не проходил воздух. Подъязычная кость – хрупкая косточка в основании языка, имеющая форму буквы «u», – была сломана. На тонкой шее остался широкий след лигатуры.

Все эти признаки должны были послужить семье Линды Сейли хотя и слабым, но утешением. Смерть от травматической асфиксии – то есть от удушения, – быстрая. Практически сразу наступает потеря сознания, и смерть следует за ней.

Изнасиловали Линду Сейли или нет? Определить это было невозможно. После долгого пребывания в воде следы спермы, если они имелись, были смыты, и никакой анализ не смог бы их выявить.

Во время вскрытия тела Линды Сейли было обнаружено кое-что еще, настолько странное и необъяснимое, что этот факт решили утаить от прессы.

Доктор Брэди нашел на грудной клетке жертвы два следа от иглы, по одному с каждой стороны, в трех или четырех дюймах от подмышки. На коже вокруг проколов остались посмертные ожоги. Ничего подобного доктор Брэди раньше не видел.

Он нашел также синяки и царапины: Линда Сейли, чемпионка по боулингу, яростно отбивалась от убийцы. Однако она была слишком миниатюрной, чтобы его одолеть.

Работы на реке Лонг-Том продолжались все выходные. Офис шерифа прислал опытных водолазов, которые прочесывали дно реки от берега до берега к северу и югу от Банди-Бридж. Полдюжины сотрудников в черных водолазных костюмах снова и снова погружались в мутные воды, чтобы найти… что? Возможно, одежду, которой не было на теле, когда его подняли. Возможно, ее сумочку. Или даже что-нибудь, оставленное убийцей.

Им попадались старые шины, мусор и комки водорослей, которые в воде на ощупь напоминали ткань. Водолазы мерзли и уставали, но все равно ныряли, прочесывая реку – каждый ее дюйм. Это была опасная, страшная работа. Иногда под водой они цеплялись за сучья топляка, мешавшие выныривать. Иногда залезали в подводные норы, полные мусора, борясь с приступами клаустрофобии.

Но никто из них не бросил погружения.

То, что сделали с Линдой Сейли, будило гнев в нормальных мужчинах. Особенно офицерах полиции. Если уж они не смогли спасти ее, то теперь должны непременно найти ее убийцу и предать в руки правосудия.

В понедельник ужас превратился в кошмар. В пятидесяти футах от места, где был обнаружен труп Линды Сейли, водолаз нашел еще одно тело, плававшее под поверхностью воды. К нему тоже был привязан груз, тянувший его на дно.

Водолаз устремился наверх, к бледному свету над головой, и вынырнул с криком, призывая остальных к себе.

В реке действительно был еще один труп.

Новость немедленно сообщили полиции Салема, и Джим Стовал с еще одним детективом, Джерри Фрейзером, помчались на реку Лонг-Том. Они были там, когда водолазы подняли тело Карен Спринкер.

Карен пропала сорок шесть дней назад. Сорок шесть дней мучительной агонии для ее родителей. Сорок шесть дней надежды, что она может вернуться. После этого дня надежды не осталось.

Когда водолазы вытащили тело Карен на берег Лонг-Тома, не осталось никаких сомнений, что обстоятельства ее смерти те же, что и у Линды Сейли. К ее телу была привязана головка блока шестицилиндрового двигателя. Она крепилась нейлоновой веревкой и медной проволокой – как распредвал в случае с Линдой. И точно так же в узле застряла красная тряпка.

Следователи из разных юрисдикций Орегона, работавшие над отдельными делами, – но в тесной связке друг с другом, – приходили к убеждению, что исчезновения девушек могут быть составляющими общего плана. Исходя из этого, они и стали действовать дальше. Однако это знание было скорее тревожным, чем обнадеживающим – по штату и правда разгуливал маньяк-убийца, самый худший тип преступника из всех возможных, потому что такие перестают убивать только в случае ареста или смерти.

Тело Карен Спринкер тоже осмотрел доктор Уильям Брэди. Предварительно он называл причиной смерти травматическую асфиксию, как у Линды Сейли.

Термин «аутопсия» в буквальном переводе означает «увидеть собственными глазами». Обычно на вскрытии присутствуют не только судмедэксперт, проводящий его, но и следователи, ведущие дело. От них требуется сохранять объективность и не позволять эмоциям вмешиваться в процесс. Если у них не получится сдерживать чувства, они не смогут делать свою работу. Они сталкиваются со страшными трагедиями. Позднее, когда убийца будет пойман, они смогут позволить себе гнев, ярость и слезы. Но пока идет следствие, им надо быть профессиональными и отстраненными.

Но как сохранять отстраненность, стоя над телом невинной юной девушки, мечты которой стать врачом уничтожил безжалостный убийца, сбросивший ее тело в реку?

Лейтенанты Джим Стовал и Джин Доэрти из полиции Орегона – которые будут в дальнейшем вместе работать над этим делом – присутствовали на вскрытии трупа Карен Спринкер.

Им предстояло возглавить поиски убийцы Карен Спринкер и Линды Сейли – и, возможно, других девушек, считавшихся пропавшими. Доэрти, служивший в центральном отделении полиции штата Орегон в Салеме, был крупным мужчиной под два метра ростом, мускулистым, с рыжеватыми волосами и красным лицом коренного ирландца. Как Стовал, он считался одним из лучших детективов в Орегоне. Они отлично сработаются благодаря убежденности в важности улик и поиске общего знаменателя, который укажет на их подозреваемого. Оба почти не будут видеть свои семьи все то долгое время, которое уйдет на расследование. Как и Джерри Фрейзер, темноволосый, крепко сбитый полицейский детектив из Салема, назначенный помощником Стовала. Другие следователи из разных юрисдикций Орегона тоже будут привлекаться к делу, но Доэрти, Стовал и Фрейзер проведут его от начала и до конца.

Любой судмедэксперт скажет вам, что при проведении аутопсии следует сохранять почтительное отношение к покойному; хотя тело необходимо изучить, чтобы установить причину смерти и отыскать все возможные улики, в процессе нельзя забывать о том, что покойный достоин уважения. Доктор Брэди соблюдал это правило неукоснительно, и Стовал с Доэрти соглашались с ним. Все они молчали, когда Брэди начал.

Хотя Карен Спринкер также была задушена, следы лигатур на ее шее отличались от тех, что были на Линде Сейли. В случае Карен лигатура была уже – вероятно, ее задушили веревкой. Смерть тоже была быстрой; у юных девушек недостаточно мускулатуры на шее, чтобы сопротивляться странгуляции. И опять это мало утешало.

Карен Спринкер нашли в реке полностью одетой. На ней были зеленая юбка и свитер, которые описала ее мать в заявлении о пропаже. Также на ней были хлопковые трусики, но вместо простого хлопкового бюстгальтера, какие она обычно носила, на теле была надета черная грация, слишком большая для Карен.

Странно.

Грация не могла принадлежать Карен Спринкер; ее мать перебрала всю одежду девушки, чтобы проверить, чего не хватает, когда Карен исчезла, и такого белья она не носила никогда. Более того, размер бюстгальтера у Карен был 75А или В, а грации – по меньшей мере 90D.

Когда Брэди снял грацию, из нее выпали мокрые комки коричневой бумаги.

У Карен не было грудей – убийца отрезал их после смерти.

А потом создал иллюзию бюста, набив в чашки черной грации смятые бумажные полотенца.

Были указания на то, что Карен Спринкер подверглась сексуальному насилию, но снова значительную часть следов смыло водой. Других ран на теле Брэди не обнаружил.

Результаты аутопсии Карен Спринкер в прессе не обнародовали; журналистам сообщили лишь причину смерти – «травматическая асфиксия».

Убийца выследил и похитил Карен Спринкер и Линду Сейли. Стовал и Доэрти практически не надеялись, что Линду Слоусон и Джен Уитни удастся найти живыми. Они стояли на берегу, пока водолазы продолжали обшаривать дно реки Лонг-Том, ожидая, что вот-вот раздастся крик и еще одна девушка будет найдена.

Спустя несколько дней поиски были прекращены. Больше тел в реке не оказалось, и новые погружения ничего бы следствию не принесли.

Глава 11

Джерри Брудос прочитал про трупы, найденные в реке Лонг-Том. Но беспокоиться не стал. Полицейские, по сути, ничего не знали. В газетах говорилось не все; у полиции подробностей наверняка было больше – и все равно недостаточно. Он был очень осторожен. Все тщательно спланировал. Похоже, полицейские все-таки дураки. Ведь даже когда им предоставился случай сунуть нос в его гараж, они ничего там не увидели. Только поблагодарили его за уделенное им время и дали подписать бумаги на получение страховки. Он улыбался, когда Дарси жаловалась ему, что боится после пропажи всех этих девушек. Дарси тоже ничего не знала.

Он чувствовал себя могущественным магом. Да, он долго ждал, прежде чем дать выход своим способностям, но теперь никто его не остановит. Ни мать, ни жена, ни полиция. Никто на свете.

Даже Дарси стала лучше к нему относиться; она начала делать то, о чем он давно ее просил. Наверное, тоже почувствовала исходящую от него уверенность. А он любил ее еще сильней, чем раньше. Она была единственной женщиной, которую он вообще любил.

Дарси согласилась ходить на уроки танцев! Теперь они смогут наряжаться и отправляться потанцевать вместе; она будет надевать красивые платья и туфли на каблуках, и все мужчины на танцполе станут ревновать, потому что она станет танцевать только с ним и ни с кем больше.

Все эти психиатры, которые внушали ему, что с ним не все нормально, что ему нужна терапия – что они сказали бы теперь? За кем осталось последнее слово? Винтики в его голове работали, как хорошо смазанный механизм дорогого замка. Он мог спланировать и осуществить что угодно, у него все получалось. И психиатры ему не требовались. Не надо было «взрослеть», и никто ему был не указ.

Стоило ему начать осуществлять свои планы, стоило захватить первую жертву, как он почувствовал, что действует правильно. Вопрос остановиться или продолжать перед ним не стоял. Он полностью отдался на волю своих фантазий.

Он наслаждался обретенным чувством контроля. Наконец-то можно было поступать так, как ему хотелось! Джерри всегда терпеть не мог, когда ему говорили, куда идти и что делать. Теперь он взял судьбу в свои руки. Это было для него очень важно.

Временами у него еще случались приступы головокружения или накатывала депрессия – то всепоглощающее ощущение темноты, от которого становилось так тоскливо, что слова не шли изо рта. Тогда он начинал думать, почему Дарси так долго не соглашалась брать уроки танцев. Он ведь годами ее просил, а она не хотела. Ему казалось, что сейчас уже слишком поздно.

И он больше не наслаждался сексом с ней, как раньше. Секс оставлял чувство опустошенности, да и она не проявляла былого энтузиазма. Если бы она знала, какой он теперь сильный и важный, то была бы более чувственной в постели. Но он не мог ей сказать – она не поняла бы.

Проклятие! Это заставляло его вспоминать свои неудачи. До той малышки в «Ллойд-Центре» он нападал еще дважды. Но думать о тех случаях ему не хотелось.

Однако их стоило проанализировать – разобраться, что пошло не так, и все исправить. Сначала была та блондинистая сучка в Портленде. Он до сих пор злился на нее.

Двадцать первого апреля Джерри был в многоуровневом паркинге Портлендского университета – высматривал девушку. Он взял с собой игрушечную копию пистолета и думал, что этого будет достаточно, чтобы напугать какую-нибудь девицу и увезти с собой.

Он выбрал удачное место для наблюдения – оттуда были видны все девушки, переходившие улицу и направлявшиеся к паркингу. Наконец он выбрал одну: стройную блондинку с большой грудью. На ней было ярко-красное льняное платье, очень короткое, и восхитительные лодочки на шпильках.

Он не знал этого, да и не собирался узнавать, но девушку звали Шерон Вуд и ей было двадцать четыре года. В тот погожий апрельский день она и правда была идеальной мишенью для Джерри Брудоса. Двадцать первого апреля обычно бойкая и сообразительная Шерон плохо себя чувствовала. Об осторожности она забыла и думать. Слишком много вещей беспокоили ее. И похищение обещало пройти гладко.

Джерри Брудос, как большинство серийных убийц, чуял подспудную уязвимость жертвы подобно волку, чующему страх своей добычи. Жертва, занятая своими мыслями, идеально подходит для охоты.

В половине четвертого Шерон вышла с кафедры истории Портлендского университета, где работала секретарем. Она семь лет была замужем, у нее было двое детей, но ее брак грозил вот-вот полететь в тартарары. В тот день они договорились встретиться с «будущим бывшим мужем», чтобы все обсудить, и ее мысли были заняты предстоящей встречей.

Со здоровьем тоже не все было в порядке: у нее воспалилось внутреннее ухо, и пришлось принимать антибиотики. Слух, соответственно, был искаженным: звуки доходили до нее, как сквозь воду. Она была близорука и только привыкала к контактным линзам, которые ей недавно выписали. Так что Шерон в тот день плоховато ориентировалась в пространстве.

Неудивительно, что в таком состоянии она не смогла вспомнить, куда задевала чертовы ключи от машины. Прежде чем выйти из офиса, она высыпала содержимое своей сумки на рабочий стол. Нет, ключей там не было; оставалось надеяться на запасные, которые она хранила в магнитной коробочке под днищем машины.

Шерон нетерпеливо постучала ногой по тротуару на углу Бродвея и Харрисон-стрит в центре Портленда, дожидаясь, пока пешеходам загорится зеленый свет. Она никак не могла заметить крупного мужчину, наблюдавшего за ней с противоположной стороны улицы – с верхнего этажа паркинга. Восьмиэтажный паркинг с открытыми галереями вмещал девять тысяч машин, принадлежавших студентам и сотрудникам, и всегда казался Шерон местом достаточно безопасным.

К тому же был разгар дня. Она стояла в толпе пешеходов, готовившихся перейти улицу.

Шагая к паркингу, Шерон надеялась, что найдет запасной ключ, и вдруг поняла, что не помнит даже, на каком этаже припарковала машину с утра. Она рисковала опоздать на встречу с мужем.

Годы спустя она скажет, что до тех пор никоим образом не сталкивалась с проявлениями сексуального насилия.

– Я шла по первому этажу, и мои каблуки стучали по бетону, – вспоминала она. – Тяжелые двери захлопнулись за мной, отрезав от дневного света и от людей на улице. Я сделала несколько шагов вперед и стала высматривать свою машину, а потом поняла, что мне нужно подняться выше.

Она вернулась на лестничную клетку и ощутила – каким-то шестым чувством, – что кто-то идет за ней. Она запомнила только это чувство – как будто кто-то есть у нее за спиной. Но Шерон не могла бы сказать, мужчина это или женщина.

– Инстинкт подсказал мне не идти по безлюдной лестнице, поэтому я собралась вернуться на свет и по улице пройти до другого края парковки, – говорит она.

Шерон, не оглядываясь, быстро двинулась вперед, подчиняясь «шестому чувству», которое предупреждало о безымянной, безликой опасности. Но успела пройти лишь пару шагов, когда кто-то легонько постучал ее по плечу.

Она развернулась, и ее взгляд уперся в светло-голубые глаза Джерри Брудоса.

– Я сразу поняла, что сейчас умру…

А потом она увидела пистолет. Крупный веснушчатый мужчина пообещал ей:

– Если не будешь кричать, я тебя не застрелю.

Практически бессознательно Шерон сделала выбор.

– Нет! – закричала она во всю силу своих легких, отшатываясь от человека с пистолетом. Джерри Брудос тут же зашел ей за спину и взял ее шею в захват. Она была ростом метр шестьдесят два и весила пятьдесят три килограмма. Мужчина, державший ее в «полунельсоне», был выше метра девяносто и весил больше сотни.

Шерон стала лягаться и отбиваться, продолжая кричать:

– Нет!

Она попыталась схватиться за пистолет, оказавшийся у нее перед лицом, и оторвать от него жирные пальцы нападавшего.

Гигантская ладонь зажала ей рот, но она вцепилась зубами в подушечку большого пальца. Ощутила вкус крови – его крови, – но зубы не разжала. К ее ужасу, челюсть свело, и она не могла отпустить его руку. Они закружились в подобии безумного танца по темному паркингу; Джерри Брудос изо всех сил пытался освободиться от брыкающейся и кусающейся блондинки, которую ошибочно принял за легкую мишень.

В отчаянии он схватился свободной рукой за светлые волосы Шерон и потянул ее вниз, к бетонному полу.

«О боже, – подумала она, – сейчас он изнасилует меня прямо тут».

Брудос, продолжая держать Шерон за волосы, стал бить ее об пол головой. Мутящимся взглядом она заметила «Фольксваген-Жук», двигавшийся в их сторону. Девушка уже теряла сознание. И тут мышечный спазм отпустил, ее челюсть расслабилась, и мужчина выдернул палец у нее изо рта. Словно в тумане, она смотрела, как он подбирает с пола пистолет и убегает прочь. Она еще успела подумать: «Стоило взять его в захват, как он перепугался до смерти… он ведь боролся, чтобы сбежать от меня».

А потом лишилась чувств.

Патрульные из полиции Портленда приехали в паркинг университета, чтобы взять показания у Шерон Вудс относительно преступления, которое оформили как «попытка нападения при отягчающих обстоятельствах». К сожалению, на тот момент никто не провел параллели между нападением на Шерон в Портленде и мертвыми девушками, найденными в реке близ Корваллиса.

Один из двух офицеров, прибывших на вызов, спросил Шерон:

– Вам не кажется, что вы слишком рисковали, оказывая сопротивление мужчине с пистолетом?

Его напарник не согласился:

– А я думаю, она поступила правильно.

В тот момент она, возможно, и сомневалась. Ведь Шерон еще не знала о других преступлениях человека, напавшего на нее. Шерон Вудс отделалась легким сотрясением мозга, болью в мышцах, царапинами, синяками и ночными кошмарами.

Она осталась жива.

Шерон была одним из немногих поражений Джерри Брудоса.

Джерри надо было по-быстрому выбираться оттуда. Однако голову он не потерял. Если побежать, кто-нибудь может что-то заподозрить. Он заставил себя идти быстро, но не слишком. Поднялся по лестнице на следующий этаж и прошел к своей машине. Никто его не остановил. Но палец болел весь день.

Унизительно было вспоминать о том, что случилось, да и тяга напасть на женщину никуда не делась. Он попытался снова буквально на следующий день, прямо в Салеме. Та девчушка была совсем молоденькая, лет пятнадцати, и он решил, что ему повезло наткнуться на школьницу в половине одиннадцатого утра во вторник. Она быстро шагала вдоль рельсов Южно-Тихоокеанской железной дороги, направляясь в старшую школу Пэрриш, когда он увидел ее.

Притворившись, что у него к ней какое-то срочное дело, Джерри обратился к девочке:

– Пойдем-ка со мной. Я тебя не трону, – а потом схватил ее за плечо и поволок в переулок между домами, грозя пистолетом.

Конечно, она сопротивлялась, и тогда он сказал:

– Я не собираюсь тебя насиловать. Мне это не нужно.

– Отпустите меня, – приказала она, как будто вовсе его не боялась.

Он потащил ее к спортивной машине, которую одолжил у знакомого, и хотел затолкать туда, но маленькая сучка вырвалась и с криками помчалась к женщине, возившейся у себя во дворе.

Ему тоже пришлось бежать: запрыгивать в машину и срываться с места, пока кто-нибудь не заметил номер.

Два поражения немного ранили его самолюбие, но одновременно убедили в том, что в третий раз ему непременно повезет – уже на следующий день. С улыбкой он вошел в пристроенный паркинг «Ллойд-Центра» и сразу увидел девушку в бежевом плаще. Приблизился к ней, когда она садилась в свой красный «Фольксваген», и показал поддельный полицейский значок. А она поверила.

Теперь он снова чувствовал себя всемогущим. Главное было извлекать уроки из своих неудач, а не зацикливаться на них.

Вокруг ведь столько девушек! И пускай полиция нашла двоих, которых он сбросил в реку, Джерри не опасался, что детективы выйдут на него; они понятия не имеют, кто он. Он думал обо всех девушках из кампусов колледжей – здесь их так много! И все молоденькие, а большинство еще и красивые.

Он разработал новый план, и тот отлично действовал. Надо было просто позвонить в какое-нибудь общежитие и назвать распространенное имя – «Сьюзен», или «Лиза», или «Мэри». Кто-нибудь всегда подходил к телефону, и он врал, что это друг дал ему имя и номер. Некоторые хотели знать, какой именно это был друг, и вешали трубку, если Джерри не мог ответить. Но ему все равно удалось назначить три свидания. Он приглашал девушек на кофе и болтал с ними. Все трое оказались не его типа, но ему очень понравилось приносить с собой газетные статьи про мертвых женщин в реке и смотреть, как его случайные знакомые начинают нервничать. Сидят прямо как на иголках! Когда он попробовал тронуть одну за плечо, она так и взвилась на своем стуле.

Видеть, как они боятся и нервничают, оказалось настолько приятно, что он решил наворовать больше белья для своей коллекции. Эти «бельевые рейды» он тоже усовершенствовал: на них он теперь надевал женское белье и пару больших женских «велосипедок». Когда он был одет так, кражи доставляли ему больше удовольствия.

Джерри не сомневался, что его «слепые» телефонные звонки вскоре дадут результат: он пойдет пить кофе с девушкой уже своего типа. И когда найдет следующую, непременно заберет ее с собой…

Глава 12

Джим Стовал, Джерри Фрейзер и Джин Доэрти жили и дышали делами Карен Спринкер и Линды Сейли. Они не обманывали себя надеждой на то, что этими смертями все и ограничится. Детективы знали, что убийства будут продолжаться, пока они не поймают преступника, и все остальное в их жизнях отошло на второй план.

Целыми днями Стовал с Фрейзером объезжали свалки в Салеме и Портленде, пытаясь установить происхождение автозапчастей, привязанных к трупам из реки. Это были детали от «Шевроле», модели, выпускавшейся с 1953 по 1962 год. Головка блока весила около тридцати килограммов. Отыскать одну конкретную машину из сотен тысяч, сошедших с конвейера за девять лет, было практически невозможно. У них не было серийного номера для сравнения, и они не могли проследить путь этой машины от Детройта через разных владельцев до свалки. Однако существовала крошечная вероятность, что какой-нибудь владелец свалки вспомнит, как продавал запчасти. Это было все-таки проще, чем отслеживать красные тряпки, выпускавшиеся в промышленных масштабах, или нейлоновую веревку и медную проволоку, которыми детали двигателя были привязаны к трупам. Черная грация была старая, ее купили много лет назад, и тогда такие продавались в разных магазинах по всей Америке.

Они не сбрасывали со счетов версию с сообщником – убийца должен был обладать поистине геркулесовой силой, чтобы поднимать тела одновременно с тяжелыми деталями двигателей и тащить их к реке. Обыкновенный мужчина никогда бы с этим не справился.

Примерное место его жительства тоже оставалось загадкой. Линда Слоусон и Линда Сейли пропали из Портленда, и их дело вел детектив Джеймс Каннингем, но Линду Сейли нашли в округе Бентон, а Линду Слоусон не нашли вообще. Карен Спринкер пропала из Салема и была найдена в округе Бентон. Дело Джен Уитни расследовала полиция штата Орегон, и одному Богу было известно, где ее труп.

Стовал с Фрейзером постоянно были в разъездах, как и Доэрти. Они объезжали различные полицейские департаменты в долине Уилламет, чтобы убедиться, что не пропустили других случаев исчезновений. Сама по себе информация о них ничего не давала, но, если рассматривать ее вместе с другим набором фактов и зацепок, могла что-то значить.

Стовал написал имена пропавших и мертвых девушек на небольшой карточке и повесил ее у себя над столом. Он смотрел на нее и раздумывал об общем знаменателе. «Какого преступника мы все-таки ищем?» – раз за разом спрашивал он себя.

Поскольку у убийцы не было лица и не было имени, а улики, имевшиеся у них, пока ничем не помогли, он решил прибегнуть к технике, которой уже пользовался раньше. Стовал основывался на своих знаниях по криминальной психологии, на тех немногих фактах, в которых был уверен, и на интуиции, к которой обращается каждый хороший сыщик, когда ничего другого не остается.

Стовал положил перед собой чистый лист бумаги и взял свой любимый фломастер. Разборчивым почерком он начал писать. Поставил знак вопроса, а потом стал заполнять лист соображениями, которые крутились у него в голове.

Убийца:

● в возрасте от двадцати до тридцати лет – потому что все жертвы молодые;

● как минимум среднего интеллектуального уровня – на веревках и проволоке сложные узлы;

● занимается электрикой – проволока на телах закреплена, как электрики обычно крепят проводку;

● вероятно, из неполной семьи – без одного родителя… или сын сильной матери и слабого отца… неприязнь к матери выражается в уродовании женских тел. НЕНАВИДИТ ЖЕНЩИН;

● возможная история антисоциального поведения;

● не занимался контактными видами спорта – женщины задушены, но не избиты. Для удушения не требуется большой силы;

● не удерживается на одной работе подолгу. Все девушки пропали в дневное время;

● придерживается определенного цикла – возможно, псевдоменструального? Все девушки пропали ближе к концу месяца:

Слоусон – 26 января;

Уитни – 26 ноября;

Спринкер – 27 марта;

Сейли – 23 апреля.

Даже с учетом опыта и образования Стовала жутковато видеть, как близко он подошел к описанию человека, которого разыскивал. В то время он не мог знать все это наверняка, хотя и базировался на немногих известных фактах, потому описание является, по сути, плодом работы его подсознания – как будто детектив проник в разум убийцы.

В мае 1969 года Стовал продолжал искать свой «общий знаменатель» – нечто, что привязало бы потенциального подозреваемого к паттернам смертей.

Он предположил, что убийца должен быть хорошо знаком с местностью от Корваллиса до Портленда. Либо он вырос там, либо живет где-то поблизости от реки Лонг-Том. Она малоизвестна, и наткнуться на нее случайно крайне маловероятно. Вне всякого сомнения, он выбрасывал тела в реку по ночам, когда приходится буквально на ощупь искать путь в темноте. Человек, не знакомый с подходами к Лонг-Тому, не рискнул бы соваться туда или сам бы свалился в воду.

Этот мужчина должен быть очень, очень сильным. Стовал считал, что это все-таки один человек. Серийные убийства – так называемые «убийства похоти», – крайне редко совершаются сообщниками; данный вид убийства – это результат психического отклонения, которым страдают в одиночку, тайного наваждения, которым убийца не может – и не хочет, – делиться с кем-то еще. Нет, они ищут крупного, физически сильного мужчину, потому что никто другой не смог бы перетаскивать тела с привязанными к ним грузами.

Вне всякого сомнения, убийца выглядел совершенно нормальным – как большинство сексуальных преступников. Маньяки-насильники с пеной на губах бывают только в кино. Большинство настоящих насильников выглядят обычно – даже привлекательно – и более-менее умеют обращаться с женщинами. Они насилуют и убивают, потому что их толкает на это навязчивая тяга и внутренний гнев. Если бы темная сторона убийцы была сразу видна, ему вряд ли удавалось бы подбираться к своим жертвам и похищать их, думал Стовал.

Джим Стовал изучил карту Орегона. Поскольку убийца заезжал на юг до Юджина и на север до Портленда, жил он, скорее всего, где-то посередине – в безопасном месте, где мог пересидеть шумиху после каждого из похищений. Наиболее вероятными городами для его проживания, таким образом, оказывались Корваллис или Салем.

Карен Спринкер проводила большую часть времени в Корваллисе, пока училась в Университете Орегона, а похитили ее из Салема. Была ли здесь связь? Вдруг она знала своего убийцу… или он наблюдал за ней какое-то время и выследил ее в Салеме?

Доэрти и Стовал оба согласились, что опросы лучше начать с общежития Кэллахан, где жила Карен, а дальше двигаться по другим общежитиям кампуса Корваллис.

Джин Доэрти собрал вещи и переехал в Корваллис, чтобы начать там масштабную программу опросов. Он собирался жить в Корваллисе, пока дело не будет раскрыто – если это когда-нибудь случится. Департамент полиции Корваллиса и руководство университета охотно пошли ему навстречу. Из полиции выделили двух детективов, Би Джея Миллера и «Френчи» ди Ламера, которые присоединились к поискам убийцы. Их команде предстояло работать с утра до вечера, проводя пятнадцатиминутные опросы постояльцев общежитий.

– Сначала мы переговорили со всеми девушками, которые были знакомы с Карен, пусть даже шапочно. Мы спрашивали их, с кем она встречалась, а потом с кем встречались они. Как часто они ходили на свидания и с кем именно? Не поступали ли кому-нибудь из них странные телефонные звонки? Не заводили ли их в странные места? Не вступали ли они в контакт со странными или необычными людьми? Нас интересовало все, отступающее от нормы, – любые мелочи. Потом мы опросили девушек, которые не знали Карен, – задавая те же самые вопросы.

Девушки, которых они допрашивали, выглядели подавленными, а порой и напуганными, говоря о Карен. Это могло случиться с любой из них, и они это знали. Тем не менее большинство студенток продолжали ходить на свидания, считая, что нет ничего страшного во встречах с парнями из кампуса. Кампус казался им местом безопасным – в отличие от города, полного незнакомцев.

Всех девушек просили вспомнить, не случалось ли с ними в последнее время чего-либо необычного. Какие-то стеснялись рассказывать, но большинство охотно шло на сотрудничество. Конечно же, у многих из них были свидания с сексуально озабоченными парнями из колледжа – но это как раз обычное дело, да и никто из парней не применял силу.

Опросив десятки девушек и исписав бессчетное количество желтых служебных блокнотов, Доэрти и его люди начали думать, что из их операции ничего не выйдет. Слишком самонадеянно было рассчитывать, что какая-нибудь из студенток выведет их на убийцу. Возможно, в Университете Орегона им зацепок не найти.

Однако задавать вопросы – это основная работа детектива. Миллион ответов может оказаться бесполезным, и тысячу возможных свидетелей придется отпустить со стандартным «спасибо, что уделили время». Однако правильного ответа без этого никогда не получить. Зато, когда он появляется, это окупает все затраченные усилия.

Так что детективы продолжали целыми днями сидеть в душном кабинетике, прилегающем к центральному холлу Кэллахана. На улице студенты перекидывались фрисби, и буйно цвела сирень, наполняя воздух сладким ароматом.

Время от времени в открытое окно залетали взрывы смеха, разительно контрастируя с неприятными беседами, которые детективам приходилось вести. А еще смех напоминал им, что Карен Спринкер больше никогда не вернется в кампус.

Девушки шли одна за другой, вопросы повторялись и повторялись. «С кем вы ходили на свидания последних три месяца?»

Да и ответы, честно говоря, не отличались разнообразием. С парнями из соседнего общежития или с приятелями из родных городков. Некоторые, конечно, были странноваты. Одна студентка, например, встречалась с мужчиной, который хотел только, чтобы она тихо сидела рядом, пока он играет на флейте – по ее словам, «очень плохо».

– В следующий раз, когда он позвонил, я ему отказала.

Еще пара девушек встречалась с парнем, который звал их в Портленд смотреть порнофильмы.

– Он был чудноватый, но вроде не опасный, – сказала одна. – Ничего такого не делал.

Но даже если девушки оценивали подобных чудаков как безобидных, полицейские все равно проверяли их. Пока подозревать было некого.

И тут три или четыре студентки упомянули о том, что им звонил какой-то странный незнакомец. Он называл их по имени, но они не помнили, чтобы знакомились с ним. Одна девушка попыталась вспомнить, о чем они говорили.

– Погодите-ка… это было пару недель назад. Этот парень сказал, что три года провел в плену во Вьетнаме. Потом понес какую-то чушь насчет того, что он экстрасенс или ясновидящий… в этом роде. Приглашал выпить с ним кока-колы, но я отказалась.

– А он как-то представился? – спросил Доэрти.

– Нет. – Девушка медленно покачала головой. – Ну, или, может, представился, но я не запомнила имя. Мне не о чем было разговаривать с ним. В смысле, мы же не были знакомы, да и разговор вышел какой-то дурацкий.

Услышав про «ветерана Вьетнама» еще от трех девушек, Доэрти решил, что это может быть зацепкой. И буквально на следующий день новая студентка укрепила его в этом убеждении. Ей тоже позвонил какой-то парень, утверждавший, что служил во Вьетнаме. А самое интересное – она согласилась встретиться с ним в холле своего общежития.

– Когда он позвонил, то не настаивал. Не было никаких намеков, ничего такого, – объяснила она. – Просто он сказал, что очень одинок, потому что много лет провел на войне, и ему бы хотелось встретиться с девушкой: посидеть за кофе и поболтать. Когда я упомянула, что посещаю курс психологии, он сказал, что был пациентом в госпитале Уолтера Рида. Там вроде как используют какой-то новый метод терапии – может, мне будет интересно об этом послушать. Наверное, не стоило соглашаться на встречу с ним, но мне стало немного его жалко.

– Так он приходил к вам в общежитие?

– Ну да. Приходил. – Она нервозно хихикнула. – Вышло, как всегда на свиданиях вслепую. Он оказался гораздо старше, чем я думала, – где-то под тридцать. Не особо привлекательный. Полноватый, лысеющий. В общем, отнюдь не рыцарь на белом коне.

– И о чем вы говорили?

– Сначала посидели в холле, поболтали о разных вещах – о погоде, об учебе… он, правда, так и не рассказал, что там было за лечение. В общем, обо всяких глупостях, какие обычно говоришь, когда не знаешь человека. Но было кое-что…

Доэрти вскинул голову.

– Что?

– Ну, он положил руку мне на плечо и начал массировать… а потом сказал – даже не знаю, с чего вдруг, – сказал «погрусти».

– Погрусти?

– Да. Странно, правда? Он хотел, чтобы я загрустила, ну, или притворилась грустной, а я засмеялась и сказала, что мне не о чем грустить. Тогда он говорит: «А ты подумай про тех двух девушек, которых в реке нашли. Которых убили. Это же ужас, что с ними случилось».

– Наверное, его слова вас напугали?

– На самом деле нет. В кампусе все об этом говорили, потому что это было во всех газетах, и одна из девушек училась здесь. Но я просто не обратила особого внимания. А он позвал меня куда-нибудь попить кока-колы, я и согласилась.

– Он больше ничего необычного не делал?

– Вообще-то да.

И девушка рассказала Доэрти, и Джерри Фрейзеру, и Би Джею Миллеру, который подсел к ним ближе, самое главное.

– Он заговорил со мной про самооборону. Сказал, большинство девушек думают, что надо бить мужчину в пах, но это неправильно. Сказал, можно промахнуться, и тогда парень выйдет из себя, а тебе не поздоровится. И объяснил, что надо сначала бить по голени, а потом уже в пах.

– Что-то еще?

– Ну, я упомянула, что слышала, будто для того, чтобы дотащить труп до реки с привязанным грузом, требовалось по меньшей мере двое здоровых мужиков, и он вроде как согласился. Но, когда мы уже прощались, он добавил еще… жутковатым таким тоном…

– Добавил что? – прищурился Миллер.

– Спросил: «Почему ты передумала и пошла со мной?» А я ответила, что мне стало любопытно. А он тогда говорит: «Откуда ты знала, что я приведу тебя назад, а не затащу на реку и не задушу?» Странно, правда?

В кабинете повисла пауза. Потом Фрейзер откашлялся и спросил девушку, на какой машине приехал тот человек.

– О, на каком-то старье… и она была вся грязная, а внутри валялась детская одежда. Я подумала, он, может быть, женат, но он ничего такого не говорил. Но сказал, правда, что недавно менял в ней мотор.

– Можете ее описать?

– Вообще-то нет. Я плохо разбираюсь в машинах. И она была ужасно грязной, а дело было вечером, так что я даже цвет не различила. Помню только, что это был универсал… с номерами штата Орегон.

– А как он сам выглядел? Опишите так, чтобы я смог найти его в толпе на улице.

– Ладно. Высокий – под два метра ростом. И крупный. Не толстый… но с животиком. Волосы рыжеватые и, как я уже говорила, с залысинами… он их зачесывает вперед. Что еще… Уголки глаз опущены вниз. Плохо одет. Да, и кожа бледная и в веснушках.

– Очень хорошо, – похвалил ее Доэрти. – Вы очень нам помогли. Вы еще виделись с ним?

Девушка покачала головой.

– Он сказал, что зайдет через пару дней, но больше не появлялся. Ну, мне-то все равно. Парни часто обещают зайти или позвонить, а потом ни слуху ни духу. Это обычное дело – просто чтобы что-нибудь сказать. Да и он мне совсем не понравился.

– Я хочу вас попросить об услуге, – обратился к ней Доэрти. – Если он снова позвонит, скажите, что согласны с ним увидеться.

– О… – Девушка заметно встревожилась. – Но я…

– Нет, вам не придется встречаться с ним, тем более одной. Назначьте встречу, но придумайте предлог, почему не можете увидеться с ним немедленно. А потом позвоните по этому номеру.

Он протянул ей карточку с номером департамента полиции Корваллиса.

– Там будут предупреждены. И сразу пришлют людей, еще до его приезда. Ни при каких обстоятельствах никуда с ним не ходите. Скажите, что спуститесь в холл общежития. Хорошо?

– Окей. Но он может и не позвонить. Думаю, он понял, что не произвел на меня впечатления.

– Может, и не позвонит. Но если вдруг он объявится, назначьте встречу и сразу звоните в полицию.

Веснушки. Эта часть описания сразу отозвалась в строго организованном мозгу Джима Стовала, стоило ему услышать слова студентки. Веснушчатых мужчин не так много – особенно весной, когда загорать еще рано. Детективы Салема внимательно изучили все заявления, поступавшие к ним в департамент с начала года, выискивая случаи, похожие на исчезновение Карен Спринкер. Среди прочего там была попытка похищения – заявление подала пятнадцатилетняя Лиэн Брамли. Стовал сразу вспомнил, что в заявлении тоже упоминались веснушки. Он проверил дело еще раз. Лиэн Брамли страшно перепугал мужчина, который выскочил ей наперерез, пока она торопилась в школу вдоль железной дороги. Похоже, испуг спас ей жизнь – она бросилась бежать и стала звать на помощь.

Это было 22 апреля. В половине одиннадцатого утра. Всего за день до того, как Линда Сейли пропала из «Ллойд-Центра» в Портленде. Подозреваемый сказал: «Я не собираюсь тебя насиловать. Мне это не нужно». Стовал подумал, что его слова были лишними с учетом того, что он грозил девочке пистолетом. Он хотел, чтобы она села в его машину. Так что он собирался сделать с ней? В Линду Сейли и Карен Спринкер не стреляли, но пистолет был весомым аргументом, чтобы заставить девушку пойти с убийцей, причем тихо. Стовал порадовался, что Лиэн Брамли закричала – очевидно, именно поэтому она осталась в живых.

Он провел пальцем по строчкам с описанием. «Высокий, под два метра…» Разница незначительная, да и свидетели часто путаются с ростом. «Рыжеватые волосы. Веснушки».

На секунду он поддался возбуждению. Неужели долгие дни, потраченные на опросы и поездки по автомобильным свалкам, все эти сотни человеко-часов, отработанных им и другими сотрудниками, наконец-то навели их на след?

Два происшествия. Оба в Салеме. И вот от них протянулась ниточка в Корваллис – пусть даже слабенькая.

Или он выдает желаемое за действительное?

Глава 13

Шла к концу третья неделя мая, и временные рамки заставляли Джима Стовала и Джина Доэрти сильно нервничать. Если убийцей и правда руководит какой-то псевдоменструальный цикл, как предполагал Стовал, он может опять выйти на охоту. Где-то – в Салеме, или Корваллисе, или Портленде, или другом городе Орегона – он сейчас ощущает нарастающее напряжение. Карен убийца похитил 27 марта, Линду – 23 апреля. Его лихорадочная тяга выслеживать и похищать женщин как раз сейчас должна достигнуть пика, но они же не могут заставить всех молоденьких симпатичных девушек сидеть по домам!

Возможно, шумиха в прессе, связанная с трупами, которые нашли в реке Лонг-Том, заставила его затаиться – вот только детективы в этом сомневались. С той же вероятностью она могла разжечь у убийцы аппетит и стремление к славе – в его случае мрачной. Он мог решить, что ему бросили перчатку. Вдруг преступник попробует доказать, что он куда умней копов?

Было 25 мая, суббота. Девушка, пообещавшая позвонить в полицию, если подозрительный ухажер объявится снова, сидела у себя в комнате общежития за учебниками. Она волновалась, но не слишком; прошло одиннадцать дней с тех пор, как она ходила выпить кока-колы с тем незнакомцем, и с тех пор он не давал о себе знать.

И тут звонок возле ее двери издал долгую трель, заставив ее вздрогнуть. Девушка быстро подбежала к нему и нажала на кнопку – это означало, что она все слышит и сейчас спустится в холл к телефону. По пути она уговаривала себя, что это может быть кто угодно – ее мать, или подружка, или кто-нибудь из парней, с которыми она обычно встречалась.

Но когда она взяла трубку, то сразу узнала запинающийся голос веснушчатого здоровяка. И постаралась, чтобы ее собственный не дрогнул и не выдал ее.

– Может, снова попьем колы и поболтаем?

– Я… я думала, ты больше не позвонишь. Надо было предупредить заранее.

– Прости. Я был занят. Но могу заехать… скажем, через пятнадцать минут.

– О, – она вспомнила инструкции детективов, – я бы и рада повидаться, но мне надо помыть голову. Волосы жутко грязные.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет. Я соберусь минут за сорок пять, ну, или за час. Если ты не против, приезжай, подождешь меня в холле.

Она задержала дыхание и молчала все время, пока он убеждал ее, что ради него не обязательно так стараться. В конце концов он согласился подождать.

Как только на том конце повесили трубку, она набрала номер полиции Корваллиса.

– Он звонил. Я уговорила его подождать, пока буду мыть голову. Мы встречаемся через сорок пять минут в холле общежития.

– Выезжаем. Мы будем на месте, когда он придет.

Би Джей Миллер и Френчи ди Ламер в обычной одежде сели в холле так, чтобы не бросаться в глаза и в то же время видеть всех, кто заходит в двери. И стали ждать. Десять минут. Двадцать. Какие-то парни входили и выходили – судя по всему, студенты, встречавшиеся со своими подружками. Еще десять минут. И тут наконец они увидели его – крупного мужчину, выглядевшего в кампусе чужеродно. На нем была футболка, мятые брезентовые штаны и охотничья куртка в невнятную клетку. Он выглядел лет на тридцать, если не больше. Здоровяк обвел холл взглядом, ища девушку, с которой договорился о встрече, потом уселся на диван и уставился на лестницу.

Ди Ламер и Миллер подошли к нему и показали значки. Он поднял голову, нисколько не удивленный, и спокойно улыбнулся.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, сэр – с вашего позволения.

– Пожалуйста. Чем могу помочь?

– Как вас зовут?

– Брудос. Джерри Брудос.

– Вы живете здесь, в Корваллисе?

Мужчина покачал головой.

– Нет. Я живу в Салеме. Раньше жил здесь, а сегодня приехал, чтобы покосить у друга газон перед домом ну и вообще проверить, как дела. Он сейчас в отпуске.

Брудос отвечал ровным тоном, не показывая ни малейших признаков стресса. Он не потел. Не ерзал. Спокойно назвал свой адрес на Сентер-стрит. Сказал, что работает электриком, и признался с глуповатым выражением лица, что у него есть жена и двое маленьких детей. Дал адрес приятеля, за домом которого присматривал.

У полицейских не было оснований для его ареста или задержания для допроса. Офицеры поблагодарили Брудоса, и он покинул холл общежития. Они обратили внимание на его машину: старый зеленый универсал – но не «Шевроле». Записав номер, они вернулись в участок, чтобы начать проверку по Брудосу.

История с приятелем и его газоном подтвердилась. Брудос был знаком с хозяином дома, адрес которого дал, и тот находился в отъезде. Соседи сказали, что Брудос часто заезжает – он был на участке и в субботу двадцать пятого мая.

Внешне все выглядело так, будто он прошел проверку.

Но это только внешне. Имя Джерри Брудоса попало в жернова – начался процесс расследования. Джим Стовал и Джин Доэрти приняли информацию, добытую полицейскими в Корваллисе, и использовали ее в качестве костяка для подробного досье на этого человека – Джерома Генри Брудоса.

В его карте из Центрального госпиталя Орегона было указано, что подростком он был склонен к сексуальному насилию. Однако в последнее время лечения он не проходил. Либо пациент полностью поправился, либо успешно избегал контактов с психиатрами.

Во взрослом возрасте у него не было приводов в полицию. Возможно, это означало, что они охотятся не за тем человеком – или просто что он достаточно умен.

Стараясь как можно быстрей узнать максимум информации про Брудоса, Стовал и Доэрти наткнулись на несколько «совпадений», которые особенно привлекли их внимание. В январе 1968-го Джерри Брудос жил в том квартале, который должна была обслуживать девушка-коммивояжер, продававшая энциклопедии, – пропавшая Линда Слоусон. Брудос указал, что переехал в Салем в августе или сентябре 1968-го и устроился на работу в Либаноне, Орегон – куда вело шоссе I‐5, с которого в ноябре исчезла Джен Уитни. Его нынешняя работа находилась в Халси – всего в шести милях от реки Лонг-Том и места обнаружения трупов. Ну и конечно, когда Карен Спринкер пропала из «Мейера и Франка» 27 марта, Брудос жил в паре кварталов оттуда…

И он работал электриком.

Следственная группа в Салеме активно разрабатывала Брудоса. Джерри Фрейзер сделал первый осторожный шаг в его сторону: коротко поболтал с ним, стоя перед его маленьким домиком на Сентер-стрит. Потом они перешли в старый гараж, который Джерри использовал как свою мастерскую и фотолабораторию. Детектив постарался как следует запомнить детали и сделал мысленную отметку сообщить Стовалу об обилии веревок, узлов и о крюке, торчавшем из потолка. Он и сам не мог сказать почему, но от этого зрелища волосы у него на затылке встали дыбом.

Джерри Брудос туманно намекнул на какие-то проблемы – мол, с некоторыми ничего не поделаешь, а от некоторых у него такое чувство, будто он сует руку в банку с печеньем и «делается страшно, что тебя поймают».

Но когда Фрейзер попытался расспросить о «проблемах» подробнее, Брудос ответил, что на работе не ладит с коллегами – мол, он живет в мире, полном людей, но сам очень одинок.

По возвращении в департамент полиции в Салеме Фрейзер в докладе Стовалу сообщил:

– Пока все хорошо. Он не выглядел взволнованным моим визитом, но я бы хотел, чтобы вы с Гинтером съездили к нему со мной еще раз и посмотрели собственными глазами.

– Есть какие-то особые причины? – спросил Стовал.

– Просто предчувствие…

Стовал, Фрейзер и Грег Гинтер, еще один член команды, поехали на Сентер-стрит переговорить с Джерри Брудосом еще раз. До тех пор Стовал не видел его воочию и только представлял себе: по описанию студентки из Корваллиса и черно-белой фотографии в деле.

Мужчина, к которому они нагрянули, не выглядел опасным – в действительности он походил на человечка из теста с рекламы «Пиллсбери». Они ожидали увидеть двухметрового громилу, а по этому парню никак нельзя было сказать, что он обладает какой-то особенной физической мощью. У него были сонные глаза с опущенными веками и пухлые щеки и подбородок.

Он выглядел как типичный неудачник. Тот самый парень, который вечно сидит в конце стойки в баре, в одиночку прихлебывая свое пиво и стесняясь вступить в разговор. Или кого дети на физкультуре последним выбирают к себе в команду. Определенно не любимчик девушек – по крайней мере, в общепринятом смысле.

Стовал присматривался к манере речи Брудоса, его движениям и жестам. Он собирался показать Лиэн Брамли фотографию Брудоса и послушать ее рассказ о попытке похищения, держа в уме человека, который сейчас находился перед ним.

Он увидел старый универсал Брудоса, припаркованный поблизости; тот не подходил под данное Лиэн описание спортивной машины, на которой уехал напавший на нее.

– Это ваш единственный автомобиль? – спросил Стовал.

– Да.

– Еще на чем-нибудь ездите?

– Иногда беру у друга «Кармэн Гиа».

Это подходило больше. Стовал его слова никак не прокомментировал.

Детективы спросили, можно ли им еще раз заглянуть в гараж. Тот выглядел обычным – разделенный фанерными перегородками на несколько отсеков, – но Фрейзер и Стовал заметили грузы, подвешенные к потолку на веревках. Узлы показались им знакомыми – именно такими к трупам девушек были привязаны детали моторов. Веревка была толщиной четверть дюйма, а еще там был нейлоновый шнур диаметром около трех шестнадцатых дюйма. Опять совпадение – по размерам и материалу.

Брудос с легкой улыбкой обратился к Фрейзеру:

– Вас, кажется, заинтересовал узел? Можете взять себе, если хотите.

Фрейзер быстро подошел к верстаку и отрезал фрагмент веревки с приметным узлом. Такая веревка и шнур продавались повсюду, и лаборатория могла подтвердить лишь принадлежность к партии, но узел был особенный.

Брудос не спрашивал, вернутся ли они; он сохранял спокойствие.

Если до этого расследование по делу о пропавших девушках тормозило, то сейчас полетело с лихорадочной скоростью. Стовал получил старое черно-белое фото Джерри Брудоса и включил его в раскладку из нескольких фотографий преступников. Предъявил раскладку Лиэн Брамли и спросил, узнает ли она кого-то из этих людей. Она внимательно рассмотрела снимки и указала на Джерри Брудоса.

– Вот этот похож – но у мужчины, который меня схватил, были веснушки. А у этого нету.

Но веснушки имелись. Просто их не было видно на фотографии.

В кино этого было бы достаточно – все фрагменты головоломки встали на свои места. В реальности это оказалось лишь началом. Чтобы арестовать человека, а потом отдать под суд, надо вооружиться вещественными доказательствами – чем-то, что можно предъявить присяжным либо увидеть в криминалистической лаборатории под электронным микроскопом. Старая аксиома о том, что преступник всегда оставляет что-то на месте преступления и уносит что-то оттуда с собой – пусть даже микроскопическое, – в данном случае верна, как никогда.

И эти улики Стовалу, Доэрти и Фрейзеру теперь требовалось найти. У них были косвенные доказательства того, что Джером Брудос мог являться человеком, который пытался похитить Лиэн Брамли. Все остальное они только подозревали. Они отчаянно нуждались в вещдоках, которые – детективы были уверены – где-то их ждут. Вещдоках, которые можно положить в полиэтиленовые пакетики, подписанные их собственными инициалами, и, когда придет время, представить в зале суда.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, Джерри Брудос забеспокоился. Он почувствовал, что полиция вплотную приблизилась к нему. Они пока не побывали в его мастерской – а только увидели запертую дверь, ведущую туда из гаража, – но детективы могли ведь и вернуться. Насколько он знал, в мастерской они ничего бы не нашли, но мысль о том, что они будут там рыскать, его тревожила. Что еще хуже, за ним установили слежку – он был в этом уверен.

Джерри позвонил салемскому адвокату Дэйлу Дрейку и договорился о встрече на следующий день, двадцать седьмого мая. Придя к Дрейку в офис, Джерри заявил:

– У меня кое-какие проблемы с полицией. Я бы хотел, чтобы вы узнали, в чем дело. Могу заплатить авансом.

От аванса Дрейк отказался, велев Брудосу пока что о деньгах не беспокоиться. Он будет рад представлять его интересы, если у Брудоса действительно окажутся «проблемы с полицией».

Однако у полиции были собственные проблемы, поскольку детективы шли по очень опасной грани, рискуя подорвать дело, которое еще даже не оформилось. У них по-прежнему отсутствовали чертовы вещественные доказательства. Они не могли арестовать Брудоса за убийство и надеяться на победу в суде. И они не хотели оставлять защите крючки, на которых адвокаты повесят свои шляпы. Вместо этого они стремились обеспечить Брудоса веревкой, на которой повесится он сам, – а это означало, что пока его нужно держать на свободе и следить за каждым его шагом. Но тут и таилась опасность: если он запаникует и попытается сбежать, они потеряют его. Правда, у полиции был козырь: дело Лиэн Брамли. Если потребуется немедленный арест, они смогут получить ордер.

Поэтому, когда Брудос выезжал на шоссе I‐5, направляясь на работу в Халси, к югу от Корваллиса, машина наблюдения следовала за ним по пятам. Когда возвращался домой – тоже. В следующие несколько дней не было ни единого момента, когда Джерри Брудос отрывался от слежки – вездесущей, хоть и не бросающейся в глаза.

Помимо опасений, что подозреваемый ударится в бега, существовала возможность, что он нападет на еще одну девушку; опасный период между двадцатым числом и концом месяца был в разгаре. Если они нацелились на нужного человека, а теперь вдруг выпустят его из-под наблюдения, может произойти новая трагедия.

Однако Джерри Брудос следовал своему обычному графику. Ездил на работу. Возвращался домой и вроде как сидел там по вечерам. Время от времени семейный автомобиль куда-то выезжал: за рулем сидела миниатюрная брюнетка – жена Брудоса. Похоже, она понятия не имела о катаклизмах, творившихся в ее мире.

В среду, 28 мая, в десять минут восьмого, был выдан ордер на обыск двух машин, на которых ездил Джерри Брудос. Он подписал бланк с «правами Миранды»[2]; его лицо при этом не дрогнуло. Если подозреваемый и нервничал, то никак этого не показал. Зеленый универсал был совершенно чист – вымыт снаружи и изнутри. Собственно говоря, изнутри он был еще мокрый.

Брудос на это с улыбкой заметил:

– Я ездил на автоматическую мойку, а мой сынишка вдруг возьми да и опусти стекло.

Джерри Фрейзеру Брудос показался даже чересчур спокойным.

Позднее Брудос признается Фрейзеру:

– Думаю, в машине вы ничего не нашли. А может, нашли, но вряд ли что-нибудь веское. Есть, наверное, какое-то связующее звено, имеющее отношение к машине. Но я об этом не переживал. У меня было такое чувство, что я ни при чем. У себя в голове я даже не сомневался… пока вы не заметили узлы. Если бы я знал, что вы их предъявите, я бы от них избавился. (Избавился бы? Или нет? Он же сам предложил Джерри Фрейзеру взять узел, чуть ли не навязал ему улику против себя!)

Стовал, Фрейзер, Грег Гинтер и лейтенанты «Мэнни» Бойес и Роберт Пинник из криминалистической лаборатории штата Орегон обыскали и обследовали также «Кармэн Гиа» 1964 года выпуска, добыв из нее бесконечно малые крупицы улик.

За долгий вечер в полиции Джерри Брудос трижды позвонил своему адвокату, но позволил криминалистам продолжить поиски.

В пятницу 30 мая 1969 года Джим Стовал и Джин Доэрти выехали из Салема в Корваллис, вооруженные ордером, выданным окружным судом округа Марион, на арест Джерри Брудоса за вооруженное нападение (по делу Лиэн Брамли). Это было в 17 часов 15 минут.

Но, прежде чем они добрались до места, команда наблюдения сообщила по рации, что семья Брудосов выехала из Корваллиса; они направлялись на север по шоссе I‐5. Джерри Брудос сидел за рулем зеленого универсала «Комета» с номерным знаком штата Орегон 7Р‐5777, когда они выезжали из Корваллиса, но по пути они с женой поменялись, и теперь Дарси вела, а Джерри лежал на заднем сиденье. Ехали они не домой – Дарси провезла семью через Салем и продолжила движение на север, в сторону Портленда.

Ожидание закончилось. Доэрти и Стовал не могли рисковать и отпускать Брудоса в Портленд – а то и дальше, в штат Вашингтон и к канадской границе, до которой оставалось 250 миль. Двое детективов помчались вслед за ними и полицейской машиной без опознавательных знаков, следившей за Брудосом.

Медлить было нельзя. Первая машина поравнялась с универсалом, и патрульный за рулем включил мигалку. Дарси Брудос увидела ее и съехала на обочину.

На часах было 19:32; Доэрти подошел к универсалу с одной стороны, а Стовал и Би Джей Миллер – с другой. Они увидели встревоженную женщину за рулем, а на переднем сиденье – маленьких мальчика и девочку. Дарси Брудос полезла за правами и начала спрашивать, в чем дело. Доэрти покачал головой и посветил фонариком на заднее сиденье.

Джерри Брудос лежал там, спрятавшись под одеялом.

– Вы арестованы. Пожалуйста, выйдите из машины.

Пока Брудос щурился и моргал глазами в свете фар полицейских машин, Доэрти зачитал ему права.

После этого Доэрти и Стовал доставили Джерри Брудоса в полицейский участок в Салеме, где оформили арест, сфотографировали его и посадили в камеру.

Стовал сделал снимок здоровяка в клетчатой рубашке на свою собственную «лейку». Снимок мужчины, которого они так долго искали. И который идеально вписывался в составленный им профиль.

Однако, когда Брудос начал переодеваться в тюремный комбинезон, детективы застыли в изумлении. На Джерри были женские шелковые трусики. Он заметил, как Стовал и Доэрти переглянулись.

Покраснев до корней волос, Брудос объяснил:

– У меня чувствительная кожа.

Детективы ничего не ответили.

Джерри Фрейзер осмотрел бумажник подозреваемого. В одном из отделений он нашел маленькую фотографию обнаженной женщины – квадратик размером дюйм на полтора. Снимок был похож на обрезанный «Поляроид», без ног и головы. Фрейзер смог различить за девушкой шкафчик для инструментов от «Сирса». Он положил снимок в полиэтиленовый конверт и присвоил улике номер 2017.

Кто была девушка на фотографии? В любом случае Фрейзер сомневался, что она еще жива.

Для Дарси Брудос начался настоящий кошмар – она понятия не имела, что происходит. У нее на глазах ее мужа сковали наручниками и посадили на заднее сиденье полицейской машины. Она кое-как успокоила плачущих детишек, а потом развернулась и поехала следом за полицейским караваном обратно в Салем.

Дарси дождалась, пока мужа посадят в камеру. Когда им наконец позволили переброситься парой слов, она молящим тоном спросила его:

– Джерри, в чем дело?

– Пустяки, – коротко ответил он. – Меня обвиняют в незаконном хранении оружия.

– Но почему?

Он отвернулся. Дарси посмотрела, как Джерри скрылся за железной дверью, а потом повезла детей домой.

Глава 14

Джерри Брудос, снова солгавший жене, был препровожден в камеру под любопытными взглядами других заключенных. Он по-прежнему не особенно волновался. Брудос ожидал, что полиция сделает что-нибудь подобное, – но был уверен, что у них нечем привязать его к обвинениям. Он считал, что они просто делают отчаянную попытку в надежде, что найдут способ удержать его в тюрьме.

Тем не менее он позвонил Дэйлу Дрейку и попросил того приехать. Джерри был достаточно умен, чтобы не соглашаться на допрос без адвоката. Дрейк провел в тюрьме всю ночь. Позднее – годы спустя – Джерри Брудос будет настаивать, что в ту ночь адвоката при нем не было. Якобы другие заключенные «избили его до полусмерти». Он также будет заявлять, что в тюрьме его отравили. Он всегда все видел по-своему, как ему хотелось; точно так же он рассказывал и о своем аресте.

Джерри считал себя гением. Неоднократно говорил полицейским и своему адвокату, что его IQ – 166, то есть даже выше гениальности. (На самом деле он прошел тест с результатом 105 по шкале Векслера – Белвью; возможно, цифра получилась ниже из-за стресса). Он был уверен, что ни одному копу его не перехитрить, и предвкушал интеллектуальное соперничество на допросах, считая, что непременно одержит верх.

Стовал ждал внизу; заключенного вот-вот должны были привести. Стовал был одним из лучших мастеров допроса в стране и довел свое искусство до совершенства.

– Это как игра в кошки-мышки, – объяснял он. – Всегда, всегда следует придерживать факты, которые привязывают подозреваемого к месту преступления. Мы что-то о нем знаем, и он тоже знает – или догадывается – об этом, но он не уверен. Между нами возникает своеобразный диалог. Допрашивающий никуда не торопится; он позволяет подозреваемому уводить себя от главной темы – но не слишком далеко. Если подозреваемый произносит нечто, изобличающее его, мы никогда не набрасываемся на это сразу. Пусть решит, что мы прослушали, а потом мы раз – и напоминаем!

Очень много всего происходило с момента, когда мертвые и исчезнувшие девушки пропадали, до момента, когда их находили. И единственным, кто знал, что именно, был здоровяк, сидевший перед Стовалом. Детектив понимал, что рано или поздно тот раскроет свои секреты. Он видел, что Брудос присматривается к нему, и сам присматривался к подозреваемому, оценивая его настрой.

Мужчина был дерзок и чувствовал себя на коне. Это было хорошо. Дерзкие подозреваемые легко проговариваются – им хочется похвалиться, и они выдают значимые детали.

Этот человек – Джерри Брудос – определенно мог порассказать такого, чего не захочет слушать ни один нормальный мужчина… но не сразу и только в некоем подобии диалога.

Стовал был готов работать все выходные; от первого допроса он ничего особенного не ожидал. Но если Брудос решит пойти на контакт, детективу надо находиться в пяти минутах от тюрьмы.

За стенами допросной комнаты без окон раздавались мужские голоса и звуки радиоприемника – по нему транслировали репортаж с квалификационных заездов в гонках «Индианаполис Спидвей». Внутри, наедине с подозреваемым, Стовал выдерживал долгие паузы. Брудос редко поднимал глаза на детектива, но тот не наблюдал у него ни капель пота на лбу, ни ускоренного дыхания – никаких признаков паники.

Кажется, подозреваемый наслаждался вниманием и ждал, когда начнется игра.

Стовал задавал самые простые вопросы. Полное имя и фамилия. Адрес. Дата рождения. Имя жены. Трудоустройство. Машины, находящиеся в собственности. Это походило на собеседование на работу.

Но не являлось таковым.

– Никогда нельзя напирать, – объясняет Стовал. – Ты только выдвигаешь предположение и ждешь, чтобы подозреваемый его развил.

– Прямо загадка, – негромко сказал Стовал. – Как нечто подобное – все это – могло случиться. Столько девушек пропали.

Брудос едва заметно кивнул.

– Сложное ведь дело. Такое надо планировать.

Брудос пожал плечами.

– Есть какие-нибудь теории? Можете это как-то объяснить?

– Мой адвокат советовал в это не углубляться.

Стовал откинулся на спинку стула и переключился на менее напряженную тему.

– А вы ездите еще на каких-то машинах, кроме собственной? Или «Кармэн Гиа»?

– Иногда беру у матери.

Что-то блеснуло у Брудоса в глазах – огонек ненависти. Мамашу свою этот парень не очень любит.

– И что у нее за машина?

– «Рамблер», 1964 года.

– Один из тех, знаете, голубых? Которые все похожи на лодки?

– Нет. У нее салатовый.

– Хотите сигарету? Чашку кофе?

– Я не курю. И пью очень редко. Никаких плохих привычек. – Брудос улыбнулся.

Стовал улыбнулся в ответ.

– Думаю, мне лучше вернуться в камеру. Копы меня разбудили, когда пришли арестовывать. А я же работал целый день.

Стовал предупредительно привстал и дал сигнал конвойному.

Первый контакт состоялся, и Брудос, похоже, считал, что прошел он хорошо.

– Я буду поблизости, если захотите еще пообщаться, – легко сказал Стовал.

Он посмотрел, как крупный мужчина побрел по коридору назад в камеру. Стовал знал, что потребуется много часов, – а возможно, и дней, – но Брудос обязательно захочет снова поговорить.

Стовал выпил кофе и начал просматривать свои записи – которым предстояло сильно разрастись. Перед заключенным он делал лишь короткие заметки, но, оставаясь один, отмечал все, что казалось важным, и нумеровал ответы. Так у него появлялась точка отсчета для следующей встречи.

Несколько часов спустя из тюрьмы поступил звонок:

– Он опять хочет побеседовать.

– Приведите его.

Они начали заново. Первые осторожные реплики. Брудосу не понравилась его камера. Похожа на шкаф. Одно окно – он измерил – четыре на десять дюймов, и то забрано решеткой. Лампочка светит слишком слабо.

Стовал заметил:

– Тюрьмы строятся не для комфорта.

– Вы знаете, где моя жена?

– Поехала домой.

Стовал заметил, что заключенный искренне беспокоится за жену; когда он говорил о ней, у него на лице не было и следа ненависти, как при упоминании о матери.

– Как вы вообще работаете? – спросил Брудос. – Я имею в виду: откуда вы узнаете разные вещи, если у вас нет доказательств?

– Видите ли, мы знаем одни вещи, а другие люди знают другие вещи – постепенно все складывается вместе, и мы получаем цельную картину.

– Так вы не знаете всего, что произошло, да?

– Никто не знает. Как я сказал, это вроде головоломки. Ты представляешь, как человек это сделал… задаешься вопросами. У тебя есть все кусочки картинки, но нет коробки с образцом на крышке. Перед тобой пазл из тысячи фрагментов, и приходится начинать с самого простого – раскладывания этих фрагментов по цветам. Мы отделяем голубые от зеленых и коричневых – это я к примеру. Потихоньку собираем рамку и продолжаем двигаться вглубь, держа в уме цветовую схему. Синий. Зеленый. Коричневый.

Кажется, Брудосу понравилась эта аналогия. Дальше Стовал в процесс его не посвятил. Не стал говорить о пробах и ошибках, и о тяжелой работе, и о том, как порой можно просмотреть самый важный кусочек, потому что в первый раз, когда вы его прикладывали, он не вписался в картину. Но постепенно она все равно складывается. С помощью вещественных доказательств, и допросов, и бессчетных часов обдумывания информации.

– Без образца это, по-моему, невозможно, – прокомментировал Брудос. – И как вы не отчаиваетесь?

– Стараемся.

Повисла пауза.

– Я знаю, вы меня забрали, потому что думаете, что я в чем-то виноват.

– Вы обвиняетесь в нападении с применением оружия.

– Ну да.

– Вы ведь электрик. И как, хороший?

– Да вроде хороший. Разбираюсь в проводах, электронике… всем таком.

– В какой компании вы работали, когда жили в Портленде в 1968-м?

– В «Осборне».

– Вы работали в разных местах возле Салема?

– В Западном Салеме, и в Либаноне, а потом в Хэлси.

– Далековато ездить.

– Зато по шоссе.

– Когда-то в пятидесятых, когда вы жили в Корваллисе, вы попали в какие-то неприятности…

– Я был подростком. Меня отправили в тамошний госпиталь. Это было давным-давно.

– Да. Вы тогда, наверное, еще учились в школе.

Брудос поерзал.

– Не понимаю, откуда вам знать, что я что-то сделал… с этими девушками. Вы ведь этого никак не докажете.

– Хотите это обсудить?

Брудос покачал головой и отвел взгляд.

– Дрейк сказал, я могу не разговаривать об этом. Он мой адвокат, и думаю, мне лучше прислушиваться к нему. А вы знали, что мы с ним вместе учились в старшей школе? По крайней мере, он так говорит – мол, запомнил мою фамилию, потому что мы выпускались в один год. Мир тесен, да ведь?

Стовал кивнул. Брудос избегал прямых вопросов и ловко уклонялся от неприятных тем. Стовал не собирался давить на него.

Остаток беседы прошел примерно так же. Каждый раз, когда детектив подбирался к чему-то, о чем Брудос не желал говорить, они переключались на другую тему. Стовал видел, что Брудосу очень хочется узнать, какие козыри на руках у следственной группы, но спросить напрямую он не решается. И сам не хочет выдавать никакой информации.

Снова они зашли в тупик. Брудос вернулся к себе в камеру.

Такие короткие беседы между ними продолжались три дня, и каждый раз они подходили все ближе к убийствам девушек. Записки Стовала становились более подробными. После каждого получаса или больше – сколько длился разговор – он разбирал их и систематизировал. Брудос действительно находился поблизости от мест похищений в момент их совершения. Это было ясно. И у него была возможность. Парень был силен; жирок скрывал мощные мышцы. Возможность. Способ. Мотив? Мотив постепенно прояснялся – подспудное сумасшествие мужчины, явно ненавидевшего свою мать. Ненависть разрасталась в нем, распространяясь на всех женщин – за исключением Дарси Брудос.

Мать – Эйлин Брудос, – по-прежнему контролировала жизнь своего сына, словно он был ребенком. Одалживала ему машину и частенько ссужала деньгами, когда он не мог найти работу. Каждый раз, стоило подозреваемому упомянуть мать, его челюсти сжимались.

Стовал чувствовал, что и сам проходит у подозреваемого какой-то тест. Вроде бы Брудос начинал испытывать к нему уважение и считать достойным соперником. Себя он точно считал необыкновенно умным, и для него было важно иметь противника под стать.

Между ними начал завязываться диалог. Стовал готов был рискнуть и дать больному рассудку подозреваемого вырваться наружу. А еще он опасался развязки – почти так же сильно, как стремился к ней. Надо было постоянно напоминать себе, что беспомощные жертвы давно мертвы и им уже не больно. Но все случившееся с ними будет пережито еще раз – в комнате для допросов…

Дежурные менялись. Первая смена. Вторая. Потом третья, и все начиналось сначала. Стовал пил слишком много кофе, спал урывками и принимал душ второпях. Брудос у себя в камере тоже подремывал.

На самом деле в тюрьме ему прекрасно спалось. Ведь он позвонил Дарси и объяснил, что ей надо делать. Она всегда подчинялась ему, и теперь он рассчитывал на это.

Дарси Брудос была в шоке. Она никак не могла понять, что все-таки произошло. Минуту назад они ехали в Портленд, чтобы провести выходные с друзьями. Она была счастлива и довольна, предвкушала три дня развлечений, передышку от гнетущих отношений с Джерри.

А в следующий миг… Полицейские окружили их универсал, и бесплотные голоса донеслись до нее вместе с ярким светом фар, направленных в лицо. Они напугали ее и напугали детей. Дарси до сих пор было страшно, тем более что она была в доме одна.

Она понятия не имела, что Джерри мог натворить. Знала, что у него есть пистолеты, но вроде бы он никогда их с собой не носил – они были нужны для охоты или для продажи. Так почему полиция преследовала их на шоссе в Портленд всего-то за хранение оружия?

Она запрещала себе думать о том, что еще могло случиться; не хотела испугаться еще сильнее. Джерри всегда был странным, а в последнее время его странности усилились, но это только потому, что он такой чувствительный. Ведь люди – включая ее саму – постоянно его подводят. А он же отец ее детей. Ее законный муж.

Она сидела в темной гостиной и глядела в окно на машины, проезжавшие по Сентер-стрит. Свет их фар пробегал по внешней стене дома.

Когда раздался телефонный звонок, она подпрыгнула чуть ли не до потолка. Это был Джерри – звонил из тюрьмы. Голос у него был обычный, разве что немного напряженный. Он не стал слушать ее вопросы; ему надо было сказать что-то важное.

– Дарси…

– Да, я…

– Просто послушай. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала. Пойди ко мне в мастерскую. Там есть коробка, а в ней старая одежда.

– Какая еще одежда?

Он сделал паузу.

– Женская одежда, просто всякое барахло, которое я там держу. Сожги ее. А еще найди коробку с фотографиями. Уничтожь обе коробки.

– Джерри, но зачем?

– Полицейские могут использовать их против меня. Они задают кучу вопросов. Просто пойди, найди коробки и сожги.

Она не смогла этого сделать. Слишком многого Джерри ей не говорил. С утра она позвонила Дэйлу Дрейку и спросила, как ей поступить. Он сказал, что уничтожать то, что может считаться уликами, противозаконно.

– Если ты это сделаешь, тебе могут предъявить обвинение.

Она вообще не пошла в мастерскую Джерри. Ей было страшно – и страшно говорить мужу, что она не послушалась его приказа.

Вместо этого она собрала вещи – свои и детей – и уехала в Корваллис к родителям. Когда те начали задавать вопросы, Дарси ничего не отвечала. Она позвонила брату Джерри в Техас и сказала, что у Джерри неприятности, но и на его вопросы не стала отвечать.

Дарси вспоминала Джерри в бюстгальтере и поясе для чулок. Фотографию, на которой он улыбался в черных кружевных трусиках и туфлях на каблуках. Или ту, где он лежал на кровати в женском белье.

Возможно, дело было в этом. Может, это было противозаконно и кто-нибудь об этом узнал.

Глава 15

Брудос снова захотел поговорить.

Джим Стовал аккуратно сложил бумаги на рабочем столе и пошел в допросную. Джерри выглядел немного утомленным, но хотел продолжать. Ему не терпелось выведать, что известно полиции.

– Откуда вы знаете, я это или нет?

– О чем именно вы говорите, Джерри?

– О девушках. Если вы думаете, что это я их убил, то откуда вам знать подробности, если я не рассказываю?

– Кое-что знаем мы. Кое-что знаете вы…

– Знаю что?

Мгновение Стовал молчал, потом медленно ответил:

– Ну, например, вы в курсе насчет одежды…

– Какой такой одежды?

– Одной вещи, которую мы нашли… довольно необычной.

– Моей вещи?

– Нет.

– Необычной вещи, которую вы нашли…

– Да.

Ответ сорвался с его губ как будто бы случайно.

– Вы грацию имеете в виду?

Стовал задержал дыхание, заставляя себя и дальше черкать в блокноте. Ответ был верный, и знать его мог только убийца Карен Спринкер. Черную грацию с шестью крючками и петлями описали матери Карен. И миссис Спринкер была уверена, что Карен ничего подобного не носила. Грация была слишком большого размера и слишком отличалась от остальных бюстгальтеров девушки.

Но Стовал не собирался сразу хвататься за мимолетно брошенную реплику. Ведь тогда Брудос мог замкнуться и замолчать. Детектив решил вернуться к ней позднее. Он кивнул и переключился на другие темы. Брудосу хотелось поговорить, хотелось все выложить, но вести допрос следовало осторожно.

Они обсудили девушку из общежития в Корваллисе. То, что полиция знает про нее, для Брудоса не было сюрпризом. По его словам, он встретился с ней «просто чтобы поболтать», и она оказалась не его типа.

А какой тип его?

– Женщины, которые нарядно одеваются и носят туфли на шпильках. Я люблю туфли.

Стовал согласился:

– Они выглядят лучше, чем кеды или балетки, правда?

Брудос с энтузиазмом покивал.

– Гораздо лучше. Я прошу жену все время ходить на каблуках, но она говорит, у нее от них болит спина.

Было ясно, что разговор о туфлях возбуждает Брудоса; судя по всему, он решил, что детектив не придал значения его словам про грацию.

– Я коллекционирую туфли.

– И где вы их берете? Покупаете?

Брудос нетерпеливо потряс головой.

– Нет… нет. Отбираю у женщин.

– Но как же вы это делаете?

– Мой адвокат, знаете ли, не советует делиться этим с вами.

Стовал кивнул и подождал. Он видел, что Брудоса прямо-таки распирает от желания похвастаться.

– Была одна девушка в Портленде. Пару лет назад, может, в 1967-м. Жила на юго-западной Пайн-стрит. А я работал тогда в компании «Кеко-Осборн», ехал как-то по улице и заметил ее. На ней были лодочки на шпильках. Я в них влюбился с первого взгляда. Проследил за ней и узнал адрес квартиры, где она живет. Потом вернулся – где-то под утро, было еще темно. Я хотел не ее, а ее туфли.

– И что, вы их забрали? Каким образом?

– Открыл сетчатый экран – он болтался на петлях. Я хотел только взять туфли, но тут она проснулась и зашевелилась. Пришлось ее придушить, чтобы она меня не увидела. На ней была пижама – штаны и куртка. Я расстегнул куртку, стащил с нее штаны и занялся с ней сексом. Она не сопротивлялась. Она очнулась, когда я закончил, так что я по-быстрому схватил три пары ее туфель – и черный бюстгальтер – и сбежал.

– А больше ничего не взяли?

Джерри искренне удивился. Он же не был вором! Он брал только туфли и белье.

– Нет, больше ничего.

– Вот, значит, как вы пополняли коллекцию белья и туфель?

– Иногда я брал белье с веревок, где оно сушилось. Но бывало, пробирался в дома и воровал.

– А черная грация, про которую мы говорили, – вы там ее взяли?

– Нет, в другой раз. Та, про которую мы говорили, была большая.

Брудос выпрямился во весь свой немалый рост.

– Я ее заметил на веревке в Портленде пару лет назад. Ну и взял себе.

– И сохранили?

– Ага. Вместе со всем остальным.

Очевидно, Брудос чувствовал себя в безопасности. Они спокойно беседовали о разных мелочах вроде воровства белья с веревок, а изнасилование в Портленде он преподнес как случайность, косвенно связанную с «коллекционированием».

Стовалу надо было вести себя осторожно, чтобы не выдать своего шока или осуждения в отношении его действий. История с черной грацией представляла опасность для подозреваемого, и он решил пока к ней не возвращаться.

– А когда вы жили в Портленде, больше ничего не случалось?

– Вы имеете в виду девушку с энциклопедиями?

Бинго.

– Да. Ее звали Линда.

– Она пришла ко мне домой, а я был во дворе. Сначала подумал, что это мальчик – у нее была короткая стрижка. Она сказала, что ей у нас назначена встреча. Я проводил ее к задним дверям, впустил в подвал и сказал, что хочу купить ее книги.

Стовал подождал.

– Еще кто-нибудь был дома?

– Я сказал ей, что мы будем не одни, но я соврал. Моя мать была наверху с моей дочерью. Она села на табурет в подвале, в моей мастерской, и стала уговаривать меня купить энциклопедии…

Я обошел ее со спины. У меня там был обрезок трубы. Я ударил ее трубой, и она упала с табурета. Потеряла сознание. Тогда я ее задушил, и она умерла.

Джерри Брудос только что сознался в первом убийстве. Джим Стовал спокойно слушал его, и Брудос продолжил описывать смерть Линды Слоусон.

– Моя жена отсутствовала, но мать была там. Я поднялся наверх и сказал ей поехать купить гамбургеров. Потом опять спустился, и тут услышал, как меня зовет тот мой приятель из Корваллиса.

– Как его имя?

– Нед Роулз. Я вышел из задней двери и подошел к главному входу. Сказал ему, что делаю в подвале нитроглицерин и сейчас не могу говорить, и он ушел. Я снова спустился в подвал и вытащил девушку оттуда, где я ее спрятал, из-под лестницы.

– Вы помните, что на ней было надето?

Это произошло полтора года назад. Стовал знал, что от тела, даже если его найдут, остались только одежда и кости. Поэтому описание одежды и украшений имело большое значение.

– Одежда? Не помню. На ней было голубое белье. Бюстгальтер и пояс для чулок. А еще красные трусики. Я примерил на нее кое-что еще – из моей коллекции.

Я не мог оставить ее у себя. Мать или жена могли ее найти.

– И что вы сделали?

– После полуночи, часа в два ночи, погрузил ее в машину и отвез на мост над Уилламет. Достал из багажника домкрат, чтобы все выглядело так, будто у меня шину спустило, и выбросил ее в реку.

– Но ее не нашли.

– Нет. Так и было задумано. Я привязал к телу груз.

– Какой?

Брудос сделал паузу. Если он ответит, то по-настоящему признает свою вину. Наконец он сказал:

– Головку блока цилиндров от двигателя.

– Вы хотите еще что-то рассказать о смерти Линды Слоусон?

– Я отрезал ей стопу.

– Отрезали стопу? Когда это было?

– Перед тем, как выбросить труп. Я не мог оставить ее себе, но хотел сохранить хотя бы малую часть. Я взял ножовку и отпилил ей левую стопу, потому что я правша. Я положил ее в морозилку и использовал, чтобы фотографировать и примерять на нее туфли.

– Она еще у вас?

Брудос покачал головой.

– Нет. Женщины могли ее найти. Через какое-то время я и к ней привязал груз и сбросил в реку.

– Помните что-нибудь еще насчет этой девушки? Линды Слоусон?

– У нее было кольцо. Кольцо класса или колледжа. Хотя нет, какой-то католической школы.

– Она вас не испугалась?

– Нет. Сидела себе, рекламировала мне книжки, а потом я подошел со спины. А когда я ее ударил, потеряла сознание.

Плотину прорвало, но оставалось еще три случая – а возможно, и больше, о которых его надо было расспросить. Поведение Джерри Брудоса заметно изменилось, стоило ему начать говорить о своих преступлениях. Он стал более дерзким и уверенным. Он провернул похищения, поставившие в тупик сотни полицейских, и теперь с гордостью делился деталями.

Стовалу предстоял очень долгий день.

– Знаете, Джерри, мы пытаемся понять, что случилось с Джен Уитни. Мы нашли ее машину возле I‐5, но ее саму – нет. Вы не знаете, куда она подевалась? Наверное, надо было хорошенько все спланировать, чтобы она пропала вот так, без следа.

Брудос едва заметно улыбнулся.

– Вы были знакомы с Джен Уитни?

– Не особо.

– Но как-то же вы с ней встретились. Как?

Брудос промолчал. От этого убийства их отделяло меньше времени; возможно, именно поэтому Брудос побаивался признаваться в нем. Джен Уитни пропала полгода назад.

– Понимаю, давно было дело. Аж в прошлом году, – сказал Стовал. – Можно и позабыть.

Это явно рассердило Брудоса.

– Я все помню.

– В прошлом ноябре вы жили в Салеме, верно? А работали где?

– В Либаноне.

– Джен Уитни пропала во вторник. Вы работали в тот день?

– Да… Ее машина сломалась на шоссе. Я ее увидел, когда возвращался домой в тот вечер.

– Какого она была цвета?

– Красно-белый «Нэш Рамблер». Стоял на обочине в двух милях к югу от Олбани. Она топталась рядом с двумя парнями. Хиппи.

Этого Джим Стовал не ожидал. Джен Уитни была не одна! Но те двое парней не дали о себе знать, когда полиция просила посодействовать в расследовании. Брудос тем не менее настаивал, что с девушкой было двое хиппи.

– И как они выглядели?

Брудос пожал плечами.

– Ну, как они все выглядят – длинные волосы, джинсы, повязки на головах. Совсем молоденькие. Дети.

– Они были с ней или проезжали мимо?

– Я так понял, она их подвозила, а тут машина сломалась, и они не знали, как ее починить. Я предложил починить ее машину, но у меня не было с собой инструментов. Я их всех троих подбросил до Салема и высадил хиппи на разъезде, чтобы они двинулись дальше на север.

– Она была не против поехать с вами?

– Нет, конечно. Я сказал, что привезу ее обратно и отремонтирую «Рамблер». Я доехал до моего дома на Сентер-стрит и завернул в гараж. Сказал ей подождать в машине, а я предупрежу жену, что поеду ей помочь. Она и послушалась. Я сказал, у меня все инструменты в доме.

– Моей жены дома не было. Я вернулся и сказал девушке, что не смог попасть в дом, поэтому придется чуток подождать, пока вернется жена. Я придумал какое-то объяснение, почему ее нет.

– А вы правда ожидали возвращения жены?

Брудос покачал головой.

– Не-а. Она уехала к подруге.

– И что вы сделали дальше?

– Забрался в машину и сел рядом с девушкой. Сказал, что есть забавное развлечение – надо закрыть глаза и попытаться объяснить, как завязывать шнурки. Ну, знаете, не показывая руками.

Брудос пошевелил пальцами, и Стовал заметил, что ногти у него обкусаны до мяса, как бывает у детей. У взрослого человека такие ногти выглядели странно.

– И она включилась в игру?

– Сначала посмотрела на меня и стала показывать пальцами, но я ее поправил. Тогда она отвернулась и стала смотреть вперед и словами говорить, что надо делать. В общем, она поворачивается и говорит: «Берешь правый шнурок и продеваешь его под левым…», а я тем временем взял кожаный ремешок, который принес из дома, набросил петлю ей на голову и затянул на шее. Потом открыл дверцу багажника машины, продел ремешок через нее и захлопнул. Ее потянуло назад и в сторону.

– Она была мертва? – тихо спросил Стовал.

– Она не шевелилась. Не могла. Я пошел в дом проверить, что жена еще не вернулась. Она не вернулась. Я пошел назад к машине, и она – девушка – была мертвая. Я перевернул ее на живот прямо на сиденье и занялся сексом с ее телом. Сзади.

Джим Стовал был готов к тому, что убийца окажется сексуальным психопатом. Джерри Брудос был не первым психопатом, с которым встречался детектив, но самым чудовищным. Он был садистом и некрофилом и удовлетворял свои сексуальные потребности, совершая эротические акты с женщинами, которые были либо без сознания, либо мертвы.

Стовала затошнило; однако он не мог выдать свои истинные чувства или поддаться естественному желанию выскочить из комнаты и вдохнуть свежего воздуха. Процесс пошел – он слышал то, что стремился услышать с того самого момента, как вступил в диалог с преступником два дня назад. Казалось, прошло не два дня, а два месяца.

– Вы сразу избавились от тела Джен Уитни? Я хотел бы знать, каким образом.

– Не сразу. Я занес ее в мастерскую и попозже еще занимался с ней сексом. Одевал ее в разные вещи из моей коллекции и делал фотографии. У меня в мастерской есть крюк, и я подвесил ее на веревку.

– Но вечно держать ее там вы не могли.

– Нет. Я оставил ее еще на пару дней, и когда возвращался с работы, шел в мастерскую, одевал ее и занимался с ней сексом. Я и сам не знал, что с ней делать дальше. Мне хотелось что-нибудь от нее сохранить.

– У вас были фотографии.

– И кое-что еще. Я подумал, что мог бы сделать пресс-папье из ее грудей. Я отрезал ей правую грудь и собирался сделать пластиковую отливку, а потом по ней изготовить пресс-папье из свинца. Я снял с груди кожу и разложил ее на верстаке, а края прибил к доске. Использовал пластик, чтобы сделать отливку, но вышло плохо. Я добавил слишком много отвердителя и все испортил.

Джиму Стовалу вспомнились те немногие убийцы в истории криминалистики, фетиш которых распространялся на расчленение и сохранение фрагментов трупов. К счастью, такие встречались редко. До Брудоса наиболее известным считался Эд Гин из Висконсина и еще один отшельник, который настолько ненавидел свою мать, что убил ее и других женщин, а из их иссохшей плоти сделал одежду. Но Эд Гин был холостяком и полностью подчинялся матери, которую ненавидел. А у Джерри Брудоса была жена, дети, образование и хорошая работа. И вот он, сидя перед ним, ровным голосом рассказывал о том, как воплощал свои жуткие фантазии – словно речь шла о замене лампочки.

Голос Брудоса ворвался в размышления Стовала.

– Вы, ребята, почти поймали меня с Джен Уитни. Я до смерти перепугался.

– Что вы имеете в виду?

– Мы с женой поехали в Портленд на День благодарения, а девушку я оставил на крюке в мастерской. Какой-то парень врезался в мой гараж и оставил в стене дыру. Приехала полиция, они хотели зайти в гараж, но он был заперт. Я чуть не попался.

Когда я вернулся домой, то нашел их карточку, поэтому убрал девушку из подвала и перетащил в насосную на заднем дворе, а там накрыл полиэтиленом. Потом позвонил копам, и они приехали и проверили мою мастерскую. Они ничего не заподозрили, хотя дыра в стене была большая. Если бы они посветили туда фонариком, то увидели бы, как она висит на крюке…

Если бы. Если бы. Эти мысли посещают каждого детектива, расследующего убийства. Если бы жертва не пошла туда, куда пошла, если бы их пути с убийцей не пересеклись. Если бы это произошло, трагедии бы не случилось. Для тех, кто верит в судьбу, тут есть о чем задуматься. Если бы тело Джен Уитни нашли тогда, в ноябре 1968-го, Брудоса остановили бы. А Карен Спринкер и Линда Сейли остались бы в живых.

Стовал продолжал поддерживать диалог с убийцей, увлекшимся повествованием о том волнующем приключении.

– Так вы избавились от тела?

– Бросил его в реку. Привязал груз и скинул с моста. Вода как раз была высокая.

– В какую реку?

– Уилламет.

– Где это было? На каком именно мосту?

– Да без разницы.

– Это было в Портленде?

– Нет.

– А может, река была Лонг-Том, а не Уилламет?

– Я же сказал, Уилламет. Этого достаточно. Сколько времени прошло – это не имеет значения.

Стовала удивило внезапное сопротивление Брудоса; то он выдавал жуткие детали, а то запирался на каких-то простейших вещах. Похоже, он верил, что в отсутствие трупа его не смогут обвинить в убийстве Джен Уитни. Он не понимал, что понятие «corpus delecti» означает не человеческое тело, а «состав преступления». Судя по всему, в законах он смыслил мало, хоть и считал себя умней полиции.

– Может, это было на Индепенденс?

– Не могу сказать.

Стовал упомянул другие мосты в окрестностях Салема, но заметно отреагировал Брудос только на Индепенденс. Трупа там не находили, и возможно, уже никогда не найдут – ведь с момента убийства прошло шесть месяцев.

– Машину Джен Уитни нашли не на шоссе. В другом месте.

– Я вернулся туда и переставил ее, после того как разобрался с мастерской. Привязал к своей тросом и отбуксировал на стоянку у Сантьяма. Хотел вообще сбросить в ущелье, но, пока ее тащил, увидел три полицейские машины – две ехали на юг, а одна на север. Они могли меня остановить и спросить насчет «Рамблера». Поэтому я отбуксировал его на стоянку Сантьям, запер и оставил там.

– А какой груз вы привязали к телу Джен Уитни? Судя по всему, он надежно утопил тело.

– Обычный железный лом. У меня в насосной его сколько угодно.

Джим Стовал перебрал у себя в голове информацию, которую на данный момент получил от Джерри Брудоса. У него было два признания – словесных – в убийствах, жертвы которых, возможно, никогда не будут найдены. Джерри Брудос определенно располагал сведениями, которых не могло быть ни у кого другого; он упомянул детали, которые не раскрывали прессе. Он знал даты, места и причину смерти. Или нет? Без тел никто не мог сказать, какова была эта причина. Одно было ясно: преступления, в которых он сознался, совершались с нарастающей жестокостью. Сначала он крал белье и туфли, потом начал душить женщин, потом насиловать, а потом убивать.

Убийство Линды Слоусон, по словам Брудоса, не сопровождалось изнасилованием – он только одевал и переодевал ее труп. Тело Джен Уитни он изнасиловал несколько раз после смерти. Казалось, будто навязчивая перверсия разрасталась у него внутри подобно раковой опухоли, требуя все новых ужасов для удовлетворения извращенной похоти.

При каждом громком убийстве появляется с десяток человек, которые признаются в нем. Они хотят внимания к себе, хотят почувствовать свою значимость, пусть даже на короткое мгновение – или получить эротическую стимуляцию от обсуждения деталей преступлений, которых не совершали.

На тот момент Стовалу приходилось относиться к двум признаниям, сделанным Брудосом, с некоторым подозрением. На девяносто процентов он был уверен, что поймал нужного человека, и совершенно точно знал, что Брудос угрожал Лиэн Брамли и пытался похитить ее. Однако рассказы про Уитни и Слоусон следовало воспринимать с осторожностью. Оставалась вероятность, что Брудос – психопат, увлекающийся газетными статьями о преступлениях на сексуальной почве и уверовавший в собственные фантазии.

Каждую деталь, сообщенную Брудосом в ходе допроса, тщательно проверяли. Всякий раз, выходя из кабинета, Стовал передавал свои записи Фрейзеру и другим членам команды для разбора.

Брудос сказал, что машина Джен Уитни сломалась на шоссе I‐5 вечером 26 ноября. Фрейзер позвонил в полицию Олбани и попросил проверить записи в журналах за конец ноября для проверки полученной информации.

– Да, – ответили ему. – Один из наших патрульных заметил красно-белый «Нэш Рамблер», припаркованный на обочине I‐5 в десять минут одиннадцатого 26 ноября – на отметке две мили к югу от Олбани. Ни водителя, ни пассажиров рядом не было. Он сделал запись, чтобы патрульный в следующую смену распорядился об эвакуации, если машину не заберут. Но в следующую смену ее там не было.

Эти данные полностью подтверждали слова Брудоса. От указанной отметки было десять миль до парковки в Сантьяме, где машину впоследствии нашли. Кто-то действительно переставил ее под покровом ночи…

Фрейзер сам проверил все записи о дорожных авариях, произошедших в Салеме на День благодарения 1968 года. И нашел отчет о машине, которая потеряла управление на Сентер-стрит и врезалась в гараж при доме по адресу 3123, Сентер. Ущерб небольшой. Хозяев дома нет.

Фрейзер разыскал следователя дорожной полиции, который оставил свою карточку в небольшом сером доме и впоследствии опрашивал Джерри Брудоса. Да, в стене гаража осталась дыра – было проломано несколько досок обшивки. Расследование он провел в штатном порядке, никаких подозрений не возникло. Он увидел обычный семейный дом с детскими игрушками, разбросанными на заднем крыльце. Ничто не наводило на мысль, что в гараже находится бойня или камера пыток. Брудос постарался побыстрее заделать дыру, чтобы дождь не заливал внутрь. Детектив заходил в гараж, чтобы оценить ущерб изнутри, и тот выглядел обыкновенно – как у всех. Никаких трупов. Вообще ничего странного.

Но, конечно, к тому времени Брудос, по его собственным словам, уже перепрятал тело Джен Уитни в насосную.

Факты совпадали с невероятными признаниями подозреваемого.

Было еще кое-что, чего Брудос никак не мог узнать из сторонних источников. Черная грация на трупе Карен Спринкер. Упоминание о ней стало его первой оговоркой – трещиной в стене, которую подозреваемый воздвиг вокруг себя.

Если Брудос убил Карен Спринкер, она была его третьей жертвой. Убийства становились все более и более тяжелыми. У Джен Уитни он ампутировал одну грудь – Стовал знал, что у трупа Карен Спринкер обе груди были отрезаны.

Детектив боялся следующих признаний, которые ему предстояло выслушать. Но диалог между ними завязался, и его необходимо было продолжить. Менять офицера, ведущего допрос, было поздно.

Глава 16

– Это было в марте, – начал Стовал. – Карен Спринкер пропала…

– Двадцать седьмого числа.

– Да. В рабочий день. Они все пропадали в рабочие дни.

– Выходные я провожу с семьей, – сказал Брудос.

– Вы встречали Карен Спринкер раньше?

– Нет. Это была не та девушка, что привлекла меня. Она просто подвернулась под руку.

– Где?

– В «Мейере и Франке», конечно. Это все знают – в газетах же писали. У меня дома вырезки есть.

– Совершенно верно. Вы работали в тот день?

– Отпросился по болезни. У меня с утра разыгралась мигрень, и на работу я не пошел.

– Но и дома не остались…

– Не остался. Поехал прокатиться. Проезжал мимо «Мейера и Франка» и увидел ее.

– Карен?

– Да нет же! – Брудос опять дерзил. Кажется, он гордился тем фактом, что совершил преступление в разгар дня, посреди толпы покупателей.

– Я просто ехал мимо и увидел девушку возле «Мейера и Франка». На ней была мини-юбка и высокие каблуки. Было часов десять утра. Я посмотрел, как она заходит в магазин. От ее вида – от туфель в первую очередь – я сразу завелся. Решил, что хочу ее.

– Я заехал в многоуровневый паркинг и оставил машину на третьем этаже. Стал искать девушку в мини-юбке по магазину. Провел там около часа – но ее не было. Может, она вышла в другие двери. В общем, я ее не нашел и пошел обратно к машине. Я хочу сказать, я как раз шел по парковке, когда увидел другую девушку.

– Карен Спринкер?

– Ага. Я же не знал ее имя. Она была в зеленом свитере и юбке в цвет. Мне не понравились ее туфли, но она была хорошенькая, с длинными темными волосами. Я посмотрел, как она запирала свою машину, а потом спускалась по лестнице ко входу.

Описание показалось Стовалу удивительно знакомым. Ну конечно! Именно так они со следственной группой представляли себе похищение Карен. Стоя на пустой парковке, они словно воочию видели, как это произошло. Казалось, призраки убийцы и его жертвы витают в воздухе рядом с ними, почти осязаемые.

– Она протянула руку, чтобы открыть дверь, и я схватил ее за плечо. Она обернулась, вся такая изумленная, и увидела пистолет, направленный ей в лицо. Я сказал: «Не кричи, и я тебя не трону. Пойдем со мной, я тебе ничего не сделаю».

– Она кричала?

– Нет, конечно. Она сказала, что сделает все, что я скажу, только чтобы я не стрелял. Повторяла это раз за разом, словно пыталась меня уговорить. Я подвел ее к моей машине и усадил внутрь. На парковке никого не было.

Брудос продолжал свой монолог, горя желанием снова погрузиться в детали похищения, случившегося два месяца назад.

– Я повез ее к себе домой, в гараж.

– А ваша жена где была?

– У подруги. Она вечно там торчит. Эта девушка – Карен – все повторяла мне, что будет слушаться, лишь бы я не выстрелил в нее. Я спросил, были ли у нее раньше мужчины, и она сказала «нет». Сказала, у нее сейчас месячные. Это была правда; она использовала «Тампакс».

Стовал знал, что информация верна, и только члены следственной группы располагают этими сведениями.

– Я изнасиловал ее – прямо на полу у себя в мастерской.

– Она сопротивлялась?

– Нет, она боялась пистолета. Потом сказала, что ей надо в ванную, так что я отвел ее домой и проводил до ванной.

– Вы вывели ее через боковую дверь гаража и прошли под навесом до задних дверей дома?

– Ага. Она не пыталась сбежать, ничего такого. У меня же был пистолет. Потом я отвел ее назад в мастерскую. Хотел сфотографировать. Снял в ее одежде и в белье, а потом в белье, которое у меня было. Приказал надеть черные лаковые лодочки из моей коллекции, потому что ее туфли были ужасно унылые и без каблука. Я сделал много фото.

Стовал подумал об умной, талантливой девушке, пытающейся договориться с маньяком. Она верила, что он не убьет ее, если она будет ему подчиняться. Она была смертельно напугана, но все равно отчаянно надеялась, что он отпустит ее, удовлетворив свои желания. Начни она сопротивляться, что бы произошло? Был ли у нее шанс, когда он вел ее по парковке магазина или под навесом у себя во дворе, в двадцати метрах от оживленной улицы? Возможно, и нет. И все равно Стовал сомневался, что Брудосу хватило бы смелости выстрелить в нее, когда другие люди могли услышать.

Многие жертвы совершают эту ошибку – полагают, что разум может усмирить безумие. Шансы выжить гораздо выше, если жертва кричит, отбивается и привлекает к себе внимание в общественном месте. Если насильник или похититель готов применить к ней насилие, чтобы заставить следовать за собой, с какой стати ему быть милосердным, когда жертва оказывается в его власти, в каком-нибудь глухом углу? Пытки и мучения – вот чего он жаждет. Милосердию и состраданию нет места в душе сексуального убийцы.

Для Карен было слишком поздно.

– Я связал ей руки за спиной, сказав, что так надо, чтобы она не убежала. Она ответила, в этом нет необходимости, но я ей не доверял. Потом я набросил веревку ей на шею. К веревке был прикреплен подъемный блок.

– Я забросил веревку на крюк, и она туго натянулась вокруг ее шеи. Я спросил, не слишком ли давлю, и она сказала, что да.

Джерри Брудос, никогда не имевший власти над женщинами, полностью контролировал жизнь Карен Спринкер.

И решил положить ей конец.

– Я раза три потянул за веревку, блок сработал, и она оторвалась от земли. Чуток подергалась и умерла.

Пальцы Стовала, державшие ручку, побелели, но больше он никак не выдал своих чувств. Карен уже не помочь, но он сделает все, чтобы этого человека навсегда изолировали от общества, – нельзя, чтобы ему предоставился шанс снова осуществить свои дикие фантазии.

Брудос перешел к тому, что делал с телом после смерти. После того, как сходил в дом и провел время с семьей.

– Попозже я вернулся к ней и занялся сексом. Потом отрезал ей обе груди, чтобы сделать пластиковые отливки. Я опять неправильно рассчитал количество отвердителя, но все равно получилось немного лучше, чем с девушкой с шоссе.

– Джен Уитни.

– Да. С ней. Я переодел девушку из «Мейера и Франка» – Карен – в ее хлопковые трусы и в зеленый свитер с юбкой. Но взял большую грацию вместо ее бюстгальтера. Натолкал туда бумажных полотенец, чтобы выглядело нормально и чтобы она не запачкала кровью мою машину.

– Откуда у вас появилась эта грация?

– Стащил с бельевой веревки в Портленде пару лет назад. Хотя нет, подождите. Может, она принадлежала моей жене. У меня их много, всего не упомнишь.

– Вы держали тело Карен у себя несколько дней – как Джен Уитни?

Брудос покачал головой:

– Нет. Я подождал, пока жена и детишки улягутся спать, а часа в два ночи поехал на реку Лонг-Том. Привязал к телу головку блока цилиндров от машины. И бросил в воду.

– Откуда у вас была головка блока?

– Да у меня куча запчастей, я же часто ремонтирую машины.

– А где фотографии Карен, которые вы сделали?

Брудос улыбнулся, уверенный, что может рассчитывать на послушание Дарси.

– Их больше нет. Все уничтожены.

Двое мужчин уже долго сидели в тесной допросной; они не курили, но воздух все равно был тяжелым – возможно, от произнесенных признаний. Снаружи бушевала весна; на гигантских магнолиях во дворе здания суда распускались восковые белые цветы. Люди устраивали пикники в парках по всему Салему и на берегу реки Уилламет. Но в тюрьме времена года как будто не сменяли друг друга, и уж точно там не было ощущения праздника.

Пора было сделать перерыв; продолжать дальше Стовал просто не мог. А вот Джерри Брудос стремился выложить все поскорее. Он не выражал ни малейших сожалений насчет того, что натворил, зато жаловался на свою камеру, на еду и просил встречи с женой. Вместо нее к нему пришел Дэйл Дрейк, адвокат. Содержание их беседы осталось для полицейских тайной, но из допросной Дрейк вышел белый как мел, с крепко стиснутыми зубами.

– Что у нас есть? – набросились на Стовала другие детективы, когда он появился в коридоре. Отмахнувшись от них, он прошел к своему рабочему столу, чтобы записать услышанное в желтом полицейском блокноте – страницу за страницей невообразимой жестокости. О жертвах, которым убийца не оставил шанса. Он нумеровал, систематизировал и видел, что фрагменты головоломки складываются в цельную картину. Оставалось последнее убийство – Линды Сейли.

О нем предстояло поговорить на следующем допросе.

Брудос поел. Стовал не смог. Час или два спустя они начали снова. Постепенно. Возобновляя осторожный диалог.

– Значит, теперь у нас апрель, Джерри, – обратился Стовал к Брудосу. – Можете вспомнить, чем занимались в апреле?

– Я все помню. У меня отличная память.

– Линда Сейли пропала двадцать третьего апреля, в среду. Это было ваше первое… действие в том месяце?

– Нет. Вы же знаете про девчонку на железнодорожных путях. Это было во вторник. А до того, в понедельник, я поехал в Портленд, в университет.

Неужели жертв было больше? Были еще девушки, которых предстоит найти? Вероятно. С учетом количества рек, протекающих через штат Орегон, где-нибудь вполне могли плавать другие тела, о которых следователи не знали. Стовал подождал.

– Я поехал туда поискать девушку. Увидел одну на парковке университета. Она была постарше, лет двадцати двух или двадцати четырех. Я прихватил с собой пистолет – модель, но она выглядела как настоящее оружие. Девушка стала отбиваться. Уцепилась за пистолет и пыталась вырвать его у меня из рук. Кричала, а потом укусила меня за палец и чуть его не сломала. Она привлекала внимание, и я понял, что надо убираться оттуда. Мне удалось вырваться, и я поднялся на следующий этаж паркинга, где стояла моя машина – я не бежал, потому что так люди меня бы заподозрили. Я сел за руль и уехал.

Оказывается, он еще и трус! Стоило жертве оказать ему сопротивление, и он сбежал, как заяц.

– Вы поехали домой?

– Ага. На следующий день я катался по Салему и увидел ту девчонку на Южно-Тихоокеанской железной дороге. Показал ей пластмассовый пистолет и сказал, чтобы шла со мной. Схватил ее за плечо и затолкал в проулок между домами. Она ответила, что никуда не пойдет. Я уже почти усадил ее в машину – в тот день я ездил на машине друга, – но она вдруг вырвалась. И бросилась бежать. Какая-то женщина работала у себя во дворе, и девчонка кинулась к ней. А я сел в машину и скрылся.

– Значит, вы выходили на охоту два дня подряд. Наверное, вы сильно злились. И были разочарованы.

– Пожалуй.

– А вы не боялись, что вас могли увидеть? Что кто-нибудь вас опознает?

– Нет. В обоих случаях мне ничего не угрожало. Я не волновался.

– Вы хорошо планируете. Вероятно, у вас был запасной план на случай, если что-то пойдет не так?

– Ну да. У меня всегда есть запасной план. На следующий день я снова поехал в Портленд.

– То есть двадцать третьего числа, верно?

– Верно. У меня был полицейский значок, в точности как настоящий – знаете, из сувенирного магазина. Я его прямо там и купил, в «Ллойд-Центре». Он был игрушечный, но, чтобы различить, надо было присмотреться. Я начал искать девушку.

– И нашли?

Брудос кивнул.

– Увидел ее на парковке. Она шла к своей машине, несла кучу пакетов с покупками. Я подошел к ней, показал значок и сказал, что арестую за кражу в магазине. Сказал, что я офицер особого отдела, приставленный к «Ллойду», и сейчас повезу ее в центр города. Она мне поверила, только стала говорить, что ничего не крала – у нее, мол, и чеки есть. Но она пошла за мной спокойно. Не сопротивлялась. Просто села в мою машину.

– А она не задавала вопросов, когда вы миновали центр Портленда и выехали на шоссе в Салем?

– Нет. Забавно – она как будто хотела поехать со мной. Никак не возражала. Просто сидела себе рядом.

– И вы довезли ее до Салема? Это же почти час езды…

– Вот именно. Я заехал к себе в гараж и закрыл двери. Сказал девушке идти за мной, и мы направились к дому. Я не знал, что моя жена там. Она показалась на заднем крыльце, когда я выходил из гаража. Я придержал девушку, и она остановилась. Моя жена ее не видела. Я велел Дарси возвращаться в дом и оставаться там. Мне вроде как надо закончить в гараже важное дело.

– Моя жена сказала, что ужин почти готов, а я ответил, что буду через минуту. Потом я связал девушку веревкой и пошел домой ужинать. Она ждала меня в гараже. Жена сказала, что вечером собирается в салон красоты, а к детям придет нянька. Я был не против – лишь бы она не мешала мне в мастерской.

– Вы хотите сказать, что Линда Сейли сидела в гараже одна, пока вы ужинали с семьей?

– Ага. Но она была связана. Кстати, еще кое-что забавное – когда я вернулся после ужина, она освободилась от веревки. Но даже не попыталась сбежать и не позвонила по телефону, хотя он там был. Просто дожидалась меня, и все.

И правда странно, подумал Стовал. Однако, возможно, она освободилась от веревки непосредственно перед возвращением Брудоса и просто не успела сбежать. Или, что более вероятно, не могла пошевелиться от ужаса. Словно мышь, которую гоняет кошка – когда у нее не остается сил убегать, она замирает, парализованная страхом и нерешительностью.

А может, Брудос выдавал желаемое за действительное. Может, примитивное эго преступника требовало, чтобы похищенные женщины считали его привлекательным и сами искали его компании.

Сейчас этого все равно уже не узнать.

– Я достал кожаный ремешок – тот же самый, который использовал для женщины с шоссе, – и надел ей на шею. Дернул, повалив ее с ног. Она была крошечная – невысокая и легкая. Она повернулась ко мне и спросила: «Почему вы делаете это со мной?»

– Я натянул ремень сильнее, и она обмякла. Она лежала на полу, и я лег на нее сверху. Думаю, я был у нее внутри, когда она умерла.

– Она просто ждала вас в мастерской? Совсем не пыталась сопротивляться? – спросил Стовал.

– Ну… После того как я вернулся, она немного отбивалась. Уж не знаю почему – она же так тихо сидела, пока мы ехали и когда я только ее привез. А тут начала брыкаться, и пришлось затянуть ремень у нее на шее. Она мне не понравилась – не понравилось, как она лягалась и царапалась, хоть я ей говорил этого не делать.

Ясно было, что Брудоса возмутила реакция Линды Сейли – девушки, оказавшей ему сопротивление. Она была первой – остальные подчинялись преступнику, но маленькая спортсменка попыталась выжить, применив силу против убийцы, многократно превосходящего ее размерами. Если бы она начала сопротивляться раньше!

Все еще разъяренный, Брудос решил наказать Линду Сейли уже после смерти. Но хотя бы это не причинило ей боли.

– Я повесил ее за шею на крюк в потолке, где вешал остальных. Я хотел провести один эксперимент с использованием электричества.

Стовал внутренне напрягся. На теле Линды Сейли остались странные отметины, кожа на ребрах была обожжена – это удивило и его, и Брэди, судмедэксперта.

– Эксперимент?

– Ну да. Повесив ее на крюк, я снял с нее одежду – на крюке раздевать и одевать их было гораздо проще. Потом взял две иглы от шприца и воткнул по обе стороны грудной клетки, а к иглам подключил провода. И пропустил ток, чтобы посмотреть, что будет – станет она дергаться или нет. Не сработало – я просто ее обжег.

– Вы держали ее у себя какое-то время?

– Один день и одну ночь. Я еще раз ее изнасиловал, но мне не понравилось ее тело. У нее груди были полностью розовые – соски не темные, как должны быть. Они сливались с кожей. Я не стал их отрезать, потому что они меня не привлекали. Я сделал из бумаги колпачки и надел ей на груди. Хотел сделать слепки из пластика, но он слишком быстро засох, и ничего не получилось. Ни с одной не вышло хороших слепков. Говорят, если засолить грудь и высушить, она сокращается почти на две трети от натуральной величины. Наверняка существует способ сделать это лучше, но я не смог.

Слава богу, больше у него попыток не будет.

– Когда вы увезли тело девушки из мастерской?

– На вторую ночь. Привязал к нему трансмиссию и сбросил в Лонг-Том.

Джим Стовал прошел с ним по всем убийствам еще несколько раз. Спрашивал снова, по-другому формулируя вопросы. Показания не менялись; подозреваемый отлично все помнил – как будто наслаждался, перебирая эти эпизоды в уме и проживая их заново во всех подробностях.

Думать о том, что творил Джерри Брудос, было настолько отвратительно, что Стовал с трудом подавлял тошноту. Он не сомневался, что, если бы Брудоса не поймали, тот продолжил бы убивать, месяц за месяцем, пока не состарился бы и не умер.

Брудоса отвели назад в камеру, а Стовалу пришлось пройти через кордон репортеров, столпившихся перед тюрьмой. Они караулили там все выходные, ожидая темы для громких заголовков. «Асошиэйтед Пресс» опубликовала сообщение об аресте в общежитии в Корваллисе. Однако там не было ни имени подозреваемого, ни каких-либо подробностей; они знали только, что происходит нечто важное. Устраивать пресс-конференцию было пока рано.

Стовал вышел на улицу и вдохнул свежий прохладный воздух. Он был предельно измотан после трех дней интенсивных допросов – самых жутких из всех, что ему выпадало проводить.

И все равно он не был уверен, что сможет заснуть этой ночью.

Глава 17

В понедельник утром газеты вышли с громкими заголовками, но информации в выпусках от 2 июня 1969 года было совсем мало:

Окружной прокурор округа Марион Гэри Гортмейкер этим утром сообщил, что Джером Генри Брудос, тридцати лет, электрик из Салема, обвиняется в убийстве первой степени, повлекшем смерть жительницы Орегона. Жертва – Карен Спринкер, девятнадцати лет, из Салема.

Окружной прокурор Гортмейкер решил больше ни о чем прессе не заявлять. Также он не сказал, где содержат Брудоса: обстановка в округе была накаленная, и люди жаждали мести. В былые времена, когда Орегон являлся независимой территорией[3], человека, подозреваемого в таких преступлениях, какие совершил Брудос, наверняка линчевали бы. Но теперь Орегон был цивилизованным государством, и обвиняемых там проводили через полноценный судебный процесс. И тем не менее… Власти опасались того, что могло произойти, если местонахождение Брудоса будет раскрыто.

«Полноценный судебный процесс» означал выполнение множества юридических и следственных процедур. Обыски в доме и мастерской Брудоса, в его машинах, проверка фактов, которые Стовал узнал на допросах, а затем официальное обвинение. Для противостояния жестокому безумию следовало предпринимать разумные взвешенные шаги.

Детективы обратились в полицию Портленда с просьбой проверить, подавалось ли в 1967 году заявление об изнасиловании при обстоятельствах, схожих с описанными Брудосом – попытка удушения и действия сексуального характера. Заявление нашлось. В полиции Портленда делу присвоили номер 67–351444. Нападение было совершено 18 мая 1967-го. Жертва, Джойс Линн Кассель, описывала его практически теми же словами, что и сам Джерри Брудос.

Она лишилась трех пар туфель и черной грации. Когда она пришла в себя, то увидела, что сетчатый экран с ее окна снят и отставлен в сторону. Она жила в квартире на юго-восточной Пайн-стрит. Нападавшего не видела, потому что крепко спала, а в комнате было темно.

Не могла ли и Джанет Шэнахан быть одной из жертв Брудоса? Стовал считал, что нет. Он спрашивал Брудоса про женщину, убитую в Юджине и брошенную в кузове пикапа, и Брудос ответил, что понятия об этом не имеет. Поскольку он охотно признался в четырех других убийствах, не было причин считать, что этот случай он предпочтет опустить. Точно так же он отреагировал на упоминание о Стефани Вилко.

Брудос отказывался давать показания в письменной форме, как будто думал, что слова ничего не значат и не могут ему навредить, пока они не записаны и не оформлены в официальное заявление.

Теперь у следствия были основания затребовать ордер на обыск. Это весьма непростой документ, в котором требуется перечислить все, что следствие рассчитывает найти. Гражданские права в Америке не позволяют правоохранительным органам вторгаться в частную жизнь людей в поисках неизвестно чего – детективы должны перечислить улики, которые ищут, чтобы получить ордер на обыск. И если они найдут что-то, не включенное в список, то должны будут запросить новый ордер, а до его получения прервать поиск и охранять территорию.

Стовал на тот момент мог перечислить немало улик, которые собирался найти в доме Брудоса: фотографии, белье, туфли, запчасти к автомобилям, медную проволоку, веревку, крюк на потолке в мастерской, подъемный блок, кожаный ремешок, вещи жертв – а возможно, даже слепки с их грудей. Брудос явно не подозревал, что его могут арестовать так скоро, и вряд ли успел избавиться от своих причудливых и страшных коллекций.

Первые два элемента «крепкого» дела уже были в наличии: косвенные доказательства и признание. Требовался третий: вещественные доказательства.

И снова Стовал вспомнил о карточке с девизом у себя на столе: «ДЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НАУЧНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ТРЕБУЮТСЯ НАУЧНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

Судья окружного суда округа Марион Вал Д. Слопер выдал ордер на обыск в доме Брудоса рано утром во вторник, 3 июня. Вооружившись ордером, в сопровождении адвоката обвиняемого Дэйла Дрейка и Ларри Брудоса, брата Джерри, детективы отправились на Сентер-стрит. Ларри Брудос отпер двери, и Стовал, Фрейзер, окружной прокурор Гортмейкер и лейтенант Роберт У. Пинник из криминологической лаборатории штата с ассистентами зашли внутрь.

Внутри все сохранилось, как было. Дарси Брудос не исполнила приказание мужа – впервые за время их брака. И в руках следствия оказались кошмарные инструменты преступлений, совершенных Брудосом.

Криминалисты работали очень осторожно, медленно продвигаясь вперед по пустому жилищу. По футу за раз, и еще, и еще – когда убеждались, что ничего не пропустили. Они не могли рисковать уничтожением даже крошечной улики. Они постоянно делали фотографии, запечатлевая изначальный вид дома и мастерской.

При других обстоятельствах большинство инструментов и оборудования считалось бы совершенно обычным. При данных обстоятельствах каждый приобретал зловещее значение.

В потолке мастерской действительно имелся крюк; там же нашлись и тридцатиметровый моток веревки, и подъемный блок. Нашелся кожаный ремешок с пряжкой. Нейлоновый шнур. Запертый ящик для инструментов. Сотни ключей, в том числе связка в коричневом футляре с ключами от машин и дверных замков.

Маска и ласты для подводного плавания и устройство для перезарядки патронов. Большая коробка с женской обувью – включая кожаные лодочки на шпильках и другие туфли на каблуках, а также пару ботинок со шнуровкой на плоском ходу. Пепел в зеленом пластиковом мусорном ведре, похожий на сожженную фотопленку.

На полу мастерской лежал большой потрепанный синий ковер, казавшийся там не на своем месте. Криминалисты переместились в дом и поднялись на пыльный чердак: он пропах нагретым на солнце деревом, а на сквозняке, протянувшемся от двери, когда ее открыли, трепетала паутина.

Большая часть коллекции Джерри Брудоса хранилась на чердаке. Там было сорок пар туфель на высоких каблуках, всех размеров, от тридцать пятого до сорок первого. Белые туфли. Коричневые туфли. Красные туфли. Кожаные. Замшевые. Лаковые. С открытой пяткой. Лодочки. Все немного ношенные, принявшие форму стоп владелиц.

И конечно, целые кучи белья, наворованного Брудосом за годы его тайных рейдов, когда наваждение брало над ним верх. Они нашли пятнадцать бюстгальтеров – нарядных, из кружев и шелка, и простых, из черного нейлона, а также более утилитарные хлопковые лифчики. Размеры варьировались от 75А до 100D. Некоторые до сих пор слабо пахли духами; некоторые были свежевыстиранные.

Они обнаружили кружевные трусики и комбинации. Десятки поясов для чулок, все маленьких размеров.

Кое-где на чердаке пыль была не тронута, но в глаза сразу бросались места, где крупный мужчина устраивался, чтобы предаваться своим фантазиям и мастурбировать. Чердак служил Брудосу укрытием, чтобы вести свою тайную сексуальную жизнь.

Сам дом выглядел обыкновенным жилищем молодой семьи; детские игрушки до сих пор валялись там, где оставила их Дарси, уезжая к родителям. Кухня была аккуратная и прибранная, в холодильнике так и стояла еда. Но на столешнице криминалистам попался рулон коричневых бумажных полотенец – при анализе их состав окажется таким же, как у полотенец, которыми набили грацию на Карен Спринкер.

В гостиной Пинник провел рукой по высокой полке над камином. Нащупал какой-то предмет и снял его.

Это была металлическая отливка – точная копия женской груди. Полной и округлой, идеальной формы. Такую не вылепишь из глины.

Грудь была настоящая.

На полке нашлись и фото – Брудос в черной кружевной комбинации.

Когда дальнейший обыск в доме новых результатов не принес, криминалисты вернулись в мастерскую. Заглянули в темный угол, и увидели там на верстаке еще один слепок груди. Эта грудь была маленькой; она определенно происходила из другого источника, чем та, что попалась им в гостиной.

И тоже выглядела реальной. Человеческую плоть покрыли массой для лепки, и та приняла ее форму.

Они вскрыли шкафчик с инструментами. В нижнем отделении действительно лежали отвертки и молотки. А в верхнем – толстый пакет с фотографиями. Пинник осторожно вытащил их.

– О господи…

Детективы увидели глянцевые черно-белые снимки, фотоальбом безумца. Джен Уитни и Карен Спринкер – беспомощные в объективе похитителя.

В мастерской повисла смертельная тишина. Пинник по одной поднимал фотографии, держа их за края, чтобы не оставлять отпечатков. Мужчины смотрели на них, и им казалось, будто они посмертно вторгаются в самую интимную сферу похищенных девушек. Никто не произнес ни слова; с таким они еще никогда не сталкивались и очень надеялись больше не столкнуться.

Там была фотография обнаженной женщины, подвешенной к потолку на том самом проклятом крюке с помощью хитроумной системы блоков. Ее лицо закрывал темный капюшон. Позднее выяснится, что это тело Джен Уитни.

У них появилось доказательство в поддержку устного признания, зафиксированного Стовалом. Джен Уитни не вышла живой из машины Брудоса; она действительно умерла в ней, задушенная кожаным ремешком.

Карен Спринкер держали в этой самой мастерской. Она смотрела прямо в объектив камеры, но определить выражение ее лица было невозможно. Страх, да. Но и еще что-то: отчужденность, как будто она полностью отстранилась, как будто ее душа отлетела, оставив тело подчиняться приказам мужчины, державшего камеру.

На фотографиях она была в разной одежде. В бюстгальтере и поясе для чулок, которые ей не принадлежали. В другом бюстгальтере и поясе. Только в трусиках или только в лифчике. На ее ногах были черные лаковые лодочки на шпильках; ее собственные простые туфли валялись на синем ковре.

– Гори он в аду, – прошептал кто-то из следственной группы. – Гори он в аду.

Да, гори он в аду.

Там была папка-скоросшиватель, также полная фотографий. Множество обнаженных женских торсов; головы отрезаны ножницами.

Ясно было, что все фотографии делались здесь, в мастерской. На всех был синий ковер, а за жертвами можно было увидеть шкаф для инструментов. Казалось невероятным, что Джерри Брудос держал тут своих пленниц, пытал и убивал их всего в паре десятков метров от соседних домов и на расстоянии нескольких шагов от своего собственного. Тем не менее снимки это подтверждали. Подтверждали ужасающие признания, которые он сделал Джиму Стовалу.

Почему девушки не звали на помощь? Это казалось необъяснимым. Однако объяснение существовало. У человека, которого внезапно похитили или взяли в заложники, возникает шок и состояние отрицания. Это не может происходить со мной. Вырванные из своей привычной жизни в ситуациях, считавшихся полностью безопасными, жертвы Брудоса немедленно погружались в страх и отрицание. Исследования, проведенные с участием узников концлагерей – выживших там, – породили теорию, что выживали только те, кто быстрее остальных преодолевал первоначальный шок. Вместо того, чтобы думать «этого не может быть», они признавали: это происходит, это реально – и начинали бороться. Те, кто не принимал реальность, какой бы страшной она ни была, погибали.

Так погибли Линда Слоусон и Джен Уитни, и Карен Спринкер, и Линда Сейли. Прежде чем они успели согласиться с тем, что оказались в опасности, девушки были уже мертвы.

Следователи нашли не только фотографии, но и пепел от сожженных пленок в мусорной корзине и на заднем дворе. Что на них было?

Лейтенант Пинник заметил уголок еще одного снимка, застрявшего между верстаком и стеной. Он вытащил его – очевидно, убийца случайно уронил это фото.

Оно было ужасно. Тело девушки в черных кружевных трусиках с подвязками болталось, подвешенное на крюке. Камера была направлена на ее промежность, отражавшуюся в зеркале на полу. Веревки складывались в сюрреалистический узор, все мышцы девушки были расслаблены. Ее лица не было видно, но она совершенно точно была мертва.

– Посмотрите, – тихо сказал Стовал. – В самом низу.

– Что это такое?

– Это он.

Так и было. В нижней трети фотографии проступало бледное лицо убийцы, случайно попавшее в зеркало. Брудос сфотографировал себя, любующегося телом жертвы, охваченного похотью и жаждой крови. Намеренно он не осмелился бы сделать такой снимок. Очевидно, убийца не заметил, что он завалился между верстаком и стеной. Как будто невидимая рука спрятала его там, чтобы позднее справедливость восторжествовала.

Монстр сфотографировал себя на пике своего безумия.

Детективы провели в доме и в мастерской уже много часов и наконец пришли к выводу, что нашли все, что искали. Они сменили замки и обнесли дом заградительными лентами и предупреждающими знаками. Все обнаруженные улики были направлены в криминалистическую лабораторию штата на исследование.

Даже будь у следствия только одно последнее фото, этого бы хватило. Его Джерри Брудос никак не смог бы объяснить. Теперь у него бы не получилось отозвать свое признание. Он убивал – и однажды сфотографировал себя в разгар этой смертоносной гонки.

Оставался вопрос с десятками ключей, которые насобирал Джерри Брудос. Где были замки, к которым они подходили? Не окажутся ли ключи еще одной уликой, привязывающей Брудоса к жертвам? Проверить их все казалось невыполнимой задачей, однако Стовал, Фрейзер и Доэрти справились и с ней.

Первым делом трое детективов поехали в Макминнвиль, где стоял «Рамблер» Джен Уитни. Ключи в коричневом футляре отперли багажник ее машины. Следующим они попробовали зажигание, и замок повернулся. Чтобы быть полностью уверенными, детективы поставили в «Нэш» новый аккумулятор и снова попробовали ключ.

Двигатель послушно завелся.

Ключей от квартиры Джен Уитни в Макминнвиле на связке не оказалось. Но следствие располагало данными, что раньше Джен жила в многоквартирном доме возле Университета Портленда. Надо было поторопиться: здание должны были вот-вот снести, освобождая место для нового шоссе. Им удалось отыскать предыдущую квартиру Джен, пока не ставшую жертвой тарана для сноса. И очень вовремя. Два ключа подошли. Один отпирал дверь в подъезд, второй – в квартиру, где она жила. Детективы извлекли замки, и они вместе с машиной Джен стали еще тремя вещественными доказательствами в растущем списке.

Нед Роулз, приятель Джерри Брудоса, с которым они вместе чинили машины, приехал в криминологическую лабораторию штата. Еще до того, как ему показали головку блока, которую убийца привязал к телу Карен Спринкер, Роулз описал лейтенанту Пиннику мотор производства «Дженерал Моторс», над которым они с Брудосом трудились в начале 1969 года. Там было несколько сломанных клапанов, и Роулз помнил, какие именно нуждались в замене. Для человека, далекого от механики, двигатель – это просто двигатель; но Нед Роулз досконально знал все особенности того самого мотора. Он сказал Пиннику, на какие дефекты обратить внимание, чтобы отличить головку блока цилиндров, которую Брудос держал у себя дома на Сентер-стрит.

Пинник записал все показания Роулза. И когда они вдвоем осмотрели головку блока, счистив с нее машинное масло, описание совпало до малейших деталей.

У следствия на руках была еще одна неопровержимая улика.

Глава 18

Адвокат Джордж Ротен из Салема, один из лучших в Орегоне, присоединился к команде защиты Брудоса, когда ему официально предъявили обвинение 4 июня 1969 года. Пока что он обвинялся только в одном убийстве – Карен Спринкер, но обвинения по делам Уитни и Сейли ему предъявили буквально на следующей неделе.

Ротен и Дэйл Дрейк видели «ту самую фотографию». Команде защиты, состоявшей из Ф. Ли Бейли, Перси Формана, Мелвина Белли и Кларенса Дэрроу, уже нельзя было основываться в своей стратегии на полном отрицании вины.

Да Ротен и Дрейк и не собирались. Когда судья Слопер сказал:

– Вы обвиняетесь в убийстве первой степени, повлекшем смерть Карен Элены Спринкер. Вы признаете себя виновным? – Джерри Брудос ответил:

– Невиновен. Невиновен по причине невменяемости.

Но был ли Джерри Брудос невменяемым по критериям закона? По правилу М’Нахтена, на которое опирается законодательство в большинстве штатов США, обвиняемый не подлежит суду, если он не сознавал природу и последствия своих действий в момент совершения преступления. Иными словами, следовало разобраться, понимал ли Джерри Брудос, что творит, когда убивал своих жертв.

Поскольку ни один психиатр не присутствует на месте преступления, когда убийца его совершает, психиатрическое освидетельствование проводится задним числом. Метод, конечно, ненадежный – но единственно возможный.

Для прокурора основным способом продемонстрировать присяжным, что подсудимый не был невменяем в момент совершения преступления, является доказательство его попыток скрыть следы и избежать ареста. Джерри Брудос тщательно готовился к своим преступлениям, которые обдумывал с жестокой изобретательностью, а потом старательно заметал следы. И все равно совершенные им убийства казались настолько извращенными, что трудно было поверить, что их совершил вменяемый человек.

Подростком Джерри Брудоса выписали из Центрального госпиталя Орегона с рекомендацией «повзрослеть». Что же, он повзрослел, но за прошедшие годы его отклонения только усилились и разрослись до гигантских размеров. Теперь семерым психиатрам предстояло по отдельности опросить Брудоса и представить свои выводы суду. С Брудосом беседовали по очереди доктора Джордж Р. Сакоу, Герхард Хаген, Роджер Смит, Ги Парвареш, Айвор Кэмпбелл, Колин Слейд и Говард Дьюи.

Перед ними предстал человек, постоянно пребывавший в напряженном и возбужденном состоянии; Брудос не мог усидеть на месте, часто вскакивал и принимался расхаживать по допросной. Временами начинал рассматривать какой-нибудь предмет в комнате, не в силах от него оторваться. Его ногти были обкусаны до мяса.

Сам себя Брудос описывал как человека одинокого и закрытого, но в действительности был весьма общителен и разговорчив. Он говорил о себе в терминах превосходства и уснащал свою речь избыточными деталями. При этом он избегал действительно важных вопросов.

На эмоциональном уровне он казался нормальным – за исключением моментов, когда ему приходилось рассказывать про смерть его жертв. К ним он не проявлял никаких эмоций. Раз за разом он повторял свой рассказ каждому психологу и психиатру, и все они видели – убийца не раскаивается в своих преступлениях. Жизни жертв были ему безразличны.

Брудос описал себя одному из докторов так: «Я дружелюбный человек, который, если попросить, отдаст последнюю рубашку». Однако несколько минут спустя он заявил: «Я поступал так, как поступал, потому что все пытались мной пользоваться».

У него были проблемы с датированием прошлых событий из жизни, вероятно, связанные с блокировкой детства, которое он считал несчастным. Ненависть Брудоса к матери была очевидна всем, кто опрашивал его. Он любил женскую одежду, но утверждал, что никогда не переодевался в материнские вещи – даже не помышлял об этом. Ее обувь казалась ему уродливой. Она отдавала предпочтение его брату… всегда. А его ставила на второе место.

Казалось, что ненависть к матери повлияла на его мышление в целом и распространилась на всех женщин – за исключением Дарси.

– Она не наряжалась, как другие женщины, и от этого мне становилось жалко себя, – говорил Брудос со слезами на глазах. – Но это единственное, что меня в ней не устраивало.

Джерри Брудос плакал – да, но только по самому себе. Об убитых девушках он говорил ровным и спокойным голосом:

– …я натолкал в грацию бумаги, потому что у нее текла кровь, а я не хотел запачкать машину.

– …у нее были бледно-розовые соски, и они сливались с кожей, поэтому я не стал ее фотографировать. И слепки не получились, так что я их выкинул. А потом сбросил ее в реку.

– …я занимался с ней сексом и одновременно душил кожаным ремешком.

За долгие часы опросов Джерри Брудос неоднократно плакал по себе и своей жене – но никогда по своим жертвам.

Когда его попросили описать, какой он человек, Джерри Брудос ответил:

– Мне не нравится, когда мне говорят, что делать. Я живу в мире, полном людей, но чувствую себя одиноким. Я не разбирал, что правильно, а что нет, в момент смерти тех девушек, но я ведь тогда об этом и не думал. Больше всего меня беспокоит, что я застрял здесь и не могу сам ничего сделать. До этого я всегда все контролировал и сам решал, как мне поступать.

Джерри просил направить его на лечение в госпиталь. Был уверен, что сможет стать полезным членом общества и воспитывать своих детей…

Однако ранее Брудос ни разу не обращался за психиатрической помощью по доброй воле – это приходило ему в голову, только когда его ловили.

У Джерри Брудоса сняли энцефалограмму, чтобы определить, не являются ли его странные фантазии результатом повреждения мозга, но выяснилось, что его мозг функционирует нормально. Его коэффициент интеллекта также оказался выше среднего.

По критериям закона он не был невменяемым. Ни один из семерых докторов не нашел у него психоза. Они признали его полностью ответственным за свои действия.

Доктор Ги Парвареш отразил свои выводы в следующем отчете адвокатам Брудоса:

При психиатрическом обследовании проявлял признаки тревоги, ажитации и депрессии. Часто плакал, говоря, что болен и не получает помощи. При подробном обсуждении своих преступлений выглядел озабоченным, эмоционально отстраненным и выражал уверенность, что «это было необходимо». На всем протяжении собеседования складывалось впечатление, что этому человеку всю жизнь что-то угрожало – настолько, что у него сформировалось хорошо организованное параноидальное мышление, поэтому, вступив на путь преступления, он уже не сомневался, что должен продолжать. «Не было никаких сомнений, что их [убийства] надо совершать, хочу я того или нет».

В целом я не выявил признаков психотического процесса или расстройств восприятия. Когнитивные процессы сохранны, обследуемый отдает себе отчет в текущих и прошлых событиях. Базируясь на клинической оценке, его интеллектуальные способности выше среднего. Социальные суждения слабы и ошибочны, о своих эмоциональных проблемах он судит неверно. По моему мнению, мистер Брудос понимает природу обвинений против него и может участвовать в своей защите. У этого человека наблюдается параноидальное расстройство, и его поведение – плод этого расстройства. Тем не менее я убежден, что он может отличить приемлемое с моральной и социальной точки зрения от неприемлемого. Изучение его прошлого и данное обследование показывают, что этот человек представляет угрозу для себя и для общества.

Доктор Джордж Р. Сакоу, также обследовавший Брудоса, высказался в том же ключе, хоть и немного другими словами:

В целом на всем протяжении своей жизни, начиная с самого детства, этот человек нападал на женщин с возрастающей степенью жестокости. Это началось с фетишизма, когда он крал женскую обувь и белье. Здесь он похож на человека, который выписывает поддельные чеки. Когда его не ловят, он решает продолжать, совершая все более тяжкие правонарушения, поскольку никто не проводит для него границу, показывающую, где начинается неприемлемое поведение. Когда мистер Брудос поступил в Центральный госпиталь Орегона, эта граница была проведена, и несколько лет, если верить мистеру Брудосу, он ограничивался только фетишизмом – но затем началась эскалация, требовавшая все более причудливых действий для достижения сексуального удовлетворения. Интересно, что их с женой сексуальные отношения, по его словам, ухудшились в последние два года до такой степени, что с ее стороны превратились в чисто механический акт, совершаемый по его настоянию и не приносящий полноценного удовлетворения ни одному из них.

У мистера Брудоса прослеживается зародившаяся в раннем детстве враждебность к матери, которая затем распространилась на всех женщин – кроме его жены, по крайней мере, на очевидном уровне. Во всех трех случаях, когда мистер Брудос обращался за психиатрической помощью, его подталкивали к этому проблемы с законом. В промежутках, когда никто его не преследовал, он за помощью не обращался. Хотя он описывает достаточно сложные фантазии садистского характера, связанные с женщинами, ни одна из них по моей экспертной оценке не развита настолько, чтобы ее можно было оценить как бред. Мистер Брудос прекрасно понимает, что они нереальны, и обсуждает их с позиций их непрактичности.

По моему мнению, мистер Брудос сознавал природу и последствия своих действий при каждом [преступлении], о которых мы говорили, и более того, понимал, что в глазах других людей это зло.

Я пришел к выводу, что диагноз мистера Брудоса – 301.7, антисоциальное расстройство личности, проявляющееся в фетишизме, трансвестизме, эксгибиционизме, вуайеризме и особенно садизме. Я также пришел к выводу, что он представляет серьезную опасность для молодых женщин, если окажется на свободе. И наконец, я крайне низко оцениваю вероятность его излечения.

В переводе с медицинского языка Джером Генри Брудос был вменяем и крайне опасен.

На языке обычных людей он был чудовищем. Причем неисправимым.

Дарси Брудос не вернулась жить в дом на Сентер-стрит. Эмоционально это было невыносимо; после того, что она узнала о предполагаемых преступлениях мужа из газет и телепередач, она не могла представить себе, что снова поселится в том доме. Кроме того, она не имела собственных денег и не могла платить за аренду.

Ей позволили пройти за полицейское ограждение и собрать вещи, свои и детей, а также кое-какие игрушки. Практически все остальное забрали как вещественные доказательства – даже ее пластинки. Вообще все. Часть пообещали позже вернуть назад – когда криминалисты разберутся, что имеет отношение к делу, а что нет.

Дарси с детьми сперва поехали к ее родителям в Корваллис, но там было совсем мало места. Ее родители согласились присмотреть за Меган и Джейсоном, а сама Дарси поселилась у двоюродной сестры.

С ней беседовали психиатры, и она старалась вразумительно отвечать на их вопросы.

– Он всегда был очень чувствительным, – говорила Дарси. – И немного странным. Я его побаивалась.

– Почему?

– Потому что у него была только я, и, если я шла ему наперекор, неизвестно, что он мог сделать.

Ее расспрашивали об их сексуальной жизни и о том, что она думает насчет преступлений Джерри. Она пребывала в полнейшем шоке, неспособная осознать весь ужас случившегося. Она ведь не знала.

Она ничего не знала.

Джерри постоянно требовал, чтобы она его навещала. Приводила с собой детей. Она ходила к нему в тюрьму, и он выглядел прежним – но на самом деле все изменилось, и ничего уже не было прежним. Она не знала, что полиция нашла у Джерри в мастерской, а он ей не говорил. Но, наверное, это было что-то весомое, раз его обвинили в убийстве Карен Спринкер и других девушек.

По ночам ей снились кошмары, и она просыпалась вся в поту. Да и днем было не лучше. В газетах твердили, что тех девушек убивали у Джерри в мастерской. Она выдерживала неделю, не навещая его, но потом он звонил и настаивал, чтобы она появилась. Дарси ехала к мужу, но Меган с собой не брала – как бы он ни просил.

Она написала ему письмо:

Сегодня мы просидели с тобой почти четыре часа. Мой милый, я надеюсь, ты простишь меня за то, что я не привезла с собой детей. Пожалуйста, пойми: у меня сердце разрывается, но я все равно считаю, что поступаю правильно. Меган знает, что произошло, но до конца не понимает. У нее слезы выступают на глазах всякий раз, как она говорит о тебе.

Дарси Брудос

Дарси всегда легко поддавалась на уговоры мужа. Он полностью контролировал ее жизнь почти восемь лет, говоря ей, куда идти и что делать. Он не разозлился, узнав, что она не сожгла вещи у него в мастерской… а может, ему не сказали? В любом случае ей по-прежнему было очень, очень тяжело ему отказать.

Как все другие жертвы, Дарси была в шоке от внезапности несчастья, свалившегося на нее. Она продолжала думать: «Это не могло случиться со мной».

Глава 19

26 июня 1969 года стороны явились на предварительное слушание перед судом над Джерри Брудосом. Процесс обещал быть долгим. Количество обвинений выросло, как и количество жертв. Изначальный список потенциальных свидетелей включал доктора Роберта Пашко, дантиста из Салема, который опознал тело Карен Спринкер по стоматологической карте, представителей полиции Салема лейтенанта Элвуда «Хэпа» Хьюитта, сержанта Джима Стовала и детектива Джерри Фрейзера; представителей полиции штата лейтенанта Джима Доэрти и сержанта Уильяма Фрила; от департамента здравоохранения штата судмедэксперта, доктора Уильяма Брэди; и доктора Лукаса Спринкера, отца Карен Спринкер. Кроме того, в список собирались внести Неда Роулза – приятеля Джерри Брудоса, который внезапно ввалился к нему, когда тот совершал первое убийство, и поспешил уйти, поддавшись на уловку с нитроглицерином.

Роулз рассказал Стовалу и Доэрти о поездках на свалки, где они с Брудосом покупали запчасти для машин. Он же упомянул о невиданной физической силе Джерри.

– Он может запросто поднять трехсотфутовый холодильник и даже не вспотеет. Я, конечно, крепкий малый, но таких силачей, как он, не видел никогда.

Список свидетелей рос, и адвокаты Брудоса, Джордж Ротен и Дэйл Дрейк, предвидели кошмарное побоище в суде. У них были отчеты психиатров и психологов, поэтому они знали, что невменяемым суд Брудоса не признает. По всем критериям М’Нахтена он считался вменяемым и должен был нести ответственность за свои преступления. Проходить через процесс они совсем не хотели – заботясь как о своем клиенте, так и о семьях жертв.

Джерри Брудос достаточно открыто говорил с Ротеном и Дрейком, описывая им убийства, хоть и не пускался в такие подробности, как с Джимом Стовалом и психиатрами. Они практически с самого начала были убеждены, что их клиент виновен. Он сам им это сказал.

Защитник на уголовном процессе действует в строгих рамках – как юридических, так и этических. Он не может выдавать информацию, доверенную ему клиентом. Но также не может и лжесвидетельствовать перед судом. Ни один ответственный уголовный адвокат не стал бы требовать освобождения такого преступника, как Джерри Брудос. Ротен и Дрейк со всех сторон оценили возможности защиты и пришли к выводу, что единственный выход в их случае – не признавать вины, настаивая на невменяемости. Они сообщили об этом Брудосу, но тот не торопился прислушиваться к их совету. Невменяемость шла вразрез с его убежденностью в своих выдающихся умственных способностях. Он возразил, что тогда его станут изображать «сумасшедшим», а адвокаты ответили, что только так он спасется от тюрьмы. В конце концов им удалось его убедить, и Брудос не признал себя виновным, сославшись на невменяемость, хоть и неохотно, напомнив перед этим Ротену еще раз, что у него, «невменяемого», IQ 166, то есть как у гения или даже выше.

Сейчас, в конце июня 1969-го, Ротен и Дрейк оказались между молотом и наковальней. Ни одни психиатр или психолог не стал бы свидетельствовать, что Брудос пребывал в невменяемом состоянии на момент совершения преступлений – или в настоящее время. Все основания для признания невменяемым испарились, когда пришли результаты психиатрического освидетельствования.

Адвокаты защиты имели дело с клиентом, раздутое эго которого восставало против любых рекомендаций. Однако они были вынуждены поставить его в известность, что ему придется признать себя виновным, – или он рискует столкнуться в суде с детальным разбором своих преступлений. И когда эти детали попадут в прессу, его выставят кровожадным чудовищем.

Вопрос о смертной казни не стоял; в Орегоне ее уже давно отменили. Последним убийцей, казненным в газовой камере в Орегоне, был Альберт Карнс. Его казнили в начале 1950-х за убийство восьмидесятилетней вдовы по фамилии Личфилд. В начале 1960-х женщина была приговорена к смерти за убийство двоих малолетних детей своего любовника – но этот случай вызвал такой общественный резонанс, что тогдашний губернатор Марк Хэтфилд заменил ей смертную казнь на пожизненный срок. (В 1985-м она была освобождена условно.) Джерри Брудосу можно было не беспокоиться, что его казнят.

В последнюю неделю июня Джордж Ротен и Дэйл Дрейк устроили многочасовое совещание с Джерри Брудосом. Они объяснили ему, что он в любом случае будет изолирован от общества – в психиатрической лечебнице или в тюрьме штата, – и с учетом условий в государственном психиатрическом госпитале Орегона ему лучше попасть в тюрьму.

– Джерри, вас необходимо изолировать – ради вашего же блага и ради общественной безопасности. Вы это понимаете?

Брудос кивнул.

– Я не считаю вас невменяемым, – добавил Ротен. – И специалисты тоже.

Брудос ответил, что никогда и не считал, будто он невменяемый или не может принимать решений по своем делу.

– Мы с мистером Дрейком обязаны обеспечить вам защиту в полном объеме, какой возможен в вашем случае. Защита гарантирована вам конституцией. Но вы сообщили мне некоторые факты, а также сказали, что все, что вы говорили доктору Сакоу, – правда. (Заявления Брудоса доктору Сакоу были подробными и откровенными – как и на допросах у Джима Стовала.) Вы сказали мне, что показания, которые вы давали сержанту Стовалу, могут быть использованы против вас, а сейчас я знаю, что есть и вещественные доказательства, подтверждающие вашу вину.

Они говорили еще очень долго, убеждая Брудоса, что суд признает его виновным и что у полиции имеется достаточно доказательств против него.

Но Брудос не торопился соглашаться. Он был уверен, что сможет перехитрить полицию и суд.

– Вот что, Джерри Брудос, – негромко сказал Ротен, – вы рассказали мне о тех вещах, которые сделали, и я вам верю. Верю, что вы говорите правду, но я хочу знать больше. Я хочу знать, не скрываете ли вы от меня чего-нибудь, поэтому я потребовал, чтобы стороне защиты предъявили вещественные доказательства.

После этого двое адвокатов, представляющие Брудоса, прошли в комнату для хранения вещдоков и посмотрели фотографии, веревку, слепки грудей, кожаный ремешок – все улики, изъятые из дома Брудоса или оставшиеся на трупах.

От одежды шел тошнотворный запах, наполнявший помещение. Смотреть на вещественные доказательства было мучительно. Когда адвокаты вернулись к клиенту, Ротен сказал:

– Что же, все верно. Все факты подтвердились.

Они никак не смогли бы отрицать подлинность признаний Брудоса – только не после того, как увидели его безумное похотливое лицо на фотографии с телом одной из жертв.

– Я бы хотел поговорить с женой – прежде чем принять решение, признавать ли себя виновным, – сказал Брудос.

Дрейк вышел из допросной и договорился, чтобы Дарси привезли в тюрьму. Бледная и дрожащая, она час спустя вошла к мужу.

Выходила она уже без всяких иллюзий. Все было кончено. Их брак. Казалось, даже ее жизнь. У нее не было дома для ее детей. Не было денег.

Джерри был виновен в убийствах, и ей предстояло сказать об этом в суде. Она не представляла, что будет делать дальше.

Глава 20

Если завсегдатаи суда в Салеме собирались провести большую часть лета в здании ратуши округа Марион, выслушивая подробности преступлений Джерри Брудоса – который, сидя в камере, дожидался оглушительного судебного процесса, – им предстояло большое разочарование, по крайней мере на текущий момент.

Джерри Брудос не предстанет перед судом.

Адвокаты Джордж Ротен и Дэйл Дрейк уведомили судью Вэла Слопера, что хотели бы обратиться к нему на закрытом заседании вечером 27 июня 1969 года. В зале суда собрался лишь узкий круг посвященных: судья Слопер, Ротен, Дрейк, окружной прокурор Гэри Гортмейкер, Джим Стовал, Джин Доэрти, и конечно, сам Брудос. Преступник, до того не прислушивавшийся ни к одному человеческому существу, решил последовать мудрому совету своих защитников. Шансы, что в ходе процесса его оправдают, были примерно такие же, как у снегопада в аду. Стовал, Доэрти и вся следственная группа собрали корпус доказательств, указывающих на него как на серийного убийцу, и даже он это понимал.

В четыре часа пятнадцать минут, погожим вечером пятницы, Брудос выступил с заявлением.

Судья Слопер начал с обращения к окружному прокурору:

– Мистер Гортмейкер?

– Ваша честь, я представляю здесь штат Орегон, истец, в деле 67640 против Джерома Генри Брудоса, подсудимый, который присутствует в зале вместе со своими адвокатами, мистером Дэйлом Дрейком и мистером Джорджем Ротеном. Ранее подсудимый представал перед коллегией присяжных округа Марион, и ему было предъявлено обвинение в убийстве первой степени Карен Элены Спринкер, предположительно совершенном 27 марта 1969 года. На заседании, состоявшемся 4 июня 1969-го, подсудимый не признал себя виновным по причине невменяемости. Адвокаты подсудимого выразили желание обратиться к суду повторно.

Также, ваша честь, я полагаю, что подсудимый и его адвокаты хотят обратиться к суду по двум другим делам, номер 67698, убийство первой степени Джен Сьюзан Уитни, предположительно совершенное 26 ноября 1968 года, и номер 67700, убийство первой степени Линды Доун Сейли, предположительно совершенное 23 апреля 1969 года.

Подсудимый обращался к суду по обоим этим делам 13 июня 1969 года и не признал себя виновным по причине невменяемости. Я полагаю, что нынешнее заседание касается также двух этих дел.

Судья Слопер повернулся к Дэйлу Дрейку:

– Итак, в чем дело, мистер Дрейк?

– Ваша честь, на настоящем заседании подсудимый хотел бы обратиться к суду с заявлением об отзыве признания себя невиновным по причине невменяемости по делам 67640, и 67700, и 67698, то есть по трем случаям убийства первой степени. Причина, ваша честь, заключается в том, что после вышеупомянутого признания себя невиновным в даты, указанные ранее мистером Гортмейкером, подсудимый был обследован следующими психиатрами, назначенными судом для его освидетельствования: доктором Джорджем Сакоу из Центрального госпиталя Орегона, докторами Айвором Кэмпбеллом, Герхардом Хагеном, Роджером Смитом и Ги Парварешем, из Портленда, Орегон.

– Ясно, – сказал Слопер.

– Его также обследовали Колин Слейд и Говард Дьюи, известные психологи из Портленда. В Центральном госпитале Орегона ему было проведено обследование на энцефалографе, результаты которого оценил доктор Филип Рейли. Мы также ознакомились с предыдущей медицинской историей подсудимого, предоставленной Центральным госпиталем Орегона, где подсудимый проходил лечение с 1956 по 1957 год.

– Основываясь на вышеуказанном, а также на наших беседах с клиентом, мы пришли к убеждению, что подсудимый способен участвовать в собственной защите. Должен сказать, ваша честь, что отчеты всех психиатров и поставленные ими диагнозы практически идентичны, и поэтому мы хотели бы представить вам отчет доктора Ги Парвареша в подкрепление сегодняшнего заявления.

Джерри Брудос невозмутимо сидел на месте, пока суду оглашали список докторов, признавших его совершенно вменяемым. Затем судья Слопер попросил подсудимого встать. На вопрос, поддерживает ли он заявление Дрейка о признании себя виновным, он сказал, что да, он обсудил этот вопрос с Ротеном и Дрейком и нашел, что признание себя виновным будет «самым разумным в его случае». Он всячески старался подчеркнуть, что по интеллекту не уступает своим адвокатам.

Казалось, Брудосу приятно, что его официально признали вменяемым и даже умным – он всегда хотел, чтобы его воспринимали именно так.

Дрейк встал, чтобы официально отозвать признание себя невиновным по причине невменяемости. Слопер выслушал его, а потом спросил:

– И каким, с вашего позволения, будет следующее заявление?

Каждое слово Дрейка прогремело в тихом зале суда словно гвоздь, забиваемый в крышку гроба.

– Виновен, ваша честь.

– Мистер Дрейк, была ли у вас с мистером Ротеном возможность изучить все материалы дела и собранные следствием вещественные доказательства?

Дэйл Дрейк объяснил, что вступил в дело в ночь ареста Джерри Брудоса, в пятницу 30 мая, а в понедельник утром был официально назначен его адвокатом.

– С той пятницы я постоянно участвовал в ведении дела и изучил все вещественные доказательства, собранные штатом. Этим утром мы с мистером Ротеном получили полный доступ к доказательной базе, включая результаты криминалистической экспертизы, фотографии и прочие улики. Штат активно сотрудничал с нами по этому делу.

Слопер повернулся к окружному прокурору.

– Мистер Гортмейкер, вы предоставили адвокатам подсудимого все материалы и вещественные доказательства, собранные обвинением, по всем трем делам?

– Да, ваша честь. Детектив сержант Стовал из департамента полиции Салема и лейтенант Юджин Доэрти из полиции штата Орегон по моему распоряжению собрали все доказательства, подготовленные для процесса, а также свидетельские показания и список свидетелей обвинения, после чего предоставили адвокатам подсудимого доступ к ним. Они изучили все материалы, переговорили с офицерами, собиравшими вещественные доказательства, о порядке их получения и, насколько мне известно, все доказательства, собранные для процесса, назначенного на понедельник, были в их распоряжении.

Традиционный парадокс правосудия – то, что начиналось с ужаса и паники, сводится к сухому, безэмоциональному языку в зале суда. У жертв Джерри Брудоса не было ни единого шанса, ему же предоставили все шансы осознать последствия признания себя виновным.

Знает ли он, каково наказание за убийство первой степени?

– Да, ваша честь. Пожизненное заключение.

Слопер хотел быть уверен, что он действительно осознает последствия. Те, кто совершает такие преступления, как он, не могут рассчитывать на сделку. Год у них не будет приравниваться к трем.

– Вы понимаете, что суд имеет право в подобной ситуации со множественными обвинениями вынести последовательные пожизненные приговоры и заключить вас в исправительную тюрьму штата Орегон на неопределенный период времени? Вас уведомили об этом?

– Нет, ваша честь, я не знал. Мы этого не касались.

– Ладно. Очень хорошо. Это как-то повлияет на ваше желание отозвать признание себя невиновным?

– Нет, ваша честь.

– Кто-нибудь принуждал или запугивал вас теми или иными способами, чтобы заставить просить у суда отмены признания себя невиновным?

– Нет, сэр.

– Кто-нибудь обещал вам вознаграждение или послабление со стороны суда или что-либо подобное, чтобы заставить вас признать себя виновным?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, что в случае признания себя невиновным у вас есть право требовать от штата Орегон доказать вашу вину перед судом присяжных, который, в случае обоснованных сомнений, снимет с вас все обвинения?

– Да, сэр.

– Вы знаете, что у вас есть право хранить молчание относительно указанных обвинений и что вас не могут принудить свидетельствовать против самого себя по любому из этих дел?

– Да, сэр.

– Вы знаете о своем праве обратиться к штату с требованием открытого судебного процесса и встретиться лицом к лицу с людьми, обвиняющими вас?

– Да, сэр.

Судья Слопер взял копию документа с заголовком «Заявление о признании себя виновным» и параграф за параграфом прошел по нему с Джерри Брудосом. Он признавал себя виновным по первому делу – убийству Карен Спринкер. И снова ужас сводился к сухому короткому тексту, изложенному отточенным юридическим языком.

Судья Слопер прочитал с Брудосом третий параграф:

– В третьем параграфе вы заявляете: «Я получил копию данного документа, когда меня вызвали на заседание суда. Я умею читать и писать, и я прочел данный документ и обсудил его со своим адвокатом. Я полностью понимаю все обвинения, выдвинутые против меня. Ниже приводится название преступления: «Убийство первой степени». Характеристики вышеуказанного преступления следующие: «Я, Джером Генри Брудос, двадцать седьмого мая тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в округе Марион, штат Орегон, осознанно и без принуждения, предумышленно убил Карен Элену Спринкер, задушив ее до смерти».

Судья Слопер задал еще несколько вопросов, просто чтобы быть уверенным, что Джерри Брудос понимает, в чем признает себя виновным.

– Почему вы хотите признаться в этих преступлениях?

– Ну, ваша честь, потому что я это сделал.

– Итак, после своего письменного заявления и слов «я это сделал», пожалуйста, опишите мне в точности, что вы сделали с некой Карен Эленой Спринкер.

– Я похитил ее и задушил ее до смерти.

– Вы сделали это предумышленно?

– На этот вопрос я не могу ответить, ваша честь.

– Может быть, я разъясню вам смысл понятия «предумышленно»? Вы сказали, что убили Карен Элену Спринкер, задушив ее после того, как вы ее похитили. Сколько времени она провела в вашем обществе до того, как вы совершили акт убийства?

– Около часа.

– В то время, что она находилась в вашем обществе, то есть в течение часа, вы планировали задушить ее и обдумывали, как это сделать? – спросил Слопер.

– Нет, сэр, у меня не было плана задушить ее.

Судья Слопер изумленно посмотрел на Брудоса, отрицавшего, что он думал об убийстве, пока держал у себя Карен Спринкер. Неожиданно для себя судья воскликнул:

– Не было чего?

– Плана задушить ее.

Слопер продолжил задавать вопросы, вернувшись к своему безэмоциональному тону.

– Как же вы это сделали?

– Задушил ее веревкой.

– Где вы похитили мисс Спринкер?

– У Фреда Майера… то есть… с парковки «Мейера и Франка».

Ритуал повторился: стандартные фразы, стандартные процедуры, которые должны быть выполнены, – но на этот раз с Джен Сьюзан Уитни.

– В связи с обвинением по делу 67698, мистер Брудос, где указано, что двадцать шестого ноября шестьдесят восьмого года, в округе Марион, штат Орегон, вы осознанно и без принуждения, намеренно убили некую Джен Сьюзан Уитни, задушив ее до смерти, вы также признаете себя виновным?

– Да, сэр.

– И почему вы признаете себя виновным по этому делу?

– Потому что я ее убил.

– Можете рассказать мне, как вы ее убили?

– Кожаным ремнем… задушил ее до смерти.

– Это было после того, как вы похитили ее?

– Да, сэр.

– И сколько времени она пробыла с вами, прежде чем вы задушили ее?

– Около двадцати минут.

– Как вы задушили ее кожаным ремнем?

– Завязал скользящий узел, набросил ей на шею и затянул.

– Вы совершили это предумышленно?

– Честно говоря, не знаю. Это просто произошло.

– В связи с обвинением по делу 67700… вы обвиняетесь в убийстве первой степени Линды Доун Сейли… вы признаете себя виновным?

– Да, сэр.

– И почему вы признаете себя виновным по этому делу?

– Потому что я ее убил.

– Как вы это сделали?

– Кожаным ремнем.

– А вы не могли бы рассказать подробнее?

– У меня был кожаный ремень с узлом на нем, и я набросил петлю ей на шею и затянул.

– Сколько она пробыла с вами до того, как вы ее задушили?

– Около часа.

– Вы убили Линду Доун Сейли без принуждения и предумышленно?

– Да, сэр.

Уверенный ответ, который Брудос дал на этот раз, обратил на себя внимание судьи Слопера. Подсудимый сомневался насчет Карен и Джен, но теперь даже судье стало очевидно, насколько разъярен был Джерри Брудос на Линду Сейли, оказавшую ему сопротивление в попытке спасти свою жизнь.

– Есть ли какая-то разница, что касается предумышленности, между убийствами Линды Доун Сейли и Джен Сьюзан Уитни?

– Простите? – теперь удивился уже Брудос.

– Есть ли какая-то разница относительно предумышленности и намеренности ваших действий при убийстве Линды Доун Сейли и Джен Сьюзан Уитни?

– Нет, сэр.

– Последний вопрос, мистер Брудос. Вы заявляете мне, что по всем этим делам вы совершали убийства намеренно, без принуждения и предумышленно?

– Да, сэр.

Итак, Джерри Брудос признал себя виновным в убийствах Карен, Джен и Линды Сейли (обвинение в убийстве Линды Слоусон ему должны были предъявить в другой юрисдикции – округе Малтнома). По закону убийца, признавшийся в содеянном, имеет право на отсрочку вынесения приговора в сорок восемь часов. Но Брудос попросил, чтобы приговор ему вынесли немедленно.

Три месяца, – с точностью до дня, – прошло с тех пор, как Джерри Брудос схватил Карен Спринкер на парковке универсама. Начав без единой улики, Джим Стовал и Джин Доэрти – вместе со следственной группой – отыскали убийцу, арестовали его и передали дело в суд, что практически невозможно сделать за девяносто дней.

– Джером Брудос, по делу 67640, где вы признали себя виновным в убийстве первой степени Карен Элены Спринкер, суд приговаривает вас к пожизненному тюремному заключению с отбыванием срока в тюрьме штата Орегон.

– По делу 67698, где вы признали себя виновным в убийстве первой степени Джен Сьюзан Уитни, суд приговаривает вас к пожизненному заключению с отбыванием срока в тюрьме штата Орегон. Суд также постановляет, что отбывание этого срока последует за сроком, присужденным вам по делу 67640.

И еще один приговор.

– По делу 67700, где вы признали себя виновным в убийстве первой степени Линды Доун Сейли, суд приговаривает вас к пожизненному заключению в тюрьме штата Орегон. Отбывание этого срока последует за сроками, присужденными вам по делам 67698 и 67640.

– На этом все. Вы передаетесь в распоряжение начальника тюрьмы штата Орегон.

– Заседание закрыто.

Казалось бы, все закончилось. Грандиозное шоу в зале суда, которого так жаждали общественность и пресса, завершилось, не начавшись. Джером Генри Брудос получил три пожизненных приговора. Конечно, пожизненными они были не в буквальном смысле: при хорошем поведении приговоренный к пожизненному заключению в Орегоне может выйти на свободу через двадцать лет. Однако у Брудоса таких приговоров было три, причем последовательных. Даже с идеальным поведением он не мог рассчитывать на освобождение раньше, чем через тридцать шесть лет. Значит, когда он выйдет из тюрьмы – если вообще выйдет, – ему будет шестьдесят шесть.

У Брудоса теперь был новый адрес: 2605, улица Стейт, тюрьма штата Орегон. Он стал номером 33284.

Джерри много размышлял о своем положении, и чем больше размышлял, тем несправедливей оно ему казалось.

Черт, да ведь с ним всегда было так! Другие люди просто пользовались им. Несправедливо.

Чертовски несправедливо.

Глава 21

Дарси Брудос так и жила у двоюродной сестры; финансово она зависела от родственников и очень этим тяготилась. Ее муж попал в тюрьму – похоже, навсегда, – так что с ним все было кончено. Ее дети оставались у бабушки с дедом, у нее почти не было собственности, потому что все изъяли полицейские.

Первого июля Дарси Брудос сделала нечто, чего клялась не делать никогда: подала заявление на выплату пособия. Ей сразу одобрили пособие на детей, и Дарси с дочерью и сыном снова зажили семьей. Она старалась смотреть в будущее с оптимизмом, но это было затруднительно. Ее жизнь – с тех пор, как она познакомилась с Джерри, – неуклонно катилась под откос. Когда она решала, что хуже быть уже не может, хуже все-таки становилось. В каком-то смысле она испытывала облегчение от того, что Джерри оказался в тюрьме. Теперь она верила, что он совершил то, в чем его обвиняли, но по-прежнему не могла с этим смириться.

Ей было слишком страшно.

Внезапно признав себя виновным, Джерри лишил прессу лакомого куска, и теперь газеты мстили ему, публикуя все, что им только удавалось вызнать. Казалось, что все и каждый знают, кто он и что натворил. Дарси понимала, что надо поскорей с ним разводиться и желательно сменить фамилию, – а то и переехать куда-нибудь подальше, где не слыхали про Джерри Брудоса.

Только не прямо сейчас. Дети слишком расстроены, и она не уверена, что сможет справляться с ними одна, вдалеке от родных.

Она оказалась в типичном положении женщины, всегда подчинявшейся мужчинам. Конечно, она возмущалась, что ее контролируют – сначала отец, потом муж, – но никогда не пыталась оказывать им сопротивление. Теперь, оставшись сама по себе, она жила одним днем. Когда она наберется сил, то найдет себе работу, потом оформит развод, потом сменит фамилию…

Как и Дарси Брудос, общественность штата пребывала в шоке и неверии. Подробности преступлений Брудоса, которые рассерженные газетчики публиковали взамен репортажей о судебном процессе, провоцировали распространение слухов насчет Дарси. Казалось невероятным, что женщина может быть настолько слепой и покорной, чтобы не знать об убийствах, которые ее муж совершал прямо у них дома. У сплетников появился повод почесать языки.

В целом публика сходилась на том, что Джерри и Дарси Брудос увлекались извращенным сексом – таким, который требовал присутствия других женщин. В конце концов, у Брудоса дома нашли слепки грудей и женское белье! Какая женщина не обратила бы на них внимания? Какая женщина не стала бы задавать вопросов?

Слухи и догадки постепенно обрастали подробностями, и в конце концов дошли до департамента полиции Салема и службы опеки штата Орегон.

Общественность не имела возможности выплеснуть на Джерри Брудоса свой гнев: он признал себя виновным, и суд не состоялся, поэтому в каком-то смысле публика чувствовала себя обокраденной. Люди считали, что им не рассказывают всей правды; что правоохранительные органы многое скрыли.

Джим Стовал никогда не считал, что Дарси Брудос могла быть в курсе преступлений мужа. Он много дней допрашивал этого человека, и тот всегда говорил о жене с нежностью, стараясь оберегать ее. Сам он был жестоким чудовищем, но свою Дарси – пусть и с невротической озабоченностью – очень любил. Стовал сомневался, что она могла играть какую-либо роль в реализации фантазий мужа. Он считал Дарси наивной, запуганной… и невиновной.

Конечно, он видел обнаженные снимки Дарси, которые Джерри хранил у себя, – и заметил, что на ней те же черные лаковые лодочки, что были на Карен Спринкер на ее предсмертных фото. Но, по его мнению, это не означало, что Дарси знала.

Другие были с ним не согласны.

Миссис Эдна Бичем считала, что у нее есть для полиции важная информация. Чем больше она думала об этом, тем больше ей хотелось кому-нибудь рассказать.

Сестра Эдны Бичем жила в доме, прилегавшем к гаражу Брудоса, и миссис Бичем часто навещала ее. Несколько раз они пили кофе с Дарси Брудос – и та Эдне понравилась. На тот момент.

Однако Эдна Бичем была уверена, что кое-что видела 27 марта. Постепенно картинка полностью сформировалась в ее мозгу. Она обсудила все с сестрой, та поговорила с другими своими знакомыми, и все они стали настаивать, чтобы она пошла в полицию.

Эдна пошла.

– Я видела кое-что, – начала она. – Видела кое-что после обеда двадцать седьмого марта… примерно в половине второго.

Жизнь Дарси Брудос грозила стать еще хуже.

Семнадцатого июля Джим Стовал и детектив Би Джей Миллер, а также детектив полиции Салема Мэрилин Дисофи приехали в Корваллис. Они явились в дом к родителям Дарси Брудос, которые временно присматривали за семилетней Меган и двухлетним Джейсоном. Детей предстояло – по крайней мере временно – передать под покровительство службы опеки штата.

Джим Стовал отнес Джейсона до машины, а Мэрилин Десофи повела за руку Меган. Для обоих это было тяжелое, но необходимое дело. Дарси Брудос стала объектом нового расследования.

Меган Брудос оказалась сообразительной бойкой девочкой, и Десофи была шокирована, когда та с ходу заявила ей:

– Мой папа убил троих… то есть нет, пятерых женщин.

Десофи, Миллер и Стовал ничего не сказали, и Меган продолжила болтать.

– Я не очень люблю полицейских – они пришли и забрали моего папу и посадили его в то ужасное место. А вы полицейские?

Десофи кивнула.

– А этот дядя был среди тех, кто арестовал моего папу? – спросила она, указывая на Джима Стовала.

Стовал медленно кивнул.

Судя по всему, мать и бабушка с дедом не стеснялись обсуждать детали дела при Меган.

– У моего папы голова больная, – сообщила девочка доверительным тоном. – Он заболел, когда был еще маленький, потом болел всю жизнь, а теперь так сильно болеет, что уже не поправится. Мама говорит, что нам надо сменить фамилию.

Меган запросто беседовала с Десофи всю дорогу до дома приемной семьи, Джефферсонов.

– Знаете, мой брат еще слишком маленький, чтобы рассказывать ему, что папа сделал!

Девочка сказала, что знает много секретов, которые обязательно расскажет в другой раз.

Но не рассказала. При следующей встрече, когда детективы попытались разговорить ее, она отрезала:

– Я все секреты забыла.

Могла ли Меган действительно что-то знать, так и осталось тайной – скорее всего, она просто подслушала обрывки разговоров взрослых. Она не узнала ни одну из жертв по фотографиям и расхохоталась во все горло, когда Десофи спросила ее, не надевал ли ее папа шутки ради женские туфли.

– Папа в женских туфлях? – заливалась девочка, словно сама мысль об этом была смехотворной.

В конце концов Джим Стовал пришел к выводу, что никакой ценной информации у Меган нет. Кроме того, ему не хотелось подвергать малышку детальному допросу касательно преступлений ее отца. Ее и без того ожидала нелегкая жизнь.

Дарси Брудос была потрясена до глубины души, когда узнала, что ее детей передали в приемную семью. Она пригласила адвокатов из Салема Чарльза Берта и Ричарда Сейдемана представлять ее интересы. Дарси не понимала, почему у нее отобрали детей.

Рано утром седьмого августа причина стала ясна. Ричард Сейдеман позвонил Дарси и сказал, что она обвиняется в убийстве первой степени – точнее, в соучастии в убийстве Карен Спринкер.

– Предъявление обвинения состоится через полчаса.

Ждать пришлось не полчаса, а целых четыре, и из зала суда Дарси вышла под шум толпы и вспышки фотокамер. Репортеры в своих заметках описывали ее как «холодную», «спокойную» и «уверенную». На самом деле она была просто оглушена и ни на что не реагировала. Несколько недель в тюрьме она провела, словно под наркозом. Это было самое страшное… то самое, что ждало ее в конце… и чего она не представляла себе даже в худших кошмарах.

Дальнейший ход событий был предсказуем. Чтобы доказать вину Дарси Брудос в пособничестве мужу при убийстве Карен Спринкер, следовало заново поднять дело самого Брудоса. Предъявить суду все улики, все жуткие доказательства его вины. Какое бы решение ни приняли присяжные, оно станет важным прецедентом для правосудия.

Процесс начался в сентябре 1969 года.

Судья Слопер, председательствовавший на слушаниях по Джерри Брудосу, взял самоотвод, и процесс вел судья Хей. Стороны представляли лучшие специалисты по уголовному праву в округе Марион. Со стороны штата Орегон, Гэри Д. Гортмейкер – высокий, уверенный в себе, с преждевременной сединой в идеально подстриженной шевелюре – практически никогда не проигрывавший в суде. Со стороны защиты Чарли Берт – приземистый, слегка прихрамывавший в результате перенесенного в детстве полиомиелита, цепкий. Природную доброту Берт успешно скрывал под маской ворчливости. Обоим было слегка за сорок.

Зал суда вмещал сто двадцать пять зрителей, а по утрам перед зданием их скапливались сотни. Все стремились отвоевать себе место. Перед входом посетителей тщательно обыскивали: в адрес Дарси Брудос неоднократно поступали угрозы.

Те, кому посчастливилось усесться на скамью, уже оттуда не двигались. Они пялились на Дарси Брудос и театральным шепотом комментировали, она, мол, не похожа на убийцу. И правда, в белой блузке и темном костюме, с коротко подстриженными темными волосами, она выглядела очень молоденькой и очень напуганной. Она заметно похудела с тех пор, как арестовали Джерри. Килограммы, с которыми она безуспешно боролась уже несколько лет, слетели за четыре месяца без всяких усилий.

Ей было всего двадцать четыре. Она слышала, как люди шепчутся у нее за спиной. Слышала приглушенные смешки и мерный гул разговоров; людям как будто казалось, что она глухая.

– Если кто-нибудь умрет, сталкивай его и занимай место. Я ничего не хочу пропустить.

Дарси увидела женщину на последнем месяце беременности и невольно задумалась о том, как ей, должно быть, неудобно сидеть на твердой скамье. И тут женщина сказала:

– Очень надеюсь родить в выходные, чтобы в понедельник вернуться сюда…

Она увидела вооруженных охранников, стоявших, прислонившись к стене, и с ужасом осознала, что они нужны, чтобы защитить ее от нападения тех, кто уже вынес ей смертный приговор.

Первый состав кандидатов в присяжные – сорок человек – не прошел отбора; все читали в газетах о «деле Брудоса» и успели сформировать свое мнение насчет ее вины или невиновности. На выбор присяжных ушло два с половиной дня. Восемь женщин и четверо мужчин. Не очень-то удачный состав: Дарси понимала, что женщины судят других женщин куда жестче, чем мужчины. Поймут ли они ее? Поверят ли ей?

Пора было начинать. Окружной прокурор Гортмейкер встал, чтобы обратиться к присяжным. Он заявил, что докажет им – Дарси Брудос помогла мужу убить Карен Спринкер. Заявил, что у него есть свидетель, который видел, как Дарси помогала Брудосу затаскивать в дом человека, завернутого в одеяло…

Следующим выступал Чарли Берт. Он подчеркнул, что у Дарси не было причин помогать мужу. Напомнил, что Дарси отказалась уничтожать улики, то есть сохранила их для полиции.

– Вряд ли так поступила бы женщина, стремившаяся обезопасить себя!

В первое утро процесса в суд привезли Меган Брудос, чтобы судья Хей установил, может ли она считаться надежным свидетелем. Свидетелем против матери… Дарси не видела дочь целых два месяца. При виде Меган, застенчиво входящей в зал суда, ее сердце едва не разорвалось на части. Меган было всего семь лет; она казалась такой худенькой – гораздо худее, чем при их последней встрече, – и перепуганной.

Показания ребенка в суде всегда вызывают сомнения. Некоторые дети достаточно зрелы, чтобы точно излагать факты, но большинство – нет. Судья Хей повернулся к Меган и мягким тоном, с улыбкой, обратился к ней.

– Как тебя зовут?

– Меган.

– Как ты думаешь, что бывает, если сказать неправду?

– Разные неприятности.

– А в Бога ты веришь?

– Да.

– Какие у тебя оценки в школе?

– Я получила пару двоек…

– Но и пятерки есть?

– Да, есть и пятерки.

– Как тебе кажется, ты смогла бы честно ответить на вопросы, если тебя будут спрашивать здесь, в суде?

– Да.

И защита, и обвинение отказались допрашивать Меган в тот день. Она впервые обвела взглядом зал и увидела мать. Из ее глаз покатились слезы.

И у Дарси тоже.

Меган вывели из зала – одобрив как потенциальную свидетельницу против матери.

Утром в четверг, двадцать пятого сентября, процесс начался по-настоящему. Лейтенант Роберт У. Пинник из криминологической лаборатории штата предъявил суду одежду, снятую с тела Карен Спринкер.

– Какие именно вещи вы сняли с трупа убитой? – спросил Гортмейкер.

– С сильно разложившегося трупа Карен Спринкер… белые трусики, черную грацию, зеленую юбку… зеленый свитер.

В зале воцарилась тишина; Пинник сломал печать на пакете с одеждой, и в воздухе повис сильный трупный запах. (Когда процесс над Дарси Брудос был окончен, этот запах никак не выветривался; чтобы избавиться от него, все скамьи в зале заново ошкурили и покрыли лаком.)

Пинник проверял свои инициалы на всех пакетах с вещественными доказательствами, прежде чем вскрывать их, а затем демонстрировал улики судье и присяжным.

– В грации вы что-нибудь нашли?

– Да, сэр.

– Что именно?

– Коричневые бумажные полотенца, которыми были набиты чашечки.

– Когда вы осматривали труп… при вскрытии – грудь была на месте?

– Нет. Грудь отсутствовала.

Карнавальная атмосфера в зале растаяла; несколько человек невольно охнули, и Дарси почувствовала, как в нее впиваются сотни глаз.

Она не знала. Этого она не знала.

Берт и Сейдеман пытались предупредить Дарси о том, какие вещдоки ей предъявят; она слушала и кивала, но не представляла, как это будет ужасно. Команда защиты предприняла попытку не допустить их демонстрации, но суд дал разрешение на предъявление двухсот улик, которые приставы доставляли в зал перед заседаниями.

Лейтенант Пинник описал, как к телу Карен Спринкер привязали головку блока цилиндров от двигателя «Шевроле» с помощью нейлоновой веревки – идентичной по типу и составу той, которую нашли в мастерской Джерри Брудоса.

– Как вам показалось – жертву раздевали… и потом одевали снова?

– Да, сэр. Это определенно так. Черная грация ей не принадлежала.

– Вы выезжали в дом по адресу: 3123 Сентер-стрит третьего июня шестьдесять девятого года для участия в обыске?

– Да, сэр.

– И нашли там вещественные доказательства, которые затем были приобщены к делу?

– Да, сэр.

Дарси смотрела, как одну улику за другой передают Пиннику на проверку, а затем предъявляют присяжным. Здесь, в зале суда, все эти предметы обретали зловещее значение, хотя и были прекрасно ей известны: протертый синий ковер (Джерри говорил, что он нужен ему в мастерской, чтобы не мерзли ноги), его шкафчик для инструментов, отвертка, баллон с газом, зеленая мусорная корзина, устройство для зарядки патронов, шейкер, голубая деревянная шкатулка и серый металлический кухонный табурет. Она видела их в тех редких случаях, когда муж позволял ей зайти в мастерскую. И никак не могла предположить, что они имеют отношение к его преступлениям.

Гора улик продолжала расти, и, глядя на них, Дарси испытывала тошноту.

Там были туфли – она ни разу их не видела. Женские туфли на плоском ходу со шнуровкой. Они принадлежали Карен Спринкер? Прокурор так сказал. И еще много других. Откуда он брал их и каким образом утаивал от нее?

Все вещи, найденные полицией на чердаке. Гортмейкер доставал пакеты из гигантской коробки, медленно распечатывал и вытаскивал оттуда бюстгальтеры… и пояса для чулок. Джерри наверняка воровал их, а она и понятия не имела.

Ее адвокаты предупреждали, что обвинение предъявит кошмарные фотографии, и сейчас их тоже начали передавать Пиннику для подтверждения, потом на стол защиты, чтобы Дарси посмотрела, а потом присяжным. Она боялась, что ее вот-вот вырвет.

Она увидела труп женщины, подвешенный на крюке в мастерской Джерри – с лицом, закрытым капюшоном. Следующая девушка, очевидно, Карен Спринкер – она узнала ее по фотографиям в газетах, – смотрела в камеру глазами, полными ужаса. На ней были только трусики и черные лаковые лодочки, она стояла на таком знакомом синем ковре…

Была записная книжка в черной обложке – она никогда ее раньше не видела, – а в ней фотографии обнаженных женщин до пояса. Женщин без голов – головы отрезали от фотографий ножницами. Зачем? Чтобы их нельзя было опознать? Или в качестве символического проявления насилия? Дарси разглядывала безголовые женские тела и гадала, кто это такие – или кто они были.

Ей показали и фотографии Джерри. Джерри, одетого в женское белье – в черную комбинацию, чулки и туфли на шпильках. Когда-то он предстал перед ней в таком виде, но она постаралась об этом забыть.

А потом самый худший снимок. Мертвая девушка, свисающая с крюка на потолке. И Джерри. Лицо ее мужа попало в кадр, когда он слишком сильно наклонился к зеркалу на полу. И остался на фотографии вместе с трупом, который хотел запечатлеть.

Дарси подняла глаза на присяжных и увидела, как сереют их лица по мере того, как они просматривают фото. Одна женщина, взяв очередной снимок, зажмурилась и судорожно сглотнула.

Что еще предъявит обвинение? Дарси казалось, что она попала в кошмар и не может из него вырваться. Они ведь жили с Джерри в одном доме – как же она не замечала, насколько он безумен? И как ей теперь убедить всех этих людей, что она ничего не знала?

Она повернулась к лейтенанту Пиннику, который доставал из пакета пресс-папье в форме женской груди – когда-то Джерри отмахнулся от ее вопросов насчет этой вещицы. Теперь она ясно видела, что это такое. Слепок с настоящей человеческой плоти. В натуральную величину.

– Где вы нашли этот предмет? – спросил окружной прокурор Гортмейкер.

– В доме.

– В доме?

– Да, сэр. На полке над камином.

Дарси почувствовала, как все взгляды обратились к ней. Она знала: они не могут поверить, что она не видела этой улики. Она низко склонилась над желтым полицейским блокнотом, который дал ей мистер Берт. Он сказал, что она, если хочет, может делать записи, – но на самом деле блокнот был нужен, чтобы чем-то занять руки, когда невозможно выносить пристальные взгляды и шепот.

Когда долгий день в суде наконец завершился, весь стол секретаря был занят вещдоками. И не против Джерри – как в прошлый раз, – потому что Джерри уже сидел в тюрьме.

Теперь судили ее.

Дарси Брудос видела имя Эдны Бичем в списке свидетелей обвинения, и это ее сильно удивило. Она не представляла, что Эдна Бичем собирается сказать. Эдна Бичем была случайной знакомой – даже не подругой. Обычная болтушка и сплетница, с которой можно изредка выпить кофе.

Теперь Эдна Бичем на нее не смотрела; она торопилась приступить к даче свидетельских показаний. Так торопилась, что судье Хею пришлось одернуть ее и попросить просто отвечать на вопросы окружного прокурора Гортмейкера.

– Пожалуйста, расскажите суду, что вы помните про двадцать седьмое марта шестьдесят девятого года.

– В тот день я навещала сестру.

– Можете показать на карте, где находится дом вашей сестры?

Эдна Бичем взяла указку и показала дом, двор которого прилегал к гаражу Брудоса.

– Отметьте его крестиком, пожалуйста, миссис Бичем.

Дарси подождала, пока Эдна Бичем отметит аккуратным крестиком на карте дом сестры, а потом снова сядет на место свидетеля.

– В какое время дня вы навещали сестру?

– Я была у нее весь день. Приехала из Бенда. Около половины второго дня я выглянула в окно столовой. И увидела мистера Брудоса. Он толкал что-то – кого-то, – завернутого в одеяло от гаража к двери кухни. Дверь кухни была открыта. У них там три бетонных ступеньки ведут к крыльцу… вроде такой бетонной платформы. Миссис Брудос стояла на крыльце.

Дарси, ошеломленная, разинула рот, потом повернулась к мистеру Берту и попыталась что-то прошептать, но тот лишь покачал головой. Миссис Бичем продолжала:

– …та девушка отбивалась. Но миссис Брудос помогла мистеру Брудосу затолкать девушку в одеяле в дом.

Эдна Бичем говорила очень убедительно. Она видела то, что видела, и горела желанием поведать об этом всему миру. Она настаивала, что видела Брудосов – обоих, – заталкивающих фигуру в одеяле на кухню.

Наконец, настал момент перекрестного допроса. Начал Чарли Берт. Он легко поднялся со своего места и с обезоруживающей улыбкой подошел к миссис Бичем. Она нервозно улыбнулась в ответ.

– Миссис Бичем… вы сказали, что видели, как мистер Брудос кого-то толкал от гаража к дверям кухни?

– Да.

Она вскочила со стула и принялась показывать.

– Он вот так вот прижимал ее к груди. Держал обеими руками перед собой и волок. У девушки во рту был кляп…

– О? Он заклеил ей рот скотчем?

– Я не говорила про скотч…

– Если она была, как вы говорите, с головой завернута в одеяло, то как же вы увидели кляп?

– Там было отверстие. Я видела кляп.

– Какого цвета было одеяло?

– Я не знаю.

– У вас дальтонизм?

– Нет… я просто не знаю. Но одеяло было с оборкой.

– Оборкой какого цвета?

– Я не знаю.

– Оборка – это прострочка по краю?

– Нет, отдельная оборка из ткани.

– Откуда вы знаете, что под одеялом была девушка?

– По фигуре было ясно. И я видела ноги в туфлях.

– Какого цвета были туфли?

– Я не знаю.

– Красные?

– Я не знаю. Но я видела чулки телесного цвета.

По залу пробежал шепоток – память свидетельницы была слишком уж избирательной.

– А что было надето на мистере Брудосе?

– Я не знаю.

– Как так получилось, миссис Бичем, что вы четко смогли рассмотреть дом Брудосов, когда их участок и участок вашей сестры разделяет высокая живая изгородь из вечнозеленых растений?

Давая показания, свидетельница непрерывно перебирала четки, лежавшие у нее на коленях. Теперь же она театральным жестом выбросила вверх левую руку и воскликнула:

– Господь мне свидетель, я видела это!

– Миссис Бичем, – невозмутимо обратился к ней Берт, – если вы видели, как мистер Брудос с помощью миссис Брудос заталкивал девушку в… чулках телесного цвета, завернутую в одеяло, цвет которого вы не можете вспомнить, если вы видели, как они заталкивали эту девушку к себе в дом, почему вы не позвонили в полицию?

– Сестра попросила меня этого не делать.

– Ясно. Сестра попросила. А еще кому-нибудь вы говорили?

– Моему мужу.

Берт сделал паузу, чтобы до присяжных дошел смысл ее слов – что она не звонила в полицию, – а потом достал несколько фотографий с домом Брудосов, снятых из окна столовой сестры свидетельницы.

– Эти фотографии сделаны из окна столовой в доме вашей сестры, – сказал он. – Кажется, обзор оттуда неважный.

Миссис Бичем изучила снимки и подняла голову.

– Там на самом деле все не так.

– Но разве что-то не преграждало вам обзор на дом Брудосов? Живая изгородь, например?

– Нет, ничего не преграждало. Я стояла возле стола. Да, там была изгородь из кедра и еще деревья, но я все видела.

– Вы видели заднюю дверь дома Брудосов?

– Насчет двери я не уверена, – ответила она. – Я точно видела бетонную платформу, а дверь – не знаю.

– Как насчет вот такого ракурса? – сказал Берт, протягивая миссис Бичем еще одно фото.

Внезапно та заговорила куда более уверенно:

– На деревьях не было веток… ой, точнее, листьев – и я видела, как дверь захлопнулась. Простите, я не очень разбираюсь в деревьях.

– Но вы же знаете, что вечнозеленые деревья – кедры, например, – не сбрасывают листья?

– Да, – коротко ответила она. – Это я знаю.

– Но вы сказали, что четко видели тот инцидент сквозь живую изгородь из кедров?

– Видела.

– Когда вы сообщили об этом… о том, что видели… в полицию Салема?

– Месяц назад.

Джим Стовал слушал рассказ Эдны Бичем, повторявший то, что она заявила ему, когда он приехал к ней в Бенд, штат Орегон, по требованию окружного прокурора. Тогда ее история его не убедила – и сейчас тоже.

– Но, – комментировал он позднее, – когда даешь показания перед жюри присяжных, никто не спрашивает твоего мнения – тебя спрашивают лишь о том, что ты узнал от свидетелей.

Допрос Эдны Бичем защитой показал, что она не предприняла никаких действий после того, как увидела нечто, требовавшее вмешательства. Она просто не могла видеть то, о чем рассказывала.

Дарси почувствовала себя немного лучше.

А потом снова хуже – потому что обвинение вызвало свидетельницей Меган Брудос.

Меган медленно вошла в зал суда – крошечная фигурка в синем платьице с пальто, переброшенным через руку. Казалось, она вот-вот расплачется, но девочка храбро прошагала к свидетельскому стулу.

Она посмотрела на окружного прокурора Гортмейкера, ожидая, когда он задаст ей вопрос. Сначала он спросил ее имя, потом поинтересовался чем-то еще, чтобы помочь ей успокоиться, и только потом начал настоящий допрос.

– Меган, твои мама с папой велели тебе никому не рассказывать о том, что произошло в мастерской?

– Я… я не помню.

– Ты слышала крики или плач в мастерской в тот… в тот день в марте?

– Я не помню.

– На весенних каникулах ты видела девушку по имени Карен, которую твой папа привел в мастерскую, когда твоя мама была дома?

– Да.

По залу опять пронесся шум, и Дарси едва заметно покачала головой.

– Когда Карен была там, твоя мама заходила в мастерскую и плакала? А потом выходила, шла в спальню, ложилась на кровать и снова плакала?

– Я не помню.

Дарси столько плакала в последние месяцы! Старалась скрывать это, не хотела, чтобы дети видели, как ей одиноко и грустно. Конечно, Меган замечала, что ее мать плачет. Но никогда она не могла видеть ее слез при обстоятельствах, описанных Гортмейкером.

– Это правда, Меган, – продолжал окружной прокурор, – что маме не нравилось помогать папе, когда девушки были в мастерской, потому что папа хотел фотографировать их, а мама ему запрещала?

– Я не знаю.

Гортмейкер сдался. Из Меган Брудос не вышло свидетельницы обвинения. Она была просто расстроенной и сбитой с толку маленькой девочкой.

Чарли Берт задал ей только два вопроса:

– Меган, сержант Стовал показывал тебе фотографии девушек – взрослых девушек, – и спрашивал, знаешь ли ты их. Ты кого-то узнала?

– Да.

– Девушка, про которую тебя спрашивали, по имени Карен, была на тех снимках. Ты сказала сержанту Стовалу, что уже видела ее?

– Нет. Когда я смотрела фотографии, то никого не узнала.

Все свидетели обвинения выступили, и теперь Чарли Берту предстояло доказать присяжным, что Дарси Брудос никак не была связана с преступлениями мужа.

Адвокат вызвал брата Брудоса, Ларри, чтобы тот описал его характер.

– Он очень агрессивный… властный до жестокости – по крайней мере, был таким со мной и нашими родителями.

– Кого вы назвали бы доминирующим партнером в паре вашего брата и Дарси Брудос? – спросил Берт.

– Думаю, двух мнений тут быть не может. Моего брата.

Нед Роулз поведал присяжным о невиданной физической силе Джерри Брудоса. Сказал, что тот с легкостью поднимал и перетаскивал с места на место тяжеленные детали моторов.

– Джерри Брудос показывал вам что-либо, когда вы заходили к нему двадцать девятого марта этого года?

– Он показывал фотографии женщин… голых женщин.

– Как они выглядели?

– Этого я не могу сказать. У них были отрезаны лица.

– В тот вечер вы заметили что-нибудь еще, что показалось вам странным?

– Слепки грудей. Из свинца или чего-то в этом роде. Джерри сказал, что это приятель попросил его сделать пресс-папье в форме женской груди.

– А он не назвал имя приятеля?

– Нет, сэр.

Жена Неда Роулза, Лоис, выступала следующей.

– Миссис Роулз, – обратился к ней Берт, – вы разговаривали с миссис Эдной Бичем в коридоре во время заседания суда присяжных в прошлом месяце?

– Да, сэр.

– Что она вам сказала?

– Сказала, что видела Джерри и Дарси с женщиной с длинными темными волосами, которая была завернута в одеяло. Сказала, они толкали ее к задней двери.

– А она не сказала, как смогла рассмотреть волосы женщины, если та была завернута в одеяло?

– Нет, не сказала.

Подруги Дарси Брудос Шерри, Дорис и Джинни Бэрон – все три ее невестки – показали, что в феврале и марте 1969-го Дарси проводила по меньшей мере четыре дня в неделю у них в гостях, с утра и до позднего вечера. В этот период Джерри Брудос часто звонил и проверял ее местонахождение.

– Он не позволял ей возвращаться домой без звонка, – сказала Шерри Бэрон. – Она не могла просто так войти в собственный дом.

Ни одна из них, однако, не могла поклясться, что Дарси провела с ними весь день 27 марта. Это ведь был обычный будний день – с какой стати его запоминать?

Чарли Берт вызвал неожиданного свидетеля: доктора Айвора Кэмпбелла, одного из психиатров, обследовавших Джерри Брудоса. Он также обследовал и Дарси Брудос.

Доктор Кэмпбелл охарактеризовал Дарси Брудос как в целом нормальную женщину, не представляющую никакой опасности и вряд ли способную покуситься на жизнь человеческого существа.

– Как вы считаете, доктор Кэмпбелл, – спросил его Берт, – мог ли человек вроде Джерри Брудоса контролировать подсудимую – следить за всеми ее действиями и запугать ее до такой степени, что она даже к себе в дом опасалась войти без разрешения?

– Вполне.

– Сколько раз вы свидетельствовали перед судом, доктор Кэмпбелл?

– Приблизительно шесть тысяч пятьсот раз.

– Вы обследовали Джерома Генри Брудоса?

– Да.

– Вы можете сравнить Джерри Брудоса с другими правонарушителями – пациентами, – по поводу которых свидетельствовали перед судом?

– Нет, не могу.

– Не можете?

– Нет, сэр.

– Почему?

– Проведенное мной обследование показало, что Джером Брудос отличается столь причудливыми умственными отклонениями… что психиатр вряд ли может встретиться с двумя такими людьми.

– За всю свою практику?

– Именно так.

Глава 22

В телешоу о судебных процессах обвиняемый неизменно выходит давать показания в свою защиту. В жизни это скорее исключение, чем правило. Если подсудимый дает показания, то неизбежно становится объектом допроса со стороны обвинения. Большинство адвокатов защиты предпочтут не давать прокурору такой возможности. Тут важно учесть все факторы. Если подсудимый не свидетельствует, у присяжных может сложиться ощущение, что ему есть что скрывать. Они могут принять его молчание за признание вины. Если у подсудимого есть предыдущая история правонарушений, она может всплыть на перекрестном допросе. Но у Дарси Брудос такой истории не было, и Чарли Берт решил дать ей слово. Так он собирался показать присяжным, какой она человек – просто напуганная, покорная молоденькая женщина, которая его, по крайней мере, убедила, что совершенно невиновна.

В четверг, 30 сентября, зал суда был забит до предела; узнав о том, что она будет давать показания, все захотели послушать, что она скажет.

Дарси согласилась выступить точно так же, как ранее согласилась не идти на сделку – то есть не признавать себя виновной в обмен на смягчение приговора. Она была невиновна и предпочла рискнуть обвинительным вердиктом, лишь бы не жить остаток жизни с пятном на репутации.

Многих женщин, которые любили преступников, люди считали виновными наравне с ними. Дарси всматривалась в женщин-присяжных и гадала, действительно ли они знают все про мужчин, с которыми живут. Поверят ли они, что у их мужчин есть секретная жизнь, темная сторона, о которой их женщины понятия не имеют? Дарси понимала, что большинство из них категорически отвергнет подобное предположение.

Впервые за весь процесс она оказалась к залу лицом. Дарси знала, что вопросы будут носить интимный характер. Ей придется рассказать толпе незнакомцев о том, что она не обсуждала ни с кем и никогда.

Чарли Берт улыбнулся ей, и она почувствовала себя спокойнее. Если ей кто и поможет, то только он.

– Дарси, вы имеете какое-либо отношение к той женщине, которая 27 марта 1969 года попала к вам в дом? Вы в этом участвовали?

– Нет.

– Вы когда-нибудь помогали своему мужу убить кого-нибудь?

– Нет.

– Как долго вы были знакомы с вашим мужем, прежде чем поженились?

– Три месяца.

– Каким был ваш брак поначалу?

Публика в зале навострила уши. Начиналось «интересненькое» – мыльная опера, разворачивавшаяся прямо у них на глазах.

– Поначалу между нами все было хорошо.

– И сколько вы прожили, прежде чем начались проблемы?

– Три или четыре года.

– Что спровоцировало проблемы?

– Много всего. Он не всегда работал, и мы спорили по разным вопросам.

– В то время, когда вы жили в Салеме, вы ладили между собой?

– Не очень.

– Сколько времени вы проводили дома?

– Немного. Мне не нравилось находиться там вместе с мужем.

– Что вызывало ссоры между вами?

– Всякие вещи, которые он заставлял меня делать… и то, что он не работал.

– Бывало, что он брал отгулы по болезни?

– Он часто отпрашивался, говоря, что у него мигрень. Не мог выносить никакого шума. От мигреней у него сильно портилось настроение.

– Вы сказали, что он заставлял вас что-то делать. Можете рассказать об этом подробнее?

Она знала, что это тоже всплывет. Мистер Берт объяснил, что обвинение будет задавать вопросы интимного характера, и лучше, если защита задаст их первой, чтобы уменьшить урон.

– Я… я не хотела, чтобы Джерри фотографировал меня… обнаженной.

Дарси услышала, как по залу пронеслось неодобрительное фырканье.

– Почему же вы смирились с тем… что он вас фотографировал?

– Он же был моим мужем. Он сам проявлял пленки и говорил, что потом уничтожает снимки.

– Насчет чего еще вы спорили?

– Он хотел, чтобы я постоянно ходила на каблуках. У меня проблемы со спиной, и на каблуках мне очень неудобно.

– Вы когда-нибудь видели вашего мужа в женской одежде?

– Да.

– Можете нам об этом рассказать?

– Я… поддразнила его насчет того, что он сильно поправился. Он пошел в другую комнату, а потом вернулся в поясе для чулок и в бюстгальтере. Спросил меня, не выглядит ли стройнее в таком виде.

Дарси опустила голову; у нее перед глазами проносились картинки с Джерри в женском белье.

– Вы решили, что он так шутит?

– Да.

– У вас не возникало подозрений насчет психического состояния вашего мужа – что с ним что-то не так?

– Да. Я уже несколько лет чувствовала, что он какой-то странный.

– У вас не возникало подозрений насчет того, что он убивает людей? – напрямую спросил Берт.

– Нет! Конечно, нет!

– Дарси, вы можете рассказать присяжным о том, какой была ваша семейная жизнь – когда вы жили в Салеме?

– Да. Я…

– Вы боялись вашего мужа?

– Ну он… он же очень высокий и очень, очень сильный. Конечно, он командовал в доме. У него строгие правила…

– Правила? Например…

– Мне нельзя было заходить в мастерскую Джерри в гараже. Там стояла морозилка, но он мне не разрешал подходить к ней и брать продукты. Если я что-то хотела для ужина, то должна была звонить Джерри по интеркому и говорить, чтобы он принес. Он объяснял, что у него там фотографическое оборудование, и я могу испортить фотографии, если зайду в мастерскую, не предупредив.

– Когда вы отсутствовали дома, то где находились?

– У подруг. У Бэронов.

– И что было, когда вы собирались домой?

– Я должна была звонить мужу и предупреждать, что выезжаю.

– Зачем?

– Я не знаю. Просто он сказал мне звонить. Он и сам звонил моим подругам, проверял, где я.

– Вы никогда не спрашивали, зачем он это делает?

– Однажды спросила.

– И что он ответил?

– Перевел все в шутку. Сказал, что ему надо вовремя избавляться от блондинки, которая приходит к нам в дом, пока меня нет.

Зал охнул. Это было слишком близко к правде.

– Значит, вы подумали, что он шутит?

– Да.

– Дарси, вы помните, как нашли фотографии женщин – обнаженных женщин – в мастерской мужа?

– Да. Я пришла достать из стиральной машины белье – с его разрешения – и спросила мужа, что это за снимки у него в проявочном лотке. Он сказал, фотографии не его – какой-то парень из колледжа попросил оказать ему услугу.

– Вы помните, как нашли слепок женской груди?

– Да.

– Вы спросили мужа, что это такое?

– Да. Он сказал, что делает пресс-папье.

– Вы ему поверили?

– Да. У меня не было причин ему не верить.

– А вы находили другие снимки – снимки вашего мужа в женской одежде?

– Да.

– Это вы их сделали? Вы когда-нибудь фотографировали мужа в подобном виде?

– Нет, никогда.

– Вы не знаете, была ли у него фотокамера с функцией, позволяющей снимать самого себя?

– Была. 35-миллиметровая, из Кореи.

– Вы когда-нибудь видели, как он ей пользовался?

– Однажды он сфотографировал нас всех – себя, меня, наших сына и дочь, – возле знака «Вы покидаете Калифорнию».

– Дарси, – сказал Берт, – вы получали телефонный звонок от мужа в ночь после его ареста, тридцатого мая?

– Да, он звонил мне из тюрьмы.

– Что он приказал вам сделать?

– Он хотел, чтобы я пошла в его мастерскую и уничтожила коробку с фотографиями и коробку с женской одеждой, которые там хранились.

– И вы послушались его?

– Нет, сэр. Вместо этого я позвонила мистеру Дрейку. Он сказал, что нельзя ничего уничтожать – это могут быть улики.

– И что вы сделали с этими вещами?

– Ничего. Позднее полиция приехала и забрала их.

– Вы когда-нибудь поднимались на чердак вашего дома?

– Нет, сэр.

– Почему?

– Джерри сказал, там полно мышей… и всякого такого. Я ужасно боюсь мышей.

– Дарси Брудос… если бы вы заподозрили, что в вашем доме убивают людей, что бы вы сделали?

– Я бы сразу уехала… ушла бы от него.

– Как вы теперь относитесь к вашему мужу?

– Я считаю его очень больным человеком. Я боюсь оставаться с ним… наедине.

Теперь Дарси Брудос должна была обеспечить себе подобие алиби на двадцать седьмое марта. Для обычного человека вспомнить события буднего дня, с которого прошло несколько месяцев, – задача почти невыполнимая. У бизнесменов есть рабочий календарь, но мало какая домохозяйка может им похвастаться. Как восстановить в памяти, что произошло в тот четверг? Дарси неоднократно пыталась сообразить, чем тогда занималась, и припомнила только потому, что день выдался немного неординарный. Следуя инструкциям Чарли Берта, она поведала о нем присяжным.

– Это был четверг… Я приехала к Джинни Бэрон между девятью и половиной десятого. Собиралась остаться на весь день, но часа в два позвонил Джерри и предложил прокатиться в Корваллис, повидаться с моими родителями. Я вернулась домой, и около трех мы выехали в Корваллис. Но когда мы добрались до моих родителей, Джерри просто высадил нас и сказал, что хочет повидаться с друзьями. Обещал вернуться к ужину. Но не вернулся. Я это запомнила, потому что моя мама приготовила дополнительную порцию для него, но он не приехал. Он появился около девяти часов и опять пожаловался на мигрень.

Если Дарси Брудос говорила правду насчет последнего дня жизни Карен Спринкер, выходило, что Джерри Брудос позаботился о том, чтобы его семьи не было дома, пока он будет осквернять труп своей жертвы. И лишь позже, после полуночи, он погрузил тело Карен в свой универсал и отвез на реку Лонг-Том, где избавился от него.

На перекрестном допросе окружной прокурор Гортмейкер начал расспрашивать подсудимую о камерах, которыми владела их семья. Камер было несколько – кино- и фотографических. Механизма отложенного спуска у Брудоса в мастерской не нашли, и Гортмейкер предположил, что Дарси – а не Джерри – сделала жуткий снимок трупа Карен, на который попало лицо Брудоса.

Дарси понятия не имела, как действует механизм отложенного спуска. Но она настаивала на том, что не делала тех кошмарных фотографий.

Гортмейкер достал несколько глянцевых снимков разных женских туфель, включая черные лаковые лодочки.

– Миссис Брудос, вы узнаете эти туфли? Они ваши?

– Нет.

Допрос был окончен – пока что. Дарси Брудос вернулась на свое место за столом защиты.

Чарли Берт вызвал ее родителей. Они подтвердили, что в тот четверг Джерри Брудос – вроде бы – привозил свою семью в Корваллис. Но поклясться не могли.

Следующим свидетелем защиты выступал Гарри Нордстрем – мужчина, знавший Эдну Бичем семнадцать лет.

– Мистер Нордстрем, – спросил Берт, – случалось ли вам слышать разговоры между миссис Бичем и ее сестрой насчет того, что миссис Бичем видела из окон столовой сестры?

– Да, сэр. Два раза.

– И что говорила миссис Бичем?

– Она пыталась убедить сестру, что видела, как Джерри Брудос затаскивал отбивающуюся девушку в свой дом – в дом Брудосов.

– Как, по ее словам, это происходило?

– Ну, один раз она сказала, что Джерри тащил девушку, а в другой раз – что он вел ее за собой.

– Тащил?

– Да.

– Но в следующий раз она говорила уже по-другому? Что он ее вел?

– Да, сэр.

– Мистер Нордстрем, основываясь на вашем знакомстве с миссис Бичем – в течение семнадцати лет, – как вы считаете, стоит ли верить ее словам? Она говорит правду?

Нордстрем сделал паузу, а потом мягко ответил:

– Она говорит правду… как ей кажется.

Таким образом Берт развенчал показания главного свидетеля обвинения. Но ему еще надо было поставить под сомнение утверждение прокурора, что Джерри Брудос не мог в одиночку дотащить мертвое тело от своего универсала до ограждения моста над рекой Лонг-Том, и для этого требовалось два человека.

Общий вес тела Карен Спринкер и головки блока цилиндров составлял восемьдесят один килограмм, то есть вес среднего мужчины. Мертвый груз. В этом контексте – страшное словосочетание.

Берт вызвал частного сыщика, которого защита наняла, чтобы провести следственный эксперимент, и продемонстрировал фотографии, на которых универсал той же модели, что у Брудоса, удалось подогнать кузовом на расстояние четырех дюймов от ограждения того самого моста.

– Вы пробовали перенести вес, равный восемьдесят одному килограмму, от универсала до ограждения? – спросил детектива Берт.

– Да, несколько раз.

– Без помощи другого человека?

– Без помощи, сэр. Я сделал это один.

Присяжные уже знали, что Джерри Брудос обладал такой силой, что мог перетаскивать с места на место холодильник весом больше ста килограммов. Было совершенно ясно, что труп с грузом он переместил бы с легкостью.

Защита закончила со свидетелями.

Однако окружной прокурор Гортмейкер собирался предъявить кое-что еще, чтобы вернуть себе отвоеванные позиции.

Обнаженные фото Дарси Брудос.

Когда-то давно Дарси высказывала опасение, что техники в фотолаборатории увидят снимки с ней, сделанные Джерри. Он пообещал, что уничтожит все отпечатки и пленки, но не сделал этого. Он хранил ее фото вместе с остальной своей коллекцией. Теперь они превратились в улику, и Дарси, униженная, наблюдала, как присяжные передают их из рук в руки. Ее видели голой люди, которым предстояло вынести ей приговор.

Гортмейкер обратил их внимание на то, что Дарси снята в лаковых лодочках на шпильках – точно таких же, как на фотографиях Карен Спринкер. Это было так давно! Она не помнила тех туфель. Дарси почувствовала, что присяжные посматривают на нее, а потом на фотографии ее обнаженного тела, которые она считала исключительно личными и интимными.

Все выглядело так, будто она солгала насчет туфель. Она сказала окружному прокурору, что не узнает ни одну из пар, найденных в мастерской Джерри. Но они были на ней на десятках слайдов и снимков. Она сказала правду… как ей казалось.

Она не солгала – но впечатление складывалось именно такое.

Настало время финальных прений. Судебный процесс подходил к концу.

В четверг, 2 октября, Гэри Гортмейкер выступил от лица обвинения. Дарси выслушала, как ее изображали чудовищем в женском обличье, которое помогало мужу пытать и убивать невинную девушку. Женщиной, которая затем вместе с мужем избавилась от трупа. Распущенной девицей, которая позировала для фото, граничащих с порнографией. Она слушала, и ей казалось, что окружной прокурор говорит о какой-то совершенно другой женщине, с которой она даже никогда не встречалась – и которая внушала ей отвращение.

Наверняка в зале были люди, которые относились к самой Дарси точно так же. Те, кто верил, что она виновна.

Мистер Берт предупреждал ее, что каждая сторона повторит главные пункты всех своих заявлений, поэтому ей лучше не вдаваться в юридическую риторику и не воспринимать ее на свой счет.

Но это было невозможно.

Юридическая риторика въедалась в хрупкую видимость спокойствия, которую Дарси поддерживала весь процесс, и разъедала, подобно кислоте, остатки ее самоуважения. Ей никогда не избавиться от этих воспоминаний. Дарси вспомнилась детская присказка: «Слово – не камень, им не убьешь».

Но сейчас слова ее убивали.

Когда все закончилось, Чарли Берт встал и подошел к скамье присяжных.

Лиззи Борден берет топор, Лиззи Борден выходит во двор, Сорок ударов отцу по башке, Сорок один – своей мамашке.

Стишок повис в воздухе.

– Лиззи Борден оправдали, леди и джентльмены. Она не убивала своих родителей. Все, кто был связан с этим делом, давно мертвы – судья, присяжные, адвокаты и прокурор. Но песенка осталась, и ее знает каждый школьник. Почему? Потому что лучше всего запоминается все страшное и странное. Лиззи Борден обвинили в убийствах история и фольклор.

Берту не обязательно было сравнивать преступления Джерома Генри Брудоса с резней в семье Борден. Все и так понимали, что в юридических анналах штата Орегон нет и не было ничего страшнее деяний Брудоса. Берт напомнил присяжным о жутких снимках его жертв – снимках, вызывавших отвращение у любого, кто на них смотрел.

– Нашему штату нужна правда или ему нужен приговор? Мы судим Дарси Брудос – или осуждаем ее? Она была замужем – до сих пор замужем – за этим человеком. Делает ли это ее автоматически виновной?

Берт снова указал, что Дарси не уничтожила улики. Взял фотографию Джерри Брудоса в черной кружевной комбинации и протянул ее присяжным. Взял другую – самую худшую, – где Брудос смотрел на повешенный труп жертвы, и попросил снова взглянуть на нее.

– Это лицо безумца – чудовища, случайно попавшего в кадр. Но не приговаривайте Дарси Брудос только потому, что она вышла замуж за чудовище.

– Забудьте о показаниях Эдны Бичем… и обвинение развалится, как карточный домик. Если вы верите Эдне Бичем, выносите приговор. Если нет – вы должны оправдать подсудимую.

В 16:09 того хмурого октябрьского дня судья Хей закончил давать последние указания, и присяжные удалились для вынесения вердикта. Дарси предстояло ждать в тюремной камере; Чарли Берт предупредил ее, что обсуждение может занять несколько часов, а может и несколько дней.

Надзирательницы в тюрьме были добры к ней – с самого начала. Сейчас они принесли ей две таблетки аспирина и стакан молока. Она никогда не принимала транквилизаторов и сейчас не собиралась. Но ей было страшно – страшней, чем в ходе всего процесса. Больше она никак не могла повлиять на свою судьбу. Будь что будет.

Пять часов. Шесть часов.

В 19:59 надзирательница подошла к ее камере, и Дарси подняла голову.

– Присяжные вышли. Ждут вас.

Судья Хей повернулся к старшине присяжных.

– Вы вынесли вердикт?

– Да, ваша честь.

– И каков он?

Дарси, дрожа всем телом, смотрела на присяжных. Но ничего не могла прочесть по их лицам.

– Невиновна.

Глава 23

В тюрьме штата Орегон заключенному 33284 пришлось познакомиться с такими же, как он. Хотя нет, сказать так будет неверно. Другие осужденные никогда не приняли бы Брудоса как своего. Их не сдерживал закон, как детективов, адвокатов и прокуроров до того. Несмотря на возмущение Брудоса неподобающим обращением с ним после ареста, к нему относились с подчеркнутой вежливостью.

Но теперь он был в тюрьме.

В тюрьмах действует социальная иерархия, столь же – если не сильнее – выраженная, чем в прочих сообществах. Большинство заключенных в целом обыкновенные люди, которые – так уж вышло – нарушили закон. Тем не менее они убеждены в ценности человеческой жизни и в неприкосновенности женщин и детей. На верхушке тюремной иерархии находятся «мозги» – взломщики сейфов, которые умеют «видеть» подушечками пальцев, ловкие мошенники, способные уговорить кого угодно на что угодно, и, конечно, мастера подделок.

Мозг в тюрьме высоко ценится; эти люди становятся своего рода «адвокатами» для остальных, давая им советы, как раньше выбраться на волю, ну, или, по крайней мере, лучше устроиться в заключении. Они составляют элиту.

Джерри Брудос был умен, но характер совершенных им преступлений лишал его малейшего шанса добиться уважения других заключенных.

Ниже на социальной лестнице заключенные распределяются по качествам, не имеющим никакого значения во внешнем мире. Грабители банков считаются удачливыми, если «завязывают» после нескольких таких преступлений, не попавшись полиции. Взломщики стоят выше грабителей. Имеет значение и простая физическая сила. Если у тебя нет важных контактов с волей и ты не особенно умен, в тюрьме ты можешь занять доминирующее положение, просто пустив в ход кулаки. Мелкие воришки болтаются где-то внизу. Но самыми презренными считаются преступники на сексуальной почве. Насильники. Растлители малолетних.

И убийцы женщин.

У заключенных есть свои жены и дети. И, насколько они любят их, настолько и ненавидят сексуальных преступников. Если этот человек сделал такое со своими жертвами, то мог сделать это и с их женами и детьми.

Новость о прибытии Джерри Брудоса стремительно разнеслась по тюрьме штата Орегон, передаваясь шепотом от одной камеры к другой.

Там были готовы к его появлению.

В тюрьме убийца на сексуальной почве считается везучим, если его просто игнорируют. Ему всегда приходится быть настороже и помнить, что кара, которой он избегнул на воле, может поджидать его внутри.

Он может лишиться рассудка, мужских органов, а то и жизни.

В тюрьме действует негласное правило: никогда не помещать убийц женщин на верхних этажах галереи. Они могут «случайно» упасть. Джерри Брудоса поселили на нижнем ярусе.

Другие заключенные смотрели на него, как на пустое место. Проходя по столовой, он смотрел в свой поднос с грудой бесполезных углеводов, не вызывавших никакого аппетита. Для того чтобы поесть, ему надо было найти себе место за одним из столов.

Но, где бы он ни садился, через пару мгновений стол пустел. Один из заключенных коротко кивал, после чего остальные поднимались и уходили. Он подвергнулся жесткому остракизму. Даже если другие столы были переполнены, Джерри Брудос всегда сидел один, словно в свете прожектора.

Ему больше не хотелось есть.

Джерри Брудос заметно похудел – за короткое время его вес упал до семидесяти килограммов. Ощущая на себе взгляды других заключенных, слыша их комментарии – «тут воняет, сейчас блевану», «с извращенцами не ем», – он гонял еду по тарелке и ждал сигнала вставать.

Раньше – на воле – он контролировал других людей; благодаря своей силе он заставил их уважать себя. Они побаивались его гневных вспышек. Теперь же никто с ним не желал говорить, а Дарси больше не писала. Он постоянно прислушивался к шагам у себя за спиной.

13 августа 1969 года кто-то ударил его ведром с водой в висок. В ухе как будто раздался взрыв, и его спешно повели в лазарет. Доктора обнаружили небольшое воспаление барабанной перепонки, но без перфорации. После этого он пожаловался на боль в пояснице, и его свозили на волю к остеопату.

Джерри был уверен, что все преследуют его, что кто-то – а может все они – только и ждут возможности его убить. Он начал записывать даты и подробности всех «покушений» на него.

Он также взялся за изучение всех книг по юриспруденции, к которым имел доступ в тюрьме, уверенный в том, что со своей сообразительностью сумеет найти лазейки в законе и выйти из заключения.

Он не раскаивался в совершенных преступлениях и не скорбел о жертвах. Он лишь возмущался несправедливостью всей ситуации.

Джерри Брудоса много что возмущало. Например, что его лишили общения с детьми – сам он настаивал, что является достойным родителем и заслуживает отдельного слушания по этому поводу. В августе 1970 года Дарси с ним развелась, сменила фамилию и переехала. Это он тоже считал несправедливым. Он был хорошим мужем, а теперь она бросила его. Дарси воссоединилась со своими детьми, и теперь они старались забыть Джерри Брудоса и то, что он натворил. Дарси несколько раз передавала ему письма через Чарли Берта, но постепенно их сменили редкие открытки к праздникам. Фамилия, которую она выбрала для себя и детей, самая обыкновенная, и указывать ее здесь нет смысла. Она пытается жить в мире и покое после всего, что с ней произошло.

Джерри начал засыпать судебные органы штата Орегон прошениями и петициями, которые писал вручную печатными буквами, следуя образцам из юридических книжек. Они изобиловали ошибками, но, прочитав их, можно было многое сказать о ходе его мыслей.

18 сентября 1970 года Брудос подал петицию, которую назвал «Манданус» (правильно «мандамус», судебное предписание) в Верховный суд штата Орегон. Он начинался со списка «приложений» и состоял из семи страниц.

Вышеуказанный податель петиции, Джером Г. Брудос, обращается к глубокоуважаемому Верховному суда с требованием выдвинуть Манданус в окружной суд округа Марион НЕ ПОЗДНЕЕ 15 ОКТЯБРЯ 1970 года, предписывающий:

1. Выдать подателю петиции полный, точный и систематизированный указатель всех предметов собственности, изъятых у подателя петиции департаментом шерифа округа Марион, офисом окружного прокурора округа Марион, департаментом полиции города Салем, а также ВСЕМИ прочими организациями, изымавшими собственность у подателя петиции из дома, гаража, надворных построек, автомобилей и ВСЕХ других хранилищ, в день 25 мая 1962 года и после него [sic].

2. Объявить нечтожным и отменить постановление о взыскании с подателя петиции суммы в 8179,00 долларов за полностью неоправданное и необоснованное возмещение материальных расходов суду.

3. Немедленно вернуть всю собственность, изъятую без применения ордера на обыск, подателю петиции и его представителю, некоему Неду Роулзу…

ИЛИ

Немедленно назначить суд присяжных, гарантированный 6-й или 7-й Поправкой к Конституции США, какая будет сочтена применимой, либо Статьей 1, раздел II, либо раздел 17, какой будет сочтен применимым.

Далее Брудос перечислял еще семнадцать статей и разделов законодательства, с которыми познакомился в ходе своих исследований. При этом он перепутал год совершения преступлений, указав вместо него 1962-й, но изложил «убедительные» аргументы в свою защиту:

Предъявление

Как следует из приложения 1, окружной суд округа Марион был предубежден против подателя петиции, так как проигнорировал ВСЕ его запросы и обращения, а также сообщенную им информацию. Это очевидное и вазмутительное Нарушение Конституционных Прав, вследствие чего [sic] податель петиции с учетом плохой осведомленности данного Суда с его делом, в настоящем предъявленее излагает все падробности Дела без помощи Адвоката, так как податель петиции не располагает средствами для найма адвоката.

Не вызывает сомнений что податель петиции неоднократно обращался в окружной суд округа Марион и офис окружного прокурора округа Марион за информацией и/пли предписанием, но ни от одной службы не получил ответа либо хотя бы уведомления о получении Обращений, Не говоря о получении запрошеной информации касающейся Этого вопроса.

5-я и 14-я Поправки к Конституции США, а также Статья 1, Раздел(ы) 10 все гарантируют «законный процесс», но, Статья 1, Раздел 20 гарантирует также что «ни один суд не может быть секретным, и правосудие должно осуществляться открыто и неподкупно», однако, как показывает Приложение 2, это единственное уведомление, которое податель петиции получил и это было случайным образом из старой газеты уже после того как решение вынесли.

Собственность подателя петиции была конфискована, он сам осужден, приговор вынесен, а затем проводилось второе слушание, на котором подателю петиции/осужденному отказали в претензиях на его собственное имущество несмотря на статьи 23.160 и 23.200 Пересмотренного и дополненного уголовного кодекса штата Орегон.

Из-за чего же так злился Джерри Брудос? Штат Орегон изъял его собственность – инструменты и оборудование из мастерской – и выставил ее на аукцион, чтобы покрыть судебные издержки в размере около восьми тысяч долларов. По мнению Джерри Брудоса, закон должен был защищать его. И только его.

Заявлять что Закон был применен справедливо будет Полностью неверно исходя из очевидных фактов, Этот закон был применен несправедливо и исключительно против подателя петиции/осужденного…

Он цитировал две страницы уложений, которые, по его мнению, применялись к нему, а затем отчитывал суд:

Совершенно очевидно что мы осуждаем человека за преступление сажаем его в тюрьму и потом равнодушно наблюдаем как Его профессиональные инструменты и личные вещи систематически расхищаются якобы по закону? Таким образом получается что мы не даем ему понять что он все равно вернется на Путь Преступления раз ему больше не нужны его профессиональные инструменты чтобы работать одежда и прочие вещи. Это еще раз димонстрирует отношение окружного суда округа Марион к Правосудию. Им наплевать за Законы, Конституцию и все прочее, когда у них в руках беспомощная жертва которая не может им ответить и Двое Назначенных Судом адвокатов которые пособничают Суду в преследованиях осужденного.

Что это, оговорка по Фрейду? Или же Брудос искренне считал себя «беспомощной жертвой, которая не может ответить»?

Судья Вэл Слопер приложил немало усилий, чтобы убедиться – Джерри Брудос понимает, в чем он признается. Однако год в тюрьме как будто затуманил память Брудоса. Теперь он утверждал, что невиновен.

Во время заседаний Апелляционного суда [sic] по другой сторане этого дела, выяснилось что Судья Окружного Суда дал адвокатам подсудимого на обозрение ненастоящие улики. Это было в пятницу а суд проходил в следующий понедельник и все равно ни один адвокат даже не пошел посмотреть улики. Когда подсудимый потребовал показать эти улики Адвокаты ему сказали «вам нельзя их смотреть». С тех пор подсудимый узнал почему. Те фотографии подделали чтобы казалось что подсудимый виновен в Преступлении и обвинение не могло Позволить подсудимому увидеть эти поддельные фотографии. Они далее стали Угрожать жизни подсудимого а также его жене и детям.

В этом смысле Коммунистические Страны по сравнению с округом Марион это просто Клуб Микки Мауса, потому что у подателя петиции есть доказательства и все равно округ Марион настаивает на своем приговоре и не беспокоится что Жертва этого произвола на самом деле невиновная. Приложение 1 ясно показывает что это правда но все говорят «я очень сомневаюс что так было» и никто не хочет проверить. Простой и очивидный факт. Есть много свидетелей и доказательств чтобы это подтвердить кроме его собственных показаний.

«Приложением 2» Брудос называет заявление, написанное другим заключенным, в котором утверждается, что с Брудосом обращаются несправедливо, и повторяются жалобы Брудоса, что его якобы отравили в тюрьме. В заявлении упоминается, что в течение дня постельное белье выносят из камеры Брудоса и возвращают только на ночь. Поскольку заключенный угрожал покончить с собой, это было предусмотрительное решение со стороны тюремного персонала. Брудоса кормили отдельно от других заключенных – ради его же безопасности. Многие в тюрьме округа Марион охотно подсыпали бы ему яд, будь у них такая возможность. Подобная информация не представляла интереса для суда. И уж точно не являлась законным основанием для нового процесса.

Брудос завершал свой «манданус» весьма эмоциональным абзацем:

Самое ужасное, что податель петиции/осужденный на самом деле невиновен в Преступлениях, но обвинение показало такое Предубеждение против него что получило признания в делах по которым у них не было трупов. Применялись угрозы для получения таких признаний но прокурора они не интересовали. Если бы Суд Хотя Бы Раз проявил беспестрасность и попытался добиться правды и Справедливости это бы выяснилось, но юредическая система округа Марион такая несправедливая что они боятся это показать, потому говорят что Суд «ничего не сделает без приказания и его мы постараемся обойти».

Податель прошения/осужденный посему просит Верховный Суд выпустить Манданус и потребовать восстановления Справедливости в Округе где находится Капитолий Штата или это разложение распространится оттуда везде.

Верил ли Джерри Брудос в собственные утверждения? Возможно.

Или просто хотел выйти на свободу.

«Признания» он сделал сам. Да, он признался в убийствах Линды Слоусон и Джен Уитни, зная, что их тел не нашли. Ему очень хотелось похвастаться своими «подвигами» перед Джимом Стовалом.

В конце лета 1970 года Брудос уже не мог утверждать, что трупов по этим делам нет – по крайней мере, относительно Джен Уитни. Компания, устроившаяся на пикник на берегу реки Уилламет, заметила под мостом Индепенденс что-то вроде скелета ягненка, застрявшего в зарослях возле берега.

Это оказался не ягненок, а то немногое, что осталось от Джен Уитни, тело которой всплыло наконец после долгих месяцев, прошедших с их несчастливой встречи с Джеромом Генри Брудосом. Опознать останки удалось только с помощью стоматологической карты. Установить причину смерти было невозможно.

Брудос стал частым пациентом в тюремном лазарете. Записи оттуда короткие, без всяких подробностей.

1 января 1971 года его лечили от «ректального кровотечения». Возможно, он страдал от геморроя, а может, были и другие причины.

Он проиграл сражение за возвращение собственности, позволявшей продолжить профессиональную деятельность. Поскольку ему предстояло отсидеть три пожизненных срока, шансы, что он снова будет оказывать жителям Салема и окрестностей услуги электрика, стремились к нулю.

23 марта 1971 года в газетах Салема «Кэпитал Джорнэл» и «Стейтсмен» появилось небольшое объявление:

Офис шерифа объявляет о распродаже: 27 марта 1971 года, 13:00, склады округа, 5155 Сильвертон-роуд. Шкаф для инструментов фирмы «Крафтсмен», инструменты электрические, оборудование для зарядки патронов, изоляция для телефонной линии старого образца, все для подводного плавания и прочее. Условия: наличные.

Торги прошли быстро. Собственность, изъятая из жуткой мастерской Джерри Брудоса, принесла штату Орегон чуть больше тысячи долларов. Остальную сумму за судебные издержки пришлось выплатить жителям штата – из налогов.

На собственность Брудоса были и другие претенденты. Его мать Эйлин настаивала, что все принадлежит ей – она же постоянно одалживала ему деньги, а он – по ее утверждению – никогда их не возвращал. Нед Роулз и еще один приятель Брудоса хотели получить его инструменты и оружие, а Дарси претендовала на прочее имущество.

Все они получили отказ. Претензии Дарси уже были удовлетворены, потому что ей кое-что досталось: экран для кинопроектора, камера, садовая мебель, ковры, не являвшиеся вещественными доказательствами, напольный вентилятор, два одеяла, коробка со слайдами, различные личные бумаги и воздушное ружье.

Это было все – плюс немного мебели и одежды, – что она нажила за восемь лет брака.

Джерри Брудос продолжал попадать в тюрьме в «несчастные случаи». В 1971-м он сломал шею, точнее, пятый шейный позвонок, С‐5. Он отказался сообщать, как именно произошел перелом, и в медицинской карте ничего не говорится о причинах травмы, кроме скупого «перелом на С‐5». Пациенту наложили гипсовую повязку, и перелом зажил.

Брудос часто жаловался на головные боли, перебои в сердце, депрессию и массу других симптомов. Его лечили меритеном и риталином, а также различными комбинациями других препаратов для облегчения мигреней.

Он оставался парией среди остальных заключенных.

И продолжал подавать апелляции. Основания для апелляции, поданной в 1972-м, были совсем уж странными: он утверждал, что мертвая девушка на одной из фотографий – не Карен Спринкер (детективы попросили доктора Спринкера посмотреть только на лицо на фото, чтобы не причинять ему лишней боли). Брудос заявлял, что его осудили за убийство какого-то неизвестного человека. С невероятной самоуверенностью Брудос бросал вызов отцу Карен Спринкер. Он призывал заставить доктора Спринкера получше изучить эти страшные снимки его дочери, а далее утверждал, что может доказать – девушка на фото не Карен, а другая, которую он сфотографировал по ее собственной просьбе много лет назад.

К счастью для семьи жертвы, апелляция была отклонена.

К декабрю 1974 года у Джерри Брудоса сложилась новая теория насчет причин его преступлений – отчасти под влиянием психолога, которого он посещал в тюрьме.

Брудос всегда избегал ответственности за совершенные им убийства; теперь же у него появилось для них объяснение. Психолог предположил, что Брудос страдал от гипогликемии. Иными словами, у него мог падать сахар крови, а этим состоянием объясняют – справедливо или нет, – многие физические и эмоциональные проблемы.

Не все тюремные психологи, однако, соглашались с диагнозом гипогликемии. В медицинском заключении от 11 декабря 1972 года один из докторов писал про Брудоса:

Я вижу в мистере Брудосе параноидную личность, но без каких-либо симптомов расстройства мышления или психотических процессов. Он способен адаптировать свое поведение к условиям среды и функционирует эффективно и без затруднений. Он достаточно умен, а в сочетании с паранойей у него имеются проблемы контроля. У него сложились в ходе терапии отличные отношения с доктором Б., но в результате этого доктор Б. начал приписывать его проблемы физическому заболеванию – гипогликемии. Благодаря этому мистер Брудос пытается избежать ответственности за свои преступления.

С учетом текущего психического статуса мистера Брудоса я считаю его потенциально опасным для общества в случае выхода на свободу. Так будет продолжаться и дальше, если он не пройдет интенсивную и длительную психотерапию – личную, а не групповую, – что в настоящий момент невозможно ввиду отсутствия достаточного количества обученного персонала. Я убедительно рекомендую никак не менять условий отбытия наказания мистером Брудосом.

Брудос не собирался отказываться от своего диагноза, считая гипогликемию билетом на волю и отмщением несправедливому обществу. На слушаниях в октябре 1976-го он изложил свою теорию суду. Он «уволил» целую череду адвокатов, назначенных судом, и его новый защитник обратился к широко известному тогда доктору Лэндону Смиту, «Детскому доктору» из популярной телепередачи, с просьбой оценить состояние Джерри Брудоса.

Смит, опытный педиатр, был человеком не только широко образованным, но и с прекрасным чувством юмора. К вящему изумлению тех, кто смотрел его по телевизору, у него оказался большой опыт в работе с заключенными и солдатами в качестве психиатра в конце сороковых годов. Он тоже продвигал теорию о том, что плохое питание часто способствует антисоциальному поведению.

1 ноября 1976 года Смит писал:

…склонность к насилию, головные боли, сонливость, аллергии, гиперактивность, иррациональное и даже психотическое поведение могут быть спровоцированы низким сахаром крови; думающая часть мозга просто не может рационально реагировать на среду, будучи лишена энергии.

Нет никаких сомнений, что в 1973 году у мистера Брудоса была гипогликемия. Точно так же можно предположить, что она была у него и в июне 1969-го. Склонность к развитию гипогликемии возникает у людей, когда их диета богата углеводами. Я прекрасно знаю об обилии углеводов в тюремном питании.

Я уверен, что его гипогликемия была спровоцирована питанием, которое он начал получать в тюрьме в июне 1969-го.

Так что теперь Джерри Брудос валил все свои преступления, – а также признания в них, сделанные в июне 1969-го, – на питание с избытком углеводов и сахара!

Апелляционный суд скептически отнесся к его «теории шоколадных батончиков и картофельного пюре». Джерри Брудос остался в тюрьме.

Вообще 1976 год выдался для Брудоса неудачным. Дарси добилась судебного предписания, запрещающего ее детям навещать отца в тюрьме. Она сама отказывалась даже с ним переписываться. Дарси по-прежнему его боялась, а еще опасалась за психологическое благополучие сына и дочери.

После очередного судебного заседания Джерри лишился возможности звонить по телефону. Женщина, работавшая в офисе начальника тюрьмы, заявила, что Брудос звонил ей и говорил, «что она милашка», требуя подойти к окну, чтобы он лучше ее видел. Когда ее слова подтвердились, доступ к телефону ему был закрыт.

Джерри одновременно и злился, и боялся. Ему постоянно казалось, что за ним следят, что его преследует кто-то прямо в тюрьме. Другие заключенные так и не смягчились к нему. Он набрал вес, который изначально сбросил, но ощущал вокруг себя сплошную ненависть. Он жаловался:

– Иногда кажется, что вся тюрьма только и думает меня прикончить.

Но уж точно не тюремный персонал. Какие бы чувства эти люди ни испытывали к Брудосу, их главной задачей было не выпустить его на свободу. Сами заключенные? Ну, это их личное дело.

В последний раз его заявление в Верховный суд штата Орегон было принято 25 мая 1977 года. К 1977-му другие серийные убийцы сменили Брудоса в заголовках газет. Тед Банди, убивавший девушек в Вашингтоне, Орегоне, Юте и Колорадо, находился в штате Юта в тюрьме. В той же тюрьме был расстрелян Гэри Гилмор, но лишь после того, как завоевал такую славу, что статьями, посвященными ему, можно было оцепить земной экватор. В Калифорнии гремел Хуан Корона. Преступления стали главной новостью, и в телешоу шли бурные дискуссии об эффективности смертной казни.

Джерри Брудос основывал свою последнюю апелляцию на довольно причудливой теории. Поскольку его предполагаемые преступления были столь ужасными и поскольку его собственные адвокаты сравнивали его убийства с убийствами Джека-потрошителя и Душителя из Бостона, он настаивал на том, что в прессе его слишком часто упоминают в связи с нынешними серийными преступниками. Его паранойя росла и ширилась. Если раньше ему казалось, что против него злоумышляют персонал тюрьмы и другие заключенные, то теперь это был весь штат Орегон. Брудос настаивал, что его жизнь в опасности. И тут же опровергал собственное утверждение, заявляя: «Экстраординарные меры безопасности, предпринимаемые для моей защиты в тюрьме, не позволяют суду объективно относиться к моим апелляциям…»

Он снова вспоминал про гипогликемию, якобы помутившую его рассудок в 1969-м, когда он сделал признания.

И снова Брудосу отказали в пересмотре дела.

Мир тем временем продолжал существовать без него. Его мать, Эйлин Брудос, которую он так ненавидел, скончалась в 1971-м. Дарси Брудос получила новое имя и новую жизнь. Спринкеры, Сейли, Слоусон и Уитни кое-как собирали осколки старой. Лейтенант Джин Доэрти был повышен до заместителя начальника полиции штата Орегон, а в 1980 году вышел на пенсию. Джим Стовал возглавил патрульную службу департамента полиции Салема. Ужас, пережитый штатом, с течением времени потерял остроту, но не был забыт.

Послесловие

1 марта 1988 года

Выйдет ли Джером Генри Брудос когда-нибудь из тюрьмы? Казалось бы, не должен. Однако если посмотреть на общее число осужденных на пожизненный срок, которые были освобождены после десяти, или двенадцати, или четырнадцати лет, их число вызывает опасения. В большинстве штатов Америки пожизненный приговор означает примерно десять – четырнадцать лет. «Хорошее поведение» обычно сокращает срок на треть. В Орегоне осужденный за убийство технически может подавать прошение об условно-досрочном освобождении спустя полгода. Хотя так скоро еще никого не выпускали, большинство осужденных убийц в штате Орегон возвращаются на свободу в течение десяти лет.

Один мужчина из Портленда, приговоренный к пожизненному заключению за убийство и расчленение женщины, отсидел чуть больше двенадцати лет в тюрьме штата Орегон в Салеме. Во время своего «пожизненного» заключения он выучился на водопроводчика. Он был образцовым заключенным – как большинство садистических психопатов. Через месяц после освобождения он совершил точно такое же преступление с тем же М.О. («модус операнди»). Его арестовали за убийство и расчленение женщины, с которой он познакомился в баре, хотя детективы считали, что в действительности на его счету три жертвы, а не одна.

То же самое произошло с убийцей из Орегон-Сити, освобожденным в конце семидесятых. Он устроился работать уборщиком в школу и очень скоро был арестован и осужден за убийство учительницы, с которой встречался до тех пор, пока она не узнала о его криминальном прошлом. Когда она пригрозила рассказать обо всем школьному начальству, он ее убил.

Орегон в этом смысле ничем не отличается от других штатов. Проблема гораздо глубже; просто в этой книге мы говорим об убийце, действовавшем в штате Орегон. Заключенные, осужденные за тяжкие преступления, ежедневно выходят на свободу во всех штатах за годы до того, как оканчивается их срок. Некоторые – благодаря образцовому поведению. Но у некоторых записи о нарушениях волшебным образом исчезают из личных дел, не достигая совета по УДО.

Причин, объясняющих это, гораздо больше, чем предполагают обыватели. Тюрьмы переполнены, а стоимость содержания одного заключенного составляет от шести до пятнадцати тысяч долларов в год. «Старые» преступления забывают, поскольку пресса гонится за новыми, количество которых растет с каждым годом. Мужчина, чье имя гремело всего пару лет назад, становится всего лишь номером, отсидев в тюрьме пару десятков лет. В криминальном мире он теперь «никто».

И иногда он выходит на свободу. Часто выходит на свободу. Множеству убийц удалось просочиться сквозь трещины в юридической системе; лишь возмущение различных общественных групп, защищающих интересы жертв, напоминает советам по УДО, администрации тюрем и юристам о преступлениях, за которые они получили пожизненный срок.

Джером Брудос. Возможно ли, что и ему однажды удастся убедить совет по УДО штата Орегон, что его можно освободить?

Вполне.

Именно поэтому и была написана эта книга. Чудовище может дремать, но оно лишь ждет – ждет шанса вырваться на свободу. Такие люди не меняются. В настоящее время нет психиатрического лечения, исцеляющего садистических психопатов. Некоторое изменение поведения – единственное, на что можно рассчитывать, по данным многочисленных исследований, но и оно проходит, как только лечение прекращается.

Джерри Брудос находится в тюрьме штата Орегон почти двадцать лет. Внешне он мало изменился за это время. Он давно набрал вес, который потерял в тюрьме в первые месяцы, и теперь он снова массивный, тяжеловесный гигант. Никуда не делись и его веснушки; волосы немного поредели, и в них появилась седина. Сейчас ему сорок девять.

Среди заключенных ходит поговорка: на сколько бы тебя ни посадили, трудно только в первый год. Это означает, что человек ко всему приспосабливается. Тюрьма становится его миром.

Джерри Брудос приспособился. Поскольку корреспонденция в тюрьмах Орегона не цензурируется, он может удовлетворять свой главный интерес. Он выписывает все доступные каталоги – легко угадать чего – женской обуви. Складывает их в стопку в углу камеры, чтобы с наслаждением пролистывать и изучать.

Деньги он зарабатывает, изготавливая брелоки для ключей из кожи. Ему всегда нравилось работать с кожей. За прошедшие годы он изготовил, наверное, сотни таких брелоков с эмблемами профессий, хобби, колледжей и тому подобного. Посетители тюрьмы с радостью платят по доллару или два за такие жутковатые сувениры. Там есть целая витрина с брелоками, изготовленными Джерри Брудосом.

На них написано: «Джерри Брудос, камера 33284».

Сейчас благодаря эволюции электроники, о которой Брудос в свое время и мечтать не мог, он полностью погружен в компьютеры. Человек, который пишет с ошибками, в отношении электроники проявляет способности гения. В тюрьме штата Орегон действует компьютерная сеть, и, конечно, отвечает за нее Джерри Брудос. Некоторые информаторы утверждают, что он «управляет всей компьютерной сетью тюрьмы», но есть и те, кто говорит, что он лишь техник, помогающий специалистам.

Если бы не его фетиши и фантазии, не навязчивое увлечение смертью, Джерри Брудос мог бы – на воле – сколотить себе на компьютерах состояние.

Однако главным для него стали убийства. Для обычного человека убийца – он и есть убийца. Для криминолога существует множество градаций насилия и убийств. Люди убивают ради финансовой выгоды. Из ревности. Из мести или из страха, или в стремлении получить свой кусок мрачной славы. Но убийца похоти, садистический убийца, серийный убийца – это отдельная порода.

Маленький Джерри Брудос, пятилетний мальчик, нашедший на свалке пару женских туфель, начавший с мелких правонарушений и совершивший через тридцать лет серийные убийства, вписывается в большинство критериев, определяющих убийцу похоти. Его это, кстати, очень возмущает. Он неоднократно грозил засудить одну орегонскую газету за то, что там его назвали «убийцей похоти». «Я убийца, да, – написал он. – Но я не убийца похоти». В чем тут дело – в его гордости? Или в семантике? (Брудос отозвал свою жалобу, когда ему напомнили о заключении психиатра.)

Поскольку количество таких убийств с начала 1960-х стало возрастать с весьма настораживающей скоростью, Отдел поведенческих исследований ФБР продолжает исследовать и изучать их.

В те черные годы, когда крупный мужчина с застенчивой дружелюбной улыбкой реализовывал свои тайные фантазии, термина, определяющего его психопатологию, еще не существовало. Определение «серийный убийца» появится позднее. В 1960-х пресса ставила таких преступников в один ряд с теми, кто убивал большое количество жертв – «массовыми убийцами». Однако веснушчатый гигант был не массовым убийцей – как и Альберт Ди Сальво, «Бостонский душитель», совершавший свои преступления за три тысячи миль от него и пятью годами позднее. Точно так же не был массовым убийцей Джек-потрошитель, охотившийся по ночам за проститутками на узких улочках лондонского квартала красных фонарей.

Все они были серийными убийцами – теми, кто убивает по одной жертве за раз и продолжает так долгое время, кто не остановится, пока не будет арестован или не состарится и умрет.

Как далеко в криминальной истории мы можем проследить серийных убийц? Возможно, до самого ее начала. Боб Ресслер из Отдела поведенческих исследований ФБР выдвинул предположение, что оборотни из старинных сказок на самом деле были не волками-мутантами, а серийными убийцами. Ведь люди порой бывают кровожаднее любого оборотня.

К 1988 году термин «серийный убийца» применялся повсюду, а сами «убийцы по номерам» стали излюбленной темой ток-шок и головной болью для правоохранительных органов по всей Америке. Люди, которые выслеживают и убивают, и ждут… а потом выслеживают, убивают и ждут снова.

Джерри Брудос был одним из них. Двадцать лет назад этот мужчина с круглым бледным лицом охотился на свободе, опасный и смертоносный. Тогда, в 1968-м, он опередил свое время. И никто долго не знал, что он бродит поблизости, высматривая новых жертв.

Даже когда его арестовали, для него трудно было подобрать классификацию. Сейчас дело Джерома Брудоса используется криминологами, детективами, профессорами, психологами и психиатрами как классический пример серийного убийцы. Множество специалистов стремится попасть к Брудосу и побеседовать с ним, чтобы попытаться разгадать его кровавые тайны. Он ведь не просто серийный убийца – он убийца похоти.

Худший из худших.

Специальные агенты Рой Хейзелвуд и Джон Дуглас составили общий профиль такого типа убийцы в своем исследовании «Убийца похоти».

Джером Генри Брудос точно подходит под него.

В целом так называемые убийства похоти совершают личности двух типов: организованного несоциального и дезорганизованного асоциального (порой свойства обоих типов могут сочетаться в одном человеке). Джерри Брудос вписывается в параметры первого типа. По Хейзелвуду и Дугласу, организованный несоциальный убийца – это человек, которого нисколько не волнует благополучие других, он заботится только о себе. Другие люди интересуют его только в том смысле, удовлетворяют они его потребности или нет. Хотя люди ему не нравятся, он не старается их избегать. Скорее, он демонстрирует окружающему миру свой дружелюбный фасад. Это позволяет ему манипулировать другими и добиваться своих целей. Он достаточно хитер и хорошо планирует.

Убийца, мотивированный похотью, живет в своих фантазиях. Брудос, к примеру, рисовал у себя в голове картины своего «логова убийцы», где он будет держать похищенных женщин, пытать их, а потом замораживать их трупы. Он рано увлекся порнографией, которую использовал для совершенствования своих фантазий. Психиатры наблюдают у убийц похоти заметное снижение самооценки. Брудос тоже пытался защититься от реальности, погружаясь в вымышленный мир. Там женщины, которые его отвергли, находились в его власти.

Первый случай, когда Брудоса отвергла женщина, очень легко определить: это была его собственная мать, которая его не любила и которой он никак не мог угодить.

Настоящий убийца похоти заполучает своих жертв, потому что они сами попадаются ему под руку. Иными словами, их пути пересекаются. Он не выбирает их заранее, но он всегда наготове. Линда Слоусон пришла к Джерри Брудосу в дом, чтобы продать энциклопедии. И хотя она попала не по тому адресу, для него этот момент стал судьбоносным. Машина Джен Уитни сломалась на шоссе, по которому Брудос каждый вечер возвращался домой с работы. Карен Спринкер не повезло оказаться на парковке магазина, когда Брудос выслеживал другую женщину – женщину, которая от него ускользнула. И Линда Сейли тоже вышла из людного магазина в опасный момент – и столкнулась с Джерри Брудосом.

До того страшного момента, когда его взгляд падал на них, Брудос никогда не встречался с этими девушками раньше…

Они просто попались ему под руку.

Мотивацией для убийства похоти являются стремления, чуждые любому нормальному мужчине. Убийца похоти – садист, для которого секс и насилие настолько переплетены, что одно не существует без другого. И хотя при аресте он может отрицать интерес к сексу, это, пожалуй, самый мощный стимул в его жизни. Жертва для него – не реальный человек. Собственно, в его жизни вообще нет других реальных людей. Только он сам. А жертва для него – лишь способ получения удовольствия.

Джерри Брудос сказал психиатрам, что, когда начал свои нападения, у него не возникало сомнений насчет того, что их необходимо продолжать. Он убивал под воздействием тяги, которую сам не мог – не может – отрицать. Это нужно было делать. Его жертвы оказывались в фантазиях, которые были реальностью для убийцы.

Поскольку Джерри Брудос и правда был крайне неадекватным человеком, «Каспаром Милкетостом» среди других мужчин, он стремился исключительно к доминированию над женщинами. Он никак не мог полностью взять под контроль Дарси – сколько ни старался. Она ускользала от него – по крайней мере, в его воображении. Но он мог контролировать другие объекты своей любви-ненависти: похищенных девушек. Мог связывать их, пытать, а потом убивать. После этого его тревожность ненадолго отступала. В случае Брудоса – примерно на месяц. Как и предсказывал Джим Стовал, Брудос действовал в рамках псевдоменструального цикла.

Модус операнди убийцы, мотивированным похотью, отличается жестокостью и садизмом, утверждают Дуглас и Хейзелвуд. Он уродует тела жертв, причем сосредоточивается на участках, имеющих сексуальную коннотацию: гениталиях, груди и ягодицах. У Брудоса была фиксация на молочных железах: он в буквальном смысле срезал их с трупов жертв.

Убийца похоти редко стреляет в свою жертву – ему нужен прямой контакт, то есть побои, удушение или ножевые раны. Джерри Брудос использовал кожаный ремень и блок для подвешивания. Как у других убийц похоти, он удовлетворял свои сексуальные потребности, когда его жертвы были без сознания или мертвы. Потаенный страх отвержения со стороны женщины развился в нем до такой степени, что даже когда жертвы были связаны, он не рисковал вступать с ними в противоборство.

Сценарии большинства убийц похоти требуют оставлять себе сувениры с каждого убийства. В этом смысле Джерри Брудос тоже не был исключением. Он коллекционировал обувь, белье и фотографии, а также груди, из которых пытался сделать пресс-папье.

У убийц похоти есть одна довольно неожиданная общая характеристика. Им нравится ездить за рулем на большие расстояния. Они запросто проезжают несколько сот миль, чтобы выследить очередную жертву, и Брудос не был исключением. Его старый универсал постоянно курсировал по шоссе I‐5 в Портленд, потом назад в Салем, потом в Корваллис. Возможно, так выражается их тревожность, потребность к постоянному движению. Либо ими движет природная хитрость: они знают, что легче избегут разоблачения, если будут совершать преступления в разных юрисдикциях. Они стремятся сформировать собственный «паттерн», известный только им самим.

Агенты Дуглас и Хейзелвуд установили, что большинство убийц похоти относительно молоды – от семнадцати до двадцати пяти лет. Брудос начал совершать преступления на сексуальной почве в шестнадцать, но до тридцати ему удавалось избегать серьезных последствий. В этом смысле он оказался более сообразительным, чем остальные, и в своем извращенном уме считал это важным достижением. Оказавшись, наконец, лицом к лицу с Джимом Стовалом, он с радостью стал похваляться своими «свершениями».

Как все убийцы похоти, Джерри Брудос очень интересовался расследованием. Он сохранял газетные вырезки, чтобы пересматривать их, уверенный в том, что опережает копов в этой смертельной игре. Он встревожился, когда полиция пришла к нему в гараж после аварии, но одновременно наслаждался тем, что они были так близко, но не поймали его. Когда Стовал допрашивал Брудоса, тот с любопытством задавал ему вопросы вроде «А откуда вы знаете?» или «Как вообще вы можете утверждать, что я это сделал?»

В тот момент он был еще очень в себе уверен.

Джерри Брудос был белым – и все его жертвы тоже. Убийцы похоти крайне редко нарушают расовые границы. Поскольку ненависть к женщинам происходит у них из ненависти к одной конкретной женщине в их жизни – матери, жене, сестре, – они нападают в пределах своей расовой группы. Жертвы могут иметь внешнее сходство с женщинами, которые отвергли их, или, в случае с Брудосом, быть их противоположностью. Эйлин Брудос ходила в самой простой одежде, туфлях на плоском ходу и почти не красилась. Ее сыну нравились красивые девушки в броских нарядах. В отличие от Брудоса, Тед Банди, предположительно убивший тридцать шесть молодых женщин, выбирал жертв, похожих на невесту, которая отвергла его. Не важно, выбирает убийца похоти жертв, похожих или не похожих на объект его ненависти, они всегда вписываются в профиль, сложившийся у него в голове.

Мало кто из убийц похоти начинает непосредственно с убийства. Это медленный процесс, постепенно набирающий инерцию – эскалация перверсии, если можно так сказать. Многие начинают с вуайеризма. Некоторые с эксгибиционизма. Утверждение о том, что такие отклонения неопасны и не прогрессируют, – полная чушь. Правонарушитель всегда стремится к более сильной стимуляции и более острому наслаждению. Джерри Брудос начал с воровства туфель, а потом перешел к кражам женского белья. Он был вуайеристом. Когда ему стало недостаточно таскать белье с веревок, где оно сушилось, он стал проникать в дома, чтобы добывать свои сокровища. Это добавляло ему удовольствия. Уильям Хайренс, семнадцатилетний студент, осужденный за убийство и расчленение шестилетней Сьюзан Дегнан в Чикаго в 1940-х и другие убийства на сексуальной почве, на допросе рассказал, что получал сексуальную разрядку, только перелезая через подоконники домов, куда забирался, чтобы украсть белье. То, что его преступления стремительно эволюционировали, – общеизвестный факт. (Сейчас Хайренсу за пятьдесят, и он по-прежнему в тюрьме.)

Джерри Брудос обнаружил, что воровство туфель, бюстгальтеров и трусиков больше не заполняет дыру в его самооценке, не утишает тревожность и ярость. Тогда он начал насиловать. Когда и этого стало недостаточно, он стал убивать и уродовать трупы жертв.

А если бы его не поймали?..

Всегда остается вопрос «Почему?». Что сделало толстощекого веснушчатого пятилетнего мальчика чудовищем? Будь у нас четкий ответ, мы многое смогли бы объяснить. Но существуют определенные факторы, которые можно проследить в биографии практически каждого убийцы похоти.

Сейчас, когда подробности биографии Джерри Брудоса широко известны, читатель может с легкостью проследить корреляцию между его делом и профилем, составленным экспертами.

Специальные агенты Хейзелвуд и Дуглас излагают свое мнение, основываясь на своем исследовании уголовных дел:

Какой набор обстоятельств делает из человека убийцу похоти? В целом считается, что основы личности закладываются в первые пять лет жизни. При сильном стрессе, частом употреблении наркотиков или злоупотреблении алкоголем в позднейшей жизни могут возникать личностные расстройства, но ранние годы имеют критическое значение для оформления и развития личности.

Убийца похоти редко растет в любящей и понимающей семье. Скорее, это ребенок, который подвергается насилию или которым пренебрегают, который переживает в ранний период многочисленные конфликты и не вырабатывает в их отношении адекватных стратегий решения. Справься он с этой задачей, он выдержал бы стрессы, которым подвергался, и нормально сформировался бы в раннем детстве…

Эти стрессы, фрустрации и следующая за ними тревожность, вместе с неспособностью справляться, может привести к отчуждению человека от общества, которое он воспринимает как враждебное и угрожающее. Через процесс интернализации он становится замкнутым и изолирует себя от остальных… У него складывается негативное представление о себе, и втайне он отвергает общество, которое отвергло его.

Семья и друзья могут описывать его как приятного тихого человека, который так и не реализовал свой потенциал. В подростковом возрасте он может увлечься вуайеризмом или кражами женской одежды. Эти правонарушения служат ему заменой общения с женщинами в более зрелой и приемлемой форме.

Представители организованного несоциального типа испытывают ту же враждебность, но предпочитают не подавлять и не интернализировать ее. Скорее, они открыто выражают ее через агрессивные и внешне бессмысленные правонарушения. Обычно такая демонстрация начинается в подростковом возрасте. Таких людей считают задирами и манипуляторами, заботящимися только о себе…

Джерри Брудос представляет собой некий промежуточный тип. Он был тихим подростком – пока не напал на двух девочек, после чего оказался в Центральном госпитале Орегона. Могло ли адекватное лечение в тот момент сработать? Возможно. Однако такого лечения он не получил; его сочли просто ленивым и избалованным и велели «повзрослеть».

А возможно, что в тот момент все равно было поздно, ведь фантазии о похищениях и пытках уже зрели у него в голове.

Пропали ли они сейчас? Спустя восемнадцать лет в тюрьме? Крайне сомнительно. Слишком рано эти фантазии возникли. Как Кеннет Бьянки («Хиллсайдский душитель»), Эдвард Кемпер («Убийца студенток») и Эдвард Гин из Висконсина, Джером Брудос вырос в семье с сильной контролирующей матерью и слабой (или отсутствующей) отцовской фигурой (хотя не всех этих преступников можно расценивать как убийц похоти).

Джерри Брудос ненавидит женщин. И всегда ненавидел. Скорее всего, продолжит ненавидеть до конца жизни. Словно Далила над Самсоном, женщины всегда доминировали над Джерри Брудосом и внушали ему страх. Он может контролировать их только путем уничтожения.

Брудос и Банди, и Бьянки, и Лонг, и Кемпер, и многие другие, кто выходил из тени, чтобы убивать, и кого в конце концов поймали, находятся в тюрьме. Но другие подобные им разгуливают на свободе. По сути, нет никакого способа вычислить их, пока они не нанесут удар. Женщины могут защитить себя, только постоянно будучи настороже и избегая уединенных мест.

И хотя нет гарантированного способа избежать встречи с убийцей похоти, оказать ему сопротивление – единственный путь к спасению.

Сопротивляться. Убийца похоти – трус, который рассчитывает на покорность жертвы. Если его добыча кричит и отбивается, у нее есть шанс остаться в живых. Но если она позволяет увлечь себя в его глухое логово, думая, что сумеет с ним договориться, она точно умрет.

Потому что милосердие ему незнакомо.

Все, кто столкнулся с Джерри Брудосом, никогда не забудут его. Детективы, которые охотились за ним и в конце концов арестовали, никогда не забудут.

Джим Стовал дослужился до звания лейтенанта и раскрыл еще несколько десятков убийств после того, как посадил Брудоса в тюрьму. В середине 1980-х он вышел на пенсию и посвятил большую часть своего времени катанию на лыжах в Колорадо. Он до сих пор изучает психологию преступников и современные методы их поиска и поимки.

Джерри Фрейзер перевелся из департамента полиции Салема в офис окружного прокурора округа Марион, где работает следователем. Не так давно он случайно проезжал мимо серого дома на Сентер-стрит. Джерри остановился поговорить с нынешними арендаторами, которые признались, что никогда не поселились бы там, знай они об истории этого дома. Нет, привидения их не беспокоят – одной осведомленности о случившемся там достаточно.

– Арендаторы там постоянно меняются, – говорит Фрейзер. – Люди въезжают и выезжают. В тот день я впервые зашел в гараж после стольких лет. Там снесли перегородки, но ощущение – мороз по коже – осталось прежним. Ровно как тогда, когда Джерри Брудос протянул мне веревку с узлом, которая впоследствии помогла осудить его.

В апреле 1984 года я выступала на семинаре в писательской резиденции Герхарт в Орегоне, на тихоокеанском побережье. Показывая слайды, я провела участников по биографиям серийных убийц, о которых писала. Когда я закончила говорить, то увидела перед собой привлекательную рыжеволосую женщину. Ее лицо – если такое вообще возможно – было зеленовато-серым. Она в буквальном смысле выглядела так, будто увидела призрак.

– С вами все в порядке? – спросила я.

– Я была той самой… которая сбежала, – пробормотала она. – Той, которую он называл «блондинистой сучкой».

– Вы есть в моей книге, – сказала я. – Вы ее читали?

Она покачала головой.

– После того как мне удалось вырваться, я узнала, что его арестовали за убийство, – но что-то помешало мне прочесть о них. Я не хотела знать, что он натворил. Не хотела знать, как близко я была к тому, чтобы… в общем, мне не хотелось знать детали.

Объяснимо – после того, через что она прошла. Этой женщиной была Шерон Вуд. Прошло пятнадцать лет с тех жутких минут, что она провела с Джерри Брудосом.

Однако после нашей случайной встречи на семинаре Шерон все-таки решила почитать про человека, который мог разрушить ее жизнь. Она спрашивала себя – как и сразу после нападения: «Почему я жива… а другие мертвы?»

Она думала о своих близняшках, родившихся в 1970 году, Дори и Кристофере, которые никогда не появились бы на свет, не сбеги она от Джерри Брудоса. А еще о детях, которые могли родиться у Карен Спринкер, Джен Уитни, Линды Слоусон и Линды Сейли. О годах, которые они могли прожить.

Вуд, писательница и фотограф, решила все разузнать про Брудоса – человека, одного имени которого она избегала столько лет. Она отправила в департамент полиции Портленда запрос на предоставление ей материалов собственного дела, а еще посетила тюрьму штата Орегон и переговорила с помощником начальника.

Она узнала, что в тюрьме Джерри Брудос считается «образцовым заключенным» и что ему, одному из немногих, позволено работать в тюремной хобби-мастерской. Шерон постояла над витриной с брелоками, изготовленными Брудосом, чувствуя, как по спине бежит холодок. На одном была надпись «Викинги, университет Портленда». Тот самый, где Брудос напал на нее. Другой брелок украшало изображение фотокамеры.

Мысленно порадовавшись, что с ней Брудос не сделал страшных фотографий, она заплатила доллар и купила кожаный брелок с камерой.

Сегодня Шерон Вуд помогает другим женщинам обучаться приемам самообороны. Она поддерживает программу департамента полиции Портленда «Женская сила». Шерон считает себя в долгу перед жертвами, а еще она благодарна за то, что ей выпало все-таки прожить свою жизнь.

И хотя Джерри Брудос вряд ли выйдет из тюрьмы, пока не достигнет глубокой старости, есть и другие убийцы, которые еще разгуливают на свободе. Они не менее опасны – и их пока не поймали. Они продолжают охоту. Их отношение к человеческой жизни прекрасно отражает краткий эпизод с Джерри Брудосом, случившийся вскоре после его ареста.

Джим Бернс, работавший детективом в округе Марион, когда Брудос был арестован в 1969-м, а ныне частный сыщик, вспоминает их беседу с Джерри.

– Ему нравились молочные коктейли, и я приносил их в тюрьму, чтобы его разговорить. Я хотел узнать, что он чувствует на самом деле. Как-то раз я спросил его: «Ты хоть раскаиваешься, Джерри? Тебе жалко жертв – девушек, которых ты убил?»

– На столе между нами лежала половинка листа бумаги – он взял ее, смял в кулаке и бросил бумажный шарик на пол. «Вот настолько, – сказал он. – Они волнуют меня ровно настолько же, как эта мятая бумажка…»

КОНЕЦ

Благодарности

Я хочу поблагодарить людей и организации, которые помогали мне собирать материалы для этой книги, делились своими воспоминаниями и заново проживали множество эмоций. Хотя тема книги ужасна, она написана в надежде стимулировать психиатрические исследования, которые однажды приведут к изобретению лечения аберрантных личностей, которое не позволит им скатываться в насилие. Эта книга написана в убеждении, что чем больше мы знаем о серийных убийцах, тем эффективнее препятствуем им.

Я выражаю признательность: лейтенанту Джеймсу Стовалу, департамент полиции Салема, Орегон; детективу Джерри Фрейзеру, департамент полиции Салема; лейтенанту Джину Доэрти, отдел криминальных расследований полиции штата Орегон; сержанту Роду Энглерту, округ Малтноман, департамент общественной безопасности Орегона; детективам Б. Дж. Миллеру и «Френчи» Ди Ламеру, Корваллис, департамент полиции Орегона; сотрудникам архивов Верховного суда штата Орегон; специальным агентам Джону Генри Кэмпбеллу, Рою Хейзелвуду, Джону Дугласу и Роберту Ресслеру из Отдела поведенческих исследований ФБР, Куантико, Вирджиния.

Особая благодарность Шерон Вуд, которая пережила встречу с серийным убийцей. Я искренне надеюсь, что информация и заключения, собранные в книге, означают, что Линда Слоусон, Джен Уитни, Карен Спринкер и Линда Сейли погибли не зря и что знакомство с их историей спасет других девушек, которые могли бы быть их дочерями.

Примечания

1

Каспар Милкетост – персонаж комикса, созданный американским художником Х. Т. Вебстером. Вебстер описал его как «человека, который говорит тихо и получает удары большой палкой». Термин milquetoast вошел в язык как обозначение робкого, зажатого и вечно извиняющегося человека. (Прим. ред.)

2

Правила, или права Миранды – юридическое требование в Соединенных Штатах Америки, согласно которому во время задержания задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное. (Прим. ред.)

3

Имеется в виду Территория Орегон (англ. Oregon Territory) – инкорпорированная организованная территория США, существовавшая с 14 августа 1848 года по 14 февраля 1859 года. (Прим. ред.)

Content

Энн Рул
Фетишист
История Джерри Брудоса, «обувного маньяка»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Послесловие

Благодарности

Примечания